Скэрроу Саймон

Восстание

Саймон Скэрроу

Восстание

(Rebellion)

Любительский перевод

Над переводом работали: Нуржан «turk.legioner» (Астана),

Джандиэр «CeaserDzhandier»

Действующие лица:

Римская армия в провинции Британия

Центурион Бернардикий, старший центурион Девятого легиона;

Квинт Петиллий Цериал, легат Девятого легиона, опрометчивый полководец;

Префект Катон, командир Восьмой Иллирийской вспомогательной когорты;

Гай Светоний Паулин, пропретор и наместник римской провинции Британия, совершивший ошибки, но полный решимости сокрушить Боудикку и ее последователей;

Цестий Кальпурний, легат Двадцатого легиона;

Пений Постум, префект лагеря Второго легиона сомнительной надежности;

Префект Трасилл, командир Десятой Галльской вспомогательной когорты;

Центурион Туберон, командир конного контингента Восьмой когорты;

Центурион Галерий, старший центурион Восьмой когорты;

Центурион Гитеций (в отставке), ветеран легионов, которому нечего терять;

Центурион Макрон (в несколько меньшей отставке), ветеран легионов и лучший друг префекта Катона;

Агрикола, трибун в штабе наместника, «зеленый» новичек, которому, однако, суждено совершить великие дела, если ему удастся прожить достаточно долго;

Центурион Веспиллий, исполняющий обязанности командира гарнизона Лондиниума, едва справляющийся со своими задачами;

Фриген, хирург Восьмой когорты.

Римские граждане

Клавдия Актэ, возлюбленная префекта Катона и бывшая сосланная фаворитка Нерона, ныне живущая инкогнито;

Петронелла, жена Макрона, бесстрашная и грозная, любовь всей жизни центуриона-ветерана;

Порция, мать Макрона, столь же бесстрашная и грозная, сколь и свиду хрупкая;

Луций, сын Катона маленький сорванец, активно познающий окружающий его мир;

Денубий, разнорабочий Порции, верный слуга;

Каций Дециан, прокуратор провинции, коварный оппортунист с разрушительными последствиями.

Меций Грамий, штатский человек, слишком влюбленный в звучание своего голоса.

Восставшие

Боудикка, царица иценов, гордая предводительница всех жестоко угнетаемых Римом;

Сифодубн, знатный ицен, который считает, что он должен быть главным;

Бардеа и Мерида, дочери Боудикки;

Белломаг, лучший воин племени иценов;

Тонгдубн, храбрый иценский воин, но плохой пловец.

ГЛАВА I

Римская провинция Британия, лето 61 г. н. э

Колонна попала в беду. Центурион Бернардикий, командир Первой когорты Девятого легиона[1], почувствовал это в тот момент, когда заметил врага, прикрыв глаза от яркого солнечного света. Далекая вереница всадников наблюдала за приближающимися римлянами с невысокого хребта в километре впереди. Сначала центурион принял их за разведчиков легиона, прикрывающих продвижение легата Цериала[2] и его солдат. Но было что-то неправильное в расположении всадников, и тогда он заметил отсутствие какого-либо штандарта и красного гребня декурионского шлема.

«Как, Плутон их побери, группе мятежных всадников удалось проскользнуть сквозь линию разведчиков?», — задавался он вопросом. «Декурион, командующий конным разъездом, неизбежно попадет под раздачу острого на язык легата, когда колонна разобьет лагерь этой ночью. Если предположить, что до этого момента враг не причинит ей никакого вреда». Бернардикий прищурился на солнце и подсчитал, что осталось идти еще три часа, прежде чем легат отдаст приказ остановиться и возвести оборонительный вал походного лагеря. Может быть, и дольше, учитывая позднюю остановку накануне. Тогда у них останется только время для установки частокола из заостренных кольев для охраны лагеря. Ни рва, ни вала.

Бернардикия беспокоила неспособность легата следовать армейской доктрине по подготовке обороны на марше по враждебной территории. У него не было особых сомнений относительно какой-либо опасности, учитывая инструктаж Цериала накануне их выдвижения из каструма легиона в Линдуме двумя днями ранее. Пришло донесение от старшего магистрата колонии ветеранов в Камулодунуме, в котором сообщалось о восстании племени иценов и их триновантийских союзников. Магистрат узнал, что повстанцы направляются к Камулодунуму, и попросил Девятый легион выступить на помощь ветеранам.

Будучи старшим центурионом легиона, Бернардикий высказал легату свои опасения, но получил в ответ лишь разъяснения, полные высокомерия и пренебрежения.

— Мы имеем дело с разношерстной толпой вооруженных землепашцев, — усмехнулся Цериал. — Во главе с отбросами той касты воинов, которая пережила завоевание. Нам нечего бояться такого сброда. Они бросят один взгляд на авангард Девятого легиона, развернутся и помчатся в безопасные леса и болота своих земель.

— Надеюсь, вы правы, легат, — дипломатично кивнул Бернардикий. — А если они останутся, и будут сражаться?

Губы Цериала расплылись в холодной улыбке. — Тогда мы раздавим их, рассеем всех выживших и распнем зачинщиков. После этого я сомневаюсь, что у какого-либо племени на этом острове, живущего под нашей властью, найдутся настолько крепкие яйца, чтобы когда-либо снова восстать.

Бернардикий не смог сдержать горькой ухмылки, когда он вспомнил эти слова своего командира, учитывая пол вражеского лидера. Он видел царицу Боудикку несколькими месяцами ранее, среди вождей племен, провозглашавших ежегодное почтение императору перед наместником провинции в Лондиниуме. Высокая, надменная и с густой огненно-рыжей копной, она выделялась среди остальных. «Женщина, с которой нужно считаться», — подумал тогда Бернардикий, и оказался прав. Куда бы ни повела Боудикка[3], ее люди, мужчины и женщины, и стар и мал, обязательно последовали бы за ней в своем стремлении преподать урок Риму и его правителю — императору Нерону[4].

Риму случалось воевать против влиятельных женщин и, к счастью для Империи, побеждать их. И все же центурион не мог сдержать дрожь тревоги. При других обстоятельствах он мог бы разделить столь поверхностные взгляды легата. В нынешней же ситуации основная часть римской армии, оккупировавшей Британию, вела кампанию против горных племен далеко на западе острова. Пропретор Паулин лишил провинцию лучших солдат, чтобы пополнить ряды действующей армии, включая четыре когорты Девятого легиона. Единственными силами, способными противостоять Боудикке и ее мятежникам, были молокососы-новобранцы, обучавшиеся в лагере Второго легиона в Иске Думнониоруме, горстка слабоподготовленных ауксиллариев и шесть оставшихся когорт Девятого легиона в Линдуме.

Как ни гордился Бернардикий своим легионом, он осознавал, что когорты, шедшие за ним, были слабы, а их люди не успели сравняться в уровне подготовки со своими товарищами, которые теперь служили под командованием Паулина. Он также осознавал ограниченность взглядов своего командира. Легат Цериал лишь недавно был назначен командующим Девятым легионом и прибыл в Британию, облаченный в обычное высокомерие и амбиции своего класса. Его единственным боевым опытом была короткая карательная экспедиция через Рейн в бытность его трибуном. Ему еще предстояло накопить с трудом завоеванный опыт, необходимый для того, чтобы сделать из него достойного легата.

Все это пронеслось в голове центуриона-ветерана за считанные секунды, прежде чем он глубоко вздохнул, чтобы отдать приказ. — Первая когорта! Стой!

Легионеры, слегка ссутулившись под тяжестью снаряжения, свисающего с походных фурок, сделали еще два шага по инерции и замерли. Некоторые смотрели на него с удивлением. Они останавливались на отдых менее чем в двух километрах позади вдоль пути следования, и было слишком рано, чтобы разбивать лагерь. Бернардикий проигнорировал их и прошел еще шагов на двадцать впереди колонны, прежде чем остановиться, чтобы внимательно рассмотреть далеких всадников.

Глухой стук копыт возвестил о приближении легата Цериала и его небольшой группы штабных офицеров, розовощеких трибунов, еще не участвовавших ни разу в бою. «Возможно, это вот-вот изменится», — размышлял Бернардикий.

— Фурии всех вас раздери! — прорычал Цериал. — Кто отдал приказ колонне остановиться?

Центурион повернулся и кивнул в знак приветствия. — Я, господин.

Цериал нахмурился.

— Почему?

Бернардикий указал на гребень. Легат выпрямился и на мгновение прищурился. — И что?

— Враг, господин.

— Ерунда. Это наши разведчики.

— Приглянитесь получше. Они не более римляне, чем я друид, легат.

Цериал и его трибуны стали пристальнее всматриваться вдаль, прежде чем один из последних откашлялся. — Центурион прав, господин.

— Тогда, где разведчики? Они должны расчищать нам путь.

Бернардикий глубоко вздохнул, прежде чем ответить. — Я бы поставил на то, что наши парни либо мертвы, либо взяты в плен, либо были вынуждены бежать. Некоторые из них могут вернуться к нам, но факт есть факт — разведчики пропали, господин.

— Пропали? — Цериал посмотрел в ответ, как будто центурион был совершенно блаженным. — Невозможно!

Бернардикий пожал плечами, и наступило напряженное молчание, пока офицеры ждали, пока легат отдаст новые приказы. Неподалеку стояли наготове легионеры, все еще держа на плечах свои фурки. Наконец старший трибун направил лошадь рядом со своим командиром.

— Только прикажите, господин, и я поведу остальную часть нашей конницы вперед, чтобы отбросить мятежников с нашего пути.

Цериал на мгновение пожевал нижнюю губу, прежде чем покачать головой. — Если они расправились с нашими разведчиками, то я больше не стану разбрасываться своими людьми и отправлять их в погоню за дикими гусями. Нет… Мы продолжим наступление. Мятежники не осмелились атаковать колонну. Кроме того, мы должны как можно быстрее добраться до Камулодунума и спасти там наших товарищей.

«И, несомненно, чтобы впоследствии претендовать на гражданский венок за спасение их жизней», — цинично подумал Бернардикий. Как и большинство представителей его рода, Цериал стремился получить военные награды, чтобы придать блеск имени своей семьи.

— Передайте приказ, чтобы колонна сомкнула ряды, — продолжил легат. — Конница должна выстроиться в тылу.

— Да, господин.

Пока трибун скакал вдоль рядов ожидающих легионеров, Бернардикий двинулся по дороге, поднеся руку ко рту и проревел: — Центурионы Первой когорты! За мной!

Когда он оказался вне пределов слышимости легата, он остановился, и вокруг него собрались другие центурионы его когорты.

— Похоже, мы видели наших разведчиков в последний раз, парни. Тем не менее Цериал полон решимости достичь Камулодунума. Считает, что мы сможем отбить желание у любых повстанцев, которые попытают счастья. Поэтому мы держимся сомкнутым строем и внимательно ожидаем любых неприятностей. Мы — острие Девятого легиона, поэтому нам предстоит подать пример. Никакого разгильдяйства и ворчания со стороны наших ребят, это понятно? Если другая сторона попытается преградить нам путь, мы пройдем сквозь них быстрее, чем сквозь овцу. Он взглянул на своих подчиненных и был встречен пристальными взглядами. — Наши товарищи в Камулодунуме рассчитывают на нас. Они хорошие люди. Я знал их главного магистрата, еще когда мы оба служили во Втором легионе. Макрон один из лучших. Если бы наши позиции поменялись местами, он бы отдал все, чтобы спасти нас.

— Думаешь, будут какие-нибудь проблемы? — спросил крепко сложенный центурион.

— На этом дерьмовом острове всегда случаются проблемы, Тимандр.

От остальных центурионов послышались смешки.

— Без разведчиков мы слепы, — продолжил Тимандр. — Кто знает, куда мы идем? Это может быть ловушка.

— Возможно, — признал Бернардикий. — Но мы еще никогда не позволяли этим волосатым варварам одолеть нас, и им не удастся сделать это сегодня. Верно?

Остальные кивнули.

— Тем не менее, если я отдам приказ спустить фурки, я хочу, чтобы мальчики мгновенно построились, выставив щиты наизготовку, и держали пилумы наготове. А теперь возвращайтесь к своим людям и будьте готовы выступить, как только Цериал отдаст команду.

Бернардикий вернулся во главу колонны и смело вышел вперед в тот момент, когда легат отдал приказ возобновить наступление. Легионеры его центурии неуклонно двигались за ним. Впереди, на гребне всадники все еще удерживали свои позиции, наблюдая за приближающимися римлянами. Дорога слегка пошла под уклон, и когда Бернардикий приблизился к бриттам на расстояние двухсот шагов, он почувствовал, как первая ледяная струйка беспокойства скатилась по его спине. В то же время он напряг плечи и продолжил движение без малейших признаков колебаний. Он всегда стремился казаться бесстрашным и смелым, чтобы подать обнадеживающий пример своим людям. Даже сейчас он сопротивлялся желанию позвать своего раба, чтобы тот подвел мула, несущего его тяжелый прямоугольный щит, а самому передать плащ, чтобы складки не обременяли его, если дело дойдет до драки.

Подойдя еще ближе и оказавшись не более чем в ста шагах от гребня невысокого хребта, он смог различить ужасные трофеи, которые всадники теперь подняли напоказ римлянам. Отрубленные головы, схваченные за волосы. Некоторые легионеры начали указывать на гребень, в то время как повстанцы издевались и выкрикивали оскорбления.

— Ублюдки! — раздался голос позади Бернардикия. — Они за это заплатят.

— Тишина в строю! — Центурион оглянулся через плечо. — Следующий, кто откроет рот, будет дежурить в латринах[5] целый месяц!

Всадники опустили головы, затем развернули лошадей и поскакали вниз по дальнему склону, скрывшись из виду. Бернардикий уже много раз проходил по этому маршруту и знал местность за его пределами. Далее по дороге должен был быть резкий спуск в лесистую долину, где армейские инженеры расчистили землю на достаточном расстоянии по обе стороны от пути, чтобы лишить любого нападающего возможности преподнести внезапный сюрприз. Это также давало римлянам возможность в случае необходимости перестроиться в более удобную оборонительную формацию. «Долина также была хорошим местом, чтобы устроить засаду на колонну, но три тысячи хорошо вооруженных солдат лучшей армии в мире должны быть более чем равными любой силе, которую племена смогут собрать вместе», — успокаивал себя Бернардикий.

Оглянувшись назад, он увидел, что промежутки между шестью когортами сузились, и их небольшие обозы из повозок и мулов теперь окружали легионеры последней центурии каждой когорты. Колонна теперь была чуть больше половины той длины, какой она была до остановки, невольно вытянувшись вдоль пути следования.

Центурион достиг вершины и посмотрел вниз, в долину. Он видел, что всадники ушли от колонны на километр, но других повстанцев все еще не было видно. Он осмотрел линию деревьев по обе стороны дороги, тем не менее, не обнаружив никаких признаков движения. Затем его взгляд упал на группу тел, лежащих на полпути между ним и всадниками. Обезглавленные трупы разведотряда. Их раздели, отобрали оружие и лошадей, а их бледные тела были забрызганы кровью под ярким солнцем. Когда колонна приблизилась, он услышал бормотание своих людей, разносившееся вдоль рядов когорты, и снова гневно потребовал тишины, прежде чем повернуться к своему заместителю.

— Опцион Север, передай мое почтение легату. Скажи ему, что мы нашли то, что осталось от разведчиков.

— Да, господин.

Бернардикий остановился, пока опцион пробегал назад вдоль колонны, а затем отдал приказ продолжить движение. — Первый контуберний первой центурии… Выйти из строя, убрать мертвых с пути и загрузите их в наши повозки. Похороны можно будет организовать, как только легион разобьет лагерь в конце дня. «Однако опознание тел может стать проблемой, особенно если противник забрал идентификационные жетоны разведчиков в качестве трофеев», — додумал Бернардикий то, что не стал озвучивать вслух.

Бойцы передового отряда сбросили свои фурки на обочине проселочной тропы и побежали вперед, чтобы позаботиться о телах, а центурион продолжил вести колонну в долину. Проходя мимо, он бросил краткий взгляд на трупы, лежащие рядом с дорогой, а затем продолжил осматривать дорогу в поисках признаков опасности. Лесистые склоны по обе стороны блокировали все, кроме самых легких порывов ветра, а воздух в долине был неподвижен и горяч. Пот струился из-под фетровой шапочки и шлема с гребнем. Заросли орляка и подлеска по обеим сторонам после многих дней без дождя пересохли.

Небо над головой было безоблачным, и полуденное солнце без жалости обжигало марширующих людей, а два коршуна томительно парили на лазурном фоне в поисках добычи. Время от времени всадники противника останавливались и подначивали римлян своими кровавыми трофеями, прежде чем снова отступить. Каждый раз Бернардикий чувствовал, как кровь кипит в его жилах, и бессильно сжимал кулаки от осознания невозможности отомстить за своих павших товарищей.

Колонна продвинулась в долину почти на три километра, когда он увидел впереди первый белый дымок, поднимающийся кверху. Мгновение спустя последовал еще один, и еще, пока не стало видно несколько столбов дыма по всей ширине открытой местности по обе стороны от пути. Он мог различить фигуры с факелами, которые двигались, чтобы поджечь еще больше сухого орляка и подлеска. Вскоре под дымом можно было различить пламя: яркие красные и оранжевые вспышки, которые быстро распространялись из стороны в сторону, пока не образовалась завеса огня и дыма, преграждающая путь впереди. Время от времени Бернардикий видел позади фигуры повстанцев, мерцающие в знойной дымке.

Он снова остановил колонну в сотне шагов от пламени и приказал когорте сбросить фурки и остановиться вдоль пути.

— Господин! Смотрите!

Он повернулся и увидел Тимандра, указывающего на тыловую часть колонны. Над облаком пыли, поднимаемым тысячами калиг, копытами и колесами повозок, клубился дым от новых костров, простиравшихся по долине позади легиона. Когда римские солдаты с тревогой стали оглядываться, из-за лесной стены по обе стороны послышался глубокий рев. Бернардикий почувствовал, как у него скрутило внутренности, когда он увидел, как из мрака под ветвями деревьев появились густые массы людей, высыпавших на открытое пространство.

Сотни, а затем и тысячи бриттов скопились с каждой стороны Девятого легиона, выкрикивая боевые кличи, насмехаясь и оскорбляя, размахивая копьями, мечами и топорами. Среди них их вожди и друиды подбадривали своих соплеменников.

— Первая когорта! Построиться в квадрат! — Бернардикию пришлось напрячь легкие, чтобы приказ был услышан сквозь шум, наполнявший удушливый воздух. Он махнул рабу вперед и взял щит, передав ему витис, прежде чем приказать слуге отступить к обозу. Вокруг него солдаты его когорты сменили строй, его центурия оказалась лицом к огню, еще по две на каждом фланге, а последняя замыкала тыл строя. Их большие и тяжелые щиты образовывали стену, и между каждым щитом торчало острие короткого римского гладия. Пилумы были отданы бойцам задней шеренги, готовым бросить их через головы своих товарищей.

Остальные пять когорт колонны все еще завершали маневр, когда повстанцы протрубили в боевые рожки. Самое последнее подразделение окружало обоз и конный контингент, а также легата и его штаб. Бернардикию удалось разглядеть лишь блеск штандарта с позолоченным орлом[6] и ярко-красные вексиллумы[7] других штандартов легиона.

Боевые рожки прозвучали вновь, и римляне приготовились к атаке врага. Вместо этого сотни людей приблизились к легионерам на расстояние тридцати метров. Каждый нес факел, они наклонились, чтобы воткнуть его в сухой кустарник, чтобы окружить Девятый легион огнем. Только теперь Бернардикий понял, что земля перед деревьями была очищена от большей части горючего материала, который был хитро спрятан среди пересохшего папоротника недалеко от дороги.

— Дерьмо, — тихо проговорил он, прежде чем повернуться, чтобы успокоить своих людей, с натянутой ухмылкой. — Держитесь, мальчики! Нас ждет горячая работа!

Огненный кордон находился еще на некотором расстоянии, и он различил врага сквозь колышущееся пламя и обжигающий воздух. «Пламя пока предотвратит любую атаку», — размышлял он. Затем ужасающая правда их затруднительного положения поразила его сознание. Враг не собирался атаковать легион напрямую, они хотели позволить огню сделать всю работу за них, прежде чем уничтожить выживших. Пламя уже приближалось к римской колонне неравномерной рябью тлеющих, а затем ревущих всполохов, которые трещали и шипели, как какое-то одержимое демонами чудовище. Бернардикию пришел в голову только один путь к спасению, он вложил меч в ножны и обратился к своим людям.

— Мы должны создать преграду на пути у пожара. Срежьте как можно больше подлеска и сбрасывайте его рядом с линией огня. Север, назначь парней для этого!

Оставив людей своей центурии выполнять его приказ, центурион двинулся вдоль колонны, чтобы передать такие же инструкции. Достигнув Пятой когорты, он увидел приближающегося к нему Цериала.

— Что, во имя Юпитера, происходит, центурион? Почему легионеры нарушают строй? Они должны быть готовы принять атаку.

Бернардикий кратко пояснил ситуацию и закончил предупреждением. — Мы должны сделать это, господин, или погибнем в огне.

Легат посмотрел на голову колонны и увидел лихорадочные усилия легионеров, прежде чем поморщился и кивнул.

— Очень хорошо, продолжай. Как только мы укротим огонь, и он погаснет, мы разъясним этим варварам, сколько стоит неповиновение Риму.

Когда центурион отвернулся, поток обжигающего жара от ближайшей вспышки заставил его вздрогнуть. Вдоль колонны легионеры опустили щиты и рубили подлесок, используя мечи, чтобы вырывать корни и отрывать горючий материал от голой земли, прежде чем швырнуть его в пламя. Тем не менее, огонь подбирался ближе, жара заставляла людей отступать на все меньшее пространство с каждой стороны от пути. Но пламя было не единственной опасностью. Враг швырял камни и копья, пускал стрелы сквозь пламя и дым, стреляя вслепую, но поражая римлян, которые были вынуждены опустить свои щиты, чтобы работать над прорывом огня. Пострадавших оттаскивали с дороги, где лекари легиона, как могли, обрабатывали их раны, пока вокруг клубился дым и пепел. Обозные мулы ревели от ужаса, сталкиваясь друг с другом, погонщики пытались не дать им превратить все в окончательный хаос. Дисциплинированная сплоченность легиона начала разрушаться, поскольку жар постепенно отбрасывал солдат назад.

Бернардикий обратился к легату.

— Нам придется прорваться сквозь пламя, господин. Мы не можем оставаться на тропе. Огонь берет над нами верх.

Цериал взглянул на кордон сверкающего пламени и дыма.

— Мы не сможем пройти через это.

— Мы должны, легат. И быстро. Прежде чем он приблизится окончательно и пожрет нас.

— Как?

— Людям придется использовать плащи, чтобы прокладывать путь сквозь пламя.

— Даже если это сработает, враг будет ждать нас на дальней стороне.

— Да, господин. Таков выбор перед нами. Мы либо останемся на месте и поджаримся, либо рискнем в битве с бриттами. Я скорее умру с мечом в руке, чем сгорю заживо.

Легат вздрогнул.

— Тогда выбора нет. Переформируй когорты и скажи легионерам, что мы собираемся с боем выбраться из ловушки. Мы пойдем направо, — продолжил он. — Таким образом, нам придется столкнуться только с половиной их числа, прежде чем остальные увидят, что происходит, и дождутся пока пламя с их стороны утихнет, чтобы присоединиться к бою.

— Да, господин. Хорошая идея, — признал центурион. — Нам лучше выдвигаться всем сразу, чтобы извлечь из этого максимум пользы, господин.

— Я прикажу буцинаторам[8] просигналить о наступлении, когда люди будут готовы, — Цериал указал на людей с духовыми инструментами, выстроившихся позади знамен легиона. — Иди и отдай необходимые приказы, центурион.

Бернардикий поспешил обратно по колонне, останавливаясь, чтобы передать инструкции командиру каждой когорты. Люди, отступив от пламени с блестящими от пота лицами, подняли щиты и стали ждать сигнала. Когда он дошел до своей центурии во главе колонны и объяснил план, его опцион взглянул на огонь, находившийся не более чем в шести метрах от них, и покачал головой. — Нам никогда этого не сделать.

— Может быть. А может быть, и нет, — лаконично ответил Бернардикий. — Мы можем обсудить это позже. Подготовь людей.

— Да, господин, — опцион невольно ухмыльнулся. — Тогда позже.

Бойцы первой центурии выстроились в четыре ряда справа. У одного контуберния были готовы плащи, а их товарищи несли щиты. Плащи наспех промочили водой из фляг. Еще три контуберния стояли с дротиками, готовые бросить их во врага на дальней стороне пламени, таким образом открыв центурии путь, чтобы вступить в бой с повстанцами. Глядя вдоль колонны, Бернардикий мог видеть, как другие центурии производят схожие приготовления, а также легата и его людей вдалеке.

— Отдай приказ, — пробормотал он про себя. Пламя было настолько близко, что ему пришлось щуриться, чтобы защитить глаза от палящего жара. — Ради Юпитера, хренов патриций, отдай сраный приказ…

Он увидел, что его люди прижались друг к другу и подняли щиты, чтобы защитить себя от обжигающего их незащищенную кожу воздуха. Он поднял свой щит и нырнул за него головой.

— Господин! — раздался голос. — Твой гребень горит.

Он почувствовал внезапный резкий запах горящего конского волоса и схватил флягу, вынул пробку и облил верхнюю часть шлема тем, что осталось. Резкие звуки буцин легиона прозвучали сквозь рев огня, и он уронил флягу на бок и крикнул своим людям: — Эй, с плащами! Вперёд!

Люди в мокрых плащах согнулись пополам, чтобы защитить лица от жара, и бросились вперед, начали наносить удары по горящей траве и папоротникам-орлякам, а затем бросили плащи на землю, чтобы потушить пламя. Через несколько мгновений лишь тонкая линия огня отделяла их от врага.

— Пилумы! — крикнул Бернардикий. — Метай!

Легионеры швырнули оружие по неглубокой дуге, и дротики исчезли в дыму. Мгновение спустя послышались крики боли и страха, когда их наконечники проникли в ряды противника. Многолетний опыт научил центуриона тому, как важно наносить удары точно в цель — пока противник еще приходил в себя от эффекта дротикового залпа, он выхватил свой меч и крикнул своим людям, чтобы они следовали за ним, и побежал к тлеющим плащам на земле. Он услышал, как человек позади него выкрикнул боевой клич легиона:

— Вперед, Испанский!

Прорвавшись сквозь тонкую завесу пламени, не обращая внимания на их острые укусы, он бросился по земле на дальней стороне, где клубы дыма вились над почерневшей землей. Первые из его людей бежали следом и расходились веером по обеим сторонам, направляясь к ближайшим мятежникам. Враги были неплотно сосредоточены и предвкушали перспективу того, что их враг вскоре заживо сгорит. Теперь они были застигнуты врасплох, когда римляне прорвались сквозь пламя, врезавшись в бриттов своими щитами, разя их при этом короткими мечами.

Бернардикий увидел справа от себя высокую фигуру в шлеме и доспехах и принял этого человека за одного из вражеских предводителей. Он повернул к своему противнику, который успел поднять свой щит так, что они столкнулись с резким стуком. Преимущество было на стороне римлянина, и мятежник отступил назад. Бернардикий воспользовался преимуществом и вонзил меч в горло противника, с такой силой, что острие вышло из шеи сзади. Подняв клинок, он не удостоил своего врага вторым взглядом, когда мятежник упал на колени, меч и щит выпали из его рук, а он забулькал струйками крови. С обеих сторон еще больше его людей бросились на врага, преодолев тонкую завесу огня. Справа от него другие римские подразделения последовали его примеру, с отчаянной яростью бросаясь вперед, чтобы подорвать боевой дух повстанцев.

Центурион повернулся лицом к более молодому воину-бритту, высокому и худому, едва ли достаточно взрослому, чтобы на его подбородке росла щетина. Глаза юноши расширились от страха, а острие его копья задрожало, когда он столкнулся с римским офицером. Бернардикий резко ударил плоской стороной меча по краю щита и заметил, что противник вздрогнул. Он сделал ложный маневр с мечом и злобно зарычал, а юноша поспешно отступил и исчез среди своих товарищей.

В ответ буцинам зазвучали боевые рога врага, их плоские ноты затмили звучание римских инструментов. Воздух наполнился боевыми кличами иценов и их триновантийских союзников, которые наступали на разрозненные группы легионеров, отчаянно сражавшихся за плацдарм за пределами огненной линии. Оглянувшись через плечо, Бернардикий увидел, что почти вся его центурия прошла через огонь и на данный момент выстояла. У других подразделений легиона дела шли не так хорошо. Некоторые даже не преодолели стену пламени. Другие сделали это, но были отброшены обратно к огню. Он почувствовал свинцовую тошноту под ложечкой, когда понял, что бой уже проигран. Шансы были против римлян и ухудшались с каждым ударом сердца. Единственной надеждой для него и его людей было попытаться прорваться сквозь строй врага и скрыться за деревьями.

— Построиться в клин! — крикнул он сквозь шум битвы. — Первая центурия, за мной!

Его люди двинулись к нему плотным строем, отставая от Бернардикия на два шага по стандарту центурии. Он подождал мгновение, чтобы убедиться, что последний из них преодолел пламя, а затем задал темп, когда клин перекрывающихся друг с другом щитов, перемежающихся кончиками мечей легионеров, врезался в густую массу бриттов. Крепко ухватившись за щиты, римляне наносили удары и продвигались вперед, нанося разящие уколы в любого вражеского воина, оказавшегося в пределах досягаемости. Удары мечей и топоров отлетали от изогнутых щитов и громко звенели там, где они поражали большие полусферические умбоны.

Клин постепенно прорвался сквозь строй бриттов, оставляя за собой след из их тел. Несколько легионеров были ранены, а те, кто еще мог идти, отстали от штандарта и изо всех сил старались не отставать. Тех, кто не смог, товарищи унесли в середину строя, но, когда последних призвали заполнить образующиеся бреши, раненые оставались на убой врагу.

Бернардикий направил отряд к ближайшим деревьям, заметив, что там, похоже, есть узкая тропа, ведущая вверх по склону к гребню. «Это будет лучший шанс центурии избежать участи остального легиона», — решил он. Враг вокруг продолжал наступление, все больше разочаровываясь из-за того, что им не удалось проломить и сокрушить клин, пробивавшийся сквозь их ряды. Лишь горстка повстанцев теперь стояла на пути центуриона, и он отбросил одного в сторону и нанес глубокую резаную рану другому, прежде чем оставшиеся отступили и оставили путь открытым.

— Держать строй, парни! — выкрикнул он. — Продолжать путь!

Он быстро двинулся между деревьями и побежал вверх по склону, его легкие горели от усилий. Его люди последовали за ним, самые последние развернулись, чтобы прикрыть отступление, пока враг преследовал их. Подлесок начал густеть по мере того, как тропа проходила сквозь деревья, затрудняя любые попытки мятежников атаковать фланги или обойти римлян и заблокировать их бегство. Звуки боя в долине начали стихать, поскольку деревья заглушали шум.

Через метров восемьсот деревья начали редеть, и недалеко впереди Бернардикий увидел голый гребень холма, составлявшего часть хребта. Если бы они смогли занять возвышенность, его люди могли бы перевести дыхание, пока он обдумал бы следующий шаг.

— Установите там аквилу, — задыхаясь, обратился он к знаменосцу центурии, а затем отступил в сторону, чтобы подстегнуть своих людей, которые, спотыкаясь, прошли мимо него, задыхаясь. Когда отставшие подошли, тяжело протопав под бременем своих доспехов и щитов, он указал на знамя.

— Туда, ребята. Тогда мы сможем немного отдохнуть.

Он слышал приближающиеся звуки боя: звон клинков и стук оружия по щитам. Он направился обратно по тропе, завернул за угол и наткнулся на опциона Севера, который командовал контубернием, составлявшим арьергард. За ними он мог видеть врага, отчаянно пытающегося настигнуть и уничтожить свою добычу. Шесть легионеров поочередно отступали, используя свои широкие щиты, чтобы блокировать путь, и одновременно наносили удары всем повстанцам, которые были достаточно безрассудны, чтобы оказаться в пределах досягаемости.

— Хорошая работа, Север, — поприветствовал он опциона.

— Горячая работа, господин, как вы и говорили.

— У меня остаток центурии на вершине хребта. Задержите варваров настолько долго, насколько сможете, прежде чем вернуться к знамени. У меня будут два контуберния, готовые прикрыть вас, как только тропа выйдет из-за деревьев. Понял?

— Да, господин.

— Хорошо, — Бернардикий похлопал его по плечу и оставил последнего продолжить арьергардный бой. Возвращаясь обратно по тропе, он наткнулся на отставшего человека, который упал на землю незадолго до того, как достиг открытой местности. Один из молодых людей, лишь недавно присоединившихся к Девятому. Он стоял на коленях, наклонившись вперед, пытаясь дышать, его меч был в ножнах, а щит лежал на земле рядом с ним.

— Вставай, мальчик! — улыбнулся ему Бернардикий. — Не позволяй этим варварским ублюдкам думать, что мы не сможем пройти дистанцию.

— Так устал … господин. Словно фурии поселились в легких…

— Позже будет достаточно времени, чтобы устать. — Он наклонился, чтобы поднять легионера на ноги, и поднял для него щит. — Тебе это понадобится. Поверь мне.

Он легонько толкнул юношу, и вместе они поднялись на небольшое расстояние до гребня хребта, где остальные бойцы центурии собрались вокруг Аквилы.

Бернардикий глубоко вздохнул, чтобы убедиться, что его приказ будет четко услышан. — Первые два контуберния! Выйти. Ко мне! Остальные будьте готовы стоять до того момента, пока враг не выйдет из-за деревьев.

Солдаты устало поднялись на ноги, чтобы пройти через гребень холма. Бернардикий мог видеть пламя и дым, охватившие остальную часть колонны и обоз. Из пламени вышла паникующая упряжка мулов с горящими гривами. Пока они неслись по открытой местности, обезумевшие от агонии, враги рассеялись, чтобы не попасть под их копыта и тяжелые колеса горящей повозки. Среди пламени он видел легионеров, сбившихся в небольшие группы и пытавшихся укрыться за щитами, пока и они не загорелись. Другие, поодиночке и небольшими группами, прорывались сквозь огонь и были зарублены ожидавшим снаружи врагом.

В тылу колонны еще несколько повозок, запряженных мулами, пронеслись сквозь противника, расчищая широкий путь. Сразу за ними проскакал отряд всадников. Бернардикий горько улыбнулся, поняв, что это, должно быть, Цериал, его штаб и остальная часть всадников, спасающих свои шеи, в то время как пехота сжигается заживо или перебивается противником. Горстку всадников стащили с лошадей, когда отряд прорывался сквозь рассеянных повстанцев, но остальным удалось спастись и помчаться обратно по дороге в направлении крепости Линдум. Легат будет жив, чтобы рассказать эту историю. Бернардикию оставалось только надеяться, что его репутация погибнет вместе с тысячами хороших людей, которых он завел в ловушку.

Он повернулся к двум отрядам, которые вызвал для прикрытия отступления опциона.

— Двинули, парни.

Они прошли не более десяти шагов вниз по склону, когда Север и двое его людей выбежали из-за деревьев впереди врага и помчались к гребню. Самый задний римлянин споткнулся и упал на колени. Мгновение спустя мускулистый воин с топором сбил его с ног. Второй удар пришелся на его шлем, раздробив череп. Несколько соплеменников воина приостановили преследование, чтобы расчленить тело и проткнуть его копьями, прежде чем возобновить погоню. Их кровожадность стала спасением Севера и последнего выжившего из арьергарда, когда они вбежали через узкую брешь в линии щитов, сомкнувшуюся за ними. Бернардикий и его люди успели отдышаться и легко сдержали подошедших к ним повстанцев, уничтожив нескольких, прежде чем он отдал приказ разорвать контакт и отступить к гребню.

Непрерывный поток повстанцев хлынул с тропы, и еще больше присоединились к ним из-за деревьев, быстро пересекли склон и начали окружать гребень. Бернардикий подумывал о том, чтобы побудить своих людей следовать за ним и попытаться снова прорваться наружу, но шансов спастись сейчас не было. Лучше остаться здесь и принять свой последний бой, чем быть убитыми, как собаки, в тщетной попытке пробиться сквозь врага.

Он сплюнул, а затем крикнул:

— Сомкнуться вокруг Орла!

По его оценкам, осталось немногим более сорока его людей. Их окружили не менее тысячи повстанцев, а новые бритты все продолжали прибывать. Вождь на коне выехал из-за деревьев и натянул поводья за пределами досягаемости броска копья, осматривая позицию римлян. Он выкрикнул приказ своим приспешникам, и те, кто был ближе всего к легионерам, отступили и начали издеваться и оскорблять небольшую группу солдат, защищающих вершину холма.

Бернардикий молча смотрел на них. Даже когда он смотрел на массу воинов и тех, кто находился вдалеке, все еще собравшихся вокруг пожара в долине, его разум был спокоен. Это был момент, о котором много раз размышляли все солдаты за время своей службы. Всегда стоял вопрос о том, как они встретят конец, какую бы форму он ни принял. Внезапная милосердная смерть, затяжная агония смертельной раны или, как сейчас, уверенность в том, что выхода нет. Он знал, что ему повезло больше, чем большинству служивших в легионах. Он пережил множество сражений и стычек, в отличие от многих других, кого он знал. Он получил повышение по службе, награды и добычу и заплатил за скромное фермерское поместье в Галлии, где его жена воспитывала его сыновей. Он думал о них с любовью, и единственное, о чем он сожалел, это то, что он не смог присоединиться к ним на последних Сатурналиях.

— Ну что ж, — пробормотал он про себя. — Боги играют в свои игры.

Вражеский вождь медленно подъехал к гребню в сопровождении одного из своих людей. Они остановились шагах в тридцати от них, и вождь ткнул пальцем в центуриона и громко и отчетливо заговорил на родном языке. Он сделал паузу, а бритт рядом с ним откашлялся и перевел на латыни с легким акцентом.

— Мой господин, Сифодубн призывает вас сдаться и спасти свои жизни! Бросьте свое оружие и подчинитесь его милости, и вас пощадят.

— О, я верю каждому его слову! — цинично сказал один из легионеров.

Бернардикий собирался заставить его замолчать, но передумал и вместо этого обратился к Северу. — Опцион, выясни кто это сказал. Дежурство в латринах в течение следующего месяца.

Люди центурии невольно рассмеялись, как он и надеялся.

— Римляне! Каков ваш ответ?

Бернардикий оперся на верхнюю часть своего щита. — Что мне сказать, парни? Он предлагает нам стать рабами. Я говорю: в царство Плутона это. Ну что вы скажете, а?

Воздух наполнился громким улюлюканием и презрительным смехом, а шум скопившегося вокруг врага на мгновение затих, когда мятежники уловили смысл ответа римских солдат на предложение своего вождя. Выглядя удивленным, Сифодубн снова заговорил и подождал, пока его воин переведет.

— Мой господин предлагает вам последний шанс. Сдайтесь или умрите. Что вы скажете?

Бернардикий на мгновение остановился, чтобы найти правильные слова, чтобы выразить свои чувства по поводу подчинения врагу, свой гнев на глупость своего легата, свое отчаяние от того, что он больше никогда не увидит свою семью, и товарищество, которое он испытывал к крутым людям, которые были рядом, которым было суждено умереть вместе с ним.

Он улыбнулся и проревел свой ответ.

— Полная хрень!

Вождь нахмурился и повернулся к своему переводчику, после чего произошел короткий обмен мнениями. Затем он пожал плечами и грустно отдал честь Бернардикию, прежде чем развернуть лошадь и помчаться вниз по склону к своим последователям. Улыбка центуриона померкла, когда он обратился к своим людям.

— Уничтожьте как можно больше этих варварских ублюдков. Пусть те, кто выживет, никогда не забудут людей первой центурии Первой когорты Девятого легиона!

Легионеры громко застучали короткими мечами по щитам, а знаменосец высоко поднял штандарт.

Прозвучал боевой рог, и дикий рев раздался вокруг них, когда восставшие бритты бросились вверх по склону.

— Щиты поднять! — крикнул Бернардикий. — Сомкнуть ряды!

Легионеры подняли свои широкие щиты и уперлись калигами, готовые выдержать удар атаки. Они подняли мечи горизонтально и отвели локти назад, напрягая мышцы. Центурион быстро помолился Марсу, чтобы ему позволили умереть с честью и без ненужных страданий, затем стиснул зубы и встретил врага лицом к лицу.

Повстанцы обрушились диким натиском, излюбленным кельтами, широко раскрыв рты и выкрикивая боевые кличи, сверкая глазами, а их известковые волосы торчали шипами из шевелюры. Многие носили закрученные татуировки воинов на конечностях и груди и несли щиты и копья, которые многие годы скрывались от римских повелителей. Последние несколько шагов они преодолели в мгновение ока и врезались в стену щитов легионеров с серией волнистых стуков и острого раскалывающегося треска от впивавшихся клинков в обтянутые кожей деревянные щиты.

Бернардикий позволил своему телу качнуться под ударом, а затем нанес удар назад, врезав своим выступом щита в вооруженного мечом мятежника перед ним. Он услышал, как человек хрюкнул, и вонзил свой короткий меч в боковую часть щита, направляя острие туда, где, по его оценкам, находилось туловище противника. Наградой ему стала дрожь в руке, указывающая на сильный удар. Повернув лезвие, он вырвал его и отдернул руку, чтобы нанести новый удар. Вокруг него грохот оружия, пронзительный звон и скрежет лезвия о лезвие заполнили его слух. Он мог слышать выкрики и стоны своих ближайших людей и врагов.

Первый из римлян упал, когда его щит вырвался из его рук, прежде чем удар копья пронзил его бедро и вскрыл бедренную артерию. Он на мгновение пошатнулся, когда из раны хлынула кровь, затем его колени подогнулись под ним, и он повалился вперед посреди повстанцев.

— Сомкнуться! — крикнул Бернардикий, и небольшой строй сжался еще сильнее, а бой продолжился.

Пока римлян убивали одного за другим, раненых тащили в центр и сажали или укладывали у ног знаменосца, который постоянно подбадривал своих товарищей: — За Рим! За императора!

Бернардикий знал, что эта стычка будет забыта почти сразу же, как только она закончится, и что, хотя его и его людей будут оплакивать, никакая история никогда не расскажет об их последнем бое. Он больше не сражался за Рим и императора. Он сражался за своих людей, и потому что именно этому его учили до последнего вздоха.

Внезапная волна вражеских воинов проломила стену щитов на небольшом расстоянии справа от него, а затем повстанцы оказались среди римлян, нанося удары по бокам и спинам легионеров, все еще пытавшихся удержать периметр. В одно мгновение строй распался на серию неравных поединков, поскольку противник сокрушил позицию. Бернардикий увидел, как знаменосец пошатнулся под ударом топора сзади, его пальцы свело судорогой, и Аквила выскользнул из его рук. Когда тот начал падать, центурион отбросил свой щит и прыгнул вперед, чтобы поймать деревянное древко и удержать его в воздухе, яростно рубя мечом всех мятежников, которые подходили достаточно близко.

Когда последние из его людей пали вокруг него, навсегда оставшись на окровавленной траве, Бернардикий оказался окружен несколькими бриттами сразу. Ему удалось дважды парировать и отразить ложный удар, прежде чем лезвие глубоко вошло в запястье его руки с мечом, почти разорвав его. Его оружие упало рядом с ним, и враг бросился вперед, рубя и коля. Он почувствовал удары и теплый прилив крови, когда он обрушился на колени.

Тем не менее он крепко сжимал штандарт с аквилой в левой руке, сопротивляясь первой попытке вырвать его из рук. Затем его силы иссякли, и он упал на бок и перекатился на спину. Потемневшим взором он в отчаянии смотрел на вражеского воина, который размахивал своим трофеем на фоне ясного голубого неба, а его товарищи торжествующе ревели.

ГЛАВА II

Пролив у острова Мона

Сумерки сгущались за горами на востоке, в то время как в другом направлении солнце садилось за пологие холмы Моны, заливая рассеянные облака теплым красным сиянием. Последняя турма конного отряда когорты префекта Катона переправлялась через пролив на мелководных баржах, которые использовались для вторжения на остров. Восьмая Иллирийская когорта была одним из подразделений ауксиллариев, состоящих как из кавалерии, так и из пехоты, которые были «рабочими лошадками» римской армии по всей Империи.

Катон наблюдал за закатом с небольшого холма, откуда открывался вид на пролив и укрепленный лагерь, где остальная часть когорты кормила и ухаживала за лошадьми, прежде чем заняться своими делами. Люди, собранные из нескольких конных частей, составили летучую колонну, сопровождавшую наместника Светония[9] в его стремлении достичь Лондиниума раньше Боудикки и ее мятежной орды. Катону пришлось оставить свою пехоту вместе с основными силами армии, а он и конный контингент когорты помчались вперед вместе с колонной сопровождения пропретора. Он легко мог разглядеть палатки штаба, где Светоний менее месяца назад планировал атаку на оборонительные рубежи противника через пролив. Он мог представить себе лихорадочную атмосферу в штабе в этот момент и то, что можно было бы сказать на брифинге для старших офицеров, который должен был состояться позже.

Он воспользовался этим моментом бездействия, чтобы найти место, где он мог бы побыть один. За месяцы, прошедшие после кампании по разгрому горных племен и их союзников-друидов, было так мало времени, чтобы подумать. Враг сопротивлялся с отчаянным мужеством и был близок к тому, чтобы сорвать амбиции Рима. Они сражались до последнего, чтобы защитить священные рощи друидов, которые простояли дольше, чем могла записать история. Теперь эти рощи были уничтожены, священные дубы вырублены и сожжены, а друиды и их последователи убиты. Большинство воинов горных племен были убиты, хотя горстке удалось бежать с острова и изчезнуть на основном острове. Лишь несколько сотен были взяты в плен для продажи в рабство. Доходы будут скудными, и, учитывая добычу, полученную на полях сражений и в поселениях, сомнительно, что императору Нерону будет чему радоваться, когда известие о победе достигнет Рима.

Катон вздохнул. Именно реакция императора на другие новости из Британии привела к тому, что кот оказался среди голубей в столице. Фактически, сообщения о начале восстания, возглавляемого Боудиккой, скорее всего, дошли до Нерона первыми, и они должны были вызвать шок и возмущение по поводу разрушения колонии ветеранов в Камулодунуме. Объявление о победе наместника Светония над горными племенами и завоевании крепости друидов Моны будет неизбежно омрачено. Не будет ни празднования, ни голосования в поддержку пропретора в Сенате. Действительно, император и его советники будут искать виновных, и Светоний будет первым в очереди на это.

Более того, Катон знал о политических противоречиях в Риме. Было много сенаторов, некоторые из которых пользовались вниманием императора, которые выступали за отказ от провинции Британия. Он оценил аргументы в пользу вывода легионов — в основном связанные с дисбалансом между расходами на управление провинцией и доходами, которые она приносила. В то же время ущерб престижу Рима был бы огромным. Ощущаемое влияние друидов на кельтские племена на материке спровоцировало вторжение в Британию. Отступление до завершения романизации острова было бы расценено как слабость и придало бы смелости врагам, окружавшим слабо удерживаемые границы Империи. Кроме того, существовал более человечный аргумент в пользу сохранения присутствия в Британии. Много крови было пролито солдатами легионов и вспомогательных когорт, чтобы укротить новую провинцию и положить конец друидам. Если бы Рим ушел сейчас, это стало бы насмешкой над жертвой ее солдат, включая ветеранов, погибших в Камулодунуме.

Когда его мысли обратились к колонии, как это происходило много раз с тех пор, как новости достигли Моны всего лишь некоторое время назад, над Катоном пронеслась тень. Небольшой круг семьи и друзей, которых он любил больше всего на свете, жил именно в Камулодунуме, когда его призвали сражаться в кампании на западе острова. Тяжёлое бремя свалилось с него, когда он узнал, что женщин и детей отправили в относительно безопасный Лондиниум. Однако его лучший друг, центурион Макрон, старший магистрат Камулодунума, остался защищать колонию и, несомненно, погиб вместе с остальными защитниками, когда восставшие заняли ее.

Макрон, его ворчливый наставник с тех самых пор, когда Катон впервые присоединился ко Второму легиону[10] почти восемнадцать лет назад. Макрон, который был там, чтобы разделить леденящие душу опасности каждой кампании, в которой они участвовали. Макрон, который так гордился, когда Катона повысили на ранг выше него самого, и который отнесся к новому соглашению с чувствительностью, которая противоречила его грубой и жесткой внешности. Макрон, который поднял тост за рождение сына Катона, Луция, и пригласил Катона быть его почетным гостем, когда он женился на своей женщине, Петронелле. Макрон был другом, отцом и братом по оружию большую часть жизни Катона, и ему было трудно смириться с тем, что его больше нет. Это так его ранило, что его соблазнила уверенность, что этого не может быть. Каким-то образом Макрон выжил. Но холодный разум посмеялся над такой слабой надеждой. Макрон не оставил бы свой пост. Он бы погиб, сражаясь, поскольку ничего другого ему бы в голову не пришло. Он бы пренебрег бегством или капитуляцией.

— Макрон мертв, — пробормотал Катон про себя. Затем, еще более горько, хоть в его сердце и возникло желание отрицать это: — «Он мертв»…

Он должен принять и использовать это, чтобы укрепить свою решимость отомстить за своего друга и разгромить мятежников, прежде чем они двинутся на Лондиниум. Что касается его возлюбленной Клавдии, и его сына, он искренне надеялся, что у них хватит здравого смысла покинуть Лондиниум и отправиться на корабле в Галлию, пока восстание не будет подавлено. Он печально улыбнулся и поправил ход своих мыслей. Не было уверенности в том, что повстанцы будут побеждены. Учитывая расстановку сил, Боудикка и ее последователи будут иметь полную свободу действий в самых богатых и наиболее уязвимых районах провинции. Они могли бы опустошить Британию до такой степени, что ее невозможно было бы спасти. Хуже того, если бы они действовали быстро и смело, они могли бы уничтожить римские войска до того, как у пропретора появится хоть какая-то возможность сконцентрировать их в единую армию, достаточно мощную, чтобы противостоять бриттам. Ситуация действительно представлялась мрачной.

Его мысли были прерваны нотами буцины, возвещавшей о смене стражи на закате. Последняя из барж причалила к берегу, и ауксилларии разгрузили своих скакунов и снаряжение и отвели лошадей к лагерю. Катон пошевелился и с трудом поднялся на ноги, прежде чем спуститься по склону к ближайшим воротам. Он обменялся приветствиями с часовым, прежде чем пересечь деревянный мост, тянувшуюся через оборонительный ров. Укрепленный лагерь был построен для размещения двух легионов, поэтому там было достаточно места для конной колонны и их лошадей, а воздух был пропитан кислым запахом конского пота и навоза.

Он прошёл к своей палатке и снял шлем, плащ и чешуйчатый доспех. День был жаркий, и должно было пройти несколько часов, прежде чем температура станет более комфортной. Его темные кудри прилипли к черепу, он сложил руки в чаше с водой, которую приготовил для него ординарец, и облил лицо, кожу головы и шею, наслаждаясь прохладными струйками, проникавшими под его тунику. Вытирая лоб тряпкой, которую ему протянул стоявший рядом ауксилларий, он поручил ему приготовить еду к тому времени, когда он вернется с инструктажа.

— Жареная свинина или баранина, — решил он. — Возьми из моего кошеля любую монету. Но получи хорошую цену.

Скромность, существовавшая за долгие годы до того, как он приобрел богатство, осталась с ним, к большому удовольствию его ординарца. Последний привык к ряду аристократических офицеров, которым он служил, прежде чем был назначен в когорту Катона в качестве замены после кровопролитной борьбы за плацдарм на острове.

— Да, господин. Я посмотрю, что можно сделать. Но я осмелюсь сказать, что у других офицеров будут преимущества в закупке того мяса, которое есть.

— Ты еще ни разу не подвел меня, Требоний, — ответил Катон наполовину с похвалой, наполовину с предупреждением. Он вернул тряпку и направился через лагерь к группе больших палаток, где разместились наместник Светоний и его сопровождающие.

Когда он миновал ряды палаток, где солдаты колонны разжигали костры для приготовления пищи, в воздухе витало ощутимое напряжение, отличное от обычного тихого хорошего настроения воинов, расслабляющихся после дневного марша. Не было пения и обычного юморного подтрунивания. Катастрофа в Камулодунуме и опасность, которую представляла слабо защищенная территория юга и востока провинции, терзали умы каждого человека. У многих были семьи в поселениях, выросших вокруг гарнизонных фортов, разбросанных по всей провинции, теперь находящихся под угрозой со стороны мятежников. У некоторых, как у Катона, были друзья, жившие в колонии для ветеранов. Он разделял их чувство беспомощности, находясь так далеко от того места, где они были необходимы для защиты тех, кого они знали и любили. Те же опасения разыгрывались и в лагере основной армии, шедшей по следам конной колонны, только они были более мучительными для пехоты, так как она двигалась медленнее и ей требовалось больше времени, чтобы пересечь пролив, реки, а затем горы и всю провинцию наискосок вплоть до Лондиниума, в том маловероятном случае, если город не будет разграблен врагом к моменту их прибытия.

Пологи палатки пропретора были закатаны, чтобы воспользоваться легким ветерком, веющим над лагерем и приносящим с собой сладкий аромат вереска, растущего на близлежащих холмах. Большинство вызванных офицеров уже присутствовали, и Катон сидел на краю одной из скамеек и ждал начала инструктажа. Он видел, как Светоний серьезно разговаривал с двумя трибунами снаружи, сжимая предплечья каждого, прежде чем они взобрались на своих лошадей и направились к воротам, выходящим на прибрежную тропу, которая шла вдоль моря к северу от гор.

Когда полководец вошел в палатку, находящиеся внутри офицеры вытянулись по стойке «смирно». Светло будет еще несколько часов, и все еще не было необходимости в каких-либо свечах, когда Светоний окинул взглядом своих офицеров.

— Садитесь, — он сделал паузу, пока Катон и остальные поудобней расселись на скамьях. — Последние части колонны скоро достигнут главного острова. Конная колонна покинет лагерь с первыми лучами солнца и поедет вперед. Я послал людей вперед, чтобы убедиться, что в Деве и крупных фортах по пути для нас будут подготовлены пополнения. Если повезет, мы будем в Лондиниуме через шесть дней. Остальная армия под командованием легата Кальпурния завтра к вечеру сконцентрируется за проливом и двинется по нашему маршруту с максимально возможной скоростью. Я подчеркнул, что хочу, чтобы подразделения сохраняли максимальную боеготовность, когда они нас догонят — у нас тут не гонки на колесницах. Я не могу позволить себе отставших. Когда мы столкнемся с врагом, нам понадобится каждый человек. Если предположить, что они смогут двигаться со скоростью от тридцати до сорока километров в день, пехота достигнет Лондиниума через двенадцать-четырнадцать дней. Это если не будет столкновений с мятежниками или горными племенами, у которых еще есть кое-какое желание оспорить власть Рима.

Он потер левый глаз и устало моргнул. — Возможно, даже вероятно, что Боудикка достигнет Лондиниума раньше нас. Я только что послал трибуна с приказом к прокуратору Кацию Дециану [11] покинуть город, как только будут замечены вражеские разведчики. Я послал второго трибуна ко Второму легиону в Иску Думнониорум, чтобы приказать им идти на Лондиниум. Будем надеяться, что тамошний командир уже начал действовать по собственной инициативе и отправился в путь. Если город взят, вместо этого они должны повернуть на север и встретить главную колонну, идущую из Моны. В Линдум уже отправлено сообщение с приказом Цериалу направить Девятый легион в Лондиниум и отступить к нам, если он обнаружит там повстанцев. Имея лучшую часть трех легионов и вспомогательные когорты, у меня будет достаточно людей, чтобы рискнуть вступить в бой.

— Без сомнения, этого будет достаточно, чтобы справиться с восстанием племен, командующий, — прокомментировал один из префектов кавалерии. — В конце концов, мы имеем дело только с иценами и некоторыми триновантами. Что они смогут собрать? Несколько тысяч человек, вооруженных сельскохозяйственными инструментами и охотничьим оружием?

— Если бы это было так, то, осмелюсь сказать, ветераны Камулодунума смогли бы сдерживать их гораздо дольше. Правда в том, что мы… я недооценил иценов. И по количеству потенциальных воинов, и по количеству спрятанного от нас оружия. Сегодня днем я получил сообщение от Дециана. Торговец видел вражеский лагерь возле руин Камулодунума. Он бывший офицер разведчиков, поэтому знает свое дело и насчитал их не менее восьмидесяти тысяч.

Его аудитория встревоженно зашевелилась, прежде чем наместник продолжил. — Сколько из них первоклассных воинов, я не знаю. Но после поражения ветеранов в колонии, вполне вероятно, что многие другие присоединятся к штандарту Боудикки. В других племенах есть множество воинов, которые захотят присоединиться к ее делу. Осмелюсь предположить, что они также прячут свое оружие в надежде, что наступит день, когда они смогут использовать его против нас.

Катон видел, что масштаб опасности, исходящей от повстанцев, шокировал некоторых других офицеров. Рим не сталкивался с армией бриттов такого размера со времен Каратака[12]. Судьба провинции балансировала на острие ножа, и каждый житель этой провинции знал это. На мгновение он почувствовал некоторую симпатию к Светонию, который должен был наслаждаться победой, ускользнувшей от его предшественников. Вместо этого на него будут смотреть как на человека, который не заметил опасности, и чья кампания по захвату Моны теперь будет выглядеть как безрассудный авантюризм. Если бы он победил Боудикку, он все равно будет нести ответственность за разрушения и человеческие жертвы, которые она причинила. Если он потерпит поражение, его имя войдет в анналы позора. Хотя самого его уже не было бы в живых, чтобы оплакивать этот факт. И Катон, и все остальные офицеры не мыслили такого конца, учитывая отчаянное положение, в котором они оказались. Ни тысячи легионеров и ауксиллариев, служивших под началом Светония, ни десятки тысяч римских граждан, поселившихся в Британии. Не говоря уже о народах племен, которые вступили в союз с Римом, и в результате поражения последнего с ними наверняка обошлись бы с большей жестокостью, чем с самими римлянами. Все находились в опасности, а смертоубийства только начались.

Светоний продолжил. — Опасность состоит в том, что чем дольше продлится восстание, тем больше у тех племен, чья лояльность к Риму сомнительна, возникнет искушение присоединиться к Боудикке. Это будет похоже на лавину, набирающую скорость и разрастающуюся, сметая все на своем пути. Поэтому лучший шанс остановить повстанцев — это начать противостоять им как можно быстрее, прежде чем они смогут настроить против нас почти все племена. С этой целью я намерен посмотреть, сможем ли мы встретить их в Лондиниуме и дать отпор там. Резкая неудача подорвет их моральный дух и удержит других от присоединения к их делу.

Катон поднял руку. Пропретор обратился к нему. — Да, префект Катон?

— Командующий, оборона Лондиниума в дерьмовом состоянии. Это знает каждый из нас, кто там побывал. От вала и рва, защищавшего первоначальное поселение, почти ничего не осталось. Только у комплекса дворца наместника есть стены, которые можно защитить. Даже в этом случае решительная атака врага сокрушит их. Кроме того, там не хватит места, чтобы укрыть всех жителей города.

— Спасибо за твой вклад, — резко ответил Светоний. — В том, что ты говоришь о состоянии обороны, есть правда. Как только мы доберемся до Лондиниума, я оценю, что можно сделать, чтобы исправить ситуацию. Если будет время, мы сможем провести ремонт, достаточный, чтобы не допустить повстанцев. Кроме того, Второй легион будет под рукой через несколько дней после нашего прибытия. Нескольких тысяч легионеров, стоящих на обороне против мятежников, вполне может быть достаточно, чтобы остановить волну, пока остальная армия не догонит ее. Тогда мы перейдём в наступление и сокрушим этих коварных ублюдков, которые нанесли нам удар в спину.

— А если вы решите, что оборону невозможно укрепить, господин, то что тогда?

— Я прикажу мирным жителям эвакуироваться, покинуть Лондиниум и отступить к основным силам армии.

— Куда пойдут гражданские, господин? Где они будут в безопасности?

— Веруламиум… Каллева. Любое место, где они смогут опередить Боудикку и ее орду. Им придется эвакуироваться самим, префект. Моя забота — защитить свои силы, пока я не смогу сосредоточить их для отпора врагу. Я не могу и не буду тратить людей на тщетные попытки задержать повстанцев. Если Лондиниум невозможно удержать, им придется пожертвовать. Вы все знаете, как это бывает: мы должны пожертвовать пространством ради времени, если хотим иметь хоть какую-то надежду на победу. Если это означает, что мы потеряем Лондиниум, Веруламиум или любой другой город или поселение на пути Боудикки и ее армии, это цена, которую нам придется заплатить. Возможно, в Риме найдутся люди, которые усомнятся в моем решении, но их здесь нет, и будь я проклят, если позволю перспективе недовольства некоторых вояк, отлеживающих бока на обеденном ложе, определять мою стратегию. Их ворчание превратится в настоящий ропот, если мы потерпим поражение и потеряем всю провинцию.

— Да, господин, — с чувством сказал Катон. Он почувствовал облегчение от того, что их полководец хорошо понимал общую ситуацию, и что он не был готов идти на ненужный риск из-за беспокойства о том, как его действия могут выглядеть в Риме. На мгновение он почувствовал искру гнева из-за отказа Макрона сдать Камулодунум и эвакуировать колонию. Если бы он это сделал, ветераны могли бы быть еще живы. Потом ему стало стыдно за то, что он усомнился в своем друге. Возможно, Макрону удалось восстановить оборону колонии до такой степени, что, по его профессиональному мнению, она была достаточно надежной. Он был там, а Катон — нет, и при отсутствии точных знаний было бы несправедливо подвергать сомнению его суждения. В то же время он достаточно хорошо понимал Макрона, чтобы признать, что ему было бы трудно отказаться от позиции. Это было одно из качеств, свойственных всем легионерам, дослужившимся до ранга центуриона. Первым вступил в бой и последним покинул его. Именно поэтому они составляли основу римской армии. Вполне вероятно, что Макрон вполне осознавал, что он уже мертв, когда принял решение остаться и защищать колонию, и что бы ни думал Катон, это решение было неизбежным следствием его характера и всех ценностей, которыми он дорожил.

— Очень хорошо, — заключил Светоний. — Убедитесь, что ваши люди готовы выступить с первыми лучами солнца. Все ненужное снаряжение они должны оставить здесь. Провианта только на два дня из запасов, оружие, доспехи и плащи. Ничего больше. Любая лошадь, которая хромает, останется вместе со своим всадником. Они могут пробраться к ближайшему гарнизонному аванпосту и дождаться, пока основные силы догонят их. Сообщите им все сразу, как только вы покинете палатку. Я не хочу, чтобы на рассвете их ждал неприятный сюрприз. Отлично, больше нечего сказать. Спокойной ночи, все свободны.

Офицеры встали, чтобы отсалютовать, и вышли на улицу. На западе горизонт казался розовым, а вечерний воздух был тихим и влажным. На севере небо было хмурым и звезд не было видно. Когда Катон вышел наружу, чтобы вернуться к своим людям, послышался слабый раскат грома, кульминацией которого стал звук, похожий на нестройную и неровную барабанную дробь, закончившуюся резонирующим грохотом. Он посмотрел на надвигающуюся бурю, задаваясь вопросом, было ли это предзнаменованием, а затем выбросил эту мысль из головы. Необходимо было подготовиться к предстоящему тяжелому маршу. Требования следующих нескольких дней проверят каждого человека и лошадь на предел их выносливости и даже больше. Но они должны достичь Лондиниума раньше Боудикки и ее мятежников, если они хотят избавить город и его жителей от участи, постигшей Камулодунум.

ГЛАВА III

Буря разразилась рано утром, вскоре после того, как конная колонна выехала из лагеря. Воздух был гнетуще неподвижным и тяжелым, когда первые раскаты грома эхом отразились от холмов справа от конных подразделений. Низкие облака закрыли небо от горизонта до горизонта и заслонили высоты над дорогой. Несмотря на постоянный топот копыт, хлест поводьев и фырканье лошадей, люди осознавали приближение потопа и ехали по большей части молча, тихо бормоча в момент нестройных разговоров. Дождь начался с внезапного прохладного ветерка, пронизавшего знойный летний воздух, тяжелые капли падали на плащи людей и крупы их лошадей и с легким стуком ударялись по их шлемам.

Катон и двести человек из его конного отряда образовали авангард колонны, двигаясь на небольшом расстоянии впереди. Он плотнее натянул плащ на плечи и наклонил голову набок так, чтобы вода стекала с надбровной защиты шлема и не закрывала ему обзор вперед. Несмотря на то, что местное племя, декеанглиев[13], потерпело поражение в недавней кампании, в стране все еще существовали вооруженные группы, и они были способны совершать молниеносные атаки, прежде чем раствориться в холмах. Он надеялся, что врага отпугнет тот факт, что колонна состояла исключительно из кавалерии и не сопровождалась каким-либо медленно движущимся обозом. Мало что могло бы соблазнить рейдеров, но зато им было чего опасаться. Большую опасность представляла возможность устроить засаду или более скоординированную атаку, которая помешала бы продвижению колонны и привела бы к жертвам, которые наместник вряд ли мог себе позволить в своем стремлении спасти Лондиниум.

Катон услышал стук копыт сквозь шипение дождя и оглянулся через плечо, когда один из штабных трибунов натянул поводья и осадил своего скакуна рядом с ним.

— Приветствие от командующего Светония, господин. Он говорит, что лошади уже должны разогреться и перейти на галоп.

— Он хочет сделать это сейчас? — Катон взглянул вверх, когда молния осветила внутреннюю часть облаков недалеко впереди. Гром раздался разрывающим металлическим грохотом и закончился глубоким рокотом, отзвуки которого он мог прочувствовать почти что физически. Дорога впереди колонны уже была покрыта лужами, и его люди быстро превратили ее в сплошное месиво, оставив за собой засасывающую скользкую трясину. Опасное место для любой лошади, пытающейся пойти в галоп.

— Сообщите наместнику, что, по моему мнению, было бы неразумно продвигаться быстрее, пока дождь не пройдет и почва не станет достаточно твердой, чтобы рискнуть ускорить темп.

— Господин?

Катон видел, что трибун не привык к тому, что приказы пропретора подвергаются сомнению. Он пристально посмотрел на него, и молодой человек кивнул.

— Да, господин.

Он развернул лошадь, причем слишком резко, животное попало копытом в колею и спотыкалось несколько шагов, заставив трибуна неловко наклониться вперед, чтобы остаться в седле. Люди позади Катона насмешливо фыркали по поводу его плохого искусства верховой езды, и как только трибун восстановил равновесие, он повел лошадь спокойным шагом, со всем достоинством, на которое был способен.

Пока он ехал, Катон задавался вопросом, насколько спокойно наместник воспримет его ответ. В ходе кампании он внимательно наблюдал за своим командиром и узнал, что Светоний был человеком, который торопился и стремился обеспечить успешную военную репутацию до того, как возраст заставит его вернуться в Рим и уйти из армейской карьеры. Как и все члены Сената, которые могли проследить свою семью на протяжении многих поколений, он стремился превзойти достижения своих предков и повысить репутацию своего рода. Судя по многолетнему опыту Катона, такие люди были склонны пренебрегать безопасностью и жизнями тех, кто служил под их началом, если такие соображения противоречили возможности завоевать славу на поле боя. Или, в нынешней затруднительной ситуации, обратить вспять неудачу и избежать катастрофы.

К счастью, были и другие сенаторы, особенно те, которые недавно возвысились до аристократии, которые не были столь расточительны в отношении жизни своих людей. Ярким примером был Веспасиан[14]. Он был легатом Второго легиона, когда Катон впервые вступил в армию, и его забота о благополучии своих войск произвела впечатление на его людей, которые отплатили ему лояльностью и храбростью. Если бы Веспасиан был назначен наместником, размышлял Катон, он наверняка действовал бы с большей осторожностью и обеспечил бы адекватные гарнизоны в остальной части провинции, прежде чем даже рассматривать попытку взятия Моны.

Желать такого было бессмысленно. Тяжелая ситуация была в реальности такой, какая она есть, и с ней придется столкнуться, каким бы ни был исход. Такова была природа военной службы. Вечно сталкиваться с превратностями судьбы и в то же время надеяться, что высшее командование не изобретет никаких новых способов испортить ситуацию.

— Господин, наместник выдвигается вперёд.

Катон повернулся к центуриону Туберону, офицеру, командовавшему конным отрядом когорты, молодому человеку, который начал кампанию упрямым и безрассудным, но теперь стал закаленным и более надежным в результате суровых уроков, которые он усвоил. Туберон кивнул головой, указывая на небольшую группу всадников, галопом идущих рядом с колонной. Красные гребни шлемов пропретора и его штабных офицеров, а также их тонкотканые плащи теперь промокли и потемнели, представляя жалкий портрет погодного дискомфорта.

— Префект!

Катон вздохнул и свернул с дороги, давая возможность когорте продолжить свой путь. Он поднял руку в знак приветствия, но Светоний проигнорировал этот жест, выражение его лица было суровым, а глаза блестели под краем позолоченного шлема.

— Почему ты отменил мой приказ?

— Было бы опасно рисковать увеличением скорости на дороге в таком ее состоянии, господин.

— Мне плевать на состояние дороги! В любом случае, мне она кажется вполне нормальной. Мы должны ускорить темп.

— В передней части колонны все выглядит хорошо, господин. Но условия будут ухудшаться по мере того, как ведущие лошади будут продолжать месить дорогу. Если мы попытаемся ускорить темп, вы потеряете из-за несчастных случаев и ранений больше людей и лошадей, чем мы можем себе позволить.

Катон наблюдал, как сжалась челюсть собеседника, пока он взвешивал ситуацию. Это был незначительный вызов, но, учитывая, что все еще существовала небольшая вероятность того, что колонна достигнет Лондиниума раньше врага, имело смысл позаботиться о безопасности людей и их лошадей.

Ноздри Светония раздулись от разочарования, когда он посмотрел на небо, смахивая капли дождя. — Хорошо, подождем, пока прекратится этот Харонов дождь, и тогда решим. Но впредь я был бы благодарен тебе, если в следующий раз ты не будешь подвергать сомнению мои приказы.

Катон уклончиво хмыкнул.

— И я приказываю авангарду продвинуться еще на полтора километра впереди колонны. Ты должен разведывать путь впереди, префект, а не цепляться за переднюю часть основной колонны.

Это был резкий упрек, особенно перед людьми из его собственной когорты, и Катон напрягся в седле, но сумел подавить желание возразить на такое оскорбление своей храбрости. Бесполезно протестовать против такого пренебрежения.

— Да, господин. Я об этом позабочусь.

Светоний с некоторым трудом развернул лошадь и увел своих офицеров.

Туберон встретился взглядом с Катоном и закатил глаза. — Это было несправедливо, господин.

— Возможно. На командующем сейчас лежит очень большая ответственность.

— И тем не менее…

Прежде чем центурион успел прокомментировать дальнейшие действия, Катон глубоко вздохнул и крикнул своим людям: — Восьмая, продолжить движение медленной рысью!

Он ткнул пятками в бока лошади и заставил ее ускорить шаг. Туберон и остальные по очереди понеслись вперед, и когорта двинулась впереди основной колонны, оставляя за собой клейкий слой взбитой грязи. Катон выдвигался вперед, пока не понял, что они отошли достаточно далеко, чтобы удовлетворить пропретора, затем поднял руку и отдал приказ снизить скорость. Состояние дороги улучшалось по мере того, как она поднималась на возвышенность, и перед ними открывался вид на море, серое и белое, когда ветер дул с севера.

Незадолго до полудня, насколько Катон мог оценить в темноте, они достигли развилки дороги. Слева маршрут продолжался вдоль берега до залива, где в залив впадала широкая река с сильным течением. Правая развилка вела в горы и достигала брода у Кановиума, охраняемого небольшим фортом, одним из многих, прикрывавших прибрежные линии снабжения армии, ведущие обратно к крепости в Деве. Он оставил у развилки десять человек, чтобы убедиться, что ее не пропустят под дождем. Усталые люди, укутавшиеся плащи, могли легко проехать мимо, не заметив перекрёстка путей.

По мере того, как маршрут поднимался между холмами, густые лесные склоны обеспечивали некоторое укрытие от ветра, но дождь продолжал лить стальными струями, которые шипели на покрытых листвой ветвях деревьев и вызывали конкурирующую рябь воды в лужах вдоль дороги. Выше деревья уступили место открытым склонам, покрытым папоротником-орляком. Они миновали несколько ферм, окруженных пустыми загонами, и поселение, покинутое и разграбленное армией Светония, двигавшейся на Мону. Лишь однажды Катон заметил одного из бриттов, одинокую фигуру с посохом, наблюдающую за ними с вершины скалы, пока когорта направлялась к перевалу, уходящему на Кановиум. «Суровая страна, где горные племена должны выживать, и в лучшие то времена, должно быть, эти земли были достаточно пустынными“, — размышлял Катон. Лишенный своего немногочисленного населения и мрачно освещенный слабым дневным светом, который изо всех сил пытался пробиться сквозь низкие облака и дождь, этот пейзаж не ощущался достойным призом для Империи. Здесь не было ничего, что можно было бы обложить налогом, а ужасный климат заставил его тосковать по комфорту своей виллы в Италии.

Ближе к вечеру дождь сменился легкой моросью, и среди облаков появились яркие пятна, когда солнце попыталось пробиться сквозь них. Самая высокая точка перевала проходила недалеко от подножия длинного участка скал, и Катон настороженно следил за высотой, пока когорта приближалась к вершине склона. Он увидел, как над ними появилось несколько фигур, а мгновение спустя в проезжавших мимо конных ауксиллариев был брошен залп мелких камней.

— Щиты вверх! — предупредил Катон и ткнул пальцем в сторону вершины скал. Камни приземлились и глухо ударились о колючие кочки травы слева от них. Некоторые всадники свистели и издевались над врагом, поскольку новые камни не долетали до римлян. Впереди Катон мог видеть, что скалы вырисовывались почти прямо над тропой там, где она доходила до вершины перевала. Это могло быть опасным, если бы противник планировал устроить засаду.

— Держите щиты поднятыми! — приказал он.

Туберон сблизился с ним. — Хотите, чтобы я взял с собой несколько человек, чтобы разобраться с этой толпой, господин?

Катон отверг эту идею. — Нет смысла. Они уйдут на возвышенность задолго до того, как вы сможете туда подняться. Кроме того, это лишь замедлит дело, и вы можете себе представить, что скажет на это Светоний. Проигнорируем их. Еще несколько мертвых декеанглиев ничего не изменит.

Туберон выглядел разочарованным.

— Я думал, эта кампания излечила твою жажду крови, центурион.

— Просто хочу выполнить свой долг и дать бой врагу, господин.

— Мы победили врага на Моне. Эта группа — всего лишь остатки. Кроме того, при нынешних обстоятельствах тебе еще придется сражаться за свою жизнь, когда мы выступим против Боудикки. Тебе следует сосредоточиться на том, чтобы сохранить для этого свою смелость и силы, а не тратить их на какую-то бессмысленную стычку с кучкой земплепашцев посреди холмов.

— Да, господин, — тон Туберона стал более сдержанным, и он позволил своему коню отступить, чтобы присоединиться к голове когорты.

Катон почувствовал знакомое напряжение, когда они приблизились к узкому месту между скалами. Над ними не было никаких признаков движения, но ему все же приходилось сопротивляться искушению дотянуться до ремешка овального щита, свисающего с переднего рога его седла. Несмотря на дождь, топот конских копыт эхом отражался от скал, возвышавшихся по обеим сторонам, и шум был тревожным, поскольку Катон старался уловить любой звук голосов. Ему казалось, что он уловил обрывки родной речи в ветре, дующем через щель, но их было слишком мало и слишком слабо, чтобы быть уверенным, что это было нечто большее, чем воображение, испытывающее его переутомленный и тревожный ум.

Он прошел через скалы без происшествий и, оглянувшись назад, увидел, что горстка вражеских воинов, которые ранее бросали камни в его людей, исчезла, возможно, в ожидании преследования, которое Туберон так стремился начать. Перед ним дорога зигзагообразно спускалась к участку плоской земли, а затем исчезла из виду за дальним краем. Дождь усилился, подхваченный резким ветром, еще сильнее, чем они пережили ранее за день. Он сгорбился в промокшем плаще и вложил левую руку за его складки.

Пока он ехал, он пытался отвлечься от острого дискомфорта дневного перехода, обращая свои мысли к восстанию бриттов, угрожавшему богатым землям юга провинции. Немногие города и менее крупные поселения имели гарнизоны римских войск для защиты и могли стать легкой добычей для Боудикки и ее последователей. Не говоря о том, что из тех, кто находился в гарнизонах, были отобраны лучшие люди для службы в армии Светония. Оставшиеся люди были самыми старыми, наименее опытными и наименее подготовленными, и Катон сомневался, что они выдержат серьезный бой. Наилучшей надеждой для тех, кто оказался на пути орды Боудикки, было то, что Второй и Девятый легионы быстро двинутся, чтобы преградить путь повстанцам, или, по крайней мере, дать своим разведчикам повод доложить Боудикке и заставить ее продвигаться более осторожно и таким образом задержать ее подход к Лондиниуму.

Его разум снова был наполнен мыслями о тех, кого он любил, и он еще раз помолился богам, чтобы у них хватило здравого смысла покинуть Лондиниум и отступить в безопасное место или сесть на корабль в Галлию, где он мог бы найти их, когда — если — восстание будет подавлено.

Они подошли к Кановиуму в сумерках, как раз в тот момент, когда дождь наконец утих и превратился в тихую морось, украшающую плащи влажной россыпью людей и гривы их лошадей. Впереди текла река, кувыркаясь по камням справа от них, прежде чем вылиться в широкий плавный поток, петлявший через холмы слева. Они прошли немногим более тридцати километров, с разочарованием прикинул Катон. Если погода и плохое состояние путей сохранятся, может пройти целых двенадцать-пятнадцать дней, прежде чем колонна достигнет Лондиниума.

Буцина прозвучала из-за частокола, когда колонна приблизилась к броду напротив форта снабжения, и мгновение спустя люди из гарнизона выстроились вдоль частокола и взобрались на деревянные башни. Катон одобрительно кивнул сам себе. Командир форта явно был человеком, который играл осторожно. И он должен был играть по таким правилам, в самом сердце территории декеанглиев. Вопрос «Кто идет?» слабо раздался над водой, омывающей гальку брода, и Катон поднес руку ко рту, чтобы объявить их личности, хотя они наверняка были достаточно близко, чтобы в них можно было признать римлян. Он двинул лошадь в воду, которая плескалась вокруг копыт животного, пока оно направлялось к дальнему берегу, сопровождаемое остальной частью колонны.

Центурион-ауксилларий появился из мрака под надвратной башней и отдал честь, пересекая ров, чтобы поприветствовать Катона.

— Центурион Раминий, господин. Вы выбрали прекрасный вечер, чтобы навестить нас. — Он наклонился в сторону и взглянул мимо Катона. — Это командующий там сзади?

Катон кивнул. — И он не в лучшем настроении.

— Я могу представить. Это дело с Боудиккой всех взбудоражило.

— Значит, и вы слышали новости?

— Имперский курьер очертил все вкратце, пока менял здесь лошадей два дня назад. Все выглядит серьезным, господин.

Он замер в ожидании дальнейших подробностей, но Катон мало что мог добавить, да и в любом случае он устал и ему нужно было позаботиться о своих людях. Он отвел лошадь в сторону и жестом указал Туберону и остальным на открытые ворота.

— Колонне понадобится корм для скакунов и трехдневный походный паек.

— Да, господин.

— И ужин на сегодняшний вечер. Было бы хорошо, если бы гарнизон об этом позаботился. Я хочу, чтобы мои люди как можно лучше отдохнули, прежде чем мы уйдем на рассвете. Катон указал большим пальцем на Светония. — Я бы сделал все возможное, чтобы пропретору было комфортно.

Центурион кивнул, понимая суть дела. — Я распоряжусь немедленно очистить мое помещение.

— Сделай это и убедись, что ты непосредственно позаботишься и о других наших нуждах.

Они обменялись приветствиями, и командир гарнизона уже собирался развернуться и уйти, когда Катон остановил его.

— Постой. Твои люди сохраняют бдительность и достаточно быстро оказались на своих позициях. Есть ли здесь в округе какие-нибудь признаки беспокойства?

— Ничего, с чем мы не смогли бы справиться, господин. В последние несколько дней несколько отрядов вражеских всадников вели наблюдение за аванпостом. Попыток нападения не было, но я держал людей под рукой на всякий случай.

— Очень мудро.

— Будет ли что-нибудь еще, господин?

— Нет. Лучше заняться выполнением распоряжений немедленно, — ответил Катон.

Центурион рысью пробирался между лошадьми, возвращаясь в форт. Он уже кричал, раздавая соответствующие приказы. Катон посмотрел на колонну всадников, пересекшую брод и змеившуюся вверх по склону, уже растворяющуюся во мраке с приближением ночи.

Кановиум был одним из крупнейших фортов-складов на линиях снабжения, ведущих обратно в крепость Дева. Поскольку кампания подходила к концу, внутри ее валов было достаточно места для размещения дополнительных лошадей и людей, причем последние могли даже укрыться в пустых сборных зернохранилищах, возведенных в центре форта. Позже, когда солдатам гарнизона принесли еду в дымящихся железных горшках, Туберон подошел к Катону в конце зернохранилища, отведенного Восьмой когорте. Один из рядовых следовал в нескольких шагах позади.

— В чем дело? — спросил Катон.

— Прошу прощения, господин, но вам еще предстоит принять решение о наказании ауксиллария Фаустина. Дезертир.

Катон взглянул на худого молодого человека с желтоватым лицом, который шагнул вперед и затопал по стойке «смирно». Увидев тревожное выражение лица человека, он вспомнил подробности. Прежде чем они покинули Мону, Туберон сообщил, что один из парней был пойман при попытке покинуть лагерь под покровом темноты. Катону было трудно поверить: куда мог дезертировать солдат на этих бесплодных, враждебных холмах? И велел центуриону подождать до более спокойного момента, прежде чем снова доводить дело до его сведения.

— Что за история, Фаустин? Тебя перехватили на линии пикетов с лошадью и запасом корма и пайков на несколько дней.

— Да, господин.

— Куда, по-твоему, ты собирался дезертировать?

— Я не дезертировал, префект. Я направлялся в Лондиниум.

— Лондиниум? — Катон изогнул бровь. — Если оставить в стороне тот факт, что именно туда мы направлялись в первую очередь, как, фурии тебя забери, ты думал, что один-единственный римский всадник сможет пройти через враждебную страну в одиночку?

— Я знал, что это будет рискованно, господин.

— Ты мастер преуменьшения, Фаустин. Пожалуйста, продолжай.

— Дело вот в чем, господин. Моя женщина в Лондиниуме с нашим первым ребенком. У нее еще один на подходе. Она живет со своими родителями. У ее отца в городе есть пекарня, но в Британии нет другой семьи, к которой она могла бы пойти и быть в безопасности от мятежников. — Слова лились в тревожном потоке, и ауксилларий быстро вздохнул, прежде чем продолжить. — Я не могу оставить их там лицом к лицу с этими варварами, господин. Я должен доставить их туда, где им не будет угрожать опасность.

— Понятно, — сказал Катон. — Если ты думаешь, что в Британии есть место, безопасное от Боудикки и ее приятелей, то, боюсь, ты горько ошибаешься. Единственная надежда для провинции состоит в том, что мы сможем собрать всех людей достаточно быстро, чтобы разбить мятежников, прежде чем восстание распространится гораздо дальше. Для этого нам нужен каждый человек, которого мы сможем найти, чтобы встретиться с ними в бою. В том числе и ты, Фаустин. Ты понимаешь?

Молодой солдат колебался, прежде чем ответить. — Но колонне потребуется слишком много времени, чтобы достичь Лондиниума, господин. Если я поеду один, я смогу добраться туда быстрее и вывезти свою семью из города до прибытия командующего и остальных. Тогда я смогу вернуться в строй и сражаться с врагом.

— Таков был твой план?

— Да, господин. Клянусь жизнью своего ребенка, я собирался вернуться в Восьмую Иллирийскую, как только они оказались бы в безопасности.

Туберон презрительно фыркнул.

— Я серьезно, господин. Ребята из Восьмой для меня как вторая семья. Братья по оружию и все такое.

Катон смотрел на него с нейтральным выражением лица, обдумывая объяснение этого человека. — Как долго ты служишь в когорте? — спросил он.

— Три года, господин.

— Тогда у тебя нет оправдания тому, чтобы не понимать свой долг и свои обязательства, не так ли?

Было еще одно короткое колебание. — Нет, господин.

Он смягчил тон. — Послушай, Фаустин, ты не единственный человек в когорте, у которого есть семья в Лондиниуме. Должно быть, многие другие находятся в такой же ситуации. Видел ли ты, чтобы они покидали ряды?

— Нет, господин. Но…

— Но ничего. Остальные понимают, что лучший шанс их семей остаться в живых — это если мы победим восставших бриттов. Они знают, что им следует отложить свои страхи в сторону и довериться Светонию, своей подготовке и своим мечам. Если бы они все действовали так, как ты, у них не было бы шансов на победу, и в результате каждый член их семей был бы выслежен и убит мятежниками. — Катон позволил этому человеку ненадолго переварить сказанное. — Теперь ты понимаешь, Фаустин?

Солдат кивнул.

— Отвечай как следует префекту, будь ты проклят! — рявкнул Туберон.

Фаустин вздрогнул. — Да, господин. Я понимаю.

— Тогда ты даешь мне слово, что больше не будешь предпринимать попыток покинуть ряды когорты?

— Да, господин. Клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим.

— Хорошо, — Катон почесал затылок. — Это подводит нас к наказанию. Дезертирство перед лицом врага является преступлением, караемым смертной казнью…

Он увидел, как глаза ауксиллария расширились, и подождал, пока тот осознает всю серьезность своего положения.

— Однако, мы еще не предстали перед лицом врага, и ты поклялся жизнью своего ребенка, что намеревался вернуться в ряды и сражаться. Это говорит в твою пользу, но я не могу игнорировать серьезность преступления. В других обстоятельствах я мог бы приговорить тебя к избиению до смерти твоими товарищами. Но, как я уже сказал, нам нужен каждый человек, которого мы сможем найти, чтобы противостоять бриттам. Поэтому мое решение состоит в том, что ты вернешься в строй вплоть до пересмотра твоего наказания, до тех пор пока восстание не будет подавлено. Если ты проявишь себя в бою, я готов отменить смертный приговор в пользу любого меньшего наказания, которое будет сочтено подходящим в случае нашей победы. В случае нашего поражения, что ж, твое преступление перестанет волновать меня и остальную армию. — Он позволил себе тонкую улыбку.

— Да, господин. Благодарю, господин.

— Свободен.

Туберон нахмурился и, казалось, был на грани протеста, но затем сжал губы, когда Фаустин быстро отдал честь, развернулся и пошел прочь, прежде чем его командир успел передумать. Катон перевел взгляд на центуриона.

— Ты не одобряешь.

— Не мое дело судить действия командира, господин.

— Совершенно верно. Тем не менее, твоя сдержанность — само красноречие.

Туберон поколебался, прежде чем заговорить снова, более тихим и настойчивым тоном. — Дисциплина — основа армии, господин. Без этого наши люди станут не более чем вооруженным сбродом.

— Высоко обученным вооруженным сбродом.

Он признал это, кивнув, и продолжил. — Покажите человеку, как владеть оружием, и он станет воином, но покажите ему, как это делать и подчиняться правилам и приказам, и он станет солдатом, частью подразделения, являющегося частью армии, которая является основой нашей империи. Есть огромная разница между тем, чтобы быть воином и солдатом, господин. Как бедняги, которых мы победили на Моне, узнали это на своей шкуре. Дисциплина имеет значение, — заключил он.

Катона впечатлила лаконичная аргументация центуриона. Но был еще один аспект ситуации, который ему нужно было понять. — Все, что ты говоришь — сущая правда, и цель тренировок, правил и дисциплины — заставить людей хорошо сражаться, да?

Туберон кивнул.

— Не думаешь ли ты, учитывая то, что поставлено на карту для Фаустина, что он будет сражаться как лев, когда придет время? Защитить ли свою семью или отомстить за них. Прямо сейчас Светонию нужны люди, которые будут сражаться, и сражаться яростно. Фаустин — именно такой человек. Если бы я осудил его, мы бы потеряли бойца. И мы подорвем моральный дух парней. Им совсем не нужно быть свидетелями смерти боевого товарища и нести за нее ответственность накануне битвы с мятежниками.

