Джон Кеннеди Тул

Неоновая Библия

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, представляет собой кульминацию странной и не лишённой иронии цепи событий. За двадцать лет до её публикации Джон Кеннеди Тул припарковал машину в укромном месте недалеко от города Билокси, штат Миссисипи, стоящего на берегу Мексиканского залива, надел на выхлопную трубу кусок садового шланга, просунул его в заднее окно, захлопнул все двери и покинул наш мир, который всегда чутко воспринимал, но в котором, по-видимому, не смог жить. Это случилось двадцать шестого марта 1969 года, и писателю из Нового Орлеана тогда был всего тридцать один год.

Череда совпадений и обстоятельств, приведших к публикации «Неоновой Библии», сама по себе отдаёт явно викторианской романтикой: трагическая смерть многообещающего молодого писателя; неумолимое упорство убитой горем матери, чья вера и преданность наконец-то были оценены по заслугам, когда её обожаемый и потерянный навсегда сын удостоился посмертной славы; и запутанные судебные тяжбы о наследстве и издательских правах.

После смерти Джона Тула его имущество оценили в восемь тысяч долларов — машинописные экземпляры двух романов не попали в опись. Его матери, Тельме Дюкоин Тул (её предками были с одной стороны франкоязычные креолы, а с другой иммигранты из Ирландии, прибывшие в XIX веке, — обычное дело для Нового Орлеана), в шестьдесят семь лет пришлось взвалить на свои плечи хозяйство, заботу о муже-инвалиде и невероятную тяжесть утраты. Потеря ребёнка — всегда мука для любящего родителя, а Джон был к тому же единственным её сыном.

«Роднуля», как называла его Тельма, появился на свет, когда ей было тридцать семь и врачи уже заверили её, что детей у неё не будет. Он был особенным с самого начала. Смышлёный, изобретательный, с талантом к музыке и живописи, Джон перескочил два класса средней школы и поступил со стипендией в университет Тулейна и высшую школу при Колумбийском университете. За два года армейской службы в Пуэрто-Рико он написал «Сговор остолопов», задорный плутовской роман о своём родном Новом Орлеане, уникальном в своём разнообразии городе, в котором больше средиземноморского, чем американского, больше от Латинской Америки, чем от американского Юга. В 1963 году Тул отправил рукопись в издательство «Саймон и Шустер», где она привлекла внимание редактора Роберта Готтлиба. Два года Джон, следуя указаниям Готтлиба, вносил правки в роман и постепенно всё больше впадал в уныние, пока окончательно не утратил надежду.

Тем временем он преподавал в колледже Нового Орлеана, работал над докторской диссертацией и жил с родителями, несколько облегчая их непростое материальное положение. Его отец был инвалидом по слуху, а частные уроки ораторского мастерства, которыми многие годы подрабатывала Тельма, вышли из моды. Всегда замкнутый, даже скрытный, несмотря на недюжинные способности к подражанию и нередкие шпильки в адрес окружающих, Джон мало что рассказывал о своей личной жизни. Немногие из его друзей знали, что он вообще что-то пишет, и лишь единицы — что он послал роман в издательство. Во время осеннего семестра 1968 года коллеги стали замечать за Джоном растущую паранойю, а в январе 1969-го Джон пропал из колледжа и из дома. Больше родители ничего о нём не слышали до того рокового мартовского дня, когда полиция сообщила, что их сын покончил с собой. Джон оставил записку, адресованную «Моим родителям», которую его мать уничтожила после прочтения.

Для Тельмы недели мучительного беспокойства после пропажи Джона перетекли в долгие годы неутихающей скорби. Она чувствовала себя покинутой, едва ли не преданной: сын, которому она посвятила тридцать лет своей жизни, погиб, а муж замкнулся в своей глухоте. Её жизнь как будто остановилась, завязла в трясине отчаяния — но вот Тельма обнаружила машинописную копию «Сговора остолопов» — и обрела новую цель. Впереди ждали ещё пять горьких лет: умер муж Тельмы, её собственное здоровье пошатнулось, а роман отклонили восемь издателей. «Каждый раз, когда рукопись возвращали, что-то во мне умирало», — вспоминала она позднее. Что бы ни говорилось в предсмертной записке Джона, его мать убедила себя, что именно отказ в публикации романа сделал жизнь её роднули невыносимой.

В 1976 году, по счастливому стечению обстоятельств, Тельма узнала, что Уокер Перси читает курс писательского мастерства в университете Лойолы. В один прекрасный день она объявилась у него в кабинете, сунула ему в руки роман и торжественно провозгласила: «Это шедевр!» Разумеется, поначалу Перси принял рукопись с неохотой, но его настолько впечатлила непоколебимая убежденность Тельмы, что он согласился прочесть роман. Обрадованный и восхищённый тем, что обнаружил на истрёпанных, помятых страницах, он убедил издательство Луизианского университета опубликовать «Сговор остолопов». В 1981 году роман получил Пулитцеровскую премию и на сегодняшний день переведён более чем на десять иностранных языков.

Слава пришла к Джону Кеннеди Тулу слишком поздно, но теперь, когда его гениальность была засвидетельствована официально, Тельма стала снова появляться на людях и принялась раздавать интервью. Она читала вслух отрывки из романа, рассказывала о сыне, играла на фортепьяно и исполняла старые песни вроде «Sunny Side of the Street», «Way Down Yonder in New Orleans» и «Sometimes I’m Happy». На своих выступлениях она неизменно провозглашала, чеканя каждое слово — сказывались долгие годы изучения и преподавания ораторского мастерства: «Я ступаю по земле ради моего сына». Эти слова стали её визитной карточкой, её оправданием за радость и удовлетворение, которые она испытывала, наконец-то оказавшись в луче прожектора.

Именно после издания «Сговора остолопов», в результате ещё одной серии совпадений, которыми изобилует история Джона Кеннеди Тула, я сделался другом Тельмы. Будучи слушателем курса писательского мастерства, который читал Уокер Перси в 1976 году, я из первых рук узнал об этой замечательной женщине и не менее замечательном романе её сына. После выхода моей рецензии на «Сговор остолопов», ставшей одной из первых, Тельма позвонила мне с благодарностью за отзыв и пригласила навестить её. Оказалось, что мы живем всего в трёх кварталах друг от друга, и в те дни, когда она освобождалась от пелены тяжкого горя, десять лет окутывавшей её жизнь, мы встречались раз или два в неделю поговорить о литературе, театре, опере, о жизни и работе её сына и о надеждах Тельмы на то, что по роману снимут фильм. Своим старомодным мелким почерком она писала многочисленные письма и мемуары о Джоне, а я перепечатывал их на машинке. Хотя Тельма редко выходила из дома, поскольку не могла передвигаться без ходунков, одним достопамятным вечером мы отвезли её в Батон-Руж на премьеру мюзикла, поставленного по «Сговору». Само представление и то внимание, которое оказали ей режиссёр, актёры и публика, привели её в экстаз.

В то время она вспомнила о существовании более раннего романа и отыскала среди вещей Джона отпечатанный на машинке текст под заголовком «Неоновая Библия». Однажды, когда Джону было пятнадцать и он только научился водить, он позвал мать прокатиться с ним до автострады Эйрлайн, чтобы показать ей «кое-что забавное». Он остановился перед монолитным бетонным зданием и указал на огромный неоновый знак в виде открытой книги со словами «Священная Библия» на одной странице и «Баптистская церковь Мидсити» на другой. Они вместе посмеялись над этой аляповатой рекламой, но Тельма ещё не догадывалась, что её сын нашёл заглавие и источник вдохновения для первой серьезной попытки творчества. Примерно в то же время он провёл несколько дней у родни своего одноклассника в сельской части Миссисипи, где и разворачивается действие «Неоновой Библии».

Когда Тельма предложила опубликовать «Неоновую Библию» — после того, как «Сговору», по её выражению, достанется его доля славы, — адвокаты напомнили ей, что по законам штата Луизиана (тому самому Кодексу Наполеона, в отношении которого Стэнли Ковальски просвещает Бланш Дюбуа в пьесе «Трамвай „Желание“») половина прав на наследство принадлежит брату её мужа и его детям. Они отказались от прав на «Сговор остолопов» до его издания, но вряд ли можно было ожидать от них того же, когда речь шла о новом потенциальном бестселлере. Её жалобы губернатору, в Верховный суд штата и конгрессменам Луизианы остались без ответа, и наконец, не найдя возможности обойти устаревший и абсурдный закон о наследовании, обессиленная смертельной болезнью, она приняла мучительное и парадоксальное решение запретить публикацию книги, которую считала очередным шедевром своего роднули. Она так умоляла меня проследить за тем, чтобы её воля не была нарушена после её смерти, что я не мог противиться и согласился стать, как она выразилась, «опекуном» романа. Незадолго до смерти, в августе 1984 года, она внесла соответствующие поправки в своё завещание.

Когда адвокат Тельмы позвонил мне с известием о её смерти, он сообщил также, что она завещала мне «Неоновую Библию» «в доверительное управление». Связанный обещанием исполнить её последнюю волю, каким бы упрямым и сумасбродным ни казалось мне это решение, в следующие три года я погряз во всевозможных судебных исках, связанных с её имуществом. Разумеется, в итоге попытка Тельмы Тул решить из мира иного судьбу первого романа её сына потерпела неудачу. В 1987 году суд Нового Орлеана принял решение разделить роман между наследниками, что означало публичный аукцион в случае, если стороны не достигнут согласия. Чтобы не допустить этой комедии, я признал поражение и отказался от попыток выполнить завещание Тельмы, и публикация «Неоновой Библии» была разрешена.

Роман, который вы прочтёте, — это удивительное творение подростка, чья жизнь, которая могла бы быть полной и богатой, оборвалась по его собственной воле спустя пятнадцать лет после написания «Неоновой Библии» — по причинам, которые, возможно, никому из нас уже не узнать. Его история неизбежно вызывает размышления и навязчивые вопросы. Существовали ли и другие романы Джона Кеннеди Тула? Чего бы он достиг, проживи он дольше? Последний вопрос, конечно, остаётся без ответа, поскольку причина или причины его трагического решения по-прежнему неизвестны. Что же до существования других работ, то когда мы изучили вещи Тельмы — её бумаги, драгоценные иностранные издания «Сговора остолопов», подарки и сувениры, скопившиеся за восемь с лишним десятков лет её жизни, и, самое важное для неё, бережно хранимые вещи сына и его письма к ней, — никаких рукописей не обнаружилось, за исключением ничем не примечательного стихотворения, написанного им в армии, и многочисленных сочинений и докладов времён колледжа. Если Джон и писал что-то за десять лет между «Неоновой Библией» и «Сговором остолопов», он, должно быть, уничтожил рукописи сам: невозможно представить, чтобы мать, убеждённая в гениальности сына, благоговеющая перед каждым его словом и поступком, могла бы избавиться от каких-то бумаг или потерять их.

Итак, наследие Джона Кеннеди Тула сводится к двум великолепным романам, один из которых являет собой широкий сатирический обзор современного общества, а второй — выписанную кистью очень юного мастера картину замкнутого мирка в тисках узколобого религиозного фанатизма. «Неоновая Библия», написанная тридцать пять лет назад, по-прежнему актуальна для мира, в котором фанатизм не только не был вытеснен разумом и терпимостью, но и едва ли не набрал силу. Всего два романа, но по своей глубине и масштабу они составляют завещание гения.

У. Кеннет Холдитч

Новый Орлеан, Луизиана

Один

Первый раз в жизни еду на поезде. Вот уже часа два или три сижу в этом кресле у окна. За стеклом ничего не разглядеть — совсем стемнело. А когда поезд только тронулся, солнце ещё не закатилось и видно было красную и рыжую листву деревьев и пожелтевшую траву на склонах холмов.

Поезд уходит всё дальше от дома, и мне понемногу легчает. Ушло покалывание в ногах, и ступни больше не кажутся чужими и заледеневшими. Мне уже почти не страшно.

По проходу идёт цветной парень и гасит лампочки над сиденьями. Остаётся только красный огонёк в конце вагона, и я жалею, что над моим сиденьем нет света, потому что в темноте в голову лезут мысли о том, что осталось там, в доме. Отопление, кажется, тоже отключили. Холодно. Вот бы мне плед, чтобы укутать ноги, и ещё набросить бы что-нибудь на спинку сиденья, а то плюш натирает шею.

Был бы сейчас день, я увидел бы, где мы проезжаем. В жизни не бывал так далеко от дома. Наверное, мы проехали уже миль двести. Смотреть не на что, и приходится слушать перестук колёс. Иногда далеко впереди раздаётся свисток. Я часто слышал свистки паровозов, но никогда не думал, что самому доведётся ехать поездом. Стук колёс меня совсем не раздражает. Он похож на стук капель по жестяной крыше в тихую безветренную ночь, когда не слыхать ничего, кроме дождя и грома.

Когда-то был у меня и свой собственный поезд — маленький, заводной. Мне его подарили на Рождество, когда мне было три года. Папа тогда работал на фабрике, и мы жили в городе, в небольшом белом домике. У него была настоящая крыша, под которой можно было спокойно спать в дождь, не то что в доме на холме — там вода вечно протекала сквозь дырки от гвоздей в жестяной крыше.

В то Рождество к нам пришли гости. Тогда гости у нас бывали часто: входя в дверь, они дышали себе на руки, потирали ладони, отряхивали пальто, как будто на улице шёл снег. Хотя в том году снега не было. Гостей я любил — они приносили мне подарки. Помню, священник однажды подарил мне книжку с притчами из Библии. Но, наверное, это потому, что тогда мои родители платили церковные взносы и числились в списках общины, и оба они ходили в воскресную школу для взрослых, в девять вечера по воскресеньям и в семь по средам. Я ходил в игровую секцию для дошкольников, но на самом деле играть мы там никогда не играли. Только сидели и слушали, как старенькая воспитательница читает вслух непонятную взрослую книжку.

В тот год, когда мне подарили поезд, мама часто приглашала гостей. Каждому обязательно доставалось по кусочку кекса с цукатами, которым она страшно гордилась. Мама рассказывала, что готовит его по старинному семейному рецепту, но потом я узнал, что кекс ей присылали из Висконсина, из пекарни под названием «Старая добрая английская выпечка». Я обнаружил это, когда научился читать и нашёл среди писем её заказ. Это было через несколько лет, когда на Рождество никто не пришёл и нам пришлось съесть кекс самим. Но больше никто не знал, что его готовила не мама, — только я и, может, ещё почтальон, но он был глухонемой и не мог никому рассказать.

Не припомню, чтобы в то Рождество кто-нибудь из гостей пришёл с детьми. Вообще-то ни у кого из соседей и не было детей моего возраста. После Рождества я сидел дома и играл с поездом. На улице было слишком холодно, а к январю начались снегопады. В том году снегу навалило уйму, хотя никто его не ждал.

А весной у нас поселилась мамина тётя Мэй. Она была крупная, но не толстая, лет шестидесяти, и приехала она из какого-то другого штата, где были ночные клубы. Я спросил маму, почему у неё волосы не такие жёлтые и блестящие, как у тёти Мэй, а мама ответила, что некоторым просто везёт, и я её пожалел.

Тётя Мэй стала самым ярким событием года, не считая поезда. От неё так пахло духами, что порой стоило подойти к ней поближе, как начинало щипать в носу и делалось трудно дышать. Я раньше не видел никого с такими волосами и в такой одежде, поэтому иногда просто сидел и разглядывал её.

Когда мне было четыре года, мама устроила вечеринку и позвала своих приятельниц, жён рабочих с фабрики. Посреди вечеринки тётя Мэй вошла в гостиную в платье с таким вырезом, что видно было почти всё, кроме сосков — я знал, что их показывать ни в коем случае нельзя. Вечеринка как-то быстро закончилась, и, сидя на крыльце, я слышал, как уходящие женщины переговариваются между собой. Они обсуждали тётю Мэй и называли её непонятными словами — их значение я узнал только годам к десяти.

— Какое право ты имела так одеваться, — сказала ей потом мама, когда они сидели на кухне. — Ты это нарочно, чтобы обидеть меня и друзей Фрэнка. Знай я, что ты будешь так себя вести, никогда не пустила бы тебя к нам жить.

Тётя Мэй потёрла пальцем пуговицу халата, который накинула на неё мама.

— Ну Сара, я ведь подумать не могла, что они так всполошатся. В конце концов, я выступала в этом платье от Чарльстона до Нового Орлеана. Я забыла показать тебе вырезки, да? Какие отзывы, какие отзывы! Буря восторгов, и особенно насчёт этого платья.

— Послушай, милая. — Мама налила тёте Мэй особого шерри, чтобы немного её развеселить. — На сцене это платье наверняка имело успех, но ты понятия не имеешь, что значит жить в таком маленьком городке, как наш. Если Фрэнк прослышит о чём-нибудь подобном, он тебя выставит. Так что больше мне такого не устраивай.

От шерри тётя Мэй притихла, но было ясно, что мамины слова она пропустила мимо ушей. А я удивился: как это тётя Мэй выступала на сцене? Я видел сцену в городской ратуше, но с неё только читали речи, и я задумался, что же делала «на сцене» тётя Мэй. Я не мог представить, как она выступает с речью, поэтому как-то раз спросил её, что она там делала, и она вытащила из чемодана большой чёрный альбом.

На первой странице была фотография стройной молоденькой девушки с пером в чёрных волосах. Мне сперва показалось, что у неё косоглазие, но тётя Мэй сказала, что это просто фотография так наклеена. Она прочла мне подпись: «Мэй Морган, популярная певица из „Риволи“» — и сказала, что это её фотография, а я сказал, что быть такого не может, ведь у неё волосы не чёрные и фамилия у неё Геблер, а вовсе не Морган. Но тётя Мэй растолковала мне, что сменила то и другое «для сцены», и мы стали листать дальше. Остальные вырезки были похожи на первую, только с каждой страницей тётя Мэй всё больше раздавалась в талии, а где-то к середине альбома её волосы стали светлыми. На последних страницах фотографий стало меньше, и они были такие крохотные, что тётю Мэй на них можно было узнать только по цвету волос.

Альбом меня не особенно увлёк, но с тех пор я проникся симпатией к тёте Мэй и отчего-то стал считать её важной особой. За ужином я садился с ней рядом и ловил каждое её слово, и как-то раз папа принялся расспрашивать меня, о чём мы говорим с тётей Мэй, когда остаёмся вдвоём, и после этого спрашивал меня о ней каждый день. Я пересказал ему тётину историю про одного графа, который целовал ей руку и всё умолял выйти за него замуж и уехать с ним жить в Европу. И другую историю, как один мужчина пил вино из её туфли. Я сказал папе, что он, наверное, был пьяный. Папа слушал и всё повторял: понятно, понятно. А потом ночью я слышал, как они с мамой спорят у себя в комнате.

Но, пока я не пошёл в школу, я много времени проводил с тётей Мэй. Она не ходила с нами в церковь по воскресеньям, зато днём брала меня на прогулку по Мэйн-стрит, и мы разглядывали витрины, а мужчины оборачивались и подмигивали ей, хотя она годилась мне в бабушки. Однажды я заметил, как наш мясник тоже ей подмигнул, а ведь у него были дети: я видел маленькую девочку, игравшую у него в магазине. Мне ни разу не удалось заметить, чем отвечала тётя Мэй, потому что она носила боа из перьев, заслонявшее от меня её лицо. Но мне кажется, что и она подмигивала мужчинам в ответ. Ещё она носила юбки до колен, и как-то раз я услышал, как другие женщины судачат об этом.

Мы гуляли туда-сюда по Мэйн-стрит весь день, до темноты, но, увы, никогда не заходили в парк и не поднимались на холмы, где было интереснее всего. Я всегда приходил в восторг, когда в витринах что-то менялось, потому что ужасно скучно было неделю за неделей рассматривать одно и то же. Тётя Мэй всякий раз останавливалась у витрины на самом оживлённом углу, и эту витрину мы разглядывали так часто, что её содержимое мне снилось даже чаще, чем поезд. Однажды я спросил тётю Мэй, не надоело ли ей смотреть на одну и ту же рекламу станков для бритья, но она велела мне хорошенько к ней приглядеться: может, я тогда научусь правильно бриться и это мне пригодится в будущем. Как-то раз, уже когда эту рекламу убрали из витрины, я зашёл в комнату тёти Мэй за её очками и заметил на дверце шкафа ту самую фотографию мужчины в майке и с бритвой в руке. Почему-то я не стал спрашивать, как и зачем она там очутилась.

А вообще тётя Мэй меня баловала. Она покупала мне мелкие игрушки и учила разным играм, а ещё брала с собой в кино по субботам. После того как мы посмотрели несколько фильмов с Джин Харлоу, я заметил, что тётя Мэй стала говорить в нос и зачёсывать волосы за уши, так, чтобы они падали на плечи. И ещё у неё появилась манера ходить выпятив живот.

Случалось, она обнимала меня и так притискивала к груди, что я едва не задыхался. Потом целовала меня своим большим ртом и пачкала меня всего помадой. Или сажала на колени и рассказывала мне истории о том, как выступала на сцене, и о своих дружках, и о подарках, которые те ей дарили. Она была моим единственным товарищем по играм, и мы всегда отлично ладили. Так мы и прогуливались: она смешно поджимала зад и выпячивала живот, словно Джин Харлоу на сносях, а я, маленький и хилый, семенил рядом. Незнакомый человек ни за что не подумал бы, что мы родственники.

Мама радовалась, видя, как мы сдружились. Теперь, когда мы с тётей Мэй стали играть вместе, у мамы оставалось больше времени на домашние дела. Иногда тётя Мэй подшучивала надо мной. Она говорила, что когда я подрасту, то смогу стать её дружком. А когда я принимал её слова всерьёз, покатывалась со смеху. И я тоже смеялся, потому что раньше со мной никто не шутил и я ничего не понимал в шутках.

Городок тогда был меньше, чем сейчас: это после войны он подрос. Он и сейчас-то тихий, а вообразите, какой он был тогда. Тётя Мэй была так непохожа на остальных горожан, что, само собой, привлекала всеобщее внимание. Помню, когда она только переехала к нам, все спрашивали маму, кем она нам приходится. Но, хотя теперь тётю Мэй знали все, её никуда не приглашали и женщины не старались с ней подружиться. Мужчины, напротив, всегда любезничали с ней, но отпускали шуточки, когда её не было поблизости. Меня это огорчало, потому что во всём городе не нашлось бы мужчины, который не нравился бы тёте Мэй.

Когда папа не сердился на её манеру говорить и одеваться, он тоже подтрунивал над ней. Мама однажды сказала ему, что тётю Мэй следовало бы пожалеть, а не смеяться над ней. Я удивился. Тётя Мэй вовсе не выглядела несчастной. По крайней мере, на мой взгляд. Я так и заявил маме, но папу это только рассмешило ещё сильнее. Тогда я разозлился на папу и больше не пересказывал ему, о чём говорила со мной тётя Мэй. А он тогда разозлился на меня в ответ, и я подумал, что надо было вообще промолчать. Но всё равно я не считал, что тётю Мэй надо жалеть.

Тётя Мэй сказала, что я делаюсь всё бледнее и бледнее, и мы стали выходить на прогулку каждый день. Мне-то самому казалось, что я становлюсь всё выше, а мои щёки — всё румянее, но других занятий у меня не было, и я ходил с ней. Мы посмотрели фильм с Джин Харлоу и Франшо Тоуном, и после этого тётя Мэй набриолинила мои волосы, повязала мне галстук и сказала, что в целом я на него немножечко похож.

Мы гуляли каждый день, и поначалу мне это нравилось, но вскоре все жители городка стали выходить из домов поглазеть на нас и смеялись, когда мы проходили мимо. Тётя Мэй сказала, что это они от зависти, но всё же наши прогулки на этом прекратились, за исключением воскресных.