— Он дезертировал, господин. За этим должны быть последствия, иначе это подаст плохой пример. Парни знают, что он сделал. Хотите ли вы, чтобы еще больше из них последовали его примеру теперь, когда вам не удалось его осудить?

— Я не упустил возможности осудить его. Я просто отложил свое решение. И, как я указал Фаустину, куда дезертирует человек на острове, полном врагов? Это то, что он будет повторять своим товарищам, наряду с тем, что я сказал о том, что нам всем необходимо оставаться вместе, если мы хотим иметь хоть какую-то надежду победить Боудикку. Лучше парням услышать это от кого-то из своих, чем мне излагать это с трибуны… Ты понимаешь меня?

— Да, господин, — Туберон слегка пошевелился, когда ему пришла в голову мысль. — У вас самого есть родственники в Лондиниуме, господин?

— Да, но это не имеет никакого значения для того, как я поступаю с Фаустином.

Туберон молча обдумал слова своего командира, а затем сказал: — Я понимаю. Но мне все равно это не нравится.

— Тебе это не обязательно должно нравиться. Пока Фаустин сражается.

— Если когда-нибудь вы устанете от армии, из вас получится прекрасный политик или адвокат. Вы хитрый ублюдок, господин.

Выражение лица Катона стало жестче. — Как ты смеешь использовать такие выражения в обращении к вышестоящему офицеру?

Туберон напрягся и стал заикаться. — Господин, я…

— Молчать! — Катон шагнул к нему, пока их лица не оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, прежде чем продолжить угрожающим шепотом. — Если я когда-нибудь еще раз увижу, что ты сравниваешь меня с адвокатом, я получу твои яйца на завтрак. Свободен.

Дождь утих, когда над фортом в Кановиуме опустилась ночь, и усталые люди уселись на седла, закутались в плащи и заснули, наполняя животы теплой похлебкой. Снаружи их лошади стояли или лежали темными группами в огороженных веревками вольерах, приготовленных для них. Катон в последний раз обогнул форт, отметив бдительность людей, дежуривших на валу и башнях. Свет лампы мерцал сквозь ставни деревянной палатки командира гарнизона, и он на мгновение почувствовал сочувствие к ноше, тяжко лежавшей на плечах Светония. Он был человеком, который мог спасти или потерять провинцию за один день, когда его армия столкнется с Боудиккой и ее последователями. История запомнит его как героического победителя или неудачника, посрамившего репутацию Рима. Только Судьбы знали, каким человеком он будет.

Вернувшись в зернохранилище, Катон улегся спать, не обращая внимания на движение, периодический кашель и бормотание людей во мраке вокруг него. Отдых не давался легко. Его преследовало выражение ужаса на лице Фаустина, когда он говорил о семье, которую он оставил в Лондиниуме, когда отправился на войну, даже не подозревая, что им грозит еще большая опасность. То же самое произошло и с самим Катоном, который надеялся, что Клавдия и Луций окажутся под защитой Макрона в тихой заводи колонии Камулодунум. Насколько он знал, повстанцы могли уже взять Лондиниум, и все они могли быть мертвы. Он сразу же отбросил эту мысль и изо всех сил пытался подавить ее, пока тянулись ночные часы, пока он, наконец, не заснул.

ГЛАВА IV

— Господин!

Чья-то рука энергично тряхнула его за плечо, и глаза Катона резко открылись. Он мгновенно сел, глядя на Туберона при слабом мерцании пламени в ближайшей жаровне. Оглянувшись, он не увидел никаких признаков света вокруг рам ставен и небольших щелей в бревнах зернохранилища. Было еще темно. Вокруг него люди зашевелились, а их офицеры начали выкрикивать приказы вооружиться и выстроиться снаружи.

— Что происходит? — спросил Катон, потянувшись за своим чешуйчатым доспехом и поясом с мечом. Он все еще со вчерашнего дня был в калигах. Спина и конечности у него болели после вчерашней поездки, он стоял скованно и крутил шеей.

— За фортом наблюдается движение, господин.

— Движение?

— Насколько я могу судить, их сотни. Сразу за бродом.

Уши Катона напрягались, пытаясь уловить звуки боя, но ничего не было. — Светонию сообщили?

Туберон кивнул. — Послал к нему человека, прежде чем пришел за вами.

— Верно… — Катон ненадолго закрыл глаза, борясь с усталостью, затуманившей его мысли. — Выведи наших людей на вал, обращенный к реке, и скажи им, чтобы они были готовы к атаке.

Туберон поспешил уйти. Перекинув через плечо перевязь с мечом и держа чешуйчатый доспех под левой рукой, Катон присоединился к темной массе людей, выкатившихся из зернохранилища в холодный ночной воздух. Солдаты из других частей колонны и вспомогательного гарнизона также хлюпали по грязной земле, направляясь к валам. Он пошел в сторону реки и поднялся по лестнице надвратной башни, обращенной к броду. Трое часовых отошли в сторону своего командира, и он осмотрел темный пейзаж на западе. Он легко мог различить черную линию реки и некоторые детали на возвышении за бродом. Еще мгновение Катон смотрел на темную массу, которая, казалось, двигалась по склону, и понял, что смотрит на достаточно большую группу людей, по его оценкам, сотни, как и сообщал Туберон.

Он взглянул через плечо на темную линию гор на востоке, смутно различимую на фоне звезд и клубков облаков. До рассвета оставался еще час или около того. Если бы противник намеревался атаковать форт под покровом темноты, ему пришлось бы нанести удар быстро и без элемента внезапности. Краем глаза он уловил отблеск света и, обернувшись, увидел солдата, несущего наверх пылающий факел, который вел Светония и его штабных офицеров к сторожке. Он повернулся к ближайшему часовому.

— Сообщи, как только бритты сделают хоть малейшее движение к броду.

— Да, господин.

Спустившись по лестнице, он поспешил к наместнику и отсалютовал.

— Префект Катон, какова ситуация? — спросил Светоний. — На нас напали?

— Еще нет, господин. На дальней стороне брода собирается большая группа вражеских воинов. Если они нападут, мои люди будут к ним готовы. Но даже если они попытаются, я сомневаюсь, что у них хватит сил прорваться в форт.

— Тогда что они там делают?

— Я не знаю, господин. Мы получим лучшее представление, когда будет достаточно света, чтобы все рассмотреть. — Он указал на восток, где, как он был уверен, обнаружил более четкое различие между темной массой гор и небом над головой. — Не долго, теперь.

Краткий разговор был прерван, когда подбежал, тяжело дыша, молодой ауксилларий из гарнизона. — Приветствие от центуриона Раминия, господин. Он просит сообщить вам, что к востоку от лагеря формируется еще один вражеский отряд.

— Сколько их? — спросил Катон.

Ауксилларий покачал головой. — Центурион ничего не сказал, господин. Я не видел.

Наступило короткое напряженное молчание, прежде чем Светоний сказал: — Кажется, они загнали нас между двумя силами. Мы могли бы продержаться до прибытия основных сил армии. Они должны достичь Кановиума не позднее полудня завтрашнего дня… Марс Всемогущий, эта задержка — последнее, что нам нужно. — Он взглянул на восточный горизонт. — Мы сделаем ход, когда наступит рассвет. А пока я хочу, чтобы люди подготовили своих лошадей к маршу. Мы будем делать это по два отряда за раз. Остальные займут оборону на вале. Начнем с твоих парней, префект Катон, и с твоих, Фортин. Действуйте.

Катон подошел к штандарту когорты, где находился Туберон, и передал приказы. Как только его люди отступили от вала, оставшиеся ауксилларии гарнизона выглядели удручающе рассредоточенными, но со стороны противника по-прежнему не было никаких признаков движения. Он положил руки на частокол, размышляя о затруднительном положении наместника.

Светоний был прав насчет того, что основные силы армии достигнут форта на следующий день, и Катон был уверен, что конная колонна сможет продержаться до тех пор. Кельты часто полагались на дикую атаку в бою, и она редко приносила результат против хорошо обученных и решительных защитников. Критической проблемой была потеря полутора суток, в течение которых командующий ожидал бы, пока пехота подойдет и расчистит путь в сторону Девы. Конечно, он мог бы попытаться прорвать линию противника на другой стороне лагеря и продолжить марш, но это повлекло бы за собой потери, которые он не мог себе позволить. Существовала также опасность разгрома гарнизона Кановиума и разграбления склада с перспективой попадания значительного количества припасов и оружия в руки врага. Хотя Мона была взята и горные племена региона понесли тяжелые потери, вполне возможно, что даже скромная победа над захватчиком могла бы дать достаточный стимул для выживших воинов племен возобновить свою борьбу с новой энергией.

Предстояло сделать тщательно сбалансированный выбор между жертвованием временем или людьми. Катон на мгновение почувствовал симпатию к своему командиру. Если Светоний задержится, император и Сенат могут списать это на недостаток мужества. Если бы он попытался прорваться и понес тяжелые потери, его могли бы счесть слишком опрометчивым за то, что он не дождался прибытия своей пехоты. Тем, кто находится далеко, всегда было легко вынести суждение постфактум — неизбежное бремя для полевых командиров. Было бы интересно посмотреть, что он решит. Судьба Лондиниума, крупнейшего римского поселения в новой провинции, должна была стать решающим фактором, повлиявшим на его выбор.

Итак, прорыв, заключил Катон. Пока силы противника, преграждавшие им путь, не были настолько многочисленными, чтобы сделать попытку самоубийственной.

На другом берегу брода внезапно послышался крик, а мгновение спустя за ним последовали крики вызова и оскорблений в адрес защитников форта. Катон мрачно улыбнулся. Он слышал это много раз раньше: браваду кельтов, пока они набирались смелости для предстоящей битвы. Она будет нарастать постепенно, достигая крещендо, когда присоединятся боевые рожки, прежде чем вражеские вожди решат спустить с поводка своих воинов.

— Яйца Юпитера… — пробормотал ауксилларий, стоявший ближе всего к Катону. Катон увидел, что его копье дрожит в его руке. Он приблизился к солдату достаточно, что смог рассмотреть его черты и понять, что он всего лишь еще юноша.

— Это все хвастовство и чушь, — сказал он. — Им нужно поднять свой боевой дух. Римским солдатам не нужна вся эта бравада, потому что у нас есть правильная подготовка, дисциплина и снаряжение. Стой твердо и верь в себя и своих товарищей, ауксилларий. Ты меня понял?

Молодой человек кивнул и глубоко вздохнул.

— Конечно, — продолжал Катон, — ты также можешь вознести несколько молитв богам, пока мы ждем. Для страховки.

В ответ тот нервно хихикнул. Катон похлопал юношу по плечу, прежде чем отправиться на поиски центуриона Раминия.

Командир гарнизона находился в сторожке на дальней стороне аванпоста, повернулся и кивнул в знак приветствия, когда Катон поднялся на платформу. Небо на востоке начало светлеть, и стали проясняться детали ландшафта и вражеских сил, расположившихся в стороне на пути к Деве. Катон теперь мог легко оценить численность и состав противника, формировавшегося на возвышенности за пределами форта. По меньшей мере две тысячи человек, многие из них в шлемах и со щитами, а некоторые даже в доспехах. Как и их товарищи на дальней стороне форта, они производили много шума, размахивая кулаками и оружием в сторону защитников, вместо того, чтобы готовить какие-либо полевые укрепления. Катон слегка улыбнулся, удовлетворившись тем небольшим преимуществом, которое уже было получено. Несмотря на это, линия врага тянулась через долину, через которую проходил маршрут, а склоны с обеих сторон были достаточно крутыми и усыпанными камнями, чтобы сделать невозможным для Светония и его людей попытку обойти декеанглиев. Если бы римляне попытались обойти подножие любого холма, они подверглись бы фланговой атаке с катастрофическими последствиями.

— Похоже, они нас заперли, — сказал он. — Единственный выход — через этот участок.

— Да, господин, — Раминий кивнул. — Думаете, командующий попытается это сделать?

— Почти наверняка. Это будет кровавое дело, даже если нам удастся прорвать их линию. Скажи-ка, есть ли у вас на складе запасы пилумов?

Раминий немного подумал, затем кивнул. — Я прикажу принести их к валам на случай, если эти ублюдки окажутся в пределах досягаемости.

— Хорошо… — Катон позволил себе легкую улыбку. — А если они не подойдут в пределы досягаемости, то, возможно, нам просто придется отнести им эти дротики.

— Господин?

— Неважно. Давай подождем до рассвета и посмотрим, что произойдет.

По мере того как свет усиливался, шум распаляющегося врага не стихал. Катон видел, как их лидеры двигались вдоль первой шеренги, подбадривая солдат. Он понял, что в построении было что-то особенное, и тогда эта мысль пришла к нему. Ни одного друида не было видно! Предположительно, все они погибли вместе со своими последователями на Моне в их последней битве против римских захватчиков. Отсутствие их фанатичных призывов и проклятий не могло не сказываться на боевом духе противника, который ранее рассчитывал на то, что они разожгут страсти своих воинов и призовут поддержку кельтских богов. В свете этого, у не менее суеверных римлян было меньше причин опасаться своих противников.

Внутри форта лошади конной колонны были оседланы, нагружены снаряжением и припасами и теперь стояли группами по четыре, их поводья держали дежурные всадники, а остальные их товарищи оставались на валах.

Вскоре после того, как Раминий ушел за копьями, Светоний поднялся на башню и присоединился к Катону. Он внимательно осмотрел линию врага, прежде чем глубоко вздохнул. — Нам придется пробиваться через них. Я не могу позволить им держать нас здесь до подхода основных сил.

— Да, господин.

— Ты не выглядишь очень удивленным, префект.

— Я не вижу, чтобы у вас был большой выбор в этом вопросе, командующий. Учитывая более широкую перспективу последствий.

— Действительно. Римская толпа плохо понимает стратегические реалии, но имеет решительную жажду мгновенного суждения о тех из нас, кто знает свое дело. Тебе будет полезно понять это, если ты когда-нибудь добьешься старшего командования. — Светоний поморщился. — Возможно, этого следует избегать.

— Возможно, господин. С моим прошлым я сомневаюсь, что у меня когда-нибудь будет такой шанс. Милости происхождения и все такое.

— Не делай на это ставку. У тебя прекрасная репутация, но времена меняются. Императоры играли с такими традициями быстро и свободно с тех пор, как пала Республика. Возможно, однажды ты удивишь себя, префект Катон. Если этот день наступит, ты узнаешь, каково это, когда каждый солдат в армии ждет от тебя спасения и победы.

Светоний повернулся и прижал руки ко рту, крича внутрь форта. — Колонна, готовиться к маршу! Отзовите всех людей в свои подразделения и будьте готовы к команде!

Пока офицеры повторяли приказ и кричали на любого, кто двигался слишком медленно, Катон оглядел периметр склада и увидел, насколько тонко рассредоточен гарнизон. — Если мы вырвемся, у Раминия и его людей не будет шансов сдержать врага.

— Я знаю, — ответил Светоний. — Я приказал ему сжечь все, что можно, прежде чем он отступит в гарнизонный форт. Он и его люди смогут удерживать его, пока не подойдет основная колонна.

— Надеюсь на это, господин, — Катон указал на врага, ожидающего в двухстах шагах за внешним рвом. — Могу я спросить, как вы намерены прорваться?

— Сначала мы отправим Фортина, так как его когорта самая сильная. Построение клином должно выполнить свою работу, а остальная часть колонны сможет прорваться через брешь.

Пока Светоний говорил, послышался рев боевого рога, и оба офицера обернулись, чтобы увидеть, как враг отступает вверх по склону на возвышенность, где долина была уже. На мгновение настроение Катона поднялось при виде врага, который ушел с дороги, вместо того чтобы рискнуть вступить в бой. Затем их истинная цель стала очевидной, когда они остановились и скорректировали свою линию так, чтобы она была глубже и лучше могла противостоять предстоящей атаке римской кавалерии. В первом ряду почти каждый бритт держал щит и копье. Шансы Светония и его людей только что резко ухудшились.

— Похоже, мы утратили элемент неожиданности. — Наместник в отчаянии стиснул челюсти, затем резко повернулся, чтобы спуститься со сторожки. Катон последовал за ним.

Бойцы четырех когорт, составлявших колонну, вместе с эскортом Светония и штабными офицерами сели на коней, взобравшись в седла. Лошади фыркали и чавкали, пока их всадники сжимали поводья передним захватом под щитами, поправляли перевязи с мечами и готовили копья. Катон ждал рядом с Тубероном, впереди знаменосца и буцинатора, он надежно натянул шлем и затянул ремень на подбородке, прежде чем взять в руки свой щит. Как только каждый из командиров когорт объявил, что их люди готовы, Светоний кивнул ауксиллариям у ворот.

— Открыть!

Ворота заскрипели на деревянных опорах, когда крякающие ауксилларии втащили их внутрь и отступили в сторону, пропуская кавалерию. Когорта Фортина, насчитывавшая почти четыреста человек, шла впереди и продвинулась на небольшое расстояние, прежде чем он проревел приказ сформировать клин. За ними ехал Светоний и его отряд, затем отряд Катона и оставшиеся малочисленные когорты, образуя линию позади передового отряда Фортина. Как только последний из бойцов клина занял позицию, их командир выкрикнул приказ наступать. Когда между острием клина и стеной вражеских щитов, которые ощетинились выставленными вперед копьями, готовыми принять атаку, оставалась всего лишь сотня шагов, Фортин позволил строю на мгновение продвинуться еще вперед, а затем увеличил темп до галопа. В то мгновение, когда разрыв между двумя сторонами сократился до минимума, он проревел приказ атаковать.

Сквозь стук копыт по грязной земле Катон услышал стук оружия, ударяющего по щитам, паническое ржание лошадей и боевые кличи декеанглийских воинов. Он повернулся в седле лицом к своим людям.

— Готовьтесь к наступлению!

Когда он повернул назад, чтобы следить за боем дальше вверх по склону, он увидел, что Фортин и голова его клина ворвались в строй врага, но атака, похоже, захлебнулась, и декеанглии давили на фланги, бросаясь вперед и вперед, чтобы нанести удары всадникам или их скакунам, некоторые пытались вытащить римлян из седел, чтобы их зарубили на земле. Со своей стороны, конники, коля копьями, поворачивали лошадей то в одну, то в другую сторону, пытаясь отбросить врага.

— Им не пройти, — тихо сказал Туберон.

Катон уже пришел к такому же выводу и посмотрел на Светония, желая, чтобы его командир скомандовал к отступлению. Но не было необходимости подавать сигнал. Первый из людей Фортина отступил, затем за ним последовали другие, пока наконец декеанглии не почувствовали вкус победы и нанесли удар по голове клина, заставляя его спуститься по склону до тех пор, пока строй, по своей воле, поспешно не вышел из боя и поскакал обратно к форту, оставив позади тела людей и корчащихся лошадей. Воздух наполнился торжествующим ревом, пока противник праздновал отражение атаки. Катон с облегчением увидел, что Фортин все еще жив, когда префект последовал за своими людьми и призвал своих офицеров переформировать свои турмы.

— Вот и все, — сказал Туберон, прежде чем сплюнуть в сторону. — Что теперь?

Катон инстинктивно хотел сказать этому человеку заткнуться, но он был слишком занят размышлениями о затруднительном положении, в котором оказалась колонна. Склон, и без того грязный, теперь был изрыт копытами когорты Фортина, и никакая новая атака не могла надеяться поразить линию противника с достаточной силой, чтобы прорвать ее. Требовалась другая тактика. Он повернулся к Туберону.

— Возьми двадцать человек и вернитесь в форт. Принесите столько легких дротиков, сколько сможете унести, и раздайте их нашим людям.

Туберон поколебался, а затем отдал честь. — Да, господин.

Когда центурион развернул лошадь и призвал ближайшую турму следовать за ним обратно к сторожке, Катон двинул своего коня вперед и направился к Светонию. Он натянул поводья рядом с полководцем, когда тот отдавал приказ одному из своих трибунов сказать Фортину, чтобы тот перестроил свой клин для второй атаки.

— Господин! — прервал его Катон. — Это не сработает. Состояние земли против нас, и линия врага слишком сильна.

Светоний пристально посмотрел на него. — Как ты смеешь…

— Есть еще один способ сломить декеанглиев, господин. С вашего разрешения…?

Наместник кивнул ему, чтобы тот продолжил.

Как только Катон изложил свое намерение, Светоний обдумал изменение тактики и затем дал свое согласие.

— Это может сработать. Однако нам все равно придется идти в атаку.

— По крайней мере, в следующий раз у нас будет больше шансов, господин.

— Очень хорошо. Подготовь своих людей, префект Катон. И пусть боги даруют вам удачу. Если вам не удастся добиться того, что нам нужно, нам придется отказаться от дальнейших попыток и ждать, пока подойдет пехота и расчистит нам путь.

Не было необходимости объяснять, какую задержку это повлечет за собой, и Катон в знак приветствия коснулся края своего шлема и повернул лошадь, чтобы присоединиться к своей когорте, куда Туберон и его отряд вернулись с дротиками.

— Офицеры ко мне! — крикнул он.

Когда вокруг него собрались центурионы и декурионы, Катон объяснил свой план. — Важнейшая часть этого — поддерживать движение строя и снабжать копьями идущих вперед людей. Если все пойдет хорошо, и мы нарушим их строй, колонна сможет прорваться. Он остановился и оглянулся. — Вам все ясно, что нужно делать?

Его офицеры кивнули.

— Давайте готовиться к атаке. Я поведу первую турму.

Туберон открыл было рот, чтобы возразить, но Катон опередил своего подчиненного и заговорил первым. — А ты будешь заниматься перевооружением атакующих. Не забудь вовремя прислать дополнительные дротики, если они понадобятся.

— Да, господин.

Катон подъехал к первой турме. — Хорошо, парни, оставьте свои щиты и копья. Они вам не понадобятся, — он указал на связки копий, привезенные из форта. — Каждый человек должен взять по два таких и быть готовым следовать за мной в одной колонне. Мы подарим их этим ублюдкамнаверху, пока будем скакать вдоль их фронта. Не должно быть никаких попыток вступить с ними в контакт. Бросайте свои дротики, а затем возвращайтесь назад, чтобы подобрать еще. Если кто-то из врагов попытается наброситься на нас, нацельтесь на них и двигайтесь дальше. Всем все понятно? Хорошо, тогда готовьте оружие и ждите моего приказа.

Он вручил свой щит Требонию и взял два легких копья, короче и тоньше, чем кавалерийские копья, и версии тяжелого легионера, которое его учили использовать, когда он впервые присоединился ко Второму легиону много лет назад. Хотя у них все еще были четырехгранные наконечники, последние были из кованого железа в виде тонкого стержня, идущего назад к утяжеленной рукоятке. Переложив один дротик в кожаные ножны, свисающие с седла, он взял другой в правую руку и взвесил, чтобы почувствовать равновесие, прежде чем крепко сжать.

Когда он увидел, что остальная часть когорты так же вооружена и стоит наготове, он крикнул: — Первая турма будет продвигаться в моем темпе!

Он двинул лошадь вперед, сначала рысью, а затем галопом по направлению к врагу. Впереди он мог видеть, что продвижение единственной линии римских всадников спровоцировало новое размахивание оружием, а новые насмешки и боевые кличи переросли в оглушительное крещендо, которое эхом разносилось по крутым склонам по обе стороны долины. Он сосредоточился на точке в рядах противника в двадцати шагах справа от центра и выбрал цель — большого воина с обнаженной грудью, шипастыми желтыми волосами и закрученными татуировками на щеках. Направив лошадь галопом вдоль передней части стены щитов, он метнул в воина первое копье. Он не стал ждать, чтобы увидеть, попал ли дротик в цель, а выхватил второе оружие из левой руки и швырнул его так, что оно пролетело над линией щитов и вонзилось в плотные ряды за ней.

Повернув коня по широкой дуге к тылу своей когорты, он оглянулся и увидел, как люди, следовавшие за ним, обрушили свои дротики на врага, прежде чем уйти. Он натянул поводья, добравшись до Туберона, и наблюдал, как его люди продолжали свою атаку, описывая поле боя неровным овалом, выпуская дротики, прежде чем вернуться за новым оружием.

Постоянное причинение потерь вскоре оказало влияние на моральный дух противника. Хвастливые крики и насмешки прежних минут стихли, и когда разочарование заставило отдельные лица и небольшие группы разорвать ряды и атаковать, их лидерам пришлось заставить их вернуться в строй резкими криками и жестокими тычками. Между тем, римляне отступали всякий раз, когда враг пытался наброситься на них, вызывая еще большее разочарование у декеанглиев, которые начинали выкрикивать гневные оскорбления вслед отступающим всадникам. Время от времени одно из копий, которое не попало в цель и оставалось целым, отбрасывалось назад. Одно попало в лошадь, всадник которой сразу рухнул на землю, был мгновенно атакован и зарублен прежде, чем тот смог подняться на ноги. Другому римляину также не повезло: его ранили в шею — дротик пронзил плоть и позвоночник, так что он некоторое время неподвижно валялся в седле, прежде чем упасть на землю.

Свет постепенно набирал силу, и теперь солнце появилось над гребнем холмов позади врага и осветило сцену коричнево-красным сиянием. Катону пришлось поднять руку, чтобы прикрыть глаза, глядя на линию врага. Его люди сосредоточили свои усилия против центра, и он мог видеть, что ряды там ощутимо поредели, и часть воинов хромала в тыл, некоторым помогали их товарищи, которые, несомненно, одновременно стремились уйти из досягаемости дротиков… Он решил, что момент для удара близок и направил лошадь к Светонию.

— Твои люди отлично работают, — удовлетворенно кивнул пропретор. — Десятки жертв против потери двоих наших.

— Да, господин. Их центр должен быть достаточно слабым, чтобы мы могли рискнуть новой атакой сейчас.

Светоний внимательно осмотрел имеющееся брожение в центре линии декеанглиев и кивнул. — Очень хорошо, продолжай в том же духе. Когорта Фортина может возглавить атаку через твоих людей. Сыпани им еще напоследок от нас подарков, чтобы отомстить за первый отпор. Твои парни могут последовать за нами, когда мы прорвемся.

Катон воссоединился с Тубероном и небольшим командным отрядом когорты. Он объяснил намерения полководца.

— Атаковать через наших ребят? — спросил Туберон. — Это может быть рискованно, господин.

— Согласен, но если мы отзовем их перед атакой, это даст противнику шанс укрепить свой центр. Риск приемлем. Передайте людям приказ: еще один круг, а затем они должны забрать свои щиты и копья и выстроиться в колонну.

— Да, господин.

Катон жестом приказал своему ординарцу вернуть щит и держал его наготове. Трое трибунов отправились к командирам других когорт, чтобы отдать приказы командующего, в то время как люди Катона продолжали атаковать с расстояния линию врага. Серия нот раздалась из буцин позади Светония, а мгновением позже эхом отозвались буцины когорты Фортина. Первая когорта двинулась вперед клином, за ней следовали остальные широкой колонной по десять человек в ряд. Они галопом поднялись по склону, частично прикрытые людьми Катона, едущими впереди них. В последний момент последние развернулся в сторону, и, к облегчению Катона, клин проскакал все пространство без происшествий. Буцина дала сигнал к атаке, и всадники передовой когорты выдвинули копья, наклонившись вперед в седлах и подгоняя лошадей. Боевые кличи врага затихли, когда они приготовились принять атаку под приглушенный стук сотен копыт по взрыхленной почве склона.

В какой-то момент время, казалось, заметно замедлилось, затем послышался глухой грохот копий и конской плоти о щиты, за которым последовал резкий стук клинков и ржание лошадей. На этот раз римский строй прорвался сквозь ослабленные ряды противника, разрезав линию на две части.

— Они прошли! — Туберон ударил кулаком в воздух. — Задай им жару, Фортин!

Катон не сводил глаз с боя на склоне. Последующие турмы прибыли в пролом и боролись за его расширение и свертывание линии противника, прежде чем они оправятся достаточно, чтобы оказать какое-либо энергичное сопротивление. Наместника и его сопровождающие повели вторую когорту вперед, без проблем прошли через брешь и поднялись по склону, уничтожая раненых врагов и других, пытающихся бежать. Последние из тех, кто бросал дротики во врага, вернулись в Восьмую когорту и забрали свои щиты и копья. Осталась лишь горстка копий, и Катон надеялся, что Раминию хватит ума забрать их, прежде чем они будут захвачены врагом.

— Готовьтесь к наступлению! — крикнул он. Всадники поставили своих лошадей на место, и он взмахнул рукой вперед. — Вперед!

Он повел их вверх по склону рысью, затем галопом. Он не стал увеличивать темп дальше, желая сохранить людей в хорошем состоянии, пока они не дойдут до битвы, бушующей в центре вражеской линии. Когорта впереди них тоже прошла, но Катон видел, что напор людей Фортина угас, и их уже оттесняли назад. Он обогнул раненую ранее лошадь и достиг кордона мертвых и раненых там, где когда-то находился центр противника. Примятая трава была забрызгана кровью. Копья были разбросаны по склону, некоторые древки были воткнуты в землю и представляли опасность для всадников, проходящих через это пространство. Он уже почти достиг открытой местности, когда несколько воинов прорвались между людьми Фортина справа от него и бросились к нему.

— Первые десять человек за мной! — крикнул он и повернулся навстречу врагу, выхватив кавалерийский меч и дернув поводья в сторону опасности. Он направил своего скакуна на группу воинов, заставив их разбежаться, а затем нанес удар мечом, покачивая конем из стороны в сторону, используя его массу, чтобы удерживать врага на расстоянии. Его первых ударов можно было легко избежать или заблокировать щитами, но его противники не смогли нанести ответный удар в течение нескольких мгновений, которые потребовались Туберону и остальным, чтобы прийти ему на помощь. Короткая стычка была односторонней, и трое воинов были убиты, прежде чем остальные отступили и повернулись, чтобы снова присоединиться к бою вместе с ауксиллариями Фортина.

Туберон хотел было последовать за ними, но Катон остановил его. — Нет! Пройди через брешь и заново построй когорту, как приказал наместник!

Центурион зарычал от разочарования, но призвал людей присоединиться к колонне всадников, проходящих рысью, пробираясь сквозь тела и отдельные стычки битвы.

Катон удерживал свою позицию, наблюдая за сражением перед собой. Люди Фортина неуклонно сдавали позиции. Он вычислил красный герб префекта и, когда последний из всадников Восьмой Иллирийской проскакал мимо него, направил лошадь к Фортину, который на мгновение выпрямился в седле в стороне от потока боя. Его лицо и плечи были забрызганы кровью, а грудь тяжело вздымалась от напряжения.

— Пришло время отозвать твоих людей, — сказал Катон. — Остальная часть колонны прошла. Мы должны продолжить движение на Лондиниум.

— Идти? — ответил Фортин сквозь стиснутые зубы. — Член Юпитера! Мы могли бы уничтожить этих ублюдков, если Светоний прикажет ввести всю колонну в бой.

— Мы не можем позволить себе терять больше людей, — возразил Катон. — А теперь отводи отсюда свою когорту. Следуй своим приказам, — добавил он с акцентом.

Фортин повернулся, чтобы найти своего знаменосца, и направил лошадь к нему, крича во всю глотку: — Подними штандарт!

Катон увел своего скакуна подальше от поля боя и ускорил шаг до галопа, погоняя его вверх по склону, чтобы он присоединился к своему отряду. Первые две когорты уже продвигались по долине, между ними ехал Светоний и его отряд. Катон разместил своих людей поперек склона по обе стороны дороги, чтобы прикрыть когорту Фортина, пока они выходили из боя и отступали, чтобы присоединиться к колонне. Многим раненым, которых можно было спасти, помогали их товарищи, а другие отгоняли воинов-бриттов, отиравшихся поблизости. Затем, с последним вызывающим криком: «Да здравствует Рим!» — префект развернул лошадь и поскакал прочь от декеанглиев. Катон почувствовал облегчение от того, что последние не проявили желания продолжать бой, а вместо этого начали осматривать своих раненых и грабить тела павших римлян. Как это было принято у кельтов, началась борьба за трофеи в виде погибших врагов, и он почувствовал, как у него внутри все сжалось от гнева, когда он увидел, как воины поднимают отрубленные головы, чтобы похвастаться перед своими товарищами.

Фортин обменялся кивком с Катоном, когда тот проезжал мимо, чтобы присоединиться к своей когорте, выстроившейся на дороге, прежде чем они пойдут следом за остальной частью колонны. Катон подождал еще немного, чтобы дать им время дистанцироваться от врага. Удовлетворенный тем, что не было предпринято никаких попыток собрать воинов для начала преследования, он отдал приказ Восьмой когорте вернуться на дорогу и оставить Кановиум позади. Столбы дыма уже поднимались в утренний воздух, когда гарнизон поджег оставшиеся припасы, прежде чем отступить в укрепленный комплекс в углу склада. Если повезет, декеанглии поймут, что затея с захватом склада провалилась, и отступят в горы до прибытия основной колонны армии Светония. Катон пробормотал краткие молитвы Фортуне и Марсу о сохранении жизней Раминия и его людей, а затем галопом добрался к своей когорте, чтобы занять место во главе ее.

По его оценкам, было потеряно более двух часов и не менее пятидесяти человек. И они преодолели лишь часть расстояния до Лондиниума. На сердце его было тяжело от беспокойства обо всех, кто мог находиться на пути к Боудикке и ее мятежным силам. Среди них были его сын и женщина, которую он любил.

ГЛАВА V

Небольшая группа конных воинов на лохматых бриттских лошадях начала преследовать колонну, когда последняя вышла на прибрежную тропу, огибающую горы. Время от времени они нападали на отставших, и Катону приходилось брать на себя командование когортой и разворачиваться, чтобы преследовать их. Иногда они опаздывали, и декеанглии догоняли изолированного ауксиллария и приканчивали его, прежде чем он успевал догнать своих. Когда такие инциденты происходили, римлянам было трудно устоять перед желанием броситься вслед врагу и отомстить за своего товарища. Именно поэтому Катон взял на себя личное командование и приказал своим людям сдерживать свой гнев и отпустить врага, вместо того, чтобы рисковать попасть в засаду и понести ненужные потери. Тем не менее, он осознавал ущерб, нанесенный моральному духу его людей, и с нетерпением ждал возможности оставить горы позади.

В первую ночь колонна расположилась лагерем возле одного из фортов, построенных на пути снабжения, ведущем обратно к армейской базе в Деве. Погода оставалась хорошей, и они добились хороших успехов, преодолев около пятидесяти километров в первый день и более шестидесяти на следующий, следуя по маршруту, извивающемуся вдоль побережья. Раненых оставили у первого форта, чтобы не замедлять темп продвижения колонны.

В сумерках на третий день после достижения главного острова они увидели Деву. Катон почувствовал усталое облегчение, взглянув вниз на огромный прямоугольник рва и дернового вала, увенчанного прочным частоколом. Сияние жаровен освещало небольшие участки крепости, а дым клубился из отверстий в зданиях и рассеивался в сгущающемся мраке, доминировавшим над ландшафтом. Крошечные фигурки патрулировали парапет и пробирались через внутреннюю часть крепости. За ним, на расстоянии выстрела стрелы из внешнего рва, лежали разбросанные грубо построенные здания и палатки, которые обозначали неизбежное импровизированное гражданское поселение, где жили сопровождающие лагерь лица. Женщины и дети парней, служащих в армии, торговцы, гадалки, трактирщики, проститутки и артисты. Достаточно мирная обстановка, подумал он. Ему было интересно, знают ли они о судьбе Камулодунума и угрозе, исходящей от восставших. Единственное, что стояло между ними и уничтожением, — это широко рассредоточенная римская армия, отчаянно пытавшаяся сконцентрироваться в достаточном количестве, чтобы противостоять Боудикке и ее последователям.

Утомленная колонна вошла в крепость и была направлена к рядам пустых конных казарм. Пока его люди спешивались, снимали седла и попоны и протирали лошадей, Катон направился в помещения интенданта, чтобы захватить необходимые припасы, необходимые для оставшейся части марша на Лондиниум. Судя по его воспоминаниям о маршруте, расстояние, которое нужно было преодолеть, составляло почти добрые три сотни километров. Имперский посланник с регулярными сменами лошадей мог бы пройти путь за два дня, максимум за три. Для их колонны это заняло бы как минимум вдвое больше времени. Тогда запаса на четыре дня, решил он, взвешивая компромисс между весом еды для людей и кормом для лошадей и необходимостью двигаться как можно быстрее. Если припасы закончатся, им придется обойтись без них целый день, прежде чем они достигнут Лондиниума.

Когда он вошел во двор штаб-квартиры, он сразу почувствовал атмосферу безотлагательности. Свет фонарей светился из-за ставен главного здания, таблиниев и кладовых по обе стороны от двора, и там было много ординарцев и офицеров из гарнизона и конной колонны, переговаривавшихся небольшими группами или спешивших подготовиться к предстоящему долгому маршу. В тесной комнате, где интендант пытался удовлетворить их просьбы, уже находилось несколько офицеров. Как и ожидал Катон, он был старшим офицером и смог пробраться к столу, не встретив сопротивления центурионов и декурионов, посланных префектами других когорт. «Ранг действительно имеет свои привилегии», — с некоторым удовлетворением подумал он.

Интендант, худощавый центурион-ветеран, встал. — Могу я помочь вам, господин?

— Префект Катон, командующий Восьмой Иллирийской когортой. Мне нужны пайки для двухсот человек на четыре дня. И корм для лошадей. — Он сделал паузу, чтобы дать человеку возможность записать детали на вощеной табличке. — Найдутся и те, кому понадобится замена снаряжения и, возможно, седел. Они доложат тебе позже.

— Да, господин.

— А как насчет новых лошадей? Сколько их у вас в крепости?

Интендант сел на свой табурет и потянулся за табличкой побольше из сундука за столом. Он открыл его и просмотрел записи. — После того, как будет обеспечено сопровождение наместника, в наличии еще три сотни, господин. При условии, что у вас есть полномочия пропретора, чтобы я их высвободил от несения службы в Деве.

Некоторые офицеры из других когорт издали приглушенный стон, и Катон мог догадаться, почему. Без сомнения, они ожидали, что он первым заявит права на лошадей, оставив лишь сотню для остальных трех когорт. Другой префект мог бы поставить своих людей выше остальных, и Катона соблазнила такая перспектива, но поддержание боевого духа всей колонны имело первостепенное значение. Они знали, что идут вопреки невероятным шансам, и не было смысла добавлять к этому бремени такого рода негодование.

— Я вернусь с полномочиями командующего через час. Тем временем ты должен выделить сто лошадей Восьмой когорте, еще сотню Фортину и по пятьдесят каждой оставшейся когорте. Мой старший центурион Туберон сообщит о любых дальнейших требованиях.

— Да, господин. Тебе еще что-нибудь нужно?

— Есть еще новости с юга провинции?

— Последнее, что мы слышали, что повстанцы все еще праздновали взятие Камулодунума. Без сомнения, напиваются до бесчувствия, пока спорят о том, кому достанутся головы наших ребят, которых они отобрали в качестве призов.

Некоторые из этих голов могли принадлежать ближайшим друзьям Катона, и он поспешно отбросил эту мысль, прежде чем какие-либо ужасные образы представились его воображению.

— Значит, нет ни слова о том, что Боудикка захватила Лондиниум?

— Насколько мне известно, нет, господин.

«За это стоит быть благодарным», — подумал Катон. Это тоже было своего рода сюрпризом. Если бы он был на месте Боудикки, он бы действовал как можно быстрее, чтобы разрушить основные римские поселения, а затем выследить и разгромить разрозненные силы Империи, прежде чем они смогли бы сконцентрироваться и предложить бой на более равных условиях. Воины племен Британии доказали, что они могут быстро двигаться и наносить сильные удары, особенно под предводительством Каратака. Казалось, сейчас ситуация изменилась. Возможно, между Боудиккой и теми, кто следовал за ней, существовало разделение. Или, может быть, в восстании преобладали скорее выражения гнева и желания отомстить за уничижительное обращение с ними со стороны Рима, чем какой-либо последовательный и дальновидный план развязанного ими конфликта.

Катон считал, что знает Боудикку достаточно хорошо, чтобы понимать, что она понимает кардинальную важность нанесения быстрых и сильных ударов и сохранения темпа наступления, если мятежникам хотелось вытеснить римлян из Британии. Победа должна была быть достигнута, но каждый потерянный момент возвращал баланс в пользу Империи. Если повстанцы задержали наступление из-за взятия Камулодунума, то, скорее всего, это произошло потому, что в их рядах царили разногласия и смятение, а Боудикка изо всех сил пыталась применить свою власть над теми, кто склонялся к мысли, чтобы присоединиться к ее восстанию, движимые различными мотивами: месть, перспектива грабежа, стремление унизить Рим и восстановить честь кельтских народов. Такое разнообразие причин для борьбы может быть источником силы или слабости. Пока Боудикка могла кормить своих последователей плодами победы, повстанцы оставались силой, с которой нужно было считаться. Возможно, это сделало ее слишком осторожной, чтобы двигаться вперед. Это было невозможно узнать при имеющейся скудной информации. Возможно, когда колонна Светония достигнет Лондиниума, ситуация прояснится.

Он кивнул квартирмейстеру.

— Очень хорошо. У тебя теперь есть записи о том, что мне нужно. Теперь ты можешь разобраться с остальными. — Он развернулся на пятках и вышел из комнаты. В тот момент, когда он вышел в коридор снаружи, шум требований возобновился, поскольку офицеры колонны соперничали за получение льгот для своих подразделений.

Желая узнать, есть ли у кого-нибудь еще в штабе новости о восстании, Катон прошел через главный зал к скромному таблинию, отведенному командиру крепости. Именно там он ожидал найти Светония и его штаб этой ночью, и, конечно же, пропретор занял именно эти комнаты и был занят чтением отчетов, приходящих со всей провинции, отспуская одних и давая срочные ответы другим. Когда Катон вошел, он поднял глаза и указал на листы папируса и вощеные таблички, сложенные на столе.

— Как видишь, сам Плутон вырвался на свободу благодаря восстанию. Сенаты каждого города направили требования о подкреплении для их защиты, в то время как офицеры, командующие меньшими гарнизонами на юге провинции, просят разрешения отступить в безопасное место к основным легионным каструмам. Не могу дождаться, чтобы увидеть, какое новое замешательство будет посеяно, когда Рим услышит, что происходит, и даст свои инструкции. Он бросил стилус и откинулся назад, коротко зевнув. — Что еще хуже, я получил сообщение от Постума, исполняющего обязанности командира Второго легиона в Иске. Он все еще в лагере, ждет приказа двигаться. Дурак должен был отправиться в Лондиниум, как только получил известие о восстании. Я просто надеюсь, что Цериал и Девятый легион прибудут вовремя. Тогда мы сможем продержаться до тех пор, пока на место не прибудут Второй, Четырнадцатый, Двадцатый и остальная часть основной колонны. — Он покачал головой. — Какой хренов беспорядок развела эта Боудикка.

Утомленный ум Катона размышлял об опасном положении новейшей провинции Рима. Беспорядка, о котором идет речь, можно было бы избежать, если бы Светоний оставил позади более сильные гарнизоны, если бы он не требовал от Боудикки большей дани, чем могли себе позволить ицены, если бы он наказал Дециана за то, что он позволил своим людям избить Боудикку и изнасиловать ее дочерей. Но все это было лишь «кровью под мостом», по словам драматурга Альбея. Независимо от того, кто был виноват, римской армии в Британии придется уладить этот беспорядок, иначе она будет раздавлена и уничтожена при этой попытке. Позже будет время обдумать детали.

Светоний снова наклонился вперед и положил руки на край стола. — Мы выступим на рассвете. Убедись, что у твоих людей достаточно припасов на несколько дней. По пути мы сможем подобрать еще немного в фортах и поселениях. Это не ахти что, но придется довольствоваться тем, что есть. Мы не будем медлить ради отстающих. Они должны быть в состоянии постоять за себя, поскольку мы будем проходить через мирную территорию.

— Будем надеяться, что это все еще так, господин. В союзных Риму племенах найдутся элементы, которые будут симпатизировать мятежникам. В некоторых случаях их вполне достаточно, чтобы добавить определенные пополнения на сторону восставших.

— Ничего не поделаешь. И с ними разберутся после того, как мы разгромим Боудикку. Если они причинят вред кому-либо из отставших, будут последствия. Тем не менее, было бы желательно, чтобы люди знали об опасности.

— Да, господин.

Светоний пристально посмотрел на Катона и продолжил. — Мы не будем останавливаться ради кого-либо. Если кому-то из бриттов придет в голову попытаться преследовать колонну, мы смиримся с этими потерями и продолжим путь. Учитывая маловероятность того, что мы столкнемся со сколько-нибудь ощутимыми силами, попыток вступить с ними в бой не будет. Объезжаем их и продолжаем путь в Лондиниум. Да поможет нам Юпитер Наилучший Величайший добраться до города вовремя, чтобы защитить его и сохранить жизни наших людей.

— Да, господин.

— Тебе от меня что-нибудь нужно?

Катон передал требование интенданта о разрешении перераспределить лошадей, приписанных к Деве, и Светоний закатил глаза.

— Иногда я задаюсь вопросом, сгорит ли однажды Рим дотла из-за отсутствия документа интенданта, согласившегося предоставить ведра с водой.

— Да, господин. Вполне возможно, — Катон мрачно улыбнулся. — Но интенданты просто выполняют свои обязанности, по крайней мере, мне так говорили.

Полководец коротко усмехнулся и указал на дверь. — Осмелюсь предположить, что тебе необходимо принять меры для следующего этапа нашего продвижения, префект.

Это было вежливый, но четкий приказ оставить его, и Катон вскинул руку, повернулся, чтобы покинуть таблиний, и направился обратно в свою квартиру в конце казарм, отведенных его когорте. Люди уже устраивались на ночлег, и запах готовящейся еды донесся до него, заставив осознать, насколько он голоден. Он обнаружил, что Требоний ждет его, подготавливая себе постельное местечко. Катон расстегнул фибулу своего плаща и протянул его.

— Смой с этого грязь как можно лучше. То же самое касается калиг и доспехов.

— Да, господин.

— И я хочу что-нибудь поесть. Тушеное мясо со свежим хлебом.

— Слушаюсь, господин.

Он заметил, что Требоний колеблется. — Что такое?

— Это право на смерть, господин.

— Право на смерть?

— Да, господин. Двое парней, которых мы потеряли в Кановиуме. Ауксилларии Героман и Фаустин. Их товарищи попросили меня передать этот вопрос вам.

Это была достаточно рутинная просьба. Солдаты имели право составить завещание, и обязанностью их командира было его исполнение, если они пали в бою, умерли в результате несчастного случая или болезни. То скудное имущество, которое человек мог иметь при себе, он оставлял своим товарищам, а большая часть сбережений шла на его похороны или поминки, если тело не удавалось найти. Остальное передавалось семье, в случае наличия, которая могла проживать там, где находился гарнизон солдата. Иногда товарищи павшего человека выставляли на аукцион его оружие, доспехи и снаряжение, чтобы собрать деньги для его семьи. Именно на это они сейчас и просили разрешения.

Однако второе имя заставило Катона остановиться в своих мыслях. — Фаустин?

— Да, господин. Молодой парень. Тот, кого представили вам для наказания.

Молодой солдат, избежавший наказания за дезертирство ради спасения своей семьи в Лондиниуме, теперь никогда не получит шанса искупить свою вину. Всегда труднее смириться со смертью человека, если знаешь о нем что-то такое, что выделяло его из рядов. Катон вспомнил черты лица Фаустина и искренность его желания сражаться. Он не был трусом и доказал это на поле боя.

Не было и речи о том, чтобы разобраться с его завещанием, как это будет с остальными в административных сундуках когорты в обозном поезде основной колонны, вместе со сбережениями похоронного клуба. Его тело было найдено в Кановиуме и похоронено в тот же вечер в следующем форте, до которого доберется конная колонна. Катон вспомнил, что отдавал приказ, но тогда не спросил имена этих людей. Он почувствовал укол вины из-за такого невнимания, но у него не было времени уделять им много внимания. Меньшее, что он мог сейчас сделать, это дать товарищам Фаустина шанс поступить правильно по отношению к его семье.

— Скажи им, что у них есть мое разрешение.

— Да, господин.

— Тогда немедленно принеси мне еду.

Требоний отдал честь и подошел к двери.

— Подожди-ка, — крикнул ему вслед Катон. — Возьми десять сестерциев из моего сундука, чтобы добавить к аукциону.

— Очень любезно с вашей стороны, господин.

— Не говори, что деньги от меня. Просто используй их, чтобы купить несколько мелких предметов и заплатить больше, чем можно. Остальные в любом случае будут делать то же самое. Катон старался представить себя людям под его командованием суровым приверженцем дисциплины. Этот имидж был скомпрометирован его прежним обращением с Фаустином. Открытое пожертвование для его семьи лишь усугубило бы ситуацию.

Требоний нахмурился.

— Почему бы просто не позволить мне сказать им, что это ваше, господин? Они будут благодарны.

— Мне не нужна их Харонова благодарность, — Катон изобразил рычание. — Я хочу, чтобы они четко выполняли приказы, и я хочу, чтобы они делали то, чему их научили.

— Но господин…

— Просто делай, как я говорю, а потом, трахни тебя Марс, принеси мне еды! Иди!

Когда Требоний поспешил прочь, Катон почувствовал, как на него навалилась свинцовая усталость. Он развязал шнурки и снял калиги, затем на мгновение вытянул пальцы ног, прежде чем со вздохом лечь на койку. Он скрестил руки за головой и закрыл глаза, ожидая, пока ординарец вернется с едой. «Хорошо было бы немного отдохнуть», — решил он. Он сосредоточил свои мысли на предстоящем марше и на трудностях, с которыми ему и его людям придется столкнуться еще до того, как они достигнут Лондиниума. Одна мысль сменилась другой, а затем превратилась в бессвязную бессвязность, прежде чем он погрузился в глубокий сон.

Он не пошевелился, даже когда Требоний вернулся с едой, распахнул дверь и поставил поднос на маленький стол напротив кровати. Ординарец подождал немного, затем откашлялся.

— Господин?

Катон пробормотал несколько непонятных слов, прежде чем начать храпеть.

— Хорошо, господин, — тихо сказал Требоний. — Ты заслужил свой сон, да благословят тебя боги.

Колонна покинула Деву с первыми лучами солнца. Лошади были нагружены сетками для корма, вещевые сумы римлян были набиты дополнительными пайками, а на луках их седел свисали по две полные фляги. Восьмая когорта снова удостоилась чести возглавить колонну, и Катон, свежий после достаточно долгого сна и холодной еды, с облегчением возобновил продвижение.

Бледный рассвет вскоре сменился ясным лазурным небом с тонкими клубками белых облаков на севере. Сквозь деревья вдоль дороги весело доносилось пение птиц, и какое-то время Катон довольствовался наблюдением за птицами, перебиравшимися с дерева на дерево. Горы остались позади, а холмистый ландшафт по обе стороны состоял из древних лесов, перемежающихся обширными посевами, с небольшими группами хижин и редкими виллами, приютившимися среди сельскохозяйственных угодий. Время от времени они проезжали мимо путешественников, которые поспешно отступали в сторону, уступая дорогу армейской колонне. Катон остановился, чтобы допросить пришедших с юга на случай, если у них появятся какие-либо новости о восстании. Неоднократно ходили паникерские слухи о том, что повстанцы контролируют весь юг провинции и даже уже идут на север, уничтожая все на своем пути. Другие просто пожимали плечами и говорили, что ничего не слышали, или относились к событиям с тем же фатализмом, что и к конфликтам, охватывавшим остров с тех пор, как его жители себя помнили.

Наступил и прошел полдень, и Светоний позволил себе небольшой отдых, когда колонна подошла к реке. Люди напоили своих лошадей и с благодарностью размяли конечности, вдоволь напившись из фляжек и пополнив их перед лошадьми. Наступил жаркий летний день, и Катон почувствовал, как пот выступил у него на лбу, а льняная туника под его доспехами промокла по всей спине. Он почувствовал покалывание в предплечьях от воздействия солнца и переместился в тень ивы, растущей у реки, которая скользила вокруг тонкой завесы листьев. Однако наслаждаться мирной обстановкой было нелегко, поскольку его мысли снова были заняты серьезной опасностью, нависшей над провинцией.

При звуке буцины со стороны командующего люди закрыли фляги и вернулись к тем, кому было поручено придерживать лошадей, прежде чем повести своих скакунов обратно на сухую, пыльную дорогу. Собираясь залезть в седло, Катон заметил в полутора километрах или около того впереди колонны фигуру, которая ехала навстречу им, а копыта его лошади поднимали за ним тонкую завесу пыли.

Туберон, уже усевшийся верхом, указал на дорогу. — Интересно, кто это?

— Скоро узнаем, — ответил Катон, передав поводья Требонию, а затем пройдя немного вперед и ожидая.

Когда всадник приблизился, он замедлил ход, а затем остановился на небольшом расстоянии. Он носил военную тунику, но не имел доспехов и был вооружен только коротким мечом. Небольшие боковые сумы висели на задней части его седла. Его лицо было покрыто грязью, и он выглядел усталым и встревоженным.

— Назови себя! — приказал Катон.

— Опцион Рутилий, господин, — задыхаясь, произнес человек. — Из канцелярии прокуратора. Везу срочное донесение наместнику. Могу я проехать?

— Светонию? Тебе повезло, — Катон указал на дорогу. — Ты найдешь его во главе следующей когорты.

Опцион взглянул на шеренгу людей, садящихся на лошадей на некотором расстоянии. — Он здесь? Мне дали указания скакать к Моне. Где остальная армия, господин?

— На марше из Моны, в нескольких днях позади нас. Тебе лучше доставить депешу поскорее, — заключил Катон.

Рутилий пустил коня в галоп, а Катон вернулся на своего скакуна и вскочил в седло.

— Туберон! Собери когорту, готовой к маршу. — Он щелкнул поводьями и помчался вдоль колонны.

Подойдя к отряду сопровождения командующего, он увидел Светония, забирающего у всадника кожаный тубус. Он открыл конец и извлек свиток. Сломав печать, он развернул послание и молча прочитал его, пока Катон и остальные с нетерпением наблюдали. Наконец он покачал головой, а затем прочитал содержание вслух:

«Пропретору Гаю Светонию Паулину, наместнику провинции Британия от прокуратора Кация Дециана, очень срочно.

Господин, я обязан сообщить вам известие о великом несчастье, произошедшем после захвата Камулодунума силами предательницы, называющей себя царицей иценов. За несколько дней до захвата я принял меры предосторожности, отправив в колонию отряд из гарнизона Лондиниума, как только мне стало известно о восстании. В то же время я послал приказ командующему Девятого легиона выступить на помощь центуриону Макрону и его товарищам в Камулодунуме. В этом случае противник добрался до колонии первым. К сожалению, Макрон оказался неспособен справиться с задачей защиты Камулодунума, даже с дополнительными солдатами, которые я послал для помощи в обороне. Пока нет никаких новостей о выживших, и я могу только предположить, что они были убиты после того, как колония была захвачена.

Боюсь, господин, что теперь мне придется сообщить весть о еще большем бедствии. В соответствии с их приказом подразделения Девятого легиона двинулись на помощь ветеранам в Камулодунуме. Еще в двух днях пути от колонии легион попал в засаду и практически был уничтожен. Легату посчастливилось бежать вместе с людьми из конной алы легиона, и он укрепился в форте по дороге в Линдум, откуда сообщил мне известие о поражении. Уверен, что вам, как и мне, будет очевидно, что затем отважные мятежники, да сгинуть им всем до единого в водах Стикса, выступят на Лондиниум.

Я отдал приказ оставшемуся гарнизону усилить оборону города, и я уверен, что мои люди смогут сдержать вражеских разведчиков, если они прибудут к стенам. Тем не менее я решил отправиться в Галлию и попросить помощи у тамошнего наместника. Я не отношусь к своему временному отсутствию легкомысленно и твердо намерен вернуться, как только это будет разумно, и взять на себя ответственность за оборону, пока вы не сможете добраться до Лондиниума и принять командование. Однако, если мне не удастся вернуться из Галлии так скоро, как мне хотелось бы, я полностью уверен в доблести гарнизона и в вашем здравом руководстве. Мятежники будут изгнаны, и победа будет за нами! Слава императору!»

Светоний остановился и скомкал свиток. — И так далее, и так далее… Хренов трус. — Он поднял глаза. — Так вот оно что, римляне. Девятый легион потерян, и мы — единственная сила, способная достичь Лондиниума до того, как на место происшествия смогут прибыть мятежники или Второй легион.

Воцарилось ошеломленное молчание, пока другие офицеры переваривали слова пропретора, а затем заговорил один из самых молодых из младших трибунов.

— Это меняет все, господин. Нам следует подождать, пока основные силы армии не догонят нас, прежде чем идти на помощь Лондиниуму.

— Если мы подождём, — вмешался Катон, — Боудикка наверняка прибудет первой. Мы должны продолжать движение, господин. В конце концов, мы единственные солдаты, способные дать Лондиниуму шанс. Если мы подведем жителей города, они будут наверняка обречены.

Светоний мрачно улыбнулся. — Это именно мои мысли, префект Катон. — Он оглянулся на других офицеров. — Мы идем на Лондиниум, что бы ни случилось. Колонна немедленно продолжит наступление!

ГЛАВА VI

Камулодунум, три дня спустя

От колонии, которую римляне намеревались сделать столицей новой провинции Британия, мало что осталось. Там, где между двумя реками простирались аккуратные ряды черепичных и гонтовых крыш, теперь остались лишь обугленные бревна и участки грязных оштукатуренных стен. Дым все еще шел от нескольких пожаров среди тлеющих руин. В самом сердце запустения над руинами возвышались колонны и фронтон недостроенного храма, посвященного императору Клавдию[15]. Здесь римский гарнизон держал свой последний бой.

Напротив места разрухи, за рекой, раскинулся лагерь мятежной армии во главе с Боудиккой. Большинство из них были выходцами из племени иценов и триновантов, но ряды восстания пополнялись все более свежими группами из более отдаленных племен. В фургонах и под навесами царила атмосфера веселья. Победа придала им смелости и стерла отчаяние, которое побудило их поднять оружие против Рима. Теперь их стремление изгнать римлян с их земель казалось вполне достижимым, и они с нетерпением ждали приказа Боудикки выступить на Лондиниум.

В центре лагеря находилась небольшая ферма. Ее владельцы бежали еще до того, как повстанцы достигли Камулодунума, и теперь главная хижина служила квартирой одному из вождей племени. Неподалеку стояло несколько загонов и хлев для скота, крытый соломенной крышей. Внутри не было никаких животных, единственными обитателями были горстка пленников, захваченных после падения храмового комплекса. Их охраняли четверо воинов-иценов, которые в данный момент делили кувшин с вином, украденным в колонии. Напиток поднял им хорошее настроение, и они были рады позволить прохожим остановиться у входа в коровник и ненадолго поглазеть на несчастные фигуры внутри. Некоторые оскорбляли заключенных, другие бросали в них комья грязи или навоза. Большинство из тех, кто находился внутри, поднимали связанные руки, чтобы защитить себя от импровизированных снарядов, но один был сделан из более прочного материала и отвечал тем же на оскорбления, выплескивая вызов своим мучителям.

— А ну попробуйте еще раз, и я заставлю вас, ублюдков, есть это дерьмо, когда выйду отсюда!

Заключенных держали связанными за лодыжки и запястья в течение двух дней. Центурион Макрон сидел в углу коровника, пытаясь ослабить путы, чтобы облегчить дискомфорт. Вокруг него толпились остальные двенадцать человек, которые попали в плен, когда храмовый комплекс был захвачен восставшими бриттами. Их доспехи, оружие и обувь были сняты, остались только набедренные повязки и туники, заляпанные грязью и разодранные повстанческой толпой, пока их вели к месту заточения. Заключенные были в крови и в синяках, а одному человеку ударила ножом в глаз разъяренная женщина, размахивающая маленьким кинжалом. Он сидел напротив Макрона и время от времени стонал от боли.

Им не давали ни воды, ни еды, поскольку их протащили через ворота и оставили под охраной. Помимо мучительного голода, Макрон отчаянно пытался утолить жажду, и он снова провел языком по пересохшим губам, думая о воде. Его мучения усугублялись ароматами костров, разносившимися по коровнику. Пленники слышали частые взрывы аплодисментов и смеха, когда мятежники праздновали свою победу, а едкий смрад от сгоревших руин наполнял воздух даже спустя два дня. Действительно, некоторые части города все еще горели, либо то там. То здесь занимались новые пожары, и столбы дыма были видны через вход в коровник.

— Что они собираются с нами сделать? — тихо прохрипел голос.

Макрон согнул руки и опустил их на колени, взглянув на трусоватого молодого человека, одного из гражданских лиц, которые остались сражаться вместе с ветеранами.

— Лучше не думать об этом, парень.

Макрону пришло в голову, что он не знает имени этого человека. Несмотря на то, что их держали взаперти в замкнутом пространстве в течение двух дней, большинство людей сидели в молчаливом отчаянии, и почти не разговаривали. В первые часы плена он подумывал попытаться поднять им настроение разговорами о побеге, но реальных шансов на это не было, а ложная надежда, когда она была разоблачена, наносила еще больший ущерб моральному духу. Даже если бы им удалось развязаться, им всё равно пришлось бы пробиваться через вражеский лагерь. Нет, на это не было никакой надежды, признал он.

— Что они с нами сделают? — снова спросил юноша. — Я должен знать.

— Правда? — Герминелл, один из ветеранов, повернулся к гражданскому. — Тогда слушай. Вероятно, они принесут нас в жертву одному из своих божков. Андрасте, скорее всего. Если это сделают друиды, они либо вырежут нам сердца, либо сожгут нас заживо, возможно, в одном из тех плетеных человечков, которых они время от времени используют. И мы вполне подходим под случай. Племена не могут каждый день приносить в жертву римлян. Они захотят сделать из этого незабываемое событие. Вот почему они нас еще не убили. Спасая нас для чего-то особенного. Какова бы ни была причина, живыми нам отсюда не выбраться. Счастлив теперь?

Молодой человек ничего не сказал, но опустил дрожащий подбородок и отвернулся лицом к известковой стене, чтобы скрыть слезы.

— Лучше примирись с богами, мальчик, — продолжил ветеран более мягким тоном. — Пока можешь.

Тишина возобновилась, и Макрон начал двигать ногами, чтобы предотвратить онемение ступней. Он смотрел в щель над воротами коровника, пытаясь сосредоточиться на более широком контексте. Падение Камулодунума продемонстрировало, что мятежники представляют собой силу, с которой нужно считаться. Многие другие бритты теперь собирались присоединиться к Боудикке, в то время как другие колебались, ожидая увидеть, существует ли реальная перспектива сокрушить захватчиков и изгнать римлян из Британии. Чтобы собрать войско, достаточно сильное для достижения этой цели, ей нужно было кормить своих последователей свежими победами и военными трофеями. Так почему же она еще не продвинулась к следующей наиболее очевидной цели — Лондиниуму? Не было никаких признаков того, что повстанцы готовятся продолжить наступление; только звуки веселья. Макрон не мог отделаться от мысли, что здесь имел место какой-то другой фактор. Возможно, Боудикка опасалась. Вполне возможно, что Девятый легион получил приказ подавить восстание и уже двинулся на Камулодунум. Возможно, они опоздали спасти колонию, но они обязательно отомстят. В этом можно было испытывать мрачное удовлетворение, подумал он, даже если его не будет рядом, чтобы стать свидетелем конечного результата восстания.

Это заставило его задуматься о судьбе тех, кто находился в коровнике. Они, несомненно, были обречены. Оставалось только выбрать способ, которым они встретят свою смерть.

— Мальчики, — сказал он, — нам нужно кое-что обсудить.

Он обернулся, чтобы видеть своих спутников. Некоторые из них смотрели на него с блеском надежды в глазах, как будто ожидали, что он сформулирует какой-то план, как избежать этого мерзкого, вонючего места и судьбы, которая их ждала.

— Мы умрем. Большинство из вас это приняли. А остальным важно смириться с этим. Сейчас важно то, что мы покажем этим ублюдкам, как умирают римляне. От этого зависит многое. Они захотят, чтобы мы ныли, как побитые дворняги, и просили о пощаде. Они захотят, чтобы мы умерли как трусы, чтобы они испытывали меньше страха, когда они в следующий раз вступят в битву с римскими солдатами. Мы не можем этого допустить, слышите? Ради наших товарищей, ради мести нам придется умереть стоя твердо и прямо, как гвозди. Каждый из нас. Вероятно, они захотят прикончить нас по одному. Независимо от того, что вы увидите или услышите, вы должны стиснуть зубы и не проявлять страха. — Он сделал паузу, чтобы его слова улеглись в их головах. — Я не говорю, что мы все справимся, хотя это было бы к лучшему. Но многие из нас подают пример, показывающий этим варварам, что римские солдаты встречают смерть без страха, это потрясет их до глубины души. Вы со мной в этом вопросе?

Последовала пауза, прежде чем Герминелл кивнул, затем один за другим ветераны проворчали свое согласие. Макрон снова перевел взгляд на трусоватого молодого человека.

— Как тебя зовут?

— Батилл… Публий Батилл.

— Хорошо, Публий Батилл, ты со мной, как и остальные?

Наступила пауза, пока Батилл шевелил челюстью, а затем сказал: — Почему я должен быть с тобой? Это ты ввел нас в этот бардак. Ты заставил нас остаться здесь. Мы могли бы сбежать вместе с женщинами и детьми. Ты оставил нас в Камулодунуме, когда не было никакой надежды защитить его. Все эти люди погибли из-за тебя. Почему я должен слушать тебя сейчас?

Когда он говорил, его голос стал пронзительным, и Макрон вряд ли мог его винить. Откуда ему было знать, что Макрону обещали поддержку со стороны гарнизона Лондиниума и перспективу того, что Девятый легион придет им на помощь, но его ожидало жестокое разочарование по обоим пунктам. Сейчас он мог бы использовать это как оправдание, но Макрон не был из тех, кто инстинктивно ищет виноватых в тех ситуациях, в которых он оказался. В конце концов, какая разница и какая польза от этого?

— Послушай меня, парень, — ответил он мягким тоном. — Мы сейчас здесь. Это не изменится. Что случилось, то случилось. Возможно, ты и прав во всем, что только что сказал, но ты нападаешь на меня, разве мои извинения что-либо изменят?

Батилл открыл было рот, чтобы ответить, затем покачал головой.

— Ну? — подсказал Макрон.

— Ничего, — пробормотал молодой человек. — Это ничего не меняет.

— Хорошо, и что же это значит для тебя? Ты вместе с нами примешь смерть, глядя ей в хреновы глаза?

— Я… Я сделаю все, что смогу, центурион.

— Хороший ответ! Знаешь что, Батилл? Я думаю, из тебя получился бы отличный легионер, если бы ты присоединился к ним. При правильной подготовке и настрое я бы с гордостью сражался бок о бок с тобой.

Его слова поддержки вызвали у молодого человека слабую улыбку. Будем надеяться, что его решение продлится до времени, назначенного для его смерти, и на протяжении всех мучений, которые наверняка бритты им уготовили, если Макрон хоть немного разбирается в кельтских вкусах в уничтожении захваченных врагов.

Снова наступила тишина, и заключенные попытались найти удобные позы, чтобы отдохнуть и ослабить давление своих пут. Макрон закрыл глаза и попытался игнорировать неистовую жажду и раздраженное урчание в голодном желудке.

Свет померк, наступила ночь, и коровник осветился отблеском костров мятежников. Заключенные снова были вынуждены терпеть громкий шум праздника, смех, пение и хвастливые разговоры, смешанные с потрескиванием пламени. Подойдя ко входу, Макрон взглянул сквозь щель в бревнах и увидел четырех крупных охранников, выставленных прямо снаружи. Они стояли, опершись на копья и щиты. Он заметил, что они не пили и, очевидно, получили строгий приказ выполнять свою обязанность внимательно следить за заключенными.

Он отошел от входа и сел у стены, пытаясь отвлечься от ожидавшей его смерти. Он представил себе свою жену Петронеллу, находящуюся в безопасности в Лондиниуме, в гостинице, принадлежащей его матери Порции. Если Девятый и Второй легионы прибудут раньше Боудикки, Лондиниум можно будет успешно защитить, а повстанцев отогнать. Если же нет … Он надеялся, что Петронелле и Порции хватит здравого смысла сесть на первый же доступный корабль, направляющийся в Галлию. Если бы они ждали слишком долго, и паника охватит жителей Лондиниума, то для эвакуации населения осталась бы лишь часть причалов, необходимых для этого. Остальным придется бежать из города, и если восстание разрастется, нигде на острове для них не будет безопасного убежища.

Он выругался себе под нос. Его попытки отвлечься от мыслей о собственной участи привели только к тому, что он почувствовал себя еще хуже. Он закрыл глаза и попытался вообще ни о чем не думать, представляя себе центурию легионеров на плацу и пересчитывая каждого по очереди, пока не заснул.

Несмотря на дискомфорт от пут, а также голод и жажду, Макрон проспал всю ночь и был разбужен грохотом двери, ударившейся о стену. Его глаза открылись, и он покосился на темные очертания двух здоровенных воинов, стоящих на фоне утреннего солнца. Они оставили свои щиты и копья и наклонились, чтобы схватить его за руки, дернув на ноги, прежде чем потащить ко входу. Теперь он окончательно проснулся и успел только окликнуть через плечо.

— До свидания, парни! Увидимся по ту сторону реки. Не забывайте, что я вам говорил!

Затем он оказался снаружи, его вытащили из коровника. Короткая цепь на его лодыжках позвякивала. Когда его глаза привыкли к яркому свету, Макрон оглядел окрестности. Он находился на небольшом склоне, откуда открывался прекрасный вид на обширный лагерь, почти вдвое превышающий тот, который он видел, когда повстанцы впервые выстроились перед стенами Камулодунума. Это зрелище заставило его пульс участиться от беспокойства. При таких темпах римская армия Британии будет безнадежно проигрывать в численности до того времени, когда она сосредоточит достаточно людей, чтобы успеть противопоставить себя врагу хоть с какими-то шансами на победу. Он почувствовал болезненное чувство утраты, вспоминая товарищей, которых потерял в последней битве. Шпион Аполлоний, качества которого он начал ценить лишь под конец его жизни, сколько они были знакомы. Ветераны, среди которых он жил с тех пор, как они с Петронеллой поселились в колонии год назад. И Парвий, немой мальчик, которого они взяли к себе, и который предпочел вернуться в город, чтобы сражаться рядом с Макроном, а не бежать вместе с женщинами и другими детьми. Все погибли в бою, и, возможно, он должен быть за это благодарен. Почти наверняка это был лучший конец, чем те ужасы, которые бритты приготовили для горстки выживших, которых они захватили.

Его мысли были прерваны пронзительным криком, и краем глаза он заметил какое-то движение. Слишком поздно пытаться защитить себя. Удар пришелся ему по голове. Он обернулся и увидел женщину лет сорока с темными волосами, завязанными сзади куском ткани, в клетчатой тунике, затянутой на талии. Ее лицо было искажено яростью, пока она выкрикивала оскорбления и наносила ему удары по голове. Макрон поднял руки, чтобы защитить себя, и был вознагражден воем боли, когда ее кулаки коснулись железных кандалов на его запястьях. Но уже подоспели другие, мужчины, женщины и даже дети, некоторые в гневе набрасывались на него, другие презрительно издевались и плевали.

— Хреновы смельчаки, пойти на человека в цепях! — крикнул он в ответ. — Дисовы трусы! Снимите эти долбанные цепи, и мы посмотрим, из чего вы сделаны!

Один из охранников хорошенько приложил его кандалами по виску и прорычал что-то на иценском диалекте, но сквозь звон в ушах Макрон не смог уловить сказанное, хотя он хорошо владел их языком. Тем не менее, предупреждение было ясным. Он сгорбился вперед и изо всех сил старался отразить дальнейшие удары, пока охранники тащили его дальше, отталкивая тех, кто пытался его ударить, пока троица проходила мимо.

Наконец Макрон увидел впереди на вершине склона палатку. Он признал, что это образец римской конструкции, очень похожий на те, которые использовали старшие офицеры легионов. «Вероятно, украдено со складов Камулодунума», — предположил он. Или, возможно, трофеи с одной из вилл, принадлежавших более богатым римлянам региона. Вокруг нее выстроились повозки, образуя скромную ограду с выходом на склон, охраняемый несколькими воинами. Когда его протащили через отверстие, воины сомкнулись за ним, чтобы не пустить небольшую толпу, преследовавшую их через вражеский лагерь. Он опустил скованные руки, благодарный, что повстанцы больше не делали его живой мишенью, и посмотрел вверх. Еще два воина стояли по обе стороны от раскрытых пологов палатки.

Один из сопровождающих толкнул его, и он пошатнулся вперед, едва сумев удержаться на ногах. Бритт ткнул пальцем в сторону палатки и отдал приказ. Шаркая вперед, Макрон подошел к отверстию, и один из охранников наклонился внутрь и крикнул. Ответил женский голос. Он почувствовал холодок ожидания, когда узнал голос Боудикки. Страж повернулся к нему и пригласил войти.

Внутри находились три женщины. Боудикка сидела на мягком сиденье римского типа, а ее дочери, Бардеа и Мерида, сидели на табуретах по обе стороны от нее. Они ели за низким столом, на котором стояли серебряные блюда с мясом, хлебом и фруктами. Макрон облизнул губы при виде еды и кувшина с вином, стоящего в стороне. Женщины какое-то время холодно смотрели на него, прежде чем Боудикка тихо заговорила со своими дочерьми, и они покинули палатку через боковой откидной борт.

Макрон стоял перед царицей иценов и старался не поморщиться, напрягая позвоночник и ощущая боль от ударов, полученных им по пути из коровника. Боудикка неподвижно смотрела на него с выражением отвращения. Ее нос сморщился, и он почувствовал откуда-то слабый приторно-сладкий запах и приглушенный гудящий звук.

— Было время, когда я даже близко не могла представить себе, что мы встретимся как враги, — начала говорить она на латыни с легким акцентом. — Когда мы с тобой впервые встретились, а затем бок о бок сражались против культа Темной Луны много лет назад.

— Я не забыл, — ровно ответил Макрон. — Счастливые деньки, пожалуй, получше нынешних.

— Довольно.

Наступило долгое молчание, пока они смотрели друг на друга. Макрон попытался увлажнить пересохшие губы. — Зачем ты привела меня сюда?

— Я хотела увидеть тебя в последний раз, прежде чем ты умрешь. И умереть ты должен, как и все римляне на этом острове. Это единственный способ для наших племен избавиться от вас. Умрите до последней женщины и ребенка, чтобы ваш император узнал цену попыток навязать здесь свою волю.

— Если ты это сделаешь… — Макрон откашлялся и продолжил: — Ты наживешь себе врага, который не успокоится, пока каждая из твоих жертв не будет отомщена десятикратно. Кровь твоего народа затопит кровь, пролитую нашим.

— Смелые слова. Ты действительно думаешь, что окончательная победа будет не за нами? — Губы Боудикки приподнялись в изумлении. — Каждый день к восстанию присоединяются тысячи людей. Каждая победа будет увеличивать это число.

— В основном фермеры, их женщины и дети. Интересно, сколько воинов к тебе присоединится? — возразил Макрон, переведя взгляд на еду и питье.

Боудикка кивнула на стол.

— Ты можешь подойти поближе и поесть. Это будет твой последний шанс.

Он был слишком голоден, чтобы беспокоиться о том, будет ли это его последний прием пищи. Он упал на колени перед столом и потянулся к ближайшему кубку, осушил его за один раз, а затем схватил кусок жареной свинины и разорвал его, яростно жуя. Некоторое время она смотрела на него с грустным выражением лица, а затем ее лицо стало жестче.

— Интересно, как ты живешь с чувством вины.

Макрон взглянул вверх и нахмурился. Он быстро сглотнул.

— Вины?

— Каждая смерть твоих товарищей и других римлян, которых мы убили с начала восстания, лежит у твоей двери.

— Как так? — Макрон уже мог догадаться, к чему клонятся ее слова.

— Когда Дециан привел вашу колонну в столицу иценов и взял меня и моих дочерей в плен, прежде чем его люди изнасиловали их и выпороли меня, именно ты организовал наш побег. Если бы ты этого не сделал, нас бы заковали в Лондиниуме и оставили бы там гнить. Я бы не смогла убедить свой народ восстать. Поэтому кровь твоего народа на твоих руках. Интересно, что бы сказали твои римские друзья, если бы узнали?

— Я этого не принимаю, — ответил он. — Я все обдумал. Ицены любят бунтовать. Если бы не ты спровоцировала восстание, это был бы кто-то другой.

— Ты так думаешь? — Она сухо рассмеялась. — Во всяком случае, тебе хотелось бы так думать. По правде говоря, я крепко завладела умами своих последователей. Большинством из них. Я думаю, ты недооцениваешь, что для них значило, когда они обнаружили злодеяния, совершенные против их царицы и ее дочерей. Дециан и его люди не могли выбрать более провокационную цель. И можешь быть уверен, что я выжала из этого чувства возмущения каждую каплю. Их души горят, и они не успокоятся, пока Рим не будет сметен с наших берегов, и мы снова не будем свободны. За это ты и другие заключенные должны умереть. Вас отдадут друидам для принесения в жертву. Осмелюсь сказать, что они не проявят особого милосердия, учитывая кампанию Светония по уничтожению их священных рощ на Моне и уничтожению их культов. Я думаю, твоя смерть будет мучительной и продолжительной. — Она взяла кубок и сделала глоток, прежде чем продолжить. — Если это утешит тебя, я буду скорбеть о твоей смерти.

— Бьюсь об заклад.

Она посмотрела на него. — Ты дурак… Ты все еще не понимаешь, да?

— Понять, что? Что мы когда-то любили друг друга? Это было давно.

— Тем не менее, у тебя было достаточно чувств, чтобы помочь мне и моим дочерям сбежать.

— Я сделал это, потому что это было правильно. Я надеялся, что это научит вас, что не все римляне одинаковы. Некоторые до сих пор отличают добро от зла. Я надеялся, что это компенсирует часть ущерба, нанесенного Децианом. Кажется, я ошибся. Вся моя привязанность к тебе исчезла вместе с моими товарищами, погибшими здесь. Если ты пощадишь меня из-за нашей прошлой дружбы, ты напрасно потратишь свои усилия. Сейчас нас ничего не объединяет.

— Ничего? — Боудикка покачала головой. — Макрон, ты так ошибаешься. Скажи, тебя никогда не интересовал контраст во внешности между двумя моими дочерьми? Ты мог ясно видеть, что младшая похожа на Прасутага[16], но старшая заметно отличается.

— И что? — Макрон почувствовал тревожную боль в животе. — Что из этого? Ты возможно хорошо поучаствовала в одном из ваших безудержных застолий? Я слышал, что вам, кельтам, нравятся подобные вещи.

Она вздрогнула и откинулась назад, плотно сжав губы, пытаясь сдержать гнев и боль. — Я никогда не отдавала себя воину, который меня не заслуживал, будь он иценом или римлянином.

— Благодарю… — Глаза Макрона расширились, когда смысл ее комментариев стал понятен. Он продолжил тихо: — И на что ты намекаешь?

— Не валяй дурака, Макрон. Ты знаешь. Бардеа — твоя дочь. Твой ребенок. Ты ее отец.

— Нет… Он быстро подсчитал возраст девушки, а затем учел время, когда он был любовником Боудикки. Он покачал головой, хотя неверие начинало улетучиваться. — Я не могу им быть.

— Ты. Ты поймешь это, как только снова увидишь ее, теперь, когда я тебе рассказала. Я удивлена, что это до сих пор не приходило тебе в голову. Со своей стороны, я клянусь всеми богами моего племени, что это правда, и пусть меня разорвут на части лошади, если я солгу.

Макрон почувствовал себя ошеломленным.

— Зачем говорить мне это сейчас?

— Ты заслуживаешь узнать правду, прежде чем умрешь.

— Она знает?

— Она подозревает, что Прасутаг не был ее отцом. Как она могла этого не сделать? Она видела, как мы с тобой были рядом друг с другом, когда отправились в Лондиниум, чтобы возобновить присягу на верность Риму, и еще раз, когда ты помог нам сбежать. Она также может складывать факты воедино. Она не дура.

— Что ты ей сказала?

— Ничего. Но однажды она спросит.

— И что ты ей тогда скажешь? Правду?

— Да. Почему бы и нет?

Он поднял скованные руки и обвел рукой вокруг себя. — Учитывая обстоятельства, я сомневаюсь, что она будет рада узнать, что ее отец — римлянин.

— Ее отец — человек, которым можно гордиться. Даже если он враг.

— А что, если другие узнают правду? Они бросятся на нее и разорвут ее на куски.

— Нет, если они не узнают. Даже если бы они прознали, я уверена, что смогла бы повлиять на их чувства, представив это как еще один пример жестокого обращения римлян с нашим народом.

Макрон почувствовал, как у него сжалось горло. — Ты будешь утверждать, что я тебя изнасиловал?

— Если бы мне пришлось. Я бы не хотела позорить свою память о том, что мы разделили, но я бы сделала это ради Бардеи и интересов моего народа.

Макрон ошеломленно присел. — Сраный Юпитер… Я тебя больше не узнаю. Что с тобой случилось, Боудикка?

— Рим. Со мной случился Рим. С моим народом и с каждым племенем Британии. Вы относитесь к нам как к своей собственности, которой вы можете распоряжаться по своему усмотрению. Вы оскорбляете все ценности, которые мы считаем священными. Ваше высокомерие и незнание наших обычаев висят над нами, как отвратительное, липкое зловоние. Мы смоем пятно бесчестия твоей кровью и снова станем чистыми.

— Нет, не станете, — возразил Макрон. — Все, что произойдет, — это то, что вы некоторое время будете барахтаться в нашей крови, прежде чем Рим пошлет в Британию новые легионы, чтобы выследить и уничтожить каждого из вас, кто осмелится восстать против императора. Это так же верно, как восход солнца. Вы не можете победить. Я не сомневаюсь в храбрости тебя и твоего народа, а также в вашей готовности сражаться, но ваша победа здесь, в Камулодунуме, стала результатом того, что вы имели превосходящую численность и столкнулись с горсткой пожилых ветеранов и добровольцев. Как ты думаешь, что произойдет, когда ты выступишь против воинов легиона? Это самые подготовленные солдаты в известном мире. Машина для убийств, которая сокрушает все на своем пути. Вы знаете, что это правда. Вы видели, как они воюют, на собственном опыте. У твоего сброда против них не будет и шанса.

Ради твоего народа, ради жизни твоих детей, ради нашей дочери я прошу тебя положить конец этому восстанию и пощадить жизни, которые будут потеряны, если вы продолжите сражаться. Если вы согласитесь, я сделаю все, что смогу, чтобы молить о милосердии к вам. Последствия будут, это неизбежно, но погибнет гораздо меньше людей. Ты и дочери, вы сможете сбежать. Отправляйся к племенам на крайнем севере, там ты будешь в безопасности…

— Хватит! — вмешалась Боудикка, нахмурившись и поднявшись со стула. — Я достаточно наслушалась хвастовства римлян. Что бы ты ни говорил о своих легионах, Макрон, они по-прежнему состоят из людей из плоти и крови, которые могут умереть так же легко, как и любой другой, даже, как например, мой сброд, — добавила она с насмешкой. — Поднимайся!

Он изо всех сил пытался подняться и наконец встал перед ней. Она холодно смотрела на него. — Следуй за мной.

Она подошла к пологам в задней части палатки, Макрон шел за ней. Тошнотворный запах, который он почувствовал, войдя, стал сильнее, как и жужжание, в котором он теперь узнал жужжание насекомых. Боудикка сделала паузу и повернулась, чтобы обратиться к нему.

— Ты говоришь, что у моих людей не будет шансов против ваших легионеров…

Она отдернула полог, и яркий солнечный свет залил палатку, заставив Макрона щуриться. Постепенно сцена перед ним стала отчетливой. Это была куча отрубленных голов, возможно, двести или три сотни. Насколько он мог разобрать, у большинства были стриженные волосы, как у римских солдат. Кожа была бледной, покрытой пятнами и засохшей кровью, что указывало на то, что люди погибли несколько дней назад. Темные кляксы мух кружились над кучей, а еще больше ползали по плоти и слепым глазам мертвецов. Запах, который Макрон уловил раньше, теперь окутал его гнилостным ароматом, заставил его желудок сжаться от отвращения, и на мгновение он испугался, что его вырвет. Он тяжело сглотнул, его взгляд остановился на древке, поднимающемся из середины кучи. Знакомые железные ручки торчали под прямым углом, а выше — золотые и серебряные медальоны, которыми было награждено подразделение. Наверху был позолоченный орел, а под ним — мемориальная доска, обозначающая Девятый Испанский легион.

Когда он посмотрел на орла, он осознал весь смысл того, что он увидел перед собой.

Боудикка указал на головы и штандарт. — Как видишь, мой сброд — как ты выразился — столкнулся с твоими драгоценными легионерами. Они двинулись прямо в ловушку, которую мы для них устроили, и мои воины раздавили их. Только их легату и горстке его людей удалось бежать. Остальные были убиты. Я бы сказала, что наша вторая победа за столько дней является доказательством того, что Рим можно победить. Даже сейчас весть об уничтожении вашего Девятого легиона распространяется по Британии, как лесной пожар, разжигая дух восстания в сердцах каждого мужчины и женщины, которые гордятся тем, что они кельты.

Глаза Боудикки блестели, когда она смотрела куда-то вдаль, за ужасные трофеи, сложенные вокруг штандарта с орлом.

— Воинство набирает силы подобные тем, которых этот остров никогда не видел. Мы уничтожим ваши легионы один за другим и украсим наши залы военными трофеями. Мы сбросим римлян в море, которое станет красным от их крови. Мы будем отомщены за каждое оскорбление, каждую кражу, каждое изнасилование и другие унижения, которые Рим обрушил на нас с тех пор, как его тень пала на наши земли. Этот день настал, Макрон…

Она повернулась к нему и отпустила полог палатки, закрывая жуткое зрелище за его пределами. Выражение ее лица смягчилось от жалости. — Жаль, что ты не доживешь до нашей великой победы. Но утешайся мыслью, что наша дочь будет этому свидетелем.

Она тяжело вздохнула, и Макрон увидел, что она выглядит очень усталой. Затем она окликнула охрану, и через мгновение в палатку вошли двое стражей, которые вытащили Макрона из коровника. Она быстро выкрикнула приказ, и они схватили его за руки, прижав между собой.

— Прощай, Макрон. Когда ты вернешься к своим товарищам, дай им знать, что они умрут завтра.

ГЛАВА VII

Когда над лагерем восставших рассвело, заключенные в коровнике с тревогой ждали, когда их поведут навстречу смерти. Макрона засыпали вопросами, когда его привели накануне вечером. Он описал то, что произошло, не упоминая о еде и вине, и завершил объявлением Боудикки об их предстоящей казни. Остальные пленники были ошеломлены известием о поражении Девятого легиона. Была слабая надежда, что их удастся спасти благодаря вмешательству легиона. Теперь осталась лишь звенящая пустота.

Ночь прошла преимущественно в тишине. Большинство римлян было поглощено своими мыслями. Один из ветеранов попытался поднять себе настроение, затянув старую маршевую песню, но к нему присоединились лишь двое, нерешительно, и когда последний куплет закончился, не было никакой попытки продолжить следующий мотив. В темноте Макрон слышал случайное бормотание, а затем и приглушенные рыдания, которые, казалось, исходили от Батилла. Он надеялся, что каждый сдержит свое слово, когда придет время умирать. Несмотря на разоблачение судьбы Девятого, важно было проявить мужество и неповиновение. По крайней мере, это они могли сделать перед смертью.

Когда взошло солнце, его тепло просочилось в коровник, делая зловоние внутри еще более невыносимым. Снаружи они могли слышать, как оживает лагерь, и в голосах повстанцев отчетливо угадывалась праздничная нотка; волнение, которое усиливало ужасное ожидание пленников, пока они ждали. Утренние часы прошли с мучительной медлительностью, тоже своего рода пытка, подумал Макрон. Было странно, что, столкнувшись со смертью, он обнаружил, что хочет, чтобы это положение закончилось, вместо того, чтобы желать оттянуть печальный конец на еще несколько последних драгоценных моментов.

— Когда эти ублюдки придут за нами? — прорычал Герминелл, мягко покачиваясь. — Когда?

— Они придут, — ответил Макрон. — Просто будь готов, когда они это сделают. Я пойду впереди и пойду первым. Это понятно? Он оглянулся на остальных, бросая вызов любому, кто возжелает бросить вызов ему в ответ. Было очень важно, чтобы он подал пример остальным.

— Почему ты? — спросил Батилл. — А не стоит ли нам бросить жребий или что-то в этом роде?

— Почему я? — ответил Макрон. — Потому что это я отдаю долбанные приказы. Здесь тебе не Афины, приятель. Никаких дебатов по этому поводу не будет. Просто сыграй свою роль вместе со всеми нами. В любом случае, так тебе будет легче понять, что тебе следует делать, когда придет твоя очередь.

— Легче? — Батилл сухо рассмеялся. — Конечно, центурион. Настоящее облегчение узнать это. Огромное долбанное облегчение. Ты действительно успокоил меня.

— Закрой свой рот! — Макрон оскалил зубы. — Я достаточно наслушался твоей болтовни, мальчик. Еще одно слово этой чепухи, и, клянусь, я приду и выбью тебе зубы, слышишь?

Батилл открыл рот.

— Просто кивни, — прорычал Макрон угрожающим тоном.

Юноша опустил голову.

— Так-то лучше.

— Мы не должны спокойно идти словно овцы на убой, — сказал Герминелл. — Мы должны показать этим ублюдкам, что мы еще можем сражаться. Когда они придут за нами, мы должны пойти за ними, попытаться взять кого-нибудь из них с собой.

— Как? — спросил Макрон, поднимая скованные руки.

Ветеран сжал кулаки. — Мы все еще можем использовать их! И у нас есть зубы!

— Мы не спартанцы, — отругал его Макрон. — Как ты думаешь, чего мы сможем достичь? Большинство из нас — старики. Вы видели охранников снаружи. Самые большие и подлые на вид придурки, которых они могли найти для этой работы. У нас не будет шансов против них. Они будут смеяться над любой нашей попыткой сразиться с ними. Все, что вы получите, — это еще несколько синяков за ваши усилия и уязвленную гордость в придачу. Нет. Наше лучшее оружие — это достоинство и мужество. В любом случае, это наше единственное оружие, и мы должны использовать то, что есть под рукой.

Серия криков снаружи завершила разговор, и мгновением позже дверь коровника распахнулась. Два воина вошли и подняли на ноги ближайшего пленника, а затем вышвырнули его наружу в руки других воинов, ожидающих, чтобы увести римлян. Пленников одного за другим вытаскивали на яркий полуденный солнечный свет. Макрон был одним из последних, кого вытащили из коровника, он посмотрел на чистое голубое небо и улыбнулся, увидев, как высоко над головой пролетают стрижи.

— Хороший день, ребята, — сказал он громко. — Это лучший день для смерти, — он попытался пробраться к главе группы, но его удержали. Когда вышел последний из пленников, он ухмыльнулся, глядя на воинов, схвативших его за руки. — Ну, давай продолжим, ладно? Не хочу заставлять царицу ждать. — Воин слева от него что-то прорычал и поднял свободную руку, сжав кулак.

Когда пленники и их охрана выстроились в импровизированную колонну, высокий, широкоплечий ицен с характерными синими татуировками племени на щеках махнул рукой в сторону палатки Боудикки, и небольшая процессия двинулась через лагерь повстанцев.

Сначала людей было немного, и они поднимали глаза и то хмурились и выкрикивали оскорбления, то смотрели с немой враждебностью на римлян. Однако впереди собралась огромная толпа. Макрон увидел, что палатка Боудикки была убрана, и на ее месте был построен большой эшафот с помостом на высоте добрых трех метров над землей, чтобы всем было хорошо видно предстоящие казни. Он мог различить блеск орла сбоку от эшафота и надеялся, что подготовил своих товарищей к тому моменту, когда они увидят трофеи, сложенные вокруг основания штандарта.

Когда они приблизились к толпе, собравшейся на склоне, первый из мятежников, увидевший пленников и их сопровождающих, вскрикнул от волнения. Крики были подхвачены другими, и всего за несколько ударов сердца шум перерос в триумфальный рев, когда кулаки и оружие поднялись в воздух над толпой. Группа воинов обогнула густую толпу и сформировала проход. Образовав кордон и оттеснив толпу назад, выставив копья горизонтально, они образовали вокруг заключенных неровный овал, ограждая их от любых ударов, которые могли бы смертельно ранить их или лишить сознания до того, как они достигнут эшафота. Крики со всех сторон были оглушительными, и Макрон заставил себя смотреть прямо перед собой, отказываясь встречаться со свирепыми взглядами мужчин, женщин и детей, стоявших вдоль маршрута. Что-то ударило в плечо охранника слева от него, и он инстинктивно отвел взгляд в сторону и увидел коричневую полосу на плаще мужчины. Воин остановился, чтобы сердито крикнуть толпе, и Макрон громко рассмеялся.

— Кажется, я не один сегодня в дерьме, а?

Воин что-то пробормотал себе под нос и толкнул Макрона вперед, чтобы догнать остальных.

Заключенные и их сопровождающие вышли на открытую площадку вокруг эшафота. Кольцо воинов, снова держа копья горизонтально, образовало барьер, удерживающий людей. Пространство было около тридцати шагов в поперечнике, на нем доминировало сооружение около трех метров в ширину и пяти в длину. Сзади вверх вела грубая лестница. На платформе стояли два столба с железными кольцами сверху и снизу. В одном конце стояла жаровня, и воздух над ней мерцал.

Когда заключенных вели вокруг задней части эшафота, они увидели аквилу Девятого легиона и головы, сложенные под ним. Гнилостное зловоние разлагающейся плоти было более явным в душную жару дня, и вокруг кучи темной метелью кружился густой ореол мух.

— Ох, Юпитер… — сказал Герминелл, опережая Макрона на два шага.

— А ну хватит! — крикнул Макрон. — Вы знали, что это произойдет. Не доставляйте этим варварам удовольствия спровоцировать реакцию.

Пленников выстроили недалеко от эшафота и заставили ждать, пока шум толпы нарастал и стихал. Хотя накануне Макрон съел несколько кусков мяса и выпил немного вина, Макрон начал чувствовать слабость, и ему пришлось заставить себя встать прямо, подняв подбородок и отведя плечи назад. Он видел, что некоторые из его товарищей изо всех сил пытались сделать то же самое, а самый старый из ветеранов просто висел в хватке воинов с обеих сторон, его голова свешивалась, а губы бормотали в бессмысленном бреду. Макрон был рад видеть, что Батилл все еще был с ними. Юноша смотрел прямо перед собой, не дрогнув.

Насколько он мог оценить, ближе к полудню он заметил синее знамя с белой лошадью на нем, которое слегка колыхалось, покачиваясь из стороны в сторону. Рев толпы перерос в новое крещендо, когда знамя приблизилось к эшафоту. Толпа расступилась, и появились Боудикка, ее дочери и небольшая свита из знатных иценов и друидов. Макрон повернулся к царице, но она отказалась встретиться с ним взглядом и взобралась на эшафот, чтобы услышать восторженные возгласы своих последователей. Один из ее свиты взобрался по ступенькам со стулом, на котором она сидела в палатке накануне, и установил его в одном конце платформы. Как только она села, а знамя замерцало на легком ветерке над ней, она указала на свою свиту, и три друида шагнули вперед.

Макрон относился к ним враждебно. Культы друидов представляли собой зловещее явление с тех пор, как римляне впервые столкнулись с ними в Британии. Они оказались самыми фанатичными врагами, самыми жестокими и самыми безжалостными. Многие римляне, попавшие в их руки, были жестоко принесены в жертву ради удовлетворения милости своих богов. Римляне отплатили за их жестокость тем же и позаботились о том, чтобы все друиды, захваченные живыми, были быстро казнены. Макрон не сталкивался с культом, связанным с иценами, и заметил пятиконечную звезду в круге, выжженную на лбу друидов, когда они проходили мимо него и поднимались по ступенькам.

Появившись на виду у толпы, последователи Боудикки замерли в почтительном молчании. Самый высокий из друидов подошел к эшафоту, поднял руки к небу и начал петь высоким певучим голосом, умоляя своих богов принять жертвоприношения в виде римских пленников и благословить племена удачей в борьбе против Рима и его легионов. В заключение он опустил руки и развел их в стороны, как будто обнимая толпу, обращаясь к ней напрямую. Она еще раз зааплодировала и начала продвигаться вперед, так что воины в кордоне с трудом удерживали позиции, и им приходилось напрягаться и откидываться назад, чтобы держать своих соплеменников на расстоянии.

Высокий друид повернулся и пересек эшафот, глядя на шеренгу пленников. Он внимательно посмотрел на каждого по очереди, а затем внезапно ткнул пальцем в безвольную фигуру самого старшего из ветеранов. Прежде чем Макрон успел вмешаться, охранники потащили мужчину вперед и вверх по ступенькам на платформу. Там веревка, связывавшая его запястья, была развязана, и другие друиды помогли охранникам связать его запястья по отдельности свежей веревкой. Затем ее пропустили через каждое из колец наверху столбов, и руки ветерана стали подниматься вверх и наружу в позе распятия. Он вскрикнул от боли, но его плечи выдержали напряжение. Процесс повторился для его лодыжек, и он в агонии висел между столбами, поскольку его конечности были растянуты до предела. Макрон почувствовал облегчение от того, что, верный своему обещанию, он зажал рот и отказался снова кричать.

Высокий друид расстегнул свою темную мантию и вытащил из ножен на поясе длинный изогнутый кинжал. Подойдя к ветерану, он ухватился за воротниковый вырез его туники и разрезал вниз, разрывая шерстяную ткань, пока не дошел до подола внизу. Затем он раздвинул складки и отрезал набедренную повязку римлянина, закрутил ее и швырнул в толпу, где руки метнулись, чтобы схватить трофей из воздуха. В задней части эшафота заключенные были милосердно защищены от того, что произошло дальше, и могли видеть только спину ветерана от живота вверх, когда друид наклонился и начал воздействовать на пах своей жертвы изогнутым ножом.

Человеку удалось продержаться мгновение, прежде чем он закричал от мук. Его гениталии были вырезаны из тела, подняты вверх под жестокие восторженные возгласы толпы, а затем брошены в жаровню. Внезапно послышалось шипение, и клуб дыма поднялся в воздух. Ветеран обмяк в своих путах и замолчал. Макрон надеялся, что он потерял сознание. Друид снова приступил к работе, разрезая и разрывая, а затем поднял сердце своей жертвы, кровь текла сквозь его пальцы и вниз по руке. Толпа снова зааплодировала, когда и сердце было добавлено в жаровню.

Макрон наблюдал за этим со всем самообладанием, на которое был способен, но внутренности у него сжались, и ледяной холод пронзил его позвоночник. Он рискнул оглянуться в обе стороны и увидел, что некоторые из остальных пристально смотрят вперед, а другие смотрят вниз, но ни один из пленников все еще не сломался.

На эшафоте друиды освободили веревки, удерживавшие ветерана на столбах, и тело скрылось из виду, кровь капала сквозь бревна на траву внизу. Мгновение спустя труп слетел с платформы и приземлился на кучу голов. Лидер друидов вернулся на верхнюю ступеньку лестницы и указал окровавленным пальцем на Батилла.

— Нет! — крикнул Макрон, пытаясь вырваться из-под стражи с обеих сторон, но они крепко держали его, и его усилия оказались тщетными. — Меня! Возьмите меня!

Губы друида приоткрылись в ухмылке, когда он посмотрел на Макрона, и он поднял палец и помахал им из стороны в сторону в насмешливом жесте, прежде чем вернуть свое внимание к молодому человеку.

— Ты, друид, ублюдок! — крикнул Макрон. — Возьми меня, я сказал!

Без предупреждения воин справа от него ударил Макрона кулаком в живот. От удара он согнулся пополам, воздух вышел из его легких, он задохнулся и смог протестовать только шепотом, которого никто не услышал.

Батилла проводили к ступенькам, и он стоически поднялся по ним. Макрон наблюдал за ним с настороженным восхищением, опасаясь, что решимость юноши пошатнется в тот момент, когда он впервые почувствует клинок. Он был связан, а его конечности растянуты так же, как и у его предшественника. Макрон не мог смотреть на эту сцену и вместо этого сосредоточил взгляд на одном из опорных столбов, заставляя свой разум освободиться от мыслей.

К безумному удовольствию толпы пленников одного за другим изуродовали и отправили в путь. Трава под эшафотом была скользкой от крови, а мухи лакомились свежими трупами, развалившимися над ужасными головами у подножия штандарта. Прошел час, и за эшафотом остались только Макрон и Герминелл, а друид делал все возможное, чтобы замедлить ход событий, чтобы развлекать толпу как можно дольше. Ветеран, с которым он имел дело, держался так долго, как мог, а затем начал выть в агонии, когда Друид наносил ему новые и новые удары.

— Убейте его! — вдруг крикнул Герминелл. — Ради Юпитера, убейте его и покончите с этим, вы, варварские ублюдки!

Макрон был уже не в состоянии увещевать своего товарища по плену, настолько онемев от ужаса, и возможно он уже был готов вскричать что-то подобное, если бы Герминелл не опередил его. Протест был подавлен ударом ветерана по голове и угрозой большего, если он продолжит.

На эшафоте последняя жертва наконец замолчала. Его сердце вырезали и бросили на дымящуюся жаровню, и запах жареного мяса вновь засоперничал с вонью груды голов. Макрон почувствовал, как у него свело желудок, и подавил позывы к рвоте. Друид появился над ними, темный на фоне яркого дневного неба, и надолго остановился, прежде чем сделать свой выбор и указать на Герминелла.

— Нет! — закричал ветеран, отшатнувшись и пытаясь оттолкнуться от ступенек, в то время как его сопровождающие пытались тащить его вперед. Их пленник извивался то в одну сторону, то в другую, обветренные сухожилия его рук и шеи напрягались под блестящей потной кожей. Он внезапно повернул голову и ударил ею в руку охранника, державшего его левый бицепс, укусив воина за костяшки пальцев. Мужчина вскрикнул от удивления и инстинктивно ослабил хватку. Герминелл взмахнул скованными кулаками и нанес охраннику скользящий удар по подбородку, затем качнулся в сторону и попытался бежать, но цепи на его лодыжках зацепились, и он упал головой вниз. Охранники напали на него прежде, чем он успел подняться на колени, и начали бить его по конечностям и голове, ошеломляя, прежде чем потащить вверх по ступенькам и привязать к столбам.

Герминелл пошевелился, а затем напряг мышцы, когда увидел, что друид повернулся к нему. — Нет! Ради всех богов, пощадите меня! Я не причиню вам вреда. Отпустите меня! Я покину Британию и никогда не вернусь. Клянусь! Всем святым для себя, клянусь! Позвольте мне жить!

Друид ухмыльнулся и поднял нож. Послышался звук рвущегося материала среди испуганных криков ветерана, сопровождаемых смехом и насмешками толпы, хотя теперь они были тише, их первоначальная жажда крови угасла в гнетущей дневной жаре. Когда друид начал пытать свою жертву, Герминелл то молил о пощаде, то кричал, всякий раз, когда нож впивался в него.

Макрон больше не мог этого терпеть. Он закрыл глаза и попытался выбросить из головы все эти звуки. Он боялся, что его храбрость подводит его, и воображение, которое всегда уклонялось от представления ужасных ран и боли, которые могли постичь его в бою, теперь начало уступать место самым ужасным фантазиям. Ему потребовалась вся сила самообладания, чтобы не начать взывать о пощаде и не броситься умолять Боудикку спасти его. Он обратился мыслями к молитве и начал что-то бормотать себе под нос.

— Всемогущий Юпитер Наилучший Величайший, молю тебя, дай мне силы воздать должное тем товарищам, которые были до меня. Дай мне смелости встретить смерть, не дрогнув. Дай мне милость быстрой смерти и силу лишить моих врагов удовольствия видеть, как римлянин просит сохранить ему жизнь. Обо всем этом я прошу в обмен на услугу, которую я оказал Риму. За кровь, которую я пролил во славу богов…

Он был настолько сосредоточен на своей просьбе о божественном вмешательстве, что не осознал смерти Герминелла и того, что его тело бросили поверх остальных. Внезапный рывок рук вырвал его из молитв, и он обнаружил, что поднимается по ступенькам. Кровью была залита почти вся платформа, брызги и пятна также покрывали руки и лицо друида, держащего свой окровавленный клинок. В жаровне шипели обугленные куски мяса. На другом конце эшафота Боудикка бесстрастно смотрела на происходящее.

Двое воинов сняли с Макрона путы и связали его запястья и лодыжки прочными веревками, а затем пропустили концы через железные кольца на столбе. По сигналу своего лидера остальные друиды потянули за концы, болезненно вытянув ему руки и заставив его ахнуть. Он сжал челюсти и пристально посмотрел на почерневшие колонны недостроенного храма Камулодунума вдалеке. Он почувствовал, как его ноги раздвинули, а внутренняя часть бедер горела от непривычного растяжения. Крепко удерживаемый на месте, он был совершенно бессилен и не мог свободно дышать.

Лидер друидов медленно обошел его, тихо напевая, затем повернулся, чтобы обратиться к толпе. Его слова были на иценском диалекте, из которого Макрон кое-что стал понимать за прошедший год, проведенный в Камулодунуме.

— Вот последний из пленников, — объявил он. — Римский вождь ветеранов ненавистной нам колонии. Его смерть будет самой драгоценной из жертв, принесенных Андрасте.

Друид повернулся и медленно шагнул к центуриону. Когда их лица оказались уже не более чем в тридцати сантиметрах друг от друга, он сузил серые глаза и переместился так, что Макрону уже не было видно колонн храма, и ему пришлось ответить на его пронзительный взгляд. Собрав последний запас неповиновения, Макрон попытался отхаркнуть немного мокроты и был вознагражден достаточным количеством, чтобы плюнуть друиду в лицо.

— Пошел ты и весь этот сброд, который за тобой следует!

Друид моргнул, когда плевок попал ему в щеку, а затем поднял нож так, чтобы острие оказалось в паре-тройке сантиметрах от выемки на ключице Макрона. Он не нанес удар, не попытался разрезать тунику. Вместо этого его глаза метнулись в сторону Боудикки, словно ожидая команды.

— Сделай это! — бросил ему вызов Макрон.

Боудикка поднялась со стула. Подняв руку, чтобы удержать клинок друида, она ясно говорила в пользу того, что люди стали свидетелями смерти последнего из пленников.

— Достаточно!

Друид опустил кинжал и отступил в сторону, когда Боудикка приблизилась к передней части платформы. Она подождала, пока наступит тишина, прежде чем продолжить.

— Андраста уже получила достаточно жертв на сегодня! Этот, последний из римлян, предводитель тех, кого мы победили при Камулодунуме, слишком богатая жертва, чтобы ее можно было разделить с собаками, умершими раньше. Сегодняшние подношения насытили аппетит Андрасты, но вскоре ей захочется большего. Центурион будет спасен для особой церемонии, когда истинная храбрость римского воина будет подвергнута испытанию и все станут свидетелями того, как обнажится трусость и пустое мужество Рима. Этот подонок должен быть лучшим в своем роде. И все же он будет молить нас о пощаде, как ребенок, когда придет его конец!

Макрон с оцепенелым недоверием проследил за смыслом ее слов. Он обязался принять смерть, и теперь его должны были пощадить на сегодняшний день, только чтобы столкнуться с перспективой еще более мрачного конца. Ему стало плохо, и его конечности дрожали, пока он старался сохранить холодное и вызывающее выражение лица.

— Развязать и отвести это животное обратно в загон! — приказала Боудикка.

Когда друиды начали развязывать путы, она подошла и тихо заговорила с Макроном на его родном языке.

— Я не позволю тебе умереть храбро. Не тебе. Мне нужно, чтобы ты был сломлен и отчаялся, плакал, чтобы освободиться от жизни, чтобы это увидел весь мой народ. Ты будешь молить о смерти. Не сомневайся, ты умрешь, Макрон. Но ты умрешь на моих условиях, а не на своих.

ГЛАВА VIII

Макрона оставили одного в коровнике на следующие два дня, но на этот раз ему приносили еду и питье утром и в сумерках. Он больше не был закован в кандалы, хотя вокруг коровника постоянно дежурили четверо бриттов, и их нервная настороженность давала понять, какое наказание ждет их, если он сбежит или попытается причинить себе вред.

После того, как его вернули в загон, он упал, скрестив руки на коленях, склонив голову и не в силах больше контролировать свою дрожь. Он чувствовал перенапряжение, выходящее за рамки физических усилий. Его разум был таким же онемевшим, как и тело, и ему было трудно сосредоточиться на чем-либо дольше, чем на несколько ударов сердца, прежде чем его мысли были омрачены и заглушены первобытным страхом. Его настигали воспоминания о каждой детали событий, произошедших на эшафоте, и это пронзало его разум, как кинжал, заставляя инстинктивно вздрагивать и ахать. Сердце его бешено колотилось, пот проступал на лбу и на затылке.

К тому времени, когда наступила ночь, он уже лучше контролировал себя, встал и потянулся, прежде чем попытаться сделать легкое упражнение, чтобы расслабить мышцы и лучше подготовиться к любой участи, которую приготовила для него Боудикка. Когда его разум прояснился, ему стало очевидно, что она никогда не хотела, чтобы он умер вместе со своими товарищами. Вот почему его не трогали до последнего. Она и друиды разыграли его, убедив, что он вот-вот умрет, возможно, надеясь, что он, как Герминелл, сломается и будет молить о пощаде. Если бы это произошло, она, возможно, не остановила бы друида. Насколько он мог судить, тот факт, что он выстоял, мог быть причиной того, что решение его судьбы оставили на следующий день. Если бы они только знали, насколько он был близок к краху, насколько хрупкой была его храбрость в последний момент, когда друид поднял свой клинок.

Он одержал своего рода небольшую победу с минимальным перевесом.

Любое облегчение сменилось горьким гневом на Боудикку за то, что та довела его до того жалкого состояния, в котором он оказался сразу после этого. Она унизила его больше, чем предполагала. Из всех ран, которые Макрон перенес за свою карьеру, а их было немало, эта была самой страшной, хотя он не пролил ни капли крови и не перенес никакой физической боли. Теперь он знал, что находился на грани линии разлома, и что Боудикка намеревалась подтолкнуть его к этому пределу, чтобы сделать его объектом насмешек перед своими последователями. Он проклял ее за такую перспективу. В то же время он не мог не вспомнить, что когда-то они были любовниками, а потом друзьями и союзниками. Если она говорила правду о своей дочери, то в Бардее текла кровь Макрона. «Как Боудикка могла так сильно опозорить его?» — он задавался вопросом.

Гнев бурлил в его желудке и перерос в ярость. Она почти повергла его в бездонную пропасть животного страха и позаботилась о том, чтобы, когда придет время принести его в жертву, он полностью поддался своему страху и умер рыдающим трусом на глазах у своих врагов.

— Этого не произойдет, — яростно пробормотал он про себя. — Я запрещаю это.

Его сердце наполнилось новой решимостью, и он активизировал упражнения, заставляя себя работать усерднее, чем в течение многих лет. Время от времени кто-нибудь из охранников заглядывал и комментировал на своем языке или смеялся над его действиями. Возможно, они уже знали о его судьбе и были удивлены тщетностью его усилий. Он не заботился этим. Все, что имело значение — это быть готовым ко всему, что произойдет дальше, и встретить это так, чтобы сохранить честь свою и Рима.

Через два дня после казни пленных повстанцы свернули лагерь и приготовились наступать в направлении Лондиниума. Жаркая и сухая погода продолжалась, и среди последователей Боудикки царило явное волнение, как будто они отправлялись на государственный праздник, подобный тому, который Макрон пережил в Риме в детстве, когда большая часть населения покинула город, чтобы насладиться зрелищем, в котором гладиаторы[17] сражаются в соперничающих флотах[18] на одном из близлежащих озер. Воины и их семьи упаковали свое имущество в повозки и ручные тележки. Многие были дополнительно отягощены вещами, которые они украли из Камулодунума до того, как пожар поглотил колонию: предметы мебели, прекрасные кубки, чаши и посуда, тюки с тканью, украшения, одежда, кувшины с вином и консервированные продукты, включая гарум, который был столь же высоко ценим бриттами, сколь и римлянами. Затем было оружие и доспехи, взятые у мертвых римлян, которые теперь с гордостью носили новые владельцы.

И только когда войско начало уходить, Макрона вытащили из хлева и заставили стоять возле колесницы иценов, а его руки снова были скованы. Длинный трос был прикреплен к короткому железному стержню между его запястьями, а другой конец привязан к одному из столбов в задней части колесницы. Когда фургоны вокруг него были загружены, он узнал большую палатку, которую Боудикка забрала себе, поскольку она была сложена и уложена над столом, стулом и табуретками, которые он видел в ночь перед казнью. Он увидел группу воинов, устанавливающих штандарт Девятого легиона на платформе другой повозки. Древко удерживалось на месте простой деревянной рамой, а вокруг него были сложены головы римлян, в том числе и недавних пленников.

Через некоторое время он собрался сесть, но охранник сердито закричал и ударил его ногой в бок, жестом приказав ему встать на ноги.

— Хорошо, солнышко, — ответил Макрон. — Это упражнение пойдет мне на пользу.

Боудикка и ее дочери появились впереди остальной ее свиты и воинов в синих плащах, служивших ее личными телохранителями. Макрон нарочно устремил взгляд на проходившую мимо Бардею, но девушка не удостоила его даже взгляда. Пока ее дочери садились на другую колесницу, Боудикка подошла к Макрону и холодно посмотрела на него.

— Ты на поводке, как паршивая собака…

— Тогда будь осторожна, я кусаюсь.

— Я в кратчайшие сроки приручу тебя, центурион Макрон. Будешь есть из моей руки и переворачиваться на спину по моей команде.

— Я ни перед кем не отступлюсь. Не говоря уже о какой-то варварской ведьме и ее сброде из землепашцев.

— Ты хочешь меня спровоцировать, — Боудикка рассмеялась и указала на руины Камулодунума и повозку со штандартом с орлом. — Неплохая работа для сельского сброда. А мы ведь только начали унижение Рима и вашего императора. Теперь слухи о ваших поражениях быстро достигнут сердца вашей империи. Мне бы хотелось быть там и стать свидетелем того момента, когда Нерон узнает, как колония, основанная его отцом, была разрушена, а ее ветераны уничтожены вместе с людьми Девятого легиона. — Ее лицо озарилось торжествующим блеском. — Интересно, что произойдет, когда поступят новые новости о разграблении Лондиниума и уничтожении оставшихся легионов, оккупировавших Британию?

— Цыплят не считай заранее, как у нас говорят.

— Мне не о чем беспокоиться на этот счет. Андрасте принесены кровавые жертвоприношения, и друиды прочитали знаки. Впереди мой народ ждут великие победы. Андраста указала нам.

— Я уверен, что Юпитер Наилучший Величайший, найдет что сказать по этому поводу.

Выражение ее лица потемнело.

— Посмотрим. Или, по крайней мере, это сделаю я. А вот ты не доживешь до того дня, чтобы стать свидетелем исхода нынешних событий.

Макрон почувствовал, как у него ускорился пульс.

— Какую судьбу ты для меня предрешила? Быть принесенным в жертву, как мои товарищи?

— Принесенным в жертву, да. Но по-другому.

Она повернулась и забралась на колесницу, к которой был привязан Макрон, в это же время бриттский воин, раздетый до пояса, вскочил впереди нее и сел верхом на ярмо. Он взял поводья и повернулся к своей царице, и она кивнула ему.

— Хэй! — крикнул он, щелкая поводьями, и блестящие черные лошади двинулись вперед.

Боудикка схватилась за одну из плетеных боковых панелей, чтобы удержаться на ногах, выпрямившись на ложе колесницы, где ее люди смогут ясно видеть свою царицу, когда она и ее свита присоединятся к широкой колонне, идущей на запад через залитую солнцем местность. Макрон поспешил на несколько шагов, чтобы не отставать и позволить себе немного ослабить привязь. За ними ехала колесница с дочерьми Боудикки, затем ее знать верхом на лошадях, перед скромным обозом, а позади ехала повозка с ее ужасными трофеями. Ее телохранители выстроились по обе стороны процессии, чтобы не дать другим повстанцам и их повозкам помешать продвижению царицы, пока она направлялась к авангарду. Отряды воинов, некоторые верхом, другие на колесницах, но все же в большинстве своем пеших, шли впереди. Многие из них были оснащены римскими доспехами и оружием, а их полированные шлемы блестели на солнце.

Оставшуюся часть дня орда двигалась по холмистой местности, к ней присоединялись отдельные лица и небольшие группы, прибывшие с севера и запада, чтобы пополнить ряды восставших. Там было так много женщин и детей, что Макрону было трудно оценить боевую мощь отряда Боудики. Они миновали несколько вилл, жители которых лежали мертвыми и раздетыми. Столбы дыма застилали ясное голубое небо. И всегда к колонне, которая выглядела для Макрона все меньше и меньше похожей на армию, марширующей к победе, а больше на миграцию целого народа, добавлялось все больше добычи — запасы зерна, а также скота, овец и свиней.

К тому времени, когда Боудикка в конце дня отдала приказ разбить лагерь, он подсчитал, что они преодолели не более тринадцати, а то и двенадцати километров. Плохая попытка, и он утешался медленным продвижением. При таких темпах им потребуется несколько дней, чтобы добраться до Лондиниума, жители которого будут заранее предупреждены, чтобы большинство из них сбежало задолго до того, как в город прибудут первые мятежники. Он знал, что его матери не хотелось бы покидать гостиницу и другие предприятия, которые она создала с тех пор, как там поселилась, но верил, что Петронелла убедит ее бежать. У Порции будет время собрать свои сбережения и ценные вещи, и у обеих женщин окажется достаточно времени покинуть Лондиниум в поисках безопасного убежища. Предпочтительно в Галлии. Даже если он больше никогда их не увидит, его успокаивала мысль, что они смогут пережить приближающуюся бурю. Если повезет, у его матери будет достаточно серебра, чтобы начать новый бизнес, когда восстание закончится.

Он почти не сомневался в конечном результате. Если Боудикка одержит победу над легионами в Британии и изгонит всех римлян с острова, император обязательно пошлет свежую армию, чтобы вернуть себе провинцию. Армия, достаточно мощная, чтобы сокрушить даже такое великое войско, какое только могла собрать царица иценов. Возможно, Нерон и его советники все еще рассматривали возможность покинуть провинцию, как ходили слухи в последние несколько лет. По иронии судьбы, если бы Боудикка ждала достаточно долго, Британия могла бы избавиться от Рима без необходимости нанесения удара. Если бы она достигла победы, к которой стремилась, это было бы лишь прелюдией к ее кровавому поражению, уничтожению ее последователей и опустошению ее земель. Рим никогда не потерпит унижения изгнания из провинции и потребует самой суровой мести. В качестве примера можно было бы привести бриттов, чтобы союзники Рима, его порабощенные народы и его враги в равной степени поняли цену, которую придется заплатить тем, у кого окажется столько смелости, чтобы бросить вызов его воле.

Макрона оставили привязанным к задней части колесницы, а лошадей освободили от ярма и отвели к ближайшему ручью, чтобы напоить и накормить. Боудикка и ее дочери направились отдохнуть в тени дубов, пока ее телохранители разгружали фургоны и ставили палатку. Других отправили собирать дрова для костров, а свинью зарезали для свиты царицы, чтобы она могла полакомиться. Макрон провел день под палящими лучами солнца в клубах удушливой пыли, поднимаемой лошадьми и колесами впереди него. В горле у него пересохло, и он с благодарностью взял фляжку, которую ему принесли в сумерках. Еда тоже была: черствый хлеб и твердый кусок сыра. Он с жадностью поел и оправился возле одного из колес колесницы, прежде чем прилечь отдохнуть.

Вокруг него, насколько он мог видеть, раскинулся лагерь повстанцев. Воздух был наполнен звуками разговоров и смеха мужчин, пронзительными криками детей, подшучиванием женщин, мычанием скота, блеянием овец, хрюканьем и редкими визгами свиней. Послышались знакомые запахи древесного дыма и навоза, а затем ароматы тушеного мяса и божественного вкуса жареного мяса, от которых у Макрона заурчало в желудке. Он перевернулся на спину, положив скованные руки на грудь и уставившись на сумеречное небо, где появилась первая звезда. Закрыв глаза, он принял максимально удобную позу.

Что-то слегка ударило его в бок, и он открыл глаза, услышав хихиканье. Небольшая группа маленьких детей стояла в нескольких шагах от него и смотрела на него широко открытыми глазами. Они носили рваные туники, были босиком, и большинство из них выглядели неопрятно. Самая старшая, которой было по виду не больше восьми лет, держала в руке палку, которой она тыкала в Макрона, скаля зубы.

— Ах, вы пришли провоцировать свирепого римского зверя, — усмехнулся Макрон. — Самая прекрасная группа воинов, которую я когда-либо видел.

Они смотрели на него с пустым выражением лица, поэтому он, как мог, повторил свой комментарий на иценском языке. Девчушка с палкой, которая, судя по всему, была их предводительницей, гордо выпятила грудь.

— Похоже, у тебя там хороший меч, — сказал Макрон. — Могу я взглянуть на него?

Она поколебалась, затем сделала шаг к нему и протянула палку. Он осторожно взял его и перевернул, делая вид, что внимательно изучает.

— Очень хороший… Прекрасное мастерство. Он протянул его ей обратно, и когда она подошла, чтобы взять его, он резко дернул его, и она упала на колени рядом с ним. Он засмеялся и улыбнулся ей. — Первое, чему учится воин, — это никогда и никому не отдавать свой меч. — Он ослабил хватку и погладил ее по голове. — Вот, возьми его обратно и хорошо охраняй. Пусть Боудикка гордится тобой.

Девочка отступила с угрюмым видом, который сменился выражением гордости, когда она устроила шоу, засовывая палку в полоску ткани вокруг своей талии, которая служила ремнем. Макрон пробежался взглядом по остальным. Это были те же дети, которых можно было найти среди любой группы сопровождающих лагеря, идущих вместе с армией. Один из них, мальчик лет пяти, ел яблоко и не мог отвести от него глаз. Мальчик полез в мешочек на груди туники и достал еще одно. Протянув руку, он осторожно подошел к Макрону и бросил его ему на колени.

— Ох, спасибо, парень! — просиял Макрон. — Как тебя зовут?

Мальчик что-то пробормотал. Макрон прижал скованную руку к уху.

— Таконала.

— Таконала, да? — Он взял яблоко и откусил, наслаждаясь сладким привкусом. Он прожевал и проглотил, а затем в знак благодарности склонил голову. — Центурион Макрон приветствует тебя, Таконала, воин иценов.

Мальчик улыбнулся, откусив еще один кусочек собственного яблока, и его круглая щека раздулась, пока он жевал.

— Почему бы вам всем не сесть, чтобы мы могли лучше узнать друг друга? — сказал Макрон.

Было некоторое колебание, и дети посмотрели на старшую девочку, готовые последовать ее примеру. Она посмотрела на него с подозрением.

— Ты враг. Возможно, это уловка.

Это правда, что у Макрона был скрытый мотив подружиться с детьми. Был небольшой шанс, что он сможет узнать от них что-то полезное. Он заставил себя улыбнуться, подняв оковы.

— Я твой пленник. Я даю вам слово, как римский офицер, что не причиню вам вреда. Сядьте и дайте отдохнуть ножкам.

Девчушка помолчала достаточно долго, чтобы дать Макрону понять, что она не подчиняется приказу взрослого, а принимает собственное решение, а затем села на расстоянии вытянутой руки. Остальные дети последовали за ней, присев на корточки или скрестив ноги.

— Так-то лучше. Теперь мы можем поговорить, как воин с воином. Вы все ицены?

Девочка покачала головой.

— Только я и мои братья, — она указала на двух маленьких мальчиков, сидевших рядом с ней, а затем указала на остальных. — Тринованты, атребаты и катувеллауны. Они присоединились к нам только сегодня утром. В лагере есть и дети из других племен. Регнии и думнонии.

Макрон сохранил нейтральное выражение лица и кивнул. Восстание распространялось быстрее, чем он думал, и получало поддержку от племен по всей Британии.

— А что такое Рим? — спросила девочка. — Каков он на самом деле? Некоторые взрослые говорят, что это очень большое место, далеко.

— Очень далеко, — ответил Макрон. — Чтобы достичь его, потребуется много месяцев.

— Он больше Камулодунума? — спросил мальчик с яблоком.

— По крайней мере, в двести раз больше.

Он увидел растерянные выражения на их лицах и понял, что это число не имело для них значения. Он посмеялся. — Во всяком случае, намного больше! С храмами, рынками, театрами и величайшим в мире ипподромом. Люди приезжают со всей Империи, чтобы увидеть чудеса Рима. Вам следует поехать туда и увидеть это своими глазами, когда вы станете старше.

Девочка кивнула.

— Мне бы этого хотелось.

— Я тоже! — эхом отозвался один из мальчиков. — Я хочу увидеть это.

— Может быть, однажды ты это сделаешь. Когда в Британии снова наступит мир.

— Ты имешь в виду после того, как Боудикка разобьет римлян, — сказала девочка.

— Как тебя зовут? — спросил Макрон.

— Карделла. Дочь Эрбагна, возничего иценов, — добавила она с гордостью.

— Карделла, ты думаешь, что Боудикка сможет победить римлян?

— Конечно! Мой отец так говорит. В конце концов, мы победили вас в Камулодунуме. И мы победили этот легион. Это показывает, что наши воины лучше твоих.

— Справедливое замечание, — признал Макрон, хотя признать это было болезненной правдой. — Но есть еще много римлян, которые придут сражаться с тобой. Гораздо больше, чем вы можете себе представить. Они не сдадутся, и ты не сможешь победить их всех.

— Мы победили вас один раз и сделаем это снова! И снова! — яростно ответила она. — Наши воины лучше любых римских солдат. Увидишь, когда завтра сразишься с чемпионом Боудикки.

Макрон уделил ей все свое внимание.

— Завтра?

— Абсолютно верно. Мой отец говорит, что Белломаг легко победит тебя. Он ни разу не проиграл бой. Он лучший воин Британии. Он возьмет твою голову в качестве трофея и повесит возле своей хижины.

Один из мальчиков, примерно на год младше, фыркнул.

— Чемпион атребатов лучше.

Она яростно повернулась к нему. — Нет, не лучше! Если ты так говоришь, я буду драться с тобой за это!

Хотя перспектива разногласий среди его врагов, какими бы молодыми они ни были, была приятна Макрону, ему нужно было узнать больше.

— Я уверен, что все чемпионы каждого племени — прекрасные воины. Друзьям нет нужды спорить об этом, а?

Двое детей на мгновение пристально посмотрели друг на друга, прежде чем мальчик уступил и пробормотал: — Полагаю, что нет.

— Так-то лучше, — сказал Макрон. — Расскажи мне об этом Белломаге. Какой он?

— Он гигант. Его рост три метра.

— Три метра? Понятно. — Макрон оглянулся и увидел возле палатки одного из телохранителей Боудикки. Он указал на мужчину. — Выше его?

Карделла посмотрел на телохранителя. — Возможно поменьше. И, возможно, постарше. У него прекрасные усы и татуировки. Сколько я себя помню, он был чемпионом.

Это было небольшим утешением для Макрона. За время службы в армии он победил многих таких гигантов. Тем не менее, его лучшие годы остались позади, и он был далек от самоуспокоения, обдумывая свой бой против чемпиона Боудикки. Несомненно, ее намерением было устроить публичную демонстрацию превосходства ее солдата над римским солдатом. Не просто римским солдатом, а центурионом, одним из элиты, составлявшей костяк легионов, с которыми ее народу придется столкнуться в бою. Это бы стало большим подкреплением их морального духа, если бы Макрон был показательно повержен их человеком. И ему не будет дарована быстрая смерть. Белломаг наверняка будет его убивать сантиметр за сантиметром и заставит молить о милосердном конце. Именно такое зрелище было необходимо ее последователям, чтобы сохранить решимость довести восстание до победы.

Хотя было очевидно, что Боудикка выбрала человека, который, по ее мнению, легко победит Макрона, он почувствовал прилив надежды. Шансы на то, что он сможет победить Белломага, были невелики, но вероятность того, что он сможет победить Белломага, была просто огромна, в сравнении с тотальным отсутствием шансов, если бы его постигла та же участь, что и тех, кого казнили друиды.

— Этот Белломаг, ты когда-нибудь видела, как он сражался?

— Да, один раз, — взволнованно кивнул Карделла. — Он дрался в схватке с триновантийским чемпионом в нашей столице. Место, которое вы называете Вента Айсенорум[19]. Но это было не насмерть. Ваш бой будет не таким… Ох, — она виновато отвела взгляд, пораженная бесчувственностью этого замечания. Затем она снова посмотрела на Макрона. — Я бы хотела, чтобы тебе не пришлось умирать завтра.

— Я сделаю все возможное, чтобы этого не произошло.

— Ты хороший римлянин. Мне было бы грустно, если бы ты умер. Есть ли еще хорошие римляне?

— Да. Много. Точно так же, как есть много отличных бриттов, таких как ты и твои друзья.

— Жаль, что нам приходится сражаться друг с другом.

— Да. Будем надеяться, что ваша царица и мой император найдут способ положить конец своей ссоре. Скажи мне, каким оружием предпочел сражаться Белломаг, когда ты видела тот поединок?

— У него был большой топор и маленький. Он выиграл бой с помощью маленького топора. Он бросил его и ранил другого чемпиона в руку. Он еще имитировал удар, ударив ребром руки ниже правого плеча.

— Ой, — сказал Макрон.

Их прервал резкий крик, и он обернулся и увидел, как один из телохранителей Боудикки направлялся к ним и махал руками детям. Они вскочили на ноги и поспешили прочь. Однако Карделла на мгновение задержалась.

— Завтра я буду болеть за тебя, центурион.

— Нет. На твоем месте я бы этого не делал, — предупредил Макрон. — Кроме того, он твой чемпион. Будет правильно, если ты будешь болеть за него. Я не буду возражать. Теперь иди! Прежде чем этот человек поймает тебя, и ты попадешь в беду.

Она помахала рукой на прощание и побежала за своими друзьями. Телохранитель пробежал мимо Макрона, и он вытянул ноги, сбив мужчину с ног, так что тот упал головой с тяжелым кряхтением, воздух вылетел из его легких. Некоторые дети перестали смеяться, а затем убежали между фургонами, когда телохранитель поднялся на ноги и сердито закричал им вслед. Его уязвленная гордость заставила его выместить свою злость на Макроне, и он нанес несколько ударов ногой, прежде чем отступить, тяжело дыша. Рыча, он поднял большой палец и яростно провел им по горлу.

— Это мы еще посмотрим, — ответил Макрон на иценском языке.

Телохранитель фыркнул, затем повернулся и крикнул одному из своих товарищей, чтобы тот охранял римского пленника и следил, чтобы дети не вернулись.

Когда над лагерем опустилась ночь, а костры замерцали по ландшафту во всех направлениях, Макрон все еще не мог заснуть, размышляя над информацией, которую он почерпнул от Карделлы и ее друзей. Завтра ему предстоит встретиться с чемпионом Боудикки, и он решил убедиться, что эта казнь пойдет не так, как задумала царица. Независимо от того, выиграет ли он битву или, что более вероятно, проиграет, он умрет, как римский солдат. На ногах. Непокорный до последнего вздоха.

ГЛАВА IX

Место, предназначенное для поединка Макрона и Белломага, было выбрано так, чтобы дать как можно большему числу бриттов возможность следить за схваткой. Вершину небольшого холма расчистили от подлеска, а сбоку расставили стулья и табуретки для Боудикки, ее дочерей, придворных и друидов. Ее телохранители, усиленные более чем сотней других воинов, образовали кордон под гребнем, где они могли сдерживать толпу, но не загораживать обзор боя, который должен был произойти наверху.

Был уже полдень, когда руки Макрона развязали и его повели от колесницы через лагерь к холму, находившемуся примерно в километре от него. Проходя между четырьмя воинами, посланными сопровождать его, он напрягал мышцы и поворачивал шею, готовясь к поединку. У него было мало иллюзий относительно исхода. Основная причина успеха римской армии заключалась в том, как она обучала своих людей действовать в качестве единых подразделений. Римский офицер был не хуже большинства здесь присутствующих, но Макрону противостоял кельтский воин из касты, приверженной идеалам индивидуального боя и воспитанной для боя в этом стиле с раннего возраста. Если этого было недостаточно, ему предстояло встретиться с защитником своего народа. По крайней мере, у него будет шанс побороться, твердо сказал он себе. Шансы были против него, но он встретится со своим врагом так же, как он сталкивался с врагами на протяжении всей своей армейской карьеры, какими бы безнадежными ни казались перспективы: с мечом в руке и железной решимостью в сердце. Он умрет так, чтобы отдать должное мужеству его профессии и его народа.

Когда они приблизились к холму, он увидел, что его окружает плотное кольцо повозок и телег, населенное теми, кто забрался наверх, чтобы лучше видеть предстоящее состязание. Между ближайшими к Макрону телегами и его эскортом остался небольшой зазор, и они направились к нему. При их приближении раздался крик, и лица повернулись к ним. Взгляд Макрона скользнул по выражениям волнения, гнева, презрения и ненависти. Некоторые тыкали большими пальцами или указывали на него. Другие размахивали кулаками, а некоторые даже махали руками, что выглядело как дружеское приветствие, но на самом деле было насмешливым прощанием, как он понял.

Группа протиснулась через щель между фургонами и двинулась вверх по пологому склону — задача не из легких, поскольку плотная толпа ждала начала развлечения. Макрон не мог не задаться вопросом, что могло бы случиться, если бы возникла внезапная паника или вспыхнула бы потасовка. Людям было некуда бежать, и многие были бы раздавлены фургонами. Если бы у него было сто человек, чтобы атаковать эту толпу, это была бы настоящая резня. Он мрачно улыбнулся этой мысли. С тем же успехом он мог бы пожелать луну с неба.

Небольшая группа двинулась дальше, и чувства Макрона были сбиты с толку окружавшим его шумом, резким запахом пота в изнуряющей жаре под ярким солнцем и бурлящим давлением столпотворения людей со всех сторон. Некоторые пытались нанести ему удар через промежутки между его сопровождающими, и несколько скользящих ударов пришлись прямо в цель, и он не смог отмахнуться от них. Ему пришло в голову, что то, что его заставили пробиться на импровизированную арену, могло быть преднамеренной уловкой Боудикки и ее советников, чтобы вывести его из равновесия перед дуэлью. Если так, то это была бесполезная тактика, учитывая, что он хорошо привык сражаться за свою жизнь в ближнем бою, и он спокойно пробирался сквозь возбужденную толпу, пока небольшая группа не достигла кордона, образованного воинами Боудикки, и не вышла на открытую местность…

Макрон пожал плечами и опустил подол и рукава своей туники, машинально демонстрируя аккуратность как на плацу. Он поискал своего противника, но слева от него не было видно никого, кроме Боудикки и ее свиты. Некоторые из ее приближенных пристально разглядывали его, в то время как другие, из тех кто находился вплотную к царице, пили вино из кубков и смеялись, соперничая за ее внимание. Боудикка тонко улыбнулась, сделав отстраненное выражение лица. Друид наклонился к ее уху и что-то пробормотал, ее взгляд скользнул по открытой местности и остановился на Макроне и его сопровождающих. Последовал краткий разговор с друидом, в то время как знать, осушив свои кубки, сидела в неловком молчании, наблюдая, как она демонстрирует их ненужность.

Боудикка поднялась со своего места, поправила складки своей длинной сине-зеленой клетчатой мантии и пошла вверх по склону холма. Она ждала внимания толпы, собравшейся в кольце повозок, и раздался рев, когда ее последователи приветствовали ее. Она потворствовала им, прежде чем махнуть руками, призывая к тишине. Приветственные возгласы стихли, и остались только детские голоса, прежде чем их резко заставили замолчать окружающие их взрослые.

— Сегодня праздник Андрасты! — начала Боудикка. — Время, когда мы, кельты, собираемся, чтобы почтить победы наших племен, а также деяния и доблесть наших величайших воинов. Мы празднуем унижение наших врагов и с гордостью демонстрируем трофеи, завоеванные в боях.

Она остановилась, и Макрон увидел, как из-за ее сидящей свиты вышел друид, держащий штандарт Девятого легиона, золото орла сверкало на солнце. Он медленно обогнул гребень холма, чтобы каждый в толпе имел возможность увидеть доказательства унижения Рима, и снова воздух наполнился торжествующим ревом мятежной орды. Завершив обход, он воткнул острый конец штандарта в землю позади стула Боудикки. Она снова подняла руки, сигнализируя о тишине, и толпа с нетерпением стала ожидать ее следующих слов.

— В этот славный день мы делаем Андрасте особое подношение, чтобы отпраздновать и почтить ее праздник. Сегодня мы предлагаем ей жизнь одного из самых грозных врагов, с которыми мы, кельты, когда-либо сталкивались в бою. Римский солдат. Человек из легионов. Один из их знаменитой элиты — центурион Рима! — Она махнула рукой в сторону Макрона.

Один из его сопровождающих толкнул его в спину, и Макрон, который уловил смысл большинства ее слов, шагнул вперед, ударяя кулаками в воздух и шагая к гребню, как если бы он был известным кулачным бойцом, которого только что представили толпе.

— За Рим! — ухмыльнулся он и проревел. — За императора!

Когда он приблизился, он увидел нахмуренное выражение лица Боудикки. Прежде чем он смог добраться до нее, его схватила охрана и остановила в десяти шагах от царицы иценов. Толпа освистала его и начала издеваться. Макрон огляделся, задаваясь вопросом, находятся ли Карделла и ее юные друзья где-нибудь среди океана лиц, окружавших его со всех сторон. Они были славными детьми, и он надеялся, что он сможет избавить их от зрелища его смерти. Затем он отбросил мысли о них, а Боудикка успокоила толпу и снова заговорила.

— Против этого героя легионов, этого защитника изнеженного ребенка, который называет себя императором Рима… — насмешку в ее тоне невозможно было не заметить, — против этого центуриона мы решили выставить воина иценов. Наш чемпион, победитель многих поединков, сбивший в бою десятки вражеских голов, прославленный от побережья до побережья, почитаемый и устрашающий своих врагов и любимый своим племенем. Я представляю вам… Белломага!

Она повернулась в сторону импровизированной арены, откуда появился штандарт с орлом. Макрон посмотрел в том направлении и услышал нарастающее ликование толпы, когда их человек пробирался сквозь нее к вершине холма. Когда аплодисменты усилились, в поле зрения появился Белломаг: гигант с широкими плечами и мускулистой грудью. Он был раздет до пояса, а его туловище было покрыто закрученными татуировками синих чернил. Его лицо было нетронутым, что было необычно для кельтского воина, но не было необходимости татуировать его черты лица, чтобы он выглядел свирепым. Природа и суровая жизнь сделали это за него. Растрепанная грива вьющихся рыжих волос обрамляла густые брови, из-под которых яростно сверкали глубоко посаженные глаза. Макрон прикинул, что он среднего возраста, около сорока лет, и все еще в расцвете сил. Его нос был широким и неровным из-за того, что его много раз ломали, а над бородатой челюстью его толстые губы приоткрылись, когда он издал рев приветствия толпе.

Когда чемпион иценов пересек открытую площадку, Макрон смог более внимательно оценить его телосложение и почувствовал, как его надежды рушатся.

— Чудовище, и это мягко сказано, — пробормотал он про себя. — Юпитер Наилучший Величайший, если бы ты только мог придумать, как выпустить молнию, чтобы поджарить этого человека до хрустящей корочки, я был бы тебе чрезвычайно благодарен… — Он взглянул вверх, но небо оставалось безмятежной лазурью, и лишь горстка пухлых белых облаков мирно плыла по небу. Юпитера и запрошенной молнии не было и следа. Макрон пожал плечами. — Я могу лишь просить.

Белломаг пересек гребень холма, подняв кулаки и разминая мускулистые плечи на радость огромной толпе.

Повернувшись к одному из своих стражей, Макрон заговорил на высокопарном иценском языке. — Твой парень немного хвастун. Держу пари, что его член так же мал, как и его мнение о себе огромно, а?

— По крайней мере, у него будет член, когда бой закончится. — Воин улыбнулся. — Прежде чем это свершится, он разрежет тебя на мелкие кусочки. То, что останется от твоего члена, будет засунуто тебе в рот.

Макрон сделал вид, что держит себя за пах. — Без шансов. Он слишком велик.

Он увидел, как Боудикка сделала жест своему защитнику, который занял позицию напротив Макрона. Царица встала между ними и обратилась к небесам.

— О, Андраста, почитаемая богиня победы. Предлагаем тебе эту битву чемпионов для твоего вящего удовольствия! Пусть ты насладишься кровью, пролитой здесь в этот день, и поддержишь наше дело, поскольку мы стремимся смести римскую нечисть с наших берегов!

— Андраста! — эхом отозвалась толпа, выкрикивая имя хором.

Боудикка вернулась к своему стулу и села. Друид, шепнувший ей на ухо, кивнул телохранителям, стоящим за свитой, и двое из них наклонились и подняли с земли оружие и щиты, держа их высоко, пока они шли к гребню холма, где стояли Белломаг и Макрон… Охрана по обе стороны от Макрона схватила его за руки, а третий выхватил кинжал и разрезал его тунику, раздирая грязные складки в сторону, так что на Макроне осталась только набедренная повязка. Он увидел, как его противник оценивает его пристальным взглядом, и понял, что чемпион иценов был не просто хвастуном, а опытным бойцом, который хорошо знал свое ремесло и сражался с настороженным отношением к своему противнику. Он играл свою роль беззаботно уверенного в себе защитника своего народа, но за его жестоко устрашающим лицом скрывался проницательный ум.

Один из воинов с оружием подошел к Макрону и протянул в одной руке римский короткий меч, а в другой — легионерский щит и копье. Он бросил меч и щит к ногам Макрона, насмешливо фыркнув, затем прошел мимо него к краю открытой площадки и воткнул основание копья в землю, проверяя его пальцами, чтобы убедиться, что оно останется торчать, и вернулся на свое место за Боудиккой. Другой воин нес длинный кельтский меч с широким лезвием, инкрустированным закрученными узорами, и тяжелое копье с широким листовидным наконечником, а также змеевой щит, меньший, чем у его противника. В отличие от оружия Макрона, меч чемпиона почтительно лежал перед ним, а его копье было направлено острием вперед на дальнюю сторону арены.

Когда воин вернулся, чтобы присоединиться к своим товарищам, огромная аудитория воцарилась в выжидательной тишине. Стражи Макрона подобрали разорванные складки его туники и отступили к кордону, оставив его одного, незащищенного перед врагами.

Друид начал петь нараспев, протягивая руки к Макрону и Белломагу. Макрон увидел, как его противник расставил ноги в стороны и выпрямил ноги, готовый ворваться в битву. Мышцы напряглись, сердце сильно забилось, он очистил свой разум от всех мыслей, кроме убийства врага.

Друид внезапно издал резкий приказ и опустил руки вниз. Кельт схватил свой меч и щит и присел лицом к Макрону, выкрикивая свой боевой клич. Макрон двинулся так же быстро и молча встретил его. Они смотрели друг на друга несколько мгновений, прежде чем Белломаг выпрямился и начал медленно кружить по кругу, призывая толпу поболеть за него.

— Белломаг! Белломаг! БЕЛЛОМАГ! — Имя чемпиона прогремело над открытой местностью, и Макрон почувствовал отголоски песнопения на своей обнаженной коже. Взвешивая своего противника, он заметил высокомерное выражение на лице бритта. Очевидно, Белломаг очень дорожил своей репутацией. Но не все в толпе были из его племени, и Макрон знал достаточно о бриттах, чтобы понять глубину межплеменного соперничества, даже если в настоящее время они были едины в своей ненависти к Риму.

Когда Белломаг завершил свой круг, Макрон сделал два шага вперед, чтобы его было легче заметить зрителям, поднял руки, подражая ицену, и проревел так громко, как только мог: — Макрон! Макрон! МАКРОН!

Часть толпы разразилась смехом, а затем, как он и надеялся, некоторые из них выкрикивали его имя, желая увидеть, как надменного ицена это собьет с шестка, прежде чем он убьет римлянина.

Гнев был ясно виден на лице Белломага, и прежде чем Макрон успел совершить полукруг, чемпион бросился на него, подняв меч, держа щит в стороне, мускулы натянулись под его кожей. Макрон развернулся, чтобы противостоять ему, подняв свой щит и руку с мечом, прижав лезвие к краю щита, в то время как его ноги были расставлены и расположены под прямым углом, чтобы подготовиться к удару. В последний момент Белломаг развернулся и очертил свирепой дугой свой клинок. Щит Макрона поднялся вверх, чтобы заблокировать удар и отразить его влево, на короткое время ударив по змеевому щиту, и он развернул свой короткий меч, пытаясь нанести удар ицену, проносившемуся мимо. Но Белломаг был слишком быстр, и клинок Макрона рассек воздух. Оба немедленно повернулись лицом друг к другу, когда толпа вскрикнула от волнения.

Макрон поднял свой меч, держа острие вверх и прикрывая свое тело изогнутым прямоугольным щитом, пока его мысли метались. «Дисов хрен, он быстр для человека своего телосложения и возраста…» Затем он заметил трещину, окаймленную мелкими осколками, на внутренней стороне своего щита, и осознал, что такой удар может повредить руку. Ни щит, ни его рука не выдержат еще многих атак, подобных первой. Он должен постараться не дать ицену места для атаки. Он снова ударил плоскостью клинка по металлической обшивке и двинулся к своему противнику, который стоял не более чем в трех метрах от края кольца воинов, образующих кордон.

На лице Белломага мелькнуло удивление, когда он заметил безрассудство своего римского врага, а затем развернул к нему щит и поднял меч, готовый нанести удар. Макрон двинулся вперед, прежде чем ицен успел снова наброситься на него, и нанес серию ударов своим более тяжелым щитом, перемежающихся несколькими уколами и ударами меча, отбросив врага на несколько шагов назад. Белломаг отпрыгнул в сторону и освободил пространство между ними, прежде чем снова оказаться лицом к лицу со своим противником. Макрон еще раз удивился, как такой крупный человек может так ловко передвигаться.

Усилия, приложенные к атаке, заставили Макрона глубоко дышать, кровь застучала в ушах. Его противник, казалось, почти не пострадал, и его дыхание оставалось легким, хотя с его лица исчез любой намек на высокомерное веселье. Он пристально посмотрел на римлянина и коротко кивнул в знак уважения. Со своей стороны, Макрон понимал, что ему нужно беречь силы. Щит легионера был намного тяжелее, чем у его противника, и, хотя он обеспечивал большую защиту, он был более громоздким и предназначался больше для группового боя, чем для индивидуального боя. Если он не сможет подобраться достаточно близко, чтобы ударить им Белломага, ему будет лучше занять более оборонительную позицию. Позволить ицену атаковать и тратить свою энергию в надежде, что он утомится настолько, что допустит ошибку.

Белломаг, должно быть, думал в том же духе. Он развел руки в стороны, обнажив свою обширную татуированную грудь, и крикнул Макрону вызов, приглашая его нанести удар. Римлянин стоял на месте и не ответил. Защитник Боудикки презрительно фыркнул и крикнул через плечо.

— Римская собака дерётся, как щенок! Игривые выпады, его утомляют!

Раздался смех, а затем его сторонники в толпе снова начали выкрикивать его имя. Макрон не обратил на них внимания, сосредоточив взгляд на Белломаге. Ицен опустил свой щит и меч и выпрямился в расслабленной позе, затем поднял руки и начал еще один круг, чтобы ободрить своих людей. Когда он подошел к Макрону боком, у римлянина возникло искушение броситься и нанести удар, но он понял, что именно этого и хотел его противник. Чтобы проверить это предположение, он сделал ложный маневр щитом, и Белломаг тут же подскочил, готовый встретиться с ним лицом к лицу. Его реакция была безупречной, признал Макрон, более чем когда-либо осознавая, насколько односторонним было это состязание.

Осторожно отступив на несколько шагов, он опустил щит и повторил свою предыдущую имитацию ицена, вызвав еще больший смех и несколько прерывистых выкриков своего имени. Выражение лица Белломага потемнело, и он напрягся, пригнувшись так, чтобы быть готовым снова атаковать или разобраться с Макроном, если он попытается сделать то же самое. Но он обнаружил свою слабость; гордость, не терпящая насмешек.

Макрон крикнул на ломаном иценском языке:

— Эта дворняга дерется как трус! Бежит от боя! Храбрый только на словах!

С возмущенным ревом Белломаг рванул вперед, отбросив руку с мечом назад, чтобы нанести мощный удар. Макрон поднял свой щит как раз вовремя, чтобы заблокировать удар, направленный ему в голову, и острие длинного меча разбило обшивку вверху и раскололо многослойное дерево внизу, осыпав его осколками. Он тут же повернул щит то в одну сторону, то в другую, пытаясь вырвать меч из хватки противника. В то же время ицен отчаянно пытался удержать свое оружие, пытаясь вырвать его. Яростно работая им вверх и вниз, ему в конце концов удалось вырвать клинок, оставив неровную дыру глубиной пятнадцать сантиметров в верхней части щита.

Римлянин и ицен отстранились, когда лихорадочные аплодисменты вокруг них усилились, и толпа хлынула вперед, оказывая давление на воинов оцепления. Слева от Макрона послышался пронзительный крик, он оглянулся и увидел, как к нему мчится коренастая женщина с маленьким ножом в руке, ее лицо исказилось яростью и ненавистью. Он отпрыгнул назад и едва сумел уклониться от оружия, но при этом споткнулся и упал, тяжело приземлившись на спину и выбив воздух из легких. Женщина повернулась, чтобы сделать еще одну попытку нанести ему удар, но прежде чем ее клинок успел попасть в цель, мощный кулак сомкнулся вокруг ее предплечья и оттащил ее в сторону. Белломаг сердито крикнул на нее, прежде чем высвободить нож из ее пальцев; он упал рядом с Макроном, когда Белломаг толкнул женщину обратно в толпу. Один из воинов схватил ее и толкнул в переполненные ряды зрителей.

Макрон все еще лежал на спине, глядя на небо и задыхаясь, ожидая, что меч ицена обрушится в любой момент и прервет его жизнь. Вместо этого Белломаг навис над ним, схватил его за руку и поднял на ноги. Он сказал что-то извиняющимся тоном, которого Макрон не услышал из-за шума, и кивнул в сторону женщины. Затем он взял поврежденный щит Макрона и вернул его ему, прежде чем отступить, чтобы забрать свой собственный щит и меч оттуда, где он их обронил, пока расправлялся с нарушительницей. Макрон кивнул в знак благодарности и оперся на край своего щита, переводя дыхание. Ицен наблюдал за ним, готовый продолжить состязание. Через мгновение Макрон быстро нагнулся, чтобы поднять свой меч.

Как только он был перевооружен, Белломаг снова выступил, острие его меча вычертило овал в пространстве между ними, пока он готовился к следующей атаке. Она пришла в виде шквала ударов. Макрон парировал некоторые из них, а остальные отскакивали от железной выпуклости гарды или с грохотом врезались в изогнутый щит. Шаг за шагом он был отброшен назад под натиском, его рука с щитом ослабевала, а верхний край постепенно разрушался и раскалывался на части. Ицены ободряли своего защитника, ожидая неминуемого поражения римского центуриона. Новый удар отбросил большой кусок щита Макрона в сторону, а другая часть грозила отвалиться. Теперь от него было мало пользы, и он швырнул его в противника. Белломаг отразил его своим неповрежденным щитом и пошел вперед, размахивая клинком.

Повернувшись боком, чтобы свести к минимуму целевую область своего тела, Макрон поднял меч и отчаянно парировал следующие несколько ударов, импульс более тяжелого оружия сотрясал его руку при каждом ударе. Затем Белломаг сделал аккуратный подрез вдоль оружия противника и сильно ударил его по плоскости. Это движение застало Макрона врасплох, и, прежде чем он даже осознал это, рукоятка его меча была вырвана из его рук, оружие упало в сторону, и он был обезоружен.

— Са! — торжествующе прошипел ицен и шагнул вперед, чтобы притопить ногой лезвие, прежде чем Макрон успел его подобрать.

Потрясенный яростью атаки противника, Макрон поспешно отступил, затем развернулся и помчался к копью слева от него. Белломаг рванулся под углом к поднимающемуся из земли древку, но Макрон догнал его первым и выхватил из земли, повернувшись, чтобы направить острие в сторону своего преследователя. На мгновение у него возникло искушение бросить оружие, поскольку оно было предназначено для броска. Но шанс был только один, и если он промахнется, то будет почти мертв, поэтому вместо этого он размахивал им, как копьем.

Белломаг резко выпрямился, вне досягаемости, и поднял щит. Крепко держа древко обеими руками, Макрон пырнул копьем в противника, делая ложные движения в сторону его лица и любой открытой части тела. Его противник каждый раз легко блокировал его под аплодисменты толпы. Затем он отбросил щит и хлопнул себя по груди, давая Макрону возможность нанести ему удар.

— Хорошо, ублюдок, если ты этого хочешь… — Макрон двинулся вперед, сделав выпад наконечником копья в туловище противника. Отследив удар, Белломаг отступил назад, чередуя парирование с гибкими движениями, уклоняющимися от ударов. Пара подошла к центру расчищенной площадки, к самому гребню холма, где они были на виду у толпы, наблюдавшей за происходящим в ожидании приближения развязки поединка. Там Белломаг резко остановился и контратаковал, направив меч в голову Макрона. Был только один способ заблокировать удар, и Макрон перехватил хватку и выставил древко копья вверх, бросившись вперед. Рукоять зацепила ицена выше запястья прежде, чем он успел развить большую инерцию, и когда лезвие упало в сторону, Макрон высвободил правую руку, сжал ее в кулак и ударил противника в челюсть.

Это был сильный удар, от которого Белломаг отшатнулся и покачал головой. Макрон отошел и встал, поправив калигу на ноге и опустив наконечник копья, готовый продолжить бой. Из уголка рта ицена сочилась кровь. Он вытер его тыльной стороной левой руки и взглянул на малиновое пятно. Когда он сплюнул каплю крови на траву у ног Макрона, в его глазах невозможно было не заметить холодный блеск.

— Первая кровь тебе, центурион… Теперь пришло время положить конец этому представлению.

— Конечно. Постарайся. Все вы, кельты, полны хвастовства и чуши. — Макрон надеялся спровоцировать ошибку. Или, по крайней мере, спровоцировать Белломага поддаться желанию быстро убить его и избавить от агонии затяжной смерти, по одному удару за раз.

— Наслаждайся своими последними словами, римлянин.

Белломаг снова вышел вперед, взмахнув мечом по мощной дуге. Макрон еще раз поднял копье, чтобы заблокировать удар, но прежде чем он успел снова попытаться броситься на противника, Белломаг проворно отступил назад, и лезвие приземлилось на тонкое железное древко, идущее от рукоятки к острию. Удар врезался в металл, согнув его, и конец меча оказался в опасной близости от уха Макрона, прежде чем он отшатнулся назад. Следующий удар наверняка разрушил бы древко, и ему пришлось сменить хватку и использовать копье, как если бы это был громоздкий посох. Следующий удар пришелся по дереву посередине между рукояткой и маленьким железным наконечником у основания, отбросив осколки в воздух.

Макрон предчувствовал неминуемое поражение и смерть, но даже сейчас прокричал военный клич во славу Рима, прежде чем мог быть нанесен новый удар. На этот раз копье раскололось, и ему пришлось отпустить верхний конец, чтобы спасти руку от рассечения клинком противника. Откинувшись в сторону, он перевернулся, все еще сжимая короткий обломок у основания оружия, немного не доходивший пятидесяти сантиметров в длину. Он лежал на животе, поправляя захват, когда Белломаг поднялся над ним, стоя справа от него.

— Повернись лицом к смерти, римлянин! Или получи мой меч в спину, как трус!

Макрон напряг мышцы и развернул тело, приподнявшись на левой руке и вонзив маленькое железное острие в нижней части копья в ицена. Кончик прорвал его штаны и набедренную повязку, а затем мягкую плоть мошонки и пронзил пах. Макрон изо всех сил вбил расколотый кусок дерева и сильно скрутил его, прежде чем вырвать на свободу.

Белломаг взревел от удивления и агонии и отшатнулся назад, полуподняв меч, в ужасе глядя на себя. Кровь хлынула из раны и забрызгала примятую траву у его ног. Макрон, снова встав на ноги, рванул вперед и бросился на ицена, схватив его за правое запястье и в ярости воткнув конец испорченного копья. Железный наконечник снова и снова вонзался Белломагу в грудь, плечо и шею, и кровь брызнула на лица обоих мужчин. Толпа вокруг них погрузилась в гробовую тишину, наблюдая за внезапным поворотом судьбы.

Ицен ревел, как раненый бык, которого Макрон однажды видел убитым во время охоты на животных, устроенной для публичного развлечения еще в Риме его юности. Он выронил меч и размахивал кулаками, пытаясь отбить Макрона, но безуспешно. Затем он споткнулся и упал на колени, пьяно размахивая руками. Макрон попятился, с его импровизированного оружия капала кровь, и он держал его готовым нанести новый удар. Но он видел, что с Белломагом покончено. Он истекал кровью. Оставалось только дать ему милосердный конец. Он был в долгу перед ним, решил он, после того, как ицен дал ему шанс, когда на него напала женщина из толпы.

Проходя вокруг и позади своего покачивающегося противника, он протянул руку через широкое плечо Белломага и вонзил железное острие в мягкую плоть за ключицей слева от его челюсти. Ицен откинул голову назад и посмотрел на него, затем кивнул и пробормотал: — Са…

Напрягая мышцы рук, Макрон вонзил расколотый конец копья в сердце Белломага. Руки ицена дернулись, и он издал глубокий стон, когда Макрон ослабил хватку и отступил.

Вокруг воцарилась тишина, толпа стояла неподвижно и ошеломленно смотрела. Подбородок Белломага упал на грудь, а руки упали по бокам, затем он повалился вперед лицом вниз на землю и в последний раз вздрогнул, прежде чем его тело осталось неподвижным. Это была более быстрая смерть, чем та, что предназначалась Макрону, если бы бой пошел другим путем, но ицен сражался честно, и Макрон уважал это.

Он хладнокровно приветствовал павшего чемпиона, не совсем признавая, что сумел пережить это испытание. Он почувствовал дрожь в своих конечностях и глубоко вздохнул, успокаиваясь, а затем поднял правый кулак в воздух и крикнул так громко, как только мог: — Победа! Победа Рима!

Его слова разрушили чары, и из толпы послышались первые гневные крики. Боудикка поднялась на ноги и торопливо совещалась с друидом, прежде чем отдать приказ своим телохранителям. Двое мужчин подбежали к Макрону, который продолжал кричать, несмотря на нарастающий враждебный шум, окружавший его. Они схватили его за руки, завели их за спину и наполовину приподняли, так что напряжение вызвало мгновенную агонию, пока они направлялись к Боудикке.

Ее глаза были широко раскрыты и сверкали, и она дрожала от ярости, когда он оказался перед ней на ногах. Он хотел было что-то сказать, но она сильно ударила его и закричала: — Молчи, римская собака!

Щека Макрона горела, когда он повернул голову к ней лицом и высокомерно поднял подбородок.

— Вот и все с твоим чемпионом…

Она ударила его еще раз, а затем наотмашь, и он почувствовал вкус крови на языке.

— Почему ты не мог просто умереть, Макрон? — сказала она резким тоном. — Ты дурак. Ты проклятый дурак. Я пыталась избавить тебя от худшего. У тебя был шанс умереть хорошо, как солдат.

Он нахмурился.

— Я думал, что цель заключалась в том, чтобы унизить меня.

— Я знала, что ты никогда этого не допустишь. Я была уверена, что ты захочешь умереть побыстрее и избавить себя от этого. — Она сделала паузу. — Теперь ничто не сможет спасти тебя от друидов. После этого они обеспечат все муки твоему телу, какие только можно себе представить. А когда они закончат, то, то что от тебя останется, будет сожжено заживо в плетеном человеке.

Она еще мгновение смотрела на него, а затем повернулась к стражникам, державшим его.

— Уведите его. Отведите его обратно к моей колеснице и крепко привяжите. Никого к нему не подпускать. Никто не должен его трогать, иначе я оторву вам головы. Выполнять!

Когда его уводили, ярость толпы достигла опасной точки, и десятку воинов Боудикки пришлось расчищать путь вниз по холму и образовывать заслон между мятежниками и объектом их ярости. Макрон смотрел перед собой, расправив плечи и напрягши спину, вознося молчаливую молитву благодарности Юпитеру Наилучшему Величайшему за его божественное милосердие.

ГЛАВА X

Остаток утра и большую часть дня Макрон пролежал в тени под колесницей. Атмосфера в лагере мятежников заметно изменилась. Угрюмое молчание воцарилось среди последователей Боудикки. Десять ее телохранителей стояли вокруг колесницы, сдерживая любых особо кровожадно настроенных бриттов и выдвигаясь против тех, кто слонялся, разбрасывая угрозы и оскорбления. Некоторые пытались швырнуть камни в распростертую привязанную фигуру, но стражники быстро их прогоняли. В любом случае расстояние до колесницы и укрытия, которое она давала Макрону, означали, что в него ни разу не попали, пока он отдыхал и размышлял о своем положении.

Поражение Белломага дало ему не больше дня, и если ему не удастся бежать, повстанцы обеспечат его смерть на следующий день. Он уже слышал отдаленные звуки пилы и стука молотков, пока друиды наблюдали за строительством плетеного человека, который должен был использоваться для жертвоприношения Андрасте.

Ближе к вечеру он вышел из-под колесницы, чтобы взять принесенную ему миску с жидким рагу. Он сидел на задней части колесницы и ел. Ему хорошо был виден плетеный человек на вершине холма, где произошел поединок. Каркас уже был готов и возвышался, словно огромный скелет, на фоне неба. Несколько человек работали, обвязывая ветки вокруг рамы, в то время как другие складывали хворост у основания конструкции. Когда он будет завершен, его высота составит около десяти метров, а когда его подожгут, пламя будет видно на многие километры в округе. Его смерть послужит местью за поражение иценского чемпиона, и в то же время, благодаря своей победе, он станет прекрасной жертвой их богу, который, как говорили, имел особый вкус к сожженной плоти воинов-героев.

Он задумчиво посмотрел на плетеного человека. Было ясно, что его должны были сжечь заживо только после того, как он подвергнется самым жестоким пыткам, которые только могли себе представить друиды. Смерть была бы милостью, но перспектива смерти через жертвоприношение вызвала у него дрожь по спине. В детстве он видел, как преступников сжигали на кострах в Риме, и вспоминал, как слышал, что иногда их охватывал дым, и они быстро умирали. В противном случае они умирали медленной смертью среди пламени, крича в агонии, пока их легкие не сгорали. Он не собирался подчиняться такой судьбе, пока еще мог сражаться. Но для этого ему нужно было освободиться. На этот раз его руки и лодыжки были скованы, и он был привязан к колеснице короткой веревкой, надежно закрепленной.

«Однако не все потеряно», — подумал он, доедая похлебку, затем слез с колесницы и занял свое место под ней. Помимо укрытия от солнца и случайных метательных снарядов, брошенных в него проходящими мимо бриттами, у Макрона была веская причина найти место, где он мог бы полежать спокойно и тихо. Он почувствовал твердые линии ножа на своих ягодицах, где он лежал между его плотью и складками набедренной повязки. Потребовалось всего лишь мгновение, чтобы подкатиться к лезвию и вытащить его из травы, куда женщина уронила его, прежде чем скользнуть им вдоль поясницы, где он с тех пор был припрятан. Хотя он и сохранял неподвижность, насколько это было возможно, острие все же несколько раз задело его ягодицу, но ему было достаточно легко перенести этот дискомфорт.

По мере того как день тянулся, он почувствовал тяжелую тишину в воздухе, когда слабая дымка закрыла небо. Казалось, период хорошей погоды подходил к концу. Солнце опустилось к западному горизонту, и косые лучи осветили пейзаж и раскинувшийся на нем огромный лагерь мятежников. Он мог различить темную полосу облаков на севере, и пока он смотрел, он увидел вспышку молнии, паузу, а затем приглушенный раскат грома. Он коротко улыбнулся. Если ему повезет, гроза пройдет прямо над лагерем повстанцев и отвлечет от него внимание. Он улыбнулся при мысли, что оно также насквозь промочит и плетеного человека, и хворост, сложенный у его ног. Более того, если бы шел сильный дождь, размокшая земля превратилась бы в трясину под ногами, копытами и колесами повстанческого войска. Они не добьются особого прогресса (если он вообще будет) до тех пор, пока земля не высохнет, что даст жителям Лондиниума немного больше времени. Он надеялся, что Петронелла и его мать уже покинули город, но было много других, кто остался из чувства долга, нежелания оставлять свое имущество, болезни или немощи, а также тех, кто надеялся продержаться достаточно долго, чтобы заняться грабежом домов тех, кто уже бежал до прибытия мятежных бриттов. Это также позволило бы наместнику Светонию выиграть время, чтобы собрать свои силы для противостояния повстанцам.

Мгновение спустя упали первые капли дождя.

— Пусть дождь будет яростным, — яростно пробормотал Макрон.

Свет быстро померк, хотя до сумерек оставалось еще несколько часов, и дождь шипел тусклым мерцанием, время от времени освещаясь вспышками молний. Гром следовал за ними, потрескивая и грохотая, прежде чем разразиться рокотом, который отзывался в телах тех, кто находился на открытом воздухе, и заставлял их бежать в поисках укрытия. Ветер все усиливался, и по лагерю раздавались крики и визги, пока повстанцы пытались найти убежище. Те, кто урвал себе палатки или сделал импровизированные укрытия, боролись за то, чтобы их не сорвало ветром от креплений на деревьях или колышков и не унесло во тьму ночную. Среди лошадей и тяглового скота царило смятение, а ржание, рев и лай конкурировали с криками людей и испуганным плачем детей.

Макрону было мало комфорта под днищем колесницы, поскольку вода капала через щели между досками прямо над ним. Тунику ему не вернули, а обнаженное тело было открыто прохладному ветру и лившему на него дождю. Все то время пока солнце садилось, он лежал и дрожал. Однако его настроение поднялось. Такая буря пошла на пользу ему и Риму и во вред их врагу. Поскольку буря продолжала бушевать, несколько воинов, которым было поручено охранять его, отступили в палатки, сгруппированные вокруг палатки Боудикки, а из трех оставшихся бриттов двое прижались к стволу дуба в двадцати шагах от него, а последний остался охранять колесницу, несомненно, вытащив короткую соломинку.

Макрон протянул скованные руки к пояснице, кряхтя от напряжения. Пальцы его правой руки проникли под складки набедренной повязки и под тугую веревку, которая их удерживала. Затем кончик его указательного пальца нашел металл короткого лезвия, и он провел рукой вокруг ножа, пока не получил хороший захват, прежде чем высвободить его из набедренной повязки и поднести к себе.

Прежде чем продожить, он отдохнул, чтобы убедиться, что его движения не привлекли чьего-либо внимания. Ноги воина, стоящего рядом с колесницей, не двинулись с места. Перевернув нож, он приставил рукоять к концу штифта, которым железный обруч был скреплен вокруг его левого запястья, затем отвел его назад и сильно ударил. Звук был пугающе громким для его ушей, и он замер, глядя на охранника. Мгновение спустя раздалась еще одна ослепительная вспышка молнии и почти сразу же послышался оглушительный раскат грома той грозы, разбушевавшейся прямо над головой. Макрон ударил снова и снова, а затем остановился, когда раскаты грома затихли. Ощупывая пальцами, он почувствовал, что головка штифта теперь находится на одном уровне с запорной планкой.

Теперь началась самая сложная часть. Приложив острие ножа к штырю, он начал прижимать его настолько уверенно, насколько мог, помня о том, какую травму он мог нанести себе, если лезвие соскользнет и острие вонзится в его левую руку. Сначала штифт держался твердо, затем он почувствовал, что он слегка поддался, и начал нажимать сильнее, пока он слегка не качнулся, и острие лезвия не ударилось о прорезь. Переместив нож туда, где выступал другой конец штифта, он высвободил его, и мгновение спустя кандалы со слабым лязгом разошлись на части.

Он с тревогой взглянул в сторону воина, но реакции снова не последовало. Свободной рукой он быстро снял второй кандал, а затем освободил и ноги. Нож был слишком мал, а его лезвие слишком тупо, чтобы его можно было использовать в борьбе с охранником, поэтому он отложил его в сторону и взял кусок веревки, который отрезал от креплений набедренной повязки.

Выглянув из-под колесницы, он мог различить фигуры людей, сгрудившихся под дубом, в плащах, надвинутых на поникшие головы, и пытающихся заснуть. Он передвинулся вперед и присел рядом с хомутом, поднявшись достаточно высоко, чтобы видеть всю длину кузова колесницы. Стражник прислонился к правому столбу, прикрепленному к задней части колесницы. Он натянул капюшон плаща поверх шлема, а копье покоилось на плече, бритт явно с нетерпением ждал окончания своей стражи и смены. Макрон подумал использовать пространство между боковыми стенками, чтобы прикрыть свое приближение, но теперь понял, что в тот момент, когда он схватится со стражником и втащит его обратно на колесницу, задняя часть опрокинется вниз, и ярмо резко поднимется в воздух, выдав происходящее любому, кто посмотрит в том направлении. Вместо этого он двинулся в сторону, наиболее дальнюю от дуба, и направился к тылу, где остановился и приготовился.

Обмотав концы веревки вокруг кулаков, он в последний раз оглядел окрестности, чтобы убедиться, что никто не наблюдает. Затем он быстро поднялся и перекинул веревку через голову стражника, ударив коленом ему в поясницу и потянув его вниз вместе с собой рядом с колесницей.

Он тяжело приземлился на мокрую землю и охнул, когда стражник обрушился на него сверху. Воин выпустил копье, и его руки нащупали тугую повязку, впившуюся и вдавившуюся в горло. Бицепсы Макрона вздулись, так как он использовал всю свою силу, чтобы усилить хватку. Ноги охранника отчаянно засучили, и из его стиснутых зубов вырвался напряженный хрип, когда он попытался позвать на помощь. Когда его тряска усилилась, он протянул руку и нашел волосы Макрона. Его пальцы крепко сжались в попытке отдернуть голову нападавшего в сторону, но Макрон резко повернулся и открыл рот, найдя большой палец охранника и укусив его.

Борьба воина начала затихать и становилась все более слабой, затем он тяжело рухнул на Макрона и замер. Макрон продолжал тянуть за шнур еще некоторое время, пока не убедился, что охранник мертв. Он перевернул тело на бок и глубоко вздохнул, прежде чем отпустить веревку и сесть. Шторм уже сдвинулся на юг, но дождь и ветер остались и еще какое-то время должны были держать мятежников во всех возможных укрытиях.

Он расстегнул плащ, тунику и перевязь бритта, затем снял с него штаны и облачился во все это. Закончив, он водрузил тело на заднюю часть колесницы и поспешно привязал правую руку охранника к столбу веревкой, которой его душили. Наклонив голову в шлеме так, будто мужчина дремал, он взял копье и прижал его к плечу стражника, а затем присел, чтобы рассмотреть свою работу. В темноте ночи тело могло сойти за стражника, если только кто-нибудь не подошел бы прямо к колеснице.

Пригнувшись, Макрон двинулся в направлении, противоположном дубу, к конной веренице, протянувшейся перед массой колышущихся навесов и повозок. На его стороне расположились привязанный крупный рогатый скот и мулы, а за ними — еще повозки и палатки. Он пробирался мимо лошадей, чьи темные тела стоически оставались неподвижными под ливнем. Когда он сделал сто шагов от колесницы, он остановился и глубоко вздохнул, чтобы успокоить свое быстро бьющееся сердце и снять напряжение в ноющих мышцах. «Уход из армии не принес мне какой-либо пользы с точки зрения физической подготовки», — упрекнул он себя и решил чаще тренироваться, если сбежит, пока слабоумие не положит этому конец.

Подняв капюшон плаща над головой и натянув складки на плечах, он положил одну руку на рукоять меча и продолжил путь вдоль линии лошадей, пока не нашел нескольких скакунов, сбившихся потеснее вместе. Отвязав уздечку самого большого из них, он погладил его по щеке и успокаивающе прошептал, уводя его от остальных, держа лошадей между собой и лагерем, пока не миновал невысокий холм и не увидел еще больше палаток и повозок, преграждающих ему путь.

— Дерьмо…

Теперь не было никакой возможности избежать прохождения через центр лагеря повстанцев, и он напряг спину и выпрямился настолько, насколько мог, прежде чем отправиться в путь, направляясь примерно в западном направлении. Ветер стал сильнее, а дождь продолжал идти, и он почувствовал, как земля хлюпает под его калигами, пока он вел лошадь мимо повозок и самодельных палаток, состоящих из кожаных шкур, натянутых на грубые шесты и любые удобные ветки деревьев, которые мрачно усеивали ночной пейзаж. Многие из повстанцев находились на открытом воздухе, укрываясь, как могли, под своими плащами и шкурами животных, и лишь немногие удосуживались обратить на него какое-либо внимание. Мужчина, стоявший у ствола дерева, окликнул его на диалекте, которого он не мог понять, а затем засмеялся. Макрон громко фыркнул от отвращения и сделал вид, что пожал плечами, продолжая свой путь.

Все это время он ждал, когда поднимется тревога. Вскоре слух распространится по лагерю, и повстанцы кинутся на поиски римлянина среди них. Его личность станет очевидна в тот момент, когда его окликнут или снимут капюшон, и у него уже не останется шансов пробиться на свободу. Однако на данный момент ему повезло, и он продолжил путь, направляясь к лесу, покрывавшему холм в километре впереди, насколько он мог судить о расстоянии в темноте. Он заметил, что ветер почти пропал, а дождь начал утихать и переходить в мелкую морось. Наверняка стражники, укрывшиеся под дубом, скоро выйдут, и один из них пойдет справить нужду или заговорит с человеком, который остался охранять колесницу в одиночестве во время сильной бури.

Он ускорил шаг и вскоре уже приближался к опушке леса. У подножия ближайших деревьев сгрудилось несколько темных фигур, но никто не удосужился обратиться к нему, пока он вел лошадь в глубь леса. Пройдя небольшое расстояние, он наткнулся на тропу, ведущую в сторону Лондиниума, и пошел по ней, ориентируясь по слабому сиянию ночного неба между верхушками деревьев по обе стороны. Примерно через метров пятьсот он вышел на открытое место и увидел, что тропа продолжает подниматься по склону. На вершине лошадь и всадник пробирались по невысокому гребню.

Он остановился как вкопанный на опушке леса, надеясь, что часовой не сможет увидеть его на фоне темной массы деревьев. Всадник продолжал двигаться с удручающей медлительностью, но Макрон не осмелился двинуться с места, пока не убедился, что его не заметят и не преследуют на пороге побега.

Затем он услышал далекий рев боевого рога далеко позади себя. Сигнал был подхвачен другими рожками, находившимися ближе, и настойчивость нот, разделяющих ночь, была безошибочной. Должно быть, тело охранника было обнаружено. На гребне пикет натянул поводья, и Макрон выругался себе под нос. Он на мгновение заколебался, ожидая, поедет ли этот человек обратно в лагерь или останется на своем посту. К его ярости, он остался на месте, даже несмотря на то, что над лесом разносились приглушенные звуки криков. Теперь появился шанс быть обнаруженным людьми, выходящими из лагеря, понял Макрон. Ждать дольше было бы опасно.

Он взял поводья и вскарабкался на лошадь, устроившись как можно надежнее без седла, а затем погнал животное рысью вверх по тропе к хребту. Мгновение спустя часовой заметил его и повернул коня, чтобы перехватить его. Внезапно сверкнула молния, когда с севера налетел новый порыв шторма, и дождь начал усиливаться, в то время как Макрон уверенно скакал к гребню. Он переложил поводья в левую руку и вытащил меч убитого стражника из ножен, держа его острием вниз под плащом так, чтобы только кончик выступал за ногу.

Когда два всадника приблизились друг к другу, чуть ниже хребта, часовой окликнул Макрона и указал в направлении лагеря. Мгновением позже прогремел гром, заглушив любой ответ Макрона. Он покачал головой с капюшоном и продолжил скакать вперед. Когда гром затих, воин снова крикнул и подскакал ближе. Сверкнула еще одна вспышка молнии, и на мгновение оба они осветились ее резким светом. Затем мятежник потянулся за своим мечом, и Макрон высвободил свой из плаща и натянул поводья, чтобы поравняться с другим человеком. Он нанес горизонтальный удар, целясь в горло мятежника, а тот, защищаясь, вскинул руку и принял удар на локоть. Удар ознаменовался резким хрустом раздробленной кости, и мужчина вскрикнул, когда Макрон пронесся мимо.