Сам того не подозревая, я прославился на весь город лишь потому, что прогуливался вместе с тётей Мэй. Люди начали говорить папе, что его малыш сделался знаменитостью. В том числе поэтому мы с тётей Мэй перестали так часто гулять.

Знакомых в городе у тёти Мэй почти не было, но каким-то образом она узнавала все местные сплетни и даже маме могла порассказать такое, о чём та не слыхала.

Потом папа решил, что мне следует играть с другими мальчиками, а не с тётей Мэй. Я никогда об этом не думал, потому что не знал, какие они, другие мальчики. Я видел своих ровесников только на улице, но никогда с ними не заговаривал. И вот меня отправили поиграть с сыном одного из папиных приятелей с фабрики. Папа решил отводить меня к нему по утрам, по пути на работу. Когда меня познакомили с сыном этого приятеля, я понятия не имел, что делать и что говорить. Ему было лет шесть, он был крупнее меня, и звали его Брюс. Первым делом он сдёрнул с меня кепку и забросил её в ручей рядом с домом. Я растерялся и заплакал. Папа посмеялся надо мной и велел дать Брюсу сдачи, но я не знал как. Весь день мне было ужасно плохо, и я мечтал вернуться домой к маме и тёте Мэй. Брюс умел всё на свете: и лазить, и прыгать, и драться, и кидаться. А я только ходил следом и старался всё за ним повторять. В обед его мама позвала нас в дом, сделала нам сэндвичи и велела, если Брюс будет меня обижать, просто дать ему сдачи. Я кивнул и сказал, что так и сделаю. Едва она отвернулась, Брюс опрокинул мой стакан с молоком, а его мать подумала, что это я, и дала мне пощёчину. Брюс расхохотался, а она велела нам идти играть на улицу. Меня впервые в жизни ударили по лицу, и я был потрясён. После этого от меня не было никакого толку, поэтому Брюс пошёл за своими друзьями, чтобы поиграть с ними. Когда он ушёл, меня вырвало молоком и сэндвичем в кустах, а потом я сел на землю и разрыдался.

— Ты ревел, — сказал Брюс, когда вернулся. Он привёл двоих друзей, им было лет по семь, и мне они тогда показались здоровенными.

— Вот и не ревел. — Я поднялся с земли и поморгал покрасневшими глазами, чтобы стряхнуть слёзы.

— Как баба. — Один из друзей Брюса крепко ухватил меня за воротник. Я почувствовал комок в горле. Я не понял, при чём тут баба, но по тому, как он это сказал, сообразил, что ничего хорошего мне не светит. Я посмотрел на Брюса, надеясь, что он меня защитит. Но он просто стоял рядом с чертовски довольным видом.

Первый удар пришёлся мне прямо в бровь, и я опять расплакался, только теперь ещё сильнее. Тут все они накинулись на меня и сшибли с ног. Я упал навзничь, а они всей толпой навалились сверху. В животе что-то с урчанием провернулось, и тошнота поползла вверх по горлу. Теперь я почувствовал на губах вкус крови, и от страха ноги будто иголками закололо. Покалывание поднималось всё выше, пока меня не прихватило как следует. Тогда меня вырвало — на всех сразу. На себя, на Брюса, на остальных. Они завопили и скатились с меня. А я остался лежать, и солнце пекло, и я был с головы до ног вывалян в пыли.

Когда вечером папа пришёл меня забрать, я сидел на крыльце. Я был всё ещё покрыт пылью, кровью и блевотиной, но теперь всё это ещё и запеклось на солнце. Папа стоял и смотрел на меня, а я молчал. Он взял меня за руку. Чтобы добраться до дома, нам нужно было пройти полгорода. И за всё это время мы не сказали друг другу ни слова.

Тот вечер я запомнил на всю жизнь. Мама и тётя Мэй причитали надо мной, и промывали мои ссадины, и суетились вокруг, и слушали мой рассказ о том, что произошло и как мама Брюса не пустила меня в дом и заставила весь день просидеть на крыльце до прихода папы. Я сказал им, что папа не разговаривал со мной всю дорогу до дома, и тётя Мэй принялась его бранить, а мама только смотрела на него с какой-то необыкновенной грустью. Папа за весь вечер не произнёс ни слова, просто сидел на кухне и читал газету. По-моему, он прочёл её от начала до конца раз десять, не меньше.

Наконец меня, всего забинтованного, уложили в кровать, и всё тело у меня болело и саднило. Мама легла со мной: я слышал, как она сказала тёте Мэй, что не может спать с папой, только не сегодня. Она спросила, лучше ли мне, и было приятно, что она рядом. Я даже забыл про свои ссадины и про живот, хотя его всё ещё крутило.

После этого случая мы с папой уже не были такими друзьями, как раньше. Мне это совсем не нравилось. Иногда я мечтал, как бы нам опять подружиться, но что-то разладилось, и ни я, ни он ничего не могли с этим поделать. Я пытался винить во всём тётю Мэй. Сначала я думал, что это она запрещает ему со мной говорить. Но долго сердиться на неё не смог, да и как можно было ей не доверять.

К тому времени мне уже исполнилось пять. Вскоре мне предстояло пойти в школу, но тётя Мэй сказала, что можно подождать ещё годик, чтобы я окреп. Помимо наших воскресных прогулок мы с ней начали играть во дворе, и оказалось, что она знает немало уличных игр. Когда ей нездоровилось, мы просто сидели в пыли и играли в машинки. Я насыпа́л холмик из песка, а тётя Мэй садилась на землю, скрестив ноги, и катала по нему машинку взад-вперёд. Теперь она носила слаксы, потому что в каком-то журнале увидела их на Марлен Дитрих. Джин Харлоу умерла, и из уважения к покойнице тётя Мэй перестала подражать её походке. Мне от этого было только легче. Особенно по воскресеньям. Когда мы играли в машинки, тётя Мэй всегда брала грузовик и изображала шофёра. Я считал, что она чересчур лихачит — как-то раз она даже случайно въехала машинкой мне в руку и рассадила её до крови. Но, видимо, крови во мне и так было не очень-то много, и я почти ничего не запачкал.

«Дэвид, — говорила тётя Мэй, — ты бы прибавил газу. Ты слишком медленно ездишь. Дай-ка покажу, как надо».

И она так разгоняла свой грузовик, что пыль поднималась клубами и засыпала мелкие игрушки, так что всякий раз, когда мы играли в машинки, я одной или двух недосчитывался. К вечеру мы оба возвращались домой чумазыми, и тёте Мэй приходилось мыть голову. Я садился на стул возле ванны и смотрел, как она наклоняется над раковиной, чтобы смыть пену со своих жёлтых волос. Однажды она послала меня принести ей маленький флакончик из шкафа. После мытья она ополоснула волосы его содержимым. Я отнёс флакончик обратно и поставил на полку рядом с фотографией мужчины с бритвенным станком, уже заметно пожелтевшей по краям. Майка мужчины и крем у него на щеках сильно выцвели, а на его лице виднелись следы помады, которых раньше там не было. Отпечатки губ были такие большие, что ясно было: никто, кроме тёти Мэй, их оставить не мог.

Я подрастал — это потому, что мы с тётей Мэй всё время играли на улице. Тётя Мэй тоже росла. Ей пришлось сесть на диету, чтобы, как она выразилась, следить за фигурой. Честно говоря, я не понимал, за чем там следить, ведь её фигура и так ничего особенного собой не представляла. Теперь тётя Мэй носила длинные волосы, а за ушами втыкала в них розы. Спереди она высоко зачёсывала волосы на большой комок ваты. Оттуда они спадали за уши, за розы и на спину, завиваясь на концах. Её волосы привлекали столько внимания, что многие девушки в городе стали причёсываться так же. Тётя Мэй страшно этим гордилась и не упускала случая как-нибудь затронуть эту тему в разговоре с мамой. Она и маму уговаривала сделать такую же причёску, но без толку.

Теперь дело стало совсем худо. Когда мы выходили на воскресную прогулку, причёска и слаксы тёти Мэй притягивали ещё больше любопытных взглядов, чем подражание Джин Харлоу. Тётя Мэй сказала мне, что теперь, со своим новым стилем, она, вероятно, заведет кое-какие «знакомства». Я не понял, о чём это она, но подмигивали ей теперь чаще, а она носила боа из перьев ещё выше, так что я совсем не видел её лица.

Примерно тогда тётя Мэй обзавелась приятелем. Я и раньше встречал его в городе — вроде бы он работал в бакалее. Ему было, наверно, лет семьдесят. Мы повстречали его на очередной прогулке. Мы разглядывали витрину, и вдруг тётя Мэй шепнула мне, что за нами кто-то идёт. Мы снова двинулись вперёд, и я услышал позади: шур-шур-скок. Я обернулся и увидел, что за нами плетётся какой-то старик. Он уставился прямо на зад тёти Мэй, довольно-таки отвислый, потому что теперь она перестала его поджимать. Он заметил, что я его заметил, поспешно отвернулся и уткнулся в витрину. Мне было неприятно, что он смотрел тёте Мэй именно туда. В следующее воскресенье он остановился и заговорил с нами, и я только диву давался, глядя на тётю Мэй. Она хлопала глазами и хихикала, что бы он ни сказал. Видимо, ему это пришлось по душе, потому что на следующей неделе он начал захаживать к ней по вечерам.

Поначалу они просто сидели в гостиной, разговаривали и пили чай. Папе это всё, по-видимому, нравилось: он знал этого старика и говорил, что тёте Мэй это на пользу. Я не рассказал папе, куда смотрел старик в то воскресенье. Тёте Мэй я тоже не стал говорить. Ей старик, похоже, нравился, и я знал, что она мне всё равно не поверит. Я не понимал, что ему нужно, но точно знал, что глядеть так на людей нехорошо.

С месяц он ходил к нам в гости, а потом они начали сидеть вдвоём на крыльце, и я помню, как по вечерам, ложась спать, слышал хихиканье тёти Мэй. На следующее утро она спускалась к завтраку поздно и обычно злилась на весь свет. Так продолжалось всё лето, и Джордж, так звали старика, появлялся в доме почти каждый вечер. От него пахло одеколоном с сиренью, и я изумлялся, как они с тётей Мэй ещё не задохнулись от запаха друг друга. Я не понимал, что они делают на крыльце. Мне и в голову не приходило, что они могут крутить любовь, как молодые люди в кино. Потом тётя Мэй перестала хихикать, и теперь по ночам на крыльце было очень тихо. А однажды утром, перед рассветом, когда мама повела меня в уборную, мы прошли мимо комнаты тёти Мэй, и её всё ещё не было в постели. Меня разбирало любопытство, но я так и не спросил тётю Мэй, что она делала на крыльце в три часа ночи.

В те дни я редко виделся с тётей Мэй. После завтрака она рассеянно играла со мной, а потом возвращалась к себе в комнату, чтобы подготовиться к свиданию с Джорджем. Я сидел во дворе и смотрел, как мама развешивает бельё, а из окна тети Мэй долетал запах духов. Слышно было, как она что-то напевает, но все песни были незнакомые. Кроме одной — её я как-то раз слышал из бара, когда мы с мамой проходили мимо. Я так и не понял, откуда её знала тётя Мэй. Когда я её спросил, она сказала, что няня пела ей эту песню, когда она была маленькая. Но я знал, что няни таких песен не поют.

Мне этот Джордж не понравился сразу, с первого же взгляда. Волосы у него были длинные, седые и вечно сальные. Лицо худое и в красных пятнах. Он держался довольно прямо для своих семидесяти или сколько ему там было. Глазки у него всё время бегали, и он никогда не смотрел собеседнику в лицо. Но больше всего он раздражал меня тем, что занимал почти всё время тёти Мэй, раньше принадлежавшее мне. На меня он почти не обращал внимания, но, помню, однажды вечером, когда он сидел со мной в гостиной и ждал тётю Мэй, он обозвал меня неженкой и так ущипнул за руку, что синяк неделю не сходил. Я слишком боялся его, чтобы закричать, но зато потом орал от души, когда мне снилось, как я лежу привязанный к рельсам, а он ведёт поезд прямо на меня.

Он ходил к тёте Мэй всё лето и начало осени. Тётя Мэй никогда не заговаривала о свадьбе, так что я не понимал, зачем он ухаживает за ней, ведь обычно всё это так или иначе ведёт к свадьбе. Мама и папа уже не так радовались его визитам, как вначале. По вечерам, когда Джордж с тётей Мэй сидели на крыльце или уходили прогуляться, я сидел с родителями на кухне и слушал их разговоры. Мама говорила папе, что Джордж ей не нравится, и что хорошего от него не жди, и тому подобное, а папа отвечал только, что она ерунду мелет, но видно было, что и он беспокоится.

Однажды вечером тётя Мэй и Джордж отправились на прогулку по холмам и не возвращались часов до шести утра. В ту ночь мне не спалось, поэтому я сидел у окна и видел, как они вошли во двор. Они не говорили друг с другом, и Джордж ушёл, даже не пожелав тёте Мэй доброй ночи или доброго утра. Мама с папой об этом так и не узнали. Только я знал, но молчал. Я видел, как тётя Мэй прошла мимо моей спальни, поднимаясь к себе наверх, и в волосах у неё на затылке запутались листья. Я подумал, что она, наверное, упала.

Прошёл месяц, а Джордж всё не приходил, и мама сказала, что он уехал из города. Я об этом особенно не задумывался. Даже радовался, что теперь мы с тётей Мэй сможем чаще бывать вместе. Но тётя Мэй переменилась. Она больше не ходила со мной гулять в город. Мы играли только во дворе. Она даже в аптеку не выходила, а посылала за покупками меня. Папа и мама теперь почти не приглашали к себе друзей, а может, те сами не хотели приходить. Я привык сидеть во дворе и изрядно поднаторел в играх с машинками. Теперь из нас двоих медленнее водила тётя Мэй. Иногда она просто сидела и смотрела куда-то поверх деревьев, и мне приходилось пихать её и напоминать, что сейчас её очередь катить грузовик. Тогда она улыбалась и говорила: «Ой, извини, Дэвид» — и начинала возить его туда-сюда. Но ехала она не в ту сторону или ещё что-нибудь делала невпопад, и в конце концов я стал играть один, пока она сидела и смотрела куда-то в небо. Однажды она получила письмо от Джорджа, но, как только узнала почерк, тут же его разорвала. Потом, когда я уже вырос и научился читать, я нашёл то самое письмо, склеенное из обрывков, в ящике её комода. Мне, конечно, было любопытно, но читать его я не стал, потому что меня учили, что это нехорошо. В восьмом классе я узнал, что случилось с Джорджем. На самом деле он не уехал из города: мать какой-то девушки подала на него жалобу, и шериф арестовал его за оскорбление морали.

Ну вот, а теперь я еду на поезде. За окном всё ещё темно, только иногда вспыхивают неоновые вывески. Последняя станция пронеслась мимо слишком быстро, и я не успел разглядеть название. Колёса стучат всё чаще, и на фоне луны мелькают деревья. Вот так же промелькнули передо мной и годы до школы.

Два

Потом мы переехали. Что-то не заладилось на фабрике, и папу уволили, вот нам и пришлось перебраться в другой дом, старый, вроде деревенского. Он стоял на холме, на самой окраине города.

Дом был желтовато-бурый, но краска так выцвела, что невозможно было сказать, какого цвета он был вначале. Комнат оказалось так много, что бо́льшую часть мы просто закрыли и никогда ими не пользовались, и вообще дом напоминал нашу городскую гостиницу, только размером был поменьше. Мебель в нашем прежнем доме была хозяйская, так что перевозить нам было почти нечего, кроме всяких мелочей вроде туалетного сиденья, которое купила тётя Мэй, сказав, что старое щиплется.

Печальней всего выглядела гостиная, она же передняя, где стоял только видавший виды диван, доставшийся маме от каких-то знакомых, и два старомодных стула тёти Мэй. Сначала у нас даже занавесок не было, но тётя Мэй достала несколько нарядов, оставшихся от былых выступлений, и распорола их на шторы. Они получились чуть маловаты, но в целом вышло неплохо. Каждому окну в гостиной досталась своя занавеска. На большом окне, выходившем на крыльцо, красовалось вечернее платье в крупных розах и кружевах. На одно из окон поменьше тётя Мэй повесила саван, который надевала в какой-то пьесе про убийство, а на второе — костюм из красного атласа, оставшийся от менестрель-шоу[1]. В солнечные дни комнату заливало алым светом, и папа говорил, что она похожа на преисподнюю, и отказывался сидеть там с нами. Но, по-моему, ему просто не хотелось, чтобы солнце светило на него сквозь бывшие платья тёти Мэй.

В спальнях на втором этаже стояли старые кровати, оставшиеся от прошлых жильцов, но они были такие жесткие и вонючие, что каждый вечер я не меньше часа вертелся с боку на бок, прежде чем уснуть. Подойдя поближе, сразу можно было догадаться, что на них раньше спали маленькие дети. В первую ночь, которую мы провели в этом доме, запах от матраса довёл тётю Мэй до тошноты. Она сбежала спать на диван, а наутро высыпала на кровать весь свой запас пудры.

Больше в доме толком ничего и не было, зато с переднего крыльца открывался вид едва ли не на весь округ. Внизу, у подножья холмов, лежал наш городок, а в ясный день можно было разглядеть и окружной центр: его легко было узнать по оранжевой фабричной трубе с чёрным пятном. На самом деле это пятно было буквой «Р»: фамилия владельцев фабрики была Реннинг. Эту трубу я запомнил, потому что папа частенько сидел на крыльце, смотрел на неё и приговаривал: «Это из-за Реннингов мы до сих пор нищие. Чтоб им провалиться, этим богатым засранцам. Из-за них у всей долины ни гроша в кармане, да ещё из-за чёртовых политиков, которых они выбирают, чтоб те нами управляли». Работал он теперь от случая к случаю, а чаще просто сидел на крыльце и смотрел вдаль.

Наш двор был засыпан шлаком, только возле крыльца торчало несколько былинок. Играть во дворе у меня не очень получалось, потому что делать там было, в общем-то, нечего, а если я падал на шлак, он въедался в кожу и его приходилось оттирать с мылом. В холмы за домом ходить тоже не разрешалось, потому что там водились змеи, поэтому я привык играть на крыльце или в доме. Шлак годился для игр разве что после дождя. Тогда он слипался, как цемент, и можно было строить из него плотины и преграждать путь потокам воды, сбегающим вниз по склонам.

С тех пор как мы перебрались в дом на холме, мы стали бояться дождей. Уже после переезда мы узнали, что прошлые жильцы съехали много лет назад как раз потому, что во время дождя в доме было просто опасно находиться. Конечно, и с крышей хватало неприятностей, её давненько не латали, но самая большая беда была с фундаментом. Холмы были сплошь глинистые, и когда по ним стекали дождевые потоки, фундамент утопал в жидкой грязи. Для того и нужен был шлак во дворе — чтобы ходить по нему в дождь. Но если в дождливую погоду надо было пойти на холмы, приходилось надевать сапоги.

Я с первого взгляда заметил, что дом покосился, но как это вышло, мы поняли только весной, когда пошёл первый серьёзный ливень. Всю ночь в доме что-то громыхало, а мы думали, что это гроза. Утром выяснилось, что кухня скособочилась и плита стоит прямо в размокшей глине. На первом этаже было много пустых комнат, так что мы устроили кухню в другой комнате, а старую оставили как есть. Когда осенью пришли ураганы с Атлантики, мы и вовсе лишились этой бывшей кухни и вдобавок половины переднего крыльца.

Свой поезд я поселил в одной из пустых комнат на втором этаже и выстроил всякие декорации, чтобы он по ним ездил. Из старых коробок получились холм и туннель, а для моста я отодрал с переднего крыльца шпалеры для плетистых роз. И дураку было ясно, что на этой глине и шлаке никаким розам ни за что не вырасти. Но тётя Мэй всё равно рассердилась, потому что шпалеры ей нравились, и сказала, что могла бы сидеть и хотя бы воображать себе, как по ним вьются розы.

А поезд был чудесный. Он ездил по всей комнате. Сначала он шёл по туннелю, потом переваливал через старую обувную коробку, которую я обклеил креповой бумагой, чтобы было похоже на зелёный холм, потом спускался с коробки по шпалерному мосту, точной копии настоящего стального моста через реку в окружном центре. Затем он пересекал пустой участок пола и по кругу возвращался к началу туннеля.

Той осенью, когда к нам пришёл ураган с Атлантики, я начал ходить в окружную общеобразовательную школу. Так называлась начальная школа в нашем городе. Школа была далеко от нашего дома. По утрам мне приходилось спускаться с холма и шагать через весь город, потому что школа стояла у подножия противоположных холмов. Если шёл дождь, без сапог с холма было не спуститься, и потом я тащил грязные сапоги через весь город, измазывал глиной все тетради и перемазывался сам.

Школа размещалась в деревянном здании посреди большого, без единой травинки, двора. В ней было четыре классных комнаты. До третьего класса я учился в первой комнате, но была ещё вторая комната — для четвертого, пятого и шестого классов, и третья — для седьмого и восьмого. Не знаю, для чего предназначалась четвёртая комната — один старшеклассник рассказывал мне, чем они с друзьями занимаются там по ночам, но я ничего не понял.

Учителей было трое: две женщины и мужчина. Мужчина вёл уроки в старших классах. Он приехал из другого штата, а обе учительницы были местные. Раньше, когда мы ещё жили в городе, одна из них жила по соседству с нами и недолюбливала тётю Мэй. Она и стала моей первой учительницей.

Она сразу узнала меня и спросила, как там потаскушка, живёт ли ещё с нами. Я спросил, о ком это она, а она сказала, чтобы я перестал морочить ей голову, что она повидала довольно таких умников и что я хитрец и проныра, достойный племянничек тёти Мэй. Слова «хитрец и проныра» напомнили мне что-то из проповедей нашего священника, а его я не особенно любил. Учительницу звали миссис Уоткинс. Её мужа я тоже знал: он служил в церкви дьяконом. Не знаю, чем он зарабатывал на жизнь, но его имя то и дело мелькало в городской газете: то он ратовал за введение сухого закона в округе, то добивался, чтобы цветным запретили голосовать, а как-то раз потребовал, чтобы из окружной библиотеки изъяли «Унесённых ветром», ведь столько людей берут почитать эту книгу, а уж он-то знает, что это книга «безнравственная». Кто-то прислал в газету вопрос, читал ли книгу сам мистер Уоткинс, и он ответил, что никогда бы до такого не опустился, ему «и так известно», что это грязная книга, ведь по ней собираются снимать фильм, а значит, она не может не быть грязной, а человек, который смеет в этом сомневаться, «посланник дьявола». Так мистер Уоткинс завоевал уважение в округе, а потом перед библиотекой собрались люди в чёрных масках, отыскали «Унесённых ветром» и сожгли тут же на тротуаре. Шериф не захотел с ними связываться, чтобы не поднимать лишнего шума в городе, да и до выборов оставалось меньше месяца.

Миссис Уоткинс знала, что думают люди о её муже после того, как он встал на защиту нравственности в округе, и, если кто-то озорничал в классе, она грозила, что пожалуется мистеру Уоткинсу и полюбуется, как он накажет виновника. Всякое баловство разом прекращалось: мы боялись, что нас постигнет та же судьба, что и «Унесённых ветром». По крайней мере, как-то раз во время обеда один малыш, сидевший рядом со мной, сказал мне, что мистер Уоткинс, ясное дело, сожжёт любого, кто плохо ведёт себя в классе его жены. Этот слух разошёлся, и в классе миссис Уоткинс воцарилась гробовая тишина. Остальные учителя только диву давались, ведь после трёх лет молчания в классе миссис Уоткинс каждый школьник, конечно же, начинал шуметь втрое больше, перейдя в следующую комнату.

Миссис Уоткинс заявила, что я буду дурно влиять на одноклассников, и усадила меня в первом ряду, чтобы держать, как она сказала, «под присмотром». Сперва я разозлился на тётю Мэй, но потом порадовался, что она не подружилась с миссис Уоткинс. Я знал, что с ней никому не удаётся поладить, кроме дьякона и дам из женского церковного общества, которых тётя Мэй тоже недолюбливала.