Он развернул лошадь, чтобы повернуться и нанести новый удар, но мятежник собрался с духом и уже пустил лошадь галопом вниз по склону, его правая рука бесполезно свисала сбоку. У Макрона возникло искушение догнать его и закончить начатое, но он осознал насколько будет глупо возвращаться навстречу опасности и вовремя остановил себя.

Когда он посмотрел в сторону лагеря повстанцев, еще одна вспышка света вспыхнула прямо над холмом, где почти законченная фигура плетеного человека вырисовывалась, как зловещий гигант, шагающий по разрушенному ураганом ландшафту, крошечные фигурки носились у его ног. Макрон испытал мрачное удовлетворение тем, что избежал предназначенной ему участи, а затем подумал о тех, кому было поручено его охранять. Если Боудикка выполнит свою угрозу, один или несколько из них будут принесены в жертву вместо него. «Что, конечно, будет очень плохо для них», — размышлял он без особого сочувствия. Если бы они были римскими солдатами, застигнутыми спящими на карауле, им бы грозила смерть, и это было бы справедливо.

Он вывел лошадь на проезжую часть и повернул ее в сторону Лондиниума, а затем увеличил темп до галопа. Затем он вложил свой меч в ножны и устроился так удобно, как только мог, и исчез в ночи.

ГЛАВА XI

Когда конная колонна приблизилась к Лондиниуму, дорога была запружена повозками, телегами и пешими людьми, женщины несли младенцев и тащили детей за собой. Повозки были перегружены, а тягловые животные напрягались в упряжи, чтобы удержать колеса. Катон, ехавший во главе колонны, подумал, не приказать ли мирным жителям расступиться, чтобы освободить дорогу римлянам, но потом понял, что быстрее будет ехать вдоль дороги, даже если это замедлит их продвижение. Оглянувшись через плечо, он увидел, что наместник Светоний и его свита следуют за Восьмой когортой, не пытаясь освободить дорогу. Это принесло Катону небольшое облегчение. С каждым днем, прошедшим с тех пор, как колонна покинула Деву, Светоний проявлял все меньше высокомерия.

Это были тяжелые и долгие дни, и люди и лошади в колонне были измотаны и покрыты грязью и копотью. Буря, бушевавшая всю ночь и почти весь следующий день, усугубила их неудобства, промочив снаряжение и одежду, превратив неубранные участки дороги в трясину, которая засасывала обувь людей, вынужденных спускаться, и лошадей, которых они вели, замедляя продвижение. Пайки, выданные в Деве и дополненные по дороге, были исчерпаны еще сутки назад, и всадники и их лошади были не только измотаны, но и голодны. В первые два дня лишь немногим пришлось выбыть из колонны из-за хромоты лошадей, но по мере продвижения их число росло, и из тысячи с лишним человек, отправившихся в путь впереди основной массы армии, бредущей из Моны, осталось меньше половины. Хотя в восьмой когорте было меньше всего отставших, в их число вошел и Требоний, и Катон не преминул воспользоваться провизией своего слуги, который до конца похода довольствовался стандартным пайком.

Светоний и его подчиненные были вынуждены спать под открытым небом вместе с остальными солдатами, поскольку палатки наместника и удобства, предоставляемые его личным багажом, остались позади, и теперь они ели те же пайки и использовали в качестве постели ту же твердую землю, что и простые солдаты. Отсутствие привычных рабов означало, что их некому было брить и чистить, и теперь они были такими же бородатыми и грязными, как и те, кем они командовали. Единственное, что отличало их звание, — это гребни на шлемах. Однако наместник ни разу не пожаловался на это Катону. Более того, он даже остановился, чтобы сказать несколько слов ободрения отставшему солдату, который выбился из колонны.

За последние несколько дней Катон проникся к своему командиру не только уважением, но и симпатией. Решение проблемы восстания должно было стать высшим испытанием в карьере наместника. Немногие люди в его положении отвечали за судьбу целой провинции. Его решение вторгнуться на Мону в надежде добиться славы сыграло на руку мятежникам. Только полная победа давала ему шанс спасти свою репутацию. Если же, боги не будут милостивы, и он потерпит поражение, то честь потребует, чтобы он хотя бы погиб как герой в бою. В противном случае ему пришлось бы покончить с собой, чтобы искупить свою неудачу и спасти от катастрофы то немногое, что он мог сделать с честью, как это сделал Вар, который повел три легиона навстречу их гибели в глубине германских лесов.

Впереди показалась веха, и когда Катон увидел, что до Лондиниума осталось всего восемь километров, он почувствовал прилив облегчения от того, что тяготы последних дней остались позади, и одновременно тревогу за то, что он там обнаружит. Он старался не думать о том, какая судьба могла постигнуть Клавдия, Луция и Петронеллу, не вспоминать о падении Камулодунума и уничтожении Девятого легиона, хотя и тешил себя надеждой, что его друг Макрон каким-то образом избежал печальной участи колонии ветеранов.

Спустя полчаса день начал подходить к концу, и длинные тени сумерек растянулись по пологому ландшафту, заливая его неярким кроваво-красным сиянием. Дорога поднялась на последний невысокий хребет, и впереди, на берегу великой реки Тамесис, которая широкими петлями спокойно текла к далекому морю, раскинулся самый большой город Британии. Катон с удивлением увидел, что причалы и пирсы все еще заполнены кораблями. Он предполагал, что большинство из них уже уплыли в безопасное место, а палубы заполнены теми, кто бежал из города вместе с нажитым имуществом. На дороге перед ним, а также на дороге, ведущей на запад, было много людей и повозок, рассредоточенных вдоль пути. Узкий мост, пересекавший реку и обозначавший самое дальнее место для морских судов, был запружен людьми, которые переходили на южный берег и ехали по дороге, ведущей к побережью.

Катон задавался вопросом, сколько жителей осталось в городе и насколько безопасно будет на улицах, когда порядок начнет рушиться. Возможно, прибытие наместника и конной колонны поднимет боевой дух жителей и обеспечит авторитет и силу, необходимые для сохранения контроля. По крайней мере, до тех пор, пока орда повстанцев не достигнет Лондиниума.

Со своего места он имел хороший обзор города, и было ясно, что оборонять его невозможно. Только административный квартал был защищен стеной, но и она разрушилась, а мусор и отходы засыпали участки рва так, что враг мог легко перебраться через него. Эти оборонительные сооружения относились к форту, построенному для защиты первоначального военного моста через Тамесис. Когда форпост превратился в процветающий порт, его укрепления разобрали. В то же время была построена новая стена и ров, чтобы охватить пристань, склады, магазины, бани и дома быстро растущего города. Через несколько лет Лондиниум разросся, и дополнительные оборонительные сооружения пришли в запустение. Теперь город был открыт для атаки с любого направления к северу от Тамесиса. Причиной неспособности поддерживать оборону стало самонадеянное предположение сменявших друг друга наместников, что южные равнины новой провинции умиротворены и нет необходимости защищать крупнейшее поселение Британии. Теперь их глупость стала очевидной.

Катон махнул Туберону рукой и отъехал в сторону, чтобы подождать, пока Светоний нагонит его. Правитель внимательно осмотрел город и прищурился на восток, где не было никаких признаков врага или даже отрядов разведчиков.

— Трудно поверить, что мы их опередили. — Он почесал щетину на подбородке. — Повстанцам пришлось преодолеть лишь малую часть того расстояния, которое пришлось преодолеть нам. Я боялся, что они будут здесь задолго до нашего прибытия.

— Да, господин. Я тоже этого боялся.

— Так что же их задержало? Это теряет весь смысл. Где они во имя Плутона? Они же не могли оставаться в окрестностях Камулодунума. Инициатива за ними. Почему они упускают предоставленную им возможность? — Глаза Светония сузились. — Что задумала эта иценская ведьма?

Очевидного ответа на вопрос наместника не было, и Катон пожал плечами.

— Нам противостоит не обычная армия, господин. Боудикка, возможно, скорее номинальная фигура, чем лидер восставших. Кто может сказать, насколько велика ее власть над теми, кто идет за ней? И если ее последователи больше озабочены тем, чтобы грабить то, что лежит перед ними, а не думать о стратегической ситуации, то, скорее всего, они двинутся дальше только тогда, когда у них закончится продовольствие. Однако Лондиниум предлагает богатую добычу, и я смею предположить, что эта перспектива привлечет их сюда скорее рано, чем поздно.

— Есть еще один вариант, — предложил один из трибунов. Высокий молодой человек с высокими тонкими скулами и чуткими глазами, он как будто собирался продолжить, но потом потерял уверенность.

Светоний устало повернулся к нему. — Поделись с нами своими мыслями, трибун Агрикола.

— Слушаюсь, господин. — Трибун колебался. — Возможно, у противника не хватает духу продолжать наступление, господин. Они могут сомневаться, что у них хватит сил для нападения на крупное поселение. Кроме того, они должно быть уверены, что вы сосредоточите свои силы для подавления восстания.

— Я сомневаюсь, что дело в недостатке смелости, молодой человек. Они достаточно хорошо справились с колонией ветеранов в Камулодунуме и Девятым легионом. Чего-чего, но дерзости у них в избытке.

— При всем уважении, полководец, колонию защищали старики, а Девятый легион состоял в основном из тех, кто был признан непригодным для участия в кампании на Моне. Кроме того, смею предположить, что мятежники знают об этом, и они будут гораздо более обеспокоены тем, что им придется столкнуться с гораздо более сложной задачей, когда они встретятся с лучшей частью наших сил здесь, в Британии.

Катон был раздражен небрежным высказыванием в отношении ветеранов под командованием Макрона и почувствовал себя обязанным защитить честь своего друга, обращаясь к наместнику.

— При всем уважении к точке зрения трибуна Агриколы, господин, я сомневаюсь, что бритты легко одолели центуриона Макрона и его ветеранов. Есть причина, по которой ветераны становятся ветеранами. Возможно, трибун когда-нибудь узнает об этом, если проживет достаточно долго.

Отвернувшись от трибуна, Светоний подавил смешок.

— Будем надеяться, что он проживет достаточно долго, а? — Выражение его лица снова стало серьезным. — Какова бы ни была причина задержки врага, мы должны быть ему благодарны. Сейчас нам нужно успокоить нервы наших людей в Лондиниуме и посмотреть, что можно сделать для подготовки к нападению. Идемте.

Колонне пришлось ждать у северных ворот, ведущих в город, пока дозорные из гарнизона расчищали путь беженцам. После того как им удалось войти, они прошли по одной из главных улиц города. Многие из уходящих граждан, а также те, кто еще не определился или решил остаться, смотрели на них с удивлением и облегчением.

Поднялся крик.

— Наместник вернулся! Армия здесь! Теперь мы покажем этим проклятым мятежникам!

Другие были менее воодушевлены и, когда Светоний проезжал мимо, восклицали: — Правда ли то, что говорят о Девятом легионе? Правда ли это? Мы заслуживаем того, чтобы нам рассказали!

Светоний ничего не ответил, выпрямившись в седле и стараясь выглядеть как можно более достойно, несмотря на свое изможденное и грязное состояние.

Когда они добрались до перекрестка и приготовились ехать налево, к штаб-квартире наместника, Катон замешкался и посмотрел в противоположную сторону, на постоялый двор «Олень и собака». Именно там он надеялся найти своего сына и его друзей, и, прежде чем свернуть с дороги, почувствовал, что сердце его радуется этой перспективе. Прежде чем ему разрешат заняться личными делами, он должен будет позаботиться о размещении и снабжении провизией своих людей, а также присутствовать при наместнике, пока тот будет оценивать ситуацию. Он подумал о том, чтобы послать на постоялый двор человека с сообщением о своем прибытии, но решил, что предпочел бы сделать это лично.

Настроение в городе было навеяно боязливым напряжением, которое он замечал почти на каждом лице, проезжая мимо. На полпути к штаб-квартире они наткнулись на разграбленную лавку торговца. Двери были разнесены в щепки, через порог и внутри помещения валялись разбитые кастрюли и стеклянная посуда. Пожилой мужчина в вышитой тунике наводил порядок и остановился, увидев проезжавших мимо наместника и его офицеров.

— Где же армия, когда она нам так нужна? — Он вышел на улицу, чтобы позвать Светония. — Я римский гражданин! Я плачу налоги! Почему Рим не защищает нас?

— Хотите, чтобы я заставил старого дурака замолчать, господин? — обратился к наместнику Агрикола.

— А что это даст?

— Городу нужен порядок, господин. Дисциплина и уважение к власти. Как только мы позволим плебсу оскорблять нас на улице, начнутся…

— Как только мы начнём избивать плебс, который имеет право требовать нашей защиты, вот тогда уважение к власти исчезнет, трибун.

— Я полагаю, что да…

Светоний бросил на своего подчиненного свирепый взгляд, и Агрикола кивнул.

— Я имею в виду, да, господин!

Наместник обменялся быстрым взглядом с Катоном и закатил глаза.

Катон усмехнулся. — Похоже, мальчика все-таки можно чему-то научить, господин. Возможно, он еще далеко пойдет.

— Чем дальше, тем лучше, — прорычал Светоний.

Они наткнулись на еще две лавки торговцев вдоль улицы. Обе были взломаны и лишены остатков товаров. Ни в одной из них никого не было, и Катон решил, что хозяева их покинули.

Укрепленные ворота при въезде на территорию охранялись целым контубернием из состава гарнизона — восемь человек под началом опциона.

Узнав всадника во главе колонны, опцион быстро призвал своих людей к вниманию и отсалютовал. Светоний устало кивнул, проезжая мимо в огромный внутренний двор, за которым следовала остальная часть колонны. Он приостановился, чтобы отдать распоряжение своей небольшой группе штабных офицеров найти себе помещения в казармах, а затем отпустил их. По одну сторону от главного корпуса стояло несколько телег, и люди из гарнизона деловито нагружали их сундуками и мебелью. Наместник натянул поводья у ступеней, ведущих ко входу в главное здание, и спешился, с облегчением потирая свой зад. Внутри послышался шум, и он вздохнул про себя, прежде чем повернуться к Катону.

— Префект, прикажи своему центуриону позаботиться о людях и присоединяйся ко мне внутри.

— Слушаюсь, господин.

Катон спешился и передал поводья одному из слуг, которые поспешили из казарм в сторону внутреннего двора, как только увидели наместника. Он размял спину, направляясь к Туберону, и передал приказ.

— И проследи, чтобы парни оставались во дворе. Я не хочу, чтобы они, как только закончат дежурство, разбрелись по городу в поисках женщин и выпивки. Они первым делом должны быть готовы завтра вернуться в седло. Я не хочу посылать отряды, чтобы выискивать их и приводить обратно.

Туберон удивленно изогнул бровь.

— Завтра?

— Кто знает? Что бы ни случилось, я хочу, чтобы Восьмая была к этому готова.

— Хорошо, господин, будет выполнено.

Оно отсалютовали друг другу после чего Катон повернулся ко входу в штаб и тяжело поднялся по ступеням. Внутри шум нарастал до оглушительного, толпа граждан вступала в спор с вереницей клерков и несколькими солдатами из гарнизона, которые удерживали их у кабинетов прокуратора в дальнем конце здания. Несколько человек уже заметили Светония и повернулись, чтобы подойти к нему. Катон остановился на пороге и окликнул Туберона.

— Центурион! Я хочу, чтобы десять человек поднялись сюда…нет, давай в двойном составе и быстро!

Он поспешил к наместнику, которого уже толкал круглолицый человек со свиными чертами лица, тыча пальцем: — Мы требуем, чтобы вы нас защитили! Защитите наши предприятия! Или мы обратимся с жалобами к самому императору.

Другие люди кивнули в знак согласия, когда круглолицый мужчина выпрямился, его щеки задрожали от негодования.

— И кто же ты такой? — Светоний спросил с ледяным спокойствием.

— Я? Я Меций Грамий, господин. Владелец самого быстрорастущего предприятия по импорту бетона в Лондиниуме. Я — лидер Гильдии торговцев. Когда я говорю, люди слушают! И я говорю, что мы требуем защиты!

Вокруг собралось еще больше народу, и теперь они выкрикивали слова поддержки. Катон видел гнев и тревогу на их лицах и оглянулся через плечо, услышав, как Туберон и его люди вошли в зал и направились к месту противостояния. Светоний обвел взглядом купцов и устремил глаза на их представителя.

— Ты определенно много болтаешь, Грамий. Интересно, ты тоже будешь сражаться? Ты и твои друзья что присутствуют здесь. Потому что именно к этому все и может привести в ближайшие дни. Достаточно ли ты привязан к своим предприятиям, чтобы защищать их? Или ты оставишь эту работу другим?

— Вот за это мы и платим налоги, господин. Долбанные налоги, которые в Британии гораздо выше, чем в других провинциях, где я торговал в прошлом. Мы выполнили свою часть договора. Теперь наместник Рима и его солдаты должны выполнить свои обязательства перед нами.

В поддержку Граммия раздались восторженные возгласы, и Катон увидел, что вокруг наместника собралось до сотни человек. Он занял место за плечом Светония и указал Туберону, чтобы тот выстроил своих людей по обе стороны. Прибытие солдат было встречено толпой настороженно, и крики стали стихать. Когда стало достаточно тихо, чтобы его услышали, Светоний продолжил.

— Хватит вашей болтовни! Я — наместник Британии, и моя власть исходит от императора и римского Сената. Я не позволю, чтобы со мной разговаривали, как с мелким чиновником. Как ты смеешь думать, что можешь предъявлять мне требования?

Возмущение Грамия было на мгновение сдержано резкой отповедью наместника, и он ответил более умеренным тоном.

— Господин, я уважаю ваш авторитет. В ваше отсутствие вместо вас действует прокуратор, но он отказывается выполнять наши требования. Последние дни он даже отказывается с нами встречаться. Его никто не видел. Он исчез, когда в нем больше всего нуждались, и мы хотим получить ответы. Мы хотим знать, какие шаги он предпринял для защиты нас, наших торговых предприятий и наших семей.

— Исчез? — Светоний нахмурился.

— О, он здесь. — Грамий указал на коридор, где стояли клерки и люди из гарнизона. — Его видели у окон его таблиния, но он отказывается выйти, чтобы разобраться с нашими требованиями… Я имею в виду просьбами. Нужно что-то делать, господин. Необходимо действовать. Власть на улицах рушится. Повсеместно происходят грабежи и насилие. Только вчера был взломан один из складов импортеров вина, и уже через несколько часов по главной улице двигалась пьяная толпа, в то время как солдаты гарнизона ничего не предпринимали. Дом моего друга Кефосуллина, — он указал на одного из лучше одетых мужчин, стоявших рядом с ним, — был взломан, а его жена и семья подверглись насилию. Толпа украла все, а затем сожгла дом дотла. Чудом удалось спастись Кефосуллину и его семье. Что вы можете сказать на это?

— Я скажу, что не потерплю беззакония. Я верну порядок на улицы. Порядок и уважение к власти.

— Каким образом? — перебил Кефосуллин наместника.

Светоний указал на Катона и солдат по обе стороны от него. — Это власть. И я не потерплю, чтобы мне указывали на мои обязанности какие-то жадные до денег купцы, стонущие о своих делах, когда на карту поставлено будущее всей провинции. А теперь убирайтесь с глаз моих и идите, и скажите жителям Лондиниума, что наместник вернулся к власти и что с теми, кто угрожает беспорядками, я разберусь по всей строгости. Вы поняли?

Грамий кивнул.

— Тогда уходите, пока я не приказал своим солдатам начать здесь и сейчас и сделать из вас всех пример для других.

Грамию не было необходимости брать на себя инициативу, поскольку толпа расступилась и поспешила ко входу. Купец подобострастно поклонился и последовал за ними. Светоний раздраженно зашипел: — С ними разобрались. Теперь выясним, во имя Плутона, во что играет этот проклятый дурак Дециан. Центурион Туберон!

— Господин.

— Ты и твои люди должны очистить территорию от гражданских лиц. Проследи за этим.

Когда ауксилларии удалились, наместник жестом велел Катону следовать за ним и направился к клеркам и солдатам гарнизона, которые все еще стояли и образовывали свободное пространство по всему залу.

— Кто здесь главный?

Молодой человек выступил вперед и отсалютовал: — Опцион Лабиний, господин.

— Где твой командир?

— Центурион Веспилл у прокуратора, господин. — Он указал на коридор, ведущий к таблинию, отведенному Дециану и его подчинённым.

Остальные поспешили отойти в сторону, чтобы пропустить Светония и Катона, и они вышли в коридор. В некоторых помещениях сидели писари, упаковывая свитки и другие записи в ящики и корзины, в других помещениях уже было пусто и тихо. В конце коридора находилась дверь со скамьями по обе стороны: таблиний и покои прокуратора. Светоний поднял задвижку и бесцеремонно вошел.

Внутри оказалась просторная комната с большим письменным столом, за которым сидел худой лысый мужчина и читал восковую табличку. Стол был завален другими табличками и свитками. Он удивленно посмотрел на вошедшего, затем встал и отсалютовал, узнав наместника.

— Пропретор, я не был проинформирован… — начал он извиняющимся тоном.

— Где Дециан?

— Прокуратор?

— О ком еще, по-твоему, я спрашиваю, дурак? Где он? Он прислал депешу, что отплывает в Галлию, но я слышал, что он все еще в Лондиниуме.

— Да, господин, прокуратор находится в своих личных покоях. — Веспилл указал на дверь в углу за его спиной. — Он там уже десять дней, господин.

Прошла пауза, прежде чем наместник спросил. — Что? В разгар кризиса?! Он что, болен?

— Нет, господин. Я был вынужден его задержать, — нервно сказал Веспилл, и было видно, что его снедает беспокойство. Катон, однако, был рад, что тому удалось предотвратить бегство Дециана. Ведь именно прокуратор был главным виновником начала восстания. Теперь ему придется отвечать за последствия своих действий вместе с остальными.

— Ради всего святого, за что? — поинтересовался Светоний.

— Прошу прощения, господин, но прокуратор попытался покинуть провинцию. Он попросил погрузить его личные вещи на зафрахтованный им корабль, чтобы отвезти его в Галлию, и написал приказ, чтобы я принял командование в его отсутствие, пока вы не вернетесь или не прибудет более старший офицер.

— Он оставил тебя за главного? — недоверчиво переспросил Светоний.

— Да, господин. Я сказал ему, что он не должен уходить, господин. Я сказал ему, что он нужен здесь и что его долг — поддерживать порядок до вашего возвращения. Когда он сказал, что все равно собирается уехать, я указал, что прокуратор не имеет права покидать свой пост без разрешения императора.

— Совершенно верно. А потом?

— Тогда он отстранил меня, господин. Но я собрал людей и заточил его в его покоях.

— Очень хорошо. — Светоний смягчил свой суровый тон. — Ты поступил правильно, центурион Веспилл.

Катон увидел, как плечи Веспилла опустились от облегчения, и подумал, не было ли истинным побуждением этого человека избежать ответственности. Пока Дециан вольно или невольно оставался в Лондиниуме, вина за то, что случилось с городом, будет лежать на нем.

— Мы видели следы мародерства на улицах, — продолжал наместник, — и, как я понял из разговоров с купцами, которых я только что выгнал из штаба, оно носит массовый характер.

— Верно, господин.

— Тогда какие меры ты предпринял для восстановления порядка, центурион?

Веспилл был застигнут врасплох. — Нам только удалось сохранить контроль над штабом, господин. В гарнизоне осталось едва ли пятьдесят человек.

— Пятьдесят? А где остальные? Когда я уходил, здесь была почти полная когорта. Более четырехсот человек. Что случилось с остальными?

— Прокуратор послал двести человек для усиления колонии ветеранов в Камулодунуме, господин. Это было последнее, что мы о них слышали. Полагаю, они погибли вместе с другими защитниками или попали в засаду по дороге. Что касается остальных пропавших, то у всех у них здесь были родственники, господин. Они покинули Лондиниум за последние несколько дней.

— Дезертиры. — Светоний нахмурился. — Мне нужен список их имен, чтобы можно было предъявить им обвинение, когда с мятежом будет покончено. Передай его трибуну Агриколе, как только составишь.

— Слушаюсь, господин.

Катон взглянул на наместника, пораженный его уверенностью в победе над Боудиккой и ее последователями. Возможно, она была реальной, а возможно, он таким образом подчеркивал важность дисциплины и порядка, чтобы привить чувство порядка и поднять боевой дух.

— Теперь иди и приведи ко мне Дециана.

— Да, господин. — Веспиллий отсалютовал и исчез через дверь в углу.

Светоний нетерпеливо вздохнул. — Достаточно того, что приходится иметь дело с кровожадной кучкой варваров, намеревающихся забрать наши головы в качестве трофеев, так еще и разбираться с этим безобразием. Нам нужно восстановить порядок на улицах. Остановить мародерство.

— Да, господин. — Катон кивнул. — Это правда. Но если мы не сможем удержать город, то в конечном итоге это мало что изменит. Нам нужно подумать об эвакуации.

Светоний резко обернулся к нему. — Я не хочу слушать подобные разговоры, префект. По крайней мере, пока. Паники и так хватает.

Катон почувствовал, как в нем закипает гнев, и от усталости он не смог сдержать своего протеста. — Я не паникую, пропретор.

Наместник уставился на него. — Нет. Конечно, нет. Ты человек с крепкими нервами, Катон. Я знаю это. И ты прав в том, что у нас должен быть план эвакуации города, если придется, но мы должны действовать осторожно. Сейчас в Лондиниуме много людей, которые рассчитывают, что мы их защитим. Они все еще верят, что я смогу это сделать. Если эта вера рухнет, начнется массовая паника, когда все, кто остался, попытаются выбраться наружу. Шаг за шагом, а? Мы восстановим контроль над улицами, оценим, что можно сделать с обороной, и будем ждать прибытия Второго легиона. Дополнительные пять тысяч легионеров могут сыграть решающую роль.

— Я надеюсь на это, господин.

Их прервал звук шагов и гневный голос Дециана. — Я прикажу выпороть тебя за это безобразие! Клянусь честью моей семьи…

В таблиний вошел прокуратор, обращаясь через плечо к незадачливому Веспиллу. Увидев Светония, он улыбнулся. — Наместник! Я очень рад, что ты здесь. Я должен сообщить, что этот человек, центурион Веспилл, совершил возмутительное деяние. Не иначе как мятеж. Я требую, чтобы его заковали в цепи и судили под твоей властью. Хвала Юпитеру, что ты вернулся, чтобы исправить эту ужасную ошибку.

— Замолчи. Я уже достаточно натерпелся сегодня от людей, выдвигающих требования. — Светоний повернулся к Веспиллу. — Ты можешь идти. Проследи, чтобы нас не беспокоили.

— Слушаюсь, господин, — с готовностью ответил центурион, он вышел из комнаты в коридор и закрыл дверь. Острый взгляд Дециана проследил за ним, а затем переключился на наместника.

— С этим негодяем нужно разобраться. Он продержал меня в моих покоях под вооруженной охраной десять дней.

— Тебе повезло, что он не запер тебя в камере. — Катон ткнул большим пальцем в сторону пола, указывая на мрачные темницы под зданием штаба. При взгляде на тощую фигуру прокуратора, щеки которого были покрыты щетиной, у него с отвращением сжались внутренности. Его поразила не внешность этого человека, а то, что в отсутствие наместника он пытался спасти свою шкуру и отказаться от должности, не заботясь о людях, которым он должен был служить и защищать. Более того, именно этот человек в прошлом жестоко обращался с иценами и вполне мог сыграть решающую роль в провоцировании восстания, тем самым предопределив судьбу Макрона и его товарищей в Камулодунуме.

— Прошу прощения? — Дециан принял возмущенный вид.

Прежде чем Катон успел ответить, в дело вмешался наместник.

— Я разберусь с этим, префект Катон… Во-первых, центурион Веспилл прав. У тебя не было разрешения покидать провинцию.

— В обычных обстоятельствах — нет, — отрезал Дециан. — Но сейчас время великой опасности, и обычные правила не действуют.

— Об этом пусть судит император. Надеюсь, он не решит, что мотивом твоего бегства из Лондиниума была трусость.

— Не трусость, а благоразумие, господин. Я намеревался поднять тревогу в Галлии и попросить прислать подкрепление в Британию. Подкрепления, в которых вы отчаянно нуждаетесь.

— Одного сообщения было бы достаточно.

— Я чувствовал, что должен был лично изложить суть дела, господин.

— Послание будет отправлено, даже если весть уже достигла Галлии. Но ты останешься здесь до тех пор, пока восстание не будет подавлено, или умрешь вместе с нами, если мы потерпим поражение. — Светоний мрачно улыбнулся. — Ты наслаждался привилегиями своей должности, Дециан. Теперь пришло время их заслужить. Мне понадобятся все свободные люди, когда я встречусь с мятежниками, хотя в твоем случае я употребляю этот термин легкомысленно. Ты доказал, что являешься силой хаоса и коррупции в этой провинции. Может быть, ты и низкий, скользкий, корыстный негодяй, но у тебя будет шанс искупить свою вину, когда в твою руку вложат меч и ты займешь свое место в наших рядах.

Дециан покачал головой.

— Я — императорский прокуратор. Я служу по воле императора. Ты не имеешь права заставлять меня сражаться, как обычного солдата.

— Я позволю тебе обсудить это с Нероном, если мы оба доживем до этого дня. А пока я хочу, чтобы ты не попадался мне на глаза. Префект Катон, проводи прокуратора в его покои и проследи, чтобы его комната оставалась под охраной.

— С удовольствием, господин. — Катон сделал шаг вперед и увидел, как прокуратор вздрогнул. — Пошли.

Бросив последний враждебный взгляд на наместника, Дециан направился к дверному проему в углу комнаты. Катон легонько подтолкнул его.

— Поторопись. — Выйдя в коридор, он пристроился рядом с прокуратором и заговорил низким, угрожающим тоном. — Я еще не знаю точно, какую роль ты сыграл в этой катастрофе, но скажу тебе сейчас: если я узнаю, что ты хоть в какой-то мере виновен в гибели центуриона Макрона и других ветеранов в Камулодунуме, я убью тебя.

Дециан бросил на него испуганный взгляд, но ничего не ответил, и мгновение спустя они добрались до двух комнат в конце коридора, которые служили ему жилыми помещениями. Один из солдат гарнизона стоял за дверью и попытался вытянуться по стойке смирно, когда Катон подошел и жестом пригласил Дециана войти. Он закрыл дверь и повернулся к часовому.

— Он будет сидеть тут до тех пор, пока наместник не скажет иначе. Его не выпускать и не пускать к нему посетителей. Ясно?

— Да, господин.

Катон вернулся в таблиний, где Светоний удобно устроился на мягком табурете за письменным столом. Правитель сложил руки и на мгновение задумался, прежде чем заговорить.

— Хочу отметить, что Дециан оставил нам чертовски большой беспорядок.

С этим предложением спорить не приходится, — согласился Катон. — Согласен господин.

— Кроме того то, что сделал Веспилл, ситуации не помогло. Нет, может быть, он и был прав, не позволив Дециану уехать, но, заперев прокуратора в его покоях, он выпустил контроль над городом из своих рук.

— Он не может быть привлечен к ответственности за отправку людей в Камулодунум, господин. Как и за дезертирство.

— Я не знаю насчет последнего… В любом случае, он должен был что-то сделать, чтобы исправить ситуацию. — Светоний пристально посмотрел на Катона. — Я уверен, что ты бы справился с этой ситуацией.

Это был скорее вопрос, чем утверждение, и Катон знал, что его командир проверяет его. Он напрягал свой усталый мозг в поисках подходящего ответа.

— На его месте я бы нанял несколько хороших людей из города, чтобы заменить дезертиров. Заставил их принести военную присягу, а затем снабдил их снаряжением из запасов. Возможно, они и не были настоящими солдатами, но выглядели бы соответственно и вышли на улицы в достаточном количестве, чтобы поддерживать порядок.

— Вполне разумное решение, и так поступил бы любой порядочный командир. Веспилл не подходит под это описание, но именно поэтому он служит в гарнизоне, а не в передовом подразделении. Если бы у меня было достаточно квалифицированных людей, я мог бы позволить себе оставить несколько лишних человек для обеспечения безопасности провинции на время похода армии. Вместо того чтобы полагаться на некомпетентных, как Веспилл, или продажных, как этот пресмыкающийся Дециан.

— Да, господин. — Катон часто задавался вопросом о мудрости кампании и сроках ее проведения, но если он осмелится поднять этот вопрос сейчас, то все будет потеряно. Кроме того, какая разница? Все, что оставалось, — это сделать все наилучшим образом, используя имеющиеся под рукой ресурсы. И молиться.

— Что ж, — продолжал Светоний. — Наша первая обязанность — вернуть контроль над Лондиниумом. Я хочу, чтобы сегодня ночью ты вывел на улицы сотню своих людей. Я ввожу военное положение и комендантский час. Они должны использовать все необходимые средства для установления моей власти.

— Наместник?

— Ты меня прекрасно понял, префект Катон. Мне все равно, скольких нам придется убить, но мы должны восстановить порядок. Проследи за этим. Свободен.

ГЛАВА XII

Уже стемнело, когда Катон распределил зоны Лондиниума, которые его люди должны были патрулировать до тех пор, пока их не сменят на рассвете. Те, кого выбрали для патрулирования, не скрывали своего гнева, и раздался нестройный хор протестов, пока центурионы не прикрикнули на них и не пустили вход свои витисы до тех пор, пока порядок не был восстановлен. Катон прекрасно понимал их настроение. После изнурительного марша с Моны и позднего прибытия они ожидали отдыха, пусть и короткого, прежде чем готовиться к тому, что от них потребуют дальше. Восьмая Иллирийская когорта отлично проявила себя во время всей последней кампании, и в колонне, отправившейся из Девы, было меньше всего отставших. И вот теперь пропретор поручил им следить за порядком на улицах города.

Катон наблюдал за своими людьми с трибуны, расположенной на одной из сторон гарнизонного укрепления, когда они расположились и встали по стойке смирно под настороженными взглядами своих центурионов. В свете факелов и жаровен, расставленных на открытом пространстве, он мог разглядеть их усталые лица в красноватых отблесках пламени. Им нужно было что-то, что подняло бы их дух, чтобы вновь призвать к стойкости. Он прослужил достаточно долго, чтобы уметь уловить настроение своих людей и понять, как лучше использовать их запасы силы и мужества. Он знал, что должен сказать, и в то же время испытывал определенную степень презрения к цинизму, с которым он играл на их чувстве собственного достоинства. Тем не менее, это нужно было сделать.

— Я понимаю, что вы чувствуете. Кажется, что Восьмую отбирают на самые трудные задания в этой армии. Нет такого опасного, неудобного или трудного задания, чтобы нас не призвали ее выполнить. Об этом красноречиво свидетельствуют знаки отличия на наших штандартах. И это досталось нам дорогой ценой, когда мы вспоминаем о товарищах, которых мы потеряли, и о ранах, которые мы получили, служа Риму… — Он сделал паузу и увидел, что люди кивают, а некоторые бормочут и ворчат. Однако есть причина, по которой Восьмая когорта должна справиться с этими проблемами раньше других подразделений. Причина в том, что мы — лучшие в армии. Мы больше всех маршируем и храбрее всех сражаемся, когда приходит время битвы. Если Светонию нужны лучшие, он обращается к нам. Он знает, что мы его не подведем. Вся армия смотрит на Восьмую когорту как на образец для подражания, и многие бойцы других частей смотрят на нас с завистью, желая иметь честь служить в наших рядах.

Мы заслужили свою репутацию самым тяжелым из возможных способов. Теперь мы призваны встретиться лицом к лицу с величайшей опасностью нашего времени. — Он поднял правую руку и направил ее на восток. — Наш враг идет на Лондиниум. Они значительно превосходят нас числом и достаточно самонадеянны, они считают, что одно это ослабит нашу решимость и заставит наше мужество иссякнуть настолько, чтобы гарантировать наше поражение в битве. Когда это время настанет, наша судьба будет висеть на волоске. Как и судьба Рима. Если мы потерпим поражение здесь, в Британии, то наши враги по всей Империи будут смелее нападать на нас по всем фронтам. Вот почему мы должны удержаться здесь. Вот почему мы должны одержать победу здесь. — Он указал на землю у своих ног, чтобы подчеркнуть этот момент. — И победа достанется тем, кто сражается изо всех сил, тем, кто вдохновляет своих товарищей, тем, кто отдает последние силы и мужество на службу Риму. Тем, кто удостоился чести служить в рядах Восьмой Иллирийской когорты! За победу!

Он ударил кулаком в воздух и повторил клич, который подхватили его люди. Он эхом отразился от стен зданий вокруг гарнизона.

Он дал крикам утихнуть, а затем продолжил. — Парни, битва, которая станет самым славным часом Восьмой когорты, еще впереди. А пока наш долг — разобраться с врагами Рима здесь, на улицах Лондиниума. С теми, кто использует тень мятежного воинства как прикрытие для совершения своих преступлений. Те, кто мародерствует, грабит и издевается над мирными жителями, которых мы обязаны защищать. Тех, кто подрывает законы Рима и ослабляет боевой дух нашего народа. Тех, чьи действия служат целям Боудикки и ее варварской орды. Мы должны выслеживать их и изгонять с улиц. Мы должны расправиться с ними без пощады.

Наместник объявил военное положение и приказал ввести в Лондиниуме комендантский час от сумерек до рассвета. Копии приказа будут выданы каждому патрулю, который будет выставлен на главных перекрестках города. Если вы увидите гражданских лиц, вы должны сказать им, чтобы они вернулись в свои дома. Если вы встретите сопротивление или поймаете мародеров на месте преступления, вам будет приказано применить силу, вплоть до казни на месте. Убейте их и оставьте тела под ближайшим объявлением о комендантском часе, чтобы люди поняли, какую цену придется заплатить за вызов власти наместника и Рима. Мы контролируем улицы. Не преступный сброд, который где-то там ворует, сжигает и издевается над горожанами. Пусть они знают, что Восьмая когорта здесь и за все отвечает… Удачи, воины!

Он кивнул Туберону, который призвал людей к вниманию. Катон отсалютовал, и они последовали за своими центурионами, чтобы начать патрулирование. Теперь в их походке появилась заметная энергичность, с облегчением заметил он. Эта тактика была стара как мир для командира — рисовать картину мужества и исключительности своих людей, и все же она почти каждый раз оказывала свое волшебное действие на рядовых. Он не мог не задаваться вопросом, что же такого в этом призыве, что он так легко воодушевляет военных, в то время как гражданскую аудиторию обычно убедить гораздо труднее. Что бы это ни было, он был рад, что это облегчило ему жизнь.

Когда все покинули территорию, он осмотрел тех, кто отдыхал в казармах, и приказал им погасить лампы и немного поспать. Затем, выполнив свои обязанности, он отправился к «Собаке и Оленю», полный надежды найти там Клавдию, Луция и Петронеллу вместе с Порцией и, возможно, узнать что-нибудь еще о судьбе Макрона. Шлем он не снимал, чтобы встретившиеся патрульные признали в нем офицера, прежде чем у них возникнет соблазн прирезать его в порыве чрезмерного исполнения приказа наместника.

В обычных условиях Лондиниум представлял собой исследование контрастов, но этой ночью контраст, казалось, перешел в хаос. На некоторых участках улиц было тихо и темно, в то время как в других местах горели пожары, и цепочки граждан передавали ведра с водой, набранной из корыт и колодцев, чтобы потушить пламя. Несколько его людей из патрулей помогали, в то время как их товарищи охраняли город от любых банд преступников, которые могли причинить неприятности. Отправляясь в путь, Катон предпочитал идти один, но время от времени он замечал движение и бормотание, поэтому старался держаться подальше от узких переулков, отходящих от главных улиц. На полпути к трактиру он остановился, чтобы взять у одного из встреченных патрулей факел, и оставшуюся часть пути держал его наготове, используя колеблющееся пламя, чтобы освещать себе дорогу и давать знать мародерам о приближении солдата.

Двери и окна трактира, выходившие на улицы, расположенные по обе стороны перекрестка, были заколочены, в щелях между крепкими бревнами виднелся слабый свет. Обогнув угол и спустившись по улице ко входу во двор с обратной стороны, Катон проверил засов, но с дальней стороны ворота были заперты. Он погасил факел в сточной канаве, проходившей по центру улицы, и перебросил железную скобу через стену, после чего взобрался наверх. Перевалившись через верх, он спустился во двор и поправил сползший вперед шлем.

— Стой на месте, а то выпотрошу! — раздался рядом голос.

Катон отступил к стене на случай, если в темноте затаились еще люди. Он выхватил меч и держал его наготове.

— Убирайся отсюда! — прорычал голос. — Сейчас же! Мы не дадим тебе другого шанса… Уходи, пока я не приказал своим людям разобраться с тобой!

В словах прозвучала фальшивая нотка, и Катон понял, что говорящий блефует, и что он один. В голосе было что-то смутно знакомое, и он вспомнил немного нервного и не шибко умного человека, который работал у матери Макрона и иногда согревал ее постель.

— Денубий, это я, префект Катон. — Он улыбнулся. — Ты можешь отозвать своих людей.

— Префект Катон? — с инстинктивным подозрением отозвался тот. — С вами кто-нибудь есть?

— Я один. Как и ты.

Из мрака появилась фигура с крепкой дубиной в правой руке. — Слава богам, это вы, господин. У нас столько хлопот с тех пор, как пришло известие о Камулодунуме. — Облегчение в голосе Денубия сменилось печалью. — С тех пор мы скорбим по центуриону и остальным, господин.

— Другим? Ты имеешь в виду Аполлония?

— Да, господин. О нем и мальчике, Парвие.

Катон вспомнил немого мальчика, которого Макрон и Петронелла, взяли к себе в дом и воспитывали как сына. Парвий играл с Луцием, который боготворил старшего мальчика. В голове зашевелился насущный вопрос. — Что с Клавдией Актэ, Луцием, Петронеллой?

— Все в безопасности, господин, и внутри. Ты знаешь дорогу. — Денубий махнул дубинкой в сторону двери через двор, которую Катон помнил по предыдущим визитам в трактир.

— А ты не пойдешь со мной?

— Пока нет, господин. Я буду дежурить здесь до полуночи. Тогда все успокоится. По большей части.

Катон вложил меч в ножны и похлопал пожилого мужчину по плечу, затем пробрался через мощеный двор в дальний угол и нащупал железную задвижку. Петли заскрипели, когда дверь открылась внутрь, открывая короткий узкий коридор, тускло освещенный масляной лампой, свисающей с кронштейна. Дверь в конце зала была закрыта, но мгновение спустя Катон услышал женский голос, доносившийся с дальней стороны.

— Денубий? Что-то не так?

Он закрыл дверь во двор и направился по коридору. — Все хорошо.

— Кто ты? — требовательно спросила женщина. — Где Денубий?

— Дежурит во дворе. Это я, Катон. Впусти меня, Порция.

— Катон? Катон!

Раздался скрежет отодвигаемых засовов, затем дверь распахнулась, и на пороге появилась мать Макрона, выглядевшая еще более худой и хрупкой, чем он когда-либо ее видел. Но в ее глазах был блеск, а на губах — радостная улыбка. — Волею судеб это ты. Входи! Заходи внутрь, мой мальчик.

Она отошла в сторону, и Катон, нырнул под дверную раму, вошел в главный зал трактира, когда Порция закрыла дверь и задвинула засов на место. Перед ним находился тяжеловесный прилавок, а за ним — открытое пространство, которое раньше было заставлено столами и скамьями. Теперь эта грубая мебель была сложена у двери и окон, выходящих на перекресток. В центре комнаты остался только один стол, за которым сидели две женщины лицом друг к другу, над мисками с тушеным мясом и кубками, наполненными вином. Молодая женщина с темными волосами длиной до плеч оттолкнула скамью и вскочила, бросившись через всю комнату в его объятия. Она прижалась лицом к чешуйчатой броне его лорики, а ее руки обняли его за спину, крепко притягивая его к себе.

— Катон, любовь моя… Ты в безопасности!

Обняв ее и вдыхая ее запах, он наклонился, чтобы поцеловать ее макушку, и почувствовал знакомую легкость в сердце и всплеск непреодолимой привязанности, поднявшейся из глубины его души, когда он прошептал: — Клавдия, моя дорогая…

Они долго обнимали друг друга, прежде чем отстранились, чтобы посмотреть друг другу в глаза.

— Я слышал новости о Камулодунуме, — сказал Катон. — Я надеялся, что вы все сбежали, пока не стало слишком поздно.

— Не все… — Клавдия легким движением глаз указала на женщину, все еще сидящую за столом. Петронелла отодвинула свою скамью и выглядела так, словно не могла решить, оставаться ли ей на месте или подойти и рискнуть прервать их встречу. — Макрон отослал всех гражданских из колонии до прихода мятежников. Разве что Парвий покинул нас, и почти наверняка он вернулся в Камулодунум вместе с собакой.

— Кассий? — Катон вспомнил огромного зверя, которого он встретил бродячим на восточной границе, и который привязался к нему, однажды спасши ему жизнь. Теперь, когда он подумал о Кассии, его пронзила скорбь об участи собаки вместе с судьбой Парвия. Но больше всего он горевал о Макроне, и Катон изо всех сил старался сдержать свои чувства, направляясь к Петронелле. Она встала, выражение ее лица разрывалось между облегчением при виде его и эмоциональным опустошением из-за потери ее мужа и Парвия. Ее нижняя губа задрожала, а затем, когда Катон подошел, чтобы обнять ее, она покачала головой и разрыдалась, закрыв лицо руками. Катон колебался, чувствуя себя неловко, не зная, что делать. К счастью, Клавдия поспешила к пожилой женщине, обняла ее и притянула к себе. На мгновение единственным звуком в таверне были глубокие рыдания и почти животные стоны, пока Петронелла не отстранилась, потирая глаза, и не посмотрела на Катона извиняющимся взглядом.

— Просто, видя тебя, я вспоминаю… как вы были вместе. Несмотря ни на что. Он всегда говорил, что ты для него наполовину друг, наполовину сын, а наполовину брат. Может быть, такова жизнь солдата. Может быть, он и был моим мужем, но в какой-то мере мне казалось, что он был женат на армии.

— Я понимаю. — Катон кивнул. — Да, это так. Но никогда не думай, что его чувства к тебе на много слабее чем твои. Я знаю Макрона достаточно хорошо, чтобы понимать, что ты — любовь всей его жизни.

Петронелла слабо улыбнулась. — Ты говоришь о нем так, как будто он все еще жив. Это то… что ты чувствуешь? Как и я?

В ее глазах горела душераздирающая надежда, и Катон разрывался между холодной, рациональной вероятностью того, что его друг мертв, и тоской в сердце, что каким-то необыкновенным чудом Макрон все еще жив. Сердце победило, отчасти из сострадания к Петронелле, отчасти из необходимости верить, что Макрон выжил.

— Я знаю, что он никогда бы не покинул Камулодунум. Пока люди там держались, Макрон стоял бы с ними до конца. В то же время я служил с ним достаточно долго, преодолевая с ним трудности и опасности, и если какой-либо человек и мог пройти через все это живым, то этот человек — Макрон.

Петронелла кивнула.

— Я согласна. — Она коснулась груди над сердцем. — Я чувствую это здесь, что он все еще с нами.

Катон повернулся к Клавдии.

— Где Луций?

— Спит. Я поместила его в комнату наверху. Это самое безопасное место для него. — Она указала на забаррикадированные двери и окна, и при ближайшем рассмотрении Катон увидел, что ножи и тесаки были разложены неподалеку.

— Если кто-нибудь попытается вломиться, они пожалеют об этом, — сказала Порция. Она взяла один из тесаков и тяжело опустила его на край скамьи, прислоненной ко входу. — Я не позволю ни одному из этих ублюдков ограбить «Собаку и Оленя». Или причинить вред кому-либо из нас.

— С твоей репутацией они были бы дураками, если бы попытались это сделать, — ухмыльнулся Катон. Он отметил отсутствие каких-либо других признаков жизни в здании. Из коридора, который вел за занавешенную перегородку в бордель, пристроенный к гостинице, не доносилось ни звука. — А как насчет ваших женщин?

— Если и случаются какие-то неприятности, то больше всего страдают женщины, — сказала Порция. Я посадила их на корабль, идущий в Рутупий, как только здесь стало не безопасно. За них отвечает одна из пожилых женщин. Я дала ей достаточно денег, чтобы она могла присматривать за ними в течение нескольких месяцев. Будем надеяться, что к тому времени наместник разберется с мятежом, и все вернется на круги своя. Даже если Макрон… — На ее лице появилось страдальческое выражение, затем она повернулась к проходу, ведущему на кухню. — Ты, должно быть, проголодался. Я принесу тебе миску.

Катон сел напротив Клавдии и Петронеллы.

— Как Луций справляется?

— Он еще ребенок, — сказала Петронелла. — Вы знаете, каково это в таком возрасте. Все — приключение, и ты не понимаешь, что происходит, кроме того, что ты играешь, ешь и спишь.

— Он думает, что это захватывающе приключение, — добавила Клавдия. Бедняга. Возможно, это к лучшему.

Порция вернулась и поставила перед Катоном чашу из самосской глины, а затем положила немного тушеного мяса из кастрюли, стоявшей в конце стола. — Вот. А теперь расскажи нам, как ты здесь очутился. Я думала, что армия все еще сражается с друидами в горах.

За едой Катон рассказал в общих чертах о кампании и высадке на острове Мона, которая ознаменовала окончательное завоевание очага культа друидов. Он рассказал им, как в тот самый момент, когда Светоний и его уставшие от битв люди праздновали победу, до них дошла весть о начале восстания и падении Камулодунума, а также о том, что они должны добраться до Лондиниума раньше Боудикки и ее орды.

— Наместник здесь? — Взволнованно спросила Порция. — И армия тоже?

— Нет. Только всадники из моей когорты и несколько других конных подразделений. Основные силы отстают от нас на несколько дней.

— Прибудут ли они вовремя, чтобы остановить мятежников? — спросила Клавдия.

— Я не знаю. Повстанцы гораздо ближе к Лондиниуму; они могут быть здесь в течение нескольких дней, если захотят. Задолго до прибытия основной колонны. Мы больше всего надеемся, что Второй легион доберется сюда первым. Наместник послал за ними еще до того, как мы покинули Деву. Они могут прибыть в любой момент, и тогда есть шанс удерживать город достаточно долго, чтобы прибыла остальная армия и дала нам шанс победить Боудикку.

— А если Второй легион не прибудет вовремя, что тогда? — Клавдия сделала паузу. — Можно ли удержать Лондиниум?

— Нет. У Светония достаточно людей, чтобы восстановить некое подобие порядка на улицах, но слишком мало, чтобы иметь хоть какую-то надежду удержать дворец наместника, не говоря уже об остальном городе. Если помощь не прибудет в ближайшее время, ему придется вывести своих людей.

Порция нахмурилась. — Он не может этого сделать… Да как он смеет? Я уже потеряла все, что было на моем складе. Мой запас вина расстащили мародеры. Все, что у меня осталось, — это этот дом и мой сундучок с серебром. Если я брошу трактир, все, что мы с Макроном вложили в это дело, пропадет. Я не уйду. Если мятежники придут, я буду их ждать.

Петронелла взяла ее руку и слегка сжала.

— Если солдаты уйдут из города, то и мы должны уйти. Нет смысла оставаться здесь, чтобы умереть.

— Тьфу! Я старая женщина, моя девочка. Слишком стара, чтобы начинать все сначала. Я пустила корни в Лондиниуме и здесь и останусь, и если мятежники придут за мной, что ж, я пойду на смерть, сражаясь за свое, как и мой сын.

Катон наблюдал за ней отчасти с жалостью, отчасти с изумлением. Он понимал, откуда у его друга такая упрямая храбрость, но, как бы ни были похвальны слова Порции, у нее не было шансов выжить, если она решит остаться, а Светоний и его солдаты уйдут. Нужно было заставить ее образумиться.

— Я буду с вами откровенен. Я сомневаюсь, что у нас есть шанс удержать Лондиниум, даже если бы Второй легион прибыл вовремя. В наши дни это легион только-лишь по названию. Большинство парней в его рядах все еще проходят обучение перед отправкой на усиление других легионов в Британии. Им не хватает опыта, и кто знает, как они проявят себя в первом же бою, не имея рядом ветеранов, которые могли бы показать пример. Кроме того, оборона города находится в плачевном состоянии. Здесь все открыто. Конечно, можно забаррикадировать улицы и на какое-то время задержать врага, но если у него есть численность, он всегда найдет способ пройти или обойти любую импровизированную оборону. Единственная надежда на то, что остатки армии доберутся до нас раньше повстанцев. Но и тогда…

— Все настолько безнадежно? — тихо спросила Клавдия.

— Думаю, да. Лучше всего будет уйти. Я хочу, чтобы вы с Луцием ушли отсюда.

— Покинуть Лондиниум?

— Покинуть Британию. Вам следует отправиться на корабле в Галлию, пока там еще есть свободные места. То же самое касается и тебя, Петронелла, и тебя, Порция.

— Нет! — твердо ответила старушка. — Я остаюсь. И если мой мальчик вернется, я буду ждать его здесь.

Катон вздохнул.

— Пожалуйста, будьте благоразумны.

— К черту разум. Я слишком стара, чтобы уходить. Если на этом все закончится для меня, то так тому и быть.

— Вы не понимаете о чем говорите.

Порция схватилась за рукоять тесака и подняла его.

— Испытай меня.

Катон поднял руки в притворной капитуляции. — Хватит! Я сдаюсь. Возможно, мы сможем поговорить снова утром.

— А что утром, по-твоему, должно измениться? — с вызовом спросила она его.

— Посмотрим, — сказал он и отодвинул пустую миску. — А сейчас мне нужно поспать.

— У меня комната рядом с Луцием — сказала Клавдия. — Кровать достаточно удобная для двоих.

— Ты читаешь мои мысли. Но сначала я должен увидеть своего сына.

Поднявшись из-за стола и пожелав остальным спокойной ночи, они направились к лестнице, ведущей в проход за прилавком, взяв с собой лампу, которая освещала им путь. Клавдия привела его в комнату, где спал Луций. Тихо открыв дверь, Катон вошел и встал над сыном. На мгновение ужасы окружающего мира растворились, а сердце наполнилось нежностью и глубочайшей любовью к Луцию. Катон с трудом удержался от желания погладить его по волосам и прижать к себе, но сейчас была глубокая ночь в темном мире, и он счел за милость дать мальчику спать дальше. Мальчик свернулся клубочком на боку и тихонько похрапывал, его маленькие ручки сжались в кулачки, он хмурился и бормотал какую-то вызывающую чепуху из сна.

— Я вижу, Порция передалась ему по наследству, — прошептал Катон.

— Я думаю, что его дядя Макрон научил его задолго до нее.

Катон усмехнулся, с нежностью глядя на сына, а затем последовал за Клавдией в ее комнату.

Она была чуть более трех метров в поперечнике, стропила наклонены вниз, так что ему пришлось слегка приседать, когда он подошел к кровати: простой деревянный каркас с пуховым матрасом, который был восхитительно мягким на ощупь. Клавдия помогла ему снять доспехи, калиги и тунику, и он сел на кровать, оставшись в одной набедренной повязке. Он почувствовал, как под тонкими складками ткани зашевелился его пах. Она поставила лампу на столик рядом с кроватью и сняла с себя столу, обнажив мягкие контуры своей кожи. Когда она распустила волосы и позволила коротким локонам упасть на плечи, Катон протянул руку и обхватил ее грудь, прежде чем наклонился вперед, чтобы нежно поцеловать ее сосок. Она тихо застонала от удовольствия и погладила его темные кудри, когда он зарылся лицом в ее мягкую плоть.

— Я хочу тебя, — просто сказал он.

— Полагаю, с первыми лучами солнца тебе нужно будет вернуться к своим людям, — размышляла она одновременно печально и практично, как это делали женщины солдат.

— Да. Вот почему я хочу тебя сейчас. — Он наклонил голову, чтобы поцеловать ее в живот, а затем коснулся бахромы волос на лобке и был вознагражден еще одним тихим стоном.

— Ты можешь взять меня, — сказала она, указывая на стену, которая отделяла их от Луция. — Но не шуми громко, ладно? Дай ему поспать, бедняжке. Он отказывается думать, что Макрона больше нет.

Катон сделал паузу и поднял глаза. — Надеюсь, он прав.

— Мы все этого хотим. — Клавдия села на кровать, затем откинулась на покрывало и поманила его. — Иди ко мне, Катон. Я хочу, чтобы ты был внутри меня…

ГЛАВА XIII

Катон погрузился в глубокий, измученный сон после того, как они с Клавдией занялись любовью. Некоторое время они лежали, переплетясь, на одеялах, прежде чем она пошевелилась, чтобы воспользоваться ночным горшком в углу, затем взяла с сундука запасное покрывало и осторожно положила его на Катона, после чего устроилась рядом с ним. Он повернулся на бок, подальше от нее, и она, прижавшись к нему, поцеловала его между лопаток, а затем закрыла глаза и попыталась уснуть. Ее сердце переполняло облегчение от того, что он вернулся к ней из похода в горы. И вместе с тем облегчение сменялось ужасом перед опасностью, грозящей не только жителям Лондиниума, но и всем римлянам по всей провинции.

Непосредственная угроза исходила не от врага, а от банд мародеров, шарящих по улицам. Время от времени она слышала крики, вопли и грохот выбиваемых дверей. В основном издалека, но иногда слишком близко, и она чувствовала из за этого беспокойство. Дважды она поднималась с кровати и подходила к закрытому ставнями окну, выходящему на улицу, отодвигала задвижку и слегка приоткрывала ставни, чтобы выглянуть наружу. В первый раз она увидела, как из-за угла перекрестка выбежала большая группа мужчин, около двадцати человек, — темные фигуры, похожие на крыс. Мгновение спустя военный патруль побежал за ними, позвякивая снаряжением, а стук их подбитых калиг гулко отражался от зданий по обе стороны улицы. Во второй раз ее разбудил пронзительный женский крик, но когда она снова выглянула на улицу, никого не было видно, и все было тихо.

С течением времени звуки насилия и грабежей становились все реже, и Клавдия начала расслабляться, в конце концов заснув, обняв Катона и положив руку на грудь возлюбленного. Во сне Клавдия вновь увидела свое прошлое: годы, которые она провела в качестве любовницы императора, пока советники Нерона, опасаясь ее влияния на него, не отправили ее в изгнание на Сардинию, где они с Катоном и познакомились. Ей снилось, что за ней по улицам Лондиниума охотятся люди Нерона. Она упорно бежала, уворачиваясь от банд мародеров, оглядываясь через плечо. Преследователи были одеты в форму преторианской гвардии и с решительным выражением лица преследовали ее. Иногда казалось, что они сокращают дистанцию, и она бежала быстрее. Иногда она пыталась свернуть в переулок или спрятаться в магазине, но преследователи снова замечали ее и возобновляли погоню. В конце концов она забежала в глухой переулок, выходящий к храму, и они ее догнали.

Ее в цепях притащили к Нерону, который каким-то образом материализовался в Лондиниуме вместе с императорским дворцом, и бросили перед его помостом. Он возвышался над ней на своем троне, его тяжелые щеки дрожали от ярости, когда он поднял пухлую руку.

— Я приговорил тебя к пожизненному изгнанию! — кричал он. — Ни один мужчина не должен был прикасаться к тебе после того, как я овладел тобой и отбросил тебя! Такова была моя воля. ТАК КТО ЖЕ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ЛЕЖАЩИЙ РЯДОМ С ТОБОЙ? Я прикажу распять его вместе с тобой на глазах у толпы! Распять! — Клавдия вскинула руки и попыталась освободиться от цепей, отчаянно пытаясь спасти себя и Катона. Затем образ императора померк, все вокруг погрузилось в темноту, и она очнулась в постели с Катоном, обнаружив, что он лежит у нее на руках.

Она сбросила его с себя и села, тяжело дыша, все еще преследуемая тенями сна, даже когда он угас. Она взглянула на темную фигуру Катона, услышала его спокойное дыхание и была благодарна за то, что не потревожила его, хотя ей очень хотелось рассказать ему о кошмаре и найти у него утешения. В душной жаре летней ночи она почувствовала неприятный налет пота на своей коже. Сердце учащенно забилось, и она обнаружила, что испытывает страшную жажду.

Поднявшись с кровати, она прошла к двери и по маленькой лестничной площадке добралась до лестницы. В кувшинах еще оставалось немного воды, набранной из городского колодца три дня назад, когда они с Денубием отважились выйти на улицу после первого дня грабежа. Лампа на прилавке горела, и света было достаточно, чтобы видеть проход, ведущий во двор. Она уже собиралась войти на кухню, когда услышала взывающий крик, почти сразу же оборвавшийся, и замерла.

— Денубий? — тихо позвала она. Она стояла неподвижно, не дыша, напрягая слух, чтобы уловить еще какие-нибудь звуки. Наконец снаружи, во дворе, донесся слабый скрежет ржавого железа, за которым последовали низкие, настойчивые голоса. Страх сжал ее сердце. Она подошла к двери и увидела, что она приоткрыта. Выглянув наружу, она разглядела несколько темных фигур во дворе и еще больше, входивших через открытые ворота.

Она толкнула дверь и потянулась к засову наверху, прежде чем вставить его в прочную скобу на раме. Когда она потянулась к засову наполовину, она услышала приближающиеся снаружи голоса, и мгновение спустя засов был поднят. Она задвинула засов и наклонилась, чтобы запереть самый нижний, как раз в тот момент, когда раздался громкий стук и дверь покачнулась. Она побежала обратно по коридору, крича, чтобы поднять тревогу.

— Просыпайтесь! Проснитесь! Катон!

К тому времени, когда она добралась до верха лестницы, Петронелла уже стояла у двери в свою комнату в дальнем конце лестничной площадки, держа в руках лампу, которая выдавала ее недосып. Она была босиком, но в свободной тунике. Порция тоже вышла, и ее брови поползли вверх, когда она увидела наготу Клавдии.

— Что это значит, девочка моя?

Клавдия не обратила на нее внимания, бросилась в свою комнату и с силой встряхнула Катона. — Проснись!

Он проснулся, как любой ветеран, сразу насторожившись, спустил ноги с кровати и встал, готовый действовать.

— Во дворе люди пытаются войти в дом! — объяснила Клавдия, схватив с конца кровати свою столу и натянув ее через голову.

Катон схватил свою тунику и пояс с мечом и выбежал на лестничную площадку. — Разбуди Луция и скажи ему, чтобы одевался, — рявкнул он Порции.

Он побежал вниз по лестнице на звук ударов в дверь, ведущую во двор. Из конца прохода он увидел, что засовы пока держатся, и быстро натянул тунику, перекинув через плечо пояс с мечом. Услышав позади себя шаги, он обернулся и увидел у своего плеча Петронеллу.

— Где Денубий? — спросила она.

— Не знаю. Последний раз, когда я его видел, он дежурил во дворе. Он сказал, что придет, когда все утихнет.

— Тогда он должен быть внутри. Обычно он спит за прилавком, когда Порция не хочет его видеть.

— Он должен быть внутри, дверь заперта на засов.

— Это была я, — сказала Клавдия, присоединившись к ним. — Я спустилась выпить воды, услышала шум, выглянула и увидела мужчин.

— Восемь, десять. Не могу сказать точно. Я думаю, они, должно быть, одолели Денубия.

— Дерьмо…

Стук в дверь на мгновение прекратился, затем раздался громкий треск — кто-то с размаху ударил топором по бревнам.

— Нам нужно укрепить дверь. — Катон повернулся к стойке. — Клавдия, помоги мне с одной из скамеек. Петронелла, приготовь ножи и тесаки. Похоже, они нам понадобятся.

К тому времени, как они с Клавдией вынесли первую скамью в коридор, топор проделал небольшую щель в бревнах, и они могли видеть, как он ударил снова, разбрасывая щепки. Катон вогнал скамью под углом так, чтобы она укрепила засов наполовину.

— Нам нужно больше.

Они пронесли еще скамейки и поставили тяжелый стол на торец, чтобы загородить проход, когда один из брусьев двери разлетелся и большой зазубренный кусок дерева ворвался внутрь. Петронелла вскрикнула, когда осколок рассек ей лоб.

— Еще один стол! — Приказал Катон. — Быстро!

Снова удары топора, а затем рука просунулась сквозь дверь, ухватилась за средний засов и освободила его. Люди снаружи снова принялись колотить по двери, и оставшиеся засовы стали выпирать, прежде чем верхний засов поддался. Мгновение спустя нижний засов также поддался, и разрушенная дверь содрогнулась. Отодвинуть скамейки оказалось делом нехитрым, и первый человек, протискиваясь через обломки и препятствия, пробрался к проходу.

Клавдия и Петронелла подтащили второй стол, и Катон помог им столкнуть его с тем, который уже загораживал проход. На краю первого стола появились пальцы, Катон забрался на второй, выхватил меч и рубанул по ним, отрубив указательный палец. Раздался вопль агонии, когда руку отдернули, и тут же другая рука ухватилась за другой край стола. Катону не хватило места, чтобы эффективно взмахнуть мечом, и он повернулся к Петронелле. — Дай мне тесак!

Она протянула ему тяжелый клинок с кожаной рукояткой, и он убрал меч в ножны. Новое оружие доказало свою эффективность в замкнутом пространстве: он нанес еще два сокрушительных удара, прежде чем нападавшие отступили. Последовала короткая, приглушенная перепалка, затем горстка мародеров выбежала во двор, откуда доносились стоны и мучительные вопли раненых.

— Возвращайтесь в главную комнату, — приказал Катон. — Они могут попытаться войти с улицы. Я могу задержать их здесь. Вперед!

Клавдия и Петронелла поспешили по коридору, когда Катон рискнул бросить взгляд поверх стола. В узкий коридор протиснулись двое мужчин, и, увидев его, один из них ударил его по лицу окованной железом дубинкой. Катон увернулся, и острие дубинки с громким треском ударилось о доски потолка. На его голову посыпались пыль и песок, он моргнул. Мгновение спустя он услышал, как во двор вернулись люди, хрюкая от усилий, и кто-то рыком приказал тем, кто наблюдал за Катоном, отойти в сторону. Наступила пауза, прежде чем голос досчитал до трех, а затем раздался грохот — стол содрогнулся под ударом импровизированного тарана. Возможно, один из коновязей во дворе, предположил Катон, когда последовал второй удар, и он почувствовал его через поверхность стола под своими босыми ногами.

— Здесь нет ничего ценного! — воскликнул он. — Не стоит рисковать своими жизнями. Прочь! Найдите себе более легкую добычу, Хароновы дураки!

— Ничего ценного, говорит, — ответил голос. — Слышали, ребята?

Раздался резкий смех.

— Не секрет, что у хозяйки есть небольшое состояние. И если мы не сможем его найти, то тогда можно будет заняться женщинами, а? Кроме того, ты отрубил пальцы нескольким моим парням, и мы должны свести счеты так или иначе. Вот что я тебе скажу, друг. Ты позволишь нам обыскать это место, и мы не причиним тебе никакого вреда. И тебе, и всем остальным. Если мы найдем шкатулку Порции, это нас устроит, верно, парни?

Его спутники с ворчанием согласились с ним, после чего их предводитель продолжил. — Впусти нас, отдай серебро, и мы разойдемся в разные стороны. В сложившихся обстоятельствах справедливее не скажешь. Что думаешь, друг?

Катон не обманулся и догадался, какая участь уготована ему, женщинам и Луцию, если он согласится на условия этого человека.

— Я говорю, что тебе и тем ублюдкам, что с тобой, лучше было бы заключить мир с богами, прежде чем решиться на ограбление «Собаки и Оленя». Это последнее предупреждение, которое я делаю тебе — «друг». Убирайся отсюда, пока можешь.

Их ответ последовал через мгновение: стол содрогнулся под новым ударом, и одна из подставок с громким треском сломалась. Катон понял, что после еще нескольких ударов стол поддастся, и, отскочив назад, спрыгнул на пол, а затем побежал по коридору в главную комнату и захлопнул за собой дверь.

— Они прорываются! Помогите мне!

Когда из-за двери донесся треск раскалывающихся досок, они втроем поспешно подперли внутреннюю дверь еще несколькими скамьями, а затем тяжелым столом.

Катон отступил назад, при свете масляной лампы, висевшей на цепи в конце стойки можно было разглядеть встревоженное выражение его лица. Внутренняя дверь была менее прочной, она была сделана для того, чтобы Порция могла уединиться, а не для того, чтобы не пускать налетчиков. Так что у нее было бы еще меньше шансов выдержать нападение тех, кто уже сейчас пробивался мимо столов. На данный момент они не обращали внимания на закрытую дверь в конце коридора и занялись обыском и разгромом кладовых и кухни по обеим сторонам. Катон знал, что Порция использует одну из небольших комнат в качестве своего таблиния, и обратился к Петронелле.

— Ты не знаешь, хранит ли она свой сундучок там, где ведет бухгалтерию?

— Нет. Она каждый вечер забирает его к себе в комнату.

— Проклятье, они не найдут там того, что им нужно. — Он хлопнул рукой по двери. — Так, она долго не продержится. Придется отступить и забаррикадировать лестницу. Клавдия, иди и скажи Порции. Пусть она поможет тебе подготовить несколько кроватных каркасов, чтобы преградить путь.

Она кивнула и скрылась на лестнице. Катон посмотрел на тесаки и ножи, разложенные на прилавке.

— Подними их наверх, Петронелла, и помоги остальным.

Она взяла сверток с импровизированным оружием, затем заколебалась. — А как насчет тебя?

— Я попытаюсь выиграть для нас немного времени.

— Ты не сможешь сдержать их в одиночку.

— Я буду стараться столько, сколько смогу. Потом я присоединюсь к вам наверху. Не волнуйся, — он заставил себя улыбнуться, — я не собираюсь разбрасываться своей жизнью. Клавдия никогда бы мне этого не простила.

Петронелла нервно рассмеялась. — Да, она не из тех женщин, которых можно гневить.

Он легонько подтолкнул ее. — Иди. Я буду в порядке.

Когда лестница заскрипела под ее шагами, Катон снова выхватил меч, переложив тесак в левую руку. Он предпочел бы привычный вес и баланс легионного пугио, но тяжелый клинок нанесет гораздо больше вреда, если он сумеет нанести сильный удар.

— Здесь ничего нет! — воскликнул один из мародеров. — Только долбанные кастрюли и котелки.

— То же самое! — добавил другой.

— Ладно, ребята. Нам придется обыскать все остальное помещение. Убейте того ублюдка, который отрезал пальцы Альбаку. С женщинами, которых найдете, можете делать что хотите. Но мне нужен сундук с деньгами. Всем, кто думает забрать его себе, лучше подумать вот о чем, я отрежу яйца любому из вас, кто об этом помыслит. Поняли меня?

Наступила пауза, после чего лидер прочистил горло. — Хорошо, тогда приступим к делу.

Катон поднял оружие, когда загремел засов и сильный удар сотряс дверь. Стол устоял, но он уперся ногой в его край.

— Хренов ублюдок, он кажется опять забаррикадировался. Поднимайте столб, парни. Он нам еще понадобится. То же самое, что и до этого. На три…

Когда последовал удар, балки двери поддались с первой же попытки и разбились о столешницу. От удара у Катона подкосилось колено, он отступил в сторону и приготовился. Бандиты тем временем нанесли еще несколько ударов, которые выбили дверь и заставили скамейки и стол проскользить по каменным плитам.

— Вот и все! Мы закончили. Уберите эту кучу, и давайте покончим с этим.

Столб оттащили и отбросили, первый из бандитов раздвинул разрушенную дверь и отбросил остатки стола в сторону. Катон шагнул вперед, направил меч в лицо мужчины, и острие задело его за подбородок, раскроив щеку. Он отпрыгнул назад с болезненным вздохом, и тут же на его место встал другой человек, державший перед собой щит и размахивавший дубинкой. При свете масляной лампы Катон разглядел настороженно сгорбленны плечи и бдительный блеск его глаз. Он выглядел как человек, умеющий сражаться.

Катон выставил свой меч вперед, но удар был легко отклонен, прежде чем его противник шагнул в проем и, оттолкнув стол и скамейки в сторону, описал дубинкой опасную дугу. Катон успел увернуться и нанести новый удар. Его противник снова заблокировал удар и горизонтально взмахнул дубинкой, заставляя его отступить. Позади человека с дубинкой из коридора появился один из его спутников и направился к дальнему концу прилавка, чтобы обойти Катона с фланга. Катон увидел, что удержать позицию уже невозможно. На этот раз он замахнулся на противника своим тесаком. Дубина поднялась, чтобы блокировать удар, и тяжелое лезвие глубоко вонзилось в древко и повалило его на прилавок, прежде чем Катон молниеносно рассек мечом руку врага ниже локтя.

Тесак был прочно воткнут, и Катон разжал хватку, повернулся и побежал через всю комнату к подножию лестницы и на этаж выше. На узкой площадке он обнаружил Клавдию и Петронеллу, которые перетаскивали массивный каркас кровати, в то время как Порция одной рукой держала лампу, а другой прижимала к себе Луция.

Ребенок вырвался из ее рук.

— Отец!

Катон подхватил его на руки и быстро обнял, после чего присел на корточки, чтобы они оказались лицом к лицу. — Я скучал по тебе, сынок. Но сейчас мы не можем говорить. Ты должен позволить Порции позаботиться о тебе.

Старуха крепко взяла мальчика за руку, а Катон переключил свое внимание на то, чтобы помочь остальным установить раму кровати над проемом над лестницей. Снизу донеслись звуки бьющейся мебели и посуды, затем стук ног. Каркас кровати зашатался, когда налетчики попытались его поднять. Катон навалился на нее всем весом и крикнул через плечо: — Возьмите матрасы! И все, тяжелое что найдете, нам нужно это все положить сверху!

Давление снизу прекратилось, и из главного зала гостиницы послышался приглушенный обмен мнениями — мародеры планировали свои дальнейшие действия.

Он заметил, что его сын плачет, и смягчил голос, когда заговорил.

— Луций, будь храбрым и прекрати плакать.

— Но я боюсь, папа, — дрожащим голосом произнес мальчик.

— Конечно, тебе страшно. Но быть храбрым — это значит делать то, что мы должны, даже если нам страшно. Понимаешь? — Катон ободряюще улыбнулся, а потом, подумав, добавил: — А дядя Макрон заплакал бы?

Луций покачал головой. Макрон был человеком, которым он восхищался больше всего на свете.

— Он бы сказал, вытри слезы и будь готов показать врагу, как сражается римский солдат, не так ли?

— Тогда пусть он будет гордиться за нас обоих, сынок.

Луций кивнул и смахнул слезы, тем временем Петронелла вернулась, волоча матрас. Катон помог ей водрузить его на каркас кровати и проделал то же самое с сундуком для одежды, который добавила Клавдия. Затем он отступил назад и оценил их усилия.

— Это должно задержать их на некоторое время, — сказал он, скорее для того, чтобы подбодрить остальных, чем из каких-то внутренних измышлений. Он повернулся к Порции. — Ваш сундук с деньгами, он здесь?

— Да, — осторожно ответила она. — И что?

— Где именно он находится? Он может нам понадобиться.

— Это мое. Оно принадлежит мне и больше никому.

Он холодно посмотрел на нее. — Послушай. Это все, что нам осталось для сделки. Те люди внизу скоро закончат обыскивать остальную часть гостиницы, а затем они ворвутся сюда и убьют нас всех. Если мы позволим им забрать сундук и уйти, есть шанс, что мы выйдем из этого живыми.

— Я не сдамся, — твердо ответила Порция. — И уж точно не сейчас, когда во мне еще осталась хоть капля силы для борьбы. Я не трусиха.

— Я тоже. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы держать их на расстоянии. Но если станет ясно, что мы не можем помешать им ворваться в это место, тогда мы должны попробовать что-то другое. В таком случае, мне будет нужен сундучок. Какой тебе прок от твоих монет, если мы все умрем?

Он понимал, насколько неприятными могут быть его слова для Луция, и подошел, чтобы положить руки на костлявые плечи мальчугана.

— Пришло время тебе проявить себя, сын. Сможешь ли ты быть храбрым ради меня?

— Я… я попытаюсь.

— Молодец, парень. А теперь слушай. Мы в отчаянном положении. Мы не можем покинуть это место. Окна слишком маленькие, чтобы мы могли выбраться. Но ты можешь протиснуться и спуститься на улицу.

— Я не оставлю тебя умирать!

— Я не прошу тебя об этом. Мне нужно, чтобы ты был героем и проследил за тем, чтобы мы были спасены. Ты можешь это сделать?

— Как?

— Как только ты окажешься на улице, я хочу, чтобы ты направился в штаб-квартиру наместника.

— Большое здание в конце улицы?

— Именно. Так вот беги туда и найди человека по имени центурион Туберон. Скажи ему, что ты сын префекта Катона, и скажи, что я хочу, чтобы десять его людей вернулись сюда как можно скорее. Скажи ему, что от этого зависит наша жизнь. Все ясно, сынок?

Луций кивнул, и Катон почувствовал, как его сердце сжалось от тревоги за мальчика из-за опасности, которой подвергнется его сын при выполнении задания.

— Держись в тени вдоль края улицы, насколько это возможно. Если кто-то появится на твоем пути, не двигайся и не шуми, пока он не уйдет. Если они увидят тебя, беги как можно быстрее. Сможешь ли ты это сделать?

— Да, — ответил Луций с решительным выражением лица.

— Хорошо, тогда пошли. — Катон провел его в комнату Клавдии и открыл маленькое квадратное окно, чуть более тридцати сантиметров в поперечнике. — Вылезай и держись за подоконник. Клавдия, передай мне это одеяло.

Когда Луций сделал, как ему было сказано, и его босые ноги уже болтались примерно в двух метрах над землей, Катон вытянул шерстяной материал, пока тот не взялся за угол. — Используй это, чтобы спуститься пониже, сынок.

Луций крепко ухватился за складки одеяла и, преодолев последние полметра и приземлившись на корточки. Он бросил последний взгляд на отца, когда Катон высунул голову из окна.

— Беги, мой мальчик! Как можно быстрее.

Маленькая фигурка метнулась вдоль стены здания и быстро скрылась из виду. Катон замер, прислушиваясь к любым признакам того, что мальчика заметили, затем нырнул обратно внутрь.

— Ты действительно думаешь, что он сможет вовремя прийти с подкреплением? — спросила Клавдия.

— Я не знаю. Все, на что я могу надеяться, это на то, что снаружи он в большей безопасности, чем здесь. И если он доберется до штаба, за ним присмотрят. Туберон — хороший человек. Он будет хорошо относиться к моему сыну.

С лестничной площадки раздался глубокий глухой стук, и они бросились из комнаты как раз в тот момент, когда сундук, лежавший на матрасе, содрогнулся от сотрясающего удара о раму кровати. Катон понял, что они, должно быть, используют ту же самую стойку, что и раньше, но на этот раз угол наклона затрудняет нанесение удара с прежней силой.

— Будьте готовы, парни, мы должны удержать эту позицию, — инстинктивно сказал он. — Извините, матроны…

Ему было забавно видеть себя в отчаянном последнем бою с женщинами вместо своих боевых товарищей. Такого конца он себе не представлял за все годы службы в армии. Но если бы дело дошло до этого, он бы сражался и умер вместе с ними и считал бы это таким же почетным концом, как и любой другой.

Люди внизу продолжали колотить по раме кровати, и вскоре раздался треск и крик триумфа, после чего штурм возобновился. Катон стоял с мечом и одним из тесаков, взятых наверху. Клавдия сделала шаг назад и наклонила голову набок. Затем она схватила его за руку.

— Прислушайся!

Сначала он не мог разобрать, что привлекло ее внимание, но потом услышал: откуда-то сзади донесся тихий стук. Он быстро обернулся, и на этот раз он был уверен в этом.

— Оставайтесь здесь! Если они высунут голову или руки из-за матраса, вы знаете, что делать.

Петронелла подняла свой тесак в знак готовности.

Катон вернулся по коридору, проверил первые две комнаты и не обнаружил в них никаких признаков опасности. Открыв дверь в третью комнату, он услышал стук и треск, и в отблесках огня снаружи увидел, что одна из досок пола вылетела вверх. Другой удар выворотил соседнюю, а затем чья-то рука пошарила по расщепленным доскам и вырвала одну из них, отбросив ее в сторону от проема. Катон тихонько подошел к дальнему краю дыры в полу и присел там, подняв тесак, балансируя на корточках.

— Вот и все, ребята, — раздался голос из помещения внизу, одной из комнат, используемых в рабочее время проститутками, нанятыми в гостинице. — Продолжайте расчищать путь, а мы поднимемся наверх и разберемся с ними.

Следующая доска пола была быстро расшатана, и еще один удар разломил ее на двое. Руки потянулись за обломками, и Катон, затаив дыхание, приготовился нанести удар. Мгновение спустя две руки потянулись вверх, и он увидел макушку человека, которого поднимали его товарищи.

— Ну что там видно?

Бандит приподнялся так, что его плечи оказались в проеме. Он остановился и взглянул на дверь. — Здесь никого.

Катон поднял тесак, прицелился в центр головы человека и нанес ему жестокий удар. Тяжелое лезвие раскололо череп, как яйцо, и вошло глубоко в мозг, почти до челюсти. Руки мужчины раскинулись в стороны, пальцы раздвинулись, и он забился в судорогах. Упершись ногой в плечо своей жертвы, Катон стал дергать тесак из стороны в сторону.

— Какого хрена ты меня пинаешь! — раздался голос снизу, затем, более тревожно: — Фескул?

Тесак освободился, и Катон толкнул человека плечами назад через отверстие, так что тело тяжело упало на тех, кто находился внизу, под хор гневных криков.

— Фескул! Ты неуклюжий ублюдок. Вот дерьмо. Он в жопе… Посмотри на его голову!

— Я предупреждал вас! — Крикнул Катон вниз через дыру. — Убирайтесь отсюда, пока можете! Я послал за помощью. Скоро здесь будут солдаты. Если они схватят вас, клянусь, я позабочусь о том, чтобы каждый из вас закончил жизнь на кресте! Даю вам слово. Идите, пока еще можете.

— Тут никого нет, кроме нас! — ответил лидер мародеров. — Никто не пройдет через моих парней. Вы тут сами по себе, и вы заплатите за то, что сделали с моими людьми. Вы либо бросаете нам свое оружие и сдаетесь, либо остаетесь на месте и поджариваетесь. Если ты попытаешься сбежать из огня, мои парни тебя прирежут. Если ты отдашь нам деньги этой старой дряни, я отпущу женщин. Но только не тебя. Не теперь, когда ты убил Фескула.

Катон поднял голову и увидел, что свет горит ярче, чем когда он входил в комнату. Подойдя к окну, он окинул взглядом заднюю часть трактира и увидел, что две кладовые во дворе охвачены пламенем. Пламя пробивалось сквозь небольшие щели в черепичных крышах. В свете пламени он увидел тело Денубия, распростертого на спине у горящего здания, с темным пятном вокруг головы. Пламя уже распространялось к задней части постоялого двора.

— Что ты скажешь? — крикнул человек внизу. — Сдавайся или сгори. Каков твой выбор?

Катон проигнорировал его и вернулся в коридор, чтобы рассказать остальным о новой опасности.

— Моя гостиница? — На лице Порции отразился ужас. — Моя прекрасная гостиница!

— Что нам делать? — спросила Клавдия.

— Они намерены убить нас в любом случае, — сказал Катон. — С вами, женщинами, они, вероятно, провозятся дольше.

Его смысл был понятен, и Петронелла издала рык, прежде чем ответить. — Я скорее сгорю, чем доставлю этим ублюдкам удовольствие насиловать меня, а потом зарезать.

— Это еще не конец. У Луция еще есть время, чтобы поднять тревогу и привести помощь.

— Зачем им понадобилось поджигать это место? — Порция застонала. — Какая им польза от того, что они сожгут его дотла и потеряют всякий шанс завладеть моей монетой? Дураки!

— Вы можете быть уверены, что они обыщут руины, как только все закончится. Они не захотят ничего оставлять, для людей Боудикки. — Катон указал на комнату, из которой он вышел. — Петронелла, иди туда. Рядом с кроватью есть дыра. Замахивайся на любого, кто высунет голову.

Она кивнула и исчезла в дверном проеме.

Удары по каркасу кровати под матрасом прекратились после убийства одного из мародеров, но теперь возобновились, причем в более интенсивном ритме. Катон услышал, как одна за другой посыпались деревянные доски, затем матрас провис, когда разбитая рама подалась и ее фрагменты были вырваны мародерами. Мгновение спустя матрас затрещал, и его потянуло вниз.

— Готовы? — Он взглянул на Клавдию, и она, стиснув зубы, кивнула. — В любой момент…

Он заметил дрожь в ее руке и потянулся, чтобы ободряюще сжать ее. Она взглянула на него, и он постарался скрыть свое беспокойство и мучительное чувство вины, грызущее его за то, что он не смог защитить женщину, которой был предан.

Она нервно сглотнула. — Это то, через что ты проходишь перед каждой битвой?

— Битва? — Он принужденно улыбнулся. — Это даже не стычка, любовь моя. Это едва ли больше, чем потасовка. Так давай покажем им, на что мы способны, а?

Надеяться на то, что его слова подействовали успокаивающе, было некогда: матрас был сорван, и у подножия лестницы показались лица грабителей, освещенные одной из ламп трактира.

Прошла пауза, прежде чем их лидер прокричал: — Чего вы ждете?

С ревом первый бандит бросился вперед, подняв перед собой кинжал, острие которого было направлено в грудь Катона. Катон приготовился нанести удар мечом и тесаком, а Клавдия присела у его плеча, выставив свой нож. Он позволил мародеру ударить себя ножом, затем парировал удар в сторону и ударил тесаком в плечо. Удар был поспешным, и лезвие нанесло лишь скользящий удар, но ошеломляющего воздействия оказалось достаточно, чтобы мародер бросил оружие и отступил на пару шагов, пока один из его товарищей не отбросил его в сторону и не бросился вперед. Катон рубанул по набалдашнику дубинки второго человека, и острие его меча расщепило деревянное древко по всей длине и прочно вошло в него. Оба пытались высвободить свое оружие, раскачивая его из стороны в сторону в узком лестничном проеме. Левая рука Катона сильно ударилась о стену, и он выпустил тесак, который покатился вниз по лестнице.

— Ха! — Мародер ухмыльнулся. — Теперь ты мой.

Когда он снова попытался выхватить дубинку, Клавдия издала яростный вопль и нанесла удар по руке, раз за разом пронзая ее так, что капли крови забрызгали их троих и разлетелись по стенам по обе стороны лестницы. Мародер ослабил хватку, и она вскочила на верхнюю ступеньку и нанесла еще один удар, на этот раз в лицо, пробив щеки и бровь, и его вопли от боли сменились ее животным криком.

Катон схватил ее за руку и отвел назад. — Полегче! Теперь становись за мной, быстро!

Он вырвал меч из дубинки и замахнулся клинком на людей внизу. — Кто следующий?

Их лидер толкнул одного из своих людей вперед. — Ты иди. — Когда тот замешкался, он снова толкнул его. — Тебе достанется дополнительная доля добычи, когда ты его прикончишь.

— Чтоб я сдох! Я не пойду туда, чтобы встретиться с этим ублюдком и его сумасшедшей сукой. Если тебе так нужно серебро, иди сам…

Вожак сошелся со своим приспешником, и на мгновение Катон подумал, что они могут подраться друг с другом. Но тут со стороны двора вбежал еще один человек.

— Солдаты! — крикнул он. — Идут по улице!

Катон увидел страдальческое выражение на лице вождя. — Так, парни, уходим. Пока они не заманили нас в ловушку. Вперед!

Грабители исчезли, послышался грохот ломающейся мебели, когда они пронеслись по разграбленному трактиру и скрылись во дворе. Катон подождал, пока они уйдут, и опустил меч. — Думаю, теперь мы в безопасности.

— В безопасности? — Причитала Порция с дальнего конца лестничной площадки. Она стояла у окна, выходящего во двор, ее худое лицо освещали отблески пламени. — А как же мой трактир?

Сквозь треск огня Катон услышал крики сзади и стук калиг внизу. Он снова напрягся и увидел лицо Туберона, смотревшего на него с нижней площадки лестницы.

— Господин, вы в порядке?

— Теперь мы в порядке. — Он усмехнулся. — Значит, мой мальчик нам помог.

— Да. Я сказал ему, чтобы он ждал в штабе и предоставил это дело нам. Но он не согласился. Вот он здесь.

Луций взбежал по лестнице, и Катон, опустившись на колени, обхватил его маленькое тело и крепко прижал к себе.

Он поцеловал мальчика в макушку, затем отстранил его на расстояние вытянутой руки. — Ты храбрый, и ошибки быть не может. Храбрый, как лучший из моих солдат.

Луций гордо поднял голову.

— Что происходит? — Спросила Петронелла, выйдя из комнаты, где она охраняла дыру в полу. Ее глаза расширились, когда она увидела мальчика. — Ах ты, маленькое сокровище! — воскликнула она.

Порция отступила от окна, когда вокруг нее заклубился дым.

— Если вы закончили со всеми поздравлениями, может быть, мы сможем позвать ваших людей, чтобы они потушили этот хренов пожар, прежде чем все это место охватит пламя…

ГЛАВА XIV

Когда над Лондиниумом забрезжил рассвет, в воздухе повис едкий запах гари. Несколько пожаров все еще бушевали, и столбы дыма поднимались в бледное небо, усиливая тонкую коричневую дымку, висевшую над городом. Катону удалось немного поспать после того, как он и его люди наконец смогли потушить пожар в таверне. Однако все кладовые и их содержимое были утеряны, а их почерневшие останки окружали двор. Был также поврежден один конец самой гостиницы.

Пятеро ауксиллариев, которых Туберон оставил охранять «Собаку и Оленя», спали, прислонившись к стене внутри ворот. Выйдя изнутри, Катон испытал искушение выругать их, но вместо этого ткнул ногой ближайшего из них, чтобы разбудить его.

— Подъем. Следи за обстановкой. Если появятся какие-либо признаки опасности, немедленно разбуди остальных.

Солдат вскочил и устало отдал честь. — Да, господин.

— Если ты снова заснешь, я отправлю тебя чистить латрины на следующие шесть месяцев, — предупредил его Катон, прежде чем подойти к корыту и наклониться, чтобы окунуть голову в холодную воду. К счастью, Порция установила трубу, которая питалась от одного из ручьев, протекавших через Лондиниум. Вода, предназначенная для лошадей, а также смыва туалетного и другого мусора постоялого двора, спасла большую часть здания. Катон повернул лицо из стороны в сторону, чтобы освежиться, прежде чем подняться, покачав головой. Его кожа была покрыта грязью, а одежда все еще воняла дымом, и ему не хотелось ничего больше, чем просто провести утро в одной из терм, чтобы очиститься и сделать массаж затекшим конечностям. Но на это не было времени. Город пережил самую страшную ночь беззакония и хаоса с тех пор, как Дециан потерял контроль над улицами, и Катон наверняка понадобится во дворце наместника.

Мысль об этом привлекла его к рассмотрению более широкой перспективы. Ожидание прибытия Боудикки и ее воинства только усугубило беспорядки, поскольку мародеры стремились унести как можно больше ценностей и всевозможного движимого имущества, прежде чем город перейдет во власть восставших бриттов. Очевидно, было небезопасно позволять женщинам и Луцию оставаться в гостинице, пока он принимает меры по их эвакуации. На реке все еще стояло много кораблей. Найти спальное место не должно составить труда, даже если ему придется заплатить за это. Поскольку ситуация становилась все более отчаянной, бежать было труднее, и он решил как можно скорее поговорить с одним из капитанов кораблей. Однако сначала он должен отчитаться перед пропретором.

Он поправил свой чешуйчатый доспех и пояс с мечом, прежде чем потянуться за мягкой шапочкой и шлемом.

— Когда ты вернешься?

Он повернулся и увидел, как из обожженной задней двери таверны выходит Клавдия босиком. Ее глаза были опухшими от бессонницы, и она смотрела на него с тревогой. Приблизившись, она взглянула вниз и поморщилась, увидев пятно засохшей крови на том месте, где был убит Денубий. Его тело было обожжено пламенем, и Катон приказал своим людям отнести его внутрь и поместить в одну из комнатушек проституток. Порция могла бы организовать похороны, если бы на это было время.

Старушка была в плохом состоянии. Она с ужасом наблюдала, как солдаты боролись с пламенем, а затем обессиленно рухнула, когда оно погасло, сморщенная и побежденная. Дым попал ей в легкие, заставив ее кашлять и задыхаться, а Петронелла помогла ей вернуться в комнату и просидела с ней остаток ночи.

Клавдия обняла Катона и притянула его к себе, когда он ответил.

— Сложно сказать. Зависит от того, какие планы строит Светоний.

— Планы?

— Если Второй легион не прибудет очень скоро, у нас мало шансов удержать Лондиниум. А пока ему предстоит следить здесь за порядком, пока он решит, стоит ли эвакуироваться. Мне нужно вывести тебя и остальных из города, пока восстание не закончится.

Она посмотрела на него, ее карие глаза расширились под бахромой темных волос, которые она покрасила, чтобы скрыть свою личность. — Ты нас отсылаешь?

— Я должен, любовь моя. Вы не можете здесь оставаться, и вам будет слишком опасно и трудно идти в составе колонны, если Светоний оставит Лондиниум. Как только он соберет достаточно сил, чтобы сразиться с Боудиккой, начнется битва, и нет никакой гарантии, что наша сторона победит.

— Куда ты нас отправишь?

— Если мы потерпим поражение, нигде в Британии не будет безопасного места для римлян. Вы должны идти в Галлию, пока все не закончится.

— Галлия?

— Это не так уж и далеко. Два дня плавания, максимум три. Я пошлю за вами, как только восстание будет подавлено.

— А если нет?

Он нежно поднял ее подбородок. — Тогда я хочу, чтобы ты забрала Луция и остальных обратно в Италию. Рядом с Помпеями есть небольшая вилла, принадлежавшая моему тестю. Это тихое место, достаточно далекое от городов и прибрежных курортов, где вы можете встретить любого, кто узнает вас из-за долгого времени, проведенного в императорском дворце. Арендная плата за дом в Риме и мои сбережения позволят вам жить безбедно. Все, о чем я прошу, — это чтобы ты воспитала Луция, как если бы он был твоим собственным сыном, и присмотрела за Петронеллой и Порцией.

— Кажется, ты все продумал, — грустно сказала она.

— Я пытался, — он ласково улыбнулся. — На одну вещь меньше, о которой стоит беспокоиться, пока я выполняю свой долг.

— А что, если я не хочу отплывать в Галлию?

Катон мысленно вздохнул. Он ожидал, что ее ответ может быть таким. — Мне будет гораздо легче идти навстречу врагу, если я буду знать, что ты и остальные в безопасности. Ты должна сделать это для меня. Я должен знать, что тебе и Луцию ничего не угрожает, что бы ни случилось.

— Ты говорил об этом с Петронеллой или Порцией?

— Еще нет. Я сделаю это позже.

— А что, если они скажут, что не покинут Лондиниум?

— Тогда я скажу им, что именно этого хотел Макрон по тем же причинам, которые я тебе только что привел. Теперь, когда он ушел, у них еще меньше причин оставаться здесь.

— Как ты думаешь, есть ли вообще шанс, что он все еще жив?

Катон на мгновение задумался. — Я бы хотел, чтобы он был жив, всем сердцем…

— Но?

— Но я не могу себе представить, как бы он смог пережить падение Камулодунума. Он бы никогда не оставил свой пост. Боюсь, его постигла та же участь, что и остальных защитников. Возможно, он купил нам несколько дней. Лучший способ почтить его жертву — использовать это время с умом и спасти тех, кого он любил.

— Я понимаю. Я поговорю с ними, пока тебя не будет.

Он поцеловал ее. — Благодарю. Теперь я должен идти.

Он надел шапочку и шлем, застегнул ремешки и направился к ауксилларию, дежурившему у ворот. — Запри за мной, — приказал он. — Продолжай быть начеку, пока я не вернусь или пока тебя не заменят. Ясно?

— Да, господин.

Он поднял засов и открыл ворота, выглянув на улицу. Все казалось тихим в прохладном брезжущих отбликах и тенях приближающегося рассвета. В обычное время люди шли бы до своих рабочих мест, а торговцы с ручными тележками направлялись бы на форум, чтобы установить свои лотки. Три облезлых на вид собаки лакали лужу крови в паре метрах от тела мужчины, лежащего у стены гостиницы. Его голова представляла собой бесформенную массу крови, костей и мозга, и Катон понял, что это, должно быть, один из грабителей прошлой ночи, скорее всего, тот человек, которого он рубанул, пока тот пытался подняться через дыру в комнате наверху.

Он закрыл за собой ворота и услышал, мягкий скрип запорной планки, установленной ауксилларием. Оглядываясь по сторонам, он прошел небольшое расстояние до перекрестка, выходящего на главную улицу города. Он отошел от собак подальше, и они приостановились, настороженно наблюдая за ним, пока он не отошел на безопасное расстояние, прежде чем возобновить свою ужасную трапезу.

Когда он прибыл накануне, ущерб, нанесенный городу, казался достаточно серьезным, но после ночного насилия и грабежей Лондиниум выглядел так, как будто его разграбила неистовая орда варваров. Почти не было дома или предприятия, где двери не были бы выбиты. Он миновал несколько сгоревших руин и еще две, которые все еще догорали. Семья и их соседи изо всех сил пытались сдержать пожар, выставив цепь из ведер к ближайшему колодцу. Напротив второго горящего здания сидели рыдающая женщина и двое младенцев, а рядом с ними лежала жалкая куча личных вещей.

Катону хотелось остановиться и сказать тем, кто тушит пожары, что их усилия тщетны. Лишь немногие здания можно было спасти, а то, что осталось, почти наверняка будет разрушено, когда повстанцы достигнут Лондиниума. Для них было бы лучше спасти то, что они могли, и бежать. Они это поймут достаточно скоро. Однако сейчас они отчаянно цеплялись за жизнь, которую построили для себя в новой провинции, решив защищать ее до последнего вздоха. Это было иррационально, но объяснимо.

Он продолжил идти по улице к надвигающейся массе провинциального штаба, минуя небольшие группы гражданских лиц, несущих свои вещи и ведущих детей и тяжело нагруженных мулов к западным и северным воротам города. Достигнув небольшого перекрестка, он взглянул на узкую улочку и увидел группу из двадцати или более крепких мужчин, идущих из района пристани с тюками яркого материала под мышками. Они пили из маленьких кувшинов, содержимое плескалось им в лица, и они обменивались веселыми шутками. Они остановились, увидев Катона в офицерском облачении, затем, разглядев, что он один, продолжили свой путь.

Он ускорил шаг, положив руку на эфес своего гладия. Недалеко от ворот штаба он встретил один из патрулей Туберона. Двое парней были ранены, их несли товарищи. Дежурный опцион отсалютовал при приближении своего командира.

Катон указал на раненых. — Что за история, опцион?

— Столкновение с уличной бандой на пристани посреди ночи, господин. Нас было значительно меньше, поэтому мы отступили на склад и продержались там до рассвета.

— Я понимаю. Приготовьте себе немного еды и отдохните, как только отведете этих ребят к лекарю.

— Слушаюсь, господин.

Катон пошел дальше. Если судить по опыту патруля, ауксилларии, выделенные для восстановления порядка в городе, не справились со своей задачей. Больше не было никакого подобия контроля над улицами Лондиниума.

У ворот была выставлена сильная охрана, два контуберния личной охраны Светония, и они расступились, чтобы пропустить его. Возле главного здания ряд тележек загружали официальными документами и другим более мобильным имуществом. Писарям помогали люди из колонны, прибывшей из Моны, а остальные готовили утреннюю еду у костров, разведенных по периметру двора.

Светоний находился в таблинии со своими трибунами. Катон заметил изможденное выражение его лица и предположил, что он не спал всю ночь и, должно быть, так же утомлен, как и он сам, от дополнительного бремени еще многих лет службы. Командующий нахмурился, взглянув на него.

— Похоже, твои люди мало что смогли сделать для поддержания порядка.

— Я уверен, что они сделали все, что могли, господин, — Катон поколебался, прежде чем продолжить. — Для этой работы было слишком мало людей.

— Тогда нам придется признать, что Лондиниум — безнадежное дело с точки зрения верховенства закона. По крайней мере, до тех пор, пока восстание не закончится. — Светоний тяжело вздохнул. — Следующий вопрос, отдам ли я город Боудикке. Я не могу надеяться успешно сражаться с врагами как извне, так и изнутри.

— Остальная часть армии марширует и уже все ближе, чтобы присоединиться к нам, пропретор, — отважился трибун Агрикола. — Если мы и Второй легион сможем удерживать Вашу резиденцию до тех пор, пока баланс не изменится в нашу пользу.

— Центурион Макрон и его ветераны не смогли удержать Камулодунум, несмотря на его естественную защиту, — отметил Светоний.

— У него было гораздо меньше людей, господин. Возможно, нам не удастся удержать город, но мы сможем устоять здесь. Используйте оставшееся время, чтобы укрепить стены и добыть достаточное количество продовольствия со складов. Как только прибудет Второй, у нас будет более шести тысяч человек для защиты относительно короткого периметра.

Светоний провел рукой по редеющим волосам и на мгновение закрыл глаза, обдумывая эту идею. Когда он снова открыл их, он посмотрел прямо на Катона. — Каково твое мнение, префект? Ты здесь единственный человек, у которого почти такой же опыт, как у меня.

Катон тщательно задумался. Возможно, вопрос был принят за чистую монету, но он чувствовал, что на него давят, чтобы выбрать чью-то сторону, а это означало, что Светоний сомневался в идее превратить дворец наместника в крепость, достаточно сильную, чтобы бросить вызов врагам. Тем не менее, в аргументах трибуна были определенные основания, и Катон мысленно отметил, что Агрикола мог бы стать молодым офицером с перспективным будущим, если бы он решил посвятить себя военной службе, а не политической карьере, которая была открыта для людей его происхождения.

— Я считаю, что мы сможем удержать комплекс шестью тысячами человек, господин. Есть места, где внешний ров засыпан, но его можно легко расчистить, а в запасниках полно стрел, дротиков и копий. Мы уже видели, насколько они эффективны против бриттов в прошлом. Я уверен, что мы сможем продержаться до тех пор, пока остальная часть армии не достигнет Лондиниума, и мы сможем принять бой на более равных условиях. Есть и другие причины, по которым было бы разумно оставаться здесь, господин.

Светоний выгнул бровь. — И что это может быть?

— Ряды повстанцев пополняются с каждой добытой ими победой. Если мы позволим им войти в Лондиниум без сопротивления, они захватят самое важное римское поселение в провинции. Вы можете себе представить, какой эффект это окажет на те племена, которые все еще колеблются — стоит ли связывать свою судьбу с Боудиккой. Но если мы сможем остановить ее здесь, даже если повстанцы уничтожат остальную часть города и заставят ее отказаться от атаки, эта неудача вполне может отпугнуть других, рассматривающих возможность присоединиться к ее делу. Это также может подорвать моральный дух тех, кто уже сражается под ее знаменами. Вы знаете, насколько непостоянными могут быть нерегулярные силы, командующий.

— Это правда, — размышлял Светоний.

— Мне приходит в голову еще одна вещь, — продолжал Катон.

— Продолжай, префект.

— Интересно, как бы это выглядело для тех, кто сейчас в Риме, если бы мы отдали Лондиниум без боя? Вы знаете, как это бывает, господин. На мягких скамьях Сената сидит множество легатов, давно не поднимавших свой зад с ложа, которые выносят приговор тем из нас, кто сражается с врагами в самой дальней провинции Империи. У них не будет никакого понимания условий, с которыми мы сталкиваемся в этой ситуации, но они склонятся над ухом императора и заявят, что нам не хватило моральных сил, чтобы устоять на своих позициях. На кону стоят карьера и репутация, а также судьба провинции.

Возникла неловкая пауза, пока присутствующие в комнате взвешивали его слова. Катон решил обратиться ко всем, а не только к наместнику, однако было ясно, на ком лежит бремя ответственности и вины. Такова была цена высшего командования.

Светоний прочистил горло.

— Это была более полная и откровенная оценка ситуации, чем я ожидал, префект Катон. Тем не менее, ты говоришь правду, и я уважаю это в своих подчиненных. Отлично, мы подготовим оборону здесь, в моей цитадели, пока будем ждать, пока Второй достигнет Лондиниума. Я отдам приказ начать работы, как только мы закончим здесь.

Катон увидел выражение удовлетворения, промелькнувшее на лице Агриколы, прежде чем трибун заставил себя скрыть гордость за то, что его предложение было оправдано. Сам Катон был менее оптимистичен в отношении исхода. Его слова могли побудить пропретора пойти по пути, который привел бы к их полной гибели, если бы защита дворцового комплекса наместника провалилась. Имея под рукой лишь ограниченную информацию, это казалось лучшим выбором, но, как показал прошлый опыт, даже самые лучшие планы зависели от малейшего изменения в оперативной обстановке или балансе противоборствующих сил.

— Есть еще одно неотложное дело, — продолжил Светоний. — У нас нет никакой информации о точном местоположении врага. Мы не знаем, сколько времени у нас есть до того, как они нападут. Честно говоря, я удивлен, что их еще здесь нет. Мне нужно знать, насколько они близки и в чем их сила. Префект Катон, я хочу, чтобы ты направил свою когорту к востоку от города и осмотрел подходы. Вы должны избегать контакта с противником, насколько это возможно. Я не могу позволить себе терять еще больше людей. Так что никакой охоты за славой. Тебе остается только наблюдать за ними. Это ясно?

Катона возмутило предположение, что его мотивировала слава. Он был достаточно опытен, чтобы знать, что «безмерщики», как люди называли таких командиров, обычно прокладывали путь к успеху телами тех, кто служил под их началом. Слава была безделушкой, которую аристократы использовали, чтобы произвести впечатление на своих друзей и вывесить как золотую побрякушку перед толпой. Он уже давно отказался от этой идеи и вместо этого посвятил себя своему долгу и защите спин своих товарищей. «Возможно, это произошло потому, что у него не было семейных традиций», — размышлял он. Он подавил раздражение и кивнул в знак согласия.

— Очень хорошо, — продолжал Светоний. — Подготовь своих людей к маршу как можно скорее. Ты должен доложить мне, как только заметишь главную колонну бриттов. Не связывайтесь с их разведчиками или авангардом.

— Слушаюсь, господин.

— Тогда иди, префект.

Катон обнаружил, что Туберон и другие офицеры наслаждаются чашками подогретого вина у одного из костров. Он передал приказы полководца. Когда остальные направились к своим людям, выкрикивая команды, он удержал Туберона.

— В гостинице все еще находятся пять человек. Отправьте туда одного из писцов штаба с приказом оставаться там до дальнейшего уведомления.

— Будет исполнено, господин.

— Еще один вопрос. Я сейчас.

Он поспешил к административному зданию, вернулся с восковой табличкой и стилусом и поспешно составил сообщение для Клавдии, в котором объяснял свое отсутствие и просил ее попытаться найти капитана корабля, готового отвезти ее и остальных в Галлию.

Он положил стилус на место и захлопнул табличку. — Удостоверься, что это передано женщине по имени Клавдия в гостинице.

— Хорошо, господин.

— И скажи ей, что мне очень жаль, но у меня есть приказ.

Туберон на мгновение задержался, но Катон покачал головой. — Больше нечего сказать. Позаботься об этом.

— Да, господин.

Пока во дворе раздавались приказы, бойцы конного контингента Восьмой когорты отложили утреннюю еду, потушили костры и подготовили лошадей. Катон был рад, что у него хватило предусмотрительности обеспечить, чтобы его люди получили дополнительные пайки и корм после прибытия в Лондиниум. Они смогут продержаться еще два дня в полевых условиях. Он не предполагал, что ему придется потратить больше времени на выслеживание колонны повстанцев. Враг наверняка уже должен быть в пятидесяти километрах от города. Не более двух дней марша. Это должно дать Светонию достаточно времени, чтобы подготовить соединение к тому, чтобы выдержать осаду, когда прибудет Второй легион, что наверняка должно произойти в любой момент. Не имея осадного оружия или какого-либо детального понимания осадного искусства, бритты окажутся в явно невыгодном положении. Их обычная тактика довести себя до ярости и броситься вперед в безумной атаке окажется бесполезной против рва и вала, защищаемых регулярными военными подразделениями римлян.

Когда люди расселись по коням, Катон провел их через ворота дворцового комплекса и по улице в направлении восточных ворот. Солнце взошло, и все больше жителей города осмеливались выбраться за пределы своих домов. Они угрюмо смотрели на колонну всадников, и один человек плюнул на путь лошади Катона, прежде чем начать размахивать кулаком.

— Ублюдки покидают нас!

Туберон хотел было направить своего коня к человеку, но Катон жестом приказал ему оставаться на месте и ехать дальше. Какая польза от побоев этого парня или объяснения цели их выдвижения?

Как только они миновали полуразрушенную сторожку, которая теперь служила скорее воротами, чем какой-либо надежной защитой, Катон перешел на рысь, стремясь дистанцироваться от едкого запаха гари, перекрывающего зловоние нечистот и других городских запахов. Небо было ясным и обещало хороший день. Солнце светило на яркую зеленую листву и золотые поля зерновых культур и пастбища. Многие фермы вдоль дороги в Камулодунум, казалось, были заброшены, но некоторые люди все еще работали в своих небольших хозяйствах, не обращая внимания на надвигающуюся опасность. На мгновение воображение Катона накрыло мирную сельскую идиллию столбами дыма над сожженными виллами и фермами римских поселенцев, чьи тела лежали разбросанными по земле вслед за мстительной ордой мятежных бриттов. Он снова почувствовал прилив горькой ярости, направленный на Дециана, который так много сделал, чтобы спровоцировать кризис. Сколько крови было на руках этого человека? Сколько еще будет? В какой-то момент его должна настигнуть расплата. Но какое наказание могло сравниться со штормвой волной смертей и разрушений, которую Дециан обрушил на провинцию?

Заставив себя отбросить подобные размышления, он сосредоточил свои мысли на стоящей перед ним задаче.

— Туберон!

— Префект?

— Я хочу, чтобы колонна сомкнулась потеснее. И скажи людям, чтобы они смотрели в оба и были начеку. Враг поблизости.

ГЛАВА XV

Катон подсчитал, что к полудню они преодолели километров двадцать и приказал остановиться в одной из таверн-гостиниц, стоявших вдоль дороги в Камулодунум. Владелец уже покинул помещение, но по какой-то привычке оставил все в аккуратном порядке, как будто надеялся вернуться, как только восстание закончится, и возобновить дела с того места, где он остановился. На полках за прилавком стояли дешевые чашки и миски из самосской глины, а столы и скамейки были аккуратно выровнены внутри и под навесом, выходящим на дорогу. Низкорослая виноградная лоза с трудом прижилась среди деревянных решеток, дававших тень покупателям. В кладовой находились шесть больших винных амфор и запасы муки, ячменя, сыра и колбасных изделий. Единственным признаком того, что жители в спешке уехали, был пустой сейф в углу кладовой, где трактирщик хранил свои доходы, а также открытый сундук для одежды и незаправленная кровать в двух комнатах в задней части дома с видом на пустые конюшни.

Оторвав кусок мяса от полоски сушеной говядины, Катон вышел из здания и тихо заговорил с Тубероном. — Заведение хорошо укомплектовано. Пусть часть людей достанет еду и раздаст ее по колонне. Еще есть вино. Убедись, что опцион не позволит нашим людям добраться до него. Им также не следует прикарманивать личные вещи.

— Лучше если они окажутся у наших ребят, чем попадут в руки врага, который разграбит здесь все подчистую.

— Лучше пусть враги напьются до бесчувствия и раздерутся друг с другом за добычу, чем наши парни, центурион. В любом случае, нам нужны ясные головы, если мы хотим обнаружить повстанцев и уйти без каких-либо проблем. Если какой-нибудь дурак напьется и упадет с седла, мы оставим его там, где он лежит, и позволим ему рискнуть в драке с приспешниками Боудикки. Убедись, что все это понимают. Я не буду рисковать жизнями, чтобы прикрыть глупость и жадность кого-либо из наших.

— Да, господин, — Туберон на мгновение заколебался. — Мне кажется странным, что мы еще не видели ни одного из бриттов.

— Действительно, — Катон взглянул на восток, где дорога поднималась на невысокий холм и исчезала. Он ожидал встретить, по крайней мере, несколько небольших групп мародеров перед колонной повстанцев, стремящихся получить максимальную выгоду от легкой добычи, прежде чем орда обрушится на фермы и виллы на их пути. Он заметил несколько отдаленных столбов дыма на востоке, но ничего настолько близкого, чтобы вызвать беспокойство. — Где их разведчики?

Взгляд Туберона скользнул по опушке леса менее чем в двух километрах к северу от дороги. — Мне не хотелось бы думать, что нас заманили в ловушку, господин.

— Я бы тоже, — Катон сделал пренебрежительный жест. — Позаботься о еде, центурион.

Когда Туберон ушел, Катон откусил твердую полоску вяленого мяса и оторвал еще один кусок, осматривая окрестности. В окружающем ландшафте не было видно никого. Даже в скоплении туземных хижин рядом с небольшой виллой к югу от дороги. «Это может быть ловушкой», — признал он. Враг мог смотреть на него из леса, ожидая, пока небольшая конная колонна двинется дальше, прежде чем отрезать им путь отхода. Пришло время разделить когорту на турмы, чтобы рассредоточиться по ходу движения и предотвратить риск засады. Как только люди и лошади отдохнут и будут готовы продолжить движение.

Он проглотил размягченный кусок мяса и отбросил остаток полоски в сторону. Есть было слишком тяжело, и у него болела челюсть. Повернувшись к гостинице, он взглянул в сторону хребта и остановился на полпути. Было ли это его утомленное воображение или легкая дымка, окутывающая горизонт? Он прикрыл глаза и еще мгновение смотрел, прежде чем шагнуть обратно к своему скакуну.

— Первая турма! За мной!

Люди вскарабкались обратно в седла, а остальная часть когорты стала оглядываться, чтобы понять, что происходит. Как только последний из всадников сел на коня, Катон махнул рукой вперед и ровным галопом направился к гребню, оглядываясь по сторонам, выискивая любые признаки врага. Он опасался того, что могло быть за возвышением, и приготовился приказать быстро развернуться и поскакать обратно к своим товарищам в таверне.

Когда они достигли гребня, перед ними открылась холмистая местность. Казалось, какое-то огромное чудовище ползло по ландшафту, усики которого тянулись к фермам и небольшим поселениям, через которые оно проходило. Темная людская масса, возможно, почти километр в поперечнике и с добрый десяток в длину. Пылевая дымка, поднятая ногами, копытами и колесами войска, окутала тыл колонны повстанцев и мешала оценить ее размеры. По меньшей мере пятьдесят тысяч повстанцев были видны, предположил Катон, и он почувствовал, как его желудок сжался от отчаяния при виде масштабов сил, собирающихся обрушиться на Лондиниум. Не все из тех, кого он видел, были бойцами, но даже с учетом половины или трети их числа было ясно, что удержать город не удастся.

— Трахни меня… — пробормотал один из конных ауксиллариев рядом с ним, когда они свернули с дороги и направились по обе стороны от Катона. — Похоже, каждый из ублюдков, живущих на острове, жаждет нашей крови.

— Мы мертвецы, — сказал другой.

— Закройте рты! — рявкнул Катон. — Тишина в строю!

Он обратил свое внимание на врага. Голова колонны находилась примерно в восьми километрах отсюда, ее возглавлял авангард вооруженных людей, чье оружие и доспехи блестели на солнце. Отряды всадников пересекали сельскую местность перед ними, в то время как небольшие группы пеших людей собирали пищу и добычу в домах и поселениях, оставленных на пути войска Боудикки. Катон не мог избавиться от мучительного ощущения, что в манере продвижения мятежников есть что-то странное. И вдруг до него дошло. Всадники ехали не в направлении Лондиниума, как он ожидал, если бы они вели разведку на некотором расстоянии впереди колонны. Вместо этого они, казалось, обшаривали местность, как будто что-то искали.

Стук копыт сзади заставил его обернуться, и он увидел, как Туберон скачет вверх по склону, чтобы присоединиться к ним, резко направив поводья в клубе пыли, когда он увидел повстанцев.

— Волосатые яйца Юпитера…

— Что случилось, я не давал команды выдвигаться? — потребовал Катон.

— На севере движение, господин.

Он указал пальцем, и Катон увидел, что за лесом, который он ранее внимательно осматривал, появился еще один небольшой шлейф пыли. То, что оно появилось за то время, которое ему потребовалось, чтобы достичь гребня, указывало на то, что второй отряд двигался быстрыми темпами.

— Похоже на кавалерию.

— Тогда это ловушка, господин. Нам лучше уйти отсюда.

— Оставайся на месте! — Катон пристально посмотрел на него. — Мы не находимся в непосредственной опасности, и будь я проклят, если меня спровоцируют к безудержному бегству, как какого-нибудь зеленого трибуна во время его первого же патруля на вражеской территории только потому, что один из его офицеров потерял голову.

Он сразу же пожалел о сказанном. За все время службы с Тубероном он никогда не терял своего самообладания до такой степени. Он понял, что это говорит об усталости, но это не было поводом так язвительно отчитывать центуриона. Он глубоко вздохнул и заставил себя продолжить спокойнее.

— Возвращайся к колонне, центурион. Пусть люди будут готовы сбросить поклажу, если возникнет такая необходимость. До возвращения в Лондиниум нас, возможно, ждет тяжелая поездка.

Они обменялись салютом, и Туберон поскакал обратно по дороге, предоставив Катону возможность вернуться к своему оцениванию всадников, едущих впереди колонны повстанцев, находившейся не более чем в трех километрах от них. Что бы или кого бы они ни искали, они делали это решительно. Проверялись каждая роща и канава, в то время как поиски всадников пробирались через посевные поля, внимательнно исследуя местность перед собой.

— Господин!

Один из ауксиллариев вытянул руку в сторону группы хижин, окруженных невысоким частоколом, примерно в полутора километрах от их позиции. В дверях ближайшей к хребту хижины стояла фигура, размахивая руками, словно пытаясь привлечь внимание Катона и его людей.

— Похоже, кто-то слишком задержался со своим отходом, — пробормотал голос. — Эти варвары отрежут ему голову, как только доберутся до него.

Катон увидел группу из десяти конных бриттов, направлявшихся к ферме. Скорее всего, все будет так, как сказал ауксилларий: этот человек и все остальные, скрывавшиеся в хижинах, уже были почти мертвы, если только они не поклянутся в верности восстанию. Даже тогда Катон сомневался, что его пощадят. Это была территория катувеллаунов, и повстанцы из иценов и триновантов затаили обиду на своих старых угнетателей еще за долгие годы, предшествовавшие римскому вторжению. Ему было жаль всех, кто еще оставался на ферме, и у него не было желания стать свидетелем их конца. Он разворачивал своего скакуна, когда один из его людей весело фыркнул.

— А он не прочь поразвлекаться. Взгляните на это!

Катон оглянулся через плечо и увидел, что человек вышел из хижины. Сверкнул меч, когда он помчался в направлении хребта, где располагались римляне, и нырнул в укрытие за пустым загоном для скота. Затем он повернулся к римским вспомогательным войскам на гребне и отчаянно замахал рукой, подзывая их. Катон не увидел никаких признаков других жителей усадьбы и предположил, что этот человек был один. Возможно, это был грабитель, воспользовавшийся заброшенной собственностью и замешкавшийся слишком сильно. Всадники мятежников уже достигли частокола и наверняка найдут его, когда начнут поиски. Даже если у него и был меч, у него было мало шансов против них.

Он собирался отдать приказ своим людям присоединиться к колонне, когда какое-то шестое чувство остановило его руку. Было в этом человеке что-то такое, что вызвало в его сердце проблеск надежды. Что-то в его телосложении и том, как он себя держал. Беглый взгляд на поисковые отряды повстанцев показал, что ни один из них не двинулся к Катону и его людям. Но по всей видимости их заметили, поскольку две группы всадников остановились и смотрели в их сторону, и вскоре гонец помчался обратно в направлении основной колонны. К северу другая группировка противника находилась еще в нескольких километрах от них. Времени было много.

Внизу у группы хижин бритты спешились и ходили от одной к другой, затем трое из них двинулись в сторону загона для скота. Беглец рискнул бросить быстрый взгляд и поспешно вложил меч в ножны. Мгновение спустя он бросился к частоколу. Повстанцы бросились бежать за ним. С поразительной силой и ловкостью их добыча перелезла через бревна и побежала по открытой местности к гребню. Позади него двое повстанцев перелезли через частокол и пустились в погоню, а третий побежал обратно к хижинам, размахивая руками. Мгновения спустя его товарищи выбежали из жилищ и взобрались в седла.

Когда Катон взвесил относительные расстояния между бегущим человеком, двумя пешими преследователями, восемью всадниками, выскакивающими из ворот усадьбы, и римлянами на гребне хребта, стало ясно, что беглец обречен. Он не успеет преодолеть и половины расстояния, как его собьют и прикончат. Даже если бы он смог достичь позиции римлян, что тогда? Мог ли Катон позволить одному из своих людей замедлиться из-за ноши второго седока на его скакуне?

— Господин? — спросил один из ауксиллариев, указывая вниз по склону. — Что мы будем делать?

— Тихо! — резко ответил Катон. Он смотрел на фигуру, бегущую к ним, и когда расстояние сократилось, и он начал различать черты человека, холодная дрожь пробежала по его спине и сжала затылок ледяной хваткой.

— Член Юпитера, я в это не верю… Этого не может быть!

— Господин?

И все же в глубине души он знал, кто это был, так же точно, как его разум говорил ему, что этого не может быть. Схватив поводья, он погнал лошадь вниз по склону. — Все за мной!

Упершись пятками, он вытащил меч и протянул его в сторону, где он не подвергал бы опасности ни его самого, ни его скакуна, когда он бросился на Макрона и его преследователей. Он не оглянулся, но услышал стук копыт, скачущих позади вспомогательных конников первой турмы, несшихся за ним вниз по склону. Поскольку уклон был в пользу воинов Восьмой когорты, они двигались быстрее всадников повстанцев, но невозможно было предугадать, кто первым достигнет цели.

Вдруг Макрон споткнулся, пробежал несколько шагов, отчаянно размахивая руками, пытаясь удержать равновесие, затем повалился вперед в кочки, покрывающие склон, и исчез из поля зрения.

Катон почувствовал, как у него заколотилось сердце при виде этого, и в отчаянии заревел на свою лошадь. — Давай, скотина!

Поднявшись на ноги, Макрон оглянулся и побежал дальше, снова выхватив меч. В сотне шагов позади него всадники повстанцев начали опускать наконечники копий и сбились в кучу, желая наверняка нанести смертельный удар. Катон с ужасом понял, что они все же первыми доберутся до центуриона. Он был достаточно близко, чтобы увидеть страдальческое выражение лица своего друга, когда тот стиснул зубы и вложил все свои силы в бешеный бег в отчаянной попытке спасти свою жизнь.

Ближайший из его преследователей наклонился вперед и отдернул руку с копьем. В последний момент Макрон бросился на землю, и копье пролетело над его головой. Падая, он ударил по ногам проносившейся мимо лошади, и, тряхнув гривистой головой, зверь отшатнулся в сторону и повалился вниз, перекатываясь на своего всадника. Макрон присел на корточки и ударил нападавшего в горло, прежде чем ослабить хватку меча. Подхватив упавшее в траву копье, он повернулся, чтобы противостоять двум следующим преследователям, первый из которых отклонился в сторону. Второй был сделан из более прочного материала и двинулся вперед, готовясь нанести удар по центуриону. Лезвие зацепило Макрона за левое плечо его грубой туники, и он слегка развернулся от удара. Его собственное копье попало всаднику в живот, он вырвался из седла и рухнул на землю, вырвав древко из рук Макрона.

Катон промчался мимо своего друга, его взгляд был устремлен на остальную часть отряда повстанцев. Они замедлили шаг, став свидетелями судьбы своих товарищей. Но было уже слишком поздно уклоняться от римских всадников. Катон нырнул в них, парируя панический выпад, прежде чем лошади столкнулись друг с другом, а меньший по-размеру бриттский конь отшатнулся от удара, выстукивая копытами, пытаясь восстановить равновесие. Повернувшись в седле, он ударил в другую сторону и нанес удар по поднятому щиту мятежника, а затем прошел сквозь группу и натянул поводья, чтобы повернуть лошадь обратно в сторону стычки.

Его люди на скорости врезались в бриттов и рассеяли повстанцев, и теперь на склоне вокруг Макрона разгорелся неравный бой, последний подобрал свой меч и держал острие поднятым, приседая и поворачиваясь среди шквала оружия и конской плоти. Несмотря на численное превосходство три к одному, повстанцы продолжали сражаться решительно, и когда представился шанс, они попытались приблизиться к Макрону, чтобы сразить его. Катон заблокировал первый выпад и отбил копье плашмя мечом, а затем остался на позиции, прикрывая друга от дальнейших атак. Вскоре выжившие преследователи были отброшены из кольца ауксиллариев, окруживших их командира и недавнего беглеца, развернулись и ускакали, выкрикивая проклятия через плечо.

Катон какое-то время наблюдал за ними, чтобы убедиться, что они отказались от боя, затем вложил меч в ножны и спрыгнул с седла. Макрон опустил клинок и выпрямился, грудь вздымалась после неимоверных усилий, потраченных на побег. Пот блестел на его лбу, а густая щетина обрамляла его грязные щеки. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, прежде чем Катон не смог сдержать изумленный смех.

— Я уже давно считал, что ты умер. — Он удивленно покачал головой.

— Почти так и было… Было бы, если бы не ты… сбил охоту у этих ублюдков… закончить начатое. Что тебя, на хрен, удерживало? Я махал рукой… руками как долбанными… ветряной мельницы, чтобы привлечь ваше долбанное внимание.

— Откуда мне было знать, что это ты? Я едва ли стал бы рисковать своими людьми ради спасения какого-то бродячего мародера.

— Господин! — прервал его один из ауксиллариев. — Если мы останемся здесь, то очень скоро у нас будет компания.

Катон посмотрел вниз по склону и увидел, что в их сторону повернуло несколько отрядов всадников повстанцев, ближайший из которых находился не более чем в километре. Он взглянул на Макрона и увидел на его левом плече блестящее темное пятно. — Ты ранен. Сможешь ли ты справиться с лошадью?

Макрон согнул руку и поморщился. — Я смогу управлять.

Катон направился к своим людям. — Есть жертвы?

К счастью, ответа не последовало, и он указал на лошадь человека, которого Макрон пронзил и сбросил с седла. — Возьми вот эту.

Он помог своему другу сесть в седло, затем снова сел на своего коня и взял в руки поводья. К ним развернулось еще больше вражеских патрулей, и Катону было достаточно одного взгляда, чтобы оценить, что по меньшей мере пятьсот всадников теперь преследуют Макрона и вспомогательную турму римлян.

— Вперед!

Макрон ехал рядом с ним, безвольно свесив левую руку, а Катон вел их вверх по гребню и вниз по дальнему склону к придорожной таверне. Туберон и его люди уже сидели верхом, лицом в сторону Лондиниума.

— Хвала богам, что вы не пришли за мной только с этими ребятами, — сказал Макрон, явно благодарный за увеличившиеся ряды группы спасения.

— Мы пришли вовсе не за тобой, брат. Нас выслали утром, чтобы доложить о положении врага.

— И теперь ты знаешь, где он, так что давай уедем от них подальше.

В тоне Макрона был некоторый страх, выдававший пережитый им ужас последних дней, и Катон бросил на него тревожный взгляд, прежде чем воспользоваться возможностью проверить положение вражеской колонны за лесом. Дымка переместилась на запад, впереди от постоялого двора. Либо они пытались отрезать когорту Катона, либо у них были другие приказы.

Катон провёл первую турму мимо тыла конной колонны и занял позицию во главе когорты, где к нему присоединился Туберон, с любопытством рассматривавший Макрона.

— Туберон, позволь мне представить тебя центуриону Макрону.

Они обменялись коротким кивком, прежде чем глаза Туберона расширились от удивления. — Тот самый центурион Макрон?

Макрон усмехнулся.

— Кажется, у меня есть определенная репутация, которая опережает меня.

— Мы думали, что ты мертв. Мы были уверены в этом после того, как услышали о Камулодунуме, — объяснил Катон.

Выражение лица Макрона стало обеспокоенным.

— А как насчет Петронеллы и остальных? Они в безопасности?

— Они благополучно добрались до Лондиниума. Мы можем поговорить позже. Теперь нам нужно двигаться.

Катон отдал приказ своим людям высвободить мешки с продовольствием и двигаться галопом. Когда колонна двинулась вперед по дороге, первый вражеский патруль поднялся на гребень позади них. Они натянули поводья при виде многочисленной римской колонны внизу и дождались прибытия своих подкреплений, прежде чем продолжить преследование. К тому времени вспомогательная конница уже выиграла преимущество в три километра. Катон был уверен, что его люди имеют лучших ездовых животных и смогут оставаться впереди врага достаточно долго, чтобы добраться до относительно безопасного Лондиниума. Затем он презрительно фыркнул от этой мысли. Город был далек от того, чтобы быть безопасным в каком-либо смысле теперь, когда он увидел размер приближающегося к нему вражеского войска. Даже несмотря на то, что Второй легион присоединит свои силы к силам, уже готовившимся защищать комплекс. Лондиниум придется сдать бриттам. Это означало, что он будет разграблен и сровнен с землей, а все жители, которым хватит глупости остаться, будут убиты.

Они поддерживали устойчивый темп, увеличивая его, когда враг приближался, и замедляясь до рыси, когда восстанавливали безопасное расстояние. Через километров пятнадцать, ближе к вечеру, повстанцы прекратили преследование, и когда их уже не было видно, Катон приказал колонне перейти на шаг на своих усталых лошадях. Путевой столб указывал, что они находятся в восьми километрах от Лондиниума, и, по его оценкам, они должны были достичь города к закату.

— Теперь мы должны быть в безопасности, — объявил он и увидел, как плечи Макрона с облегчением расслабились. — Как рана?

Разорванная ткань на плече центуриона была пропитана кровью, а его лицо выглядело бледным под грязью.

— Я буду жить, — устало ответил Макрон, откинув ткань и увидев, что это всего лишь неглубокая рана на теле. Он ухмыльнулся. — Боги должно быть улыбаются мне.

— Улыбаются? Мне кажется, что ты их любимец. Как, во имя Марса-воителя, тебе удалось сбежать из Камулодунума до его падения?

Улыбка внезапно сменилась испуганным взглядом. — Я не сбежал.

Пока они ехали, Макрон рассказал подробности своему другу. Он рассказал о нападении на оборону колонии и о том, как прекрасно ветераны и добровольцы, оставшиеся защищать свои дома, отразили первые атаки. Его рассказ стал более сбивчивым, когда он описал последнюю битву на строительной площадке, где возводился храм Клавдия.

— Я потерял мальчика, Парвия. — Он сглотнул, вспомнив огненный ад, из-за которого на раненых обрушилась частично достроенная крыша храма, где укрывались Парвий и собака Катона, Кассий. — У бедняжки не было ни единого шанса. — Он на мгновение замолчал, глядя вниз.

— Мне очень жаль, — сказал Катон. — Я знаю, что он был для тебя как сын.

— Да… он был. Мне придется рассказать Петронелле. Она чувствовала то же самое.

— Я знаю.

— Парвий был не единственным, кого мы потеряли. — Макрон поднял глаза. — Еще был Аполлоний.

— Аполлоний? — удивился Катон, хотя бы потому, что греческий шпион был исключительно искусным во владении оружием и обладал беспрецедентным инстинктом выживания. — Он остался с тобой до конца?

— Его конца, да. Говорю тебе, Катон, он был одним из самых храбрых людей, которых я когда-либо встречал. Он умер, спасая меня. Знаешь, я его много докучал. За те несколько лет, что мы находились рядом, я всегда относился к нему с подозрением и недоброжелательностью. В наши последние дни в Камулодунуме я наконец узнал его достаточно хорошо, чтобы назвать другом. Мне бы хотелось, чтобы это произошло задолго до этого.

— Его было нелегко понять, Макрон. Не вини себя за это.

— Возможно, но я все равно скорблю по нему. По нему и всем остальным, павшим в колонии.

Катон почувствовал, как между ними возникла тень, и приготовился услышать ответ на незаданный вопрос, который требовал ответа до того, как Макрон доложит наместнику.

— Как тебе удалось выжить, брат?

Макрон взглянул на него. — Были моменты, когда мне хотелось бы, чтобы мне это не удалось. На любого человека, который воскресает из мертвых, когда все его товарищи пали, неизбежно будут смотреть с подозрением. Всегда найдутся те, кто усомнится в том, что я говорю. Даже если бы все произошло именно так, как я говорю.

— Я не буду подвергать сомнению это, — ответил Катон. — Ты знаешь это.

— Я знаю.

— Так скажи мне, брат.

Макрон собрался с мыслями и рассказал своему лучшему другу о судьбе тех, кто был взят живыми при падении храмового комплекса в Камулодунуме. Он не умолчал о подробностях пыток и казней, поединка с защитником Боудикки, своего побега из лагеря повстанцев и долгих часов, проведенных в укрытии, пока враг рыскал по сельской местности в поисках римского пленника, обещанного богам бриттов в качестве жертвоприношения. После того, как его украденная лошадь угодила в кроличью нору и захромала, ему пришлось продолжить путь пешком, скрываясь в светлое время суток и осторожно продвигаясь в направлении Лондиниума под покровом темноты. В какой-то момент у него поднялась температура, и он был вынужден спрятаться в лесу недалеко от заброшенной усадьбы. Придя в себя, он вышел и поискал, какую еду смог найти, а затем заснул. Он проснулся и обнаружил, что вражеские патрули прочесывают местность вокруг него, и именно тогда он заметил римских ауксиллариев на хребте и решил привлечь их внимание.

— Клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим, ты был моей последней надеждой. Если бы ты и твои парни уехали, я был полон решимости выступить против мятежников и погибнуть, сражаясь. Я не собирался быть сожженным в качестве жертвоприношения. Не так… — заключил он с содроганием.

Катон выслушал рассказ со смесью ужаса перед испытаниями, которые пережил его друг, и одновременно с безудержным восхищением его силой духа и удачей. Макрон был фаворитом Фортуны.

— Брат, я должен сказать тебе еще кое-что, — вполголоса добавил центурион, многозначительно указывая на людей, едущих позади них. — Но только тебе.

Катон проскакал небольшое расстояние вперед, прежде чем снова замедлить ход, и мгновение спустя Макрон оказался рядом с ним.

— Достаточно?

Макрон облизнул губы, собираясь с силами, чтобы заговорить. — Восстание. Это моя вина, что оно началось.

Катон посмотрел прямо на него.

— Твоя вина? Как это возможно?

Выражение лица Макрона было болезненным.

— Ты помнишь, что Дециана послали взыскать долг с иценов? И что я должен был командовать его эскортом?

— Да.

— Дециан вышел далеко за пределы своих полномочий. Когда Боудикке не удалось найти монеты, он взял ее в заложники вместе с дочерьми. Он также конфисковал все переносные ценности, которые наши люди смогли найти в столице иценов, прежде чем отправиться обратно в Лондиниум.

Катон покачал головой.

— Идиот. Он не смог бы более серьзно оскорбить племя, если это, конечно, и не было его целью.

— Это еще не самое худшее, — продолжил Макрон. — Один из людей Дециана отстал от колонны, и я повел нескольких ребят искать его, но он уже был убит, когда мы его нашли. Пока меня не было, Дециан приказал высечь Боудикку, а затем позволил своим людям изнасиловать ее дочерей на ее же глазах…

Катон на мгновение зажмурился и поклялся молча покончить с Децианом, медленно и мучительно. Ни один человек, причинивший столько кровопролития, не заслуживал милосердной смерти. Он повернулся к Макрону, нахмурившись.

— Как это может быть твоей виной тогда? Ты говоришь, что тебя не было рядом с колонной, когда это произошло?

— Да, и когда я вернулся и услышал, что сделал Дециан, я пошел в его палатку, намереваясь задушить этого ублюдка. Лучше бы я это сделал, вместо…

— Вместо? — подсказал Катон. — Вместо чего?

Макрон посмотрел на него со страданием.

— Я помог им сбежать, парень. Боудикке и ее дочерям. Мы знаем ее, ты и я. Мы сражались на ее стороне. Я считаю это за честь, как и ты. Как я мог позволить, чтобы с ней так обращались и тащили в Лондиниум в цепях? Кроме того, я хотел, чтобы она знала, что Дециан — это не Рим. Мы лучше этого. Поэтому я освободил их и отправил обратно к их людям. Я сказал Дециану, что они, должно быть, нашли небольшой нож в телеге, к которой были привязаны, и использовали его, чтобы разрезать свои путы… — Он сделал паузу. — Теперь ты понимаешь?

Катон представил все последующее за этим в одно мгновение: Боудикка возвращается к своему народу с ранами на спине, с обезумевшими от надругательства дочерьми. После унижений, нанесенных им Децианом от имени наместника, это возмущение стало бы последним актом угнетения, который подтолкнул племя к открытому восстанию. Дециан не мог действовать более провокационно, и, возможно, именно это и было его истинной целью. Катон знал, что в Риме было много тех, кто хотел, чтобы Нерон вывел легионы из Британии. Какой лучший способ мог бы он еще найти, чтобы достичь этого, как не вызвать это ужасное восстание, которое уже стоило жизни ветеранам Камулодунума, а теперь собиралось подвергнуть аналогичной судьбе Лондиниум? Даже если бы это было так, заговорщики недооценили истинную опасность своего плана.

Хотя ответственность за насилие над Боудиккой и ее дочерьми лежала только на Дециане, Катон ясно видел источник мучений Макрона. Если бы он не способствовал побегу царицы, все жители Камулодунума могли бы быть еще живы. А также тысячи легионеров Девятого легиона, попавших и уничтоженных в засаде. Это было ужасное моральное бремя, которое мог бы нести любой человек. Но поступил бы он сам иначе, будь он на месте Макрона? Он не мог себе этого представить. Грех Макрона, какими бы тяжкими ни были его последствия, был, конечно, менее убийственным, чем злодеяние, совершенное Децианом, которое было непосредственной причиной поступка Макрона и всех вытекающих из него бедствий.

— Ты не мог знать, что произойдет, — сказал он наконец.

— Я должен был знать. Был риск, что результат будет таким, какой он есть. Я действовал в конкретный момент. Это казалось правильным поступком… На моем месте ты бы все обдумал, парень. И ты это знаешь.

Катон покачал головой.

— Кто может сказать, Макрон? Меня там не было.

Его друг покорно пожал плечами, затем его бровь нахмурилась.

— Я узнал еще кое-что. Позже, когда я был в плену у повстанцев. Боудикка послала за мной. В ночь перед казнью остальных заключенных. Ей нужно было кое-что рассказать, прежде чем я умру. Тайну, которая умрет вместе со мной. Она рассказала мне, что Прасутаг не был отцом Бардеи, ее старшей дочери. Я ее настоящий отец.

Катон инстинктивно протянул руку и положил ее на неповрежденное плечо Макрона.

— Я ошибался насчет богов. Я думал, они присматривали за тобой. Теперь я вижу, что ты их игрушка, которую они будут мучить снова и снова, пытаясь сломить тебя. Но ты не сломался. Ты выжил. Ты пренебрег всеми их попытками сокрушить тебя и твой дух. То, что ты жив, является доказательством твоей силы, и это то, что нужно Риму сейчас, в его самый темный час. Будь сильным, Макрон. Ты нужен Риму. Ты нужен мне, и Петронелла нуждается в тебе.

Макрон мрачно посмотрел на него, но заставил себя кивнуть.

— Может быть…

— Что бы ты ни думал об этой ситуации, я призываю тебя сохранить при себе ту роль, которую ты в ней сыграл. Ничего хорошего в данный момент не будет, если кто-то прознает об этом. Прибереги эту историю до конца восстания.

Катон посмотрел на дорогу в сторону Лондиниума. В вечернем свете он ясно мог различить коричневатое пятно на небе, которое зависло над городом, пока не было ветра. Они наверняка доберутся до места назначения еще до наступления темноты. Тогда будет кое-что, чем ему и Макрону придется заняться. Поступок, который не изменил бы исход восстания, но устранил бы хотя бы одну из его несправедливостей.

— Дециан должен заплатить цену за свои действия, — объявил он.

— Это точно. Он все еще в Лондиниуме?

Катон кивнул.

— На данный момент. Гарнизонный центурион приказал арестовать его, прежде чем он смог бежать в Галлию.

— Напомни мне как-нибудь купить этому центуриону выпить, — Макрон тонко улыбнулся.

— Что бы ни случилось, когда мы вернемся в Лондиниум, Дециану придется заплатить своей жизнью. В этом я клянусь перед Юпитером Наилучшим Величайшим. Моей жизнью. Я убью его собственными руками, — сказал Катон.

Его друг повернулся к нему, и они обменялись понимающими взглядами, прежде чем Макрон ответил: — Если не ты, то это буду я. В любом случае, ублюдок умрет.

ГЛАВА XVI

— Сорок девственниц Геракла, что здесь произошло?! — спросил Макрон, когда они в сумерках вошли в восточные ворота Лондиниума. Он осмотрел разграбленные здания, брошенные и украденные вещи, разбросанные по улицам, а также несколько тел, распростертых среди засохших пятен крови. Он повернулся к Катону. — Ты совсем забросил это место с тех пор, как я переехал в Камулодунум.

Катон улыбнулся, довольный тем, что к его другу вернулось немного обычного армейского юмора.

— К тому времени, когда прибудут повстанцы, им уже не останется ничего, что можно будет сровнять с землей.

— Гостинице был нанесен какой-либо ущерб?

— Некоторый. Накануне ночью случился пожар… Прошлой ночью, — поправил себя Катон, потрясенный тем, как много всего произошло за такое короткое время. — Мы потушили его до того, как пламя нанесло большой ущерб главному зданию, но твоя мать тяжело пережила это.

— Не удивлен. Она вложила в бизнес все свои сбережения. И немало моих тоже. Теперь я потерял ферму за пределами колонии и свой дом в Камулодунуме, а моя доля в таверне будет сожжена дотла, когда придут повстанцы. Я потерял все. За все те годы, что я провел в армии, ничего нет.

— У тебя все еще есть Петронелла и твоя мать.

— Думаю, это так.

— У меня есть сбережения в Риме и имущество. Более чем достаточно, чтобы нам хватало на жизнь, — предложил Катон.

Макрон кивнул.

— Я благодарен тебе, парень.

— Ты бы сделал то же самое на моем месте.

Они направились прямо к штабу, где гарнизон и солдаты конной колонны Светония готовились к защите дворцового комплекса, их тела блестели от пота, трудясь при свете факелов и жаровен, установленных по периметру. «Теперь, после проведенной разведки, все это совершенно бессмысленно», — подумал Катон. Он заметил, что людей из Второго легиона пока не было видно, и задался вопросом, что их задерживает. Они наверняка уже должны были прибыть.

Он отпустил своих людей и спешился, прежде чем повернуться к Макрону.

— Пропретору понадобится твой отчет, прежде чем ты сможешь отправиться в «Собаку и Оленя». Я отправил туда несколько человек охранять это место, так что Петронелла и остальные пока в безопасности. Если меня задержат здесь, тебе лучше сообщить им, что Лондиниум придется оставить и лучше всего, чтобы они немедленно покинули Британию. Я планировал посадить их на корабль до того, как меня отправят разведать планы и силы повстанцев. Тебе придется это сделать, если я не смогу вернуться в гостиницу.

— Хорошо, парень. Я позабочусь об этом.

Катон взглянул на вход в здание резиденции наместника и вздохнул, сняв шлем. — Пойдем, сообщим Светонию плохие новости.

Катон шел впереди, когда их провели в таблиний пропретора, как только рана Макрона была наспех промыта и перевязана. Светоний слушал доклад Агриколы и поднял руку, чтобы заставить трибуна замолчать, и посмотрел вверх.

— Префект Катон? Вернулся так скоро. Это могут быть только плохие новости.

— Боюсь, что так, полководец. Основная колонна мятежников находится не более чем в дневном переходе. Их кавалерия и легкие войска смогут достичь Лондиниума не позднее рассвета. Осмелюсь предположить, что первые из них прибудут к городу ночью.

— Основные работы по укреплению обороны должны быть завершены к рассвету, господин, — высказался Агрикола. — Мы будем неплохо готовы их встретить.

— Нет, — вмешался Катон. — Мы не можем оставаться здесь, пропретор. По моим оценкам, в войске Боудикки находится не менее тридцати тысяч человек. К северу от нас движется отдельная колонна. Также есть еще люди в отрядах, собирающих фураж, а также те, кто продолжает присоединяться к рядам Боудикки. И я так и не смог разглядеть конец колонны. Всего их может быть более ста тысяч.

— Сто тысяч? — недоверчиво повторил Светоний. — Как это возможно? Во всем племени иценов не может быть столько населения в целом.

— Это не только ицены, господин, — сказал Макрон, выступив рядом с Катоном вперед. — Это тринованты и многие отряды других племен, недовольных Римом. Они безостановочно прибывают издалека. Я видел их собственными глазами.

— Кто этот бродяга? — спросил Светоний, затем дважды взглянул, прежде чем наклониться вперед. — Центурион Макрон? Как, Плутон тебя побери, ты еще жив?

— Я был взят в плен в Камулодунуме, господин. Вместе с дюжиной других парней. Я был единственным, кто выжил и смог сбежать. Я был спасен от врага, когда встретил префекта Катона и его людей.

— Правда? — подозрительно ответил Светоний. — Ты мне выложишь полную историю своих приключений, как только для этого появится время. А сейчас мне нужно знать, сможешь ли ты подтвердить оценку сил противника, сделанную префектом.

— Судя по тому, что я видел, на его отчет можно положиться, господин.

— Понятно, — Светоний на мгновение задумался над тем, что ему сказали. — Если Катон прав, то мы в большей опасности, чем я рассчитывал, господа.

— Сколько из них обученных воинов? — спросил Агрикола. — Держу пари, не более малой доли. Остальное — просто отбросы. Плохо вооружены и с низким моральным духом. Едва ли они могут сравниться с ауксиллариями, защищающими цитадель, не говоря уже о легионерах Второго легиона, марширующих к нам на подмогу.

Макрон сухо усмехнулся.

— Эти отбросы, как вы выразились, превратили Девятый легион в фарш. Ребята из Второго почти все новобранцы. Я бы не слишком доверял их боеготовности, трибун.

Агрикола не воспринял упрек хорошо и высокомерно вскинул подбородок.

— Я думаю, они не смогут проявить себя хуже, чем ветераны Камулодунума.

Макрон сделал шаг вперед, сжав кулаки и прорычав: — Вы смеете ставить под сомнение храбрость тех, кто сражался и погиб за Рим в колонии?

— Очевидно, погибли не все.

— Скажи это еще раз снаружи, маленький дерзкий ублюдок.

— Хватит! — Светоний ударил рукой по столу и встал, выпрямившись в полный рост. — Прибытие врага неизбежно. Я не допущу, чтобы вы тут устраивали позорные свары, когда каждый момент на счету.

Он по очереди посмотрел на обоих, призывая их закончить перепалку. Затем он резко вздохнул и продолжил. — Это правда, что люди Второго легиона не подвергались испытаниям битв. Сражение за Лондиниум станет для них шансом пролить кровь. Кроме того, к нашей тысяче можно добавить еще их пять тысяч. До прибытия основных сил армии осталось не более семи дней. Когда эти две силы объединятся, мы сможем противостоять врагу. Нам нужно сохранять самообладание и стоять твердо на нашей позиции. Я знаю, как вы все устали, но мы не можем допустить раскола в наших рядах. Каждый из нас должен придерживаться своей цели. Здесь мы встретим врага, — он ткнул пальцем в пол. — И победим их.

В дверь резко постучали, и она распахнулась, когда в комнату вошел писарь.

— Ну что еще? — резко спросил Светоний.

— Посланник исполняющего обязанности легата Второго, господин.

— Наконец-то, — напряжение с лица наместника исчезло. — Ведите его.

Клерк отошел в сторону и поманил кого-то к себе. Встревоженный трибун, которому, по подсчетам Катона, еще не исполнилось и двадцати, вошел и отсалютовал пропретору. Он выглядел так, словно ему пришлось пройти тяжелым ускоренным маршем, и был забрызган грязью, а его каштановые волосы слиплись от пота. Он достал запечатанный кожаный тубус и положил его на стол. Это был скованный жест, и Катон догадался, что трибун принес плохие новости.

Наместник поколебался, прежде чем взять тубус, сломать печать и извлечь свиток наружу. Остальные в комнате молча наблюдали, как он просматривал строки сообщения, его губы сжались в ярости. Затем он сделал паузу, прежде чем прочитать сообщение вслух.

«Я посылаю слова приветствия Гаю Светонию Паулину, правителю Британии. В соответствии с данными мне инструкциями я приказал Второму легиону двинуться на Лондиниум со всей должной скоростью. На некотором расстоянии от города мои разведчики доложили, что из этого района поднимаются столбы дыма, а при дальнейшей разведке стало очевидно, что некоторые части Лондиниума горят. Я остановил легион и посовещался со своими офицерами, после чего мы все пришли к выводу, что повстанцы прибыли раньше нас и разграбили город. Поэтому я решил, что разумнее всего не рисковать легионом в тщетной попытке вытеснить врага. Помня о страшной угрозе, которую представляют провинции Боудикка и ее войско, и, как следствие, о необходимости сосредоточить наши силы против повстанцев, поэтому я приказал Второму легиону отступить и ждать дальнейших приказаний от Вас».

Некоторые офицеры беспокойно зашевелились, и Светоний поднял руку, заставляя их замолчать, и продолжил.

— Лучшее еще впереди, господа. Наш достойный Постум продолжает:

«Примерно через три дня после того, как мы изменили направление, колонну настиг разведчик, посланный из Лондиниума доложить о нашем продвижении. Именно от него я узнал, что город все еще находится в руках римлян, а пожары были результатом гражданских беспорядков, а не действий противника. Еще раз посовещавшись со своими офицерами, я пришел к выводу, что, скорее всего, уже слишком поздно возвращаться в Лондиниум, чтобы сыграть какую-либо полезную роль в его защите. Более того, походный запас легиона почти исчерпался, и я решил отступить на нашу базу и ждать от вас дальнейших приказаний.

Я отправил три копии этого сообщения. Гонцам было приказано отправиться на северо-запад, к армии на Моне и к крепости в Деве, а последнему предстояло вернуться в Лондиниум в том маловероятном случае, если город все еще находится в нашей власти и Вы или прокуратор присутствуете на местах. Я ожидаю Ваших приказов, наместник.

Ваш покорный слуга, Пений Постум, префект лагеря Второго легиона в Деве».

Светоний опустил свиток и уронил его на стол, как будто это был какой-то грязный предмет отвращения. Катон взглянул на другие лица в комнате и увидел в их выражениях презрение и гнев по поводу постыдных действий префекта лагеря. Человек, достигший этого звания, должен был быть одним из самых опытных людей в армии, поднявшись по лестнице старшинства центурионата. Как могло случиться, что Постум оказался настолько нерешителен и подверг себя неизбежным обвинениям в трусости? Содержание свитка навсегда прокляло его репутацию. Когда Нерон услышит об этом, самое лучшее, на что он мог рассчитывать, это публичный позор и изгнание. Более вероятно, что его посетит преторианская гвардия и заставит пасть на свой меч. Несмотря ни на что, Катон на мгновение почувствовал жалость к человеку, которого явно повысили по службе выше его способностей.

— Судьба Лондиниума предрешена, — объявил Светоний. — Мы должны покинуть город, прежде чем он станет нашей могилой. Трибун Агрикола?

— Господин?

— Прикажи людям прекратить работы по обороне. Им предстоит собрать свое снаряжение и подготовиться к отступлению. Мы вернемся к Веруламиуму. Будем надеяться, что нам удастся уйти до того, как вторая колонна повстанцев, указанная префектом Катоном, охватит город, иначе нам придется пробиваться с боем.

— А что насчет гражданских лиц, господин? — спросил Агрикола.

— Им придется самим позаботиться о себе.

— У них не будет шансов. Мы должны сообщить им об этом, господин.

— Я ничем не могу им помочь, трибун. Как ты думаешь, что произойдет, если мы предупредим их, что уходим? Они выйдут на улицы и начнут стенания, чтобы мы остались, и как же нам тогда выбраться из города? И если они попытаются пойти с нами, они только помешают нашему продвижению. Отныне они сами по себе. Всем все понятно?

Агрикола кивнул.

— Хорошо. Давайте шевелиться, время ограниченно.

Когда офицеры задвигались, посланный Постумом трибун откашлялся. — Какой ответ Вы хотите, чтобы я передал в Деву, господин?

— Ответ? — Губы Светония скривились. — Какой ответ может соответствовать такому трусливому позору? Пусть Постум маринуется в неведении. Он и его люди сейчас слишком далеко, чтобы что-то изменить. Что касается тебя, молодой человек, мне нужны все мечи, которые можно поднять против Боудикки. Ты будешь служить со мной, пока восстание не закончится. Для тебя теперь есть только смерть или честь. Считай, что тебе в этом повезло. В любом случае ты избавлен от позора Постума.

Когда офицеры вышли из штаба, Катон отвел Макрона в сторону и настойчиво заговорил с ним.

— Как можно быстрее возвращайся к остальным в гостиницу. Затем отведи их на пристань и посади на корабль, направляющийся в Галлию. Времени на обсуждение не будет. Так или иначе, они должны отплыть сегодня вечером. Возможно, для тебя будет лучше оказаться на корабле с ними.

— Что? И пропустить все самое интересное? У меня есть свои причины остаться и драться. Я должен все прояснить, учитывая мое участие в этом.

— Все в порядке. Я понимаю. Отведи их на корабль и возвращайся сюда, как только сможешь. Ты же не хочешь оказаться в Лондиниуме, когда объявятся Боудикка и ее люди.

— Поверь мне, я знаю.

— Людей из когорты в гостинице, возьми их с собой, когда пойдешь на пристань. Что бы ни думал Светоний, разнесется слух, что армия уходит. Как только это станет общеизвестным, дела очень быстро ухудшатся.

— Я справлюсь. Поверь мне, парень.

— Позаботься о своих близких и жизнях моего сына и Клавдии.

Макрон слегка ударил себя в грудь.

— Они будут в безопасности. Даю тебе слово.

— Это все, что мне нужно было знать. Я буду ждать тебя здесь столько, сколько смогу.

Макрон кивнул и побежал через двор. Катон проводил его взглядом, прежде чем направиться к конным рядам своей когорты, пока внутри лагеря раздавались зычные приказы. Затем он остановился как вкопанный и повернулся, чтобы посмотреть на здание, вспомнив о договоре, который они с Макроном заключили ранее, когда он произнес это имя. — Дециан.

Макрон был благодарен темноте, спеша по улице, держась на расстоянии от местных банд. Многие из них были пьяны, а некоторые дрались за добычу. Были и женщины, стремившиеся поделиться вином, украденным из гостиниц и складов. Он смотрел на них с жалостью. Они были бы все равно что мертвы, если бы гуляли таким образом, а не спасались из ловушки, которую расставили для них повстанцы. Если судить по обращению с пленниками, взятыми в Камулодунуме, в Лондиниуме произойдет кровавая бойня, столь же ужасающая, как любая сцена из разграбленного города, свидетелем которой он когда-либо был.

Добравшись до постоялого двора, он увидел по его силуэту, какой ущерб причинил пожар. Уничтожение «Собаки и Оленя» будет завершено, когда город будет поглощен морем огня после того, как повстанцы закончат резню его жителей и грабеж зданий, точно так же, как они разрушили Камулодунум. Все, что останется, — это еще одно обширное скопление почерневших руин и зловоние сожженных и разлагающихся тел.

Окна и двери, выходящие на улицу по обоим углам перекрестка, были закрыты, а когда он попробовал зайти через главный вход, он обнаружил, что он надежно заперт, поэтому он направился в переулок, где находился двор. Он постучал в ворота, и голос окликнул его.

— Кто здесь?

— Центурион Макрон. Впусти меня.

— Не знаю ни одного центуриона Макрона. Отвали.

— Послушай, друг. Моя мать владеет этим местом. Ее зовут Порция. Если ты меня не впустишь, и она узнает, то можешь быть уверен, что она съест твои яйца на завтрак. А теперь открой ворота, пока еще можешь, а?

Засов задребезжал, и ворота распахнулись настолько, что впустили Макрона, затем быстро закрылись за ним и снова оказались заперты. Он оказался перед темными фигурами четырех ауксиллариев с обнаженными мечами. Другой подошел к ним с поднятой масляной лампой, чтобы осмотреть гостя.

— Полегче, ребята. Я говорю правду.

— По твоему состоянию я бы сказал, что ты нищий. Центурион? Посмотрим на это. Тиферн, приведи одну из женщин и проверь, верна ли его история.

Макрон вздохнул и скрестил руки на груди, пока караульный входил в таверну. Прошло некоторое время, прежде чем дверь распахнулась, и через двор выбежала Петронелла. Она пробралась сквозь солдат и заключила его в крепкие объятия.

— Я знала, что ты еще жив! — всхлипнула она. — Я никогда не переставала в это верить! О, любовь моя…

Макрон крепко держал ее, целуя в макушку и бормоча нежные ласковые слова. — Думаешь, я когда-нибудь оставлю тебя в покое, а? Давай, моя сладкая… Ну, прекрати же эти слезы.

Он посмотрел в сторону гостиницы.

— Где моя мама?

— Внутри.

— Она знает, что я здесь?

— Она слышала, что сказал солдат.

— Тогда что же удерживает старушку? Я уже готов к ее атаке.

Петронелла отстранилась и удержала его на расстоянии вытянутой руки. — Она в постели, Макрон. Напряжение прошлой ночи и ущерб, нанесенный гостинице, сильно ударили по ней.

— Она крепка, как старые калиги. Если бы что-нибудь осмелилось сильно ударить ее, оно бы в кратчайшие сроки скопытилось.

Его жена грустно улыбнулась.

— Возможно, когда-то. Годы были к ней добры, Макрон, но она уже не та. Она сказала, что сегодня утром у нее болело сердце. С течением дня стало еще хуже, и теперь ей трудно дышать.

— Отведи меня к ней.

Они вошли в таверну и поднялись по лестнице в комнату, которая лучше всего уцелела от пожара. Порция лежала на кровати, подпертая парой валиков. Клавдия сидела на табуретке сбоку и вытирала морщинистый лоб старушки влажной тряпкой. Комнату освещала пара масляных ламп, свисавших с подставки. Обе женщины подняли головы, когда вошли Макрон и Петронелла.

Клавдия тепло улыбнулась.

— Я так рада тебя видеть, Макрон. Мы думали, что ты… — Она спохватилась и продолжила. — Катон был прав, ты любимец богов.

— Мой мальчик… — Порция протянула слабую руку.

Макрон опустился на колени рядом с ней и взял ее за руку, потрясенный тем, насколько она была влажной. Хотя с тех пор, как он видел ее в последний раз, прошло всего несколько месяцев, казалось, она постарела на несколько лет. Ее глаза и щеки казались ввалившимися, а кожа приобрела восковой оттенок. Жесткий блеск ее глаз и аура, которые он всегда лицезрел, казалось, ушли. Она с усилием улыбнулась ему и протянула руку, чтобы погладить его по щеке.

— Как раз в тот момент, когда я была готова признать, что ты ушел, ты здесь, снова появляешься, как вошедшая в поговорку плохая монета… Хвала богам.

— Ты действительно думала, что я не вернусь в Лондиниум и не проверю, как ты позаботилась о моих инвестициях? — Макрон улыбнулся. — А я был прав, что беспокоился, судя по состоянию таверны.

Его попытка мягко пошутить провалилась, когда на ее лице появилось болезненное выражение.

— Последние годы своей жизни я посвятила «Собаке и Оленю». Я хотела оставить тебе что-то ценное после всех неприятностей, которые причинила тебе, когда ты был ребенком.

— Шшш. Это было давно, мама. Тебе нечего мне доказывать.

— Я не была хорошей матерью…

— И я не был особенно хорошим ребенком, не так ли? Всегда попадал в неприятности и выводил тебя из себя. Неудивительно, что ты сбежала с этим морским офицером, когда у тебя появилась такая возможность. — Он сжал ее руку. — Я бы не продвинулся далеко в армии, если бы не унаследовал твою силу и выносливость. Я получил это не от отца.

Она выглядела опечаленной.

— Он был хорошим человеком. Слишком добросердечным и легким, как раз для тех, у кого всегда припасена одна слезливая история. Я никогда не собиралась его менять, и он никогда не вызывал у меня того волнения, которого я хотела. Он заслуживал лучшей жены, чем я. — Она закашлялась и прижала руки ко рту, ее худое тело задрожало. Когда он утих, она откинулась назад и попросила пить.

— Вот, — Клавдия взяла чашу с разбавленным вином и поднесла ее к губам. Порция сделала два глотка и благодарно вздохнула.

— Как бы я ни наслаждался наверстыванием упущенного в семейных отношениях, — сказал Макрон, — нам нужно двигаться дальше. Катон велел мне посадить вас всех на корабль, направляющийся в Галлию. Мы не можем медлить. Восставшие будут здесь с первыми лучами солнца, если не раньше. Как только они появятся, начнется паника. Мы не можем позволить себе ввязываться во все это.

— А что насчет армии? — спросила Петронелла. — Конечно же, они нас защитят?

Макрон покачал головой.

— Наместник покинет Лондиниум в ближайшие несколько часов.

— Он покидает нас? — Клавдия с болью подняла глаза. — А что насчет Катона? Где он?

— Он со своими людьми. В данный момент у него нет ни единой возможности отлучиться. Я найду его, как только вы будете в безопасности. Светоний будет нуждаться в каждом человеке, когда придет время противостоять врагу.

Петронелла пристально посмотрела на него.

— Что? Но я только что узнала, что ты жив и невредим.

— Живой, да. Но никто из нас не в безопасности, пока мы сидим здесь и гогочем, как долбанные гуси. Возьмите с собой те ценности, которые сможете унести. Где Луций?

— Спит в соседней комнате.

— Разбуди его. Скажите ему, что он отправляется в приключение. Мне придется нести мою мать.

Петронелла кивнула и вышла из комнаты. Макрон почувствовал, как его дернули за складки туники, и посмотрел на Порцию.

— Сынок, я не пойду…

— Конечно же пойдешь. Я отнесу тебя на корабль, и как только ты окажешься в Галлии, ты сможешь найти место, где отдохнуть и восстановиться.

— Я не проживу так долго. Это бессмысленно. Позвольте мне умереть здесь, в моем собственном доме.

Макрон почувствовал, как у него сжалось горло, и покачал головой.

— Это не обсуждается.

— Это мое решение, — резко сказала она. — Я не буду обузой для тебя и остальных, пока ты попытаешься вытащить их из Лондиниума.

— Ты не будешь обузой, — возразил он. — Не говори так.

— Молчи, мальчик мой. Я приняла решение. Но есть кое-что, что ты можешь для меня сделать, — она указала на место под кроватью. — Мой сундучок. Возьми его. Остальным понадобятся деньги, чтобы оплатить дорогу до Галлии. Сейчас мне это бесполезно.

Макрон наклонился и вытащил небольшой сундук. Он был полметра в длину, дубовым, укрепленным железными скобами и крепким замком. Порция попыталась поднять голову и протянула ему ключ, висевший на шнурке у нее на шее. Открыв сундучок, он поднял крышку и увидел внутри небольшое состояние серебром.

— Я все равно собиралась отдать это тебе. Твоя доля прибыли от «Собаки и Оленя» и других моих предприятий здесь. Если что-нибудь от него еще останется, вы с Петронеллой можете использовать это, чтобы начать все сначала, где-нибудь далеко от Британии.

— Я-я не знаю, что сказать…

— Я впервые это слышу, — она сухо рассмеялась и снова закашлялась.

Петронелла вернулась, ведя Луция за руку. Мальчик зевал, все еще полусонный. Однако как только он увидел Макрона, его глаза расширились, и он улыбнулся от удовольствия, когда он бросился через порог и был подхвачен центурионом.

— Как он, мой мальчик?

Выражение его лица на мгновение стало серьезным. — Они сказали, что ты никогда не вернешься.

— Я рад сообщить тебе, что они ошиблись. Макрон усмехнулся и усадил мальчугана, устроив ему формальный осмотр, пока тот приводил свою тунику в порядок. — Я знаю, что нужно многое сказать, но сейчас у нас нет времени. Ты должен быть готов выдвигаться на марш. Ты можешь сделать это для меня?

Луций кивнул.

— Хороший солдат. А теперь приготовьте одежду для путешествия и ценные вещи. Я встречу вас всех внизу.

Как только остальные оставили Макрона наедине с матерью, он запер сундучок.

— Пожалуйста, передумай. Ты можешь пойти с нами.

— Нет.

Он колебался.

— Ты знаешь что произойдет, если ты останешься жива, когда прибудут мятежники?

— Я буду готова встретить их. — Порция откинула одеяло, укрывавшее ее, и показала блеск лезвия тесака. — Я воткну это в голову первому, кто войдет в дверь. Или я могу использовать его на своих запястьях, если потребуется.

Макрон поморщился и собирался возразить, когда она подняла руку, чтобы заставить его замолчать.

— У меня была хорошая жизнь. Хотя я и жалею о некоторых вещах, но ты никогда не был одной из них, несмотря на то, как я относилась к тебе в прошлом. Я примирилась с жизнью, сынок. Я умру где захочу и когда захочу. Многие ли из нас могут это сказать?

Он почувствовал, как у него заболело горло, когда оно сжалось. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Я разыщу тебя, когда придет моя очередь отправляться в тени, мама, — сказал он тихо.

Порция закрыла глаза и отвернулась лицом к стене, тяжело дыша. Макрон оставил ее так и осторожно закрыл за собой дверь. Он сделал паузу, чтобы сдержать слезы, выступившие из его глаз в те последние минуты, когда он был с матерью. Затем он глубоко вздохнул и спустился по лестнице, чтобы присоединиться к остальным в комнате внизу.

ГЛАВА XVII

Когда группа Макрона приблизилась к реке, он увидел темную массу складов, стоящих вдоль пристани. Местами среди сгоревших зданий были бреши, которые напоминали ему зубы какого-то сморщенного старика. Он шел впереди, две женщины и Луций следовали за ним, а солдаты из когорты Катона — по обе стороны. Он отдал приказ обнажить мечи, чтобы сдержать банды пьяных мародеров, свободно разгуливавших по городу. Многие люди пытались убежать, направляясь к воротам или оставшимся кораблям, пока не стало слишком поздно, и они тоже держались группами, чтобы защитить себя. Воздух был наполнен звуками пьяного веселья — пением, криками, смехом и жалкими криками женщин и детей, терпящих насилие от рук своих мучителей. Брошенная и сломанная мебель и предметы домашнего обихода были завалены узкими улочками, образуя препятствия, замедлявшие продвижение отряда.

В какой-то момент, подходя к перекрестку, они увидели, что путь им преграждают две повозки с небольшим просветом между ними, а несколько здоровенных мужчин останавливают и обыскивают желающих пройти сквозь повозки к пристани, снимая с них одежду и ценности. Группа Макрона вернулась и направилась к улице, идущей за складами. За ними мачты нескольких кораблей возвышались на фоне ясного ночного неба, где звезды сияли холодно и ярко, не обращая внимания на хаос и отчаяние, царившие в Лондиниуме. Найдя один из узких переулков, ведущих к пристани, он повел их к дальнему концу, а затем приказал еще раз остановиться. Из темноты переулка они могли видеть толпу, заполнившую берег реки, стремящуюся подняться на борт последних судов, покидающих обреченный город.

— Я найду капитана и попытаюсь заключить сделку, — объявил Макрон, передавая сундучок Петронелле. — Береги это хорошенько. Оставайся здесь и не попадайся никому на глаза.

Петронелла схватила его за руку и быстро поцеловала.

— Будь осторожен.

— А я разве не осторожен всегда?

Он вышел и двинулся к толпе, пытающейся сесть на ближайший корабль. Команда оттащила его от пристани, и тонкая доска тянулась через темные воды реки и вела на палубу. Ее охраняли четыре человека с жердями, пока капитан вел переговоры с находившимися на берегу о свободных местах на судне. Проходя по пристани, Макрон сталкивался с одной и той же сценой на каждом корабле, мимо которого проходил. Некоторые из них уже были настолько опасно перегружены, что он сразу отмахнулся от них и продолжил поиски с растущим чувством беспокойства. Если бы такие суда вышли в открытое море, существовала явная опасность того, что они затонут, а их команда и пассажиры отправятся к Нептуну. В дальнем конце пристани давка была меньше, и он пробрался сквозь толпу и, поднеся руку ко рту, окликнул команду солидного на вид грузового судна.

— Мне нужны места для двух женщин и мальчика!

Потребовалось еще несколько окриков, прежде чем он привлек внимание капитана, который наконец ответил: — У нас еще есть несколько мест, если ты сможешь за них заплатить!

— Сколько?

— Двести сестерциев.

— Это почти годовое довольствие легионера, — возмутился Макрон. Однако он помнил о необходимости выполнить свою задачу как можно скорее, чтобы он и ауксилларии могли вернуться в штаб вовремя и присоединиться к остальным солдатам, покидающим город. И добавил уже более миролюбивым тоном. — Хорошо, хорошо. Двести.

— За каждого! — крикнул в ответ капитан.

Первым инстинктом Макрона было броситься через трап, прижать капитана к мачте и договориться о справедливой цене острием меча. Но другие члены команды одолеют его прежде, чем он сделает два шага. Он подавил свой гнев.

— Все в порядке! По двести с каждого, ублюдок.

Другой мужчина цинично улыбнулся.

— За оскорбление меня и моей команды взимается дополнительная плата. Мы просто честные люди, предлагающие услугу.

Макрон ткнул в него пальцем.

— Будьте готовы к нашему возвращению!

— Тогда быстрее. Мы скоро отчалим.

Он покинул переполненную пристань и поспешил обратно вдоль края складов, где было больше места. Добравшись до переулка, где ждали остальные, он забрал сундучок.

— Я нашел корабль, хотя это обойдется нам дорого. Долбанные спекулянты… Пойдемте.

В том же строю, что и раньше, они двинулись вдоль пристани. Разгневанные и отчаявшиеся люди, толпившиеся в ограниченном пространстве, кричали на экипажи кораблей и друг на друга, толкаясь в опасной близости от кромки воды. На полпути группе Макрона пришлось остановиться, так как произошел внезапный рывок к судну, которое подплыло слишком близко к пристани. Десятки людей перепрыгивали сужающуюся пропасть. Один старик не вовремя прыгнул, или его толкнули в спину, и он с резким криком упал в реку. Он не появился вновь. Некоторые члены команды бросились на пристань с веслами, чтобы оттолкнуть корабль, в то время как другие размахивали ими, предостерегая всех, кто еще испытывал искушение попытаться совершить прыжок. Когда пропасть увеличилась, трап с громким всплеском упал в воду, вызвав мучительный стон толпы, когда люди поняли, что шансов подняться на борт теперь нет.

К уже находившимся на борту, должно быть, присоединилось человек пятьдесят-шестьдесят, и опасно перегруженное судно начало раскачиваться из стороны в сторону. Капитан крикнул приказ людям с веслами, и они обернулись к тем, кто перепрыгнул брешь. Со стадным инстинктом отчаявшихся беглецы сгрудились на дальнем борту корабля, и когда команда приблизилась к ним, палуба начала крениться, и блестящий корпус обнажился из воды. Раздался крик тревоги, но было уже слишком поздно, и судно продолжало перекатываться на бок, сбрасывая находящихся на палубе в темную реку. Мачта с громким скрежетом треснула и вместе с такелажем рухнула вниз среди мечущихся в воде людей. Раздавались жалобные крики и всплески: некоторые пытались доплыть обратно до пристани, другие цеплялись за перевернутый корпус и пытались вскарабкаться в относительную безопасность. Те, кто был на пристани, смотрели на это с ужасом.

— Продолжайте двигаться, — призвал Макрон, и небольшая группа протиснулась мимо пораженной толпы, прежде чем повернуть в поисках следующего доступного корабля, который мог бы дать хоть какую-то надежду на спасение.

Даже при яркой полной луне, освещавшей сцену, Макрон изо всех сил пытался разглядеть мачту судна, к которому они направлялись, тем не менее он знал, что они приближаются к нужному участку пристани, где оно было пришвартовано. Затем в толпе образовалась брешь, и он увидел корабль, идущий навстречу течению, толкаемый взмахами весел. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это тот самый человек, с капитаном которого он заключил сделку. Он бросился к краю пристани.

— Эй! Куда, фурии тебя раздери, ты собираешься? Вернись к причалу!

Капитан, должно быть, узнал его голос, когда подошел к ближней стороне палубы и крикнул:

— Извини, друг. Пока ждали, мы продали последние места кому-то другому. Удачи.

— Удачи? — тихо повторил Макрон, прежде чем его гнев взорвался. — Мы заключили хренову сделку! Возвращай свою задницу сюда прямо сейчас! Если ты этого не сделаешь, я запомню тебя, и в следующий раз, когда мы встретимся, я оторву тебе яйца и продам их тебе обратно за двести сестерциев! Каждое!

Капитан помахал рукой в последний раз, прежде чем повернуться спиной и приказал своей команде вывести корабль на середину Тамесиса.

Петронелла подошла и нежно взяла Макрона за руку.

— Слишком поздно. Они ушли. И не вернутся. Нам придется попробовать найти другой корабль.

Макрон указал на пристань, где в панике кричала плотная масса людей. — Какой еще корабль? Теперь осталось только два, и нам никогда не

справиться с этой толпой.

Петронелла огляделась, а затем указала на темную громаду другого корабля, видимую недалеко от берега. — А что насчет этого?

Макрон прищурился и различил очертания военного корабля, который он ранее не заметил. Один из более мелкого класса, возможно, либурна.

— Стоит попробовать. У меня там может быть некоторый авторитет, — он жестом предложил остальным следовать за ним и поспешил к концу пристани, где горела жаровня, освещая отряд морских пехотинцев, охраняющих ступени, ведущие вниз к лодке, привязанной к одному из столбов, возвышающихся над ней от русла реки. На этом конце реки было всего несколько мирных жителей, и морские пехотинцы направляли копья на любого, кто осмеливался подойти слишком близко, и приказывали им отойти.

Макрон поднял руку, приближаясь. — Опустите оружие! Я легионный центурион.

— Тогда подойди! — ответил командир отряда.

Когда Макрон вышел из-под жаровни, опцион внимательно осмотрел его потрепанный неряшливый вид и схватил рукоять меча, но не вытащил его. — Центурион, да? Больше похоже на какого-то бродягу. Кто это с тобой?

— Эти люди — ауксилларии Восьмой Иллирийской когорты, служащие под началом Светония. Гражданские лица являются членами семей старших офицеров.

Опцион, казалось, ослабил свою бдительность, когда он увидел экипировку и военные одеяния сопровождающих. Он снова посмотрел на Макрона. — Если вы тот, за кого себя выдаёте, господин, что вам здесь нужно?

— Спальные места для двух женщин и мальчика. Я же присоединюсь к парням, когда мы вернемся во дворец пропретора.

— Ничего из этого мы не сделаем. Нам приказано не пускать на корабль гражданских лиц.

— Почему ты все еще здесь?

— Жду тележки с документами из штаба, господин. Как только они будут загружены и гражданские чиновники окажутся на борту, мы снимемся с якоря и отплывем в Галлию.

— Галлия? Это хорошо. Вот туда как раз и направляются эти трое. Просто посадите их туда на свою лодку и отвезите на корабль. — Макрон двинулся к лестнице, но опцион преградил ему путь и покачал головой.

— Как я и сказал. У нас есть приказы.

— Послушай, если ты не сделаешь, как я говорю, ты будешь держать ответ лично перед наместником. Если он узнает, что ты отказался предоставить этим гражданским места на этом военном корабле, тебя разжалуют до самой младшей должности гребца на камбузе, на скамейку прямо над трюмом. Если ты не хочешь принимать решение, я предлагаю тебе попросить твоего капитана сойти на берег и разобраться с этим вопросом.

Опцион обдумал угрозу, прежде чем повернуться к либурне и крикнуть: — Наварх Паллин! Командир!

— Что такое, опцион? — коротко ответил голос. — Это та партия из дворца?

— Нет, господин. Несколько солдат и центурион. Говорит, что на корабле должны отплыть две женщины и мальчик. Иждивенцы старших офицеров.

— Действительно? Что за Харон … Пришли ко мне лодку.

Вскоре после этого капитан поднялся по ступенькам причала. Это был стройный мужчина лет тридцати с лишним, с лысиной и глядящий в оба подозрительных глаза на Макрона и остальных. — Это шутка? Это ты тут центурион?

— Луций Корнелий Макрон, центурион в отставке и старший магистрат колонии ветеранов в Камулодунуме. Или был, пока повстанцы не сожгли это место дотла. Петронелла — моя жена. Другая женщина — жена префекта Катона, командира одной из вспомогательных когорт провинции. Мальчик — его сын.

Макрон почувствовал нежелание военно-морского офицера помочь им и решил попробовать другой путь, чтобы выиграть раунд. — На пару тихих слов с тобой.