Прошло несколько дней, и я обнаружил, что у миссис Уоткинс косоглазие. Раньше я его не замечал, а когда я рассказал о своём открытии тёте Мэй, она принялась хохотать и сказала, что и сама раньше не обращала внимания.

За первую неделю в школе я выучил наизусть несколько страниц азбуки и всю миссис Уоткинс с головы до ног. Я сидел так, что моя голова оказывалась чуть выше её колен, и это были самые костлявые колени из всех, что я видал. Я как раз разглядывал их и размышлял, почему она не бреет ноги, как делают мама и тётя Мэй, и тут она толкнула меня коленом в подбородок и велела слушать внимательно. А у меня уже неделю шатался передний зуб, но я не давал маме или папе его выдернуть. От удара зуб выскочил, и я ойкнул, к явному удовольствию миссис Уоткинс. Она не поняла, что оказала мне услугу, а я не стал ей объяснять. До конца уроков я держал зуб во рту, потом выплюнул и унёс с собой, а дома посмотрел в зеркало и увидел, что на его месте растёт новый.

Я удивлялся, как это женщина может быть такой плоской: и мама, и тётя Мэй были мягкие, округлые, к ним можно было привалиться и устроиться поудобнее. Миссис Уоткинс была одинаково ровная сверху донизу, и две крупные кости выдавались у неё возле шеи. Невозможно было определить, где у неё талия. В одном платье казалось, что талия где-то на бёдрах, в другом — на груди, а в третьем — примерно там, где и полагается быть талии. Наверное, у неё был большой пупок, потому что под тонкими платьями заметно выделялась ямка в центре её живота.

Однажды она нагнулась к моему столу, чтобы исправить что-то в тетрадке, и дохнула на меня. Запах показался знакомым, хоть я и не мог вспомнить откуда. Я отвернул голову и попытался заслонить нос учебником. Но это не помогло, и запах не оставлял меня всю дорогу до дома. Запах вроде этого невозможно забыть, он будит какие-то воспоминания — так аромат цветов всегда напоминает мне о похоронах.

Не помню, чему я учился в тот год у миссис Уоткинс, но выучил я немного, и вообще учёба мне не нравилась. В одной комнате сидели три класса разом, и она не могла уделять много времени каждому из нас. Я точно знаю, что научился более-менее сносно читать, потому что летом, когда мы с тётей Мэй ходили в кино, я довольно бегло читал название фильма и имена актёров. Ещё я умел складывать числа и писать печатными буквами. Папа заявил, что большего мне знать и не требуется и осенью в школу можно не возвращаться. Меня это устраивало, но мама велела его не слушать. Папе взбрело в голову сажать какие-то овощи на холме за домом, сказала она, и ему нужна помощь, чтобы пахать глинистую землю. Вот он и не хочет, чтобы я возвращался в школу.

Услышав об этом, я загорелся желанием вернуться в школу, пускай даже к миссис Уоткинс. Ничего папа не мог вырастить на холмах, и мама это понимала. Но лучше уж так, чем когда он просто сидел всё время на крыльце. Он подрабатывал в городе на заправке, но не полный день, а вернувшись домой, просто садился на крыльце и смотрел на город или на холмы за домом. Когда он объявил, что собирается сажать овощи, я решил, что он не в своём уме. После дождя глина высыхала и застывала как цемент, и было ясно, что ни один росток сквозь неё не пробьется. Тётя Мэй попробовала разбить за домом садик, но, если она не успевала вовремя полить его, почва затвердевала и трескалась, как и повсюду на холмах.

Папа потратил весь скромный недельный заработок на семена и маленький ручной плуг, которым можно было пахать в одиночку. Он купил и грабли, и лопату, и топорик, чтобы срубать молодые сосенки, росшие на холмах повсюду. В тот вечер, когда он принёс всё это домой, я сидел в гостиной и делал домашнее задание. Был день получки, и мама приготовила только жареную рыбу с кукурузными шариками хашпаппи, потому что к концу недели в доме не осталось денег. У меня в копилке было двадцать три цента, но их мама ни за что не взяла бы, даже если бы я сам предложил.

Тётя Мэй была у себя наверху — наверное, ещё не вставала после дневного сна. Солнце садилось прямо за трубу Реннингов, и она была похожа на чёрную спичку перед оранжевой лампочкой. Из-за солнца вся комната стала оранжевой, кроме яркой лампы, под которой я делал уроки. Я услышал, как папа тяжело шагает через двор, и шлак, как всегда, хрустит у него под ногами, а за ним послышались другие шаги, полегче. Папа тащил мешки, перекинув их через плечо. Следом за ним цветной парень нёс какие-то длинные штуковины, завёрнутые в обёрточную бумагу. У крыльца папа забрал у него покупки, и парень пошёл через двор обратно в город.

— Мам. — Я положил карандаш на тетрадку. — Папа пришёл.

Мама открыла дверь в гостиную, и с кухни донеслось шипение рыбы на сковороде.

— Это хорошо, Дэвид. — Руки у неё были в масле и кукурузной муке, и она вытирала их о передник. — Он принёс денег.

Она поспешила к двери и встретила папу на пороге.

— Ой, Фрэнк, это что такое? — Она увидела мешки у него на плече и длинные свёртки на ступенях.

Он прошёл мимо неё и свалил мешки на пол возле кухонной двери.

— Семена, Сара, семена.

— Семена? Зачем? Фрэнк, да ты что, и в самом деле вздумал что-то сажать на холмах? И на какие деньги ты всё это купил?

— На те, что мне заплатили на заправке. На все. — Он отвернулся и начал подниматься на второй этаж, но мама схватила его за руку, и жуткий испуг проступил у неё в глазах.

— На все? Фрэнк, на все деньги с заправки? Нет, нет, ты не мог так поступить, не на семена же, которым никогда здесь не прорасти. Что мы будем есть всю неделю? В доме нет больше еды.

Он поднялся ещё на две ступеньки, но мама снова вцепилась в него.

— Чёрт, да пусти ты. Я трачу свои деньги как сам захочу. Да я на этом холме здорово заработаю, слышишь, целую кучу денег.

— Фрэнк, но нельзя же спустить на это деньги, на которые мы живём. Сегодня же отнеси эти семена обратно в город, пусть тебе вернут деньги. — Мама всё ещё держалась за рукав его рубашки. Теперь она боялась отпустить его.

— Отстань. Чёрт побери, да отцепись ты от меня! Всегда можно раздобыть еды на неделю. Пойди в бар, продай что-нибудь из побрякушек Мэй. Девчонки со второго этажа любят такие штучки. Пусти, говорю тебе!

— Ох, Фрэнк, дурак ты, глупый ты дурак! У тебя же сын, его надо кормить. Мне всё равно, что ты мне скажешь, давай же, говори. Называй Мэй как хочешь. Я знаю, что ты про неё думаешь. Мне только нужны деньги. Нам ведь нужно есть. Не можем мы сидеть и помирать с голоду и ждать, пока горстка семечек взойдёт там, где и деревья-то едва прорастают. Ещё есть время сходить в город и получить назад твои, наши деньги. Фрэнк, прошу тебя, пожалуйста.

Я увидел, как папа брыкнул ногой, и крикнул маме, чтобы сошла со ступенек. Она плакала и не услышала меня, и его колено врезалось ей в подбородок. Мама вскрикнула и скатилась с лестницы. Я подбежал к ней как раз в ту секунду, когда она рухнула на пол. Кровь сочилась у неё из уголков рта.

Когда я посмотрел вверх, папы там уже не было, и раз мимо меня он не проходил, я решил, что он поднялся на второй этаж. Тётя Мэй спускалась к нам по лестнице. Глаза у неё были огромные.

— Дэвид, — позвала она, — что случилось?

Она остановилась на ступеньках, и я подумал, что её напугала кровь у мамы на подбородке. Она боялась крови и всего такого.

— Тётя Мэй, иди сюда скорее. Маме больно, а я не знаю, что делать.

Мама стонала и мотала головой из стороны в сторону. Тётя Мэй расплакалась. Наверное, шум разбудил её, потому что волосы у неё растрепались и падали на лицо, а взгляд сквозь слёзы был сонный и ошарашенный.

— Дэвид, надо вызвать врача, вот и всё. Я понятия не имею, что с ней делать. — Она зарыдала ещё сильнее, и я испугался.

— Помоги мне её перенести, тётя Мэй, а потом я позову врача.

— Хорошо, Дэвид, сейчас спущусь, но про врача лучше забудь. Вряд ли у нас найдётся чем ему заплатить.

Тётя Мэй неуверенно спустилась по лестнице. Лицо у неё побелело, и она с трудом цеплялась дрожащими руками за перила. Она взялась за мамины ноги, я подхватил голову, и мы перенесли маму на старый диван в гостиной. Она продолжала стонать и мотать головой.

— Загляни ей в рот, тётя Мэй, это оттуда течёт кровь. — Я удержал тётю Мэй за руку: она едва не сбежала обратно наверх.

— Нет, Дэвид, нет. Я не знаю, что делать. Мне страшно. А вдруг она умирает?

— Тётя Мэй, просто загляни ей в рот. Кровь идёт оттуда. — Наверное, я выглядел и правда встревоженным — или полубезумным, если такое возможно в семь лет. Так или иначе, тётя Мэй перестала вырываться и сказала:

— Ладно.

Она открыла маме рот и осторожно сунула туда палец. Тут мама снова застонала и сжала зубы. Тётя Мэй вскрикнула и отдёрнула палец. Успокоившись немного, она снова сунула палец ей в рот и сказала:

— Ну не знаю, Дэвид, всё, что я могу увидеть и нащупать, — это выбитый зуб. Давай молиться, чтобы дело было только в нём.

Потом, когда мы отнесли маму наверх, тётя Мэй наконец спросила, из-за чего всё началось. Я принялся рассказывать и тут вспомнил, что папа не проходил мимо меня, пока я был на лестнице. Я вскочил и пробежал по всем комнатам второго этажа. Папы нигде не было, и я пошёл обратно в мамину комнату и сказал тёте Мэй, что папа исчез.

— Я услышала плач и шум, вылезла из кровати, а твой отец как раз вбежал ко мне в комнату и едва меня не сшиб. Он выскочил через окно на крышу крыльца, — сказала мне тётя Мэй, прикладывая лёд к маминой щеке. Мама ещё не пришла в себя, но что-то бормотала, и веки у неё трепетали.

Я задумался о том, что стало с папой. Я никогда больше не хотел его видеть, но мне было любопытно, куда он подевался. Я спустился вниз и вышел на крыльцо. Все папины покупки исчезли. В ярко-белом лунном свете шлак во дворе сиял как алмазы. В долине стояла тихая ночь, и сосны на холме едва покачивались. Внизу, в городе, одно за другим гасли окна, осталось лишь несколько неоновых вывесок на Мэйн-стрит. На городской церкви сияла огромная неоновая Библия. Может быть, она горит и сегодня ночью, и всё так же светятся её жёлтые страницы, красные буквы и большой голубой крест в середине. Может быть, её зажигают, даже когда священник не в церкви.

С крыльца было видно квартал, в котором мы жили раньше, и даже наш бывший дом. Теперь в нём жил кто-то другой. Я подумал, как повезло новым жильцам, что у них такой славный дом в городе, без шлака во дворе и четырёх футов глины под ним. Рядом стоял дом миссис Уоткинс. Ни одно окно в нём не светилось. Миссис Уоткинс всё время повторяла нам, как рано ложится спать. В её доме никогда не бывало скандалов. Штат неплохо платил ей за то, что она учила нас, так что ей не приходилось ссориться с мужем из-за денег.

Я сел, прислонился к столбику крыльца и посмотрел вверх. Небо было усыпано звёздами. Стояла такая ясная ночь, что проступили даже те звёзды, которые можно разглядеть только раз или два в году. Холодный воздух опускался на холмы, ноги у меня начали мёрзнуть, и я пожалел, что ещё мал для того, чтобы носить длинные штаны. Я чувствовал себя маленьким и слабым перед холодом и звёздами и боялся того, что ждёт нас теперь, когда папа ушёл. Вдруг у меня заболел кончик носа. Потом звёзды расплылись перед глазами, плечи затряслись, и я уронил голову на колени и расплакался.

На Мэйн-стрит как раз погасла последняя вывеска, когда я поднялся, чтобы вернуться в дом. Ресницы у меня слиплись, веки распухли и глаза едва открывались. Я не стал запирать входную дверь. Никто в долине не запирал двери по ночам, да и вообще никогда. Семена, лежавшие у кухонной двери, исчезли: видимо, папа вернулся за ними, пока мы с тётей Мэй наверху ухаживали за мамой. Я подумал, насовсем он ушёл или нет. Я подумал о том, где он сейчас. Может, на холмах, а может, где-нибудь в городе.

Неожиданно я понял, что проголодался. На кухонном столе стояла миска с кукурузными шариками. Я сел за стол и съел несколько шариков, запив водой. Рыба так и лежала в сковородке, под которой мама погасила огонь, когда вернулся папа, но она была холодная и жирная и выглядела не очень-то аппетитно. Лампочка, свисавшая на проводе с потолка у меня над головой, тоже была заляпана жиром, от неё тянулись длинные тени, а мои руки в её свете казались мертвенно-белыми. Я сидел, подперев руками голову, и всматривался в рисунок на клеёнке. Голубые квадраты переходили в красные, потом в чёрные и снова в красные. Я поднял взгляд на лампочку, и перед глазами поплыли голубые, красные и чёрные клетки. Кукурузные шарики тяжёлым грузом лежали в животе. Напрасно я решил поесть.

Когда я вошёл в комнату наверху, тётя Мэй как раз укрывала маму.

— С ней всё будет хорошо, Дэвид, — сказала тётя Мэй, увидев меня. Я посмотрел на маму — она вроде бы спала.

— А с папой, тётя Мэй? — спросил я, прислонившись к двери.

— За него не беспокойся. Ему некуда больше деваться. Нам придётся принять его, когда он объявится, хотя не могу сказать, что я от этого в восторге.

Странно было слышать такие слова от тёти Мэй. Раньше я не слыхал, чтобы она рассуждала так разумно. Я всегда думал, что она боится папу, но вот уже она решает, как с ним поступить. Я почувствовал гордость за неё. Страх стал понемногу отступать. За спиной тёти Мэй в комнату лился лунный свет и окружал её серебристым свечением. Волосы спадали ей на плечи, и в свете луны каждый волосок сверкал, как паутинка на солнце.

Тётя Мэй показалась мне большой и сильной. Она была похожа на серебристую статую, вроде той, что стояла в городском парке. Только она во всём доме могла мне помочь, она была единственным человеком старше и сильнее меня. И вдруг я бросился к ней, уткнулся головой ей в живот и крепко сцепил руки у неё за спиной. Она была мягкая, и тёплая, и надёжная, и я верил, что она позаботится обо мне. Я почувствовал, как она ласково гладит меня по голове, и прижался к ней ещё крепче, пока моя голова не вдавилась ей в живот так, что ей стало больно.

— Дэвид. — Она провела рукой по моей спине. — Тебе страшно? Ничего, всё образуется. Когда я выступала на сцене, мне бывало больнее, чем тебе сейчас. Я никогда не была такой уж хорошей артисткой, Дэвид. Я всегда это понимала, но мне нравилась сцена, и нравился свет, бьющий прямо в глаза, и звуки ансамбля за спиной. Когда ты стоишь на сцене и поёшь, и чувствуешь, как ритм музыки отдаётся в досках сцены, ты словно пьянеешь. Да-да, малыш, честное слово. Сцена была для меня вроде выпивки, вроде пива или виски. Иногда она причиняла мне боль, как выпивка пьянице, но моя боль отдавала прямо в сердце. Я считала большой удачей, когда меня звали петь в каком-нибудь маленьком танцевальном клубе в Мобиле, или в Билокси, или в Батон-Руже. Сколько мне платили? Как раз хватало на дешёвую гостиницу и время от времени на новое концертное платье.

Дэвид, случалось, я не знала, где взять денег на еду. Тогда я шла в лавку мелочей и устраивалась на работу. В последние годы меня даже на такую работу не брали, им нужны были молодые девчонки, и мне приходилось работать горничной в той же гостинице, где я жила, чтобы накопить денег и уехать из города. Потом, в следующем городе, всё начиналось заново.

Я никогда не пела особенно хорошо, милый, но в юности я была хотя бы красивее. Иногда работа доставалась мне только потому, что я хорошо выглядела и была в красивом платье. Тогда я ещё нравилась мужчинам. Они приходили специально, чтобы посмотреть на меня, и я то и дело бегала на свидания. Они всё обещали что-то, и поначалу я им верила, но, когда я поняла, как мне морочили голову, мне было больно, так больно, что я думала, у меня сердце разорвётся. И после этого я не могла быть честной ни с одним мужчиной и позволить на себе жениться. Понимаешь, ему достался бы, как бы это сказать, уже пользованный товар. И у меня не осталось ничего, кроме карьеры, а она катилась под гору. После тех последних десяти лет я не выдержала. Никто не брал меня на работу, даже те мужчины, что раньше сыпали обещаниями. Те мужчины, которым я столько отдала, бросали трубку, когда я звонила. Все они успели жениться на других девушках, и у них уже были внуки. Я целыми днями просиживала в гостиничных номерах и рыдала в вонючие подушки. Другие женщины из окна своей кухни видели бельё, сохнущее на верёвках, а мне из окна гостиницы видна была только грязная улица, заваленная старыми газетами и битыми винными бутылками, и мусорные баки, и кошки, и грязь. Дэвид, думаешь, мне не было больно? Мне хотелось взять ржавую бритву в ванной одной из этих дешёвых гостиниц и покончить с собой. Но не могла же я позволить им довести меня до самоубийства.

Перед тем как я приехала жить к вам, мне досталась работа в настоящей дыре в Новом Орлеане. Ума не приложу, с чего хозяин решил меня нанять: он был прижимистый итальяшка, только и думал, что о кассе. У него было порядка пяти девчонок, которых он притащил из посёлков на болотах, и они танцевали стриптиз. Раздевались под музыку, которую играли трое или четверо обкуренных парней. К нему ходили всё больше моряки с кораблей, стоявших возле города. Они садились у самой сцены и хватали девчонок за щиколотки, пока те танцевали или, по крайней мере, делали вид, что танцуют, это ведь были простые каджунские[2] девчонки, которые повелись на обещания и попались, как и я когда-то.

На второй вечер мне уже не хотелось выступать, потому что в прошлый раз музыканты так накурились, что ни одной моей песни не сыграли правильно. Но отказаться от работы было нельзя: надо было платить за комнату, и мне нужны были наличные. Когда я вышла, все прожекторы осветили меня, и загремела музыка, и я немножко повеселела. Было шумно, как и всегда, но когда я запела, один здоровяк, что сидел у двери, стал хохотать и кричать громче прочих. Я как раз дошла до второго припева, когда итальяшка крикнул мне из-за барной стойки: «Мэй, берегись!» Не успела я понять, о чём он, как что-то шарахнуло меня по голове. Оказывается, тот моряк у двери запустил в меня пивной бутылкой, тяжеленной, из толстого коричневого стекла. Те каджунские девчонки были так добры ко мне, милый. Они заплатили доктору, который привёл меня в чувство и перевязал голову, и рассчитались за меня в гостинице, и купили мне билет на поезд, когда я сказала, что хочу поехать сюда.

Мне было больно, что все эти годы закончились вот так. Я хотела быть счастлива здесь, с вами, но весь город меня возненавидел, а я ведь не хотела, чтоб так вышло. Я всегда одевалась ярко, может, я и на сцену-то выходила, чтобы покрасоваться, но в больших городах никто не обращал на меня внимания на улицах. Здесь я как бельмо у всех на глазу, Дэвид, ты и сам знаешь. Я знаю, что обо мне здесь думают, но я правда не нарочно.

Я никому раньше этого не рассказывала, Дэвид, даже твоей матери. Пожалуй, и хорошо, что я держала эту историю при себе, и теперь ты видишь, как мала твоя боль по сравнению со всеми моими бедами.

Я посмотрел снизу вверх в лицо тёти Мэй. В сумраке я не мог разглядеть его выражения, но лунный свет падал ей на щёки, и было видно, какие они мокрые. Я почувствовал, как тёплая капля упала мне на лоб и покатилась по лицу, и было щекотно, но я не пошевелился, чтобы её стереть.

— Пойдём, Дэвид, сегодня можешь лечь со мной. Мне одиноко.

Мы пошли в комнату тёти Мэй, и она помогла мне раздеться. Я ждал у окна, пока она переодевалась в ночную рубашку, в которой всегда спала. Потом я услышал, как она подошла и встала рядом со мной.

— Дэвид, ты молишься перед сном?

Я ответил, что молюсь иногда, и удивился: уж от кого, а от тёти Мэй я такого вопроса никак не ожидал.

— Дэвид, давай встанем на колени и помолимся, чтобы завтра твоей маме стало лучше, и чтобы ничего не случилось этой ночью с твоим папой, и чтобы мне и тебе… чтобы мне и тебе не было слишком уж больно завтра или вообще когда-нибудь.

Я решил, что это красивая молитва, посмотрел в окно и начал было молиться, но мой взгляд упал на неоновую Библию внизу, и я не смог продолжать. Потом я поднял глаза и увидел звёзды, сияющие, словно самая прекрасная молитва, и начал заново, и слова полились без запинки, и я обратил свою молитву к звёздам и ночному небу.

Три

На следующее утро тётя Мэй разбудила меня и одела в школу. Мама была в порядке, но всё ещё спала, и тётя Мэй сказала, что приготовит мне что-нибудь на завтрак. Я никогда не видел, чтобы она стряпала, и мне было интересно, что же у неё получится. Умываясь, я слышал, как она возится внизу, хлопает крышкой ледника и ходит взад-вперёд по кухне.

Когда я спустился на кухню, еда была на столе. В миске лежала груда печенья, я взял одно и начал намазывать маслом. Снизу оно подгорело, а внутри не пропеклось. Но я был голоден, ведь с вечера я съел всего лишь несколько кукурузных шариков и выпил воды. Тётя Мэй поставила на стол сковороду с яичницей, коричневой, плавающей в толстом слое жира. Её лицо так сияло от гордости, что я тут же сказал: «О, тётя Мэй, как здорово». Она обрадовалась, и мы сели за стол и принялись уплетать яичницу и печенье, словно они и правда были вкусные.

Я взял тетрадки и обед, который мне приготовила тётя Мэй, и пошёл в школу, а по пути размышлял. Где папа? Я ожидал, что утром он снова окажется дома, но ничего не сказал тёте Мэй, а она не заговаривала о нём. Потом я вспомнил, что так и не сделал домашнее задание для миссис Уоткинс. Мне и без того хватало с ней неприятностей, так что я сложил книги и обед рядом с тропинкой, достал карандаш и сел на землю. Я почувствовал, что штаны сзади намокают от росы, и подумал, как забавно будет выглядеть мокрое пятно. На каждой букве тетрадка съезжала у меня с коленки, и страница принимала всё более печальный вид. Буквы А были похожи на Д, а запятые местами соскальзывали на следующую строчку. Наконец я закончил, поднялся и стряхнул со штанов мокрые травинки.

Мне ещё предстояло спуститься с холма и пройти через весь город, чтобы добраться до школы. Солнце поднялось уже высоко. Значит, времени оставалось немного. В животе лежал тяжёлый комок, и я был уверен, что это яичница и печенье тёти Мэй. Вкус жареных яиц всё ещё стоял в горле, и теперь у меня началась могучая отрыжка. От неё всегда жгло внутри, и я начал втягивать ртом холодный воздух с холмов. От этого немного полегчало, но жжение в груди так до конца и не утихло.