Они вышли из зоны слышимости, и Макрон постучал по сундучку. — Если это поможет смягчить просьбу, за твои хлопоты — пятьсот сестерциев. Три пассажира не станут лишней обузой для твоего корабля, Паллин. Кроме того, если ты их возьмешь на борт, ты получишь мою благодарность и благодарность префекта Катона. Если ты этого не сделаешь и в результате с ними что-нибудь случится, я бы не хотел оказаться на твоем месте.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, друг. Просто проясняю тебе ситуацию настолько, насколько могу. Немного монет и наша благодарность, или нет денег и есть наша вражда. Что же ты выберешь?

«Серебро все таки перевесило чашу», — догадался Макрон, увидев, как взгляд наварха переместился на сундучок. Он слегка встряхнул его, чтобы собеседник мог услышать, как внутри шевелятся монеты.

— Ну, я полагаю, еще три пассажира не будут иметь никакого заметного значения. Тогда пятьсот, — тихо сказал Паллин. — Только между тобой и мной.

— Готово, — ответил Макрон прежде, чем он успел передумать. — Давай немедленно перенесем их и этот ящик на борт. Потом моя жена разберется с оплатой.

Они повернулись к остальным, и Макрон улыбнулся. — Наварх говорит, что возьмет вас с собой.

Паллин указал на лодку. — Там внизу, пожалуйста.

Петронелла обняла Макрона, и они обменялись отчаянным поцелуем, прежде чем он заставил себя отстраниться от нее. Была большая вероятность, что они никогда больше не увидятся, но об этом было слишком больно думать. На мгновение у него возникло искушение покинуть провинцию вместе с ней, но затем его решимость отомстить за товарищей, павших в Камулодунуме, укрепила его целеустремленность.

— Не время для долгих прощаний, любовь моя. Тебе пора идти, а мы с парнями нужны в цитадели. — Он потрепал Луция по голове. — Мы с твоим отцом увидимся с тобой снова, как только проблемы здесь закончатся. Мне нужно, чтобы ты тем временем присмотрел за Петронеллой и Клавдией. Ты можешь сделать это для меня и твоего отца?

Луций выпрямился и отсалютовал. — Да, дядя Макрон. Ты можешь положиться на меня.

— Конечно, могу. Теперь садитесь все в эту лодку. Ты тоже, Клавдия.

Она коснулась его руки. — Я присмотрю за ним.

Когда пара спустилась по ступенькам, Макрон передал Петронелле сундучок вместе с ключом. — Вот, а ты присмотри за этим. За проезд вам придется заплатить пятьсот сестерциев. Только постарайся не истратить остальное на красивые сандальки, пока будешь в Галлии.

— Я могла бы это сделать.

Они обменялись грустными улыбками, а затем она снова поцеловала его и прошептала ему на ухо: — Ты любовь всей моей жизни. Не умирай снова как в прошлый раз, слышишь?

— Я как кот, — ответил он. — Девять жизней и все такое.

— Ты их давно израсходовал, старый дурак.

— Старый? — Макрон обиделся. — Лучше иди, прежде чем я приму это на свой счет.

Петронелла повернулась и спустилась по ступенькам, чтобы присоединиться к остальным, крепко сжимая сундучок. Мгновение спустя двое членов экипажа отчалили и повели лодку по реке к военному кораблю. Макрон наблюдал за ними до тех пор, пока не перестал различать детали, затем тяжело вздохнул и посмотрел на ауксиллариев. — Мы закончили. Возвращаемся в резиденцию наместника.

Они собирались уйти, когда он услышал приближающийся перестук колес телеги. Из переулка выехали две повозки, запряженные мулами. Несколько человек прошагали вдоль повозок и направились к ожидающим морским пехотинцам.

— Помогите нам с разгрузкой, господин, — сказал опцион. — Одна услуга за услугу, да? Это не займет много времени. Чем скорее это будет сделано, тем скорее ваши гражданские покинут Лондиниум.

— Хорошо, — согласился Макрон. — Я поручу это сделать ауксиллариям.

Помня о ране в плече, он стоял в стороне, пока тележки подъехали близко к краю пристани, а сопровождавшие их люди откинули покрывала, открыв ящики, наполненные свитками и вощеными дощечками, и запертыми сундучками. Ауксилларии и морская пехота помогли клеркам разгрузить их, в то время как команда военного корабля вынесла трос на берег и вытащила корму на пристань, прежде чем пришвартовать судно, готовое к приему официального груза. Когда тележки опустели, мулов отвели во двор ближайшего склада и оставили. Макрон повернулся к ауксиллариям

— Ну все, пора возвращаться в когорту. Идите. Я буду через минуту.

Им не нужно было повторять дважды, и они потрусили по улице в направлении штаба. Макрон подошел достаточно близко к корме военного корабля, чтобы разглядеть наварха, и крикнул ему: — Обращайся с пассажирами хорошо и проследи, чтобы никто не пытался их ограбить.

— У нас есть сделка, центурион Макрон. Я буду чтить свою часть. Я даю тебе слово.

— Так и должно быть.

Он отвернулся и проходил мимо штабных чиновников, когда что-то показалось ему неуместным. Один из них, единственный с надвинутым на голову капюшоном плаща, отступил назад больше, чем было необходимо. Макрон остановился и обратился к темной фигуре.

— Я тебя знаю?

Другой человек пренебрежительно махнул рукой и ответил вполголоса: — Никогда тебя раньше не видел.

Несмотря на попытку замаскировать свой голос, культурный акцент аристократа скрыть было невозможно, и Макрон почувствовал, как у него внутри скрутило сердце от признания факта, пронзившего его, словно острый приступ болезни. Он сделал четыре быстрых шага к мужчине в капюшоне и потянулся, чтобы откинуть его. Дециан отпрянул, его лицо в лунном свете превратилось в маску страха и коварства.

— Опцион! Убери от меня этого человека!

Морской пехотинец заколебался.

Макрон уже зажал руки в складках прокураторского плаща и притянул его ближе, так что они оказались лицом к лицу. — Ты, маленький ублюдок, — прорычал он. — Пытаешься убежать от всего того дерьма, которое ты на нас обрушил, да?

— Я императорский прокуратор! — крикнул Дециан морским пехотинцам. — Человек императора. Любой, кто прикасается ко мне, совершает измену! Арестуйте этого бандита.

— Ты продажный трус, время которого пришло. — Макрон развернул Дециана и швырнул его на землю. Когда прокуратор отшатнулся и попятился назад, словно краб, центурион вытащил меч и зашагал к нему.

— Что это значит? — спросил Паллин, взобравшись на кормовой поручень корабля и спрыгнув на берег. — Ответь мне, центурион!

Макрон выпрямился и ткнул мечом в сторону Дециана. — Этот жалкий ошметок слизи — причина всего этого хаоса. Ему придется заплатить цену за то, что он сделал.

Паллин посмотрел на съежившегося прокуратора.

— Каций Дециан? Да, я узнаю его. Не знаю, что ты думаешь о нем, но он прав насчет того, что он человек императора. Если ты причинишь ему вред, то Нерон не воспримет это по-доброму.

— С этим я как-нибудь разберусь позже. — Макрон сделал еще шаг, но наварх поймал его за руку и крепко сжал ее.

— Если с ним что-нибудь случится, на кону может оказаться не только твоя жизнь. Кроме того, у меня есть приказ от прокуратора не покидать Лондиниум, пока он не окажется на борту.

— Его приказы ничего не стоят. Его поместили под арест.

Паллин пожал плечами.

— Я ничего об этом не знаю.

Макрон кипел от ярости, и ему лишь с огромным усилием удалось сдержать гнев. Он заставил себя сделать успокаивающий вдох. — Мне нужна минутка наедине с прокуратором, чтобы уладить некоторые разногласия. Этот человек виновен в бесчисленных смертях, и их будет больше. Слушай, я знаю, что ты не хочешь верить мне на слово, но сейчас не время и не место для долгих объяснений. Если ты не можешь плыть без него на борту, даю слово, что я верну его тебе, как только мы немного поболтаем. Клянусь честью.

— Хорошо, но побыстрее.

— Что? — Дециан взглянул на наварха. — Ты не можешь говорить серьезно?

Макрон схватил его за воротник туники и поднял рывком на ноги, а затем потащил через пристань ко входу во двор, куда загнали мулов и повозки. Паллин отвернулся и приказал своим людям и писцам подняться на борт военного корабля и приготовиться к отплытию.

Когда двое римлян вошли, звезды и луна окрасили двор стальным оттенком, а мулы зашевелились, словно ощущая напряжение между ними. Мощным толчком Макрон отправил прокуратора в полет к стене склада.

— Ты за это заплатишь, — выдохнул Дециан, задыхаясь. — Ты можешь избить меня сейчас… но я прикажу выследить тебя и привлечь к ответственности за нападение на императорского слугу… если это последнее, что я смогу сделать.

— Нет, не сделаешь, — холодно ответил Макрон. — Здесь все закончится, Дециан. Здесь ты возместишь ущерб за всю кровавую бойню, которую ты тут устроил в провинции. Здесь Боудикка и ее дочери отомстят за то, что ты приказал своим людям сделать с ними.

— Речь идет об этой изможденной суке и ее детенышах? — засмеялся Дециан. — Она враг Рима, дурак. Ты мстишь за нее, ты предаешь свой народ.

— Одна из девочек была моей дочерью, — ответил Макрон.

— Какая ерунда…

— Как я уже сказал наварху, сейчас нет времени на объяснения. Это не суд, Дециан. Нет никаких продажных адвокатов, которые могли бы защитить тебя. Есть только справедливость, а справедливость требует, чтобы ты умер. Сейчас. Как бы мне ни хотелось убить тебя самому, я бы предпочел увидеть, как ты покончишь с собой, и смотреть, как ты извиваешься, пока набираешься смелости сделать это.

Он вытащил из ножен на поясе кинжал и бросил его на землю к ногам прокуратора. — Возьми это.

— Ты с ума сошел? Я не буду этого делать.

— Подними его! — повторил Макрон. — Подними его, прежде чем я сам применю его на тебе. — Он сделал шаг вперед.

Дециан наклонился, схватил клинок и направил его на Макрона.

— Это больше походит на поведение мужчины. А теперь используй эту долбанную штуку на себе.

— Нет. Я не буду. И ты не сможешь причинить мне вреда. Ты дал слово наварху. На глазах у своих людей.

— Да, я это сделал, — Макрон тонко улыбнулся. — И я человек слова. Я мог бы облегчить тебе задачу и посоветовать перерезать запястья, но у нас нет на это времени. Так что лучше всего ударить под ребра в сердце и хорошенько повернуть, на всякий случай. Это будет красиво и быстро.

— Я не могу этого сделать, — задрожал Дециан. — Я не могу.

— О, ты довольно хорошо умеешь причинять вред другим, не так ли? Но не тогда, когда дело касается самого себя. Ты трус. Направь клинок на себя и сделай это.

— Я не могу! Я не могу. — Дециан покачал головой. — Я не буду.

— Тогда ты не оставляешь мне выбора. Макрон сделал еще шаг и потянулся к запястью прокуратора, но Дециан нанес удар кинжалом и порезал центуриону предплечье.

— Вероломен до последнего, — заметил Макрон. Другой рукой он нанес удар, поймав Дециана в челюсть, так что его голова дернулась назад и ударилась о стену склада. Кинжал начал выскальзывать из его пальцев, и Макрон стиснул руку прокуратора и направил клинок к груди последнего. Когда острие коснулось туники Дециана и начало прижиматься к цели, прокуратор посмотрел вниз, его глаза расширились от паники, он попытался дать отпор и отодвинуть клинок. Макрон наклонился к нему и использовал всю свою превосходящую грубую силу, чтобы заставить лезвие продолжить движение. Наконечник прорвал ткань и начал проникать в плоть Дециана под грудиной.

— Нееет! — завопил он, вцепившись в кулак Макрона свободной рукой.

— Да, — ответил Макрон. — И никогда еще такой кусок дерьма, как ты, не заслуживал смерти больше.

Он почувствовал горячую струю крови над своим кулаком, когда Дециан в ужасе охнул. Но прокуратор все равно боролся, и Макрону пришлось пустить последние запасы сил, чтобы поднять клинок под углом. Дециан корчился, его лицо исказилось от боли и усилий борьбы за свою жизнь, хотя он уже был обречен. Однако постепенно его движения ослабели, и Макрон почувствовал, как ослабевает хватка на рукоятке кинжала. Отдернув пальцы прокуратора, он схватил оружие и прижал его к себе.

Дециан испустил тонкий крик, и его глаза широко открылись, глядя на Макрона, как будто удивившись тому, что именно так должна закончиться его жизнь. Затем он прислонился спиной к стене и присел на корточки, его губы слабо шевелились, изо рта текла кровь, черная в лунном свете.

Макрон смотрел, как он истекает кровью, затем вытащил меч. Вскоре после этого Паллин увидел, как из двора вышла фигура. Когда она приблизилась, он узнал Макрона.

— Где прокуратор?

Ответа не последовало, и наварх откашлялся. — Ты дал слово, что вернешь его живым.

— Я дал слово, что верну его, и, как я сказал ему, я человек слова.

— Тогда приведи его сюда. Прямо сейчас. Нам нужно успеть спуститься вниз по реке до прибытия повстанцев. Я не могу уехать без прокуратора.

Макрон остановился в паре шагов и взмахнул рукой. Голова Дециана с мокрым чавкающим стуком упала на палубу рядом с навархом.

— Вот, — сказал он. — Прокуратор на борту. Теперь ты можешь отплывать.

Паллин на мгновение замер, а затем тихо выругался. — Ты дурак…

— Что сделано, то сделано. — Макрон пожал плечами. — Лучше отправляйся в путь.

Он повернулся и пошел в тень склада, наблюдая, как команда спустила кормовой трос и веслом оттащила либурну от пристани. Черная масса судна погрузилась в Тамесис, и течение понесло его вниз по реке. Макрон смотрел, благодарный за то, что Петронелла и остальные были в безопасности. Когда он больше не мог разглядеть военный корабль, он пошел по улице к резиденции наместника.

После потери Лондиниума, а вместе с ним и его матери и бизнеса, который она построила для них обоих, у него в мире не осталось ничего, кроме Петронеллы и меча на боку. Он мрачно усмехнулся про себя. Как гласит старая поговорка, самый опасный враг — человек, которому нечего терять. Он решил убедиться, что мятежники познают всю мрачную истину этого изречения.

ГЛАВА XIII

Едва Макрон преодолел половину расстояния до штаба, как услышал серию панических криков, доносившихся справа от него, в направлении восточных ворот города. Возможно, они были частью продолжающегося хаоса, но он помнил, что некоторые из наиболее амбициозных банд повстанцев могли попытаться проникнуть в Лондиниум этой же ночью. Звуки усилились и, казалось, доносились с разных сторон вместе со слабым звоном оружия, и он ускорил шаг.

Когда он достиг перекрестка в ста шагах от штаб-квартиры, он был вынужден остановиться из-за большой группы гражданских лиц, проносившихся мимо, направляясь прочь от источников шума. Он схватил молодого человека и прижал его к дверному косяку разграбленной кузницы.

— Что происходит?

— Отпусти меня!

— Я сделаю это после того как ты мне все расскажешь.

Юноша кивнул в сторону восточных ворот.

— Они здесь!

— Восставшие?

— Они убивают людей! Отпусти меня.

Макрон отпустил его, и юноша помчался, присоединяясь к потоку убегающих людей. Центурион последовал за ними, направляясь в сторону штаба.

Над комплексом виднелся тускло-красный свет от пламени факелов и костров внутри, этого было достаточно, чтобы ориентировать тех, кто был на улице. К тому времени, как Макрон подошел к сторожке, снаружи собралась толпа, и оцепление из вспомогательной когорты отбивало попытки людей щитами. Он продирался сквозь бурлящую паникой толпу, в его ушах звенели крики ужаса и гневные требования, чтобы им разрешили укрыться в стенах дворца.

Опцион, командующий отрядом, защищавшим ворота, был из когорты Катона и узнал Макрона по свету факелов, горящих в кронштейнах по обе стороны арки.

— Вам лучше быстро войти внутрь, господин. Не уверен, как долго мы сможем здесь продержаться.

— Вам следует беспокоиться не о гражданских лицах. Передовые отряды бриттов уже здесь.

— Уже? Надеюсь, командующий знает, что делает.

— Мы скоро это узнаем.

Когда ауксилларии расступились, чтобы пропустить Макрона, раздались гневные крики протестов, которые стихли только после того, как он исчез через единственные ворота, которые все еще были открыты. На дальней стороне возле стойла с лошадьми стояла наготове турма кавалерии Катона, готовая справиться с любой неприятностью. С ней был центурион Туберон.

— Где префект? — спросил Макрон.

Туберон указал на группу офицеров в дальнем конце комплекса. Пройдя через двор, Макрон увидел, что остальная часть конного отряда, который пропретор привел с собой с Моны, готова к выступлению в поход. Небольшой отряд пехотинцев, составлявший то, что осталось от гарнизона, стоял рядом с несколькими легкими повозками вместе с приказчиками, слугами и рабами, служившими в штабе. Было ясно, что колонна собирается двинуться в путь, хотя Макрон задавался вопросом, не слишком ли поздно дал команду наместник.

Катон увидел приближающегося друга и поприветствовал его с облегчением.

— Я слышал, что ты увел женщин и Луция.

— Не всех, — объяснил Макрон решение матери.

— Мне жаль.

— Мы сможем поскорбеть позже, — грубо сказал он.

— Слава богам, по крайней мере, остальные трое в безопасности.

— При условии, что повстанцы не заблокировали Тамесис, и они благополучно доберутся до Галлии.

— Спасибо за ободряющие слова, брат, — улыбнулся Катон.

— Рад видеть тебя снова, центурион, — сказал Светоний, заметив Макрона. — Самое время выступать. Мы собираемся уходить.

— Не совсем уверен насчет самого времени, пропретор. Враг в городе.

— Во имя богов… Неужели это так?

Макрон ткнул большим пальцем в сторону сторожки. — Вот в чем суть шума. И если вы не отзовете отряд у ворот, очень скоро они будут разорваны на части толпой.

Наместник послал одного из своих трибунов отдать соответствующий приказ, а затем обратился к Агриколе. — Поднимай авангард. Я хочу, чтобы мы ушли отсюда немедленно. Нам нужно увеличить расстояние между нами и Лондиниумом до рассвета.

— Да, командующий, — Агрикола отдал честь и подбежал к конному отряду, которому было поручено возглавить колонну.

От входа в штаб-квартиру выбежал писарь и вытянулся перед Светонием. — Никаких следов прокуратора, господин.

— Это очень плохо. Мне бы очень хотелось, чтобы этому ублюдку предъявили обвинение со смертной казнью. Если бы он не потерял голову, мы бы не оказались в этой беде.

Макрон пожал плечами.

— Именно из-за этого беспорядка он заслужил потерять голову, господин.

Светоний нахмурился после этого гномического замечания, прежде чем отмахнуться от вопроса.

— О Дециане сейчас можно не беспокоиться. Ему, как всегда, придется позаботиться о себе самому.

Он повернулся к собравшимся офицерам.

— Когда мы отправимся в путь, остановок не будет. Если лошадь захромает, мы оставляем ее. То же самое касается отставших и любые поврежденные повозки. Если мы столкнемся с врагом, мы пробьем себе путь, оставив своих тяжелораненых. Таковы мои приказы. Особенно это касается тебя, префект Катон, поскольку твои люди будут идти в арьергарде. Если кто-то из вас отобьется, направляйтесь в Веруламиум, — он остановился, чтобы посмотреть на их мрачные лица, освещенные жаровней на ступенях неподалеку. — Мне не больше, чем вам, нравится бежать из Лондиниума, оставляя его жителей, но мы ничего не можем сделать, чтобы их спасти. Запомните этот момент. Помните, какой стыд вы испытываете сейчас, когда мы в конце концов сразимся и отплатим этим мятежным ублюдкам сполна. Все ясно?

Его офицеры кивнули и пробормотали свое согласие.

— Тогда займите свои позиции, и да пощадят нас боги.

Группа разошлась, и Макрон отправился с Катоном, чтобы присоединиться к людям Восьмой Иллирийской когорты, которые уже сели по коням по приказу своего префекта. Когда вспомогательные войска расселись в седлах, из главной сторожки послышался крик тревоги. Опцион и его люди отступили и с трудом пытались закрыть ворота, в то время как отчаявшаяся толпа снаружи хлынула вперед. Катон дернул поводья и в сопровождении Макрона пересек территорию по направлению к Туберону и его отряду. Уже было ясно, что битва за ворота проиграна, ауксилларии из последних сил пытались удержать позицию и уперлись в бревна, выступающие уже вовнутрь.

— Возьми десять своих людей и укрепите ворота, — приказал Катон Туберону, прежде чем выстроить остальных солдат поперек двора лицом к воротам.

Дополнительным людям удалось удержать ворота и отодвинуть створки обратно назад. Катон оглянулся через плечо и увидел, что остальная часть колонны движется вокруг главного здания штаба к северным воротам комплекса, выходящим на открытую местность за городом. На востоке заревел кельтский боевой рог, а затем к нему присоединились еще два из разных мест. Снаружи послышались новые крики, за которыми последовали вопли ужаса. Ворота сразу же начали отступать, и ауксилларии не смогли выдержать напора.

— Оставьте! — крикнул им Катон. — По коням, парни!

Туберон и его люди повернулись и побежали. Мгновение спустя железные петли ворот загрохотали, когда тяжелые бревна качнулись и ударились о стену сторожки. Первые гражданские лица, в основном мужчины, рвались вперед и выстроились при виде обращенной к ним линии кавалерии.

— Опустите копья! — приказал Катон, и смертоносные наконечники опустились и нацелились на толпу, заставив передние ряды отступить, а те, кто стоял сзади, еще не заметив всадников, продолжали усиливать давление вперед. Как и надеялся Катон, это дало Туберону и его людям достаточно времени, чтобы сесть в седла и выстроиться в тылу.

— Центурион! Отступай с колонной!

Когда люди Туберона поскакали прочь, Катон натянул поводья и собирался уехать, как вдруг почувствовал, как чья-то рука схватила его за лодыжку. Он посмотрел вниз — крепкий мужчина в кожаных наручах потянулся к рукояти его меча. Он попытался высвободиться, но нападавший схватил его за ногу обеими руками.

— Не думай, что ты собираешься нас бросить! — прорычал мужчина.

Еще несколько фигур выбежали во двор, некоторые направились к Катону и Макрону. Центурион с мечом в руке делал ложные движения вправо и влево, чтобы отпугнуть окружающих. Он увидел тяжелое положение своего друга и погнал своего скакуна вперед, рассеяв людей между ними и врезав боком крупа животного в спину человека, пытающегося сбросить Катона. Мужчина отпустил хватку и был повален на землю, где он свернулся калачиком, пытаясь избежать копыт лошади. Два всадника вырвались из толпы и помчались через двор, чтобы присоединиться к арьергарду, огибающему здание резиденции наместника и скрывшемуся из виду.

Когда они оказались на безопасном расстоянии, Катон оглянулся и увидел темную массу фигур, хлынувших через ворота и спасающихся бегством. Новый звук вражеских рожков прозвучал ближе, и появился первый из всадников повстанцев, ярко освещенный факелами снаружи. Лезвие его меча сверкнуло красным, прежде чем оружие ударило по одному из убегающих мирных жителей. За ним во двор последовали еще несколько его товарищей среди потока паникующих горожан.

Макрон натянул поводья, согнув руку с мечом, и на мгновение Катон испугался, что его друг развернется и бросится назад, чтобы вступить в бой с повстанцами.

— Макрон! Следуй за мной!

Центурион взглянул на него, а затем снова на развивающийся хаос вокруг ворот. Жаровня была перевернута, в воздух полетели искры, а женщина начала кричать, когда ее плащ загорелся.

— Макрон! Мы ничего не можем для них сделать. Давай! — Катон схватил поводья и повел лошадь друга на небольшое расстояние, пока сцена не скрылась за углом здания комплекса цитадели. Макрон натянул поводья назад и крепко схватил их. — Двинули.

Они догнали когорту, когда Туберон проводил своих людей через северные ворота.

Прямо перед ними шли пешие люди, которые бежали почти рысью, чтобы не отставать от повозок, подгоняемых испуганными погонщиками мулов, которые, в свою очередь, шли в ногу со всадниками колонны наместника. Несмотря на яркую лунную ночь, на ландшафте были тени, из-за которых невозможно было обнаружить движение на расстоянии более нескольких сотен шагов, и легко было представить, как банды повстанцев приближаются со всех сторон, намереваясь уничтожить пропретора и его измученную колонну.

Вокруг Катона и Макрона конные ауксилларии ехали молча, настороженно оглядываясь по сторонам. Позади них были слышны слабые крики и вопли мирных жителей, оказавшихся в ловушке в городе, а над ними — частый рев боевых горнов, звуки которых теперь приобрели явно ликующий тон. На сердце Катона было тяжело, а из-за усталости тяжесть доспеха на его плечах казалась невыносимой. То что пришлось отступить, было уже весьма деморализующе, однако сам факт того, что оставшиеся жители Лондиниума будут убиты мятежными бриттами, запятнало каждого человека в колонне тошнотворным чувством стыда, которое невозможно было забыть или простить, несмотря на обстоятельства.

Пока Макрон ехал рядом с ним, его мысли были более тревожными и личными. Несмотря на то, что он испытал облегчение от того, что Петронеллу и остальных удалось вывезти из Лондиниума, его преследовала судьба его матери. Насколько он знал, она могла уже умереть, учитывая ее тяжелое состояние, когда он видел ее в последний раз. Но, возможно, она еще жива. В этом случае он надеялся, что ей хватит ума покончить с собой до того, как ее найдут повстанцы. Зная ее, он боялся, что она может дождаться, пока за ней придут, и попытаться отомстить за разрушение жизни, которую она построила для себя в городе. Если все закончилось именно так, он надеялся, что смерть придет быстро. Но он никогда не узнает, и это сомнение всегда будет с ним.

Дорога от северных ворот комплекса поворачивала на запад и выходила на главную дорогу на гребне хребта, возвышающегося над городом и рекой. Отсюда дорога вела на север, в сторону Веруламиума. По маршруту уже бежали люди, их тележки были доверху набиты вещами и, без сомнения, вещами, награбленными после краха правопорядка несколькими днями ранее. Другие несли те жалкие пожитки, которые можно было уместить в мешки или повесить на плечевую палку. Теперь, когда повстанцы вошли в город, тех кто будет пытаться бежать станет еще больше. Светоний приказал колонне идти рядом с беженцами до тех пор, пока путь вперед не станет достаточно свободным, чтобы вернуться на дорогу.

Когда когорта Катона достигла перекрестка, к нему подъехал трибун.

— Приветствие от наместника, господин. Светоний хочет, чтобы Восьмая когорта удерживала перекресток открытым, чтобы позволить как можно большему количеству гражданских лиц спастись.

— Как долго?

— До рассвета, господин.

Катон обменялся взглядами с Макроном. В когорте осталось едва ли двести человек, все они были на последнем издыхании, даже если их лошади и отдохнули. Их хватит на еще одну атаку или стычку, максимум две, прежде чем их силы будут истощены окончательно.

— Очень хорошо, — ответил он. — Скажи пропретору, что мы увидимся с ним в Веруламиуме.

Они обменялись приветствиями, прежде чем трибун развернул лошадь и галопом помчался по краю дороги.

— Не многого ли он просит, твой командующий? — Макрон вздохнул. — Чего он ожидает от нас?

— Как обычно — выполнение нашего долга, — Катон выдавил улыбку. — Честно говоря, ты же как раз скучал по таким вещам с тех пор, как ушел из армии.

— Честно говоря, если последние несколько месяцев — это лучшее, что может предложить выход на пенсию, мне будет безопаснее вернуть себя в форму и снова служить под легионными орлами.

— Что ж, я рад, что ты снова рядом со мной.

Катон подозвал Туберона и передал приказ пропретора. — Когорта должна располагаться по обе стороны дороги, в линию. Мы будем держаться до рассвета. Надеюсь, к тому времени все гражданские лица, покинувшие город, пройдут через перекресток.

— Что, если повстанцы придут за ними?

— Как я уже сказал, мы держим свою позицию. Скорее всего, мы столкнемся с небольшими группами разведчиков, которые будут охотиться за легкой добычей в городе или среди тех, кого они будут преследовать. Они не захотят вступать в бой со строем регулярной кавалерии.

— А если они это сделают?

— Тогда мы вступаем в бой достаточно энергично, чтобы воспрепятствовать любым дальнейшим попыткам.

Туберон подошел ближе и понизил голос. — Парни почти не отдыхали с тех пор, как мы добрались до Лондиниума, господин. А до этого они были на полном ходу всю дорогу от Моны.

— Я знаю, что пережили эти люди, центурион. И я знаю их качества. Они хорошие люди и сделают то, что им велят. Я рассчитываю на то, что ты подашь им пример. Понимаешь?

— Да, господин.

— Хорошо, тогда возьми первые три турмы и постройся слева от дороги. Центурион Макрон и я поведем остальных направо. Будь внимателен к моим сигналам. Если повстанцы станут преследовать мирных жителей до самого хребта, может возникнуть много шума.

— Да, господин.

Они обменялись приветствиями, и Туберон поехал расставлять своих людей. Макрон посмотрел на него на мгновение, прежде чем прокомментировать: — Мне кажется, этот человек склонен к панике.

— Он оказался порядочным офицером. Кампания на Моне стала большим испытанием для когорты. Они преуспели. Просто после того, как остров был взят, армия с нетерпением ждала возвращения в Деву, чтобы насладиться добычей, забрать свои награды, напиться и поднять чаши за павших. Боудикка поймала нас всех в прыжке.

— Это никогда не закончится… — начал Макрон.

— Пока все не закончится? — ответил Катон.

— И даже тогда, — усмехнулся Макрон. — Хорошо, посмотрим, из чего сделаны твои люди, когда появится противник.

По оценке Катона, прошло больше часа, прежде чем последний из гражданских приблизился к хребту. В километре позади них шли группы всадников и пеших, выходящих из города и двигавшихся по его периметру с востока. В некоторых частях Лондиниума занимались новые кострища, их мрачное сияние выделялось на фоне серых оттенков лунного света. Последняя группа мирных жителей, бегущих от врага, поднималась по склону с максимальной скоростью, которую только могла осилить, когда группа из более чем сотни всадников повстанцев внезапно перешла на галоп и направилась к ним.

— Они не доберутся до нас вовремя, — заметил Макрон.

Катон вытянул шею, чтобы рассмотреть более широкую картину, прежде чем принять решение. — Самое время вмешаться.

Он крикнул вдоль линии когорты. — Восьмая будет наступать! Вперед шагом!

Линия конных вспомогательных войск двинулась вперед, спускаясь с гребня. Впереди сгрудились враги, которые бросились догонять последних мирных жителей.

— Рысью!

По мере увеличения темпа линия становилась все более неровной. Катон с облегчением отметил, что ауксилларии проскочат мимо мирных жителей до того, как их настигнут мятежники.

— Галопом!

Это было настолько быстро, насколько он мог осмелиться в темноте, хотя склон был ровным, а трава невысокой из-за недавнего выпаса. Всадники проскакали по обе стороны от мирных жителей, а затем сомкнулись, приближаясь к врагу. Последние слишком медленно отреагировали на надвигающуюся опасность и в замешательстве стали разворачиваться, пытаясь уйти от надвигавшейся на них римской конницы. Прежде чем они успели завершить маневр или набрать хоть какую-то скорость, на них обрушились ряды ауксиллариев, вонзая копья в противников и сбивая их щитами. Катон и Макрон оставались бок о бок, ныряя среди сражающихся всадников. Несмотря на то, что была ночь, обнаружить врага было легко. Темнота наполнилась звоном клинков и грохотом ударов, а также боевыми кличами обеих сторон, вздохами раненых воинов и пронзительным ржанием раненых и испуганных лошадей.

Катон выбрал впереди бритта и направил его лошадь в сторону, чтобы он мог взмахнуть мечом. Его противник увидел приближающуюся атаку и смог заблокировать удар, прежде чем нанести быстрый удар Катону в лицо. Он откинулся назад в седле, когда тусклый блеск клинка бритта пронесся мимо его носа, всего в нескольких сантиметрах от него. Выпустив поводья, он схватил запястье руки мятежника, держащей меч, и ударил его по руке. Для мощного удара места было не так много, и его клинок не смог прорезать толстые складки плаща повстанца, но удар был достаточно ошеломляющим, чтобы заставить его ослабить хватку, и его оружие выпало на землю. Встав между ними, Макрон вонзил свой меч в живот мятежника, повернул лезвие и вырвал его, прежде чем давление битвы отбросило раненого в сторону, и на его месте появился один из ауксиллариев с копьем, поднятым для удара.

— Полегче! — крикнул Макрон. — Я на твоей стороне!

Ауксилларий отвернулся, чтобы поискать другую цель. Но стычка уже закончилась. Выжившие повстанцы бросились в сторону города, преследуемые множеством людей Катона. Он обругал их порывистость и окликнул буцинатора когорты.

— Труби отзыв!

Мгновение спустя прозвучала короткая последовательность нот, которая повторялась в такт, пока всадники не вернулись, чтобы выстроиться вокруг штандарта. Катон подождал, пока все, казалось, отреагировали на призыв. Они узнают о своих потерях только тогда, когда появится время остановиться по дороге в Веруламиум.

— Восьмая, отступить к гребню и выстроиться в линию!

Вспомогательные силы отошли от павших тел и оружия недавней стычки и поскакали обратно вверх по склону. К тому времени, как Катон достиг гребня, он заметил первые лучи рассвета далеко на востоке. Звезды постепенно тускнели, пока не стала видна только луна, призрачно-белая на фоне тонкой полоски света наступающего дня. Оглянувшись за своих людей, он увидел, что последние мирные жители находились на расстоянии около двух километров, и вскоре они скрылись из виду, когда дорога пошла через лес.

— Самое время продолжить путь, — прокомментировал он.

— И ни минутой позже, — ответил Макрон, подняв руку и указывая вниз по склону в сторону Лондиниума.

Сначала Катону показалось, что он смотрит на широкую петлю Тамесиса, пересекающую ландшафт. Затем он понял, что это было войско Боудикки: огромная, неуправляемая колонна, идущая на восток. Впереди к Лондиниуму маршировали большие группы людей, по несколько сотен человек в каждой, в то время как другие кружили вокруг, чтобы охватить город в кольцо, захлопывая в ловушке тех, кто все еще находился внутри. Несколько отрядов всадников, примерно в полутора километрах отсюда, следили за линией римской кавалерии на хребте, но не пытались вступить с ней в бой. Через некоторое время они присоединились к своим товарищам, грабящим город.

Столбы дыма поднимались в неподвижном утреннем воздухе, и Катон и Макрон могли видеть, что у пристани не осталось ни одной мачты, а последний из кораблей уже находился в нескольких километрах вниз по течению. Внезапно над резиденцией наместника поднялся клуб дыма, и вскоре сооружение превратилось в столб яркого пламени, которое бушевало так громко, что с хребта можно было услышать его треск и рев. Провинциальная резиденция ставленника ненавистной Римской империи была очевидной мишенью мстительного гнева Боудикки и ее последователей.

Внимание Макрона было приковано к району городка, где находились «Собака и олень», где горел еще один костер, хотя точно зафиксировать его местоположение было невозможно. «Погребальный костёр его матери?», — он задавался вопросом. Как только повстанцы закончат грабежи района и подожгут его, начнутся новые пожары. В конечном итоге столица провинции превратится в море пламени, полыхающее на протяжении нескольких дней, прежде чем Лондиниум будет сровнен с землей и останется почерневшим памятником безумию Дециана и тех, кому он служил в Риме.

Разрушение столицы провинции стало бы сигналом для тех племен, которые все еще питали недовольство Римом, что Империя не является всемогущим созданием, сокрушающим всех, кто стоял перед ней. Железных людей легионов можно было победить. Аванпосты империи и города, которые они установили на территории Британии, могли быть разрушены, и если племена острова могли бы объединиться ради общего дела, тогда все следы захватчиков могли бы быть стерты с лица земли и отброшены обратно через море в Галлию с крайним унижением. Такая перемена достигнет ушей каждого человека по всей Империи и за ее пределами, и все те, кто мечтал сбросить римское иго, будут черпать новое вдохновение в примере Боудикки и ее мятежников.

Между настоящим и мрачным возможным будущим стояли лишь утомленные, в подавляющем численном меньшинстве воины наместника Светония.

— Я увидел достаточно, — сказал Катон. — Выступаем.

Он отдал приказ, и когорта развернулась прочь от панорамы разграбления Лондиниума. Всадники выстроились в колонну вдоль дороги, и как только все было готово, они продолжили отступление, в то время как дым поднимался за ними, а улицы Лондиниума все еще наполнялись криками тех, кого выслеживали и убивали повстанцы на улицах молодой столицы римской провинции Британия.

ГЛАВА XIX

Обычно путешествие из Лондиниума в Веруламиум при хороших условиях можно было совершить за день. Однако, несмотря на ясное небо и теплую и сухую погоду, продвижение по дороге в то утро было медленным и хаотичным. Многие из тех, кто бежал из Лондиниума в предыдущие дни, увезли с собой слишком много вещей, и по дороге были разбросаны телеги со сломанными осями и колесами. Большинство из них были оставлены на произвол судьбы, но некоторые люди оставались подле своих повозок, не желая расставаться с содержимым, в попытке их отремонтировать. Остальные были частично разобраны на дрова.

Большинство людей понятия не имели, куда идти, и руководствовались лишь решимостью избежать гнева восставших бриттов. Они мало думали о том, куда идти дальше Веруламиума, и покорно брели вперед, время от времени с опаской оглядываясь назад в поисках каких-либо признаков преследователей. Те, кто был утомлен или немощен, отдыхали на небольшом расстоянии с каждой стороны дороги, сгрудившись вокруг костров, восстанавливая силы, чтобы продолжить бегство. Многие были голодны и просили еды у других или у колонны солдат, пробиравшихся сквозь медленно движущихся беженцев.

— Я никогда раньше не видел подобного, — прокомментировал Макрон. — Жалко и стыдно, что дошло до такого.

— Воистину темный день для Рима, — согласился Катон, дернув поводья, чтобы объехать повозку, оставленную под углом через дорогу. Он сделал паузу, чтобы отметить Туберону: — Пусть кто-нибудь уберет это с дороги!

К полудню, по оценкам Катона, они преодолели едва ли треть расстояния до Веруламиума. Единственным утешением было то, что колонна отступала навстречу армии, идущей на юг от Девы: Двадцатому и Четырнадцатому легионам вместе с несколькими вспомогательными подразделениями под командованием легата Кальпурния. Несмотря на потери людей во время недавней кампании по взятию Моны, наместник сможет выставить по меньшей мере пятнадцать тысяч солдат, когда он выступит против Боудикки и ее армии. Однако пяти тысяч солдат Второго легиона и людей Девятого легиона, потерянных в засаде, будет очень не хватать. Так что судьба провинции все еще продолжала висеть на волоске.

Пока они ехали, нельзя было не заметить враждебные взгляды и ругательства, направленные на них со стороны многих мирных жителей.

— Похоже, мы потеряли среди них поддержку, — сказал Макрон.

— А ты удивлен? Мы должны их защищать. Вместо этого они потеряли все, что имели в Лондиниуме, и теперь боятся того, что произойдет, если повстанцы догонят их или, что еще хуже, победят Светония.

— Мы ничего не могли сделать, чтобы спасти Лондиниум.

Катон уловил остроту слов друга и правильно истолковал их, как это могли сделать только самые близкие друзья. — Ты сделал все, что мог, чтобы спасти ее, Макрон.

— Мне не следовало ее слушать. Я должен был отвезти ее на корабль. По крайней мере, у нее был бы шанс выжить.

— Она была слаба и больна и знала, что ее время пришло. Вот что она тебе сказала. Ты ни в чем не виноват. Во всем виноват Дециан. Или был виноват. — Катон многозначительно посмотрел на своего друга.

Макрон мрачно улыбнулся.

— Я так и думал… Надеюсь, его смерть не была быстрой и чистой, — тихо сказал Катон.

— Быстрее, чем мне бы хотелось. Но время поджимало. В противном случае… — Макрон оставил возможные неприятные сценарии невысказанными. — Все, что имеет значение, это то, что он получил то, что он заслуживал.

— Пока для тебя не будет никаких последствий. Я сомневаюсь, что они вообще будут. Дециан стал позором для тех, кто послал его сюда, чтобы устроить беспорядки. Они будут довольны его исчезновением и не будут задавать никаких вопросов о том, как это произошло.

— Будем надеяться. Я не собираюсь скрываться до конца своей жизни. Если они укажут мое имя как причастное к его смерти, я буду готов и буду ждать того, кого они пошлют за мной. И с ними поступлю так же, как с той змеей.

— Я уверен в этом. — Катон кивнул. — Но у нас есть более насущные проблемы. Если мы справимся с этим, я прикрою твою спину, брат.

Макрон некоторое время молчал, прежде чем заговорить.

— Знать это — хорошо.

С наступлением сумерек колонна остановилась в Суллониакисе, поселении, достаточно большом, чтобы заслуживать географического названия. У дороги стоял небольшой постоялый дом, а рядом — скромная вилла. Остальные жители жили в традиционных группах круглых хижин среди загонов для животных и зерновых ям. Суллониакис находился на пологом холме, над которым возвышалась сигнальная станция, на полпути между Лондиниумом и Веруламиумом. Тысячи мирных жителей уже решили остановиться здесь на ночь, и многие разожгли костры для приготовления пищи. Местные жители, справедливо опасаясь, что голодные массы могут украсть их скот, загнали животных в загоны и охраняли их.

Светоний взял виллу на ночлег для себя и своей свиты. Остальная часть колонны и небольшой обоз разбили лагерь вокруг нее. Не было отдано никакого приказа построить походный форт перед лицом врага, как это было предписано римской военной наукой, поскольку было слишком мало людей, чтобы выкопать ров и вал, достаточно большой, чтобы вместить вспомогательные войска и их лошадей. Кроме того, они слишком устали, и большинство упало на землю и заснуло там, где лежало, как только сняли седла и позаботились о нуждах своих лошадей.

Выставив часовых и согласовав с Тубероном пароль для когорты, Катон и Макрон сразу после захода солнца направились на виллу. Они пошли окольным путем, остановившись у сигнальной вышки, чтобы подняться по внутренней лестнице на платформу, где часовой осматривал пейзаж на юге. Вокруг них мерцали огоньки факелов тех, кто бежал из Лондиниума. Не более чем в пяти километрах отсюда полоса костров выдавала позиции осторожно преследовавших их повстанцев. Вдалеке розоватым маревом выделялся город, который все еще разграбляли приспешники Боудикки.

— Нетрудно представить, что произойдет дальше, — сказал Макрон. — Те, кто не сможет идти в ногу со временем, будут настигнуты врагом. Дорога между Веруламиумом и Лондиниумом превратится в одну длинную бойню.

— Боюсь, что так. И когда основные силы повстанцев двинутся на север после того, как они покончат с Лондиниумом, Светоний потеряет и Веруламиум. Три крупнейших населенных пункта провинции сгорят. Нетрудно представить, как это отразится в Риме среди тех, кто хочет покинуть Британию. Даже если восстание будет подавлено.

Макрон криво улыбнулся.

— Если? А что случилось с «когда»?

Удовлетворенные тем, что ауксилларии когорты расположился на ночлег, они спустились с сигнальной башни и направились к вилле. Тело Катона отяжелело от усталости, и он жаждал возможности долго спать в удобной постели после приличной еды. Мысль о еде заставила его осознать, как мало он съел за предыдущие два дня, а мучительный голод заставил его желудок протестующе заурчать.

Желудок Макрона, показалось, ответил сочувствием, и оба они спонтанно рассмеялись, благодарные за возможность отвлечься.

— Яйца Юпитера, я надеюсь, что у владельца виллы есть приличная еда, — сказал Макрон. — Если над ней еще не поработали наместник и его свита.

Катон указал на один из загонов, мимо которых они проходили по пути к вилле. Изнутри доносилось хрюканье свиней, и высокий бритт с кабаньим копьем стоял на страже, настороженно наблюдая за ними, пока они проходили мимо. — Возможно, нам придется освободить одного из них позже. Мне хочется чего-нибудь похрустывающего.

— Не говори об этом, — возмутился Макрон. — Попробуй подумать о чем-нибудь другом, прежде чем ты тоже возбудишь мой аппетит.

Вилла была построена по обычному образцу: с небольшой сторожкой, встроенной в стену, окружающую главный дом, а также конюшнями и кладовыми по краям комплекса. Двое телохранителей наместника были на дежурстве и отсалютовали офицерам, махнув им рукой после любопытного мимолетного взгляда на Макрона, который до сих пор не имел возможности ни счистить грязь, накопившуюся во время побега, ни подстричь проросшую бороду на щеках и челюсти.

— Нам действительно нужно достать тебе запасной комплект одежды, — заметил Катон. — Прежде чем кто-нибудь примет тебя за одного из этих волосатых варваров, вокруг которых ты ходишь, и вонзит в тебя старый добрый гладий.

— Любой, кто попытается это сделать, будь то варвар или римлянин, получит тот же меч, воткнутый туда, куда не светит солнце.

Вилла принадлежала отставному центуриону Девятого легиона Гаю Гитецию, стройному подтянутому ветерану с редкими седыми волосами и темно-карими глазами. Он открыл свой дом пропретору и его свите и предоставил содержимое своего винного погреба и кладовой. Он тепло поприветствовал вновь прибывших, но неодобрительно нахмурился при виде Макрона.

— У меня есть небольшая баня в задней части виллы. Оставь эти тряпки снаружи, и я попрошу одного из моих рабов принести тебе свежую одежду, пока ты омоешься и побреешься. Когда снова почувствуешь себя римлянином, присоединяйся к остальным в триклинии, чтобы чего-нибудь поесть и попить. Повар разогревает мульсум, и это приведет твой мир в порядок.

Макрон поблагодарил его и последовал за одним из домашних рабов в сторону бани. Когда он ушел, Гитеций обратился к Катону.

— Ты выглядишь изнуренным, молодой человек.

Катон не смог сдержать улыбку. Несмотря на то, что он все еще выглядел молодо, ему было около тридцати лет. Он кивнул. — Мы все очень устали. Когда все это закончится, клянусь, я буду спать целый месяц.

Гитеций похлопал его по плечу. — Я уверен. Между тем, ты, должно быть, голоден. Проходи.

Он провел Катона в небольшой обнесенный стеной сад в задней части виллы, где Светоний и его офицеры сидели вокруг длинного стола на скамьях и спокойно поглощали разложенную для них еду и вино. Катон заметил тщательно ухоженные цветочные клумбы, аккуратно подстриженные кусты и купальню для птиц в дальнем конце, тускло освещенную жаровнями, горящими в каждом углу. Место спокойствия, которое, казалось, не шло в ногу с миром, раздираемым на части за стенами виллы.

— У тебя красивый сад.

— Это была гордость и радость моей покойной жены, — нежно улыбнулся Гитеций. — Она умерла три года назад. Я сохранил его в том виде, как она его оставила. Садитесь.

Катон нашел место на одной из скамеек рядом с наместником и кивнул в знак приветствия другим старшим офицерам, окружавшим его.

— Как твои люди? — спросил Светоний. — Я слышал, перед тем, как ты отступил от хребта, произошла небольшая битва.

— Вряд ли битва, господин. Мы прогнали некоторых повстанцев, преследовавших последних мирных жителей. Когда мы напали на них, враг бросился в бегство.

— Есть жертвы?

— Двое убиты, четверо легко ранены.

— Это двое людей, которых мы не можем себе позволить потерять, Катон. Сейчас жизни солдат гораздо более ценны, чем жизни мирных жителей.

— Да, господин.

Они переглянулись, пока пропретор не убедился, что его подчиненный понял и принял приоритеты. Тогда Светоний отпил вина из серебряного кубка и устало продолжил.

— Я получил сообщение от главной колонны. Они все еще находятся в восьмидесяти километрах к северу от Веруламиума. Они устали, и им понадобится как минимум еще один день, прежде чем отставшие догонят их. Так что вряд ли мы будем в состоянии сражаться раньше, чем через четыре дня.

Катон сразу понял суть. О том, чтобы обороняться у Веруламиума, не могло быть и речи. Третье ключевое поселение провинции постигнет та же участь, что и Камулодунум и Лондиниум. Еще десять тысяч мирных жителей будут вынуждены бежать или погибнут, если они не успеют уйти вовремя. А костер другого римского поселения станет маяком для еще большего числа бриттов, которые пополнят ряды последователей Боудикки. Точно так же как моральный дух римлян упадет еще ниже в результате этой последней катастрофы.

Он тяжело вздохнул.

— Каждый шаг, с которым мы отступаем, может показаться как еще один шаг ближе к поражению, господин.

— Я знаю это, во имя Плутона, — резко ответил Светоний. — Мне не нужно, чтобы мне на это указывали.

— Я сказал, что именно так это может выглядеть, пропретор.

— Я почти уверен, что именно так это выглядит для всех, кто участвует в этой трагедии, префект.

Разум Катона был притуплен от усталости, и ему потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями, прежде чем он смог ясно объясниться.

— Господин, это не первый случай, когда череда побед вызывает у очередной армии ложное ощущение непобедимости. Пока повстанцам удалось добиться лишь одного заметного успеха — засады Девятого легиона. В Камулодунуме они столкнулись с небольшим отрядом ветеранов, стоявших за наспех сооруженной импровизированной обороной. Еще меньше людей было в Лондиниуме, который было невозможно защитить ни со Вторым легионом, ни без него. Веруламиум падет по той же причине. Судьбы сговорились подарить врагу легкие победы. Я прослужил в Британии достаточно долго, чтобы видеть, как эти люди превращают даже самую маленькую победу в великий триумф.

— Они еще могут одержать свой великий триумф.

— Это возможно. Но я думаю, что если все будет так, как происходит сейчас, это вскружит им голову и приведет к опрометчивости. Сейчас у них есть жажда победы, и все они захотят участвовать в убийстве римлян, когда мы повернёмся и встретимся с ними в бою. То, что они будут превосходить нас численностью как минимум в пять раз, только подпитает их высокомерие.

— Да, представь себе это, — сухо ответил Светоний. — Они попадут прямо в ловушку, которую мы все это время готовили для них.

Катон подавил свое разочарование. Наместник слишком устал, чтобы принять доводы, которые он пытался привести. Но он не должен поддаваться унынию своего командира. Он продолжил. — Такие шансы не принесут большой пользы врагу, если повстанцы не смогут использовать их на открытой местности. — Он наклонился вперед. — На марше вниз от Моны мы прошли позицию, которая точно соответствует нашим потребностям. Насколько я помню, это был день езды к северу от Веруламиума. Место, где дорога выходит из леса и выходит в пологую долину, линия которая тянется с обеих сторон почти на километр перед большим пространством пастбищ. Вы помните это, господин?

Светоний потер лоб и кивнул.

— Да… Да, теперь я это припоминаю.

— Если бы нам удалось вытянуть все имеющиеся силы через долину, наши фланги были бы защищены лесом с обеих сторон. У нас будет преимущество в виде возвышенности, и повстанцы смогут сражаться с нами только на том же фронте. Их большее число не могло бы принести им какой-либо пользы в такой битве. И когда линии фронта сойдутся, наша лучшая подготовка и дисциплина оправдают себя. Если мы будем держаться стойко, а я верю, что сможем, бриттам не удастся сокрушить нас.

Светоний на мгновение задумался над перспективой. — Я понимаю смысл твоих слов, Катон, но одно дело — удержаться на месте, а совсем другое — превратить это в победу. Нам нужно решительно разгромить врага, если мы хотим подавить это восстание. Не потерпеть поражение — это не то же самое, что победить в данном случае. Как ты предлагаешь превратить твой план в желаемый результат?

— Я еще не уверен, господин. Мне нужно обдумать это. Все, что я знаю, это то, что мы должны нанести им какой-то удар как можно скорее, если мы хотим укрепить моральный дух римлян и положить конец череде их успехов. Если мы сможем нанести достаточно тяжелые потери, это ослабит их решимость, и мы сможем увидеть, как многие из них покинут войско Боудикки. Они уже заполучили свою добычу, утолили жажду мести и, возможно, не имеют желания участвовать в еще одной упорной битве. Они не профессиональные солдаты. Им не хватает нашей дисциплины.

— Все это очень хорошо, и я согласен с тобой, префект Катон, но красивые слова не заменят конкретной тактики. Я рассмотрю твое предложение, как только у меня будет возможность обдумать его. А пока давайте насладимся этим прекрасным блюдом, которое приготовил для нас Гитеций, прежде чем мы отдохнем. — Светоний поднял свой кубок перед хозяином. — Наша благодарность.

— Приятно снова оказаться среди братьев по оружию, — любезно ответил Гитеций. — Кроме того, я скорее допью мое вино и все лучшее, что может предложить моя кладовая, чем оставлю это врагу. — Он печально оглядел сад. — Все это, плоды моей службы в легионах, исчезнет завтра к этому же времени, так что давайте воспользуемся всем этим по максимуму, — он налил себе кубок и осушил его одним мощным глотком, затем постучал чашей по столу с удовлетворенной улыбкой. — У меня есть к вам просьба, господин, в обмен на мое гостеприимство.

— Выкладывай!

— Моя жена ушла, и у меня нет семьи. Скоро у меня не останется ничего, кроме армейского оружия и снаряжения. Я держал их в порядке все эти годы по привычке. Для меня будет честью, если я смогу в последний раз выступить и сразиться с легионами, прежде чем навсегда повесить свой меч.

Светоний оглядел ветерана с ног до головы. — Сколько тебе лет, центурион Гитеций?

— Шестьдесят пять, господин, — он вызывающе поднял подбородок. — Во мне еще осталось много сил, и я могу не отставать от колонны и кое-что показать некоторым молодым бриттам.

Светоний восхищенно улыбнулся. — Смелые слова, боевой товарищ. У тебя есть лошадь?

— Да, господин. У меня в конюшне четыре.

— Я возьму трех из них в качестве сменных. А последнюю ты можешь сохранить. Ты можешь ехать с когортой префекта Катона. Сможешь заменить одного из тех людей, которых он потерял сегодня.

Катону хватило здравого смысла не ответить на насмешку. — Мне всегда пригодится опытный боец, господин.

— Тогда решено.

Пока полководец говорил, в комнату вошел Макрон, чисто выбритый, с розовым оттенком кожи там, где он счистил грязь. На нем была свежая армейская туника и калиги. Он кивнул собравшимся офицерам и отдал честь Светонию, прежде чем тот указал на место подле Катона.

— Центурион Макрон, я едва узнал тебя. Ты снова похож на римлянина.

Гитеций внимательно посмотрел на него. — Моя старая туника тебе очень идет. Осмелюсь сказать, что некоторые из моих доспехов сослужат такую же хорошую службу, если они тебе понадобятся.

Макрон ухмыльнулся.

— Как раз тот человек, который мне был нужен!

Когда Макрон поправил последний ремень чешуйчатого доспеха и перевел его в более удобное положение, Гитеций одобрительно кивнул.

— Прекрасно сидит, — сказал Катон из угла комнаты, где он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки. — Хотя, возможно, посередине немного тесновато.

Макрон хлопнул себя по животу. — Вот и вся прекрасная еда и вино, которыми ты нас угостил, Гитеций. Осмелюсь сказать, что у меня будет много возможностей отработать это в ближайшие дни.

Они стояли в таблинии старшего центуриона, рядом с садом. Последний молчал теперь, когда Светоний и его офицеры удалились на ночь.

— Мы все это сделаем, — сказал Катон, прежде чем его внимание переключилось на Гитеция. — Ты уверен, что хочешь присоединиться к когорте? Ты можешь взять свою лошадь и все ценные вещи, которые сможешь унести, и поехать на север, чтобы найти убежище в Деве, пока восстание не закончится.

— Я мог бы, но не буду. Я прожил долгую жизнь. Хорошую жизнь. Но с тех пор, как Альбия умерла, у меня такое чувство, будто я отсчитываю дни до тех пор, пока мы не воссоединимся в тенях. Гитеций подошел к сундуку, где хранилось его армейское снаряжение, достал гладий и вытащил его из ножен. — Он лежит тут уже пятнадцать лет. Купил его на аукционе, принадлежавшем офицерам подразделения, уничтоженного в первые дни завоевания Британии. Это прекрасное оружие, хорошо сбалансированное и с острым лезвием. Кажется, стыдно оставлять его пылиться здесь, когда ему можно было бы найти хорошее применение, — он вложил клинок в ножны и положил его на маленький столик, затем достал из сундука еще несколько предметов: нагрудник и наплечник, портупею с фалерами, шлем, поножи и наручи.

— Ты уверен, что справишься со всем этим? — спросил Макрон, пробежавшись глазами по худому телу собеседника.

Гитеций взглянул вверх. — Я прекрасно справлюсь, пошел ты к Плутону.

Во время их разговора взгляд Катона был прикован к мечу, а теперь он указал на оружие. — Не возражаешь, если я взгляну?

— Угощайся.

Он вытащил оружие и поднес его к лампе, висящей на настенном кронштейне. Рукоять была обтянута кожей, а ножны и их навершие были украшены знакомыми узорами. Но именно клинок привлек его наибольшее внимание, и, конечно же, выгравированная фраза, которую он искал, все еще была отчетливо видна на блестящей поверхности. Он улыбнулся и несколько раз взмахнул мечом, чтобы проверить его вес и баланс, и обнаружил, что он так хорош, как сказал Гитеций, и был ровно таким же, каким он запомнил его много лет назад. Он вложил его обратно в ножны и положил на стол.

— Я знаю этот меч.

Гитеций с удивлением оглянулся.

— Действительно?

— Раньше он принадлежал центуриону Второго легиона по имени Бестия. Ты помнишь его, Макрон?

— Этого человека трудно забыть. Был крепким, как старые калиги, и хорошо обучал своих людей. Хорошо с тобой поработал, учитывая, что на первый взгляд ты был не самым многообещающим из новобранцев. Насколько я помню, он умер от ран, полученных в бою, вскоре после того, как легион высадился в Британии.

— Верно, — кивнул Катон.

— Значит, о происхождении меча меня обманули, — сказал Гитеций.

— Нет, это точно он, у него история такая, — ответил Катон. — Бестия передал меч другому человеку по своему завещанию. Легионеру на то время. Позже в ходе кампании его повысили до центуриона, прежде чем его подразделение было опозорено и приговорено к уничтожению.

Макрон издал тихий свисток. — Этот меч, который он дал тебе, не так ли?

Катон кивнул.

— Трахни меня, как наш мир тесен.

— Это твой меч? — Гитеций поднял оружие и с любовью посмотрел на него.

— Был, но ненадолго.

— Тогда я должен вернуть его. — Он хотел было предложить его Катону, но тот поднял руку.

— Нет. Ты носил его при себе гораздо дольше, чем я когда-либо. Сохрани его и сделай честь его бывшему владельцу.

— Благодарю, я сделаю так. За нас обоих.

Внезапно Катон не смог удержаться от того, чтобы откинуть голову назад и широко зевнуть, от чего у него хрустнула челюсть. Он улыбнулся в извинении. — Мне нужно немного поспать.

— Иди. Увидимся с первыми лучами солнца, когда я присоединюсь к твоему отряду. Мне нужно потратить некоторое время, чтобы попрощаться со своим домом. И мне нужно будет спрятать могилу жены. Я бы не хотел, чтобы враг осквернил ее.

— Хочешь, чтобы я помог с этим? — предложил Макрон.

— Нет. Благодарю, но нет. Возможно, это мой последний шанс побыть рядом с ней в этой жизни. Кроме того, похоже, тебе самому тоже нужен отдых. Иди, со мной все будет в порядке.

Оставив Гитеция одного в таблинии, Катон и Макрон покинули виллу и вернулись к позициям Восьмой когорты. Луна над головой освещала темный пейзаж, а звезды пронзали ночное небо. Тысячи людей, сгруппировавшись в островки, спали или отдыхали под открытым небом, и шел какой-то приглушенный разговор, перемежаемый случайным плачем младенца или рыданиями какой-нибудь безутешной души, скорбящей об утраченном или мрачных перспективах на будущее. Многие не ели по крайней мере целый день, и Катон почувствовал укол вины за щедрый пир, которым он и другие офицеры насладились ранее.

Макрона не беспокоили такие угрызения. Он чувствовал себя помолодевшим благодаря ванне, бритью, свежему гардеробу и снаряжению, которое любезно предоставил Гитеций. Безмятежность ночи только добавляла ему хорошего настроения, пока он не вспомнил о матери. Но он ничего не мог с этим поделать, кроме как молча поклясться, что она будет отомщена.

Убедившись, что Туберон имеет достаточное количество людей для первой ночной вахты, два офицера уселись возле своих седел, натянули плащи и попытались заснуть. Макрону, как обычно, удалось быстро это сделать, как это было присуще ветерану, и он зашелся ритмичным храпом. Катон медлил, его мысли были сосредоточены на Луции и Клавдии и на горячей надежде, что они благополучно доберутся до Галлии. Увидит ли он их когда-нибудь снова, по всей вероятности, решится в течение следующих пяти или шести дней.

Старый армейский девиз — «смерть или победа» никогда не был более, чем уместен.

ГЛАВА ХХ

На следующий вечер колонна достигла Веруламиума, сумев увести с собой большую часть мирных жителей. Тех, кто не поспевал, посадили на повозки, даже если это означало, к их вящему гневу, освобождение от имущества владельцев повозок. Когда на повозках уже не было места, Катону пришлось ожесточить свое сердце к тем отставшим, которым нельзя было помочь. Они остались позади, и их отчаянные крики эхом раздавались в ушах солдат еще долго после того, как они затихали вдали. Никто не сомневался в судьбе, которая их ждала, когда повстанцы их нагонят.

К голоду предыдущих дней добавились муки жажды. Солнце палило с безоблачного неба, и липкая, удушливая пыль поднималась вдоль дороги, застревая в горле и глазах. На маршруте не было рек, а было всего несколько ручьев, и вода быстро стала почти непригодной для питья, поскольку илистые русла были взбаламучены. Времени идти дальше в поисках еды и питья не было, поскольку враг не отставал от колонны более чем на пару километров. Достаточно близко, чтобы те, кто находился в тылу, могли видеть вдалеке фигуры мирных жителей, которых сбивают с ног и убивают, когда их настигали. Дважды центурион Туберон просил разрешения послать турму обратно по дороге, чтобы отогнать бриттов и дать отставшим шанс догнать их. Катон резко отказал ему. Строгое требование Светония ставить жизни своих солдат выше жизней мирных жителей не оставляло ему выбора в этом вопросе. Холодный разум оправдыв осторожность наместника. Неравенство в размерах противоборствующих армий ставило во главу угла жизнь каждого человека, находившегося под его командованием.

Когда Светоний проводил колонну через ворота Веруламиума, его встречала депутация городского сената. В отличие от колонии в Камулодунуме, среди магистратов поселения было немного отставных солдат. Большинство из них владели предприятиями в городе или были торговцами, которые вели торговлю между Веруламиумом и остальной частью провинции. Слух о том, что Лондиниум был отдан на разграбление повстанцам, дошел до них накануне, и они стремились обсудить важные вопросы с наместником.

Светоний был утомлен и встревожен и не был в настроении прислушиваться к требованиям местных достойнейших из мужей развернуться и вступить в бой с армией Боудикки на подступах к Веруламиуму. Оборона города, как и у тех, что уже пали, в течение многих лет игнорировалась, а здания рассыпались по внешнему рву, что облегчило бы проникновение врага в поселение. Тревога и гнев магистратов быстро уступили место стремлению к самосохранению, и к моменту прибытия Восьмой когорты улицы были заполнены людьми, вынужденными покинуть свои дома вперемешку с беженцами из Лондиниума.

Один из младших трибунов ждал Катона и направил когорту к городскому амфитеатру, выделенному им на ночь. Это оказался хороший выбор, так как он находился на окраине города и на открытом пространстве снаружи было много пастбища для лошадей, а наклонные сидения обеспечивали людям скромный комфорт для ночлега. Катон нашел торговца кормами, который утрамбовал свою семью в повозку и собирался бежать. Он охотно распахнул склад, где хранилось зерно и солома, прежде чем уехать. Лошадей выхолили, напоили и накормили, прежде чем люди позаботились о своих собственных нуждах, а с наступлением темноты Катон приказал вывести животных на арену на ночь и привязать по ее периметру.

Наблюдая за переполненным интерьером, центурион Туберон почесал голову.

— Вы уверены, что это необходимо, господин? Мы можем выставить пикеты достаточно далеко, чтобы заранее предупредить, если враг приблизится к городу ночью.

— Мы все равно это сделаем. В отсутствие походного лагеря амфитеатр дает нам, по крайней мере, что-то вроде вала и частокола. — Он указал на деревянные ограждения по периметру, возвышающиеся над верхним рядом деревянных скамеек.

— Как пожелаете, командир.

Когда Туберон ушел, Макрон тихо обратился к своему другу. — Значит, играем осторожно?

— Поскольку враг преследует нас, и находится так близко, это единственный способ выиграть время и остаться в живых. Ты знаешь, как это бывает. Я скорее предпочту иметь защиту и не нуждаться в ней, чем нуждаться в ней, но не иметь ее.

Они нашли Гитеция, уютно расположившегося в ложе, предназначенной для высокопоставленных лиц. Навес имел кожаное покрытие, чтобы его обитатели не промокли во время дождя и были в тени в жаркие дни, в то время как другие зрители соответственно дрожали или потели. Ветеран сидел на ложе, скрестив руки за головой. Остатки холодного мяса и хлеба, которые он привез со своей виллы, лежали в маленькой плетеной корзинке.

— Значит, не скучаешь по домашнему комфорту, — заметил Макрон.

— Не так удобно, как моя кровать, но лучше, чем спать на земле или на одной из вон тех скамеек. Все равно хорошо вернуться в армию. Я всегда чувствовал, что именно здесь находится настоящий дом солдата.

— Легко говорить в таких условиях. Дам тебе несколько дней поспать под открытым небом, под небольшим дождем, и ты будешь проклинать свою судьбу, как самый последний новобранец.

— Возможно, но я буду воспринимать каждый день по-своему. Учитывая, что мы можем быть мертвы через десять дней, это кажется разумным поступком.

— У меня есть планы на будущее, поэтому я не подпишусь на твою философию, Гитеций, — сказал Катон.

Ветеран задумчиво посмотрел на него, прежде чем он продолжил. — Ты еще достаточно молод, чтобы так думать. Возможно, ты станешь немного более понимающим, когда достигнешь моего возраста. Неизбежность смерти делает планы тщетными и в то же время придает приятный розовватый оттенок уходящему моменту.

Макрон усмехнулся.

— Похоже, ты нашел себе поэта в компаньоны, Катон, мой мальчик. Надеюсь, вы двое не проведете ночь, обмениваясь афоризмами, пока я пытаюсь заснуть.

— Сомневаюсь, что это помешает тебе выспаться, — ответил Катон, а затем заметил, что Макрон уже занял единственное свободное ложе под навесом. Остались только пара стульев и половицы. Он выбрал стул и поставил его рядом с одной из опор, поддерживающих балдахин, чтобы иметь возможность опереться спиной. Затем он оглянулся на ауксиллариев, патрулирующих вдоль защитных деревянных стен амфитеатра, прежде чем откинуться назад, вытянуть ноги и закрыть глаза. Несмотря на его опасения по поводу великой опасности, грозившей провинции, а также за судьбы его сына и возлюбленной, он был настолько измотан, что тяжелая пелена, казалось, в одно мгновение сомкнулась над ним. Его подбородок упал на грудь, и он начал слегка похрапывать.

Макрон удивленно взглянул на него. — Он опередил меня в этом. Никогда не думал, что доживу до этого дня.

******

Рев боевого рога мгновенно разбудил всех троих. Макрон первым поднялся на ноги и подбежал к перилам, выходящим на арену. Офицеры когорты уже поднимались и выкрикивали приказы солдатам к пробуждению и оружию. Мгновение спустя к нему присоединились Катон, а затем Гитеций, когда рог снова прозвучал на некотором расстоянии, на дальней стороне города.

— Туберон! — крикнул Катон сквозь суматоху в амфитеатре. — Центурион Туберон!

— Командир! — взмахнула ему залитая лунным светом фигура на дальнем конце площадки.

— Пусть первая турма встанет рядом с лошадьми, а остальные люди поднимутся на вал!

— Да, господин!

Схватив доспехи, шлем и пояс с мечом, Катон поспешил к задней части ложи и поднялся по ступенькам между многоярусными скамейками. Макрон и Гитеций последовали за ним со своим снаряжением. Второй сигнал рожка, раздавшийся уже ближе, ответил первому, и он обошел самый высокий уровень зрительских сидений, расталкивая людей, спешащих на свои места.

— Расступиться! — резко крикнул он, предупреждая их о своем присутствии во мраке.

Подойдя к сторожке над главным входом, самой высокой точкой амфитеатра, он остановился и оглянулся на поселение неподалеку. Хотя теперь трубили еще больше, признаков движения не было, и он все еще мог различить фигуры конных римских пикетов в нескольких сотнях шагов к югу от города. Макрон и Гитеций догнали его, последний задыхался. Макрон оглядел окружающий пейзаж.

— Я ничего не вижу. Пока еще. Но они там.

Теперь они услышали слабые крики тревоги, доносившиеся из города, и вдоль стены появились фигуры. Последний человек когорты занял свое место, и тревожная тишина воцарилась в амфитеатре, пока ауксилларии всматривались в ночь, высматривая любые признаки врага. Туберон поднялся по небольшой лестнице на верх сторожки и отдал честь.

— Когорта готова, господин.

— Хорошо, — Катон кивнул, не отрывая взгляда от темного пейзажа. Он повернулся к центуриону. — Которая сейчас стража?

— Последняя перед рассветом, господин. Была примерно на середине, когда протрубили рожки.

— Значит, до рассвета осталось больше часа, — размышлял он. По крайней мере, парни более или менее достойно отдохнули и будут лучше подготовлены к любым неприятностям.

Рожки замолчали один за другим, и мир, казалось, вернулся в безмятежную ночь. В соседнем поле ухнула сова.

— Чего они ждут? — спросил Макрон, беря верх над последним подбородочным ремешком шлема, который ему дали.

Они подождали еще немного, прежде чем Катон покачал головой. — Ничего. Возможно, они просто пытаются потрясти нашу клетку. Держать нас в напряжении, прежде чем они начнут настоящую атаку.

— Конечно, и меня это нервирует, — сказал Гитеций. — Я с нетерпением жду возможности заставить этих ублюдков заплатить за то, что выгнали меня с моей виллы.

Катон повернулся и криво улыбнулся. — Я осмелюсь сказать, что мятежники разделяют это мнение, учитывая, насколько мы помогли себе в отъеме их земель с тех пор, как вторглись.

Макрон, стоявший за плечом Катона, встретился взглядом с ветераном. Гитеций надул щеки, прежде чем ответить. — Полагаю, что есть такая точка зрения. В настоящее время она не пользуется особой популярностью среди римских поселенцев в Британии.

— Я хочу сказать, что когда восстание закончится, и если мы победим, нам придется найти способ жить рядом с местными жителями, чтобы кровопролитие окончательно прекратилось.

— Твой друг всегда такой? — спросил Гитеций Макрона.

— Ты даже и представить себе не можешь…

Их прервали по-прежнему невидимые вражеские рожки, теперь уже ближе. Катон видел, как пикеты отступили и побежали к городским воротам и амфитеатру. Он мог уловить движение — темные массы, выходящие из непроглядного ландшафта и приближающиеся к Веруламиуму. Он услышал отдаленное пение боевых кличей, а затем что-то еще: стук копыт и грохот колес. Звуки были безошибочными. Он быстро повернулся к Туберону.

— Выводи первую турму, чтобы прикрыть наши пикеты, пока они отступают. Я слышу колесницы. Действуй!

Напрягая зрение, он был уверен, что видит несколько колесниц, мчащихся впереди повстанческой пехоты, приближающейся к городу. Внизу он услышал стон петель, когда ворота открылись, и приказ Туберона выдвигаться вперед, затем эскадрон галопом выехал колоннами по два человека и направился к колесницам. Между ними виднелись темные силуэты пикетов, спасающихся бегством.

— Почему, Плутон их бы побрал, они не заметили врага раньше? — спросил Макрон. — Долбанно небрежная работа. Хреновы ублюдки…

— Повстанцы, должно быть, прокрались вперед, используя темноту. Меня восхищает их дисциплина, позволившая сдерживать такое большое количество людей в полной тишине достаточно долго, чтобы подобраться так близко. Что-то, на что я не рассчитывал. — Катон щелкнул языком. — Пока что первый раунд за ними.

Они наблюдали, как эскадрон галопом проскакал мимо пикетов и вступил в отчаянную схватку с возничими — беспорядочная мешанина темных фигур, резкие предупреждающие крики и триумфальные возгласы при нанесении фатальных ударов. Тем временем пикеты достигли безопасного амфитеатра. Вскоре после этого Туберон и его турма прервали бой и последовали за ними. Колесницы некоторое время преследовали их, затем замедлили ход и остановились, прежде чем развернуться, чтобы присоединиться к остальным силам, приближающимся к южному флангу города.

— Что теперь? — спросил Гитеций. — Это какая-то диверсия, как ты предполагаешь, или нападение?

Катон не ответил, продолжая напрягать зрение, чтобы разглядеть, что происходит в темноте, и понять намерения врага. Учитывая, как медленно они продвигались до Лондиниума после разграбления колонии Макрона, казалось трудно поверить, что они собирались так быстро нанести удар по третьему городу со всей своей силой. Возможно, Боудикка и ее советники поняли, что их лучший шанс на успех в освобождении острова от римского владычества — это нанести как можно больше разрушений и как можно скорее. Это могло убедить Нерона в том, что Британию как провинцию слишком сложно и дорого содержать. В то же время они наверняка будут знать, что Светоний и его колонна находятся здесь, что дает возможность убить наместника и сокрушить его силы, прежде чем они смогут воссоединиться с основной колонной, идущей из Девы. Было бы разумно разбить римлян по частям, а не ждать, пока они соберутся в одном месте и поставят под угрозу все ради исхода одной битвы. Кроме того, захват головы имперского пропретора и командующего четырьмя, а точнее с недавних пор уже тремя легионами подорвет моральный дух римлян так же, как и поддержит боевой настрой матежников.

Когда Катон обдумал ситуацию, стало ясно, что все больше и больше врагов выходят из ночной тьмы и рассредотачиваются, чтобы окружить Веруламиум и отрезать амфитеатр. Он почувствовал нетерпение ожидающих его приказов и принял решение.

— Это не уловка. Похоже, что армия повстанцев предприняла полномасштабный штурм. — Он тщетно смотрел на восток в поисках какого-нибудь признака рассвета, приход которого прояснил бы намерения Боудикки.

— В нашу сторону движется колонна, — прервал его мысли Макрон, указав на массу, отделяющуюся от темной волны, катящейся к городу.

Катон понял, что уже слишком поздно садиться на коней и выезжать из амфитеатра. Им придется остаться и защищать это место до тех пор, пока рассвет не раскроет всю ситуацию. Он подозвал Туберона. — Принесите скамейки, чтобы укрепить ворота! И все тяжелое, до чего можно добраться.

— Слушаюсь, господин.

Прижав руки ко рту, он позвал остальных своих людей, расположившихся вокруг эллипса амфитеатра. — Приготовьтесь принять атаку! Держитесь, парни!

— Коротко и по делу, — сказал Гитеций. — Как раз в моем стиле сражения.

Макрон легонько хлопнул его по плечу. — Думаю, ты здесь хорошо впишешься.

Пока Туберон и его люди работали, разбирая скамейки и прижимая их к внутренней стороне ворот, тысячи бриттов наступали в быстром темпе. Они остановились шагах в ста или около того и начали растягиваться вдоль флангов вокруг амфитеатра. В тишине больше не было необходимости, и они начали издеваться над защитниками и скандировать боевые кличи, раскачивая оружием и доводя себя до боевого безумия. Те, кто находился в амфитеатре, уже много раз были свидетелями этого зрелища и уже давно перестали робеть перед такими сценами.

Макрон подошел к ближайшему участку ограждения, окружавшего амфитеатр, и дернул его, чтобы проверить на прочность. Доски были дешевыми и тонкими, временным материалом, который использовался до тех пор, пока город не смог позволить себе постоянную каменную конструкцию. Он покачал головой. — Это может выглядеть как частокол, но его будет достаточно легко разобрать или пробить хорошим оружием.

— Это все, что у нас есть, — ответил Катон.

Со стороны города послышался рев, когда повстанцы бросились к его обороне, сопровождаемый еще одним звуком боевых горнов. Шум подхватили те, кто окружал амфитеатр, и они сразу же ринулись вперед, самые быстрые из них разомкнули строй и помчались впереди остальных, стремясь удостоиться чести первыми нанести удар своему врагу. Вокруг арены ауксилларии приготовили свои копья и поправили хватку, чтобы нанести удар по противнику.

Темная волна хлынула к ним, а затем передовые повстанцы взобрались по крутому склону, покрытому дерном, хватаясь за пучки травы, чтобы помочь им обрести опору, пока они карабкались к ожидающим их римлянам. Катон увидел, как первый враг, стройный человек с топором на длинной рукояти, достиг основания защитного экрана и ударил по деревянной поверхности, расколов доски. Ему удалось нанести два удара, прежде чем удар копья пронзил ему плечо. Он споткнулся, упал и покатился вниз по склону, сбив двух своих товарищей, прежде чем исчезнуть в толпе внизу.

Наблюдая за происходящим из сторожки, Катон вспомнил муравьиное гнездо, которое он видел в детстве; курган, покрытый взволнованными черными фигурками. Угол склона было трудно преодолеть, особенно для тех мятежников, которые были вооружены щитами и доспехами, и ауксилларии максимально использовали преимущество высоты, нанося удары копьями по врагу, карабкавшемуся к ним. Воздух был наполнен боевыми кличами повстанцев и грохотом оружия, ударяющего по щитам и поверхности экрана.

Некоторые из бриттов были вооружены луками, но давление тел и темнота не позволяли им стрелять с какой-либо точностью. Стрелы, невидимые в ночи, застревали в стене, поражали товарищей-повстанцев в спину или пролетали над римлянами, падали среди лошадей на арене или впивались в скамьи на дальней стороне. В защитников попало всего несколько выстрелов, один из которых угодил в челюсть ауксилларию, стоявшему у ворот рядом с Катоном. Он отшатнулся назад, уронив щит и копье, и потянулся к ране. Когда он упал на колени, Катон склонился над ним, щурясь в лунном свете, когда увидел древко, зарытое в раздробленной кости и зубах. Схватив его обеими руками, он сломал стрелу в сантиметрах двадцати от раны, когда римлянин издал булькающий вой агонии.

— Выведите его на арену, — приказал Катон ближайшему из своих людей, прежде чем осторожно вернуться на свое место над воротами, стараясь не представлять себе, как вражеский лучник целится в этот момент в него. Он поднял щит раненого ауксиллария, чтобы защитить себя, и оглядел бой, бушующий вдоль театрального эллипса. До сих пор его люди легко удерживали позицию и сдерживали нападавших. Тела мятежников валялись у подножия склона, а раненые хромали сквозь ряды своих товарищей, продвигавшихся вперед, чтобы занять их место.

— Посмотрите туда! — крикнул Макрон, указывая на бриттов, скопившихся перед воротами, передовые ряды которых молотили по крепким бревнам, укрепленным Тубероном и его людьми. В тридцати шагах люди расчищали путь для двух групп своих товарищей, несущих какую-то длинную ношу. Катон опасался, что это могут быть тараны, но, когда они приблизились, он увидел, что это лестницы.

— Будьте готовы, парни, — крикнул он остальным на сторожке. — Вот они идут!

Те, кто стоял у ворот, отступили, а лестницы были подняты под углом так, что ударились об ограждение сторожки. Первые люди сразу же начали карабкаться по ступенькам, прежде чем те, кто был наверху, успели оттолкнуть упоры от экрана. Гитеций бросился к первой лестнице и попытался опрокинуть ее в сторону, но вес двух карабкающихся к нему мятежников был слишком велик, и он с отвращением к самому себе отошел назад, вместо этого выхватив меч и направив острие между последними ступеньками. Появилась рука, а затем лицо, глаза расширились от шока, прежде чем острие клинка ветерана вошло через левую глазницу в мозг. Он вырвал клинок, и мятежник исчез из поля зрения.

— Ха! — прорычал Гитеций. — Один за мой дом!

Катон и Макрон стояли наготове у другой лестницы, когда появился второй враг, более осторожный, чем его товарищ, держа над головой щит, выхватывая короткий меч и делая ложный маневр в сторону защитников. Катон рубанул по щиту, а Макрон схватил стояк и с огромным усилием потащил его вдоль края сторожки, пока он не потерял равновесие и не повалился в сторону, увлекая других людей на лестнице на землю. Катон повернулся и увидел, как Гитеций подбадривает своих, в то время как другой мятежник поднялся по оставшейся лестнице и пнул ногой через щит.

— Осторожно!

Предупреждение пришло слишком поздно. Повстанец замахнулся топором на ветерана, попав ему высоко в левую руку, ниже плеча. Удар был мощным, острие оружия пронзило мышцы и раздробило кость, отбросив ветерана на бок. Бритт приземлился, расставив ноги и вращая топором по дуге, чтобы удержать ауксиллариев на расстоянии. Подняв щит, Катон подождал, пока острие топора пролетело мимо него, а затем бросился вперед, ударив человека о щит и вонзив меч ему в бедро и пах. Макрон подошел к нему с другой стороны, вырвал топор из его рук и швырнул его в мятежников у подножия оставшейся лестницы. Затем он прижал бритта к стене и оттолкнул его назад.

— Ты тут подзадержался. А ну пшел отсюда!

Повстанец рухнул вниз по лестнице, сбив с ног другого, стоявшего на полпути, и свалив обоих кучей у подножия. Макрон воспользовался своим шансом, чтобы отбросить лестницу в сторону, чтобы она упала на врага.

Повернувшись к Гитецию, Катон увидел, что рана ветерана сильно кровоточила, рука свисала в виде разорванной плоти и расколотой кости ниже плеча. Гитеций с удивлением смотрел на искалеченную конечность, но не вскрикнул, отступив к задней части сторожки, вложив меч в ножны здоровой рукой. У Катона была всего одна минута, чтобы выделить одного из ауксиллариев к когортному лекарю, прежде чем Катон вернулся на свою позицию.

На востоке он увидел первое слабое пятно дневного света, окаймляющее горизонт, и уже мог разглядеть больше деталей их окружения. Вспомогательные войска удерживали оборону и нанесли противнику десятки потерь в обмен на горстку своих собственных. На валу на противоположной стороне арены неподвижно лежало тело, а несколько солдат вместе с хирургами находились у импровизированной перевязочной, расположенной на полпути к наклоненным сиденьям.

— Они отступают, — крикнул Макрон, и Катон увидел, как бритты начали отход от амфитеатра, а те, кто находился на вершине травяного склона, скатывались поспешно вниз и воссоединялись с ускользающими рядами. Ходячие раненые хромали, а тех, кто был ранен более серьезно, уносили в безопасное место их товарищи. Мертвые и смертельно раненые остались там, где упали, их тела окружили амфитеатр по периметру.

Катон посмотрел за пределы массы мятежников в сторону города и увидел, что бои там продолжаются не на шутку. На данный момент стену удерживали остатки летучей колонны Светония и небольшой отряд городского ополчения. Это была отважная попытка, но по мере того, как свет усиливался, он мог видеть еще тысячи врагов, выходящих из ближайшего леса, и еще множество приближающихся по дороге из Лондиниума. Защитники почти наверняка будут разбиты еще до полного восхода солнца. Первые мирные жители уже взломали северные ворота и бежали по дороге. Если город падет, римляне в амфитеатре наверняка будут уничтожены, если останутся на месте.

— Надо выбираться отсюда, — решил он. — Сейчас же.

Он поспешил к задней части ворот и крикнул через арену: — По коням!

Его люди сразу же покинули свои позиции вдоль вала и поспешили к своим лошадям. Некоторые животные были ранены стрелами и вставали на дыбы и фыркали от мучений. Катон приказал Туберону очистить ворота, затем бросил последний взгляд на штурмовавших амфитеатр врагов и увидел, что они переключили внимание и направились к городу. Он поманил Макрона, и они спустились на арену.

Тех животных, которые были слишком сильно ранены, чтобы ездить на них, подвели к перилам на дальней стороне арены и привязали там. Раненым ауксиллариям и Гитецию, которому наспех перевязали рану и привязали конечность к боку, помогли взобраться в седла и приставили по одному человеку для помощи. Четверо солдат стояли наготове у ворот, чтобы открыть их по приказу Катона.

Как только он сел верхом, он призвал к тишине, чтобы все могли ясно слышать его приказы. — Когда мы покинем амфитеатр, мы направимся к месту встречи на дороге в пятнадцати километрах к северу от Веруламиума. Если вы отобьетесь, добирайтесь до места встречи самостоятельно. Ни один человек не должен останавливаться ни по какой причине. Пусть Фортуна будет милостива, и пусть Юпитер Наилучший Величайший, защитит нас от врага! Откройте ворота!

Из петель послышался стон, когда тяжелые бревна втянулись внутрь, и Туберон вывел первую турму, за ним следовал Катон со знаменосцем и буцинатором рядом, а позади него Макрон, ведущий за поводья лошадь Гитеция. Первоначальный шок ветерана прошел, и теперь он находился в агонии, поскольку лошадь трясла его руку при каждом шаге. Остальная часть когорты последовала за ними, а люди, открывшие ворота, присоединились к арьергарду.

Они вышли рысью, повернули на запад, обогнули город и направились на северную дорогу. Враг сразу понял их намерения, и сотни из них начали отделяться от основных сил, пытаясь отрезать им путь к бегству. У них уже было преимущество в километр над Восьмой когортой, и Катон почувствовал, как у него сжались внутренности от беспокойства, когда он увидел, как вражеская пехота выстроилась впереди них в грубую линию, растянувшуюся до скопления хижин на краю небольшого леса. Он задумался о том, не повернуть ли на юг и обойти дальнюю сторону деревьев, прежде чем вернуться на дорогу дальше на север. Однако это означало бы идти прямо наперерез мятежникам, идущим из Лондиниума, и если бы им не удалось расчистить лес до того, как масса повстанцев доберется до него, они были бы пойманы в ловушку и изрублены на куски. Нет, лучшая надежда на спасение заключалась в том, чтобы прорваться через линию фронта.

Он позвал Туберона:

— Построиться клином!

Центурион подтвердил приказ, и люди, следовавшие за ним, разошлись по флангам со строем в глубину.

Катон скомандовал передать приказ по турмам, и порядки быстро приблизились к ожидающей пехоте, которая уже была сама глубиной в несколько шеренг. Он приготовил свой щит, подготовился выхватить в нужный момент меч и рассчитал постепенное увеличение темпа, прежде чем начать атаку, затем оглянулся, чтобы убедиться, что Макрон и Гитеций находятся рядом с ним позади, где он сможет лучше всего защитить их, когда они врежутся в строй врага. Свет теперь был достаточно сильным, чтобы он мог различать детали в линии повстанцев и видеть смесь оружия и доспехов, которые они имели, большая часть которых была снята с погибших воинов Девятого легиона и ветеранов, павших в Камулодунуме. Было также много змеиных щитов и галльских шлемов, которые бриттские воины спрятали, вместо того чтобы передать их римским чиновникам, как им приказал предыдущий наместник.

— Рысью! — крикнул он, и Туберон увеличил темп первой турмы, а за ней по очереди последовали и все другие подразделения. Когда между центурионом и противником осталось всего двести шагов, Катон отдал приказ идти в полный галоп и, когда разрыв сократился, проревел: — В атаку!

Туберон вытащил меч и замахал им, описывая дикий круг над головой, в то время как его люди опустили наконечники копий и сгорбились вперед, готовясь к неизбежному столкновению с врагом. Катон вытащил свое оружие, но держал его поднятым и слегка отведенным в сторону, сжимая поводья и рукоятку щита в левой руке и чувствуя успокаивающее давление лук седла, твердо удерживающих его на месте. Земля грохотала от стука копыт, и он мог слышать рвущее фырканье дыхания своей лошади, когда пряди ее гривы развевались в проносящемся мимо воздухе. Его сердцебиение ускорилось, и, несмотря на усталость, боль в мышцах исчезла, и его наполнило нервное веселье неизбежной схватки за свою жизнь.

Нелегко было устоять перед приближающейся кавалерийской атакой, и Катон увидел, как горстка врагов поспешила уйти с пути приближающихся конных ауксиллариев. Он догадался, что многие из тех, кто выстроился в линию, никогда раньше не сталкивались со всадниками и были скорее всего достаточно напуганы.