Я спустился с холма в город и решил пойти самым коротким путём. Нужно было пройти по улице прямо за Мэйн-стрит, вдоль которой стояли закусочные и автомастерские. Обычно-то я ходил другой дорогой, мимо красивых домов, там мне больше нравилось.

Здесь в канавах валялись старые коробки и колпаки от колёс, а вдоль канав торчали большие мусорные баки, облепленные мухами, и от них так несло, что приходилось зажимать нос, проходя мимо. В полутёмных автомастерских стояли на деревянных чурках старые машины или висели на цепях остовы без колёс. Механики сидели у дверей, ожидая клиентов, и через слово поминали то дьявола, то Иисуса. Я задумался, почему папа не стал механиком, и решил, что, может, когда-то он им и был, а может, не он, а его отец — ведь он никогда не рассказывал о своих родителях, моих бабушке и дедушке.

Мастерские по большей части были просто жестяными гаражами, вокруг которых валялись старые маслёнки. После дождя вода в канавах покрывалась фиолетовыми и зелёными разводами, и можно было водить по ней пальцем и рисовать узоры. Механики, по-моему, никогда не брились, и я гадал, как они оттирают масло с кожи, когда приходят домой после работы.

Тут и там между мастерскими были втиснуты ресторанчики с названиями вроде «Роскошная кухня», или «У Джо», или «Быстро-вкусно», или «У матушки Евы». У каждого из них перед входом стояла меловая доска с блюдами дня, и среди них обязательно была фасоль с рисом, или свиные котлеты с фасолью, или фасоль с курицей. Понятия не имею, как им удавалось держать такие низкие цены: я ни разу не видел у них ничего дороже пятидесяти центов. Наверное, просто аренда обходилась недорого.

Бар тоже стоял на этой улице. Фасад у него был облицован фальшивым мрамором, а над дверью и окнами красовались неоновые вывески. Мне ни разу не удалось заглянуть внутрь, потому что по утрам, когда я шёл в школу, бар был ещё закрыт. Видимо, предполагалось, что выше первого этажа смотреть никто не будет. Ко второму этажу мрамор и неон заканчивались, и дальше до самой крыши дом был обшит старыми досками, серыми и бурыми. Три высоких окна наверху выходили на деревянный балкон, такой же, как у всех старых домов в городе. Обычно по утрам окна были закрыты, но иногда они оказывались распахнутыми и на балконе сушились вещи. Наверное, это было женское бельё, только совсем не похожее на то, что я видел у нас дома. Оно было из чёрного кружева с вышитыми по нему крохотными ярко-красными розами. Иногда там развешивали и простыни, и наволочки, и чёрные сетчатые чулки, каких не носил никто в городе. Когда я начал учиться в классе мистера Фарни, я узнал, кто живёт над баром.

На этой улице было много пустых участков, как и повсюду в городе. Разве что здесь их никто не поддерживал в чистоте. Они заросли высокой травой, подсолнухами и дикими фиалками. Механики выбрасывали туда старые маслёнки и запчасти, когда заканчивалось место в сточной канаве и в проходах между мастерскими. Рядом с баром тоже был такой участок, заваленный старыми полусгнившими стульями и ящиками из-под пива, в которых обитало с десяток облезлых кошек. Впрочем, кошки здесь жили повсюду. Они отирались у задних дверей ресторанчиков, выпрашивая еду, ныряли в мусорные баки и выскакивали обратно, и было видно, как сквозь шерсть у них просвечивают рёбра. Я часто думал о том, как тяжело живётся этим кошкам и какими славными питомцами они могли бы стать, если б только люди о них позаботились. Они то и дело рожали котят, но я знал, чего ждать, если я принесу одного из них домой. Однажды кошка забрела к нам во двор, и папа запустил в неё кирпичом — а она была совсем ещё маленькая, и я как раз пытался накормить её остатками мяса.

Я дошёл до конца улицы, и мне оставалось только свернуть налево, чтобы добраться до школы. Где-то за квартал от неё я увидел, что другие ученики уже начали заходить внутрь, и припустил бегом, чтобы не опоздать. До комнаты миссис Уоткинс я добежал красный и запыхавшийся. Я последним занял своё место в первом ряду, «под присмотром». Миссис Уоткинс спустилась со своего возвышения и подошла к моему столу. Я не смотрел ей в лицо — мой взгляд блуждал по полинявшим букетикам цветов на её платье.

— Смотрите, дети, кое-кто сегодня едва успел на урок.

Я подумал, что один из цветков вроде бы ромашка.

— Это мальчик из бедной семьи, они живут на холме и у них нет денег на будильник.

Захихикали любимчики миссис Уоткинс: её племянница, дочка священника от первой жены и мальчик, который оставался после уроков, чтобы вытряхнуть тряпки от мела. Теперь я разглядел, что тот цветок был вовсе не ромашка, а белая роза. Миссис Уоткинс толкнула меня коленом.

— Вставай.

Я поднялся, и тут прыснули уже все, а на лице миссис Уоткинс появилось зловещее выражение.

— Над чем смеёмся?

Теперь она злилась не только на меня, но и на весь класс, и тут я вспомнил, что произошло с моими штанами и как они выглядят сзади. Мои одноклассники перестали хихикать и перешёптываться, кроме её любимчиков, которые сообразили умолкнуть ещё раньше. Мальчик, отвечавший за тряпки, поднял руку. Миссис Уоткинс кивнула ему.

— Гляньте на него сзади. — Он указал на мокрое пятно у меня на штанах.

Я сделал отчаянную попытку втянуть зад, но миссис Уоткинс уже развернула меня. Мне показалось, что она совершенно счастлива.

— Это ещё что такое? Ты что, в одежде спал?

Все взревели от хохота, даже её любимчики, а точнее, особенно они. Горло у меня снова горело, и вдруг я выдал поистине громовую отрыжку. Миссис Уоткинс влепила мне такую затрещину, что голова у меня почти развернулась назад. Её кольцо, подарок от церковной общины, слегка оцарапало мне щёку. Она крепко ухватила меня за руку.

— У меня сроду не было такого ученика, как ты, сынок. К твоему сведению, государство не обязано принимать в школу всех подряд. Ты знал об этом? Ничего, скоро узнаешь. А ну пошли.

Она сгребла мои тетрадки и обед и потащила меня за собой в пустующую комнату. Её взгляд меня здорово напугал. В комнате стояли два или три старых кресла и ветхий письменный стол. Прикрыв за собой дверь, она толкнула меня в кресло.

— Я сообщу о тебе властям, слышишь меня? Уж они с тобой разберутся, сынок, они с тобой разберутся. Надеюсь, Господь будет к тебе милостив и простит твоё поведение с теми, кто пытается наставить тебя на Его путь. Вся ваша семейка отпала от церкви. Вы больше не в церковных списках. Мне всё об этом известно. Посиди тут и подумай как следует о своих ошибках, пока я за тобой не приду.

Она закрыла дверь и ушла. Я знал, что мы больше не ходим к священнику, потому что у нас нет денег на церковные взносы. Я задумался, что же она расскажет обо мне властям. Неужели меня исключат из школы из-за яичницы тёти Мэй? Я попробовал разозлиться на тётю Мэй и не смог. Надеялся только, что когда меня будут выгонять из школы, то не расскажут тёте Мэй, за что именно. Она, должно быть, тоже сейчас мучается отрыжкой и сразу обо всём догадается.

Потом я задумался, как долго миссис Уоткинс собирается держать меня в комнате. Штаны уже начали подсыхать, но влага просочилась внутрь, и мне было неуютно. Хотелось очутиться на улице — там штаны быстро просохли бы на солнце. В комнате было два окна, но в одном из них не было стекла. Правда, воздуху сквозь него проникало немного, и я попытался открыть второе окно, но оно не поддавалось.

Постепенно я привык к запаху в комнате, но сперва всё не мог понять, из чего же он состоит. Оглядевшись, я заметил в углу несколько пустых винных бутылок, подобрал одну и вдохнул крепкий сладкий аромат. Но запах комнаты был сложнее. Трудно описать его в точности. Немного пахло прокисшим вином, но к нему примешивались и другие запахи. Комната пахла грязью и затхлостью, а ещё дешёвыми духами, как у тёти Мэй, и сигаретами, и кожаной курткой. Что-то хрустнуло у меня под ногой, я наклонился и поднял с пола шпильку для волос. Я знал, что школьницы не носят шпильки, кроме самых старших, из класса мистера Фарни.

Сквозь дверь доносились из соседних классов голос миссис Уоткинс и смешной тенор мистера Фарни. Мисс Мур увела своих учеников в поход на холмы, чтобы набрать глины для лепки. На двери обнаружилась щеколда, так что я задвинул её, снял одежду и развесил штаны сушиться на одном из кресел. Стоять без ничего было приятно, но я понимал, что лучше бы никто не застал меня в таком виде.

Солнце вовсю светило в открытое окно. Я ещё никогда не стоял нагишом в солнечном свете, так что подошёл к окну и встал под жёлтые лучи. Тело у меня было бледное, кроме лица и рук, и я чувствовал на коже прохладный ветерок.

Я долго стоял у окна и смотрел на деревья на холме, на синее небо и несколько облачков, что висели над самыми высокими соснами. Они медленно ползли по небу, я выбрал одно и следил за ним, пока оно не скрылось за холмом. Сначала я разглядел в нём лицо тёти Мэй, потом оно превратилось в ведьму, потом стало похоже на старика с бородой, а потом скрылось из виду.

Тут я почувствовал на себе чей-то взгляд: оказалось, на тротуаре стоит женщина с сумкой продуктов и таращится на меня. Я отскочил от окна и кинулся к своей одежде. Штаны как раз высохли, и я быстро оделся. Когда я вернулся к окну, женщина уже ушла — я оглядел улицу, но её нигде не было. Интересно, подумал я, куда она пошла и успела ли меня разглядеть. Никто ещё не видел меня голым, кроме тёти Мэй, мамы и папы. Разве что ещё доктор, принимавший роды, и медсёстры, и ещё один раз я был у на осмотре у врача. Отчего-то странно, когда тебя кто-то видит без одежды: чувствуешь себя гадким, хотя вроде бы и не из-за чего.

Я услышал, как все выходят из классов во двор. Солнце стояло прямо над головой: значит, пришло время обеда. Я достал из-под книг газетный свёрток, перетянутый резинкой. Внутри свёртка было несколько вчерашних кукурузных шариков и сэндвич с крошечным ломтиком ветчины. Тётя Мэй забыла намазать хлеб маслом, зато в свёртке обнаружился цветок из того маленького садика, который она пыталась разбить за домом. Я знал, что только он один у неё и распустился. У него было всего несколько голубых лепестков, и был он такой чахлый, что я даже не мог определить, что это за цветок такой. Вечером я принёс его обратно домой. Тётя Мэй так ему обрадовалась, что я подумал, как мило было с её стороны дать мне с собой то, чем она так дорожила.

Миссис Уоткинс вышла во двор вместе с нашим классом и села на скамейку возле флагштока. Я устроился у окна и принялся за сэндвич, но она ни разу не посмотрела в мою сторону. Я подумал, позвонила ли она властям. Если бы она только глянула на меня, я бы сразу понял, что у неё на уме, но она всё сидела и болтала с мистером Фарни, хотя я знал, что она его недолюбливает. Мистер Фарни сам удивился, что миссис Уоткинс заговорила с ним, это ясно читалось на его лице. Она вечно судачила о нём с другими людьми. В городке было легче жить, если миссис Уоткинс тебе благоволила. Мистер Фарни это понимал и соглашался с каждым её словом, по крайней мере, так мне казалось с моего места. Ему было настолько не по себе, что я пожалел его.

Я доел сэндвич и подумал, как хорошо было бы оказаться на улице и чтобы не было всех этих неприятностей. Я взял в руки цветок тёти Мэй и вдохнул его едва заметный, но приятный запах. Он показался мне совсем неподходящим для неё. Мне тётя Мэй представлялась скорее большим и ярким, сладко пахнущим цветком. Пожалуй, ей подошёл бы красный цветок, с сильным ароматом, как у жимолости, но не такой невинный.

Потом раздался звонок, и все опять пошли внутрь. Я слушал, как они топочут в коридоре. Когда всё стихло, снова послышались голоса учителей: гнусавый голос миссис Уоткинс, нежный голосок мисс Мур, чей класс тоже вернулся с прогулки, и высокий, тягучий голос мистера Фарни. Солнце начало клониться к горизонту. Я гадал, скоро ли приедут власти. Они ведь, наверное, сидят в столице и им, конечно, нужно время, чтобы добраться до нашего городка.

Казалось, прошло не меньше суток, но в конце концов я услышал, как все расходятся. Когда наконец ушёл тот мальчик, что стирал тряпки для миссис Уоткинс, я услышал, как она идёт по коридору. Сперва я решил, что власти уже прибыли, но слышны были только её шаги. Она шла так медленно, что я уже принялся молиться о том, чтобы она поторопилась и всё поскорее закончилось. Тут она повернула ручку двери, и я вспомнил, что забыл отодвинуть щеколду.

— Сейчас же открой дверь.

Я подскочил к двери и начал тянуть за щеколду, но миссис Уоткинс напирала на дверь, и щеколда не двигалась с места.

— Даю тебе ровно одну секунду, чтобы открыть дверь. Одну секунду!

Я так перепугался, что не мог сказать ей, чтобы она перестала давить на дверь.

— Что, думаешь, я не смогу вышибить дверь, да, чертёнок мелкий? Слышу я, как ты там возишься. Я до тебя доберусь, чтоб мне провалиться на этом месте!

Должно быть, она отступила от двери, чтобы броситься на неё с разбегу, потому что щеколда наконец сдвинулась и дверь распахнулась. Миссис Уоткинс влетела в комнату. Видимо, она рассчитывала удариться в закрытую дверь — так быстро она пронеслась мимо меня, скрестив руки на груди, с безумным лицом. Она не успела выставить руки, налетела на кресло и грохнулась на пол.

Прежде чем я успел сбежать, она вскочила и вцепилась мне в воротник. Сердце у меня так и подпрыгнуло, когда я увидел, как она смотрит на меня. Щека у неё покраснела в том месте, где она ударилась об пол, и сквозь растрепавшиеся волосы едва виднелись узкие слезящиеся щёлки глаз. С минуту она просто держалась за меня и отрывисто, тяжело и горячо дышала мне в лицо.

Я увидел в её глазах боль. По крайней мере, так мне показалось. Ей едва удалось разлепить губы, и то наполовину — такие они были сухие. Сначала она тянула меня за ворот, но теперь всем весом навалилась мне на плечи. Её большое костистое тело сложилось почти вдвое.

— Живо беги за доктором. Да шевелись же, чёрт тебя подери!

Я выскочил из комнаты и услышал, как миссис Уоткинс со стоном рухнула на пол. Никогда в жизни я не бегал так быстро. Доктор жил на Мэйн-стрит, в трёх кварталах от школы. Я нёсся через задние дворы, путался в развешанном белье и распугивал малышей, игравших в грязи. Когда я рассказал всё доктору, он тут же помчался в школу. Я вспотел и запыхался, так что обратно пошёл уже шагом. Соседские дети увидели, как доктор бежит по улице, и припустили вслед за ним. Когда я вернулся к школе, там уже собралось едва ли не больше народу, чем жило в городке. Мои одноклассники смеялись и подшучивали над миссис Уоткинс, а мне было не до шуток. Меня мутило. Кто-то спросил, не я ли всё это устроил, но я промолчал.

Когда я заглянул в комнату, миссис Уоткинс как раз укладывали на носилки. Она без умолку стонала, а когда её стали поднимать, вскрикнула. Я стоял и смотрел на неё, и мне грустно было видеть такую грозную персону такой напуганной и слабой. Она заметила меня и поманила к себе. Приблизившись к носилкам, я понял, что она смотрит так испуганно не только потому, что ей больно. Она притянула мою голову поближе и прошептала мне в ухо:

— Не смей никому рассказывать. Только проболтайся — и у тебя будут большие неприятности. Понял? — Её ногти впивались мне в загривок, а горячее дыхание пахло всё так же противно. — Никому ни слова.

Я кивнул, наполовину от облегчения, и удивился, почему миссис Уоткинс велела мне помалкивать. Я-то думал, что это мне придётся умолять её сжалиться надо мной. Я был уже намного старше, когда узнал, какой разнос учинил бы ей образовательный совет штата, если бы я проговорился. Меня прямо смех разбирает, стоит мне вспомнить, как я был ей тогда благодарен.

Когда миссис Уоткинс унесли, я взял свою тетрадь и цветок тёти Мэй и пошёл домой. Кое-кто из зевак ещё слонялся возле школы, обсуждая случившееся, и всё представляли так, будто бы миссис Уоткинс просто запнулась о кресло и упала. Горожане поверили бы всему, что бы ни сказала миссис Уоткинс, — почти все, кроме редактора газеты. Редактор был умный человек, он окончил колледж на востоке. Когда он выпустил заметку о несчастном случае в несколько подозрительном тоне, пошли разговоры, что мистер Уоткинс собирается писать против него петицию. Но петиция так и не вышла: видимо, мистер Уоткинс сообразил, что без газеты не сможет доносить свои послания до жителей города.

Какие-то старушки остановили меня и принялись хвалить за то, что сбегал за доктором и проявил такую заботу о миссис Уоткинс. К тому времени, как я дошёл до Мэйн-стрит, вести обо мне разлетелись по всему городу. Меня то и дело узнавали, останавливали и гладили по голове, и так это всё затянулось, что, пока я добрался до подножия холма, успело стемнеть.

Тут я вспомнил о папе и стал думать о нём и о том, вернулся ли он домой. Уже появились первые звёзды. Луна, полная и яркая, висела у самой вершины холма. От луны протянулась дорожка, и листья в ней серебрились, как первый снег. Какие-то ночные птицы уже пели высоко в соснах. Одна затянула «чи-вут, чи-вут, чи-вут», заунывно, словно умирающий. Другие птицы подхватывали эту песню, пока она не разнеслась по всем холмам. Две или три пролетели через лунный диск по пути к своим сородичам, что жили в высоких соснах на северной стороне долины. Мне захотелось тоже уметь летать, и полететь следом за птицами высоко-высоко над холмами, и заглянуть в соседнюю долину, где я никогда не был. Потом я оглянулся бы на наш городок с верхушки дымовой трубы Реннингов. Я посмотрел бы и на окружной центр, на новые дома, которых прежде не видел, на улицы, по которым никогда не ходил.

По ночам все зверьки, что жили на холмах, выбирались из своих нор. Кто-нибудь из них то и дело перебегал тропинку, и, случалось, я о них едва не спотыкался. Странное дело, они так боялись людей, хотя настоящими их врагами были другие звери, такие же, как они сами. Я знал, каково это, когда страх пробирает до самых костей, поэтому не злился на них, а только немножко жалел: мой-то враг мне уже был не страшен.

Когда я добрался до дома, все окна светились, а тётя Мэй сидела на крыльце. Я поцеловал её и отдал ей цветок, и она посмотрела на него так, словно это было её собственное дитя. Первым делом я спросил, дома ли папа.

Она подняла глаза от цветка и сказала:

— Да, он вернулся. Он ещё там, за домом, пытается пахать в темноте. Иди на кухню, там мама приготовила поесть.

Тётя Мэй вошла в дом следом за мной и спросила, почему я так припозднился. Всю правду я рассказывать не стал, ограничился тем, как привёл доктора к миссис Уоткинс, когда она споткнулась о кресло, и как все меня останавливали, чтобы похвалить. Тетя Мэй вся засияла и сказала, что гордится мной, — а ведь сколько раз миссис Уоткинс её обижала.

Мама ещё не совсем оправилась, но обрадовалась мне. Я не ожидал, что в доме найдётся еда, ведь я слышал, что она говорила папе. Мама объяснила, что папа продал часть семян и грабли и этих денег хватило на кое-какую еду. Потом она замолчала. Когда тётя Мэй рассказала ей о том, что я сделал, она сказала: «Это хорошо» — и снова замолкла.

Пока я ел, мама сидела, уставившись в стену, и водила пальцем по клеёнке. Тётя Мэй, должно быть, поняла, что она не хочет разговаривать, а следом и я замолчал. Это был один из самых тихих ужинов в моей жизни, но грустно мне не было. Я думал о том, что миссис Уоткинс сказала про власти, просто чтобы напугать меня, и собиралась вернуться в комнату, чтобы самой задать мне как следует. Я представлял, как мне досталось бы, если бы миссис Уоткинс не ушиблась. Я думал, чем она занята прямо сейчас, в больнице. Но уж точно не собирался её навещать, чтобы это выяснить.

Потом я услышал, как папа поднимается по ступеням заднего крыльца. Заслышав его шаги, мама тут же встала из-за стола и ушла наверх. Он открыл заднюю дверь, и в ту же секунду я услышал, как на втором этаже захлопнулась другая дверь. Папа пошёл к раковине и стал мыть руки, и вскоре вымазал в глине весь кран, и в слив потекла мутная рыжая вода. Папа вытер руки кухонным полотенцем и подошёл к плите. Пока он заглядывал в кастрюли, я смотрел на тётю Мэй, а она отрешённо уставилась в чашку перед собой. Папа наполнил тарелку и сел за стол. Он посмотрел на меня и сказал «привет», и я кивнул ему и попытался заговорить, но только открыл рот, а сказать ничего не вышло. Мне стало неловко и захотелось очутиться наверху в комнате с поездом, или снаружи на крыльце, или где угодно, только не здесь.

Наверное, тётя Мэй увидела выражение моего лица, потому что она сказала: «Пойдём-ка посидим перед домом», и мы вышли наружу. Я устроился на ступеньках, а тётя Мэй — в кресле на крыльце, где она и сидела, когда я пришёл домой. Дом миссис Уоткинс внизу в городе стоял без света. Ни одно окно не горело: наверное, мистер Уоткинс был с ней в больнице. Я подумал, платит ли штат учителям, когда они болеют. Мало того, что миссис Уоткинс не сможет вести уроки, ей ведь ещё нужно будет оплачивать больничные счета. Я подумал, как, должно быть, разволновался мистер Уоткинс, узнав, что его жена не может работать. Я подумал, придётся ли ему искать работу в городе.

Этот вечер был не такой, как предыдущий, когда в долине было так безветренно. Сначала дул лёгкий ветерок, потом он превратился в настоящий ветер. Хорошо было сидеть на ступеньках и смотреть, как сосны на дальних холмах качаются на фоне неба. Я оглянулся на тётю Мэй. Её жёлтые волосы растрепались и лезли ей в лицо, но она не отбрасывала их. Она смотрела на город, но я не мог понять, куда именно. Просто сидела и не сводила с города глаз.

Облака наползли на луну, и на крыльце стало темно. Вскоре в небе осталось только белое свечение, пробивающееся сквозь серую дымку. Видно было, как тени облаков падают на холмы и скользят через долину. И вот уже всё небо затянуло тучами, пришедшими с юга, будто долину накрыли серой крышкой. У дальнего холма послышался рокот, прокатился по небу, и наш дом задрожал. Небо загоралось и гасло, как неоновые вывески на Мэйн-стрит, только не разными цветами, а одним серебристым. Подул прохладный ветерок, какой всегда бывает перед дождём, и вскоре послышался стук первых крупных капель по крыше крыльца, и я почувствовал, как они разбиваются о мои колени. Капли монотонно шлёпали по глине, и шлак заблестел.

Мы с тётей Мэй встали и пошли в дом. Я поднялся к себе в комнату, сел на кровать и смотрел, как сосны качаются под дождём, и всё удивлялся, что день, так плохо начавшийся, закончился так хорошо.

Четыре

Война шла уже довольно долго, когда папе пришла повестка. Ему не обязательно было воевать, но он всё же записался добровольцем. Мы с мамой и тётей Мэй пошли на станцию его провожать, и на прощание он поцеловал маму и заплакал — я первый раз видел, чтобы мужчина плакал. Поезд тронулся, а мы стояли и смотрели, как он отходит, и мама всё глядела ему вслед, даже когда он скрылся за холмом. Уехали почти все молодые мужчины. Одни вернулись, когда война закончилась, а другие — нет. Многие автомастерские на улице за Мэйн-стрит опустели. Аптеки и бакалейные лавки стояли заколоченные, с вывесками «Временно закрыто» на окнах. Мы повесили флаг военной службы[3] на входной двери, как и почти все в городе. Эти флаги виднелись повсюду, даже в северной части города, где жили богачи, но там их было поменьше.

Городок совсем притих. Потом у реки построили военный завод, но не очень большой, просто маленькую пропеллерную фабрику. Многие женщины пошли туда работать, потому что почти все мужчины были на войне. Тётя Мэй тоже устроилась на завод, и её назначили начальницей цеха. Каждое утро, когда я отправлялся в школу, она спускалась в город вместе со мной, в брюках и косынке, с жестяной коробкой для ланча. Она была едва ли не самой старшей из всех женщин, работавших на заводе, но ей досталась должность лучше, чем многим молодым.

Мама оставалась дома и ухаживала за папиным огородиком на холме. Она говорила, что папа в каждом письме просит её заботиться о посадках и писать ему об этом. У него выросли две грядки капусты, не крупнее бейсбольных мячиков, а что ещё он успел посадить, я так и не узнал, потому что мама забыла выкопать урожай и всё сгнило под землёй.

Я был уже в пятом классе и почти полтора года учился в комнате мисс Мур. Миссис Уоткинс не было полгода, но потом она вернулась в школу. Каждый день мы встречались в коридоре, но оба упорно смотрели в сторону. Она прихрамывала, и я издали узнавал её по звуку шагов. Первый месяц после возвращения в школу она ходила в гипсе. А теперь нога, видимо, не сгибалась, и она ступала на неё очень осторожно.

Мисс Мур была славная женщина, а больше о ней сказать толком нечего. Она совершенно ничем не отличалась от других. Но мы с ней ладили, и отметки я получал куда лучше, чем у миссис Уоткинс.

Теперь, когда все отцы, мужья и приятели ушли на войну, заняться было особо нечем, и все ходили в кино. Даже в воскресные вечера кинотеатр набивался битком, а ведь как раз по воскресеньям священник проводил вечерние собрания. Мистер Уоткинс попытался добиться, чтобы по воскресеньям кинотеатр закрывали в шесть, но владелец кинотеатра был братом шерифа, и петиция мистера Уоткинса где-то затерялась. В кинотеатре часто показывали цветные фильмы, которые нравились нам с мамой и тётей Мэй. До нашего города фильмы доходили примерно через месяц после премьеры в столице, и афиши менялись трижды в неделю. Чёрно-белые фильмы мы тоже смотрели, но чуть ли не в каждом из них снималась Бетт Дэвис. Маме и тёте Мэй она нравилась, и они всхлипывали со мной рядом, когда она играла двух близняшек, там, где одна тонет, а вторая снимает у неё с пальца кольцо, а потом притворяется этой самой утопленницей, чтобы выйти замуж за её дружка[4]. Показывали и Риту Хейворт: она всегда играла в цветных фильмах, и у неё были самые рыжие волосы, что я видел в жизни. Мы видели и Бетти Грейбл в том фильме про Кони-Айленд. Мне показалось, что это чудесное место, а тётя Мэй пояснила, что это в Мексиканском заливе и что она там бывала[5].

Потом по всему городу появились объявления о предстоящем молитвенном собрании. Священник, вопреки обыкновению, его не поддерживал, потому что бесился из-за того, что к нему стали мало ходить. Я считал, что тут он дал маху: такие собрания горожане любили и не пропускали ни одного. Каждый год священник приглашал в город какого-нибудь проповедника, и послушать его приезжали и из-за холмов, и из окружного центра.

Поперёк Мэйн-стрит между двумя домами протянули верёвку. С неё свисало длинное полотнище с надписью:

СПАСЕНИЕ! СПАСЕНИЕ!

Приходите и услышьте волнующее послание каждый и всякий вечер.

БОББИ ЛИ ТЕЙЛОР

Из Мемфиса, штат Теннесси.

ДВЕ НЕДЕЛИ! ДВЕ НЕДЕЛИ!

Шатёр на 2000 мест. Пустой участок в конце Мэйн-стрит.

НАЧАЛО 23 МАРТА В 7:30 ВЕЧЕРА

В витринах магазинов тоже появились объявления, так что всякий, кто умел читать, не мог не знать о предстоящем событии. Священник лопался от ярости, и весь город знал об этом. Он старательно не замечал растяжку над Мэйн-стрит. Он отворачивался от витрин с афишами. А через несколько дней в газете напечатали объявление о том, что с двадцать третьего марта в течение двух недель священник будет проводить обсуждения Библии в церкви каждый вечер в половине восьмого, и все приглашаются к участию.

Я знал, что никто в долине не пойдёт к священнику на обсуждение Библии, когда на молитвенном собрании можно послушать хорошую музыку и вообще поинтереснее провести время. До двадцать третьего марта оставалась ещё пара недель, и день за днём священник помещал в газете объявления о том, что к нему съедутся всевозможные знатоки толкования Библии и полностью разъяснят смысл Священного Писания. И день за днём всё новые афиши возникали по всему городу, возвещая о грандиозном молитвенном собрании Бобби Ли Тейлора.

Вскоре на пустыре в конце Мэйн-стрит объявились несколько цветных рабочих и принялись корчевать пни. Пустырь был прямо рядом со школой, и мисс Мур, поборница уроков на свежем воздухе, вывела нас наружу, чтобы, как она выразилась, изучить корневую систему пней. Мы глазели на рабочих около часа, потом пришёл священник и велел им убираться с общественной собственности, пока он не сообщил шерифу. Они испугались, побросали инструменты и ушли. Священник с минуту смотрел на наш класс, рассевшийся под деревьями, потом тоже ушёл.

На следующий день цветные рабочие пришли снова, но на этот раз с ними был белый. Священник больше не появлялся, и к концу уроков все пни были выкорчеваны, а участок — расчищен и выровнен, так что получилось большое поле. Затем к нему стали подъезжать грузовики, и на боку каждого жёлтыми буквами с чёрной тенью было написано «Бобби Ли Тейлор, Мальчик, который узрел Свет, Чудо-Евангелист!». Цветные рабочие принесли из грузовиков шесты и большие куски холста и стали устанавливать шатёр. Он получился довольно высокий и, когда они закончили, накрыл почти весь участок. Верёвки, которые они привязали к воткнутым в землю колышкам, протянулись даже на школьный двор. Когда шатёр поставили, приехал грузовик поменьше и привёз опилки, чтобы посыпать ими землю внутри шатра.

Так шатёр простоял с неделю, пока не привезли стулья, и каждый день во время обеда и после школы мальчишки заходили в него и кидались друг в друга опилками. Некоторые девочки тоже ходили с ними, но это были девочки из класса мистера Фарни, которым нравилось, когда старшеклассники опрокидывали их на опилки, хоть они и притворялись рассерженными.

После школы я возвращался домой с опилками за шиворотом, и от них у меня чесалась спина там, куда я не мог дотянуться. Из шатра разбредались неохотно, отряхивали с головы опилки, тянулись за спину почесаться. Старшеклассницы выходили, пальцами вычёсывая опилки из длинных волос и разглаживая помятые юбки. Всю дорогу до дома мальчишки толкали их, зажимая одну девочку между двоих парней. Девочки верещали и смеялись, и делали вид, что убегают, но не очень-то старательно.

Двадцать третье марта было уже на носу. К шатру подъехал грузовик с деревянными складными стульями, и рабочие принялись расставлять их с таким грохотом, что мисс Мур не могла вести урок. Тогда мы стали глядеть из окна, как они снимают сложенные стулья с грузовика плоскими как доски и раскрывают каждый, превращая в настоящий стул.

Бобби Ли Тейлор приехал двадцать второго марта, выступил по радио, и его фото напечатали в газете. По газетной фотографии я не мог понять, как он выглядит, потому что на этих снимках вообще невозможно было различить лица, кроме разве что президента Рузвельта или ещё кого-нибудь знаменитого. Фотографии были такие тёмные, что глаза у человека превращались в чёрные пятна, а волосы, казалось, доходили до бровей. Все получались на одно лицо, кроме Рузвельта, с его широким лбом, и Гитлера, которого сразу выдавала чёлка.

В день молитвенного собрания почти все ушли из школы сразу после уроков. Все собирались туда вечером, и всем нужно было зайти домой и привести себя в порядок. Мама и тётя Мэй не заговаривали о собрании, так что, видимо, мы никуда идти не собирались. По дороге домой я заметил, что магазины по всей Мэйн-стрит закрылись раньше обычного. Бобби Ли Тейлор остановился в городской гостинице, и люди толпились перед входом и в дверях. На стене гостиницы висел большой плакат с его именем. Я слышал, что он снял номер за пятнадцать долларов в день, на третьем, самом верхнем этаже. Этот номер обычно пустовал, если только через город не проезжал какой-нибудь богатей — например, сенатор штата или управляющий военного завода.

После ужина мы вышли из дома и уселись на крыльце. Погода стояла хорошая для марта, и казалось, наступил едва ли не летний вечер. Внизу, в долине, ветров не было, но на холмах март всегда давал о себе знать. В марте у нас ярко светило солнце, но ветер свистел в ветвях сосен и поднимал рыжие облака пыли, пока шлак во дворе совсем не скрывался из виду. Но когда наступал апрель и глину смывало дождями, шлак оставался на месте, и было очень кстати, что можно пройти по нему через двор, не проваливаясь по щиколотку в жидкую грязь.

Тем вечером рядом со школой, там, где стоял шатёр, горели яркие огни. Я знал, что на первое собрание придёт почти весь город. Уже год как у нас не было молитвенных собраний, и жители долины соскучились по ним. Машины ползли по Мэйн-стрит бампер к бамперу, до самого конца улицы. Я видел, как красные задние фары сворачивают на школьный двор, останавливаются там и гаснут. Горожане стекались по улицам, ведущим к шатру, останавливались, чтобы подхватить знакомых, стоявших под фонарями, и компании людей, всё больше разрастаясь, двигались вниз по Мэйн-стрит. Приехали на собрание и люди из-за холмов. Они парковали свои пикапы, заляпанные засохшей глиной, по обочинам улиц. Я сообразил, что во многих из них за рулём сидят женщины, ведь почти все мужчины за океаном. Женщины неплохо управлялись с машинами, и я подумал, как люди порой оказываются способны на такое, чего от них никак не ожидаешь.

Вскоре поток машин иссяк, и только немногие пешеходы всё ещё виднелись на улицах. Я никогда не видел город таким переполненным: автомобили стояли почти на каждой улице, кроме той, где жили богачи, на севере города. Эти просто натягивали цепь поперёк улицы, когда им вздумается, чтобы машины не могли проехать. В городе и на холмах было так тихо, что до нас доносилось громкое пение из шатра. Слов было не разобрать, но я эту песню уже когда-то слышал.

Иисус мой спаситель,

Иисус наставник мой,

Иисус мой защитник,

Всегда рядом со мной.

Я буду молиться, Иисус, молиться, Иисус,

Молиться, Иисус, молиться.

О Боже,

Я буду молиться, Иисус, молиться, Иисус,

Молиться, Иисус, молиться.

Последние строчки повторялись снова и снова, с каждым разом всё быстрее. Когда песня кончилась, снова наступила тишина, и я посмотрел на дом священника. Я подумал, каково ему сейчас: похоже, все горожане пошли слушать Бобби Ли Тейлора. Но сказать наверняка было невозможно, ведь автомобили стояли повсюду. Те, кто поставил машины возле церкви, могли приехать и к священнику. Но по большей части у церкви стояли пикапы, и я знал, что никто не стал бы приезжать из-за холмов, а то и из окружного центра, на какое-то там обсуждение Библии.

У меня за спиной мама тихонько беседовала с тётей Мэй о её работе на военном заводе. Мама задавала вопросы, а тётя Мэй рассказывала, что у неё за работа, и что теперь она начальник цеха, и как хорошо ей платят. Мама отвечала: «Правда? Мэй, ну разве это не чудесно» — и тому подобное. Она гордилась тётей Мэй, и, я думаю, тётя Мэй тоже была горда собой. Потом они заговорили о папе. Мама сказала, что последнее письмо пришло откуда-то из Италии. Какое-то время обе они молчали, и я слышал, как поскрипывает кресло-качалка тёти Мэй. Потом тётя Мэй сказала: «Это же где идут самые тяжёлые бои, да?» Мама не ответила, и качалка тёти Мэй стала поскрипывать реже.

Прошло дней десять с приезда Бобби Ли Тейлора, и наконец мама решила сходить его послушать. Тётя Мэй сказала, что устала на работе и хочет спать, но мама боялась спускаться с холмов ночью вдвоём со мной. В конце концов тётя Мэй сказала, что, так уж и быть, пойдёт, и после ужина мы все спустились в город.

На дворе стоял уже апрель, но дождей пока не было. Запоздавшие мартовские ветры подметали холмы и прочёсывали сосны. Вечер был пасмурный: облака весь день то появлялись, то исчезали, но в конце концов остались на ночь. Однако на дождь их не хватало. Казалось, им никак не удаётся собраться в одну большую тучу, чтобы наконец что-нибудь предпринять.

Люди всё ещё приходили послушать Бобби Ли Тейлора, и тем вечером на Мэйн-стрит было довольно много народу. Мама теперь мало кого знала, но у нас с тётей Мэй было много знакомых. Я здоровался с ребятами из школы, а взрослые приветствовали тётю Мэй и кивали ей. Большинство знакомых тёти Мэй были моложе её, но нам встретились и несколько пожилых женщин, тоже работавших на заводе под её началом.

Пикапы парковались по всей улице, въезжая колёсами в сточную канаву, и из кабин вылезали женщины и маленькие дети. К тому времени, как мы дошли до конца Мэйн-стрит, я повеселел. Мне и раньше хотелось посмотреть на Бобби Ли Тейлора, но мама и тётя Мэй долго сомневались, идти или нет. Если не брать походы в кино, это был один из немногих вечеров, когда мне удалось выбраться из дома. При виде всех этих людей мама и тётя Мэй тоже оживились, и я слышал, как они болтают и смеются позади меня. По пути мы то и дело останавливались, потому что мама давно не была в городе и ей хотелось взглянуть на витрины.

Люди толпились возле шатра, болтали с приятелями, а на школьном дворе продавали шипучку. Мои однокашники, которые весь день провели в школе, теперь заглядывали в школьные окна снаружи. Я сперва подумал, что это глупо, но потом мне стало интересно, как выглядит мой класс ночью, и я тоже пошёл посмотреть, и увидел пустые парты в свете от шатра, а сама комната казалась невероятно тихой для школьного класса. Даже некоторые старшеклассники, учившиеся у мистера Фарни, заглядывали в окна своего класса и говорили друг другу, что там как будто живут призраки.

Мы вошли в шатёр и заняли места недалеко от сцены. Из-за стульев и опилок внутри пахло совсем как на лесопилке в окружном центре. На шестах, поддерживающих тент, развесили фонари, и в шатре было светло как днём. Сцена была примерно в шести рядах от нас. Вдоль её края и на крышке пианино лежали крупные белые цветы.

У края сцены водрузили что-то вроде кафедры, на которую ораторы кладут свои записи, но на этой лежала большая чёрная книга — должно быть, Библия.

К половине восьмого люди начали заполнять шатёр. Они рассаживались по местам, но продолжали болтать между собой. Пустых стульев вокруг нас оставалось всё меньше. Я заметил и пару мужчин, но они были уже старики и держали на коленях внуков. Когда я огляделся, оказалось, что шатёр полон, а потом тётя Мэй пихнула меня локтем. На сцену поднялся мужчина в солидном костюме. Следом за ним вышла женщина и села за пианино. Мужчина был запевалой — он предложил нам для начала «всем вместе, дружно» спеть какую-то песню, которую я раньше не слышал.

И грешник станет свят, лишь только примет крест,

И грешник станет свят, лишь только примет крест,

И грешник станет свят, лишь только примет крест,

Неси свой крест и обрети приют на Небесах.

Неси, неси этот крест,

Неси, неси этот крест,

Неси, неси этот крест,

Неси, неси этот крест во имя Иисуса.

Пел он громко, и люди подхватили. Когда мы допели, он заметил, что многим хочется спеть ещё раз, и тогда женщина за пианино сыграла первые несколько тактов, и все снова запели. Запомнить песню было легко, и во второй раз я уже пел вместе с ними. У песни был удачный ритм, на который ложились почти любые слова. Во второй раз пианистка играла быстрее, и под конец все выдохлись, держались за своих соседей и улыбались.

Человек на сцене тоже улыбнулся и поднял руки, показывая, чтобы все сели и затихли. Скрип стульев прекратился не сразу, так что он выждал. Когда он снова заговорил, его лицо изменилось и теперь казалось грустным.

— Друзья мои, так чудесно было посетить ваш город вместе с Бобби Ли. Столь многие из вас пригласили нас в свои дома, чтобы разделить с нами скромную трапезу. Благослови вас всех Господь, друзья мои. Да прольют Небеса на вас свой свет — как на христиан, так и на грешников, ибо мне трудно провести различие. Все вы мои братья.

Сейчас уже нет необходимости представлять вам Бобби Ли. Он сумел сделаться вашим другом, вашим кумиром. Мне не пришлось уговаривать вас полюбить его. Истинного христианина любят все. Даже грешники уважают его. Надеюсь, что сейчас в вас больше любви, чем уважения к этому избранному мальчику. Друзья мои, скажу вам от всего сердца: я искренне верю, что так оно и есть. Но довольно моих речей. Встречайте вашего Бобби Ли.

Он отошёл к краю сцены, кашлянул и сел рядом с пианино. Ещё несколько секунд мы ждали, пока появится Бобби Ли. Все сидели в молчании и не сводили глаз со сцены.

Когда он вышел, вокруг зашептались: «А, вот и он», «Бобби Ли», «Да, из Мемфиса», «Тсс, слушайте». Я думал, что Бобби Ли окажется мальчиком, как и говорили, но на вид ему было лет двадцать пять. Я удивился, почему же он не на войне, раз подходит по возрасту. Он был такой тощий, что одежда на нём висела. Но одет он был хорошо, на нём был добротный спортивный пиджак с брюками другого цвета и широкий галстук, на котором я насчитал не меньше шести разных цветов.

Но ещё раньше его худобы и одежды я увидел его глаза. Они были голубые, но такого оттенка голубого я никогда раньше не видел. Казалось, этими ясными глазами он может, не щурясь, смотреть хоть на самый яркий свет. Щёки у него были не пухлые, как у детей, а впалые. Верхняя губа, хоть и не особенно тонкая, была едва заметна из-за длинного узкого носа, кончик которого как будто свисал на неё. Светлые волосы Бобби Ли были зачёсаны назад и падали на шею.

С минуту он молчал, только открыл Библию и стал искать нужную страницу. Найдя её, кашлянул и ещё с минуту оглядывал собравшихся. Всем вокруг сделалось не по себе. Слышно было, как люди ёрзают и деревянные стулья поскрипывают под ними. Бобби Ли снова обвёл толпу взглядом, прочистил горло и заговорил. Голос у него был громкий, но вместе с тем как будто доносился издалека.

— Мы снова собрались здесь, и нас ждёт ещё один чудесный вечер обращения и спасения. Перед тем как выйти к вам, я молился о том, чтобы свидетельств было в изобилии. Я молился о том, чтобы новые заблудшие души склонились перед величием Ии-исуса Христа. Я чувствую всей душой, что мои молитвы будут услышаны, что грешники смирятся пред Ним во сто крат. Ему всё равно, кто ты есть. Ему всё равно, богат ты или беден. Ему всё равно, дитя ты или старец. Ему важно лишь то, что у тебя есть душа и ты можешь отдать её Ему. Только это заботит Ии-исуса. Поверьте мне, друзья мои, только это. Чего ещё Ему желать? Ему не нужны богатства земные. Они ведут к страстям. Он не желает ничего. Он владеет Вселенной. А чем владеет каждый из вас? Машиной, что превращается в орудие убийства, когда вы садитесь за руль, опьянённые вином? Домом, который легко может стать прибежищем порока? Делом, которое приносит земные богатства, ведущие ко греху?

Наш народ ведёт сейчас смертельную борьбу с дьяволом. Юные девушки отплясывают с моряками и солдатами, и кто знает, что ещё творится на военных базах. В клубах поддержки армии[6] в наших городах девушки занимаются древнейшей профессией прямо у нас на глазах. Жена самого президента принимает участие в этих действах. Думаете, когда они пляшут, они помнят об Ии-исусе? Можете поспорить на что угодно, что нет. Я как-то раз проверил. Я танцевал с девушкой и спросил её: ты думаешь об Ии-исусе? — и она оттолкнула меня. Она не уразумела, как это важно, и потому оттолкнула меня. Так я понял, что я посланник Ии-исуса и что Ии-исусу нет места на танцплощадке. Нет, сэр, это площадка для игрищ дьявола.

Но у наших дверей и другая страшная угроза. Наши юноши и мужчины сейчас на другом берегу океана. Не забыли ли они Ии-исуса? Пребывает ли Он рядом с ними в окопах? Ведут ли они чистую христианскую жизнь? Они блуждают в землях, где правят наши враги, нечестивые владыки. Повсюду вокруг них резня и кровопролитие, при виде которого Ии-исус Христос проливает слёзы раскаяния о том, что он вообще населил землю. Я не говорю, что в этом нет необходимости. Отнюдь, это очень важно, но что за мужчины вернутся назад, в свои дома? Что за мужчины будут сидеть у очага, заботиться о ваших семьях, жениться на вас? Может, они не помнят даже имени Ии-исуса. Готовы ли вы к этому, боретесь ли вы с этой напастью прямо сейчас, пишете ли вы письма, несущие имя Ии-исуса, которые наполнят ваших отцов и мужей новой преданностью Ему? Ах, женщины Америки терпят поражение. С каждым днем всё больше солдат, моряков и морпехов, полковников, рядовых и лейтенантов сходятся с чужестранками и даже женятся на них! Хотите ли вы, чтобы ваш сын вернулся домой с женой-чужестранкой, а чего доброго, и язычницей? Этот крест должны нести вы, женщины, потому что вы были глухи к словам Ии-исуса. Хотите ли вы, чтобы в вашем доме поселилась китаянка, чтобы она заботилась о ваших внуках и кормила их своей грудью? Грехи вашего мужчины могут в будущем стать вашим бременем. Подумайте об этом, когда будете писать ему следующее письмо. Напомните ему чудесные слова из Библии, из Матфея, из Книги Бытия.

Теперь я задам вопрос вам. А вы сами? Верны ли вы своим мужчинам, пока их нет рядом? Правда прекрасный случай вырваться на свободу и творить что пожелаете? Сегодня женщины повсюду — у станков на фабриках и за рулём автобусов в городах. Они ходят куда им вздумается, пляшут и шляются по военным базам, разъезжают на поездах и по автострадам, и некому удержать их. Дьявол искушает этих женщин, заманивает их в свою сеть. Боретесь ли вы с дьяволом или поддаётесь его соблазнам?

Где-то в задних рядах послышался женский плач, и люди начали было оборачиваться, чтобы посмотреть, кто плачет, но сообразили, что этого делать не следует. Когда скрип стульев затих, Бобби Ли продолжил:

— Ага, мы слышали голос, глас в пустыне. Она не страшится Ии-исуса, она ищет Его сострадания. Сколько ещё среди вас, женщины, сдерживают слёзы покаяния? Не бойтесь. Пусть Ии-исус узнает, что вы сожалеете. Плачьте и взывайте к Его милосердию.

Следом за другими заплакала и женщина, сидевшая рядом со мной. Ей было лет шестьдесят пять, и я был уверен, что уж она точно ни в чём таком не виновата.