Затем течение времени, которое, казалось, несколько минут назад замедлилось, внезапно закрутилось в круговерти смертельной сечи, когда передовая турма врезалась в ряды повстанцев со стуком конских крупов по щитам, плотью о плоть, грохотом оружия и резким ржанием лошадей, ауксилларии сбивали людей с ног и наносили раны тем, у кого хватило храбрости нанести ответный удар по лошадям и людям, скачущим на них. Туберон и его турма глубоко погрузились в массу мятежников и погнали своих лошадей, разбрасывая врагов ударами копий и сбивая других щитами. Прежде чем импульс угас, Катон и вторая турма ворвались в брешь, проделанную центурионом и его людьми. Несколько повстанцев все еще стояли на ногах, и большинство старалось избежать надвигающегося удара всадников второго клина, но некоторые, более храбрые, чем их товарищи, продолжили сопротивление. Катон направился к человеку с топором на длинной рукояти и сбил его с ног, прежде чем он успел нанести удар. Его лошадь споткнулась, растоптав тело повстанца, но сумела удержаться на ногах, рванувшись дальше вперед.

Первые две турмы слились в одну беспорядочную массу, продвигаясь вперед, прорываясь через линию обороны. Справа от себя он увидел, как крепкий воин-мятежник с кабаньим копьем, твердо воткнутым под его ногой, пронзил ауксиллария в живот, вырвав человека из седла. Его тело врезалось в перекладину за острием оружия, и его конечности на мгновение дернулись, прежде чем воин опрокинул его в сторону на землю, где он вырвал окровавленное копье. Лошадь без всадника поскакала дальше, лавируя между одиночными схватками, пока не вырвалась на открытое место и не помчалась по открытой местности.

Катон рубанул в одну сторону, изогнулся в седле и рубанул в другую, поворачивая лошадь влево и вправо, расчищая путь для Макрона и Гитеция. Он прорвался сквозь скопление легковооруженных повстанцев, которые бросились в сторону, а затем оказался на открытом месте за линией фронта вместе с несколькими бойцами первой турмы, которые собирались развернуться, чтобы продолжить бой.

— НЕТ! — заорал он на них. — Продолжать отход!

Они продолжали двигаться на высокой скорости подальше от поля боя и мчались к дороге, ведущей от северных ворот города. Среди бегущих гражданских лиц была большая группа всадников, ехавших кучками, и Катон легко мог различить шлемы с гребнями и алые плащи Светония, его штабных офицеров и телохранителей, спасшихся из города. Наместник, должно быть, понимал, что любая попытка отразить атаку безнадежна, и что бегство предпочтительнее героической гибели, которая подарила бы Боудикке еще один престижный и ужасный трофей, которым она могла бы размахивать перед своими последователями. Следом за ними шли первые повстанцы, которые преследовали их по улицам, убивая легкую добычу из мирных жителей, а также нападая на всех отставших из небольшого отряда Светония.

Остальная часть Восьмой когорты прорвала линию врага, хотя и ценой некоторых потерь, и теперь воссоединилась со своими товарищами, направлявшимися к дороге. Катон направил своего коня вместе с Тубероном и выжившими бойцами первой турмы и взял на себя управление направлением их движения. Хаос и побоище на дороге убедили его отвести когорту на небольшое расстояние в сторону, где бы они не расстроили свои порядки.

Пока они скакали дальше, их уши заполнились испуганными криками, доносившимися неподалеку. Катон видел, как трое повстанцев зарубили семью своими длинными мечами. Отец бросился вперед перед своей юной дочерью и был сбит ударом в шею, который почти отрубил ему голову. Убив остальных, бритты прижали девушку к земле, а первый из них воткнул в землю меч и спустил штаны. Дальше группа мятежников грабила телегу, вокруг которой лежали окровавленные тела ее владельцев. Неподалеку стояли спиной к спине два пеших ауксиллария, против которых сгрудились по меньшей мере десять противников. Когда первый был пронзен копьем в правый бок, повстанцы набросились на его товарища, яростно нанося удары мечами и топорами. Оргия насилия была наполнена мстительной жаждой, свидетелем которой Катон раньше не был, и он отвел взгляд и погнал своего скакуна.

Первые лучи восходящего солнца протянулись над горизонтом, отбрасывая длинные тени в аляповато-розовом зареве, что только добавляло ужаса происходящему. Через километра три по дороге Катон увидел, что они обогнали всех, кроме горстки всадников, и враг прекратил преследование, радуясь своему последнему кровавому триумфу. Он остановил отряд, как только они вышли на дорогу на возвышенности, и повернул назад, чтобы увидеть, что в павшем городе уже полыхают первые пожары. За Веруламиумом он смог увидеть огромную, неуправляемую колонну армии Боудикки, ползущую на север по пологому холмистому ландшафту.

Туберон покачал головой.

— Как мы можем когда-либо надеяться победить это? У нас не было бы шансов, даже если бы у нас было вдвое больше солдат в Британии. Нам конец. Можно сразу положить себе монеты на глаза.

— Закрой свой рот, — рявкнул Катон, затем понизил голос и продолжил яростным тоном. — Не смей изрыгать такую пораженческую чушь перед парнями. Возьми себя в руки, центурион.

Туберон успокоительно набрал воздуха и кивнул.

— Так-то лучше. Теперь собери людей и приготовь их к маршу.

Центурион развернул своего коня и поскакал назад вдоль колонны, чтобы уговорить усталых людей перестроить свои ряды.

— Этот малый что-то теряет хватку, — прокомментировал Макрон, поддерживая Гитеция в седле. Ветеран крепко сжимал одну из лук седла правой рукой, а левая безжизненно лежала на бедре.

— Туберон достаточно приличный офицер. Он просто близок к пределу своей выносливости, как и все мы.

— Если ты собираешься стать центурионом, ты устанавливаешь свой предел за пределы того, что могут вынести остальные люди.

— Справедливо, — признал Катон. — Как поживает старик?

Гитеций нахмурился.

— Старик все еще способен говорить за себя. Я не какой-то немощный старец. У меня еще осталась одна приличная рука, и я вышибу тебя из седла, если ты будешь обращаться со мной так же.

Катон поднял руку, чтобы успокоить ветерана, и устало улыбнулся.

— Прошу меня простить, центурион. Мы осмотрим эту рану, как только присоединимся к остальной части колонны.

Гитеций кивнул, затем поморщился, прежде чем совладал с болью и стиснул челюсти.

Они подождали, пока их догонят отставшие из других когорт, и тогда Катон отдал приказ продолжить отступление. Когда они шли на север к назначенному месту встречи, ясное небо позади них было запятнано клубящимися столбами дыма, поднимавшимися из Веруламиума.

ГЛАВА XXI

Прошел час или около того после полудня, когда они нагнали Светония и большинство выживших из других подразделений колонны. Они догнали отставших, некоторые шли пешком, ведя хромых или раненых лошадей, а других потеряли скакунов вовсе, и они продолжали попадаться в течение следующих часов. Наместник и его свита сидели за столиками возле заброшенной придорожной таверны. Рука трибуна Агриколы была на окровавленной перевязи, а у некоторых других были повсеместные повязки. Лекарь лечил рану на руке пропретора и был занят наложением последнего шва, когда Катон спешился и совершил свой доклад.

— Восьмая потеряла тридцать четыре человека, господин. Хотя, возможно, еще, думаю, найдутся те, кто ушел другим путем и могут появиться позже.

— Тридцать четыре? По сравнению с остальными из нас, ты отделался легко. Сомневаюсь, что половина колонны пережила это ужасное утро.

Катон оглянулся на людей и лошадей, окружавших гостиницу. Многие были ранены, а некоторым все еще оказывали помощь хирурги. Остальные выглядели изношенными до самых костей, и в них царило унылое спокойствие, которое часто бывает в побежденных войсках с низким моральным духом. Офицеры, окружавшие командующего, вели себя так же, и он не мог не задаться вопросом, как люди в таких условиях могли надеяться одержать победу над гораздо большей армией, несмотря на неравенство в обучении и дисциплине, которое давало преимущество римлянам.

— Есть ответ от легата Кальпурния, господин?

Светоний кивнул, затем поморщился, пока лекарь затянул последний шов и вытер кровь.

— Он сообщил, что его разведчики нашли позицию, о которой ты упомянул, и сообщил, что она может подойти для нашей цели. Он намерен достичь этой точки завтра вечером. Я приказал ему остановиться там и дать отдых своим войскам, а отставшим и обозу догнать его, особенно метательным механизмам. Мы присоединимся к основной колонне завтра днем, если будем двигаться энергично. — Светоний взглянул на небо. — У нас есть еще несколько часов дневного света, чтобы увеличить дистанцию между нами и врагом, прежде чем мы разобьем лагерь на ночь.

— Прошу прощения, господин, я не уверен, что разумно останавливаться сегодня вечером. Нам лучше идти всю ночь, чтобы добраться до Кальпурния утром. Вы видели, как быстро повстанцы двинулись из Лондиниума, чтобы застать нас врасплох. Почему бы им не сделать то же самое снова? На их месте я бы попробовал.

— О, ты бы попробовал? — задумчиво переспросил Светоний с интонацией, которая предполагала, что она может быть расценена как плохой тон

Катон проигнорировал ответ и продолжил.

— Они знают, как мало у вас людей, наместник. Они, вероятно, пошлют достаточно большой отряд кавалерии и, возможно, несколько колесниц, чтобы догнать нас и убедиться, что на этот раз они возьмут вас, живого или мертвого. Мы не можем этого допустить.

— Я ценю твою заботу о моей личной безопасности, но мне нужно немного подумать. — Светоний отпустил лекаря и согнул руку.

Катон ждал. Его беспокоила не столько личная безопасность наместника, сколько то, что эта безопасность представляла для римских интересов.

— Можешь быть уверен, я не позволю этим варварским отбросам схватить меня живым, — сказал Светоний. — Что бы не случилось. Что касается твоего предложения, то было бы разумно позаботиться о том, чтобы мы опережали наших преследователей, пока не доберемся до основной колонны. Хорошо, мы будем двигаться всю ночь. Это не сделает меня популярным командиром, префект.

— Соответствует званию, господин.

— Да, это так. Я отдам приказ двигаться, как только твои люди получат возможность дать отдых своим лошадям.

— Да, господин.

Катон вернулся к колонне и приказал спешиться и напоить лошадей у ручья недалеко от таверны. Хирург когорты Фриген, жилистый житель Востока, снял повязку с Гитеция и осматривал рану, когда Катон приблизился. Макрон стоял в стороне и смотрел с обеспокоенным выражением лица. Хотя кровотечения больше не было, плоть сморщилась до фиолетового оттенка, и было ясно, что рука ветерана будет бесполезна на всю оставшуюся жизнь.

Катон собирался поговорить с хирургом, но спохватился и вместо этого обратился к Гитецию. — Как дела?

— Это охренительно больно. Следующий глупый вопрос? — Ветеран стиснул зубы, прежде чем продолжить. — Твой человек говорит, что мне придется потерять руку. Не могу с этим поспорить, есть риск, что все загноится и убьет меня. Вот и все.

— Когда ты сможешь это сделать? — спросил Катон хирурга.

— Лучше всего сейчас, господин.

— Мы не можем этого сделать. Колонна собирается снова двинуться в путь, и мы будем маршировать всю ночь. Тебе придется быстро наложить на него свежую повязку.

Хирург покачал головой. — Господин, нам повезло, что во время поездки не открылась артерия. Если осколок кости сдвинется, это может вызвать сильное кровотечение. Он умрет через несколько мгновений. Его лучший шанс — удалить конечность, а затем прижечь.

Гитеций, хирург и Макрон смотрели на Катона, ожидая его ответа. Он обдумывал риски. Если Гитеций поедет дальше, велика вероятность, что он погибнет. Если бы он остался позади, повстанцы убили бы его, если рана не прикончит его раньше.

— Как быстро ты сможешь провести ампутацию?

— У меня есть все инструменты. Мне понадобится огонь, чтобы нагреть зажимы артерий и смола. Скажем, час или около того.

— Час может оказаться слишком долго, — ответил Катон. — Бритты могут быть здесь раньше.

— А может, и нет, — сказал Макрон. Он на мгновение заколебался, обдумывая ситуацию. Если бы был шанс спасти Гитеция, это в некоторой степени смягчило бы его бремя вины. — Слушай, я останусь с ними двумя и заберу их, когда все будет готово. Если враг подойдет близко, нам придется перевязать рану и пойти на риск во время поездки.

Сзади послышался крик, и Катон обернулся и увидел префекта ведущей когорты, Десятой Галльской, отдающего приказ своим людям подняться в седла.

— Ладно. Я оставлю вам несколько человек для сопровождения. — Он сделал паузу и посмотрел на хирурга. — Я не буду приказывать тебе остаться и сделать это, Фриген. Но ты согласен на это?

— Я бы нехотел конечно оставаться, но это лучший вариант, который есть у центуриона, господин.

— Я буду воспринимать это как да. Тогда сделай это как можно быстрее и догоняй когорту.

— Хорошо, господин. — Хирург поспешил к ящику с наборами инструментов, чтобы выбрать необходимые.

Первая турма Десятой уже двинулась в путь, а Светоний и его офицеры направлялись к своему месту в общей колонне.

— Увидимся завтра в дороге или в лагере, — сказал Катон, сжимая предплечья Макрона, а затем, более осторожно, неповрежденную конечность Гитеция. — Пусть Фортуна сопутствует вам.

Он пошел прочь, чтобы найти Туберона и отдать приказ десяти ауксиллариям остаться, а остальным возобновить марш. Вернувшись в седло, он пропустил свою колонну, прежде чем помахать Макрону в последний раз, а затем галопом помчался, чтобы занять позицию во главе когорты.

Макрон некоторое время наблюдал, прежде чем повернуться к хирургу, который очистил один из внешних столов таверны и установил свои инструменты на другой, блестящий набор прекрасных лезвий и пил.

— Что нам нужно сделать?

— Мне понадобится огонь и котелок, чтобы нагреть это. — Фриген протянул ему банку, и Макрон снял крышку и понюхал едкое содержимое.

— Когда я его наношу, оно должно быть максимально горячим, — объяснил хирург.

На кухне в задней части постоялого двора под железной сковородкой лежал слой теплого пепла. Растопка и дрова были аккуратно сложены сбоку вместе с трутницей. Макрон разжег огонь и поставил на него один из тяжелых железных котлов, затем вылил смолу и приказал одному из солдат присматривать за ним. Еще двое были отправлены на вершину близлежащего холма, чтобы наблюдать за дорогой. Гитеций сидел на скамейке и смотрел вдаль, а Макрон подошел к нему.

— Ты готов к этому?

— А если бы это было не так, имело бы какое-то значение? — Ветеран мрачно улыбнулся. — Это позор. Когда все это закончится, и я вернусь к тому, что осталось от моего дома, работы в саду займут вдвое больше времени.

— Так что займись другим времяпровождением. Именно это я и сделал, когда вышел в отставку, живя в Камулодунуме. Например, чтобы пить, нужна только одна рука.

— Мне бы сейчас не помешало выпить.

— Внутри есть немного вина. Я принесу его тебе.

— Нет. Лучше не быть пьяным, когда я вернусь в седло после того, как Фриген сделает свою работу.

Один из ауксиллариев, отвечающий за подогрев смолы, появился в дверях постоялого двора и объявил, что она готова.

— Пришло время, — сказал Макрон.

Двое ветеранов подошли к столам, приготовленным хирургом.

— Если бы вы легли здесь, господин, — указал Фриген.

Гитеций расслабился и лег ровно. Фриген протянул ему толстый кусок дерева, обтянутый кожей. — Прикуси это, когда придет время. Это лучше, чем откусить себе язык. — Он посмотрел на Макрона. — Тебе придется держать его плечи опущенными. По одному человеку на каждую ногу и один на здоровую руку.

Когда все были на своих местах и Макрон прижал плечи ветерана к столешнице, Фриген мягко заговорил. — Лучше всего отвернуться и закрыть глаза.

— К Плутону в задницу, — Гитеций посмотрел прямо в небо и стиснул зубы.

Фриген поправил руку центуриона так, чтобы она вытянулась под прямым углом к его телу, затем потянулся за скальпелем с другого стола и наклонился над раной.

Он работал быстро, и острый край скальпеля быстро расправился с разорванной плотью, обнажив кость, залитую кровью. Лицо Гитеция сморщилось от агонии, и он издал низкий жалобный звук глубоко в горле, подчиняясь этому процессу. Отложив скальпель в сторону, Фриген взял тряпку, чтобы вытереть руки, прежде чем потянуться за изящной на вид пилой. Он повернулся к ауксилларию с кухни. — Держи наготове смолу, как только я тебя позову.

Челюсть Гитеция напряглась, а мышцы шеи вытянулись, словно толстые веревки, когда хирург опустил лезвие пилы к кости. Его действия сопровождал тихий скрежет, и Макрон, несмотря на долгие годы знакомства с ранами, почувствовал, как у него скрутило живот.

Кость с хрустом разошлась, и Фриген потребовал смолы. Солдат вытащил кастрюлю, ручку которой обернул в толстый кусок ткани, и поставил ее туда, куда указал хирург.

Стук копыт заставил Макрона посмотреть вверх, и он увидел одного из дозорных, скачущего к ним с холма. Мгновение спустя он остановился недалеко от стола, на котором растянулся Гитеций.

— Господин, мы заметили врага! Пятьдесят человек во главе с тремя колесницами идут по дороге.

Макрон кивнул хирургу. — Сделай это. Быстро.

Фриген использовал небольшую ложку, чтобы нанести кипящую смолу на обнаженную кость и иссохшие кровеносные сосуды. Челюсть Гитеция отвисла, деревянный брусок упал на стол, он потерял сознание и обмяк. Хирург добавлял смолу, чтобы прижечь плоть, пока не убедился, что сделал все необходимое.

Макрон повернулся к наблюдателю. — Как далеко они?

— Менее трех километров, господин.

— Дерьмо, — он посмотрел на Фригена. — Что осталось сделать?

— Нам придется подождать, пока смола высохнет и затвердеет настолько, что я смогу закрыть рану, сшив складки кожи вместе.

— Сколько?

Хирург пожал плечами. — Недолго.

Макрон зашипел от бесполезного ответа и переключил свое внимание на наблюдателя. — Возвращайся на холм. Когда они будут в пределах половины от той дистанции, возвращайся сюда. Вы оба.

Ауксилларий развернул своего коня и поскакал обратно к напарнику, все еще наблюдавшему с холма.

Пока они ждали, пока смола потускнеет и затвердеет, Фриген поспешно вытер инструменты, которыми он пользовался, и сложил все обратно в сундучок, за исключением шовной иглы и ниток. Гитеций пошевелился и открыл глаза, затем его голова склонилась набок, и он вновь потерял сознание.

— Сможет ли он уехать вовремя? — спросил Макрон.

— Не сам. Лучше всего, чтобы его привязали к седлу, а по бокам — по человеку.

— Это нас замедлит.

Когда Макрон оглянулся на вершину холма, двое наблюдателей начали спускаться по склону.

— Фриген, мне плевать, что ты думаешь о смоле. Прикончи это дело сейчас же.

Лекарь не стал возражать. Он взял иглу в одну руку, другой перекрыл складки кожи и начал сшивать их вместе над уродливой темной массой смолы. Гитеций поморщился и пробормотал что-то неразборчивое, пока Фриген накладывал швы.

Дозорные спешились, и Макрон взглянул на дорогу. Он видел пыль, поднятую приближающимся врагом. — Где наши друзья?

— Меньше чем в полутора километрах отсюда, и … они ускорили темп, господин. Солдат осмотрел отрубленную руку и пятна крови на столе и взглянул на своего спутника, прежде чем отважиться сделать следующее замечание. — Нам пора двигаться, господин.

— Тут я буду отдавать долбанные приказы! — Макрон пристально посмотрел на него и сжал кулаки. Ауксилларий от неловкости отвернулся. — И вы двое будете ехать по обе стороны от Гитеция.

Фриген завязал последний шов.

— Теперь ты можешь посадить его на лошадь.

Макрон и остальные, удерживавшие ветерана, подняли его тело в седло и привязали ремнями.

— Они идут! — крикнул один из дозорных.

Макрон увидел, как ведущая колесница завернула за угол рощи не более чем в километре от них. Воин на погосте колесницы повернулся, чтобы позвать своих последователей, и другие колесницы и всадники галопом появились в поле зрения, ускоряя шаг, когда они заметили небольшую группу римлян возле таверны. Их боевые кличи и грохот колес и копыт разносились по открытой местности.

Как только Гитеций оказался в безопасности, Макрон приказал двум своим сопровождающим двигаться дальше, а затем побежал к своему скакуну. Фриген закрыл свой деревянный сундук и все еще боролся с ремнями, когда центурион поравнялся с ним.

— Оставь это, хренов дурак! Это только отяготит тебя!

Хирург поколебался, затем оттолкнул сундук в сторону и бросился к своей лошади. Ауксилларии поскакали прочь, за ними следовали те двое, кому было поручено сопровождать Гитеция по обе стороны, а Макрон и Фриген неслись позади. Оглянувшись через плечо, Макрон увидел, что враг отставал всего лишь в трехстах шагах позади. Всадники уверенно шли впереди колесниц, хотя последние были легкими и достаточно проворными, их возничие наклонялись вперед, подгоняя лошадей.

По мере того, как погоня продолжалась по дороге, разрыв между римлянами и их преследователями постепенно сокращался, но затем снова увеличивался. Отдохнув, пока Фриген проводил ампутацию, римские лошади были немного свежее и сумели остаться впереди. Но вскоре стало ясно, что повстанцы постепенно начали приближаться и вскоре настигнут Макрона и его группу.

Путь впереди поднимался, а затем нырял в долину, где между зарослями тростника лениво текла широкая река. Дорога пролегала через узкий каменный мост, достаточно широкий, чтобы проехала повозка, затем поднималась на дальний склон и уходила в лес. Когда первые ауксилларии достигли мостика, Макрон окликнул их. — Всем остановиться! Стоять, Дисовы дети!

Когда ведущие люди натянули поводья, вокруг них кружилась пыль, Макрон вздохнул и отдал новые приказы.

— Вы трое, оставайтесь здесь со мной. Остальные продолжают идти, пока не догонят когорту. Фриген, ты командуешь. Обязательно доставь центуриона в безопасное место. Вперед!

Когда всадники поскакали вверх по склону, Макрон поручил одному человеку придерживать лошадей на дальнем берегу реки, а двум другим приказал присоединиться к нему на мосту. Он взял копье и щит у всадника и повел троицу к самому узкому месту между низкими каменными стенами с обеих сторон.

— Щиты поднять и копья вперед, — приказал он им, когда первый из всадников повстанцев приблизился и замедлил ход при виде троих римлян, преграждавших ему путь.

— Какого хрена мы здесь делаем? — прошипел тот, кто был слева от Макрона.

— Наш долг, парень. Это то, за что вам платят.

— Тогда мне платят недостаточно.

— Я с этим и не спорю, — усмехнулся Макрон, упираясь калигами и опуская тело, чтобы поглотить удар любой атаки, которую попытается предпринять противник. — Мы обсудим вопрос о зарплате с префектом, когда увидим его в следующий раз, а?

Мятежник вытащил меч и галопом погнал своего коня на мост. Острия трех копий махнули в сторону лошади, она выпрямилась и встала на дыбы. Мятежник стиснул зубы, повернул животное в сторону и замахнулся мечом на Макрона, который принял на себя удар по щиту и ударил копьем в живот всадника, вонзив острие ему в ребра. Отведя его, он отступил на шаг, чтобы выровняться с двумя ауксиллариями, когда повстанец повернул лошадь прочь, кровь текла по его боку, промочив тунику насквозь.

Как только первый человек сошел с моста, еще двое всадников вышли вперед и тщетно попытались подобраться достаточно близко, чтобы использовать свое оружие. Большие овальные щиты ауксиллариев блокировали любые удары, а удары копьями римлян ранили лошадей и еще одного воина, прежде чем они отступили, чтобы присоединиться к своим товарищам. С вершины моста Макрон стал свидетелем ожесточенной перепалки между воином с косичками на ближайшей из трех колесниц, явно их лидером, и другим человеком верхом на лошади. Насмешливо фыркнув, воин на колеснице дал указание своему вознице, который на скорости направил двух запряженных лошадей к мосту.

— Они попытаются нас сбить, — сказал Макрон. — Встань на одно колено и приготовить копья!

Трое римлян преклонили колени за щитами, древки копий упирались в пятки их калиг, а острия были направлены на колесницу. Макрон видел, как воин, схватившись за перила одной рукой, поднял копье и метнул его в римлян. Оно отклонилось в сторону и плюхнулось в быстро текущую реку под мостом. Он мог различить свирепое выражение лица мужчины и понял, что у колесницы не было шансов притормозить или остановиться, прежде чем она достигнет их. Даже если лошади уклонятся от наконечников копий, они будут зажаты в упряжи и привязаны к ярму и будут отброшены на троих римлян, защищающих мост, инерцией погоста позади. Воин явно мало ценил жизни своих животных.

— Вот дерьмо …

Это было все, что он успел произнести, прежде чем правая лошадь была пронзена копьем человека рядом с Макроном. Копье сломалось, и ауксилларий упал на спину. Другое животное сумело свернуть на парапет, прежде чем его затормозил его раненый товарищ. Возничий ослабил хватку и перемахнул через перила, побежал вперед, бросившись на Макрона. Другой ауксилларий ударил его кинжалом в бок, и он упал на рухнувшего коня. Воин, ехавший на колеснице, вытащил длинный меч и поднял щит со дна повозки, прежде чем прыгнуть между умирающим конем и тем, кто застрял между парапетом и раненым животным. Макрон поднялся на ноги и поднял свой щит, держа копье нижней хваткой, напрягая мышцы рук, готовясь нанести удар.

Под плащом воина был кольчужный жилет, а на широкой шее — толстый золотый торк. Он сделал шаг к Макрону и выставил щит, чтобы проверить реакцию противника. Макрон вздрогнул, и воин усмехнулся, прежде чем внезапно броситься вперед, размахивая мечом, чтобы заставить центуриона заблокировать удар. Слишком поздно Макрон понял намерение этого человека, когда воин подставил свой щит под древко копья, и словно мощным рычагом отбросил римский щит в сторону и ударил мечом в сторону горла Макрона. У Макрона не было времени отреагировать, и в последний момент ясности он почувствовал неумолимую уверенность, что вот-вот умрет. Затем щит ауксиллария слева от него расплылся по лицу и принял удар с резким стуком.

Макрон отступил на шаг, чтобы освободить место для копья. Воин тоже отступил назад и зарычал от разочарования, размахивая мечом, демонстрируя ловкость, как будто бросая вызов римлянину выступить против него.

— Рад помочь, — прорычал Макрон, вернув равновесие и сделав ложный удар копьем. Он попробовал сделать короткую серию ударов, но воин с легкостью отразил каждый из них.

Центурион отстранился и рискнул бросить взгляд через плечо. Остальная часть его отряда выехала из долины и имела хорошую фору перед преследователями. Он оглянулся на бойню на мосту: умирающая лошадь и смертельно раненый возничий, путаница ремней и колесница, застрявшая в узком пространстве между парапетами моста. С одной стороны несколько повстанцев спустили лошадей к камышам и направились к открытой воде. Ему нужно было положить конец задержке, прежде чем она не превратилась в ловушку.

— Ладно, ребята, отступайте и садитесь верхом. Подготовьте мою лошадь, когда я вернусь.

Ауксилларии отступили на несколько шагов и повернули назад через мост к своему товарищу, державшему поводья четырех лошадей.

— Теперь только ты и я, — Макрон ухмыльнулся воину, рисуя маленькие круги кончиком копья. Он сделал полшага вперед, затем снова сделал ложный маневр и мгновение спустя метнул в мятежника свой щит. Последний был застигнут врасплох и инстинктивно отпрянул, дав Макрону кратчайшую возможность нанести удар. Он сделал выпад и вонзил копье, которое ударило воина в правое плечо, проникнув до кости. Меч мятежника упал, и он попятился к колеснице, подняв щит. Макрону хотелось закончить дело, но несколько бриттов уже побежали на мост.

— Твой счастливый день, солнышко. — Он поднялся и метнул копье через воина в сторону его людей, а затем помчался обратно к ожидающим лошадям.

Забравшись в седло, он взял поводья и отвернулся от моста, а ауксилларии погнали своих лошадей галопом рядом с ним. Они поднялись по пологому склону к вершине долины, прежде чем Макрон оглянулся. Всадников, попытавших счастья в реке, уносило вниз по течению, в то время как они изо всех сил старались переправить своих лошадей по ту сторону. На мосту воин прижимал руку к раненому плечу, а его люди начали поспешно убирать обломки и тела, чтобы продолжить преследование.

Макрон почувствовал мгновенное удовлетворение, выиграв достаточно времени, чтобы Гитеций и остальные смогли уйти от преследователей. Они были на три километра впереди центуриона и трех его спутников, а еще на несколько километров впереди он мог различить пыльную дымку колонны Светония. Достаточно далеко, чтобы сорвать любую попытку повстанцев на мосту настигнуть свою добычу, как только те перешли бы через реку.

ГЛАВА XXII

Основная колонна армии Светония достигла места встречи всего за час или около того, прежде чем прибыли сам наместник и выжившие из его передовой колонны. Легионеры с кирками готовили ров и вал, чтобы окружить походный лагерь армии. Дальше вспомогательная пехота прикрывала подступы к лагерю и высматривала признаки противника. Колышки отмечали линии, где солдаты будут ставить свои палатки, когда оборона будет завершена. Командные палатки уже были установлены и занимали большую площадь в центре лагеря.

Всадники, идущие с юга, приближались ровным шагом, лошади и люди устали от ночного марша. Многие всадники свисали в седлах, и товарищам приходилось их подталкивать, чтобы они не упали на землю. Это оказалось мудрым решением — подтолкнуть людей вперед и не рисковать быть настигнутыми повстанцами. Пропретор остановил колонну в сумерках и приказал зажечь множество костров в надежде обмануть противника, заставив его думать, что они разбивают лагерь на ночь, и вынудить его задержаться, пока они готовят новую внезапную атаку. Тем временем колонна успела оторваться на несколько километров, прежде чем уловка была обнаружена.

Гитеций всю ночь находился в плохом состоянии, его преследовали плохие сны в перерывах между эпизодами агонии бодрствования. Но когда взошло солнце, его разум прояснился, и он с болезненным интересом разглядывал обрубок на месте его левой руки. На нем были только туника и калиги. Его перевязь свисала с седла, а доспехи несла вьючная лошадь Восьмой когорты.

— Боюсь, на этот раз твои боевые дни закончились навсегда, — сказал Катон, когда он присоединился к группе Макрона, чтобы посмотреть, как поживает ветеран.

Гитеций поднял правую руку. — Я все еще способен использовать эту.

— В пехотном строю это не принесет тебе особой пользы, и ты не сможешь ездить верхом и сражаться вместе с кавалерией.

— Я найду себе место, когда придет время.

— Если ты полностью восстановишь свои силы, тогда возможно.

Макрон осматривал лагерь. — Тут не два полных легиона. Где остальные?

— Помимо потерь в западной кампании, их было еще много на пути из Девы, — сказал Катон. — Отставшие должны догнать их в течение следующего дня или около того.

— Им же лучше. Учитывая скорость наступления мятежников, они скоро нападут на нас. — Макрон зевнул и потер глаза. — Еще одно. Нам понадобится отдых, прежде чем мы будем готовы к бою. И нашей компании, и ребятам из основной колонны.

— Будем надеяться, что Боудикка будет достаточно любезна, чтобы предоставить нам его, — сказал Гитеций.

— О, я думаю, она могла бы. — Катон не смог сдержать зевок. — В конце концов, она заставляет свою армию держаться за нами на хвосте с тех самых пор, как мы покинули Лондиниум. Они устали так же, как и мы. Может быть, даже более того, поскольку подавляющее большинство там — пешие люди. И это обычный цирк, когда они доводят себя до боевой лихорадки. — Он сделал паузу, чтобы заставить свой утомленный ум оценить период отсрочки, который может быть у Светония и его армии до того, как начнется битва. — Я бы дал на отдых минимум два дня. Может быть, и больше, если она дождется, пока обоз и его сопровождающие догонят ее.

— Зачем ей это делать?

— Она захочет, чтобы ее люди стали свидетелями зрелища уничтожения Светония и его армии. Историю, которую они будут передавать из поколения в поколение, чтобы подать пример тем, кому однажды, возможно, снова придется столкнуться с легионами. Она знает, что, возможно, это час ее величия и величия племени иценов, которое вело восстание вперед. У нее есть и личные причины. Она хочет, чтобы как можно большая аудитория стала свидетелем наказания тех, кто истязал ее и насиловал ее дочерей.

— Похоже, ты достаточно хорошо знаешь эту женщину.

Катон и Макрон переглянулись.

— Мы знаем. Она храбрая и умная и была верным союзником Рима, пока некоторые влиятельные люди не злоупотребили этими отношениями и не превратили ее в нашего врага. Когда все это закончится, каким бы путем это ни произошло, я надеюсь, что эти люди понесут ответственность и заплатят цену за кровопролитие, которое они развязали.

— Один из них уже это сделал, — сказал Макрон. — Скатертью дорога этому ублюдку.

— Прокуратор был всего лишь агентом тех, кто послал его мутить здесь воду. Он лишь приближенный верхушки политического круга. Некоторые из них, вероятно, входят в ближайшую когорту советников Нерона.

Гитеций покачал головой. — Ты не можешь говорить такое всерьез. Почему кто-то может быть настолько сумасшедшим, чтобы спровоцировать восстание?

— По ряду причин. Некоторые считают, что Британия никогда не сможет предоставить достаточно богатства, чтобы оправдать затраты на размещение здесь нескольких легионов. Другие выступают против фракции Сената, к которой принадлежит Светоний. Если он потерпит поражение, репутация его сторонников будет запятнана, и у любого потенциального полководца появится возможность взять на себя командование карательной экспедицией, отправленной в Британию. Каким бы ни был мотив, я осмелюсь сказать, что те, кто стоит за этим, даже не предполагали, что ситуация станет настолько опасной. Они недооценили ненависть к Риму, которую испытывали многие племена. И они недооценили фактор Боудикки. Надеюсь, Светоний понял, насколько это может быть опасно.

— Ты уверен, что он повернет и будет сражаться? — спросил Макрон. — Ты служил с ним на поле боя достаточно долго, чтобы знать его качества.

Катон задумчиво обдумал вопрос, прежде чем ответить.

— Да, я так считаю. У него нет выбора. Большой вопрос в том, где он решит сражаться, и примут ли мятежники битву на выбранной нами земле.

— Это уже два вопроса, — прокомментировал Макрон.

— Дай мне прийти в себя, — проворчал Катон. — Я разбит, Макрон. Я итак едва могу связать цельное предложение.

— Сегодня вечером мы немного поспим, в целости и сохранности внутри лагеря. Яйца Юпитера, мне не терпится опустить голову на теплую постель.

Впереди Катон увидел Светония, ведущего своих офицеров штаба через недостроенную сторожку к командным палаткам. Когда каждая часть колонны достигла лагеря, один из трибунов Кальпурния назначил им ряды палаток. Катон криво улыбнулся. У них не было с собой палаток, оставив их вместе с остальным снаряжением, брошенным при отправлении с Моны. Им снова придется спать под открытым небом, пока не прибудет обоз с их снаряжением.

— Остальная часть Восьмой когорты уже прибыла? — спросил он трибуна. — Я их командир.

— Да, господин. Префект Катон. Я узнаю тебя. Пехотная часть Восьмой Иллирийской сопровождает метательные механизмы в тылу колонны. Им понадобится день или два, чтобы наверстать упущенное.

— Я понимаю. Сообщи мне, как только они прибудут.

— Слушаюсь, господин.

Они обменялись салютами, и Катон повел своих усталых людей через сторожку.

Место для походного лагеря было выбрано удачно. На участке между фортом и извилистой рекой, где их можно было напоить, лошадям было хорошо пастись. Ауксилларии спешились и повели лошадей к стойлу, где сняли седла и попоны, прежде чем стряхнуть пот со шкур. Пока Макрон организовывал укрытие, чтобы обеспечить тень для Гитеция, Катон пробрался через лагерь в штаб, чтобы найти офицера снабжения. Ему сказали, что до прибытия обоза у людей и их лошадей было мало продовольствия. Фуражные отряды были отправлены обыскивать окрестности, и его заверили, что Восьмой будет предоставлена доля всего, что будет доставлено обратно в лагерь.

Выходя из палатки офицера снабжения, он встретил трибуна Агриколу. Молодой человек все еще был покрыт грязью, оставшейся за два предыдущих дня, и там, где она испачкала его лицо, он выглядел на несколько лет старше. Его глаза покраснели от усталости, и он также вяло ответил на сдержанное приветствие Катона.

— Наместник проведет собрание всех старших офицеров в сумерках. Пока он отдыхает, — пояснил он. — Тем из нас, кто ехал с ним, рекомендуется сделать то же самое. Я сделаю это, как только смогу раздобыть спальное одеяло.

— Удачи в этом, — улыбнулся Катон. — Тогда увидимся после заката.

Когда он вернулся в ряды Восьмой Иллирийской, люди закончили ухаживать за своими лошадьми и дремали или спали на голой земле, в то время как дежурная турма вела вереницы лошадей вниз к реке, чтобы напоить и выпасти их. Макрон и Гитеций уже спали под навесом из козлиных шкур, а шестами для палатки служили копья. Оставив дежурному декуриону приказание разбудить их за час до сумерек, Катон закатал плащ, чтобы он служил подушкой, и лег, с облегчением закрыв глаза. На мгновение он отчетливо слышал звуки лагеря, прежде чем сон накрыл его, словно теплый, обволакивающий туман.

Когда Туберон осторожно потряс его, Катон по привычке в мгновение ока сразу же проснулся. Он сел и осмотрелся. Походный лагерь был практически готов. Вал из утрамбованной земли окружал аккуратные ряды палаток, которые были установлены, пока он спал, а последние участки частокола вбивались в землю. Ближе в примятой траве растянулись бойцы Восьмой когорты. Гитеций и Макрон еще спали. Рот последнего приоткрылся, и из задней части горла послышалось слабое хрипение, прежде чем он сделал двойной фыркающий вдох и повернулся на бок.

— Примерно за час до наступления сумерек, насколько я понимаю, господин, — сказал Туберон.

— Благодарю.

Когда центурион ушел, чтобы продолжить обход дежурных, Катон поморщился, вытянув руки. Казалось, почти каждый сустав и мышца в его теле болели, и он шел скованно, выходя из лагеря и спускаясь к реке. Лошади паслись на пышной траве под послеполуденным солнцем, а среди них порхали бабочки. В реке купалось несколько солдат: некоторые плескались на мелководье, а другие сидели, погруженные по плечи, наслаждаясь холодным потоком воды.

На дальнем берегу, шагах в семидесяти от него, несколько вражеских разведчиков следили за римским лагерем. Двое бриттов остались с лошадьми, а их товарищи сидели на берегу реки и загорали. Время от времени кто-то складывал руки и выкрикивал что-то оскорбительное в адрес римских купальщиков. Ответ не заставлял себя долго ждать, и иногда обе группы людей смеялись, если суть была достаточно ясна и забавна. Наблюдая за ними какое-то время, Катон нашел странным, как противники, посвятившие себя истреблению друг друга, часто в такие моменты искали какие-то признаки родственной души. Возможно, дело было в безмятежности обстановки и радости, которую люди находили в купании в реке.

После напряжения последних дней Катону нужно было побыть в одиночестве. Он нашел небольшую щель между зарослями тростника, напротив небольшого, покрытого кустарником острова посреди реки. Раздевшись, он вошел в холодную воду, поморщившись, когда она сомкнулась вокруг его паха. Он поднялся на цыпочки и собрался с силами, затем бросился вперед и проплыл несколько быстрых гребков, чтобы привыкнуть к температуре, прежде чем броситься в сторону острова, поворачивая вверх по течению, чтобы убедиться, что его не унесет мимо открытого участка гальки, на котором он находился. Чем дальше он отплывал от берега, тем сильнее становилось течение, и к тому времени, когда он выбрался на остров, его сердце уже колотилось. Он почувствовал себя освежившимся и чистым и решил ненадолго отдохнуть, прежде чем плыть обратно.

Закрыв глаза, он наслаждался оставшимся теплом солнца, опускающегося на запад. Он попытался очистить свой разум, чтобы прочувствовать момент этого краткого бегства от своих забот и обязанностей, но обнаружил, что его мысли переместились к Луцию и Клавдии, гадая, достигли ли они уже безопасности. То же самое должно было случиться и с Макроном в отношении Петронеллы, и он эгоистично затосковал по тому времени, когда ни у одного из них не было иждивенцев, которые обременяли бы их заботами об их благополучии. Неудивительно, что армия уже давно запретила солдатам жениться. Не то чтобы это имело большое значение, поскольку мужчины все равно формировали естественные отношения, заводили детей и составляли завещания, которые были столь же обязательными, как и завещания, касающиеся формального гражданского брака.

Шквал плесканий поблизости заставил его распахнуть глаза, а когда он сел, то увидел на небольшом расстоянии вверх по реке пловца, попавшего в затруднительное положение. Он нырнул обратно в воду, направляясь на перехват человека. Когда он приблизился, пловец начал погружаться под воду, его блестящие темные волосы прилипли к черепу, а руки хаотично двигались, пытаясь удержать тело на плаву. Достигнув его, Катон положил руку ему под подбородок и, повернувшись на спину, направился к острову. Он слабо сопротивлялся, прежде чем позволил отбуксировать себя в безопасное место. Как только его ноги смогли твердо упереться в русло реки, Катон вытащил пловца из воды на гальку. Именно тогда он увидел закрученные татуировки на груди мужчины и косу на затылке.

Бритт был так же обнажен, как Катон, и, поскольку он был измотан и задыхался, он не представлял непосредственной опасности. Хотя он был врагом и было легко разбить ему голову камнем или утащить обратно в реку и утопить, Катон не хотел причинять ему вреда. Это был бы трусливый и недостойный поступок. Вместо этого он присел на корточки неподалеку и подождал, пока повстанец достаточно оправится, чтобы опереться на локоть. Он кивнул в знак благодарности и подозрительно сузил глаза, когда понял, что его спасителем был римлянин.

— Как твои дела? — спросил Катон на иценском диалекте, который он выучил за время, проведенное в племени.

Спасенный выглядел удивленным, прежде чем закашлялся и ответил:

— Бывало и лучше. — Он постучал себя по груди. — Тонгдубн. Из иценов.

— Я так и думал, — Катон указал на изображение лошадиной головы среди татуировок на груди мятежника. — Меня зовут Катон. Я из… — Он бессмысленно указал в сторону форта, как будто ицен сомневался в его личности.

— Ты хорошо говоришь на нашем языке. Немногие римляне, которых я встречал, когда-либо пытались это сделать.

— Я научился ему от своих друзей-иценов… По крайней мере, они были моими друзьями до восстания.

— Те дни прошли. Возможно, вам, римлянам, не следовало так плохо обращаться со своими друзьями. — Воин сел и настороженно посмотрел на Катона.

— Не все римляне одинаковы, — возразил Катон. — Я бы сделал все, что мог, чтобы спасти эту дружбу. Но… Политика. Ты понимаешь?

— Твоя политика, римлянин… Катон. Не наша. Как мы могли оставаться друзьями, если ты оскорбил нашу царицу и опозорил наше племя?

— Я знаю. Я не могу передать тебе, как сильно я об этом сожалею. Ответственный за это человек мертв. В этом смысле Боудикка отомщена. Некоторая справедливость восторжествовала.

— Уже слишком поздно для этого.

Катон посмотрел прямо на него и кивнул.

— В этом и есть истина.

— Рим заставил нас восстать. Мы достаточно долго терпели ограбление наших земель и имущества, прежде чем наша царица была унижена окончательно. Теперь мы выследим вас и убьем всех, и Британия снова станет свободной. — Тонгдубн говорил со страстью, затем с тревогой посмотрел на Катона, опасаясь, что тот перешел черту.

— Нет необходимости убивать друг друга здесь и сейчас. Не между нами. Не после того, как я спас тебе жизнь. Кровопролития уже было достаточно, и будет еще больше в ближайшее время. Но сейчас давай переживем этот момент мира. Согласен? — Катон протянул руку. Мятежник поколебался, затем крепко схватил ее и кивнул.

Они лежали под лучами послеполуденного солнца, разговаривая о людях и местах, которые были знакомы обоим, и слушали веселые разговоры, доносившиеся через реку выше по течению. Наконец Катон понял, что ему необходимо вернуться на берег реки, удерживаемый римлянами.

— Мне пора идти. — Он встал.

Тонгдубн тоже поднялся и кивнул.

— Я благодарю тебя за спасение моей жизни. Ты знаешь мой народ достаточно хорошо, чтобы понять, что это значит. Я у тебя в долгу. Но я не смогу отплатить тебе. Через несколько дней наши армии сойдутся в бою, и римляне будут побеждены. Вы все умрете. Мне будет грустно, зная, что ты среди мертвых.

— Может быть, моя сторона победит.

— Нет. Это невозможно. Наши боги предсказали нашу победу. Нам нечего бояться, когда мы пойдем в бой.

— Даже боги совершают ошибки.

Они в последний раз пожали друг другу руки, а затем Катон вошел в реку. Он снова посмотрел на мятежника.

— Пусть твои боги защитят тебя, Тонгдубн, и позаботятся о том, чтобы ты благополучно вернулся в свой дом, к своему очагу.

— И ты тоже, Катон. Где бы ни находился твой дом, если только он не в Британии. Возможно, однажды я встречу тебя на нашей земле как гостя, а не как захватчика.

Катон пересек течение и быстро поплыл к просвету в камышах, где он оставил свою одежду. Достигнув берега и выйдя из воды, он оглянулся на сверкающие водовороты, но Тонгдубн уже ушел. Одеваясь и зашнуровывая калиги, он размышлял об этой встрече и задавался вопросом, выживет ли кто-нибудь из них в предстоящей битве. Он направился к палатке штаба с чувством сожаления по поводу провала управления провинцией, которое представляло собой восстание.

Несмотря на то, что изнуряющая дневная жара прошла, боковые полы палаток штаба были закатаны для удобства наместника и его штаба. Катон пришел последним, с его спутанных волос капала вода, когда он нашел место в конце одной из скамеек. Светоний тихо совещался с легатом Кальпурнием, но, увидев опоздавшего, обратился к собравшимся офицерам.

— Теперь, когда мы все здесь… Последние донесения из хвоста колонны Кальпурния показывают, что остальные силы достигнут нас к концу завтрашнего дня. К тому времени мы сможем выставить восемь тысяч легионеров и столько же ауксиллариев, а также сорок исправных стрелометов в артиллерийском эшелоне. У нас ограниченный запас трибол[20], и нет средств для их литья. Наши люди в хорошей форме и будут готовы к бою, как только отдохнут. Наши разведчики следят за авангардом противника. Они находятся на расстоянии дня пути, а основная часть их сил и багажа находится на расстоянии дня позади передовых частей. Это дает нам два дня отсрочки. Едва ли этого будет достаточно, если они решат атаковать сразу. Но я подозреваю, что им также придется отдохнуть и собраться с силами для битвы. Поэтому вполне вероятно, что вопрос о продолжении их наступления может быть решен через три дня.

Он сделал паузу, чтобы дать своим офицерам переварить перспективу, затем продолжил: — Я обсуждал с легатом Кальпурнием возможность атаковать врага до того, как у него появится возможность собрать все свои силы, но разведчики сообщают, что даже их авангард превосходит нас численностью в два раза… Поэтому я решил, что мы должны вести оборонительную битву на той местности, которая принесет нам наибольшую выгоду. Префект Катон определил потенциальное место в нескольких километрах к северу от походного лагеря. Вчера его проезжал легат Кальпурний, который подтверждает, что оно может подойти и дать нам ряд преимуществ. Завтра утром я осмотрю это место, прежде чем принять решение. Если оно будет удовлетворительным, мы перебросим туда армию послезавтра, выстроим боевые порядки и подготовим почву.

— Прошу прощения, пропретор, — ответил трибун Агрикола. — Но что, если враг решит не сражаться с нами на нашей территории? Они достаточно знакомы с нашими способами и могут не клюнуть на наживку. Что, если они используют свою численность, чтобы обойти нас и превратить позицию в ловушку?

— Это справедливо подмеченный вопрос. Но я сравнивал скорость, с которой они преследовали нас из Лондиниума, по сравнению со временем, которое они потратили на переход туда из Камулодунума. Я убежден, что Боудикка хочет как можно быстрее одержать победу. Возможно, она ей необходима как можно скорее. Племена Британии, как мы знаем, редко были хорошими патнерами в постели. Жители этого острова — капризная народность. Традиционно их многое больше разделяет, чем объединяет. Она наконец-то обеспечила им общую цель через их общую ненависть к Риму. Некоторые удовлетворили эту ненависть, разрушив три наших крупнейших поселения и завоевав при этом добычу. Они будут искать повод ускользнуть. Кроме того, среди ее советников найдутся те, у кого будут разные взгляды на то, как должно развиваться восстание. Некоторые, несомненно, будут питать амбиции заменить ее на посту лидера. Таким образом, время работает против Боудикки, и ей, возможно, понадобится решающий результат, пока у нее есть авторитет и численность для его достижения. Я верю, что она будет сражаться с нами там, где мы захотим позволить ей найти нас.

— Думаю, это так, командующий, — прокомментировал Агрикола. — Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Думаю, есть веские основания так думать, — прокомментировал Катон. Светоний и другие офицеры посмотрели в его сторону, и он продолжил: — Я разговаривал с одним из их воинов, когда ранее плавал в реке.

Светоний посмотрел на него с любопытством. — Ты разговаривал с одним из мятежников?

— Я немного говорю на иценском языке, господин. Человек был как раз из племени Боудики. Я спас его от утопления, и мы разговорились.

— Префект Катон… Клянусь, пока я жив, я не встречу офицера, который с большей вероятностью будет удивлять меня почти на каждом шагу какими-то новыми способностями или планами. Продолжай. Что сказал твой новый знакомый?

— Он сказал, что мятежникам сказали, что их боги обещают великую победу. Если это так, то она вряд ли попытается перехитрить нас, если поле битвы ей не совсем по душе. Если бы кто-нибудь из нас оказался на ее месте, мы бы дважды подумали об этом, но для Боудикки тактические проблемы — лишь часть того, что ею движет. У нее есть численность, благословение ее богов и желание сокрушить нас как можно быстрее на глазах своего народа. Я верю, что она нападет на нас, где бы мы ни предложили бой.

Светоний обдумал его слова. — Надеюсь, ты во всем прав, префект. Тогда все будет зависеть от решений, которые я приму сейчас.

— Нам нужно рассмотреть еще кое-что, господин, — продолжил Катон. — Судьба мирных жителей за пределами лагеря. Нам нужно позаботиться об их безопасности до того, как начнется битва. Мы не можем просто оставить их, пока выдвигаем армию на позиции. Они обязательно попытаются последовать за нами. Меньше всего нам нужно, чтобы мы были обременены ими и их пожитками.

— Что ты посоветуешь?

— Мы должны убрать их с дороги. Достаточно далеко, чтобы они не помешали нашей подготовке к битве. На данный момент они устали, но, что более важно, они голодны. Большинство из них покинули Лондиниум несколько дней назад. У них исчерпалась вся еда, которую они могли бы взять с собой. Итак, давайте предложим покормить их из наших запасов. В назначенном месте, как можно дальше к северу от поля боя, куда мы сможем доставить их в отведенное время. В обозе, который легат Кальпурний привез с собой с Девы, есть чем их накормить.

— Это правда, что у нас достаточно, чтобы прокормить армию еще на пять дней, — сказал Кальпурний. — Но если мы передадим большую часть этого гражданским лицам, что будут есть солдаты через два дня?

— Если мы победим, в обозе повстанцев мы найдем гораздо больше еды, чем нам когда-либо понадобится, — заметил Катон. — А если мы потерпим поражение, это не будет проблемой, которая нас будет беспокоить, поскольку мы все будем мертвы.

Светоний не смог сдержать улыбку. — Если ты так говоришь… Очень хорошо. Кальпурний, объяви по всему лагерю гражданских лиц, что армия будет снабжать их продовольствием в тридцати пяти километрах дальше по дороге. Первое, что я сделаю с утра. Это должно заставить их двигаться и уйти с нашего пути в ближайшее время.

— Да, господин. Стоит ли мне что-нибудь сказать о вашем решении дать бой? Это может быть полезно для их морального духа.

Светоний кратко обдумал это предложение, затем покачал головой. — Думаю, нет. У них и так достаточно забот. Было бы милосерднее ничего не говорить. Более проницательные из них в любом случае будут знать, в чем заключается причина, но будут держать ее при себе. Просто расскажи им о еде.

— Слушаюсь, господин.

Светоний на мгновение замолчал.

— Думаю, это все, что можно обсудить сегодня вечером. Убедитесь, что ваши люди и лошади отдохнули. Спите как можно больше. Завтра мы осмотрим место, которое выбрал для нас префект Катон, будь то место, где мы одержим победу, самую знаменитую в долгой истории Рима, или место, которое станет кладбищем римской армии в Британии. Все свободны.

ГЛАВА XXIII

Когда последний из мирных жителей скрылся из виду по дороге, прорезавшей лес, старшие офицеры Светония обозревали пейзаж с вершины пологого склона, а сам наместник отошел на небольшое расстояние, чтобы обдумать свои планы. Справа и слева от дороги линия деревьев уходила под уклон к широкому пространству низменных лугов, где слева направо протекал ручей. Дорога пересекала его и шла на юг по пологой холмистой местности, перемежающейся рощами и небольшими лесами. Здесь было несколько ферм, некоторые из которых еще не были заброшены. Хорошая погода продолжалась, голубое небо прерывалось пушистыми формами сверкающих белых облаков, безмятежно плывущих над местом будущей битвы. Легчайший ветерок немного облегчал гнетущую жару полуденного солнца.

— Итак, это то место, где, как вы рекомендовали, нам следует остановиться, — прокомментировал Катону трибун Агрикола, упираясь руками в бедра и рассматривая основные особенности ландшафта. — Это правда, что оно дает нам преимущество возвышенности, но этот склон достаточно пологий, чтобы не утомить врага в достаточной мере, когда он начнет подниматься по нему. А фланги покрыты лесом. Деревья и подлесок кажутся достаточно густыми, чтобы помешать атаке, но это действует в обе стороны. Если нам придется быстро отступать, эти деревья станут серьезным препятствием для наших людей. Единственный другой маршрут будет лежать вдоль дороги, и она очень скоро окажется перегруженной.

— В том, что ты говоришь, есть правда, — ответил Катон. — Однако я не уверен, что Светоний предполагает какое-либо отступление после начала битвы. Учитывая стратегическую ситуацию, это было бы почти так же плохо, как поражение. Это отсрочило бы окончательное уничтожение того, что осталось от армии. Нет, я думаю, он хочет, чтобы мы покинули это поле битвы победителями или умерли здесь. Если бы я был на его месте, я бы чувствовал то же самое.

Агрикола покачал головой.

— Это безумие. Ставить все на один бросок костей и не иметь никакого плана действий на случай непредвиденных обстоятельств — какой полководец пойдет на это?

— Думаешь, Светоний не знает о потенциальных опасностях этого места в случае нашего поражения? Наши люди прикинут что к чему, как только увидят эту позицию. Они поймут, что шансов на спасение мало, если битва пойдет против нас. Это, безусловно, укрепит их решимость, когда начнутся боевые действия.

Агрикола внимательно посмотрел на него.

— Именно это ты имел в виду, когда рассказывал ему об этом месте.

— Конечно, — признался Катон. — Нас значительно превосходят численностью, и судьба провинции висит на волоске. В таком затруднительном положении очень важно, чтобы люди знали, что выхода нет. Они должны победить или умереть. Это простой стимул, мотивирующий их сражаться изо всех сил и даже больше.

— Пусть боги уберегут нас от рассуждений профессиональных солдат…Должно быть место получше, чем это.

Катон указал на окружающий пейзаж.

— Будь моим гостем. Если ты сможешь найти превосходную позицию за время, необходимое врагу на отдых, ты будешь лучшим солдатом, чем я.

Вызов остался без ответа со стороны молодого аристократа, поэтому Катон продолжал терпеливо объяснять в манере, напоминающей учителя, пытающегося не выказать раздражения по отношению к ученику, который прочитал только одну книгу по определенной теме и предположил, что из высокомерия он ведет себя так, как будто он был величайшим из ныне живущих экспертов по таким вопросам.

— Основным фактором при определении того, где нам следует выстроить нашу боевую линию, является огромная разница в численности. Поэтому нам нужно место, где мы сможем заставить врага сражаться с нами на узком фронте. Он осмотрел землю и указал на веху на дороге на полпути вниз по склону. — Там. Если наша армия вытянется поперек склона от этой точки, наши фланги достигнут деревьев и будут защищены ими, и у нас будет достаточная глубина, чтобы выдержать серию атак. Каждая из этих атак будет зажата между лесами с обеих сторон, когда противник приблизится на нашем узком фронте. Так что не имеет большого значения, сколько у них еще людей, поскольку лишь ограниченное число будет участвовать в бою с нашей линией в любой конкретный момент. Строй на строй, наши воины лучше обучены и оснащены, чем мятежники. Когда они в первый раз пойдут в атаку, их ждет сильнейший шок. Они уже наверное начали подзабывать, что такое правильный римский строй и римская дисциплина.

Он указал на обширный ландшафт перед позицией. — Вот где они соберутся, прежде чем атаковать. Они осознают свою численность и увидят, как мало нас по сравнению с ними. Это придаст им смелости, и когда они рванут вперед, их прижмет друг к другу. Легкая цель для наших скорпионов[21], а затем и для наших дротиков, прежде чем их толпа достигнет нашей линии и начнется ближний бой. Они будут потрясены своими потерями, а их атака потеряет часть своего импульса.

— Вы говорите так, будто битва у нас уже в кармане.

— Не совсем, трибун. Опасность для нашей стороны возникнет, если врагу удастся сократить нашу численность до такой степени, что мы не сможем поддерживать достаточно длинную линию. Тогда нам придется отступить к более узкому месту между деревьями или проредить свои ряды и рискнуть тем, что повстанцы могут прорваться. Если это произойдет, и они направят в брешь достаточно людей, то для нас все будет кончено. Они свернут нашу линию, погонят нас по лесам и дороге, а затем порубят на куски.

Катон на мгновение задумался.

— Все сводится к простому расчету: смогут ли они понести достаточные потери, чтобы измотать нас до предела? Это не будет битва, в которой умный маневр одержит победу. Это будет долгая и тяжелая битва с победой для той стороны, у которой хватит смелости пережить другую. Даже если мы выиграем битву, это может стоить такой цены, что мы все равно не сможем подавить восстание. Обе стороны будут бороться за полное уничтожение друг друга. Проблема для нас в том, что нам придется убить четырех или пяти из них за каждого потерянного римлянина. Возможно мы устоим. История знает достаточно примеров, когда меньшая армия побеждала большую.

Агрикола посмотрел вниз по склону, словно пытаясь представить себе, что должно было все произойти. — Если что-то из этого должно было принести хоть каплю утешения, то вы потерпели неудачу.

— Мы солдаты. Мы имеем дело с реалиями. Мы оставляем прикрытие суровой истины политикам и юристам.

— Вы наш маленький лучик солнца в темном царстве, не так ли?

— Ты поинтересовался моими взглядами, и я говорю тебе то, что думаю, основываясь на своем опыте. Я играю в эту игру уже почти восемнадцать лет. Ты, наверное, все еще сосал грудь своей матери, когда я присоединился ко Второму легиону. В то время это было совсем другое подразделение. Одно из лучших. Мне больно думать о позоре, который они заслужили в последнее время. Я видел достаточно, чтобы знать, как будет вестись битва. Если ты хочешь подняться до старшего командования, тебе следует прислушаться к опытным людям. Я уже вижу, что у тебя есть задатки достойного офицера. В каком-то смысле тебе повезло. Большинство трибунов приходят и уходят, отбывая свой двухлетний срок службы, не делая ничего более полезного, чем составление расписаний дежурств. Мало кому доводиться принять участие в битве. В ближайшие несколько дней ты узнаешь много нового о себе и окружающих тебя войсках. Если ты выживешь, опыт пригодится тебе в дальнейшем. Обязательно стой на своем и позволь парням увидеть, что ты непоколебим, даже если каждый твой инстинкт подсказывает тебе бежать без оглядки с поля боя… В любом случае, вот идет Светоний.

Они повернулись к пропретору, когда он направился к своим офицерам и остановился на небольшом расстоянии, чтобы обратиться к ним. — Это место хорошо соответствует нашим потребностям, как и сказал префект Катон. — Он кивнул в знак благодарности. — Мы сможем заставить врага соответствовать длине нашей боевой линии. Четырнадцатый и Двадцатый легионы займут здесь центр, — он ткнул пальцем в землю. — Вспомогательная пехота выстроится на флангах. Десятая Галльская и Восьмая Иллирийская справа, Вторая и Пятая Македонские слева, с остальными когортами в резерве вместе с остатками наших конных контингентов. Метательные механизмы будут разделены на три батареи позади центра и каждого из крыльев. Я хочу, чтобы большая часть нашего обоза осталась на другой стороне леса. Мы подгоним несколько повозок туда, где дорога переходит в деревья, чтобы создать редут, где армейские хирурги и медики смогут лечить раненых.

Он колебался, и Катон догадался, о чем он думает. Если битва пойдет против них, то редут станет местом, где соберутся остатки его армии, чтобы дать последний бой. Не было необходимости уточнять. Опытные офицеры поняли суть без необходимости говорить. Если бы им пришлось прибегнуть к использованию редута, речь шла бы о том, чтобы взять с собой как можно больше мятежников и обеспечить, чтобы раненые не были взяты живыми для пыток и увечий врага.

Повернувшись обратно вниз по склону, Светоний продолжил:

— Я ожидаю, что бритты займут этот небольшой холм примерно в полутора километрах отсюда. Когда они начнут атаку, они пойдут вниз по склону, и мы надеемся, что более крутой склон с нашей стороны немного их подутомит, прежде чем они вступят в контакт. Скорпионы откроют стрельбу, как только враг окажется в пределах досягаемости. Поскольку мы занимаем возвышенность, наши выстрелы пойдут дальше. Когда они приблизятся, передние ряды пехоты будут метать дротики и быстро получать пилумы из задних рядов.

— С учетом расстояния, которое повстанцам придется преодолеть, склона и падающих на них дротиков и копий, они не смогут поразить нас с большой инерцией. И тогда нашим людям предстоит держать свои щиты поднятыми и поднажать на врага своими мечами. Мы сможем достаточно хорошо отбросить и первый штурм, и второй, и последующие. Однако каждый раз у них будут свежие люди, которых можно будет оттеснять назад. У нас такого не будет. С нашей стороны будут потери, и наши силы будут постепенно истощаться по мере продолжения битвы. Речь пойдет о выносливости и мужестве. Победит тот, кто обладает большинством этих качеств. Я верю, что это будем мы, — твердо добавил он. — У нас лучшие люди и лучшая подготовка, и кроме того, — он криво ухмыльнулся, — нам некуда бежать за помощью или укрытием. Мы и только мы должны выиграть эту битву. Да спасут боги императора и Рим!

Хотя офицеры поддержали его аплодисменты, Катон обратил внимание на тревожные выражения лиц и нерешительный энтузиазм одних и мрачную покорность других. Было ясно, что каждый из них понимал, какие высокие ставки делает Светоний. Когда начнется битва, всем им придется сражаться как никогда раньше. Каждая унция их мужества, силы и умения владеть оружием будет подвергнута максимальному испытанию. Все, что было бы меньше этого, грозило неминуемым поражением и смертью.

Светоний подождал, пока шум утихнет, прежде чем снова заговорить.

— Наши разведчики докладывают, что к концу завтрашнего дня основные силы врага будут в пределах досягаемости от нашего лагеря. Если мы останемся там слишком долго, мы можем быть окружены и осаждены. Поэтому мы покинем лагерь и перебросим армию сюда. Это дает дополнительное преимущество: сокращается расстояние, на котором к нам все еще присоединяются последние отставшие элементы из основной колонны. Вы получите приказы после того, как мы вернемся в лагерь. Префект Катон…

Катон мысленно вздохнул. Вот и настало, подумал он, еще одно время неблагодарной и изнурительной работы по управлению арьергардом.

— Господин?

Тон его голоса заставил Светония улыбнуться.

— Я думаю, что Восьмая когорта превосходно выступила в роли арьергарда конной колонны… Однако завтра ты и твой конный отряд будете первыми, кто покинет лагерь. Вы должны двигаться на север, пока не соединитесь с остальными вашими людьми и обозом с метательными механизмами. К концу дня нам необходимо подготовить скорпионы. Это понятно?

— Да, господин.

— Тебе нужно будет подготовить своих людей к маршу до рассвета, чтобы они вовремя добрались до метательного эшелона.

— Они будут готовы, господин.

— Я в этом не сомневаюсь. Если последние несколько месяцев что-то и доказали, так это то, что твои парни — лучшее вспомогательное подразделение в Британии. Осмелюсь предположить, что вскоре они добавят к своему штандарту новую награду.

— Благодарю вас, командующий. — Катон смущенно принял похвалу, зная о восхищении и зависти на лицах большинства других офицеров. — Могу я передать ваши слова парням?

— Во всех смыслах. Все, что будет вдохновлять их бороться изо всех сил.

Из-за последней ремарки было трудно понять, был ли наместник искренен в своих хвалебных словах минуту назад, или это была уловка, чтобы выжать все до последней капли усилий из людей, находящихся под его командованием.

— Так и будет, господин. Они всегда так делали.

Первые лучи рассвета уже начали проявляться на восточном горизонте, когда Восьмая Иллирийская когорта покинула походный лагерь. Легионеры Двадцатого легиона уже работали, снимая колья частокола и разрушая валы, чтобы снова засыпать ров. Через несколько часов единственным следом лагеря станут кучи рыхлой земли, обозначающие его границу. Не останется ничего, что противник мог бы занять и использовать в собственных оборонительных целях. То, что легионы могли так эффективно строить и демонтировать походные лагеря, было еще одной данью прекрасно настроенной военной машине, созданной Римом, и Катон с чувством гордости наблюдал, как легионеры выполняли свою задачу.

За римским лагерем, на дальнем берегу реки, покрывая обширное пространство к югу, сверкали огни костров мятежной орды. Древесный дым создал завесу, скрывавшую самые низко висящие звезды. При свете ближайших еще горящих костров Катон мог различить фигуры тех, кто спал вокруг них или шевелился, чтобы внимательно следить за передвижениями в римском лагере. Ему было интересно, был ли Тонгдубн среди тех, кто смотрел в его сторону. Был ли иценский воин по-прежнему уверен в победе, или теперь, когда битва была неизбежна, он питал опасения?

Благодаря многолетней службе на бескрайних пространствах Империи Катон знал о смешанных чувствах, которые испытывали солдаты перед битвой. Перспектива внести небольшой вклад в страницу истории, которую предстояло написать, всегда вызывала волнение. Была нервная жизнерадостность неопытных и флегматичная задумчивость ветеранов. Некоторые люди хвастались запланированными подвигами. Иногда пытаясь скрыть свои страхи. Иногда потому, что они действительно наслаждались азартом и опасностью боя и любили представлять, как спасают жизнь своему полководцу и получают щедрое вознаграждение за этот поступок. Были и другие, которые убеждали себя, что им суждено умереть или получить жестокую калечащую рану, которая низведет их до унижения, связанного с попрошайничеством. Для них часто существовала дополнительная перспектива позора: они могли попытаться развернуться и бежать, когда начнется битва. Армия уже давно нашла способ справиться с такими людьми: любая попытка бегства будет встречена ударом тяжелых витисов, которые носят опционы, патрулирующие задние ряды своих подразделений. В большинстве случаев присутствия других таких же парней по обе стороны, сзади и спереди, было достаточно, чтобы укрепить решимость. Армия была братством, которое укрепляло самые глубокие связи, чтобы сделать перспективу подвести своих товарищей почти немыслимой.

Во вражеском лагере все было иначе, где бриттские воины все еще цеплялись за идеал отдельного героического воина, стремящегося превзойти подвиги своих сверстников. Это был не их путь — считать себя частью воинского формирования. Стремление к личному признанию сделало кельтов грозными противниками, но почти неуправляемыми в сражении.

— Прекрасное зрелище, не правда ли? — сказал Макрон, подойдя к Катону и положив руки на одну из лук его седла. — Я никогда не видел ничего подобного за все время службы под сенью Орлов.

— Цифры — это еще не все.

— Верно, — он кивнул. — Но иногда они делают свое дело. Надеюсь, это не тот случай.

Некоторое время они шли молча, прежде чем Катон снова заговорил. — Это не похоже на тебя, Макрон. В прошлом шансы никогда не пугали тебя.

— Я не думаю, что шансы когда-либо были столь неблагоприятны для нас, брат. Кроме того, люди рождаются с определенной долей везения. У некоторых ее очень мало, и они живут недолго. Я был благословлен. Действительно, у меня есть что-то. Возможно, меня много раз должны были убить, но я выжил. Однако в последние несколько месяцев я чувствую, что исчерпал всю оставшуюся удачу. В конце концов богам надоедают их игрушки. Боюсь, я уже утратил свою развлекательную ценность для этих ублюдков.

Катон привык к грубому пиетету своего друга, когда дело касалось богов, Судеб, Фурий и, время от времени, Муз. Он терпел это, как друг, до некоторой степени.

— Макрон, тебе не приходило в голову, что твое выживание во многом зависит от твоей стойкости и способностей, а не сколько от удачи и прихоти богов?

— Хм. Честная оценка… В любом случае, если они когда-нибудь решат отказаться от меня, то пошли они. Я справлюсь сам.

Катон косо посмотрел на него, и Макрону удалось сохранить невозмутимое выражение лица лишь несколько мгновений, прежде чем он разразился смехом. — Ха! Попался. Все будет хорошо. Перед сражением я принесу жертву Фортуне, чтобы она была счастлива. Я замолвлю и за тебя словечко. Как всегда.

Катон покачал головой. — Ты долбанный безнадежный человек!

Они встретили основную колонну обоза вместе с метательными механизмами примерно в тринадцати километрах к северу от позиции, которую Светоний выбрал для противостояния врагу. Ординарец Катона Требоний и центурион Галерий, оставленный командовать пехотой Восьмой Иллирийской когорты, широко улыбались, приветствуя своего префекта.

— Рад видеть вас снова, господин! — сказал Галерий.

— Надеюсь, ты не допустил того, чтобы когорта пошла по миру в мое отсутствие?

— Не тут-то было. Мы подобрали отставших из конной колонны вдоль дороги, чтобы подготовить к действию всех имеющихся людей.

Катон представил Макрона и Гитеция, прежде чем улыбка Галерия исчезла, когда он посмотрел на прореженные ряды конного отряда, идущего сзади.

— Остальные парни… Потеряны?

Катон кивнул.

— Мы услышали новости о Лондиниуме и Веруламиуме от мирных жителей, мимо которых мы прошли вчера.

— Без остальной армии не было никаких шансов спасти какой-либо из городов. Теперь, когда вы наконец появились, наместник собирается занять позицию неподалеку далее по дороге. Он послал меня поторопить нашу артиллерию.

Галерий кивнул.

— Хорошо. Посмотрим, насколько будут смелы эти мятежные ублюдки, когда они выступят против трех легионов и вспомогательных когорт.

— Будет только два легиона. Четырнадцатый и Двадцатый.

— Что случилось со Вторым, господин?

Макрон презрительно фыркнул.

— Их исполняющий обязанности командира струсил и скрывается в крепости Иска Думнониорум. Можно было бы подумать, что кто-нибудь из других офицеров пристыдит его, заставив отрастить позвоночник, или возьмет на себя инициативу и освободит его от командования и заставит своих ребят двигаться. Тьфу! Подумать только, что Второй из всех легионов пал так низко.

— Я так понимаю, ты служил с ними?

— Большую часть моей карьеры, — ответил Макрон. — Чертовски хороший легион. Был когда-то.

— Вопиющий стыд, — с чувством добавил Гитеций. — Пройдет много времени, прежде чем их репутация восстановится.

Тут вмешался Катон.

— Как бы мне ни хотелось провести время, вспоминая дни славы нашего старого подразделения и оплакивая его нынешнее состояние, нам нужно привести в движение подводы с метательными механизмами.

— Легче сказать, чем сделать, господин, — Галерий указал на длинную линию повозок и телег, тянувшуюся впереди тех, кого сопровождала пехота Восьмой когорты. — Эти люди задерживали нас большую часть пути от Девы.

— Больше нет, — Катон повернулся в седле. — Туберон! Веди своих людей вперед. Тебе предстоит убрать с дороги общий обоз, пока артиллерия движется дальше. Скажи любому офицеру снабжения, который доставит тебе неудобства, что приказ исходит от самого Светония. Если есть какие-то жалобы, они могут обсудить их с наместником после битвы.

— Да, префект! — Туберон усмехнулся и направил людей следовать за ним обратно по дороге, повторяя приказы Катона погонщикам и начальникам повозок, которых он встречал по пути. Там, где были протесты, оставляли горстку ауксиллариев, чтобы отследить за тем, чтобы подводы отъехали в сторону. Нежелание подчиняться вполне понятно, подумал Катон. Земля с обеих сторон, хотя в целом ровная и сухая, иногда уступала место более мягким поверхностям или провалам, и существовал риск того, что более тяжелые повозки застрянут или, что еще хуже, перевернутся. Но с этим ничего не поделаешь. Приоритетом были скорпионы, и их нужно было собрать и поставить на место как можно быстрее. Катон повернулся к Требонию.

— Если какие-нибудь изысканные блюда или вино упадут с любой из этих повозок, я был бы признателен.

Его слуга ухмыльнулся.

— Святотатство — потерять хорошую еду и питье в дорожной грязи, господин. Я об этом позабочусь.

Ближайшие повозки начали съезжать с дороги под крики погонщиков, ударявших тростями по задницам запряженных волов и мулов.

— Поехали, — рявкнул Катон, и приказ повторился по всей линии, мулы натягивали упряжи, чтобы заставить повозки с метательными механизмами двигаться. Когда они проходили мимо людей из обозной колоны, Катон проигнорировал их угрюмые взгляды и негодование вполголоса. Вскоре у них появятся более важные дела, которые займут их мысли.

Ближе к вечеру повозки со скорпионами в сопровождении Восьмой когорты вышли из лесной дороги и добрались вниз по склону на место, выбранное Светонием для размещения армии. Большинство подразделений уже прибыли и заняли свои позиции. Легионеры Четырнадцатого легиона стояли слева от дороги, а Двадцатого — справа. Звуки пиления и рубки доносились из-за деревьев по обе стороны, и Катон увидел, как люди несли грубо обтесанные колья вниз по склону, чтобы сложить их в кучи рядом с тем местом, где, как указал Светоний, должна была стоять римская боевая линия. Общая конная численность ауксиллариев составляла немногим более восьмисот всадников, и большую часть лошадей поливали из ручья, протекающего у подножия склона. Вдалеке по дороге приближались две пехотные когорты арьергарда, а на их флангах, прямо за пределами досягаемости копья, висели небольшие группы повстанческой кавалерии.

Позиции, выбранные для метательных машин, были отмечены столбами с привязанными к верху красными полосками ткани. В пятидесяти шагах от линии боя расчеты метательных механизмов могли хорошо видеть приближающегося противника. Катон подсчитал, что повстанцы окажутся в пределах досягаемости скорпионов, как только переправятся через ручей. Светоний выделил по двадцать механизмов каждой фланговой батарее и сорок — центру.

Когда повозки были переданы артиллерийским расчетам легионов, Катон повел своих людей на позицию на крайнем правом фланге. Когда они миновали Десятую Галльскую, он поднял руку в знак приветствия его командиру, префекту Трасиллу. Его вспомогательные силы срезали дерн и почву перед своей позицией, чтобы создать перед собой выступ на высоте примерно около метра над землей, с которого можно было сражаться с противником. Некоторые из людей вбивали колья в землю у подножия уступа под углом к врагу, а затем затачивали их топорами.

— Отличная работа, Катон! — крикнул Трасилл.

— Как вижу и у тебя.

— Светоний хочет, чтобы полевые работы были завершены к ночи. Тебе лучше сразу пригласить к этому своих ребят.

— Мы справимся.

Трасилл прищурился на солнце, подсчитывая, сколько осталось светового дня, и покачал головой. — Я сомневаюсь в этом.

Территория, выделенная для Восьмой Иллирийской когорты, простиралась на сто шагов от линии леса до фланга когорты Трасилла. Восьмая была одной из самых крупных объединенных конно-пехотных когорт, в ее составе было более девятисот человек, когда они начали кампанию по взятию Моны. Боевые потери, ранения и болезни сократили ее численность до менее чем половины первоначальной численности. Когда конный отряд будет отведен в резерв вместе с остальной кавалерией, у Катона останется триста человек для удержания его участка боевой линии. «Тогда в три ряда глубиной», — подумал он. — «Вряд ли достаточно, чтобы выстоять против решительного штурма». Ему оставалось только надеяться, что план наместника по подавлению атаки с помощью метательных снарядов и полевой обороны увенчается успехом.

Как только солдаты сбросили свои походные фурки и вытащили кирки, центурионы приступили к подготовке боевого выступа, который будет занят Восьмой Иллирийской. Было ясно, что ауксилларии устали после долгого дневного марша, но времени дать им отдохнуть не было. Катон решил, что ему нужно показать им пример, насколько важно, чтобы армия была готова к битве как можно быстрее. Сняв шлем, он взял из тележки два запасных инструмента и протянул один Макрону. — Давай покажем им, как это делается.

Они заняли свое место там, где кончался уступ, сооруженный соседней когортой, и принялись размахивать кирками, разбивая землю на комки укоренившейся травы и рыхлую почву. Люди с удивлением и восхищением смотрели на своего командира, копающегося в земле. После первых нескольких взмахов Катон остановился и встал, чтобы обратиться к ним.

— Что? Вы думаете, что ваш префект слишком высок и недосягаем для такой работы? Позвольте мне сказать вам, задолго до того, как я стал префектом, я был рядовым в легионах. А теперь, если вы, кривоногие ублюдки, закончили пялиться, то вам лучше поторопиться, пока мы с центурионом Макроном не закончили работу за вас!

Комментарий был встречен смехом, люди Восьмой когорты выстроились в ряд и принялись за дело, и вскоре уступ начал обретать форму. Работа сопровождалась обычным подшучиванием, и центурионам не нужно было использовать витисы, чтобы подгонять людей. Сумерки уже сгущались над ландшафтом, когда задача была близка к завершению, и Катон опустил кирку и вытер пот с лица тыльной стороной предплечья. Он с удовлетворением изучил их усилия, прежде чем послать Галерия и его центурию за кольями, чтобы завершить полевые оборонительные работы когорты.

Дойдя до фляги, он сделал большой глоток, прежде чем обратить внимание на зрелище, разворачивающееся на юге. Арьергард достиг скромного брода, пересекавшего ручей, и начал подниматься по склону, чтобы присоединиться к остальной армии. Следившие за ними группы всадников мятежников отошли на несколько сотен шагов назад, чтобы оценить приготовления врага. За ними, в нескольких километрах к югу, последние лучи заходящего солнца окрашивали сухую сельскую местность красными оттенками и огромную темную массу армии Боудикки и ее сторонников в лагере. Над ними висела розоватая пелена пыли, и была бесконечная рябь отблесков, когда солнце отражалось на оружии и доспехов воинов-бриттов.

Остальные люди из когорты, а также те, кто находился на склоне, остановились, чтобы рассмотреть огромную колонну, приближающуюся, словно гигантский рой насекомых. Особая тишина окутала их, пока они с благоговением смотрели на происходящее. Лишь немногие видели весь масштаб вражеского войска, приближавшегося к Лондиниуму. Теперь Светоний и каждый человек в его армии могли своими глазами увидеть опасность и понять масштабы битвы, которая им предстояла.

— Это как … это похоже на огромный потоп, — бесхитростно прокомментировал один из ауксиллариев рядом с Катоном. — Придет за нами, чтобы смыть нас.

Макрон развязал шейный платок и вытер лицо. — Никто нас никуда не смоет, ребята. Римская армия — это скала, о которую разбиваются вражеские толпы.

— И иногда они этого не делают… — тихо сказал себе Катон.

Он вздохнул и выкрикнул приказ через склон.

— Вернуться к работе! Я хочу, чтобы колья были установлены и заточены, пока еще светло! Пошевеливайтесь!

ГЛАВА XXIV

Всю ночь все больше и больше костров зажигалось по широкой дуге вокруг позиции римлян, ближайшие из которых находились на небольшом возвышении в полутора километрах от ручья. Отсюда тысячи красных отблесков расходились вдаль, до тех пор пока не сливались с холодным белым блеском звезд. Слабый гомон голосов и ржание напомнили Катону звуки, доносившиеся из Большого цирка в Риме перед началом скачек. Он знал, что десятки тысяч людей, собравшихся вокруг костров, разделяли желание разрушить каждое римское поселение и убить каждого римского солдата, мирного жителя и соплеменников, сотрудничавших с ними в Британии. И все же он не мог не находить это зрелище довольно жутким и по-своему прекрасным.

Вокруг него в темноте продолжалась подготовка римских полевых укреплений, пока инженеры наблюдали за строительством защитных батарей и размещением группы стрелометов. Еще дальше в самом узком месте между деревьями по обе стороны дороги выстроилась линия повозок, служившая последним опорным пунктом. При свете жаровен люди закрепляли бревна на колесах, чтобы закрыть доступ под механизмы. Другие застраивали борта повозок, обращенные к склону, и строили сторожку над дорогой.

В другом месте подразделения, завершившие работы на своих оборонительных участках, отдыхали на позициях. Палаток не было, так как Светоний не хотел, чтобы они обременяли армию, если противник предпримет внезапную ночную атаку. Поэтому люди лежали на земле, пытаясь заснуть, или сидели и смотрели на вражеский лагерь, завороженные его масштабами. Разговор был приглушен, и единственная попытка поднять настроение маршевой песней была оставлена после первых двух куплетов.

Пройдя вдоль своих пикетов двести шагов вниз по склону, убедившись, что они настороже и знают правильный вызов и ответ, Катон продолжил путь к костру, зажженному для офицеров Восьмой когорты. Позади него, прочно вросший в землю, стоял штандарт когорты. Золотой венок, которым была награждена Восьмая Иллирийская когорта на Моне, был прикреплен к древку чуть ниже таблички с именем и номером когорты. Над ней находилось серебряное изображение императора, явно отлитое мастером, который явно никогда не видел Нерона во плоти. Большинство центурионов и опционов были со своими людьми, но Галерий и Туберон делили пару фляг с вином с Макроном и Гитецием, пока Требоний готовил какую-то похлебку в железном котле, стоявшем на железной же сковородке, зависшей над костром.

— Не возражаете, если я отхлебну немного? — спросил Катон, присаживаясь.

— Конечно, господин. С удовольствием, — ответил Галерий, протягивая флягу. Катон понюхал, сделал впечатленное лицо и сделал глоток.

— Хорошая вещь.

— Старик достал это для нас, — Галерий указал на Гитеция.

— На другом конце леса есть таверна. Хозяин — мой бывший опцион, — пояснил ветеран. — Ему удалось сохранить часть своих лучших запасов, когда армия прошла мимо. Вы знаете, как обстоят дела с легионерами. Они помогут себе во всем и никогда не заплатят, если им это сойдет с рук. Мне пришлось заплатить ему очень хорошую цену за столько, за сколько я смог унести. Я вернулся за ним, пока ты и твои ребята были заняты. — Он постучал по большой суме на поясе. — Нет особого смысла хранить свое серебро, если есть большой шанс, что я не доживу до того, чтобы его потратить, а?

— Ты все еще будешь его хранить, — сказал Катон, хотя пораженческий комментарий ветерана испортил его удовольствие от вина. — Как только мы разгромим мятежников, тебе понадобится каждый сестерций, чтобы восстановить свою жизнь.

— Да услышат тебя боги, — ответил Гитеций, размахивая кожаной чашей, прикрывавшей его культю. — Какая польза от однорукого человека?

— Одна или две руки не будут иметь большого значения для того, чтобы женщина была счастлива, — ухмыльнулся Галерий, его голос выдавал количество вина, которое он уже выпил.

Выражение лица Гитеция стало грустным.

— Никогда не будет другой женщины. Не после Альбии.

— Никогда не говори никогда, особенно в отношении женщин! — Галерий потянулся за флягой, но Катон удержал ее и покачал головой.

— С тебя достаточно, центурион. Я предлагаю тебе пойти и присмотреть за своими людьми. Скажи им, чтобы они прилегли поспать, и ты сделай то же самое. Я хочу, чтобы каждый человек в когорте отдохнул и был готов к завтрашнему бою.

— Да, господин, — угрюмо ответил Галерий, прежде чем неуверенно подняться на ноги, отдать честь и уйти в темноту.

— Немного резковато, — прокомментировал Макрон.

— Он хороший офицер, и я хочу, чтобы он оставался таким. Возможно, однажды его повысят до командира собственной когорты. Ему нужно знать, когда он достаточно пьян, и остановиться на этом.

Катон повернулся к Гитецию.

— Я прошу прощения за то, что он сказал минуту назад.

Ветеран пренебрежительно махнул рукой.

— Он не имел в виду ничего плохого. Он никогда не знал Альбию. Если бы он знал, он бы понял, почему меня больше не интересуют другие женщины. — Прежде чем он заговорил снова, повисло молчание. — А как насчет тебя, префект? У тебя есть жена?

— Однажды у меня была жена. Женщина, которую я любил и думал, что могу доверять. Оказывается, я ошибся. Она уже мертва, и я пошел дальше. У нас родился сын. Луций. Он хороший мальчик. Хочет стать солдатом, когда вырастет, хотя я думаю, это потому, что он слишком привык к таким, как я и Макрон.

— Не похоже, что тебя порадовала эта идея.

— Это будет его выбор, когда придет время. Пока это делает его счастливым, это все, что имеет для меня значение.

— Справедливо. Где он сейчас?

— Не здесь. В безопасности, я надеюсь. Я отослал его из Британии, когда мятежники подходили к Лондиниуму. Он и Клавдия, которую я надеюсь однажды сделать своей второй женой. Катон нежно улыбнулся. — Я думаю, она та самая. Как твоя Альбия. Я вижу, как буду стареть рядом с ней.

— Тогда тебе есть ради чего жить, друг мой. Будь благодарен за это. А ты, Макрон?

— У меня есть Петронелла, — ухмыльнулся Макрон. — Лучшая женщина Империи. Храбрая, как лев, крепкая, как примипил, она наносит правый хук, который сбил бы с ног профессионального боксера. При этом она умеет деражать себя в руках, а в постели она просто дикая кошка… Ей-богу, я скучаю по ней. Она с сыном Катона и Клавдией, следит за тем, чтобы они оба были в безопасности.

— Похоже на истинную хранительницу, — криво сказал Гитеций. — Судя по твоему описанию, префект, должно быть, либо чувствует себя счастливым, потому что она заботится о его близких, либо напуган тем, что может с ними случиться под ее влиянием.

Макрон нахмурился.

— Она хорошая женщина. О ней не скажут плохого слова. Если ты хочешь сохранить эту голову на своих плечах, будь осторожен в том, что ты говоришь.

— Я не хочу терять еще одну часть своего тела, — усмехнулся Гитеций и вручил Макрону новую флягу с вином. — Возьми еще, за твою Петронеллу.

Макрон поднял чашу. — За Петронеллу, Клавдию и память о твоей Альбии. Благослови их всех. Он сделал глоток и передал флягу, пока остальные поддержали тост, затем с тоской посмотрел на вражеский лагерь вдалеке.

Катон знал, что его друг думает о Боудикке и дочери, о существовании которой он узнал лишь недавно. Было время, задолго до того, как она стала царицей иценов, когда она могла бы быть для Макрона чем-то большим, чем просто мимолетным пламенем, если бы не брак по расчету с Прасутагом, героем-воином их племени. «Возможно», — подумал Катон, — «если бы она тогда сделала другой выбор, кровопролития последних нескольких месяцев можно было бы избежать. История — непостоянная сука», — заключил он, внутренне улыбаясь. Это был своего рода сокращенный афоризм, который мог бы придумать Макрон.

— Что бы ни случилось завтра и что бы ни случилось в последние дни, она тоже прекрасная женщина, Макрон. И мать, которая будет бороться до последнего, чтобы защитить своих детей.

Макрон виновато посмотрел на него, прежде чем кивнул. — Я знаю. Я просто желаю… — Он покачал головой и сделал еще один глоток. — Так обстоят дела. Долбанные Судьбы будут играть в свои кровавые игры как с простыми солдатами, так и с царицами.