— Ии-исус слышит эти слёзы раскаяния. Он радуется в царствии Своём. Истинное раскаяние — только это и нужно, друзья мои, ничего больше. Прольём же наши сердца перед Ним. Тогда мы увидим свет, тогда мы познаем истинное чувство.

В переднем ряду женщина вскрикнула «о Господи!» и рухнула на колени в опилки. Бобби Ли Тейлор потел. В шатре стало жарко и душно, как будто в воздухе висел сигаретный дым, хотя я знал, что никто не курит. Где-то сзади вскрикнул кто-то ещё, но я не смог разобрать слов. Крик начался высоко и громко и перешёл в подобие стона. Во всём ряду рядом со мной глаза у людей сияли. Только одна старая женщина обхватила голову руками. Она рыдала.

— О, это ли не чудо, друзья мои. Слёзы для Господа. Ему всё равно, кем вы были. Ему нужна лишь новая душа в стадо Его. Я молился о том, чтобы сегодня вечером мы увидели чудесные обращения. Сбываются мои молитвы, друзья, о, как они сбываются! Ии-исус с нами сегодня. Он чувствует, что истинно верующие просят о новом рождении. Он готов принять своих новых агнцев в кошару.

Теперь давайте споем «Благодатную скалу», и пусть каждый из тех, кто почувствовал новое рождение в своей душе, взойдёт сюда ко мне. Ии-исус чихать хотел на то, как вы жили прежде. Он готов простить и забыть. Он примет вас с распростертыми объятиями. Вы нужны Ему. Попробуйте жизнь с Ии-исусом — и вы увидите, какой чудесной она может быть. Каким отрядом крестоносцев станут те из вас, друзья мои, кто пожелает принести Ему обет и будет сражаться за Него. Нам здесь ни к чему трусы, нам нужны преданные христиане. Идите сюда и родитесь заново, друзья мои. Давайте же склоним головы и будем петь.

Пианистка начала мелодию, и все запели. Я смотрел на Бобби Ли. Его губы были плотно сжаты, он тяжело дышал.

Благодатная скала

Мне спасение даёт…

Я услышал шорох шагов по опилкам. Потом раздался голос Бобби Ли:

— Вот, вот они встают с мест и идут сюда. Почему бы вам не присоединиться к ним, друзья мои. Почему бы не снять бремя с ваших заблудших сердец.

Я услышал, как встала женщина рядом со мной. По всему шатру слышался скрип стульев.

От греха, порока, зла

Я в ней вижу свой оплот…[7]

— Что за чудесный вечер для Него! Друзья мои, какое поражение терпит сегодня дьявол! Я вижу, как они идут сюда, и старые, и юные. Я вижу истинную веру в их глазах. О, почему бы и вам не последовать за ними. Разве не чудесно будет, если большая толпа соберется здесь и принесёт Ему великую клятву?

Снова заскрипели стулья, и новые шаги послышались в проходе. Кое-кто рыдал на ходу.

— Давайте ещё раз повторим припев, друзья. Некоторые из нас ещё не приняли решения. Не упускайте эту возможность. Решайтесь, пока мы споём ещё раз.

Снова вступило пианино, и все запели тише и медленнее. Слышны были ещё шаги, но не так много, как раньше.

Когда мы допели, Бобби Ли сказал:

— Вот они. Они хотят посвятить себя Ии-исусу. Дадим нескольким из них слово. О, какой чудесный поворот в их жизни произошёл этим вечером.

На сцене собралось довольно много людей. В основном это были женщины, но и несколько старших мальчиков из класса мистера Фарни тоже поднялись на сцену и теперь неловко переминались с ноги на ногу. Всего их набралось человек пятьдесят.

Бобби Ли взял за руку женщину и подвёл её к микрофону. От страха она закусила нижнюю губу. Он попросил её о свидетельстве.

— Меня зовут миссис Олли Рэй Уингейт, я живу здесь, в городе. — Она прервалась, чтобы откашляться и придумать, что сказать. — Я уже давно… уже давно чувствовала, что мне нужна помощь Иисуса. Многие мои друзья уже приходили сюда и рассказали мне. Я рада, что набралась храбрости свидетельствовать, и… и я надеюсь, что те из вас, кто ещё не выходил сюда, успеют решиться, пока Бобби Ли не уехал.

Она расплакалась, и Бобби Ли отвёл её от микрофона.

— Это ли не вдохновенная речь? Теперь послушаем эту даму.

Пожилая женщина, которая сидела рядом со мной, вышла вперёд и заговорила:

— Тут меня многие знают. Я держу бакалею на Мэйн-стрит. Но, друзья и соседи, я скажу вам, что ещё никогда не переживала ничего подобного. Я покорилась Господу, я отдалась на Его суд и надеюсь, что Он простит мои прошлые грехи. Я хочу раскаяться и быть обращённой на Его путь. — Слёзы снова потекли по её щекам. — Я хочу гулять по Райскому саду рядом с Ним. Наш Бобби Ли подарил моей жизни новый смысл. Я чувствую в душе что-то такое, чего никогда прежде не переживала. Понадобился Бобби Ли, чтобы имя Рэйчел Картер попало в списки обращённых. Пятьдесят лет я мечтала собраться с духом и свидетельствовать, но никто не мог придать мне сил, пока не появился этот благочестивый молодой человек.

Бобби Ли отвёл её от микрофона.

— Миссис Картер, спасибо, что открыли нам своё сердце и показали, каково это — впустить свет в глубину души. Видите, друзья, больше ей не нужно бояться, теперь она может храбро встретить взгляд любого христианина.

Следующим был мальчик из класса мистера Фарни. Он уставился на микрофон и с усилием проглотил слюну. Бобби Ли сказал:

— Не бойся Ии-исуса, мальчик.

— Меня зовут Билли Сандей Томпсон, я учусь в восьмом классе. Э-э, просто я хотел сказать, что рад посвятить себя Иисусу и рад, что наконец решился, потому что я уже давно чувствовал, что Иисус мне нужен.

Он потупился и отступил назад.

— Друзья, то были слова младенца, тогда как многие старцы боятся выйти сюда. Послушайте его, те бабушки и дедушки, что ещё не набрались храбрости. Разве всем вам не было бы лучше, если бы вы произнесли свидетельство в таком юном возрасте? Господь может прибрать вас в любое время, а вы не готовитесь к этому великому дню.

Выступили ещё несколько человек, но кое-кто, казалось, не знал, куда себя девать. Малыши, чьи матери стояли на сцене, начали хныкать, и Бобби Ли сообразил, что со свидетельствами пора закругляться. Он подал знак пианистке и напомнил нам о ящике для пожертвований в глубине шатра, единственном источнике поддержки этих молитвенных собраний, а затем сообщил, что завтра вечером выступит с новым посланием, которое стоит услышать всем, а если кто-то не сможет прийти завтра вечером, хотя он надеется, что все смогут, то он пробудет в городе ещё весь понедельник.

Пианистка заиграла какую-то быструю песню, и Бобби Ли и все собравшиеся на сцене покинули шатёр через маленькую щель в задней стене. Пока они выходили один за другим, люди в зале тоже стали расходиться. Они останавливались поговорить в проходах и в конце рядов, так что нам с мамой и тётей Мэй не сразу удалось выбраться наружу. Когда мы добрались до выхода, пианистка уже не играла, а запевала убирал со сцены белые цветы.

Снаружи было намного прохладнее. Я глубоко вдохнул. По всему школьному двору и вдоль улицы стояли люди, беседовали и пили шипучку, купленную с уличного прилавка. Мы направились в сторону дома, но какая-то знакомая тёти Мэй с завода остановилась и заговорила с ней. Ей было с нами по пути, так что мы пошли по Мэйн-стрит все вместе.

Женщины и дети забирались в свои пикапы, стоявшие на обочине, заводили моторы, включали фары. Прохожие отпрыгивали в сторону, пропуская автомобили. Иногда дети вставали на дороге, раскинув руки, и притворялись, что не дадут проехать, но, когда машина приближалась, со смехом разбегались. Мне захотелось оказаться на месте одного из тех детей, что сидели в кузовах, свесить ноги за борт и почувствовать, как меня обдувает ветер. Разве что в дождь не очень-то покатаешься в кузове.

Знакомая тёти Мэй оказалась любительницей поболтать. Сначала она завела разговор о фабрике — она, мол, и подумать не могла, что в таком возрасте ей придётся работать, да ещё и на заводе, это ведь мужское дело. Её сын, рассказывала она, сейчас служит на каком-то острове в Тихом океане и пишет ей оттуда, как гордится, что она работает на военном заводе. С жалованьем сына и тем, что она зарабатывала сама, у неё было столько денег, сколько она в жизни не видела, но слова Бобби Ли её взволновали. Она заявила, что в следующем письме напишет сыну что-нибудь о Бобби Ли, это ведь такой чудесный человек, избранный Богом, и её сын должен узнать, что говорил Бобби Ли о юношах за морем, чтобы не натворить глупостей, потому что, объясняла она тёте Мэй, не больно-то ей охота нянчить китайчат и смотреть, как их подозрительная мамаша расхаживает по дому. Она спросила меня, понравился ли мне Бобби Ли, и я ответил, что понравился, и про себя восхитился, как здорово ей удаётся говорить так долго без передышки и ничего не забывая, вот бы и нам так на уроках. Она вышла на сцену во второй вечер после приезда Бобби Ли. Она свидетельствовала каждый раз, когда в город приезжали проповедники, потому что, как она сказала, много не бывает. Она спросила, почему никто из нас не вышел, и тётя Мэй сказала ей, что мы ещё не надумали. Надо бы поторопиться, сказала женщина, потому что Бобби Ли пробудет тут всего несколько дней, а лучше быть у Бога на хорошем счету, а то вокруг только и слышно, что Гитлер вот-вот сбросит на нас бомбу.

Мы попрощались с ней на улочке у подножия холмов. Когда она ушла, тётя Мэй что-то сказала о ней маме, но я не расслышал. Когда мы дошли до дома, все огни в шатре уже погасли и последние пикапы заводились и трогались с места. В следующий раз я увидел Бобби Ли, когда тот уезжал из города и мисс Мур вывела нас на школьный двор, чтобы его проводить.

Пять

Теперь, когда многие женщины, никогда прежде не работавшие, устроились на военный завод и вдобавок получали деньги от уехавших на войну мужей, у большинства жителей долины денег было больше, чем они видели в жизни. Тратить их было особенно некуда, почти всё продавалось по талонам. В бакалее все разглядывали свои талонные книжки, пытаясь понять, какой талон для чего предназначается. По-моему, талонов не хватало всем, особенно в больших семьях. У нас в доме вечно не было то масла, то мяса, то ещё чего-нибудь, потому что кончались нужные талоны.

Ещё мы впервые в жизни купили маргарин. Я его поначалу принял за свиной жир. Мама принесла упаковку маргарина на кухню, перевалила в миску, всыпала туда банку красной фасоли и начала перемешивать. Смесь была густая и мешалась с трудом. Через некоторое время фасоль исчезла, а жир начал желтеть. Когда он размягчился, то стал похож на сливочное масло. На вкус он был вполне сносный. Мне даже понравилось, хотя поначалу показалось пересолено. В тот вечер на ужин были только подсушенный в духовке хлеб с маргарином и капуста, да ещё немного мясных консервов, потому что тётя Мэй потратила талоны на нормальное мясо на что-то другое. Из-за талонов маме приходилось спускаться в город чаще, чем раньше. Только она знала, как ими пользоваться.

Однажды летним вечером женщины с завода устроили вечеринку. Тётя Мэй, как начальница, руководила подготовкой. Она провела на заводе весь день, помогая с украшением зала и угощением. Добравшись до дома, она сразу поднялась к себе переодеться. Мама и тётя Мэй собирались взять меня с собой, и я сгорал от любопытства, ведь я не бывал на вечеринках с тех пор, как пошёл в школу.

Часам к семи мы с мамой были готовы и сидели на крыльце, дожидаясь тётю Мэй. Мама надела выходное платье, а я был в приличном габардиновом костюме. Вечер выдался подходящий: было тепло и ясно, и дул лишь слабый тёплый ветерок. Я надеялся, что будет пунш и сэндвичи со срезанной корочкой. Мы не стали ужинать, чтобы поесть на вечеринке.

Вскоре тётя Мэй спустилась вниз, и выглядела она правда здорово. На ней было купленное в городе платье из тёмно-бордового крепа, с серебряными блестками на воротнике. На плечах были большие накладки, из-за которых тётя Мэй выглядела силачкой, а юбка доходила только до колен. Мне понравились её туфли, я таких ещё никогда не видел: пальцы ног в них торчали наружу, а щиколотку охватывал тонкий ремешок. Я подумал, какие красивые ноги у тёти Мэй. Мама достала платок и немного обмахнула румяна со щёк тёти Мэй, и та очень из-за этого раздосадовалась. Когда мама закончила, тётя Мэй достала из сумочки маленькую пудреницу и оглядела себя в зеркальце.

По пути в город тётя Мэй то и дело просила нас идти помедленнее — из-за туфель. На тропинке хорошо пахло. Не только потому, что тётя Мэй надушилась, просто летние цветы уже распустились и жимолость обвила старые пни. Хотя была уже половина восьмого, ещё не совсем стемнело. Стояли сумерки, а в сумерках холмы всегда выглядели чудесно.

Внизу, в городе, народ уже стекался на берег реки, к заводу. Когда мы добрались туда, оказалось, что вдоль реки и на парковке у завода повсюду стоят пикапы. Почти все женщины вылезали из машин празднично одетые, с цветами в волосах. Наверное, они нарвали жимолости на холмах, потому что её запах разносился повсюду, а я знал, что у реки она не растёт.

Мы вошли в сборочный цех. Маленькие станки сдвинули к стене, чтобы освободить место для танцев. В долине и раньше-то нечасто устраивали танцы. А с тех пор, как все мужчины уехали на войну, танцев не было ещё ни разу. Тётя Мэй пошла к столу с закусками помогать другим женщинам. А мы с мамой уселись на стул возле большого серого станка и стали разглядывать собравшихся.

Спустя четверть часа явились музыканты. У них было пианино, контрабас, банджо и труба. Вроде бы они приехали из столицы штата, и все они были мужчины, кроме пианистки. Они заиграли бодрую мелодию, я её много раз слышал, но не знал названия. Некоторые женщины начали танцевать друг с другом. На всех, кроме тёти Мэй, были тонкие летние платья в цветочек. Цветы порхали над полом: роза с гарденией, фиалка с подсолнухом.

В зале набралось уже немало народу. Прибывали всё новые и новые гости и вставали вдоль жестяных стен и станков. Некоторые шли танцевать или замечали знакомых и останавливались поболтать. Вдруг оказалось, что тётя Мэй танцует с той женщиной, с которой мы возвращались домой, когда ходили слушать Бобби Ли. Тётя Мэй была за кавалера и вертела свою партнёршу так и сяк. Музыканты играли «Поезд на Чаттанугу»[8], я часто слышал эту песню по радио. Увидев, что вытворяют тётя Мэй и её партнёрша, остальные пары встали в круг и освободили им место. Мы с мамой взобрались на стулья, чтобы заглянуть через головы столпившихся зрителей. Они выкрикивали: «Ты погляди на Флору!» — так звали ту женщину — и «Задайте ей жару, мисс Геблер!», и «Смотри, во дают!».

Когда песня кончилась, все захлопали. Женщины трепали тётю Мэй по спине, пока она протискивалась сквозь толпу. Наконец она села рядом с нами. Она пыталась починить разболтавшийся каблук на туфле. Каблук не хотел вставать на место, так что тётя Мэй осталась сидеть с мамой. Теперь вся площадка заполнилась женщинами, и они танцевали, стараясь не задеть маленьких детей, шнырявших между ними. Тётя Мэй смотрела на них, и было заметно, что она расстроилась из-за каблука.

Женщины прохаживались мимо нас с большими стаканами, полными белой пены, лившейся через края. Обычно на городских праздниках пива не разливали, но тётя Мэй сказала, что управляющий завода заказал его с пивоварни в окружном центре. Она велела мне принести ей стаканчик. Я едва пробился к столу, где его раздавали, столько там столпилось женщин и детей. Тётя Мэй взяла стакан и сделала долгий глоток, её взгляд затуманился, и она рыгнула.

Время было уже к десяти. Пиво почти кончилось, но многие женщины всё ещё танцевали. Малыши уснули на станках, свесив ноги по обе стороны. Женщины подходили к нам и говорили тёте Мэй, что лучшей вечеринки не припомнят с тех пор, как были маленькими. Потом музыканты заиграли вальс, и мама спросила, не хочу ли я потанцевать. Я никогда раньше не пробовал, но вроде бы мы справились. Мама хорошо танцевала, поэтому за кавалера была она. Уж не знаю, как это смотрелось со стороны: я был уже почти с неё ростом.

Какая-то женщина подошла к музыкантам и спросила, умеет ли кто-нибудь из них петь. Никто в городе не пел, кроме одной женщины из церкви священника, но голос у неё был пронзительный и никому не нравился. Флора, та женщина, что танцевала с тётей Мэй, тоже подошла к музыкантам и сказала, что мисс Геблер, их начальница, говорила ей, что когда-то пела. Все посмотрели туда, где сидели мы. Нет-нет, сказала тётя Мэй, она не пела уже много лет, они сами не рады будут, но все сказали, чтоб она соглашалась, а то никто сегодня не уйдёт домой. Какое-то время они так препирались, но потом тётя Мэй сдалась — я с самого начала знал, что так и будет. Тётя Мэй успела выпить несколько стаканов пива, и мне было интересно, что она будет делать. Она сбросила туфли, чтобы не мешал сломанный каблук, подошла к музыкантам и с минуту говорила с ними.

Затем пианистка сыграла пару тактов. Тётя Мэй кивнула. Контрабас задал ритм, и пианино снова вступило вместе с банджо. Тётя Мэй повернулась к нам.

…Из Сент-Луиса, бриллиантами блестя,

Явилась леди, чтоб погубить меня.

Копной причёска из покупных кудрей,

И мой любимый ушёл навеки с ней[9].

Тут трубач выдал несколько нот, и всё вместе выходило здорово. И тётя Мэй звучала здорово. Я и не знал, что она умеет так петь. Такого голоса, как у неё, я ещё не слышал, только в кино. Я посмотрел на маму, а она смотрела на тётю Мэй, и ресницы у неё были мокрые. Другие женщины тоже глядели на тётю Мэй во все глаза. Такие песни в долине можно было услышать разве что по радио.

Когда песня кончилась, все засвистели и захлопали. Тётю Мэй просили спеть ещё, но единственной песней, которую знали и она, и музыканты, была «Боже, благослови Америку»[10], так что она запела её. Эту песню тогда постоянно крутили по радио, и когда она стала петь во второй раз, подхватили все. Когда музыка стихла, женщины окружили тётю Мэй и наперебой стали её обнимать. Она вернулась туда, где сидели мы, и я увидел, что она плачет.

Пока мы поднимались по тропинке обратно домой, наступила прохладная летняя ночь. Какая бы погода ни стояла днём, ночи на холмах всегда были прохладные. Тётя Мэй болтала без умолку всю дорогу от завода до дома. Её никак не хотели отпускать, и мы ушли за полночь, последними, кроме ночного сторожа. Теперь был уже почти час ночи. Впереди я видел наш дом с горящими окнами. Мне уже не терпелось добраться до кровати, но тётя Мэй не спешила. Когда мы вошли во двор и шлак захрустел у нас под ногами, тётя Мэй обернулась, посмотрела на город и взяла маму за руку.

— Знаешь, я и не думала, что когда-нибудь буду здесь счастлива.

И она обвела взглядом холмы и ночное небо.

С этих пор мы стали реже видеть тётю Мэй. Один старик из музыкантов, что играли в тот вечер на заводе, предложил ей выступать с ними. Они разъезжали по всем холмам, выступали в окружном центре, а иногда даже в столице штата. Вернувшись вечером с завода, тётя Мэй переодевалась в концертное платье и снова уходила. Старик ждал её у подножия холма в своём пикапе с контрабасом в кузове. В сумерках, когда начинали петь ночные птицы, я садился на крыльце и смотрел, как тётя Мэй в своём лучшем платье спускается по тропинке и исчезает из виду там, где склон холма круто уходит вниз. Спустя некоторое время я видел, как пикап старика с контрабасом в кузове катится по Мэйн-стрит и локоть тёти Мэй высовывается из окна кабины.

Однажды в газете напечатали об их ансамбле статью с фотографией поющей тёти Мэй. Фото получилось таким же, как прочие газетные снимки: волосы тёти Мэй напоминали облако, а музыканты, игравшие позади неё, превратились в негров. На всех фотографиях в нашей газете кожа у людей выходила тёмной, а волосы белыми, какого бы они ни были цвета на самом деле. В статье говорилось, что тётя Мэй когда-то была известной певицей и что такие, как она, нужны в долине, чтобы людям жилось веселей. Мистер Уоткинс в ответ на статью отправил письмо в редакцию. Он писал, что жителям долины тётя Мэй нужна в последнюю очередь. Тогда тётя Мэй тоже написала письмо, где говорилось, что если уж долине чего и нужно, так это поменьше таких, как мистер Уоткинс. Больше в редакцию не приходило писем ни с той, ни с другой стороны, и я уже решил, что на этом всё и кончится, но тут вмешался священник.

Он поместил в газете заметку, в которой с цитатами из Библии объяснял, почему музыканты и тётя Мэй никому пользы не приносят. После того как уехал Бобби Ли Тейлор, в отношении к священнику горожане разделились на два лагеря. Тех, кто не посещал его собрания, пока Бобби Ли был в городе, вычеркнули из церковных списков. Эти вычеркнутые разозлились на священника, потому что вообще-то всем нравилось ходить в церковь, если только взносы были по карману. Конечно, были и такие, как мы, кто не принадлежал к церкви, когда всё это случилось, и священник говорил, что таким людям «всё равно, куда ветер дует».

Те, кого выгнали из церкви, на следующий день разместили в газете свою заметку, перечислив по пунктам, какую пользу приносят долине тётя Мэй и музыканты. В результате владелец кинотеатра начал приглашать тётю Мэй с ансамблем выступать по субботам после вечерних сеансов и брал за это со зрителей дополнительные десять центов. Во вторую субботу у кинотеатра собрались несколько прихожан священника и принялись расхаживать взад-вперёд с большими плакатами о том, какое безобразие творится внутри. Когда редактор газеты узнал об этом, он поместил их фотографию на первой полосе. Нашу газету читали и в окружном центре, и даже многие в столице штата. Читатели увидели фотографию людей с плакатами и, само собой, в следующую субботу съехались посмотреть на тётю Мэй. В тот вечер городок выглядел почти как во время приезда Бобби Ли. Повсюду стояли пикапы, и лишь немногим из приехавших удалось прорваться в кинотеатр. В толпе на Мэйн-стрит невозможно было даже различить людей священника с плакатами. Те, кто не попал внутрь, вернулись в следующую субботу, а к тому времени шериф сказал священнику, что его прихожане создают беспорядки и их будут разгонять. Они уже сделали бизнесу его брата всю возможную рекламу.

После этого священник вроде как поставил себя против города. Мистер и миссис Уоткинс и остальные, кто ещё был в церковных списках, выступали против всего, что делали городские власти, и некоторые из них даже ездили в законодательное собрание штата насчёт кинотеатра. Из этого ничего не вышло, потому что губернатор был другом шерифа, но прихожане священника сплотились ещё больше, а их было не так уж мало. Они выкупили эфирное время на городской радиостанции, чтобы священник выступал воскресными вечерами вместо «Амоса и Энди»[11]. Те, кого вычеркнули из списков, и те, кого там и раньше не было, пришли в бешенство, потому что от «Амоса и Энди» все были без ума. Единственная станция, которую можно было поймать, кроме местной, была в окружном центре, но она всегда ловилась с помехами.

Тем временем тётя Мэй каждый вечер уезжала со стариком и его контрабасом. Они стали знамениты во всей нашей части штата. Солдаты приезжали в отпуск и женились на городских девушках, которым писали письма с войны. Многие девушки, даже не надеявшиеся выйти замуж, получали предложения от своих школьных дружков, приезжавших домой в двухнедельный отпуск. Так что музыкантов то и дело приглашали на окрестные свадьбы. Обычно на свадебных приёмах не устраивали таких танцев, как в кинотеатре. Если молодых венчал священник, танцевать не разрешалось, но всем нравилось и просто сидеть и слушать музыку. Так мы с мамой побывали на множестве свадеб, куда нас иначе не позвали бы. Мама сказала мне, что тётя Мэй не получает за свои выступления и половины того, что следовало бы, но я знал, что ей нравится петь и она наверняка продолжала бы выступать, даже если бы ей вовсе не платили.

Маму беспокоили письма от папы. Он был в самой гуще боёв в Италии. В одном из писем он написал, что живёт в старом деревенском доме, которому, наверное, тысяча лет. Он писал про оливковые деревья, и я задумался, потому что видел оливки только в банках, целые или с чем-то красным внутри, но мне и в голову не приходило, что они где-то растут. Он писал, что они прошли маршем по знаменитой Аппиевой дороге, о которой я читал на уроке истории, и я рассказал об этом учительнице. Он писал, что не видел солнца прекраснее, чем в Италии. Такого яркого и жёлтого солнца у нас в долине не бывает даже в разгар лета. Ещё он видел, где живёт Папа римский, о котором я слышал много раз, когда священник выступал по радио вместо моих любимых «Амоса и Энди». Он писал, что на морском берегу тоже очень красиво. Когда он вернётся, то возьмёт меня к океану, я ведь никогда там не был, и я увижу, как выглядит берег, когда на него набегают волны. В конце он писал, что скучает по всем нам больше, чем сам ожидал.

Все его письма мама складывала в жестянку, которую хранила на кухне над ледником. Тётя Мэй перечитывала каждое письмо по меньшей мере дважды, особенно те, где он описывал, как красиво в Италии. Тётя Мэй сказала, что всегда хотела туда поехать и увидеть Рим, и Милан, и Флоренцию, и реку Тибр. В одно из писем папа вложил фотографии с итальянцами. Они выглядели на редкость здоровыми, даже попавшая в кадр старуха тащила большой узел. На одном снимке папа стоял между двумя молодыми итальянками. Ни у одной девушки в долине не было таких густых чёрных волос. Мама улыбнулась, увидев эту фотографию, и я тоже. Папа всегда был таким серьёзным, и было забавно видеть, как он расплылся в улыбке, обнимая этих девушек. Тётя Мэй, посмотрев на него, рассмеялась и сказала: «Боже, да он, видать, здорово изменился».

В школе всё шло своим чередом, я последний год учился в классе мисс Мур. Весной я должен был окончить шестой класс и перейти в комнату к мистеру Фарни. С мисс Мур мы то и дело ходили на экскурсии. Изучив всю долину, мы отправились в окружной центр посмотреть на здание суда. У школы не было своего автобуса, потому что все в долине жили недалеко друг от друга. Автобусу трудней было бы въехать на холм, чем нам подняться туда пешком. Для нашей поездки мисс Мур попросила власти штата прислать автобус. Входя в этот автобус, все мы фыркали и зажимали носы, потому что внутри воняло. Мне этот запах показался знакомым, и я всё гадал откуда, а потом вспомнил дыхание миссис Уоткинс. В автобусе пахло в точности так.

Мне всегда казалось, что мисс Мур немного глуховата. Я знал, что и другие так считают, но никогда ни с кем это не обсуждал, потому что каким-то образом она всегда узнавала об этих разговорах. Когда мы вошли в автобус и все принялись фыркать и зажимать носы, мисс Мур ничего не сказала. Она села на переднее сиденье и начала принюхиваться. Потом она спросила водителя, нельзя ли открыть окна, но тот сказал, что они задраены, потому что кое-кто из детей норовил выпрыгнуть из окна на ходу. Не припомню, чтобы в каком-нибудь другом автобусе так трясло, как в этом. Даже на маленьких кочках все подскакивали и ойкали. Мисс Мур заставила нас петь песню, которую мы учили в школе. Из-за тряски все длинные ноты звучали не ровно, как должны бы, а обрывками: «а! а! а! а! а!». Хулиганы на задних сиденьях стали подставлять в песню свои слова. Я только в прошлом году понял, о чём это они пели. Но мисс Мур их не расслышала и, когда мы допели, сказала: «Замечательно получилось».

Однако пение раззадорило хулиганов, и теперь они принялись рассказывать шутки и читать стихи, которые можно было произносить только шёпотом. Никто из девочек не смеялся, потому что это было бы нехорошо, ведь только очень плохие девочки смеются над такими вещами. Но одна девочка, по имени Ева, хоть и не смеялась, но хихикала. Остальные девочки поглядывали на неё и, наверное, дома рассказали про неё матерям. Шофёр впереди хохотал над их шутками. Мисс Мур улыбнулась ему. Наверное, она подумала: как хорошо, что у этого пожилого человека такой весёлый нрав. Я не знал, что и думать о хулиганах. Кое-что из того, что они говорили, было и правда смешно, но я не знал, прилично ли смеяться, так что я, как и девочки, глядел прямо перед собой и делал вид, что не слышу. Потом они начали рассказывать о мисс Мур такое, что просто в голове не укладывалось. Может, она и была не больно-то умна, но всё же очень славная.

У здания суда стояла статуя голой женщины с большой вазой в руках. Хулиганы окружили статую, смеялись и показывали пальцами. Мисс Мур и все мы даже не взглянули на неё, проходя мимо, но мне удалось её неплохо рассмотреть, немного скосив глаза. Мисс Мур не стала возвращаться за отставшими, и какой-то служащий велел им уходить. Однако, кроме статуи, смотреть было особо не на что. Потом мы сидели в зале суда и слушали, как судья отчитывает цветного парня, который увёл у кого-то мула. Потом судили ещё какого-то пьяного — и всё.

Мы расселись на траве перед зданием суда и развернули свои бутерброды, а мисс Мур спросила, как нам понравилось, и мы сказали «нормально». Само здание было очень-очень старое, а на самом верху там были окна с цветными стёклами. Пока мы ели, хулиганы забрались туда и показывали из окон всякие жесты. Мисс Мур их не видела, потому что сидела к зданию спиной. Если бы она повернулась и увидела их там наверху, она бы, наверное, выгнала их из школы. Все знали, что это за жесты, и девочки стали внимательно вглядываться в траву, притворяясь, что ищут клевер. Мисс Мур, глядя на них, тоже принялась искать клевер. Потом я увидел, как к хулиганам подошёл какой-то человек и оттащил их от окна. Примерно через неделю после того, как мы вернулись из поездки, судья из окружного центра написал мисс Мур письмо о том, как плохо мы вели себя в здании суда, и она прочитала письмо вслух перед классом. Мисс Мур не поняла, о чём это он, рассердилась и написала ему ответ — мы все помогали его сочинять, особенно старались хулиганы, — там говорилось, что судья, должно быть, перепутал нашу школу с какой-то другой.

Когда пришла весна, я заканчивал шестой класс. В конце года мы должны были ставить пьесу, которую написала сама мисс Мур. В день первой репетиции мы задержались в школе до пяти часов. Над долиной стоял тёплый вечер, такой же, как все весенние вечера. Сады по всему городу были полны цветов. На зелёной траве во дворах высыпали одуванчики. По улицам блуждал тёплый ветерок, и с ним долетал с холмов слабый запах сосен.

Весной красивее всего было на холмах. Вдоль тропинки начали появляться дикие цветы. Если зимой лежал снег, то по весне земля становилась сырой и тёплой. В этом году снега было много и было нелегко спускаться по тропинке в школу, но теперь об этом напоминала только влажная грязь. Сосны, казалось, никогда ещё не были такими зелёными. В тёплом воздухе отчётливо пахло хвоей — здесь этот запах был намного сильнее, чем в городе. И все птицы вернулись домой, они чирикали и перелетали с сосны на сосну, пикировали к земле и снова взлетали. Иногда я замечал на тропинке разбитое яйцо, выпавшее из гнезда на сосне, и думал, какая хорошая из него вылупилась бы птица. Случалось, что и маленький птенец выпадал из гнезда и я находил его синеватый трупик. Мне не нравилось смотреть на мёртвых животных. Я никогда не охотился, в отличие от многих жителей долины. Некоторые из них стреляли по птицам, просто чтобы испытать свою меткость.

Весной я радовался, что мы живем на холме. Всё кругом приходило в движение. Ветер раскачивал сосны, дикие зверьки играли в траве и низком кустарнике. Иногда кролик пробегал по шлаку через наш двор. Тем вечером всё кругом было в движении. И казалось, что я не один на тропинке. При каждом моём шаге где-то что-то шевелилось. В грязи виднелись норки, проделанные червями, и ещё норы побольше — наверное, жучиные. Я думал, каково это — жить в грязи, когда всякий раз в дождь мимо тебя течёт вода и твой дом в любую секунду может обрушиться, если на него наступят, или кто-нибудь заткнёт выход и ты не сможешь выбраться. Я думал, что будет с жуком, если ему случится там застрять, и умирают ли они от голода. И каково это вообще — умереть от голода.

Впереди, на холме, среди шлака стоял наш дом, большая деревянная некрашеная коробка. Он казался частью холма: бурый, как ствол сосны, с зеленоватой плесенью на крыше. Только белые занавески в окне спальни тёти Мэй и розовое женское бельё, сохнущее на ставнях, выдавали, что в доме кто-то живёт.

Я вошёл в дом и положил книги и пьесу мисс Мур на ступеньки лестницы. Той весной мама обычно сидела вечерами на крыльце: ей нравился запах сосен. Но сейчас её там не оказалось. Откуда-то тянуло горелым, и я заглянул на кухню: на плите стояла кастрюля, из неё валил дым, а мама сидела, уронив голову на стол, и плакала. Сперва я даже не понял, что она плачет: она просто время от времени сдавленно вскрикивала и скребла ногтями клеёнку. Я взял со стола жёлтую бумажку. Телеграмма. Мы ещё никогда не получали телеграмм. Я их только в кино видел. Никто в долине не получал телеграмм. Эта была адресована маме. От правительства. В ней говорилось, что папа умер. Убит в Италии.

Я держал телеграмму в руке. Папа умер? Мы ведь только вчера получили от него письмо, он писал, что самые страшные бои, кажется, позади. Я подошёл к маме и попытался усадить её прямо, но она будто и не заметила. Она продолжала вскрикивать и царапать скатерть. Я потряс её за плечи, но она только громче вскрикнула, и тогда я оставил её в покое, подошёл к плите и погасил огонь под кастрюлей.

Я вышел на улицу, подальше от запаха горелого. На заднем крыльце не было стульев, так что я присел на ступеньку и стал глядеть на холмы. Тётя Мэй была ещё на заводе. А вечером она должна была петь в окружном центре, на вечеринке в честь какого-то солдата, приехавшего в отпуск. Я подумал, поедет ли она выступать. Папа и тётя Мэй никогда не ладили. Ей не с чего было грустить.

Я снова посмотрел на телеграмму и подумал, как странно, что какие-то чёрные буквы на жёлтой бумажке имеют над людьми такую власть. Я подумал, что было бы, если б переставить немного эти чёрные буквы, так, чтобы они означали что-нибудь ещё — что угодно. Я подумал о том, где теперь папа — так далеко от дома, в котором ему полагалось бы умереть. Никто из тех, кого я близко знал, ещё не умирал, и я не мог понять, что мне чувствовать. Я знал, что в таких случаях полагается плакать, но заплакать не удавалось. Я просто сидел и думал о том, где сейчас папа и пришлют ли его тело домой, как другие. Каково это — когда могила твоего отца где-то далеко и ты не можешь навестить её, как полагается, и оставить на ней цветы, и знать, что он покоится с миром? Потом я попробовал представить, как выглядит папа после смерти. Я только один раз видел похороны, и тот покойник был весь белый. У папы лицо было красное и лоснилось, и мне никак не удавалось вообразить его белым и напудренным.

С крыльца было видно тот участок за домом, где папа пытался устроить огород, — мама ухаживала за ним после того, как он уехал, пока все посадки не взошли. Это было в прошлом году. Земля была сырая, как и везде на холмах, и там, где он расчистил участок и не было тени от сосен, начала расти трава. На месте грядок ещё виднелись холмики, но, когда сошёл снег, они начали сглаживаться, а теперь, когда трава подросла, земля казалась почти ровной. Там уже проклюнулось несколько юных сосенок, и я знал, что за несколько лет они подрастут, и этот маленький участок ничем не будет отличаться от любого другого места на холмах, и ни за что не скажешь, что кто-то угробил на него почти весь недельный заработок и уйму времени. Спустя несколько лет ни за что не скажешь, что из-за этого клочка глинистой земли кто-то ударил по лицу жену, напугал сына и едва не ушёл из дому. Но, если не считать меня, это было единственное, что сделал папа при жизни и что ещё оставалось после него. Я вспомнил письмо, в котором он обещал показать мне берег океана и волны, когда вернётся домой, и крошечный папин участок расплылся у меня перед глазами, и я понял, что плачу.

Шесть

Потом война кончилась. Новости об этом вышли в газете под шестидюймовыми заголовками, а в аптеке бесплатно раздавали фейерверки, и все запускали их на Мэйн-стрит. Стояло лето, и в долине было жарко. Летом ветра на холмах не бывало. Только жара. Я сидел на крыльце и слушал, как в городе грохочут фейерверки. Их треск слышался по всей долине и доносился даже из окружного центра. Когда наступила ночь, во всём городе зажгли огни, кроме тех домов, где, как и у нас, были погибшие. С нашего крыльца эти дома было сразу видно. Большой серый дом на Мэйн-стрит, где мужа хозяйки убили в Германии, маленькая хибарка цветной женщины, у которой сын погиб на каком-то острове, пара чистеньких беленьких коттеджей на той улице, где жили богачи, дом на холме напротив нашего, где жила старая дева, у которой убили брата-холостяка, жившего с ней, и ещё несколько, о которых я ничего не знал, но видел тёмные провалы среди горящих окон.

Ночь была такая же, как прошедший день, — тихая и жаркая, даже на холмах. Было слышно, как в городе громко играют радиоприёмники. Где-то передавали бейсбол, но по большей части люди слушали новости о конце войны. Мама с тётей Мэй тоже слушали радио наверху, но у них играл вальс откуда-то из Нью-Йорка. В городе люди до сих пор ходили из дома в дом или встречались на улицах и смеялись. Библия священника светилась, как и всегда. Однажды во время войны у нас в долине проводили учения на случай воздушного налета, и у священника были неприятности с шерифом из-за того, что он не хотел её выключать. Наверное, священник тоже радовался, что война кончилась. Во время войны мало кто ходил к нему в церковь, даже из тех, кто остался с ним после истории с Бобби Ли Тейлором.

На следующий день все верёвки во дворах белели простынями и рубашками для мужей, братьев и сыновей, едущих с войны. К Рождеству многие из них добрались домой. У всех уже родились дети от девушек, на которых они женились, когда приезжали в отпуск. Все нарядили рождественские ёлки, кроме нас и жителей других домов, где не горел свет в тот вечер, когда кончилась война. Кое-где на окнах до сих пор виднелись флаги службы, которые забыли или не захотели снять. Наш тоже висел на входной двери. Никто из нас не хотел к нему прикасаться.

К следующей весне молодые сосенки на папином участке подросли и стали почти как настоящие сосны. Внизу, в городе, малыши учились делать первые шаги, а на подходе уже были новые. Возвращаясь вечерами домой после уроков мистера Фарни, я видел девушек, сидящих возле домов, где они жили со своими родителями или родителями мужей, и было заметно, что все они ждут новых детей. Почти все солдаты к тому времени вернулись из-за океана. Кое-кто из них поступил в колледж и уехал с детьми и жёнами в столицу штата, но многие остались в городе, потому что не окончили даже старшую школу в окружном центре.

Мистер Уоткинс написал в газету, что никогда не видел на улице столько беременных женщин и что их вид ему отвратителен. После этого в газету пришло множество писем от беременных, спрашивающих, что же они теперь должны с этим поделать. Одна женщина интересовалась, отчего это у самого мистера Уоткинса и его жены нет детей. В следующее воскресенье миссис Уоткинс выступила в радиопередаче священника и рассказала, как рада, что у неё нет детей, иначе пришлось бы растить их в этом грешном мире бок о бок с детьми той женщины.

Некоторые мужчины вернулись в долину с жёнами, которых привезли с собой из Европы. В городе никто не хотел иметь с ними дела, так что все они собрались и переехали в столицу штата. Скатертью дорога, сказал священник по радио, не хотел бы он быть свидетелем того, как добрая американская кровь в долине утрачивает чистоту. Так он заполучил многих горожан обратно на свою сторону, и вскоре церковные списки снова пополнились и продолжали расти. Часть его прихожан собрались в церкви и основали общество защиты чистой христианской крови от смешения с языческой кровью, которая могла бы навлечь проклятие на долину. Не все в городе вступили в это общество, но участников набралось немало. Они проводили собрания каждую неделю, пока все выжившие солдаты не вернулись домой, а после этого общество стало не нужно.

Погибшие тоже возвращались домой. Их привозили на станцию, как почту. Примерно раз в месяц кто-нибудь из убитых прибывал в долину, но забирать тело шли только его родственники. О мёртвых никто особенно не вспоминал. Повсюду были живые с новыми детьми и семьями. Мало кому хотелось думать о тех, кого привозили на станцию в длинных деревянных ящиках. Никто и не думал, кроме разве что редактора, который неизменно помещал в газете заметки о каждом прибывшем. Женщины, не плакавшие с тех пор, как узнали о смерти сына, брата или мужа, снова начинали рыдать, когда тела прибывали на станцию. Потом ящик укладывали в чей-нибудь пикап и везли на кладбище на холме. Иногда я видел, как автомобиль катится по Мэйн-стрит: за рулём мужчина, рядом плачущая женщина, а в кузове подпрыгивает продолговатый ящик. Маленькие дети в страхе разбегались от пикапа. Выехав из города, машина поворачивала на север и поднималась по холму к кладбищу. Если женщина была в списках священника, они останавливались у церкви и сажали его в кабину. Потом, спустя час или около того, они спускались с холма, высаживали священника у церкви, а женщина всё ещё плакала.

Папа так и не вернулся. Его похоронили где-то в Италии. Маме прислали фотографию этого места. На ней не было ничего, кроме рядов белых крестов, и мама всё гадала, какой же из них папин. Тётя Мэй даже спрятала фотографию от мамы, а то она только и делала, что разглядывала её и говорила, указывая пальцем на кресты: «Может, этот», или: «Мэй, а может, этот», или спрашивала тётю Мэй, а как она думает, который. Не найдя фотографии, мама пришла в ярость, и тёте Мэй пришлось отдать её обратно. Вскоре карточка пожелтела и истрепалась, а кресты расплылись и засалились от того, что мама постоянно трогала их пальцем. Когда по вечерам тётя Мэй уезжала петь, я сидел с мамой и смотрел, как она разглядывает снимок. Она даже не замечала меня, просто сидела и тыкала в него пальцем, а потом переворачивала, смотрела на оборот и смеялась, увидев, что там ничего нет. Я понимал, что неправильно бояться собственной матери, но мне было жутко, и я ждал возвращения тёти Мэй, и надеялся, что она поторопится.

Военный завод закрылся, и тётя Мэй лишилась работы. Теперь она зарабатывала только вечерними выступлениями с ансамблем. Она пыталась найти работу в городе, но вернувшиеся мужчины заняли все рабочие места. Оставалось разве что пойти горничной к богачам, которые жили на севере города, но тётя Мэй на такую работу не хотела. Цветные девушки тогда считали бы её за белое отребье, так что она сидела дома, пока я был в школе, и помогала маме, которая, похоже, теперь ни на что не годилась. Она начинала уборку, а потом приносила из своей комнаты фотографию, садилась и смотрела на неё, или забывала про кастрюлю на плите и даже не чувствовала запаха, когда еда начинала подгорать. Однажды тётя Мэй велела ей выйти посидеть на крыльце, пока она убирается в доме. Когда я пришёл из школы, тётя Мэй с дикими глазами выбежала по тропинке мне навстречу. Я испугался и не мог понять, что стряслось. Она схватила меня за плечи и сказала, что велела маме посидеть на крыльце, а теперь нигде не может её найти. Знакомое покалывание волной пробежало у меня по ногам и пропало, как всегда, когда мне бывало страшно. Я сказал тёте Мэй, что не встретил маму, когда поднимался по тропинке. Мы вернулись к дому и стали искать её повсюду, но не нашли. Уже темнело. В доме её не было, и я решил подняться выше по холму, чтобы осмотреться и попытаться понять, где она может быть. Я зашёл на старый участок, который когда-то расчистил папа. Сосны уже здорово подросли. В сумерки в соснах всегда было красиво. Я остановился, огляделся, и мне показалось, что я что-то услышал под одной из сосен. Это оказалась мама — она копалась в земле у корней. Она подняла голову, увидела меня, снова обернулась к сосне и улыбнулась.

— Ах, Дэвид, ты погляди, как растёт капуста твоего отца! Я никогда не верила, что у него на этой глине вырастет что-нибудь путное, но ты только посмотри. Какую большую, огромную капусту вырастил твой папа!

Теперь тётя Мэй вставала рано по утрам и готовила мне обед в школу. Она уже немного научилась готовить и справлялась вполне сносно. Когда я уходил, она одевала маму и выпускала её на улицу.

Я почти доучился в классе мистера Фарни, то есть почти окончил начальную школу. Мистер Фарни не был похож на других жителей долины. Я слышал, что он приехал из Атланты, но дело было не в этом. Походка у него была не такая, как у других мужчин. Он ходил слегка покачивая бёдрами, как женщина. По этой походке всегда можно было узнать мистера Фарни издали, в любой одежде и даже со спины. У него были маленькие ступни, и при ходьбе они смотрели носками немного внутрь. Его тонкие чёрные волосы лежали на голове мягко, как у младенца. Самым необычным в нём было лицо. Я знал, что ему почти тридцать лет, но кожа у него была гладкая, и синеватые вены просвечивали на лбу, на носу и на руках. Глаза у него были чистейшего голубого цвета, большие и широко раскрытые. Всё у него было тонкое: нос, губы, фигура. В жару и в холод уши у него всегда были одинаково красные и местами просвечивали.

Не будь он таким умным, мальчишки из класса смеялись бы над ним. Они то и дело шептались о нём, но никогда не хулиганили на его уроках. Мистер Фарни мог прочесть наизусть стихотворение или отрывок из известной книги, а в городе почти никто не читал книг, тем более стихов. Иногда он и сам писал стихи. Редактор газеты их печатал, но никто не понимал, о чём они. То есть некоторые, считавшие себя умными, говорили, будто понимают, но я знал, что это не так. Его стихи не рифмовались, как, по общему мнению, полагается стихам, и как-то раз мистер Уоткинс написал письмо редактору и потребовал прекратить печатать эту ерунду. Но редактор был с востока и ответил, что стихи очень хороши, но лишь немногим дано их понять и оценить. Мистер Фарни вырезал эти слова из газеты и прикрепил на доску в своём классе.

Мистер Фарни любил растения. Все подоконники в его классной комнате были заставлены горшками и банками. Если какой-нибудь цветок начинал вянуть, мистер Фарни легко касался его тонкими пальцами в голубых венах, отщипывал увядшие листья так, что растение едва подрагивало, и через несколько дней оно снова выпрямлялось. Больше всех ему нравились фиалки: он говорил нам, что они нежные и застенчивые. Порой он брал в руки горшочек с фиалкой и доставал цветы из-под листьев, где никто другой ни за что бы их не приметил.