— Я так и думал, что ты скажешь, что-то подобное, — усмехнулся Катон. — Дай мне эту фляжку, прежде чем ты все это прикончишь.

Они продолжали пить до тех пор, пока не осталась половина небольшого запаса вина, и Катон велел Туберону взять остальное и поделиться с парнями, а не позволять себе или Макрону рисковать напиться в такой критический момент.

— Одну я оставлю себе, — сказал Гитеций, быстро убирая фляжку в боковую суму, прежде чем Катон смог предложить ее для общего потребления. — Завтра в лечебных целях, если понадобится.

— Ты не будешь сражаться, — сказал Катон. — Я хочу, чтобы ты был в тылу, помогал санитарам когорты.

— Какая польза от меня с одной рукой? — сердито возразил Гитеций. — Я с трудом могу завязать повязки, вдеть нитку в иголку или что-то в этом роде. У меня все еще есть рука, владеющая мечом, и это все, что мне нужно, чтобы сражаться.

— А как ты будешь нести щит? — спросил Макрон. — Один из них понадобится тебе, если ты не хочешь, чтобы тебя пронзил копьем первый мятежник, который нападет на тебя. Кроме того, мы не можем допустить каких-либо брешей в стене щитов.

Ветеран собирался снова возразить, но тут решительно вмешался Катон. — Я принял решение, центурион Гитеций. Я префект Восьмой Иллирийской. Ты попросил присоединиться к когорте, а это значит, что ты подчиняешься моим приказам. Если для тебя это неприемлемо, тебе здесь не место. С тобой будут обращаться как с гражданским лицом и попросят удалиться от места предстоящей битвы. Это ясно?

Ветеран с трудом поднялся на ноги и преувеличенно отдал честь, прежде чем уйти в темноту.

Требоний подошел с первыми двумя котелками тушеного мяса и выгнул бровь. — Вы едите только вдвоем, господин?

Катон кивнул, взял похлебку и тщательно ее попробовал. — Хороша. Очень хороша. Поешь немного сам.

— Да, господин. Благодарю. — Требоний в знак приветствия коснулся брови и вернулся к огню. Оба офицера ели молча, прежде чем Макрон прочистил горло.

— Было ли это необходимо? То, что ты сказал Гитецию.

— Да.

— Он гордый человек. Ты знаешь, как это бывает с некоторыми старыми солдатами: они так и не смогли преодолеть необходимость выйти в отставку. Армия — это их жизнь. Это все, что осталось у старика теперь, когда его жена ушла, а его дом, скорее всего, разграбили и подожгли.

— Я ничего не могу с этим поделать. Я командую когортой, а не клубом ветеранов. Кроме того, я слишком устал, чтобы вступать в спор по этому поводу. Я принял решение. У него есть приказы, и он, хрен его побери, будет им подчиняться. Если ты хочешь еще сказать что-то по этому поводу, то лекари всегда будут рады воспользоваться дополнительной парой свободных рук.

Макрон поднял обе руки. — Ты привел максимально убедительные аргументы в пользу Гитеция… От него будет больше пользы раненым, чем собратьям в строю.

— Ой, заткнись, Макрон. Я собираюсь немного поспать. Было бы разумно сделать тебе то же самое.

Катон перевалился на бок, спиной к огню, подняв руку в качестве подголовника. Он закрыл глаза и попытался очистить голову. Подготовка к бою была завершена. Туберон будет заниматься сменой часовых, и в случае нападения на всех позициях армии будет поднята тревога, и каждый человек мгновенно встанет на ноги и займет свое место в строю. Его последняя мысль наяву была о том, как он поступил с Гитецием. Возможно, он мог бы отнестись к этому более деликатно. Но это не имело никакого значения с точки зрения Макрона о том, что он уже высказал ветерану относительно того, что он является обузой на линии фронта. В любом случае, если дела пойдут против Рима, Гитеций все-таки добьется своего.

Туманная усталость окутала его разум, и через несколько секунд он уснул.

Макрон разбудил его с первыми лучами солнца, Катон зашевелился и застонал, когда почувствовалось напряжение в его конечностях и спине. Он на мгновение пожалел о работе, которую проделал вместе с парнями накануне вечером.

— Просыпайся, маргаритка! — весело сказал Макрон, поднимая его на ноги.

Вокруг них устало бормотала остальная часть когорты. Некоторые из парней уже начали разводить костры, чтобы приготовить достаточно сытную еду, чтобы пережить все, что принесет им день. Над склоном висел тонкий туман, очертания людей были расплывчатыми и призрачными, а звуки, доносившиеся из других частей армии, были приглушенными.

— Есть что сообщить? — спросил Катон.

— Я говорил с Галерием, когда только что пошел поссать. Он буквально вернулся с дежурства. Ни звука от врага. Полагаю, они тоже хотят отдохнуть перед тем, что произойдет сегодня. Макрон посмотрел на запад, когда первые лучи солнца слабо протянулись, изо всех сил пытаясь пронзить туман. — Это последний восход солнца, который увидят многие люди в этой долине…

— Да, это так. — серьезным тоном ответил Катон, а затем оглянулся. — Где Гитеций?

— Без понятия. Вчера вечером он не вернулся к огню. Он мог присоединиться к лекарям в редуте. Либо так, либо его отправили присоединиться к мирным жителям, направляющимся на север, учитывая то, как ты с ним разговаривал.

В словах Макрона было трудно не заметить осуждающую остроту, но Катон высказал свою мысль, принял решение и не видел причин возвращаться к нему.

С восходом солнца туман постепенно редел и, казалось, отступил вниз по склону, где остановился над ручьем и продолжил там висеть. На возвышенности позади бритты уже были в движении. Большие отряды пеших людей вышли из вражеского лагеря и заняли свои позиции по дуге, обращенной к римской армии. Они уверенно двинулись вперед, прежде чем их остановили и выстроили на позиции вожди, постепенно выстроившись в линию, по крайней мере, в три раза длиннее, чем у римлян, с глубиной, которая простиралась вверх по склону почти до гребня. Кавалерия мятежников, несколько тысяч человек, двинулась на фланги, а затем отправила своих коней в тыл, приближаясь к своим пешим товарищам и ожидая начала боя.

За ними появились первые повозки и телеги, выстроившиеся вдоль гребня дальнего склона. Там их распрягли и столкнули вместе, образовав прочную на вид баррикаду, которая постепенно удлинялась за фланги армии и огибала их на некотором расстоянии. Катон мог разглядеть многотысячные фигуры, забирающиеся на повозки: женщин, детей и стариков, плотно наполняя импровизированный театр.

— Что там происходит? — спросил Макрон, покосившись на баррикаду. — Похоже, они готовят собственные укрепления. Неужели они думают, что мы настолько приведем себя в боевое исступление, что сами нападем на них?

— Это не для этой цели, — сказал Катон. — Мне кажется, что Боудикка хочет дать как можно большему количеству своих людей представление о происходящем. Как публика в театре, только вход бесплатный и кровопролитие настоящее.

Как только первые вражеские отряды заняли позиции, воины сели, ожидая прибытия новых боевых масс. Туман над ручьем рассеялся, когда солнце поднялось над горизонтом. В нем была заметная тусклость, и дымка застилала небо так, что оно казалось коричневым, а не ясной лазурью прежних дней. К северу тянулась гряда темных облаков, а воздух был неподвижен и казался тесным и неуютным.

Линия врага находилась по крайней мере в метрах четырехстах от ручья, и небольшие группы воинов спускались по склону, чтобы наполнить бурдюки с водой и отдать их товарищам. Катон понял, что, несмотря на дымку, день будет жаркий, и он приказал каждой центурии своей когорты отправить часть людей к воде, неся фляги и для остальных людей. Он с любопытством наблюдал, как некоторые из ауксиллариев и бриттов обменивались комментариями и даже обменивались пайками и мелкими предметами, детали которых он не мог разобрать.

— Это странное дело, — прокомментировал он Макрону. — Эти люди там, кажется, неплохо общаются. Через несколько часов они попытаются распотрошить друг друга мечами. Я не уверен, что мне стоит этому потакать.

— Оставь их в покое. Какой вред это может причинить?

— Полагаю никакой.

Когда прошли ранние утренние часы, и не было никаких признаков неизбежности нападения, всадники с обеих сторон отвели своих лошадей к ручью, чтобы напиться, и продолжился обмен шутками и безделушками. Однако примерно через три часа после восхода солнца Светоний послал трибунов приказать войскам вернуться на свои позиции. Повстанцы, выстроившиеся на другом берегу ручья, с отвращением смотрели на молодых римских офицеров и громко освистывали их.

Как только все люди вернулись на свои позиции, наместник прошел вдоль римской линии слева направо, останавливаясь у каждой когорты, чтобы обратиться к людям и предложить им поддержку и обещания добычи, которые они получат, как только мятежники будут побеждены. Тот факт, что большая часть добычи, находившейся в руках врага, раньше принадлежала римлянам и их местным союзникам, не имел ни малейшего значения. Каждый раз бриттские воины громко аплодировали ему и насмехались с дальнего склона.

Поговорив с Десятой Галльской когортой, он поехал туда, где Катон и Макрон стояли возле штандарта, и крикнул: — Как поживают твои герои Восьмой Иллирийской в это прекрасное утро, префект Катон?

— Хорошо отдохнули и желают наподдать жару, командующий!

Светоний провел коня вдоль непринужденно стоящих людей, а затем повернулся к Катону.

— У тебя здесь суровые воины, я посмотрю.

— Да, господин, — ответил Катон, подыгрывая. — Такие, какие они и есть.

— Я надеюсь, что они будут также злобно сражаться, как и выглядят. Каждый из них похож на самого подлого негодяя из последних бандитских группировок Субуры!

Наместник натянул поводья на полпути и снова крикнул. — Парни, вы готовы преподать урок этим волосатым варварам?

Солдаты, ухмыляясь, ответили громким хором: — Да!

— Вы собираетесь заставить Рим гордиться?

— Да!

— Вы любите своего императора?

— Да!

— Вы покажете остальной армии, как сражаются ее лучшие люди?

— Да!

— А вы любите своего полководца?

— Неееет!

Люди рассмеялись, а их командир с отвращением погнал лошадь обратно к Катону.

— Как я уже сказал, хреновы негодяи! Каждый на хрен из них! Не знаю, как будет с врагами, а они меня обгадили!

Люди снова засмеялись, а Светоний укусил кулак и погрозил им, направляясь обратно к своей командной позиции.

— Это было прекрасно сделано, — прокомментировал Макрон. — Я осмелюсь сказать, что каждому второму подразделению показали одно и то же представление.

— Конечно, но это принесло свои плоды. У парней настроение лучше, чем было.

Отдаленный взрыв аплодисментов заставил их посмотреть на многочисленные ряды врага. Звук перерос в непрерывный рев, когда единственная колесница обогнула конец линии бриттов и начала медленно продвигаться вдоль ее фронта. Даже на таком расстоянии было легко различить рыжие волосы женщины, стоящей на колеснице и размахивающей копьем.

В римской армии царила настороженная тишина, когда они стали свидетелями парада Боудикки перед толпой ее приверженцев. Рукоплескания и грохот оружия заглушили бы даже крики буйной толпы в Большом цирке, когда гонки на колесницах достигали своего апогея. Они достигли нового крещендо, когда прозвучал один из вражеских рожков, и другие присоединились к нему, пока не издали непрерывный рев, сопровождающий крики повстанцев. В этот момент многие тысячи кулаков ударили в воздух, размахивая мечами, копьями, топорами и шлемами, орда, казалось, кипела, как поверхность кипящего котла, и воздух отражался оглушительным ревом.

Когда Боудикка дошла до конца строя, затем развернула свою колесницу и поехала обратно к центру, колонна людей, связанных веревками, была протянута сквозь ее воинов и выведена перед армией, где их заставили встать на колени. Катон увидел, что их руки связаны за спиной. Когда колесница Боудикки приблизилась, двое бриттов швырнули первого из пленников на землю, прямо лицом вниз. Лошади растоптали распростертую фигуру, прежде чем колеса колесницы раздавили ему череп и позвоночник, а повстанцы испустили новый вопль возбужденного ликования. Один за другим заключенные попадали под колеса. Каким-то образом горстка людей пережила первую встречу с колесницей и корчилась в агонии на земле, пока она не вернулась, чтобы завершить работу и втереть их в землю.

Макрон с разъяренным выражением лица вышел перед Восьмой когортой, которая молча наблюдала за происходящим. — Никогда не забывайте того, что вы только что увидели! Никогда! Это то, что они намереваются сделать для любого из нас, которого они возьмут живым. И наших мирных жителей! Наших семей! Наших детей! Держите эту мысль в голове, когда начнется битва. Заставьте этих животных дорого заплатить за преступления, которые они совершили против нашего народа.

Он впился взглядом в ауксиллариев, с вызовом, будто выискивал в них хоть каплю милосердия к врагу, прежде чем двинуться обратно к штандарту, сжав губы в тонкую линию. Взглянув на него, Катон понял, что ужасы, которые пережил его друг во время плена, были глубже, чем Макрон пропускал наружу.

Центр вражеской линии расступился, позволяя колеснице Боудикки пройти и занять позицию на небольшом холме, откуда открывался вид на армию мятежников. Звон оружия продолжались, но теперь он приобрел ритмичный характер, поднимаясь и затихая, когда отдельные воины выбегали и размахивали своим оружием в сторону врага, выкрикивая оскорбления и вызовы.

— Они готовятся к первому штурму, — сказал Катон. Он повернулся к Галерию. — Постройте людей!

Когда центурионы и опционы повторили приказ, ауксилларии заняли свои места в строю, прижав щиты к бокам. У людей впереди были под рукой пилумы, а те, кто стоял сзади, были готовы передать свои вперед сразу же после первого залпа. По всей римской линии солдаты вспомогательных и легионерских когорт были готовы, в то время как расчеты скорпионов прикрепляли прочные шнуры к концам торсионных рычагов и наматывали их назад, чтобы усилить напряжение, готовые зарядить первые стрелы.

Тяжесть воздуха, казалось, усилилась, и, посмотрев на северо-запад, Катон увидел, что темная полоса облаков приблизилась. Далекий гром прогремел, как грозное предзнаменование.

Все больше и больше вражеских воинов выходили вперед, чтобы бросить вызов, и линия фронта многочисленных восставших бриттов, казалось, колебалась, когда их дикие завывания достигли нового уровня возбуждения. Прошло некоторое время, прежде чем Катон понял, что рожки бриттов какое-то время молчали. Затем раздался внезапный призыв сразу нескольких из них: три ноты, последняя из которых вызвала последний бесконечный рев, когда первая волна вражеских воинов хлынула вперед по открытой местности, спеша удостоиться чести нанести первый удар в битве.

Катон поднес руки ко рту и крикнул:

— Они идут! Восьмая Иллирийская когорта будет стоять насмерть! Готовиться принять атаку!

ГЛАВА XXV

Как только был отдан приказ, передние ряды когорты подняли щиты и приготовились метнуть пилумы. Вдоль римской линии другие когорты пехоты последовали их примеру, а их офицеры выкрикивали приказы и подбадривали своих солдат. Резкий металлический лязг рычагов доносился из батарей метательных механизмов, когда расчеты торопливо заработали с небольшими лебедками, чтобы отвести торсионные рычаги назад на самую удаленную отметку для максимальной дальности. Когда они были готовы, они поместили удлиненные тяжелые стрелы в специальные пазы и дали своим офицерам сигнал, что их оружие готово к стрельбе. Все взгляды были устремлены на врага, приближающегося кишащим строем к ручью, разметавшим во все стороны серебряную капель, прежде чем противник достиг противоположной стороны и устремился к подножию склона, ведущего к римской позиции.

Катон услышал приказ командира батареи, находившейся недалеко позади своей когорты.

— Запускай!

Раздался быстрый хор резких тресков, и завеса темных полос закружилась над головами ауксиллариев и, казалось, сходилась по мере того, как они приближались к массе мятежников, мчащихся вперед. Стрелы исчезли среди противника, хотя их воздействие можно было легко различить, поскольку они сбивали людей с ног. Некоторые образовали борозду, по очереди нанизывая на себя троих, а то и четверых мятежников. Первые бреши открылись в ведущей волне, когда люди стали обходить мертвых и умирающих. Остальные батареи присоединились к ним, и еще несколько десятков человек было уничтожено в считанные мгновения. Ближайшая к Катону батарея перезарядилась с характерным скрипом и треском, и в сторону наступающего врага полетел еще один залп, однако боевые кличи повстанцев становились все более яростными по мере того, как они продолжали сокращать дистанцию.

— Стреляйте по готовности!

Лязг рычагов, треск торсионов и жужжание вылетевших стрел слились в одну оглушительную какофонию, пока смертоносное оружие опустошало передовые ряды атакующих бриттов. Когда они приблизились к столбу, обозначавшему расстояние в сотню шагов от линии фронта, Катон выкрикнул приказ. — Готовьте пилумы!

Солдаты второй шеренги отступили на два шага назад, а те, кто был впереди, уперлись калигами и отвели руки назад, высоко наклонив железные наконечники копий, чтобы достичь наилучшей дальности. Катон следил за расстоянием до бегущих повстанцев и ждал, пока ближайший из них не окажется в пределах досягаемости.

— Метай!

Точно так же, как стрелы скорпионов создавали впечатление части некой небесной завесы, так же выглядели и пилумы, сотни из них поднимались к туманному небу, прежде чем их траектории выровнялись, и они упали среди орды, несшейся к римской линии. Смертоносные наконечники пронзали своих жертв, пробивали щиты или вовсе промахивались, вонзая наконечники в землю, а древка продолжали еще некоторое время раскачиваться. Еще дважды вперед подавались и метались свежие пилумы, и Катон с профессиональным удовлетворением отметил, как передняя волна была прорежена настолько, чтобы мятежники смогли добраться до его людей в разрозненном порядке, не неся в себе обычного сокрушительного удара кельтской атаки.

— Щиты вперед! Мечи наголо!

Большие овальные щиты развернулись, когда люди выровнялись и обнажили гладии. Они прижимали лезвия плоской стороной к обшивке щитов, так что острия выступали, как стальные зубы, готовые вгрызсться в добычу. Отдельные воины-бритты, самые быстроногие из тех, кто выжил под залпами стрел и копий, бросились к римской линии, не обращая внимания на отсутствие поддержки, и были вынуждены замедлиться, чтобы пробраться мимо кольев, прежде чем нанести удар по стене щитов своим оружием. Имея небольшое, но ощутимое преимущество, стоя на выступе, вспомогательные войска могли держать свои щиты низко, чтобы защитить ступни и голени от ударов бриттского оружия. Прямо перед Катоном воин пронзил мечом щит выбранной цели. Лезвие застряло в расколотом дереве, и прежде чем он успел его вырвать, ауксилларий справа нанес ему удар в бок, в то время как человек слева от него вонзил меч ему в грудь. Повстанец отшатнулся, а затем рухнул на колени между кольями и прижал руку к обильно кровоточащей ране на груди.

Новые мятежники прибывали поодиночке или небольшими группами, и вскоре вся линия фронта когорты была задействована. Воздух наполнился грохотом и лязгом оружия, какофонией ударов по щитам и продолжающимися боевыми кличами врага, а также отдаленными ободряющими возгласами толпы зрителей и воинов, которых разместили в тылу для поддержания темпа атаки или для закрепления образовавшихся прорывов. Римские солдаты сражались в основном молча, сохраняя стену щитов и нанося удары по любому врагу, который пытался взобраться на выступ или оказывался на расстоянии удара их коротких гладиев.

Начали появляться жертвы и среди защитников. Люди, которые были ранены через промежутки между щитами ауксиллариев или поражены неповрежденными дротиками, которые были подобраны и заброшены обратно. Некоторые пытались добраться до перевязочных пунктов в тылу, а другим, получившим более серьезные ранения, помогали ходячие раненые. Убитых и смертельно раненых оттаскивали в тыл и оставляли на земле, где они не мешали своим товарищам. Промежутки, оставленные ранеными, без колебаний заполнялись бойцами второй линии, с гордостью отметил Катон.

Позади когорты батарея прекратила стрельбу, поскольку защитники теперь блокировали последних атакующих из первой волны штурма.

Макрон смотрел на остальную часть линии, где бушевала битва, поскольку все больше и больше бриттов давили на тех, кто первым достиг врага. Их стремление вступить в схватку с римлянами привело к гибели их товарищей, непосредственно сражавшихся с противником, поскольку у них не было места, чтобы уклониться от кончиков коротких мечей, мелькающих между щитами ауксиллариев.

— Они не смогут продолжать это долго. Они теряют слишком много людей.

Катон кивнул, не оглядываясь, а затем указал на внезапное движение справа от центра когорты. Огромный воин прыгнул на выступ и оттолкнул ауксиллариев, держа в руках большой топор.

— Галерий! Заруби этого парня!

Центурион схватил копье и рванул вперед с поднятым щитом, окруженный двумя ауксиллариями из задней шеренги. Он врезался в воина, сбив его с уступа, и тот упал на своих товарищей, подмяв под себя нескольких, а затем швырнул копье в грудь огромного человека. Вокруг пронзенного воина раздался громкий стон, когда один из мятежников вытащил копье, а еще четверо понесли его обратно сквозь толпу тел. Катон понял, что он, должно быть, известный герой, и его ранение заставило окружающих потерять решимость. Словно холодный ветер пронесся по сердцам мятежников, они отшатнулись от врага и начали отступать, через колья, по-прежнему оставаясь лицом к лицу с римлянами. Макрон воспользовался шансом еще больше сломить их дух.

— Пилумы! — проревел он. — Залп по ним, немедленно!

Людям на передовой потребовалось несколько ударов сердца, чтобы прийти в себя достаточно, чтобы подчиниться приказу. Копья пролетели над растущей пропастью между двумя сторонами. Компактные ряды повстанцев означали, что промахнуться было практически невозможно, и их отступление стало более поспешным, те, кто был в тылу, развернулись и побежали обратно к ручью. Все больше и больше отступало, поскольку те, кто был ближе всего к римлянам, несли все большие потери от влетающих в их ряды пилумов. Когда первая волна перед Восьмой когортой постепенно распалась и потекла обратно вниз по склону, мимо убитых и раненых, Катон приказал своим людям прекратить метание копий. Наступила пауза, пока они переводили дыхание, а затем по строю разнеслись прерывистые приветствия, когда они увидели своих врагов в очевидном бегстве.

Как только повстанцы отступили достаточно далеко, чтобы оказаться под прицелом скорпионов, метательные дуги снова прыгнули вперед, запустив свои смертоносные стрелы и пронзив еще нескольких, прежде чем бритты окончательно пересекли ручей и вышли за пределы досягаемости.

Посмотрев налево, Катон увидел, что большая часть противника отступила прямо вдоль всей линии, и бои продолжались лишь в нескольких местах, прежде чем даже самые ярые мятежники разорвали контакт и отступили. Офицеры еще на мгновение поддержали восторженные возгласы римских солдат, прежде чем приказали им замолчать.

Катон выделил одного из старших центурионов в первом ряду своей когорты.

— Флакк! Отведи вперед пятьдесят человек, чтобы подобрать все годные к использованию пилумы и стрелы.

— Да, господин!

Центурион спрыгнул с уступа и начал пробираться сквозь тела восставших, а его люди последовали его примеру, останавливаясь, чтобы прикончить любого из оставшихся в живых врагов ударами меча в горло или сердце. Взгляд в тыл когорты выявил четырнадцать жертв среди римлян. Трое были мертвы. Катон быстро осмотрел раненых и приказал отнести троих наиболее серьезно раненых вверх по склону к редуту, в то время как остальным перевязали раны, и те перешли в тыл линии.

Он присоединился к Макрону на левом фланге когорты, и они осмотрели трупы, разбросанные по склону.

— Сколько ты насчитал? — спросил центурион. — Четыре сотни?

— Я бы сказал, около пяти. И еще многие были ранены и больше не будут играть никакой роли в битве.

— А как насчет наших ребят?

— Если судить по потерям Восьмой когорты… Катон подсчитал силы двух легионов и шести вспомогательных когорт, составлявших римскую боевую линию. — Я бы сказал, что мы понесли не более пятой части потерь, понесенных противником.

— Тогда это хорошее начало.

Катон указал на многочисленные ряды повстанцев, когда снова зазвучали рога, и еще одна волна воинов бросила вызов римлянам. — Боудикка может позволить себе потерять пятерых своих людей против каждого нашего, и у нее еще останется много свежих сил.

— Это не просто вопрос математики, Катон. Первую атаку мы отразили с легкостью. Это подорвет их моральный дух. Мы сделаем то же самое со второй, когда придет время. И с третьей. С каждым разом им будет все труднее найти в себе смелость идти вперед.

— Возможно, ты и прав, но обратная сторона медали в том, что наших ребят каждый раз будут сокращать, и их моральный дух тоже пострадает. Будет интересно посмотреть, чей дух сдастся первым.

Макрон посмотрел на него.

— Интересно?

Их прервали пронзительные звуки буцин на командном пункте Светония, означавшие отзыв. Люди, посланные вперед за неповрежденными копьями и стрелами, поспешно поднялись по склону обратно к римским позициям. Катон отдал приказ первому ряду своей когорты отойти в тыл, и ряды открылись, чтобы дать им возможность отойти. Второй приказ приказал строю сделать два шага вперед, чтобы снова выстроить боевую линию вдоль уступа. На новой линии фронта были бреши, куда во время боевых действий подступали люди, чтобы восполнить потери, и теперь они были заполнены бойцами с новой следующей линии, чьи бреши, в свою очередь, были заполнены теми, кто был переведен с линии фронта в тыл когорты. Это означало, что в следующую атаку встретятся свежие люди, и противнику будет предоставлена стена щитов, которая по длине не будет отличаться от первой.

Помимо снижения усталости людей, этот маневр имел дополнительное преимущество: у врага создавалось впечатление, что римляне отбили их с незначительными потерями. Конечно, чем дольше длился бой, тем меньше людей будет в третьей линии когорты, пока не наступит момент, когда их будет достаточно, чтобы заполнить только две линии на одном и том же фронте. Еще позже их едва хватит на одну. Если до этого дойдет, Катон надеялся, что Светонию хватит ума отвести людей обратно вверх по склону, чтобы создать более узкий фронт и позволить линии снова увеличиться в глубину. Либо так, либо строй рискует оказаться слишком тонким, чтобы противостоять прорыву противника.

— Вот они снова, — сказал Макрон, когда повстанцы снова двинулись к ручью. Их атака была неравномерной, поскольку самые быстрые и бесстрашные мчались впереди своих товарищей. Катон заметил, что они изо всех сил пытались переправиться через ручей, взбивая грязь с обеих сторон, и из-за этого они сбились в кучу, прежде чем достигли подножия склона. Артиллерия получила идеальную мишень, и большинство тяжелых стрел каждый раз поражали двух или трех человек. Когда атака поднялась по склону, были видны еще сотни тел, разбросанных по ручью и берегам по обе стороны. Как только метательные машины прекратили стрельбу, противник оказался на расстоянии досягаемости копий и подвергся еще более разрушительному, хотя и не столь продолжительному обстрелу.

На этот раз повстанцы, бегущие вперед, не выкрикивали свои боевые кличи. И это была не такая уж дикая, бездумная атака. Пока на переднем крае римской линии бушевал бой, небольшие группы воинов разрывали заостренные колья и уносили их к подножию склона. Катон внимательно следил за действиями своих людей и увидел, что они удерживают свои позиции, даже несмотря на то, что на этот раз противник давил на них дольше, что привело к большим потерям и истощению его резервов. Взгляд налево показал, что когорта Трасилла пострадала не меньше.

— Соседняя сторона также занята активным делом, — заметил Макрон.

Катон кивнул, затем взглянул на небо. Хотя сейчас уже около полудня, света было меньше, чем раньше. Дымка сгустилась, темные тучи приближались к полю боя, и он мог слышать низкие раскаты грома среди шума людей, вовлеченных в смертельную борьбу. Дул лишь слабый ветерок, и он почувствовал, как пот выступил по его телу. Тяжелая одежда, доспехи и снаряжение его людей при любых обстоятельствах были бы более обременительными, чем легкие одежды повстанцев, но в такую жару они быстрее утомляли римлян. Это было то, что он не учел раньше, рассчитывая последствия затяжного боя.

На этот раз атака сорвалась в центре, поскольку мятежники отступили от стойких рядов легионеров Двадцатого. На этот раз, как заметил Катон, они отступили гораздо быстрее, чтобы избежать смертельного воздействия копий и скорпионовых стрел. Несмотря на это, интенсивность и продолжительность второй атаки были больше, и когда повстанцы вернулись на дальний берег реки, стало ясно, что она стоила им еще тысяч людей, особенно у ног римских солдат, где тела были сложены достаточно глубоко, чтобы во многих местах доходить до края уступа.

Катон приказал людям еще раз выдвинуться вперед, чтобы подобрать неповрежденные пилумы и стрелы для скорпионов, убрать тела с боевого уступа и сбросить их на метра три вниз по склону, где они послужат тому, чтобы сломить импульс следующей атаки в отсутствие заостренные кольев, выкорчеванных противником. В когорте погибло четырнадцать человек, включая двух ее центурионов, Анния и недавно повышенного в должности Лентикула. Катон знал, что многие из тех, кому придется принять на себя основной удар третьей атаки, уже были задействованы, и что его резервный ряд будет сокращен до немногим более половины начальной длины.

Последовали и худшие новости, когда отряд Галерия вернулся с прочесывания склона в поисках метательных копий. Им удалось вернуть лишь горстку, которую они добавили к сокращающемуся запасу в тылу когорты.

— Повстанцы, должно быть, подобрали их, когда они отступали, господин.

— Они быстро учатся, — сказал Макрон. — Смею предположить, что мы окажемся на принимающей их стороне, когда они вернутся на следующий штурм.

— Очень хорошо, — обратился Катон к Галерию. — Вернись на свою позицию и убедись, чтобы люди сделали хороший глоток из своих фляг. Я не хочу, чтобы кто-нибудь потерял сознание в такую жару.

— Да, господин, — центурион вытер лоб и повернулся, чтобы уйти.

Перестроив свои ряды, Катон послал гонца в полевой штаб Светония, чтобы сообщить им о его потерях и уверенности в том, что Восьмая Иллирийская будет сокращена до двух шеренг после следующей атаки. Вполне возможно, что это сообщение будет воспринято как пораженческое, но он надеялся, что оно, по крайней мере, побудит наместника быть готовым сдвинуть линию назад, чтобы защитить более узкий фронт. Тем временем Катону придется принять некоторые собственные меры на случай непредвиденных обстоятельств.

— Макрон, я собираюсь вывести людей из третьей линии и создать два резервных отряда. Ты возьмешь людей Анния слева, а я возьму остальных ребят Лентикула справа. Если противник будет угрожать прорвать нашу линию или отбросить нас, не жди приказов. Затыкай брешь и вытесняй их наружу.

— Я справлюсь с ублюдками.

Катон улыбнулся.

— Я не сомневаюсь.

Прежде чем Боудикка и ее командиры начали третью атаку, произошла задержка. Катон видел, как их раненые лежали на траве перед длинной вереницей повозок и фургонов, набитых зрителями. К ручью отправляли отряды, чтобы наполнить бурдюки с водой, а группы всадников вели своих лошадей напиться на краю поля боя, где они должны были быть вне досягаемости стрелометов. Воспользовавшись затишьем, некоторые римские командиры также отправили вниз свои отряды за водой: людей, нагруженных флягами, в сопровождении эскорта со щитами. Как только противник заметил их спуск по склону, шеренга пращников рванулась вперед и выпустила свои снаряды, поразив нескольких солдат Светония и заставив его подать сигнал о срочном отзыве. Его людям придется терпеть изнуряющую жару, а тем, кто уже опустошил свои фляги, придется терпеть жажду, пока битва не закончится.

Темные тучи теперь были над левым флангом римской армии, и в давящей атмосфере, удушающей обе армии, чувствовалось напряжение. Приход шторма казался неизбежным. Третья волна воинов Боудикки двинулась вперед с гораздо меньшим энтузиазмом, шумом и бряцанием оружия. Когда они сосредоточились вне досягаемости скорпионов, на флангах собралось большое количество кавалерии, а позади каждого кавалерийского отряда с грохотом заняли позиции пятьдесят колесниц.

— Похоже, на этот раз они идут ва-банк, — сказал Макрон, наблюдая за приготовлениями врага. — Будет сложно отправить эту группу обратно с холма.

— Пора занять позицию, — сказал Катон. Он поднял свой щит и протянул руку Макрону. Его друг с любопытством посмотрел на него, когда они схватились за предплечья.

— Официальное прощание?

Катон застенчиво улыбнулся.

— Будем надеяться, что нет. Я просто благодарен, что ты здесь, когда мои люди и я нуждаемся в тебе больше всего.

— Ну-ка погляди на меня, Катон. Нельзя ожидать, что я выиграю эту битву в одиночку, — пошутил Макрон. — Знаешь, тебе и твоим ребятам тоже придется внести свою лепту.

— Мы постараемся изо всех сил. Увидимся.

— Тогда до встречи. Ты можешь на это рассчитывать.

Они разошлись и собрали свои небольшие группы резервных отрядов и заняли позиции позади когорты, в то время как остальные люди готовились в двух оставшихся линиях. Пилумов оставалось на два залпа. После этого мятежники будут подвергаться обстрелу только со скорпионов, пока у них хватит запасов стрел. Катон чувствовал растущее беспокойство по поводу того, что баланс битвы смещается в пользу врага.

Звук горна возвестил о начале атаки. В рядах бриттов, казалось, не было никакой спешки вступать в схватку с римлянами, пока пехота Боудикки спускалась к ручью, хлюпая по грязи на дальний берег. Скорпионы не стреляли, пока противник не оказался в пределах досягаемости, и Катон воспринял это как знак того, что им нужно экономить стрелы. Повстанцы были уже в ста шагах от ручья, когда сзади послышался знакомый треск выпущенного оружия. Как только они увидели темные стрелы, поднимающиеся в небо, они издали рев и помчались вверх по склону, раскрыв свои ряды, чтобы минимизировать потери.

— Внимание, парни! — крикнул Катон своим людям. — Готовьте пилумы!

Вспомогательные пехотинцы в первом ряду подняли оружие и отвели назад, готовые к броску. Катон подождал, пока ведущие повстанцы не подойдут на расстояние не более тридцати шагов. Затем он увидел первые стрелы, летящие в сторону его людей из рядов противника, и быстро крикнул:

— Давай!

Копья пересеклись в воздухе, и люди с обеих сторон были поражены. Один из метательных снарядов противника пролетел мимо линии обороны, заставив одного из резервистов Катона отпрыгнуть в сторону, чтобы избежать попадания. Когда он вернулся на свою позицию, несколько его товарищей громко гоготали, высмеивая его реакцию.

— Достаточно! — рявкнул Катон. — Тишина!

Второй залп ауксиллариев был дан как раз вовремя, чтобы люди обнажили короткие мечи и вступили в бой с бриттами, перелезающими через линию тел и атакующими защитников на боевом выступе. Раскатистый стук ударов по их щитам разнесся по всей линии и слился с грохотом и звоном клинков в один оглушительный звук. Он заглушил раскаты грома и шелест листьев на близлежащих деревьях, когда внезапный ветерок возвестил о приближении дождя.

Катон вытащил свой меч. Повернувшись к знаменосцу, он поручил ему держать штандарт высоко, где он будет хорошо виден в суматохе битвы, чтобы люди могли сплотиться в случае необходимости. Затем он сосредоточил свое внимание на схватках по всей линии Восьмой когорты. Его люди выставили ноги и оперлись на щиты, чтобы противостоять импульсу атаки с противоположной стороны, и использовали любые открытые конечности противника, чтобы рубить их или вонзать мечи в тела и лица повстанцев. Справа от себя он увидел, как вторая линия отступила на шаг, когда их товарищи впереди отступили. Затем одного из них стащили с уступа, и несчастный скрылся из виду. Прежде чем брешь удалось закрыть, трое врагов поднялись наверх и бросились на ауксиллариев, освободив место для большего количества соплеменников, чтобы они могли подняться на выступ. Римляне попытались оттеснить их назад, убив двух воинов, которые безрассудно пожертвовали собой, чтобы открыть путь тем, кто стоял позади. Теперь на уступе было восемь мятежников, и еще больше карабкались за ними, и Катон решил, что пришло время вмешаться, прежде чем ситуация станет еще хуже.

Он побежал к опасной точке и втиснулся между двумя своими людьми в задней линии, крича:

— Вперед, парни! Сбросим этих ублюдков назад!

Его резервный отряд атаковал, физически увлекая за собой Катона и людей второй линии, пока они приближались к кучке вражеских воинов, отчаянно пытавшихся расширить плацдарм, который они завоевали на римских позициях. Прямо перед Катоном стоял широкоплечий мужчина его роста, одетый в легионерский шлем и кирасу поверх туники в черно-зеленую полоску. Заплетенные волосы свисали из-под нащечников по обеим сторонам густой рыжей бороды и усов. Его губы раскрылись в рыке, когда он поднял овальный щит с головой белой лошади и поднял свой длинный меч, чтобы нанести удар по шее римского префекта.

Катон рванулся вперед, подняв свой щит, чтобы блокировать удар, прежде чем он наберет хоть какую-то силу, и предплечье воина обрушилось на умбон, издав оглушительный звон, который оглушил левое ухо Катона. Уперев калиги в землю, чтобы обеспечить ему надежную хватку, он нанес ответный удар. Задняя нога воина оторвалась от края уступа, и он издал тревожный крик, потеряв равновесие и упав назад на людей, собравшихся внизу. Катон больше не уделял ему внимания и немедленно повернулся, чтобы атаковать человека слева от него, в то время как остальная часть его отряда продвигалась вперед, используя свое численное превосходство, чтобы сломя голову атаковать повстанцев. Один за другим воины противника падали с уступа, и брешь закрылась.

— Сомкнуть строй! — крикнул Катон, и ауксилларии на передовой линии двинулись к нему, пока он смог отступить и отвести свой небольшой отряд на несколько шагов в тыл. Тяжело дыша, они стояли готовые отреагировать на любые дальнейшие неприятности. Он взглянул на отряд Макрона и увидел, как его друг постучал острием меча по краю шлема в знак приветствия. Восьмая все еще держалась.

За Макроном Катон увидел людей из когорты Трасилла, бегущих в тыл и к левому флангу Восьмой когорты. Позади них, как он с ужасом понял, вражеские колесницы прорвались через брешь между Десятой Галльской когортой и следующим отрядом в линии Первой когорты Двадцатого легиона.

Холодная волна страха пробежала по его жилам, когда он осознал опасность, грозящую теперь римской армии. Если бы колесницы достаточно расширили брешь, идущая за ними пехота ворвалась бы и свернула бы всю линию. Нависла угроза катастрофы, и люди Катона, цепляясь за свою позицию, не имели возможности вмешаться.

ГЛАВА XXVI

— Отступать к укреплениям! — приказал Катон своему резервному отряду. — Ждите меня там. Если какая-нибудь из этих колесниц встретится на вашем пути, защищайте стрелометчиков. Выполнять!

Когда люди повернулись, чтобы рысью подняться по склону, он приказал знаменосцу следовать за ним и побежал к Галерию, вытащив его из второй линии. — Ты здесь командуешь. Штандарт останется с тобой. Держать строй. Если повстанцы прорвутся, отступайте к укреплениям. Но выиграй мне как можно больше времени.

— Где… — начал Галерий.

— Позже. — Катон хлопнул его по спине, чтобы вернуть в строй, и побежал через тыл к Макрону, где остановился, тяжело дыша. — Ты мне нужен… чтобы удержать левый фланг. Не позволяй этим колесницам проникнуть к нам.

— А как насчет остальной своры? Им понадобится поддержка.

Катон согласился с этим.

— Отдели десять человек по выбору. Остальные вместе с тобой держат фланг.

— Что ты задумал?

— Нет времени объяснять. Просто делай, как я прошу.

— Все в порядке. Но лучше, чтобы все было хорошо.

Катон посмотрел вдоль линии. Левый фланг Трасилла отступал, бриттские возницы направили своих лошадей в ряды римлян, принося их в жертву, чтобы разбить строй. Отвернувшись, он побежал вверх по склону к батарее, возвышавшейся над Восьмой когортой, и обнаружил ее командира, молодого легионного центуриона, не старше тридцати лет, наблюдавшего за оттеснением Десятой когорты.

— Направить оружие на эти колесницы! — приказал ему Катон.

— У нас остались последние несколько стрел, господин. У меня строгий приказ сохранить их для следующей атаки.

— Другой атаки не будет, если мы, Плутон тебя забери, не остановим эту, — отрезал Катон. Он протянул руку к колесницам. — Расстреляй их! Это приказ.

— Я подчиняюсь легату Кальпурнию.

— Но, его здесь нет, а ты прикомандирован к моему флангу. Подчиняйся моему приказу.

Центурион заколебался, и Катон поднял меч.

— Сделай это, или я убью тебя там, где ты сейчас стоишь!

Молодой офицер еще раз взглянул на безумное выражение лица префекта, затем поднес руки ко рту и крикнул своим рассчетам:

— Новая цель! Вражеские колесницы слева! Стреляйте по готовности!

Катон оставался там достаточно долго, чтобы увидеть, как стрелометчики нацелили свой огонь по колесницам, сокрушающим фланг Десятой когорты, и начали стрелять в тыл римлян. Третий выстрел вырвал возничего из колесницы и швырнул его обратно в воина, стоявшего за ним. Внезапное давление на поводья заставило лошадь отклониться в сторону, перевернув повозку.

— Хороший выстрел! — сказал он центуриону. — Продолжай в том же духе, до последней стрелы, если необходимо.

— Слушаюсь, господин. Однако когда все закончится, ты будешь держать ответ перед легатом.

— Я уверен, что так и будет.

Катон пробежал через ряд повозок и почти пустых корзин со стрелами и продолжил подниматься по склону туда, где ждал кавалерийский резерв, люди уже сидели в седлах. Туберон находился там с остатками конного контингента Восьмой Иллирийской, а также не более чем с четырьмя сотнями других людей, набранными из вспомогательной когорты под командованием префекта Квадрилла, ветерана лет пятидесяти пяти, командира Пятой Испанской конной когорты, одного из подразделений, понесших тяжелые потери в кампании на Моне. Когда Катон приблизился к строю, Квадрилл наклонился вперед в седле и повел лошадь вдоль конного резерва.

— Что ты здесь делаешь, префект Катон?

— Нам нужно сокрушить атаку колесниц. Прежде чем вражеская пехота дойдет до бреши. Мне нужна лошадь.

— У меня нет лишней.

Катон указал на одного из людей Квадрилла. — Ты, отдай своего коня.

Когда ауксилларий перекинул ногу через седло, Квадрилл закричал:

— Оставайся в седле, будь ты проклят!

Ауксилларий замер, переводя взгляд с одного старшего офицера на другого. Катон схватил его за руку и потянул вниз так, что он был вынужден спешиться или упасть на землю. Мгновение спустя он уже был в седле и взял в руки поводья. Он гнал лошадь вперед и с тревогой смотрел на образовавшуюся брешь. Батарея скорпионов прекрасно справлялась с уничтожением колесниц, а разбитые повозки, раненые лошади и экипажи накапливались среди расстроенных рядов Десятой когорты. Ближе к нему Макрон и его люди сформировали короткую линию для защиты левого фланга Восьмой Иллирийской, а артиллерийские расчеты добились краткой передышки для людей Катона. За колесницами он мог видеть плотный отряд вражеской пехоты, прорывающийся через брешь между Двадцатым легионом и Десятой когортой.

— Мы должны идти в атаку. Сейчас же. Отдай приказ!

Рот Квадрилла открылся для протеста, затем он посмотрел мимо Катона на развивающуюся серьезную ситуацию и осознал необходимость быстрых действий. Он отдал приказ:

— Конный резерв! Наступать рысью! За мной! — затем он погнал лошадь вниз по склону, поворачивая влево от батареи метательных машин, когда стоящий там центурион поспешно приказал своим людям прекратить стрельбу.

Конный резерв ринулся навстречу оставшимся колесницам и пехоте, прорывавшейся через брешь. Катон присоединился к Туберону, когда строй двинулся по примятой траве в сторону мятежников. Левый фланг Десятой когорты был разорван на куски, и он увидел, как Трасилл отчаянно собирает группу своих людей, чтобы сформировать фланговую охрану под прямым углом к тому, что осталось от его основной линии, все еще сражавшейся с врагом на выступе. Небольшая группа колесниц, в количестве десяти или около того, оторвалась от остальных и погналась за ауксиллариями, бежавшими от третьей атаки бриттов. Катон поднял меч и повел своих людей, чтобы атаковать врага во фланг.

Колесницы были настолько увлечены своей добычей, что заметили приближающуюся к ним кавалерию только тогда, когда было уже слишком поздно. Катон протиснулся в пространство между двумя ближайшими колесницами и повернул направо. Облокотившись на седло, он ударил возничего и полоснул его по черепу, глубоко порезав щеку и оторвав верхнюю часть уха. Бритт инстинктивно дернулся и потянул за поводья, чтобы отвести колесницу от нападавшего. Воин в задней части возка сердито крякнул, когда Катон вышел за пределы досягаемости его копья.

Катон направил своего коня в сторону другой колесницы, находившейся в центре небольшой группы. Туберон и остальные его люди бросились в атаку посреди врага, пронзая копьями как лошадей, так и тех, кто был на колесницах. Раздался панический крик, когда один из ауксиллариев столкнулся с парой лошадей; прежде чем он успел прийти в себя, возничий пробежал по ярму и вонзил топор ему в шею. Ауксилларий мгновенно обмяк в седле, его щит и копье выпали из бессильных пальцев, а его конь качнулся и поскакал прочь. Возничему хватило лишь одного удара сердца, чтобы отпраздновать свою победу, прежде чем кто-то столкнул его на землю, и он рухнул на круп одного из своих животных, а затем соскользнул и упал под колесницу с криком боли, замершим в его горле, когда колесо раздавило ему грудь.

Все колесницы, кроме трех, теперь были обездвижены или приведены в негодность, а оставшиеся в живых развернулись и понеслись вниз по склону, пытаясь достичь своей пехоты, хлынувшей через расширяющуюся брешь. Квадрилл увеличил темп, когда его конница приблизилась по диагонали, и теперь, когда оставалось пройти пятьдесят шагов, он отдал приказ перейти в атакующий галоп. Вспомогательные кавалеристы опустили копья и наклонились вперед, прижав бедра к бокам своих лошадей, готовясь врезаться в массу вражеских воинов. У повстанцев не было времени отреагировать, прежде чем на них обрушилась конная масса. Инерция расплющила некоторых из них, отбросила других в сторону, а остальных отбросила обратно в плотно сжатые наступающие сзади порядки, пытавшиеся прорваться через римскую линию. Смертельные наконечники копий ауксиллариев выходили наружу, а когда древки ломались или оружие вырывалось из их рук, всадники выхватывали свои длинные мечи и продолжали атаку на плотно сомкнутые ряды повстанцев, которые были отброшены назад.

Катон собрал своих людей под штандарт когорты и провел их мимо тел их товарищей, которых всего несколько мгновений назад сокрушили колесницы. Квадрилл и остальная часть кавалерийского резерва прорвались глубоко в ряды врага, и мятежники пошатнулись под ударом, а некоторые уже бежали обратно вниз по склону. Катон направил своих людей вправо, чтобы оттеснить врага с фланга от людей Трасилла, которые уже продвигались вперед после того, как кризис миновал. Неудача прорыва быстро превращалась в крах по всему фронту, бриттский строй заколебался.

Увидев свой шанс, Катон направил свой отряд во фланг воинов, все еще сражавшихся с Десятой когортой. Он видел ужас на их лицах, когда они отступали от ауксиллариев Трасилла и разворачивались лицом к новой угрозе. Он знал, что его людей слишком мало, чтобы обойти вражеский фланг, но, возможно, их было достаточно, чтобы сломить дух мятежников. Он дико кричал, пока они рубили и кололи направо и налево, а их лошади фыркали и били крупом, отбрасывая людей назад и вставая на дыбы, когда те, в свою очередь, были ранены. Затем с ревом ауксилларии Десятой Галльской спрыгнули со своего выступа и бросились через тела внизу в беспорядочные ряды противника. Они обрушивали на повстанцев свои щиты, рубили и кололи мечами, кровь повсеместно забрызгивала щиты, доспехи и обнаженную плоть.

У атакованных с двух сторон мятежников, в какой-то момент пропало самообладание, и сотни из них отступили, а потом и побежали обратно вниз по склону. Когда они обратились в бегство, то же самое сделали и их товарищи, сражавшиеся с находящейся в тяжелом положении Восьмой когортой. Макрон тут же прокричал приказ атаковать, отправив быстро преследовать отступающие порядки бриттов.

Над головой темные тучи закрыли большую часть поля боя, и начали падать первые капли дождя, а ветерок развевал ветви деревьев на опушке леса. Пока противник бежал как попало, конные вспомогательные силы дали волю своему нетерпению и разили всех ближайших повстанцев, нанося им удары в спину или смертельные удары сверху, раскалывающие черепа, рассекающие плечи и позвоночники. В сотне шагов вниз по склону Катон натянул поводья и приказал своим людям остановиться. Некоторым, потерявшимся в боевой ярости, потребовалось время, чтобы отреагировать. Когда они выстроились вокруг него и штандарта, он огляделся, но Туберона не было видно. И более трети конного контингента. То же самое произошло и с остальной частью конного резерва, когда Квадрилл отозвал своих людей. Их атака была полностью исчерпана. Некоторые раненые все еще были в седлах. Многие другие лежали среди тел мятежников, которые покрывали склон, ведущий к римскому фронту, и скопились вокруг того места, где они почти закрепили свой прорыв.

Трасилл и Макрон тоже кричали своим людям, чтобы они прекратили преследование, и те устало остановились, задыхаясь. Повстанцы бежали достаточно долго, чтобы создать безопасную брешь между двумя сторонами, прежде чем замедлить ход и отступить через ручей, чтобы присоединиться к остальной орде, ожидающей в мрачном молчании. Один из ауксиллариев поднял меч и дико заорал, но его призыв остался без ответа, и он быстро замолчал. Каждый человек знал, насколько близко они подошли к поражению, и что, если враг нападет снова, он легко сможет сокрушить опустошенную и изнуренную римскую армию.

Вспомогательная пехота и легионеры, преследовавшие врага на небольшом расстоянии, были приведены в чувство своими офицерами и вернулись вверх по склону на исходные позиции. Исправных копий почти не было, а поскольку стрелометные батареи исчерпали свои запасы, было ясно, что в следующий раз, когда повстанцы выступят вперед, у них не будет возможности сломить импульс их атаки. Никаких метательных снарядов, никаких кольев и теперь никакого эффективного конного резерва, способного противостоять похожему на недавний прорыв на правом фланге римской линии.

Передав свою лошадь одному из всадников, Катон направился к Восьмой когорте и обнаружил, что один из лекарей перевязывает бедро Макрону.

— Насколько серьезно? — спросил он.

— Телесная рана. Один из бриттов притворялся мертвым, когда я собирался перешагнуть через него. Но ему не пришлось играть эту роль слишком долго, как только я закончил с ним.

Они обменялись резкими улыбками, воодушевленные тем, что оба выжили, и в то же время шокированные тем, насколько близко они подошли к поражению.

— Это была быстрая и смелая идея. Как раз вовремя, — сказал Макрон, кивнув вверх по склону солдатам кавалерийского резерва, проходившим обратно на лошадях мимо скорпионов. — Хорошая работа.

Катон на мгновение задумался. Как будто он вообще об этом не думал. Он действовал инстинктивно, и все могло легко пойти другим путем. Посмотрев мимо Макрона, он увидел, что его люди понесли больше всего потерь в последней атаке, чем в первых двух вместе взятых. На ногах осталось едва ли сто пятьдесят человек. Недостаточно, чтобы сформировать две шеренги. Когда повстанцы нападут снова, они не смогут предложить ничего большего, чем тонкую линию. То же самое касалось и когорты Трасилла, далее по строю только легионеры, судя по всему, пострадали в меньшей степени. «И это было хорошо», — подумал он, «поскольку только железные когорты легионов могли добиться победы теперь, когда снаряды скорпионов, вспомогательная пехота и один из кавалерийских резервов были истощены.

Дождь лил непрерывно, стуча по шлемам людей и стекая с их доспехов, пока они возвращались на позиции и уносили раненых. Перед ними лежала кровавая бойня первых трех атак. Должно быть, пало более десяти тысяч последователей Боудикки, а крики и стоны раненых доносились сквозь шипение дождя. За ручьем повстанческая армия восстанавливала свои разбитые формирования. Боевые рожки прозвучали еще раз, но криков уже не было, и Катон почувствовал нежелание массы возобновлять бой. И все же… и все же их лидеры и друиды выступили перед строем, чтобы уговорить и побудить их сделать последнее, решающее усилие. Они знали, что должны победить в этот день, прежде чем их последователи впадут в уныние, которое поставит под угрозу дальнейшую борьбу с захватчиком. «У них все еще был шанс, и их вожаки знали это», — размышлял Катон. — «Все зависело от того, смогут ли они выдвинуть свою сторону в достаточном количестве для решения вопроса».

— Ей-богу, они попытаются еще раз, — сказал Макрон, глядя вниз по склону, поднеся руку к краям шлема, чтобы не допустить попадания дождя в глаза. Он наблюдал за линией врага, продвигающейся вперед, пока их лидеры собирали всех, кто еще мог сражаться, в то время как их семьи молча наблюдали за происходящим с повозок и возвышенности, огибающей поле боя. Он придвинулся ближе к Катону и пробормотал: — Я не уверен, что мы сможем пережить еще одну атаку.

— Ты можешь быть прав. Я надеялся, что нам удалось их достаточно встряхнуть после провала последней попытки. Юпитер Всеблагой… Нельзя не восхищаться их смелостью. Если бы только у нас хватило здравого смысла относиться к ним как к союзникам, а не давить их под своей пятой. Представь себе, чего можно было бы достичь с десятью обученными когортами таких людей.

— Они все равно могут добиться чего-то выдающегося даже без этой подготовки, учитывая то, как обстоят дела. Однако независимо от того, выиграем мы или проиграем, в Риме найдутся дураки, которые никогда не согласятся с тем, что эти варвары могут сравниться с нами, как люди.

Со стороны полевого штаба подъехал трибун. Он натянул поводья и отсалютовал Катону.

— Приветствия от наместника, господин. Он просит поздравить вас с быстрыми действиями по закрытию бреши. Он также просит, чтобы ваши люди в последний раз удержали свои позиции.

— В последний раз? — едко спросил Макрон. — Не уверен, что нас это должно воодушевлять.

Трибун выглядел оскорбленным.

— Полководец не это имел в виду, центурион.

Макрон посмотрел на Катона и закатил глаза, прежде чем ответить.

— Рад слышать это. А теперь беги, молодой человек. Прежде чем я сказал что-то, о чем я потом буду сожалеть.

Трибун развернулся и поскакал прочь, а Макрон печально покачал головой. — Где же они все таки находят такой материал? Я ушел из армии на несколько месяцев, и она тут же отправилась к Харону за Стикс.

— Однако ты ее не оставил, — заметил Катон. — Это правда, что говорят. Можно вывести человека из армии, но нельзя вывести армию из человека. Я почти думаю, что этот безымянный автор имел в виду конкретно тебя, когда придумал этот афоризм.

— Говорят? А кто?

— Не заставляй меня начинать, — он перевел взгляд на врага. Темные тучи закрыли небо, а дождь лил так сильно, что бритты были видны только как серая масса на среднем расстоянии. Мгновение спустя он увидел, что они продвигаются в четвертый раз, и почувствовал, как его сердце упало при этой перспективе. Он инстинктивно знал, что это будет последняя атака дня. Для обеих армий это было сродни принципу «сделай или умри».

Он приказал своим людям приготовиться, и ауксилларии устало вернулись на выступ. Никакой смены линий больше не было. Выжившие офицеры отправили во фронт наименее уставших и тех, кто еще не был ранен, а остальные сформировали две группы под командованием Катона и Макрона, готовые вновь сыграть свою роль временного резерва. За позициями Восьмой когорты артиллерийские расчеты легионеров вышли из батареи и вернулись в ряды Двадцатого легиона. Квадрилл и его небольшой отряд кавалерии стояли рядом, готовые к последней атаке, если их призовут. Катон почти не сомневался, что они будут здесь задолго до окончания битвы.

Повстанцы пересекли ручей, замедлившись из-за густой полосы взбитой грязи, и двинулись вперед одной огромной массой численностью более сорока тысяч человек. Они молчали и не пытались, как раньше, броситься на римскую линию. Им не нужно было бояться длинных стрел, да и копий почти не осталось. При этом, они сами потеряли свой небольшой отряд боевых колесниц в последней атаке, а склон был больше похож на кроваво-грязное месиво в начавшемся ненастье для их конницы, поэтому каждой стороне предстояло решить исход битвы в чистом пехотном сражении. Финальный раунд должен был стать жестокой борьбой насмерть на усыпанном телами склоне, скользком от крови и дождя.

Казалось, массе бриттов потребовалась целая вечность, чтобы добраться до ожидающих римлян. Когда они приблизились, среди облаков вспыхнули полосы ослепительных молний, на мгновение озарив две армии жемчужно-белым сиянием, как если бы они были призраками, прежде чем мрак мгновенно сгустился снова.

— Мы мертвецы, — сказал один из ауксиллариев в отряде Катона.

Префект мгновенно обернулся.

— Кто это сказал?

Человек рядом с виновником не удержался и не смог не взглянуть мельком на своего товарища, а Катон подошел к ауксилларию и пристально посмотрел на него. — Никто, я имею в виду никто, не умрет, если я не прикажу. Понятно?

Человек удивленно поднял брови, но все равно кивнул. — Да, господин.

— Так-то лучше. Теперь этой ерунды больше не будет. Возьми себя в руки и выполни свой долг.

— Да, господин.

Катон вернулся на свою позицию. Возможно, он не излечил страх этого человека, но сделал достаточно, чтобы занять его. Его товарищи ухмыльнулись и покачали головами, прежде чем их внимание снова было обращено на приближающегося врага.

Мятежники находились не более чем в ста шагах от них, но сквозь дождь невозможно было различить их лица. Катон крепче сжал рукоять щита и увидел, что Макрон чертит кончиком меча маленькие круги, ожидая битвы. Враг теперь двигался медленнее, и когда они были в пятидесяти шагах от них, они остановились. Их вожди и лучшие воины вышли вперед, выкрикивая призывы, а затем жестом махнули своим людям вперед. Ни один не пошевелился. Их лидеры кричали на них, чередуя призывы к их мужеству, угрозы, оскорбления и мольбы. Но безрезультатно. Но они и не отступили.

— Чего вы ждете? — крикнул один ауксилларий. — Придите и возьмите нас, вы, хреновы варвары!

— Тише! — крикнул Галерий, его голос напрягся. — Тишина в строю!

Дождь лил с тихим ревом, перемежаясь молниями и громом, когда гроза прошла над головой. Обе армии казались замороженными. Затем одинокая фигура вырвалась между Десятой когортой и легионерами Двадцатой и побежала, пока не оказалась на полпути между двумя сторонами. Повернувшись лицом к римской линии, он взмахнул мечом в воздухе.

— Гитеций, — пробормотал Катон. — Что ты делаешь?

— Почему вы все еще стоите здесь? — в ярости закричал ветеран. — Они сожгли ваши города, убили римских граждан и уничтожили ваших товарищей из Девятого легиона… Чего же вы ждете? Убейте их! Убейте их всех! — Он развернулся и бросился вниз по склону к ожидающим бриттам. — За Альбию! За Рим!

Он врезался в щит одного из воинов. Тут же другой рубанул по его запястью, обезоруживая его. Затем руки схватили его, подняли в воздух и пронесли по линии фронта, нанося колотые ранения на ходу. Даже несмотря на то, что его снова и снова ранили, он продолжал выкрикивать свой боевой клич.

Сквозь римский строй пронесся ропот, а затем послышался голос Макрона, ясный и властный.

— Вы его слышали! Убить их! Убить их всех!

Он рванулся вперед, его отряд последовал за ним, когда он прорвался через первый ряд, а затем, словно одержимая одной волей, Восьмая Иллирийская в полном составе рванула за ним.

— Нет… — пробормотал Катон в отчаянии, но через мгновение обнаружил, что также бежит со своими людьми. Десятая Галльская последовала их примеру, а затем легионеры Двадцатого легиона с мощным ревом двинулись вперед, в полном строю.

Перепрыгивая через блестящие тела мертвых и умирающих, вспомогательные войска врезались в линию врага, импульс атаки отбрасывал передние ряды назад к их товарищам. Слева от себя Катон видел, как тяжелая пехота легионов прорывалась в центр вражеской линии, сгоняя ее вниз по склону так, что образовался широкий клин, в то время как воодушевленные единым порывом римляне продвигались вперед. Внезапность атаки, а также яростные рубящие и колющие удары римских мечей заставили врага отступить, его ряды настолько уплотнились, что они не могли свободно управляться своим оружием.

Катон сражался так же, как и его люди, без причины, без размышлений, нанося удары по врагам, оказавшимся перед ним. Десятки мятежников были уничтожены его людьми, тогда как ауксилларии сражались, словно неистовые фурии, нанося удары щитами и мечами, убивая и двигаясь дальше по мертвым и умирающим, спускаясь по склону, шаг за шагом. Огромный крик отчаяния поднялся среди вражеской массы, заглушив сплоченные крики немногих вождей и воинов-лидеров, уцелевших после римского нападения. Молния поймала и заморозила яркие картины рычащих и испуганных лиц, брызги крови и переплетения оружия, поднятого над двумя сторонами, словно поле из серебряных шипов.

Перед Катоном образовалась брешь, и он увидел, что враги рвут строй и бегут, спасая свои жизни, скользя и спотыкаясь по размякшему, грязному склону. Некоторые в ужасе бросали свои щиты и оружие, пытаясь избежать мстительного гнева римлян, сметающих все на своем пути. Его внимание привлекло стремительное движение справа, и он увидел темные тени Квадрилла и его людей, спешащих присоединиться к бойне, а не битве. Конница расколола фланг противника и атаковала тех, кто пытался от нее бежать.

Подойдя к ручью, Катон почувствовал, как его калиги увязли в грязи. Грязная жижа с прожилками крови разлеталась, когда люди с обеих сторон пробирались сквозь клейкую трясину. Многие из тех, кто падал, заставляли других падать на них сверху, и они отчаянно дергались, пока не утопали или не были сражены лезвиями римского оружия, пронзенные насквозь. Римляне прорвались через реку, вода теперь текла с кровью, капли дождя разметались от потревоженного течения. Легкие Катона горели от усилий, с которыми он боролся с мечом и щитом, пока он продирался через илистое пространство на дальнем берегу ручья. Он мог слышать испуганные крики сопровождающий бриттский лагерь, когда первый из беглецов достиг плотной линии повозок и телег и раскрыл масштаб разворачивающейся катастрофы.

Некоторые враги нашли в себе смелость повернуться и сражаться. Небольшие группы воинов и более крупные отряды мрачно удерживали свои позиции, пока их лидеры призывали их дорого продать свою жизнь. Их усилия оказались тщетными, поскольку римляне окружали и сокрушали их, прежде чем двинуться по их телам в поисках новой добычи.

Конечности Катона становились все более тяжелыми и вялыми, пока он убивал и продолжал убивать снова. Он осознавал, что темпы римского наступления замедляются и что отступление врага также приостанавливается. Когда между ним и повстанцами образовалась новая пропасть, он остановился, тяжело вздымая грудь, и поднял голову, чтобы рассмотреть ужасное зрелище. Многие из сопровождающих лиц из лагеря мятежников сидели или стояли перед фургонами и телегами, и теперь они были прижаты к ним, поскольку воины были отброшены назад, пока они не оказались слишком плотно сбиты, чтобы как-то двигаться, не говоря уже о том, чтобы сражаться. Воздух наполнился воплями и воем, пока легионеры и ауксилларии рубили своих беспомощных противников, а затем забирались на их тела, чтобы безжалостно убивать тех, кто стоял позади. Всякая сплоченность когорт рухнула, и каждый человек предался изнурительной резне вражеских воинов, их женщин и детей. Были и те, кто просил о пощаде, но их просьбы были проигнорированы людьми, которые видели и слышали сообщения и слухи о зверствах, творимых последователями Боудикки.

Отойдя от места резни, Катон оглянулся, чтобы подвести итоги и посмотреть, что случилось с его когортой. Но отличить его людей от людей Трасилла среди залитых грязью и кровью фигур, устало продолжающих резню, было невозможно. Он взял шлем с гребнем, подаренный Макрону Гитецием, и направился к своему другу через груду тел мятежников.

Макрон воткнул свой щит в землю и склонился над ним, пытаясь отдышаться. Он посмотрел на Катона, как будто не мог вспомнить его лица. Затем он моргнул и вытер кровь со своего меча, прежде чем вложить его в ножны. Сглотнув и прочистив пересохшее горло, он попытался узнать своего друга.

— Трахни меня Марс… я просто не чувствую рук.

Они стояли бок о бок, тяжело дыша, пока дождь продолжал лить. Шторм продолжался. Молния ударила в нескольких километрах отсюда, и гром, который прогрохотал над головой со звуком истерзанного металла, теперь превратился в гул титана, потревоженного во сне. Вокруг них солдаты армии Светония были измотаны, слишком уставшие, чтобы продолжать резню. Тысячи врагов, в том числе некоторые женщины и дети, перелезали через тела, наваленные у фургонов и телег, и разбегались. Попыток их преследовать не было. Это было бессмысленно. Враг был разгромлен и побежден до такой степени, которую Катон даже не мог себе представить. Десятки тысяч трупов лежали разбросанными на огромном пространстве по обе стороны ручья, и грязь не позволяла отличить бритта от римлянина. Где-то там лежали Гитеций, Туберон и многие другие, с которыми Катон познакомился ранее.

— Все кончено, — категорически сказал Макрон. — Кончено!

— Да.

— Надеюсь, она сбежала… Боудикка.

Катон кивнул. Несмотря на все, что произошло за последний месяц или около того, он не мог заставить себя желать ей смерти. Если она была там, среди трупов, он надеялся, что ее не найдут. Она заслуживала большего, чем то, чтобы ее голову принесли Светонию в качестве трофея.

Глядя на поле боя и кровавую бойню, развязанную перед повозками, он почувствовал себя более потрясенным, чем когда-либо прежде. Ни одно другое сражение, в котором он участвовал, не было таким. Ни в масштабах, ни в отчаянии, ни в количестве отнятых жизней. Он решил, что, пока он жив, он никогда больше не захочет увидеть подобное.

ГЛАВА XXVII

Лондиниум, пять дней спустя

Они почувствовали запах города задолго до того, как он оказался в пределах видимости. Едкий запах обугленного дерева, жареного мяса и разлагающейся плоти, доносимый летним бризом. То тут, то там еще вспыхивали пожары, и несколько сотен отставших мятежников обыскивали руины и заброшенные здания в поисках оставшейся добычи. Их прогоняли римские патрули, а если те попадали в плен, то их убивали на месте.

Улицы были заполнены почерневшими обломками, сломанной мебелью и брошенной посудой. И телами. Их были сотни. Некоторые из них были сожжены или частично сожжены. На других были обнаружены следы пыток, а также раны, в результате которых они погибли. Мятежники не пощадили никого. Мужчины, женщины, дети, старики, немощные, римляне и бритты были убиты без пощады. Над городом висела пустынная тишина, если не считать странных криков и лая собак, сражавшихся за куски мяса из человеческой плоти. При приближении солдат они убегали, пробираясь по переулкам и исчезая среди груд обломков.

Катон и Макрон вместе с оставшимися пятьюдесятью ауксиллариями конного отряда когорты пробирались по улице, параллельной главной магистрали, в поисках следов выживших. Пока они ни с кем не столкнулись. Единственными людьми, которых они видели, были пятеро пьяных бунтовщиков во дворе здания бывшего виноторгового предприятия. Их убили еще до того, как они осознали, что идущие к ним люди были римлянами.

На некотором расстоянии позади передовых отрядов, прочесывающих руины города, шла основная колонна. В поредевших рядах вспомогательных и легионерских когорт было много людей с окровавленными повязками от ран, полученных ими в бою. За ними в обозе ехали повозка за повозкой с тяжелоранеными, стонущими и кричащими от боли при каждом толчке неуклюжих фур. В пути погибло более ста человек, а остатки их погребальных костров отмечали места, где армия каждую ночь разбивала лагерь. Что касается римлян, погибших на самом поле битвы, их тела были сложены в брошенные вражеские повозки и кремированы на следующий день после битвы.

После того, как резня закончилась, солдаты армии медленно вернулись к римским позициям, чтобы переночевать. Большинство из них были настолько изнурены, что сложили свои щиты и оружие и спали под открытым небом, не обращая внимания на дождь, который продолжался еще час после наступления ночи. Катона преследовало видение, открывшееся на следующее утро, когда солнце взошло на чистое небо. Склон внизу был покрыт телами, поодиночке и спутанными кучами. Некоторые все еще дергались или слабо двигались, пока их не отправили к праотцам отряды солдат, продолжающих разыскивать своих товарищей. Он нашел тело Гитеция среди трупов врага и приказал оказать ветерану честь личного захоронения. Его меч, когда-то принадлежавший Катону, лежал под ним, и Катону было грустно вернуть его после стольких лет при таких обстоятельствах.

Другие люди искали добычу, наклоняясь над трупами, чтобы забрать у мертвых металлические брусочки, кольца, броши и другие ценности. Вороны спускались на падаль, чтобы полакомиться и поклевать разорванную плоть, и поднимались в воздух с хриплыми криками всякий раз, когда их беспокоили грабители.

Резня была настолько велика, что была взята лишь горстка пленных, и их отправили с поисковыми группами на поиски тел Боудикки, ее дочерей и зачинщиков восстания. Последних было много, вождей племен и воинов-предводителей отрядов, но не было никаких признаков царицы или, по крайней мере, никого, кого пленники хотели бы опознать. Катону и Макрону было трудно поверить, что она бросила свой народ и сбежала. Судя по их опыту, это было не похоже на нее. И вот, в полдень, была найдена смертельно раненая женщина, наполовину засыпанная телами перед повозками. Она утверждала, что видела, как царские телохранители увели царицу, когда армия была разбита перед штурмом повозок римлянами. Возможно, она солгала, чтобы сохранить представление о том, что восстание продолжалось, пока была жива Боудикка. Она умерла с фанатичным блеском в глазах вскоре после того, как рассказала о последних моментах битвы.

После того как были совершены погребальные обряды по погибшим римлянам, трупы врагов оставляли там, где они упали. Некоторых заберут те, кто сбежал до окончания битвы. С остальными придется разобраться позже, поскольку их нельзя оставлять там гнить. Когда армия ушла с места происшествия, никто не оглянулся на это захватывающее зрелище.

Катон натянул поводья, когда они достигли перекрестка двух улиц Лондиниума. Прежде чем заговорить с Макроном, он посмотрел налево.

— Я думаю, что где-то здесь находится гостиница.

Его друг помедлил, чтобы сориентироваться, а затем кивнул.

— Точно. Туда.

Они повернули в направлении, указанном Макроном, хотя от когда-то знакомой обстановки мало что осталось. Он почувствовал, как у него сжалось горло, когда они приблизились к тому, что осталось от «Собаки и Оленя» — груде обломков, бревен и черепицы, почерневших от пламени. Один фронтон все еще стоял, заляпанный сажей, и небольшой участок верхнего этажа, где раньше располагались спальни, но не было видно ни кроватей, ни тел.

Макрон спешился и поморщился, прижимая руку к перевязанной ноге. Он наклонился, чтобы подобрать обгоревшую вывеску, висевшую у входа, прежде чем нежно прикоснуться к нарисованным фигуркам маленькой черной собачки, гарцующей вокруг ног отстраненного оленя. Он еще мгновение смотрел на нее, прежде чем прислонить вывеску к обугленному дверному косяку, а затем снова забрался в седло. Он шел на небольшом расстоянии впереди Катона и других людей, чтобы они не видели слез, наполнивших его глаза.

Пробираясь по главной улице, проходящей через Лондиниум, они направились к комплексу цитадели и окружающим его постройкам, служившим резиденцией главного магистрата провинции. Огромного здания, доминировавшего на территории комплекса, больше не было. Внутри внешних стен остался лишь почерневший скелетный остов. Отряд телохранителей наместника стоял на страже у ворот и обменялся приветствиями с Макроном и Катоном, когда они проводили всадников внутрь.

Это был нестерпимый ужас, и Катон почувствовал, как у него скрутило внутренности, когда его взгляд скользнул по столбам, установленным внутри комплекса. На каждом из них были пришпилены останки жертв мятежников. Мужчины и женщины, их кожа покрылась пятнами и потемнела после нескольких дней пребывания на солнце, а тела начали разлагаться. Две турмы вспомогательной кавалерии уже сносили столбы и выносили тела.

Трибун Агрикола подошел к Катону, как только увидел всадников, въехавших во двор.

— Приветствия от наместника, господин. Он попросил вас и центуриона Макрона присоединиться к нему, как только вы доберетесь до штаба.

— Штаба? — фыркнул Макрон. — Какого штаба?

Катон оглянулся, но не увидел Светония и его небольшой свиты.

— Где он?

— За спиной, господин. Несколько комнат старых помещений рабов все еще сохранились. Он использует их в данный момент, пока не начнется реконструкция. Если бы вы последовали за мной…

Агрикола провел их между рядами столбов с их ужасными останками и вокруг руин главного здания к большому внутреннему двору в задней части перед сторожкой, через которую прошли Светоний и его конная колонна, когда они оставили Лондиниум восставшим бриттам… Некоторые служащие и штабные офицеры установили импровизированные столы и скамейки возле унылых блоков, в которых размещались рабы. Казалось, трудно смириться с тем, что управление провинцией может быть возобновлено так скоро после травмирующих событий последних месяцев. И все же Катон знал, что именно так выстоял Рим. Ни одна катастрофа не была окончательной. Даже в самые мрачные дни войны против Ганнибала и ужасающих поражений, которые он нанес Республике, народ и солдаты Рима стремились к своему восстановлению и окончательной победе.

Агрикола махнул им рукой через дверь в самый большой из блоков рабов. Это было длинное узкое здание с прорезями для окон высоко в стенах. Грубые спальные циновки были свернуты и сложены в дальнем конце. Перед ними Светоний сидел на поврежденном огнем сундуке и диктовал приказы паре сидевших на полу писарей, которые записывали его слова на своих восковых дощечках. Он остановился, увидев Катона и Макрона, и поманил их.

— Нашли выживших?

— Никого, господин.

— Не удивлен, учитывая эти ужасные столбы в главном дворе. Кажется, они никого не пощадили.

Катон мрачно кивнул.

— Очень жаль. Я надеялся, что кому-то удастся спрятаться и стать свидетелями того, что здесь произошло.

— Я не думаю, что они смогли бы сказать нам что-то, что мы не смогли бы выяснить сами, господин.

— Нет… Полагаю, что нет. Светоний на мгновение собрался с мыслями, прежде чем продолжить. — Насчет Боудикки до сих пор нет подтверждения. Мы знаем, что тысячи ее последователей избежали уничтожения ее войска. Они пойдут на восток, в сторону территории иценов. Если она еще жива, она будет там.

— Думаю, да, господин.

— Насколько я понимаю, ты и центурион Макрон хорошо ее знаете. Вы также кое-что знаете о местности. Это правильно?

— Некоторые поселения и тропы, господин. Не так хорошо, как большинство торговцев и ветеранов Камулодунума.

— Ну, теперь они все мертвы. Таким образом, вы двое из моих людей лучше всех осведомлены о Боудикке, ее народе и их землях. Возможно, мы разгромили ее армию и уничтожили большую ее часть вместе с мирными жителями, но Рим не признает, что восстание окончено, пока мы не представим Боудикку и выживших главарей, а также тех людей, которые все еще находятся под оружием и служат ей. Я хочу их всех. Мертвыми или живыми. Мне все равно, какими именно, лишь бы у меня были головы, которые можно послать императору. Я дам вам выбрать подразделения из армии, чтобы выполнить работу. И эскадру военных кораблей, когда флот вернется с Моны. Вы сможете начать выбирать своих людей, как только основная колонна достигнет Лондиниума. У них не будет много времени, чтобы отдохнуть перед началом кампании. Когда вы закончите отбор, я хочу, чтобы вы принесли огонь и меч на землю иценов. Чтобы они никогда больше не смогли восстать против нас. Их судьба должна послужить суровым предупреждением каждому племени Британии о том, что произойдет, если они бросят вызов Риму.

Прежде чем закончить, он пристально посмотрел на Катона и Макрона. — Вам обоим ясно, о чем я вас прошу?

— Да, господин, — ответили они.

— Хорошо, — Светоний сцепил руки. — Боудикка. Мертвая или живая.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Восстание Боудикки не могло произойти в худшее время для римских захватчиков Британии. Планируя быстрое завоевание острова и создание новой провинции Империи, они были разочарованы тем, что многие кельтские племена организовали ожесточенное сопротивление. Борьба продолжалась более семнадцати лет, когда произошло восстание. Плохой урожай, остающиеся без ответа обиды племен иценов и триновантов, а также произволы, учиненные против царицы Боудикки и ее дочерей, спровоцировали угнетенных восстать и воспользоваться рассеянной диспозицией римской армии в Британии.

Наместник вместе с основной частью легионов и вспомогательных сил находился на обширном острове Мона (Англси), зачищая остатки друидов и их последователей. Девятый легион в Линдуме (Линкольне) отдал четыре из десяти своих когорт, чтобы пополнить ряды армии Светония. На западе страны Второй легион базировался в Иске Думнониорум (Эксетер). Разумно предположить, что им также было приказано бросить свои лучшие войска для участия в кампании Моны. Также вероятно, что некоторые офицеры обоих легионов присоединились к наместнику, чтобы набраться опыта и разделить славу. Это было особенно неудачно в случае со Вторым легионом, который в отсутствие легата находился под командованием явно нерешительного префекта лагеря. Когда его призвали действовать, он потерпел катастрофическую неудачу и позже горько ответил за свои грехи.

Было несколько интересных предположений о том, что Второй легион не смог вмешаться во время восстания. Некоторые утверждали, что легион мог быть учебным формированием, учитывая, что он располагался недалеко от южного побережья, где мог действовать как центр приема новобранцев. Они должны были пройти начальную подготовку перед отправкой в качестве пополнений в другие легионы Британии. Если так, то не до конца обтесанные и сформированные воинские качества таких людей вполне могли заставить несчастного префекта лагеря поколебаться. Какова бы ни была правда, факт остается фактом: Второй легион не выполнил приказ и пережил восстание за стенами своей крепости. Напротив, Девятый легион не проявил необходимой осторожности, когда вышел из Линдума, чтобы прийти на помощь ветеранам военной колонии в Камулодунуме (Колчестер). Каким-то образом они позволили себе попасть в засаду, и только легату и его конному эскорту удалось выбраться. Затем они скрылись в форте по дороге в Линдум и больше не принимали участия в боях с мятежниками. Можно себе представить разочарование, отчаяние и гнев наместника из-за того, что ему пришлось противостоять орде мятежников без того, чтобы эти два легиона объединили свои силы с основной армией, двинувшейся с Моны.

Единственными другими солдатами, доступными Светонию, были остатки гарнизона Лондиниума и небольшие отряды ауксиллариев, разбросанные по провинции. Моральный дух, сильно подорванный неудачами двух упомянутых выше легионов, подвергся серии ударов молота с последовательным разрушением Камулодунума, Лондиниума и Веруламиума (Сент-Олбанс). Учитывая такие неудачи, мерой стойкости наместника и его армии является то, что они все же смогли противостоять и полностью победить повстанцев на небольшом расстоянии к северу от Веруламиума.

Что касается бриттов, то череда побед придала им смелости и сплотила недавно примкнувших к восстанию, которые увеличили их численность. Мы не можем быть уверены ни в размере армии, которую возглавляла Боудикка, ни в том, была ли она принята в качестве их верховного командира. Учитывая капризный характер кельтских племен, вполне вероятно, что среди их руководства существовали разногласия по поводу того, как направить свои силы против римлян. Это могло бы в некоторой степени объяснить долгую задержку между разграблением Камулодунума и наступлением на Лондиниум. Кажется невероятным, что Светонию и его конной колонне удалось пройти более 430 км и достичь города за несколько дней до того, как повстанцы преодолели около 100 км от Камулодунума. Возможно, восставшие бритты удивились легкой победе над ветеранами Камулодунума и Девятым легионом и не имели четкого плана, что делать дальше. Возможно, были жаркие споры о том, куда направить следующий удар. Мы никогда не узнаем.

Оглядываясь назад, становится ясно, что любая надежда на успех зависела от быстрого уничтожения римских войск, сопровождавшегося разрушением инфраструктуры в гораздо более широком масштабе. Разрушение римских активов и уничтожение воинских подразделений во многом помогло бы убедить Рим отказаться от проблемной провинции. Как бы то ни было, слабое продвижение мятежников дало Светонию возможность сосредоточить свои силы. Вместо того, чтобы повторить успех партизанской тактики, которую в конечном итоге применил Каратак, бритты предпочли стандартный бой, несмотря на предыдущие демонстрации превосходства римской дисциплины и подготовки в таких ситуациях. Они значительно превосходили численностью противостоящую им армию, и это, возможно, заставило их проигнорировать прошлый печальный опыт и, таким образом, вступить в правильное сражение.

Точное местоположение поля битвы неизвестно, хотя обнаруженный археологами «горизонт разрушения» (темная полоса в слоях останков, отмечающая жертвоприношения, учиненные повстанцами Боудикки), указывает на то, что повстанцы не продвинулись дальше Веруламиума, и поэтому я установил место происшествия так, чтобы оно совпадало с археологическими свидетельствами, а не с различными топографическими утверждениями, сделанными относительно вероятных мест решающего сражения. Жаль, что скудные описания восстания, представленные римскими историками, скорее соответствуют жанру, чем фактам. Тацит приводит нам вымышленные речи вождей обеих сторон, а Кассий Дион называет число воюющих сторон в 10 000 римлян и 230 000 мятежников. Позже он утверждает, что римляне потеряли около 400 человек против 80 000 противника. Большинство современных историков не придают особого значения таким утверждениям. Я попытался дать более сбалансированное описание того, как могла произойти битва, хотя и в рамках исторического художественного вымысла. Я полагаю, что это была бы тяжелая битва, учитывая то, что было поставлено на карту для обеих сторон, и потери были бы высокими, прежде чем армия мятежников сломалась бы и потерпела поражение.

Ни один римский историк не может дать точного описания судьбы Боудикки. Если она погибла в бою, то ее тело осталось не опознанным. Если бы это было так, мы можем быть уверены, что историки упомянули бы об этом. Возможно, она была ранена и умерла в другом месте.

Возможно, она предпочла принять яд перспективе быть захваченной в плен. Мы просто не знаем наверняка. Также возможно, что она и некоторые из ее последователей сбежали и были полны решимости продолжать борьбу как можно дольше. Это Макрону и Катону предстоит узнать в следующем романе…

Примечания

1

IX Испанский Легион (лат. Legio IX Hispana) — боевое подразделение регулярной римской армии, существовавшее с I века до нашей эры до, по меньшей мере, 120 года нашей эры. Он был расположен в Британии после начавшегося в 43 году Римского завоевания. В 61 году легион был практически уничтожен (погибло около 80 % солдат), понеся огромные потери при попытке Квинта Петиллия Цериала противостоять восстанию Боудикки. Остатки легиона вместе с Цериалом отступили на континент. Однако тот факт, что легион был воссоздан, говорит о том, что в боях он проявил себя наилучшим образом, и что были сохранены знамёна легиона.

2

Квинт Петилий Цериал Цезий Руф (лат. Quintus Petilius Cerialis Caesius Rufus; родился около 31 года — умер после 83 года) — римский военачальник и политический деятель из плебейского рода Петилиев. В 61 году по приказу прокуратора Британии Кация Дециана, Петиллий Цериал с одним легионом, поскольку Гай Светоний Паулин, наместник провинции, задействовал остальной гарнизон Британии в кампании на острове Мона (совр. Англси), выступил против сил восставшей царицы иценов Боудикки.

3

Боудикка (лат. Boadicea) — жена Прасутага, тигерна зависимого от Рима бриттского племени иценов. После смерти мужа римские войска заняли её земли, а император Нерон лишил её титула, что побудило её возглавить антиримское восстание 61 года н. э.

4

Неро́н (лат. Nero Claudius Caesar Augustus Germanicus, 15 декабря 37 — 9 июня 68 гг. н. э.) — римский император c 13 октября 54 года по 9 июня 68 года н. э., последний император из династии Юлиев-Клавдиев.

5

Отхожее место — туалет или еще более простое сооружение, которое использовалось в качестве канализационной системы римского военного лагеря.

6

Аквила (лат. aquila) — знак, боевое знамя легионов в древнеримской армии в виде орла, сделанный из серебра или золота и размещённый на шесте, часто украшенный металлическими бляхами.

7

Вексиллум (лат. vexillum — знамя, штандарт) — военный полевой штандарт, знамя древнеримской манипулы (ветеранов, рекрутов и так далее) или отряда конницы (турмы).

8

Буцинатор — военный трубач-сигнальщик в римской армии и флоте. Обычно находился при командире соединения и подавал различные сигналы общего характера: «в поход», «к бою», «бросить якорь» и т. д, с помощью буцины

9

Гай Светоний Паулин (лат. Gaius Suetonius Paulinus) — римский претор, военачальник, правитель Британии с 58 года по 62 год н. э.

10

Легион II «Августа» (лат. Legio II Augusta Antoninina) — римский легион, сформированный Октавианом Августом не позднее 26 г. до н. э. Прекратил своё существование в начале V века.

11

Каций Дециан — (лат. Catus Decianus) был прокуратором Римской Британии в 60 или 61 году нашей эры. Тацит обвиняет его «алчность» в том, что она спровоцировала восстание Боудикки.

12

Каратак (лат. Caratacus) — исторический персонаж, вождь бриттского племени катувеллаунов, по преданию, сын короля Кунобелина из Каталодунума.

13

Декеанглии (лат. Deceangli) — кельтское племя, занимавшее в эпоху железного века земли в северном Уэльсе. В 48 году пропретор провинции Британия Осторий Скапула, покорив земли иценов, в рамках одного непродолжительного похода занял территорию декеанглиев, и более о вооруженных столкновениях этого племени с римлянами не сообщается. После компании Агриколы в 78–84 годах н. э. военное администрирование над этой территорией осуществлялось из Девы, места дислокации XX Легиона Валерия.

14

Тит Флавий Веспасиан (лат. Titus Flavius Vespasianus, 17 ноября 9 года — 24 июня 79 года), вошедший в историю под именем Веспасиан, — римский император в 69–79 годах, основатель династии Флавиев, пришедший к власти по итогам «года четырёх императоров».

15

Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик (лат. Tiberius Claudius Caesar Augustus Germanicus), римский император из династии Юлиев-Клавдиев, правил с 24 января 41 по 13 октября 54 года н. э.

16

Прасутаг (бритт. Властелин рода, ум. ок. 60 г. н. э.) — тигерн[1] кельтского племени иценов, сначала противник, а затем союзник римлян. Был женат на Боудикке, имел двух дочерей.

17

Гладиа́тор (лат. Gladiator) — боец в Древнем Риме, который сражался с подобными себе или дикими животными на забаву публике на специальных аренах за право быть освобожденным от рабства.

18

Навмахия (др. — греч. ναυμαχία — «морская битва»), — гладиаторское морское сражение в Древнем Риме, позднее — любое зрелище с имитацией морского боя. Сооружение для проведения навмахий (искусственный водоём, часто с трибунами для публики) также называлось навмахией.

19

Venta Icenorum был civitas (городом) и столицей могущественного и независимого племени иценов, которые жили на территории современного Норфолка и дважды восставали против римского владычества, второй раз под предводительством царицы Боудикки в 61 году нашей эры.

20

Так же известен как «чеснок, триволы и т. д.», состоит из нескольких соединённых звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны. Если его бросить на землю, то трибола всегда приземляется так, что один шип всегда будет направлен вверх, а остальные составят опору. Заграждение из множества разбросанного чеснока было эффективно против конницы, применялось также против пехоты, боевых слонов и верблюдов.

21

Скорпион (лат. scorpio) — древнеримское название небольшого стреломёта.

Content

Скэрроу Саймон Восстание

Саймон Скэрроу Восстание

ГЛАВА I Римская провинция Британия, лето 61 г. н. э

ГЛАВА II Пролив у острова Мона

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI Камулодунум, три дня спустя

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА ХХ

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII Лондиниум, пять дней спустя

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Примечания