Мистер Фарни жил в маленьком домике вместе с другим мужчиной, который давал уроки музыки. Домик был выкрашен в голубой и белый, а на окнах, выходящих на дорогу, висели розовые занавески. Ни мистер Фарни, ни тот второй мужчина не уезжали на войну. Они были в числе немногих мужчин, которые остались в городе. Те, кто ходил к ним заниматься музыкой, говорили, что внутри дом очень ухоженный, там светлая мебель и много растений в горшках. Сад мистера Фарни был самым красивым в городе. Женщины часто просили у него совета в том, что касалось ухода за растениями, и он помогал всем, потому что был очень добрым человеком. Однажды, когда мистер Фарни с учителем музыки зашли в аптеку, мистер Фарни обратился к своему спутнику «дорогой». Со временем об этом узнал весь город, и одни смеялись, другие качали головами, а третьи захотели, чтобы он уехал из долины. Но он был лучшим из учителей, что видала наша школа, так что у этих последних ничего не вышло.

Могло показаться, будто с мистером Фарни всё в порядке, пока он не открывал рот. Перед тем как что-нибудь сказать, он делал глубокий вдох, а некоторые слова как будто бы выделял сильнее прочих. Ещё он постоянно жестикулировал, вынуждая собеседника следить за его руками.

— Итак, — начинал он, — надеюсь, вы можете хоть минуточку посидеть тихо, пока я поставлю эту пластинку. Ужасно хотелось бы, чтобы штат прислал нам приличный фонограф. Тот, что у меня дома, несравнимо лучше. Вот так. Это одна из моих собственных пластинок — Бетховен, струнный квартет номер один фа-мажор. Обратите внимание на гомогенность этой интерпретации. Ах, как бы мне хотелось, чтобы мальчик в третьем ряду перестал коситься на меня. Я говорю на самом обыкновенном английском. Завтра нам непременно надо провести словарный диктант. Очень прошу вас мне напомнить.

Когда мистер Фарни говорил, никто над ним не смеялся. Он знал слишком много такого, чего не знали мы, о классической музыке и прочих подобных вещах. Но я все-таки считал, что в том году музыки у нас было многовато. И ещё стихов. Многие стихи, которые он читал нам, были красивые, зато музыка порой звучала так, словно инструменты были расстроены или старались перебить друг друга. Но мистеру Фарни она нравилась, так что, наверное, это была хорошая музыка. Одно стихотворение он заставил всех выучить наизусть, и мы читали его на выпускном. Его написал Генри Вордсворт Лонгфелло, раньше я из его стихов знал только «Скачку Пола Ревира», которую мы учили для мисс Мур, потому что она сказала, что это единственное стихотворение, которое ей нравится. Но то стихотворение не было похоже на «Скачку Пола Ревира». Это было самое красивое, что я слышал в жизни, особенно этот отрывок:

Но только стихи, дорогая,

Тебе выбирать и читать:

Лишь музыка голоса может

Гармонию строф передать.

Ночь будет певучей и нежной,

А думы, темнившие день,

Бесшумно шатры свои сложат

И в поле растают, как тень[12].

Я прочёл его тёте Мэй, и, как я и ожидал, она сказала, что это очень красиво. В школе я никому не говорил, что стихотворение мне понравилось, а то они подумали бы, что я спятил. Мои одноклассники выучили его потому, что деваться было некуда, но все считали его дурацким и хотели вместо него спеть на выпускном песню. Мистер Фарни сказал, что и песню тоже можно спеть, и все повеселели. Большинством голосов выбрали «Дикси»[13].

Выпускной вечер удался на славу. Тётя Мэй пошла вместе со мной и договорилась с Флорой, той своей знакомой с завода, чтобы она посидела с мамой. Флора была счастлива, потому что её сын вернулся с войны и женился на девушке из города, а не на китаёзе, как она боялась. Сын Флоры и его жена жили вместе с ней в городе, и у них было двое детей. Один из детей, маленький мальчик, был вылитая Флора.

Наш выпускной устроили в зале на Мэйн-стрит, где всегда проходили выпускные и свадебные торжества. Горели все лампы, а сцену украсили цветами и расставили на ней двадцать стульев для нашего класса. Тётя Мэй уселась поближе к сцене, а я поднялся наверх и сел там, где велел мистер Фарни. Некоторые мои одноклассники уже были там, и мы поздоровались. Мы учились вместе ещё с класса миссис Уоткинс. На мне был новый, только что купленный костюм и одна из старых папиных рубашек. Я первым в семье окончил восемь классов. Тётя Мэй сидела где-то в четвёртом ряду. На ней была большая шляпа, надетая набекрень, и платье в жёлтых цветах. Гроздь мелких жёлтых кудряшек падала ей на лоб прямо над бровью. Я подумал о том, как хорошо она выглядит для своего возраста. Вот только если бы не глаза. Взгляд у неё был усталый и печальный.

Я видел в зале всех своих знакомых. Миссис Уоткинс с мужем сидели рядом со священником, которого пригласили прочитать молитву, но когда она заметила, что я смотрю на неё, то немедленно вперила взгляд в потолок. Мисс Мур сидела в первом ряду, чтобы лучше слышать. С ней была её старая матушка, тоже глухая, но у неё из уха торчал слуховой аппарат, заказанный из столицы, и шнур от него свисал спереди ей на платье. Одна из тех женщин, что свидетельствовали у Бобби Ли Тейлора в тот вечер, когда я был на собрании, сидела сзади и разговаривала с каким-то малышом — наверное, это был её сын. Брюс, тот мальчик, к которому когда-то отвёл меня в гости папа, тоже был в моём выпуске. Я увидел в первых рядах его мать, а она увидела меня, и мы уставились друг на друга. Когда папа потерял работу, отец Брюса перестал с ним дружить. Я снова посмотрел на тётю Мэй и заметил, что рядом с ней сидит тот старик, что играл в ансамбле на контрабасе, и о чём-то с ней болтает. Я удивился, как это его занесло на мой выпускной. Тётя Мэй слегка улыбалась ему, и я сообразил, что он, должно быть, травит анекдоты. Он вообще без конца шутил. Я никогда не любил людей, которые шутят как заведённые, тем более если они рассказывают такие анекдоты, как он, вовсе не смешные, или пытаются передразнивать кого-нибудь, вот как он пытался изображать негров, которые у него выходили совсем не похожими на негров. Я знал, что тёте Мэй он тоже не нравится. Она сама мне сказала. Случалось, она смотрела на него, слушала, улыбалась, а потом отворачивалась и корчила рожи, пока он не видел.

Скоро все собрались, и церемония началась. Мистер Фарни сел за пианино. Священник поднялся на сцену и затянул молитву. Он стоял ко мне спиной, и я заметил, как он сгорбился. Я подумал, что он, наверное, уже совсем старый. Ему было почти пятьдесят, когда нас вычеркнули из церковных списков, а это было ещё до нашего переезда на холм. Перед концом войны он развёлся с первой женой, потому что, по его словам, она выпивала. Довольно скоро он опять женился. Его новая жена играла на органе в какой-то церкви в Мемфисе, где служил его друг. Ей было лет двадцать, и она была хорошенькая, но немного полноватая. Друг священника обвенчал их прямо во время эфира на радио. Когда церемония закончилась, этот друг начал шутить о том, какой хорошей органистки он лишился, и я выключил радио. Не знаю, что стало с первой женой священника, но тётя Мэй говорила мне, что она живёт в Новом Орлеане, а её дочь ходит там в католическую школу.

Когда священник закончил читать, мы все сели, и мистер Фарни произнес речь о том, каким мы были замечательным классом и как он был рад учить нас. Все родители захлопали. Потом мы запели «Дикси», и все подхватили, а мистер Фарни за пианино морщил нос. Потом он вручил нам аттестаты, гласившие, что мы успешно окончили начальную школу и можем поступить в любую старшую школу штата, и выразил надежду, что именно так мы и сделаем. Мы поклялись в верности флагу и прочли стихотворение. Все слишком торопились и всё испортили. Вот так я окончил начальную школу.

Я миновал мисс Мур — она меня остановила и сказала, что гордится мной, — и подошёл туда, где меня ждала тётя Мэй. Она меня поцеловала, и я оглянулся проверить, не видел ли кто, и почувствовал, что краснею. Но тётя Мэй не заметила, как я озираюсь. Она что-то искала в сумочке. Наконец достала какой-то предмет, завернутый в подарочную бумагу. Я развернул обёртку, и это оказались часы, новёхонькие, стоившие, должно быть, не меньше тридцати долларов. Я поблагодарил её и подумал, где же она взяла на них деньги.

Мы вышли в тихий вечер. Было не очень жарко, настоящая жара приходила в долину не раньше августа, просто безветренно, слышалось лишь стрекотание какого-то жучка, названия которого я не знал. Люди, выходя из зала, кивали тёте Мэй. Все знали её по выступлениям. Я было направился в сторону холма, но тётя Мэй сказала:

— Иди сюда, Дэвид. Клайд подвезёт нас до холма.

Я и не заметил, что Клайд всё это время шёл с нами. Оказалось, что он стоит рядом с тётей Мэй. Мне хотелось пройтись, но я пошёл вместе с ними к его пикапу.

— Давай, Дэвид, залезай. — Тётя Мэй открыла дверь кабины, и я встал на подножку.

— Нет, Мэй, тут для него места не хватит. Забирайся назад, парень, только осторожнее с моим контрабасом. — Потом я услышал, как он говорит тёте Мэй: — Наверняка ему хочется прокатиться в кузове, а не тут вместе с нами.

— Можешь сесть сюда, если хочешь, Дэвид. — Тётя Мэй высунулась из кабины. Я знал, что Клайду этого не хочется, поэтому отказался и залез в кузов. Мы тронулись, и я уселся, свесив ноги за борт. Мэйн-стрит поплыла мимо. Я посмотрел вниз и увидел, как дорога течёт, словно река, когда та разливается под мостом рядом с бывшим военным заводом. Машины проезжали нам навстречу, и я смотрел им вслед, пока их задние огни не превращались в крохотные красные точки у подножия противоположного холма. У пикапа был брезентовый тент, и мне не было видно ни звёзд, ни домов по сторонам улицы. Контрабас Клайда бил меня по спине. Я разозлился на себя за то, что не залез в кабину, как предлагала тётя Мэй. Я был не прочь прокатиться в кузове, но не в праздничном же костюме и не с этим здоровенным контрабасом. Я заглянул в маленькое окошко в задней стенке кабины, где сидели Клайд и тётя Мэй. Клайд то и дело наклонялся и пытался сунуть голову под шляпу тёти Мэй. Тётя Мэй едва не вываливалась из двери. Я подумал, следит ли Клайд за дорогой. Я и не знал, что старикам всё ещё нравятся женщины. Мальчики в школе говорили, что всё равно они ничего уже не могут, и я снова подумал про Клайда. Он был, наверное, на несколько лет старше тёти Мэй, а она и сама была уже немолода. Пикап катил всё медленнее и медленнее.

Клайд не высовывался из-под шляпы тёти Мэй почти целый квартал. Я услышал, как тётя Мэй что-то громко сказала, и он вынырнул из-под её шляпы и посмотрел на дорогу. Встречная машина проехала так близко, что тент затрепетал. Тётя Мэй впереди от души выругалась.

Пикап остановился. Мы были у подножия холма. Я выпрыгнул из кузова и едва успел подхватить контрабас Клайда. Затолкав его на место, я подошёл к кабине. Тётя Мэй как раз говорила: «Ну ладно, Клайд, только совсем недолго». Я взялся за ручку двери, но тётя Мэй сказала: «Слушай, милый, иди подожди меня у начала тропинки. Я тут посижу немножко с Клайдом. Только не уходи далеко, слышишь. Не хочу подниматься по тропинке одна. Я скоро». Она хотела сказать ещё что-то, но Клайд оттащил её от окна, так что я пошёл к тропинке и стал ждать.

Старые пни густо оплела жимолость. Чудесный сильный запах стоял в тяжёлом неподвижном воздухе. На этот раз не было ветра, чтобы разогнать его. Он висел над землёй и забирался в нос. Я сел на пень, сорвал несколько маленьких цветков и понюхал, но невозможно было отделить их запах от того, что разносился повсюду. Луна освещала жимолость, меня и пикап Клайда. Я взглянул разок в его сторону, но не смог разглядеть Клайда и тётю Мэй. Виднелся только краешек шляпы тёти Мэй, торчащий в уголке окна. Мне стало интересно, что они там делают, а потом я вспомнил, как тётя Мэй гуляла с Джорджем, когда я был маленький. Я подумал, не занимаются ли они тем, о чём говорили мальчишки в школе. Но тётя Мэй ведь такая старая. Ей исполнилось шестьдесят ещё до того, как мы переехали на холмы, а это было восемь лет назад, как раз когда я впервые пошёл в класс миссис Уоткинс.

Я сидел на пеньке, поглядывал наверх на луну и вниз на пикап Клайда, вдыхал запах жимолости и переживал какое-то незнакомое прежде ощущение. Тёплый воздух, сладкий и неподвижный, окутывал меня. У пикапа Клайда было темно и тихо. Клайд был занят тем, чего я никогда не делал и о чём даже не особенно и думал. Некоторые мои одноклассники ходили с девочками в кино, а я не ходил. Я никогда не думал о том, чтобы пригласить девочку на свидание. Да и не было у меня знакомых девочек, ведь я жил на холме, вдали от города. Я стал размышлять, буду ли я нравиться девочкам, если начну звать их на свидания. Мне было четырнадцать, и я никогда не задумывался о том, как я выгляжу. Знал только, что вытянулся за последнее время.

Потом я взглянул на часы, подаренные тётей Мэй, и снова посмотрел на пикап. Теперь я слышал голос тёти Мэй, но не мог разобрать, что она говорит. Я не слышал Клайда, но слышал чьё-то дыхание. Потом тётя Мэй снова замолчала. На часах была ровно половина двенадцатого. Я выставил их по часам на аптеке, и завод ещё не кончился. Кожаный ремешок давил мне на запястье, и я ослабил его и подумал, настоящая ли это кожа. После войны всё стали делать из пластмассы. Поговаривали, что скоро появятся пластмассовые дома и вертолёты, но я никогда таких не видел и мне было интересно, есть ли такие в Нью-Йорке. Там-то вообще всё есть. Я снова посмотрел на часы. Десять минут первого. В пикапе Клайда всё ещё было тихо. Я начал злиться на него. Мы должны были вернуться ещё час назад и проверить, как там Флора управляется с мамой. Потом шляпа тёти Мэй поднялась. Я услышал, как тётя Мэй кашлянула. Клайд сел за рулем в полный рост. Тётя Мэй сказала: «Спокойной ночи, Клайд». Она открыла дверь. Клайд ничего не ответил, просто завёл мотор. Тётя Мэй сошла с подножки и закрыла дверь. Я услышал, как Клайд пытается включить передачу, но пикап у него был старый, ещё довоенный, и с первого раза ничего не вышло. Тётя Мэй подошла ко мне, взяла меня за запястье, взглянула на мои часы и сказала: «Ого». Мы стояли и смотрели, как Клайд пытается тронуться с места. Рёв мотора и скрежет коробки передач так врезались в тишину и запах жимолости, что мне хотелось подойти к машине и сказать, чтобы он прекратил. Я взглянул на тётю Мэй и увидел, что она смотрит на пикап и вокруг её рта обозначилась складка, как всегда, когда она сердилась. Наконец пикап тронулся. Мы смотрели, как он едет прочь и контрабас подпрыгивает в кузове.

Мы пошли вверх по тропинке. Тётя Мэй сказала, что жимолость пахнет куда лучше, чем изо рта у Клайда. Я ничего не сказал, потому что не знал, что на это ответить. Мы прошли ещё немного, и я посмотрел вниз, на те дома, где, я знал, сейчас были в разгаре вечеринки в честь выпуска. Меня никуда не позвали. Я попросил тётю Мэй остановиться, повернулся так, чтобы лунный свет падал мне на лицо, и спросил, как я выгляжу. Она некоторое время смотрела мне в лицо, потом положила ладонь мне на загривок и сказала, что через годик я буду вполне ничего. Что-то в тебе начинает вырисовываться, сказала она, и лицо уже почти мужское. Мы снова зашагали к дому. Я оглядел свой костюм. Лунный свет отражался от пуговиц пиджака. Только сейчас я заметил, что они пришиты криво. Сам костюм был двубортный. Я вспомнил, что ни у кого на выпускном не было такого. Только у меня. Большинство мальчиков были в спортивных пиджаках с брюками другого цвета, но такие костюмы стоили недёшево.

Казалось, мы только начали подниматься на холм, но вскоре я услышал хруст шлака под ногами и понял, что мы уже во дворе. Тётя Мэй остановилась передохнуть у калитки. Я немного подождал её, потом поднялся на крыльцо посмотреть, как там мама. Час был поздний — наверное, Флора уже уложила её в постель. Подойдя к двери, я обнаружил, что она широко распахнута. Я удивился, зачем это Флора оставила её открытой. Я слышал, как мама разговаривает на кухне, но больше никаких голосов не слышал. Я остановился на крыльце и подождал тётю Мэй, а когда понял, что она намеревается ещё постоять возле калитки, крикнул, чтобы она поторопилась. Она медленно проковыляла через двор, обмахиваясь своей огромной шляпой. Когда она поднялась на крыльцо и увидела, что дверь распахнута, она посмотрела на меня, и я сказал, что так и было. Она сказала, что Флора, наверное, с ума сошла — оставлять дверь вот так нараспашку, когда на холмах водится столько всякой живности, мало ли кто может пролезть в дом. Мамин голос с кухни зазвучал громче. Теперь мы оба её слышали.

Тётя Мэй вошла в дом и бросила шляпу на стул в гостиной, а я закрыл дверь. Она обернулась ко мне и сказала, что Флора уже давно должна была уложить маму в постель. Но с кухни по-прежнему доносился только мамин голос. Казалось, она отвечает кому-то, но её собеседника слышно не было. Тётя Мэй была уже на кухне, я вошёл следом и услышал, как она спрашивает маму, где Флора. Мама сидела за столом, уставившись на фотографию с белыми крестами. Тётя Мэй повторила вопрос. Мама подняла глаза и удивлённо взглянула на неё, словно не ожидала её здесь увидеть.

— Флора? Ах да. Мэй, она сказала, что я сумасшедшая. Прямо мне в глаза. Представляешь? Так мне в лицо и заявила. Она тут и получаса не пробыла. Я тут сижу жду, пока вы вернётесь. Да, Флора тут и получаса не пробыла.

Тётя Мэй какое-то время смотрела на маму, и я увидел, какие же усталые у неё глаза. Потом она взглянула на меня. И так мы стояли под одинокой лампочкой и смотрели друг на друга, и никто из нас не произнёс ни слова.

Семь

Я понимал, что о старшей школе мне и думать нечего, и нашёл работу в городе. Я устроился в аптеку, и платили мне почти двадцать долларов в неделю. Я доставлял заказы и стоял за прилавком. Мне повезло заполучить такую хорошую работу. Тётя Мэй была за меня рада. Днём она сидела с мамой, но с ней хлопот было немного. Вечерами Клайд забирал тётю Мэй выступать с ансамблем. Но большинство людей в долине уже их наслушались, и выступлений стало меньше, чем прежде. Когда работа всё же находилась, то ехать чаще всего нужно было куда-то за столицу штата — туда, где их ещё не знали. Потом тётя Мэй возвращалась часам к четырём утра, а я думал, правда ли дорога занимает столько времени или Клайд останавливался по пути. Тётя Мэй выглядит совсем усталой, думал я. Если бы не нужда в деньгах, я ни за что не позволил бы ей с ним ездить. Хотя на самом деле платили ей не больно-то много.

Флора растрезвонила про маму по всему городу. Тётя Мэй сказала, что зря вообще попросила её тогда присмотреть за мамой. Раз Флоре не нравились китаёзы, ясно было, что и то, какой стала мама, ей тоже не понравится. Если бы не Флора, никто в городе ничего бы не узнал. Мама не спускалась в город, и никто не поднимался к нашему дому, разве что Клайд время от времени, но он обращал внимание только на тётю Мэй, до остальных ему не было дела. Многим в городе стало интересно, что там творится с мамой на холме. Больше никто в долине не вёл себя странно, разве что мистер Фарни, но то было другое дело. Люди начали подходить поближе к дому, когда охотились на холмах, и тогда мы повесили табличку «Частное владение». От этого их ещё сильнее разбирало любопытство, но приближаться к дому они перестали.

Возвращаясь по вечерам из аптеки, я заходил проведать маму на участок за домом. Новые сосенки уже заметно подросли, и со стороны невозможно было сказать, что этот участок когда-то расчищали. Иногда под соснами пробегали кролики, а по стволам вверх-вниз сновали белки. Мама обычно сидела на земле под деревьями и разглядывала ветви над собой. Я садился рядом и пытался разговаривать с ней, но теперь она редко отвечала. Только смотрела на меня затуманенным взглядом и улыбалась. Она улыбалась, что бы я ни сказал, так что спустя какое-то время я перестал с ней заговаривать, и мы просто сидели под соснами и смотрели, как садится солнце и опускается ночь. Потом выходила тётя Мэй и тоже немного сидела с нами. Потом мы шли в дом и ужинали. В те вечера, когда у тёти Мэй была работа, она поднималась наверх и переодевалась для выступления, а мы с мамой сидели на кухне и слушали радио. К передачам по радио мама прислушивалась внимательнее, чем ко мне или к тёте Мэй. Она следила за сюжетом пьесы и время от времени говорила что-нибудь вроде: «Ты только послушай, что он говорит» или «Дэвид, как по-твоему, кто убийца?» Что бы я ни ответил, она говорила: «Нет, по-моему, ты не на того думаешь». А если моя догадка оказывалась верной, она говорила: «Да нет, это они ошиблись насчёт него».

Однажды вечером, когда я зашёл за дом, она поднялась с земли, взяла меня за руку, показала на сосны, растущие на участке, и сказала: «Видишь, как выросли? Это твой папа посадил». Потом она повела меня во двор, мы встали посреди двора, и она обвела рукой холмы. «Видишь, как выросли?» Я оглядел тысячи сосен, растущие по всей долине. «Из крошечного семечка, которое посадил твой папа, они разрослись повсюду, но я видела, как первые из них взошли на его участке. Я первая их увидела».

Работать в аптеке мне нравилось. Мистер Уильямс, владелец аптеки, нанял меня по большей части из-за того, что узнал про маму. По крайней мере, я так думал. Он был добрый человек, всегда старался помочь тем, кто нуждался в помощи. Он выписывал крупные счета тем, кто жил на севере города, но кое-кому из бедняков отпускал в долг почти целый год. Я это знаю, потому что сам развозил все заказы. Жители северной улицы никогда не жаловались на высокие цены, а бедняки были рады кредиту, так что, наверное, всё было в порядке.

Вы представить не можете, сколько людей можно узнать, если доставляешь заказы из аптеки — да, наверное, если вообще что-нибудь доставляешь. Кого я только не повидал. Женщины, потерявшие мужей на войне, заказывали салфетки «Клинекс», лосьон для рук и мыло «Камей». Не знаю почему, но я всегда доставлял им что-нибудь из этого. Они всё ещё были молчаливы, но ни одна уже не плакала. Они всегда говорили: «Спасибо, сынок» — и, казалось, смотрели сквозь меня.

Я доставлял заказы и мистеру Фарни. Он покупал дорогие пудры для мужчин и всякие средства после бритья, которыми не пользовался больше никто в городе. Мистер Уильямс заказывал их в одной фирме специально для мистера Фарни и того мужчины, с которым он жил, учителя музыки. Они часто заходили в аптеку, потому что им нравилось всё разглядывать, даже то, что предназначалось для женщин. Когда один из них что-нибудь присматривал, он говорил другому: «Ой, иди посмотри. Разве не прелесть!» Мистер Фарни всегда спрашивал, как там мама, и говорил, что это трагедия, из-за чего мне делалось грустно. Но я знал, что мистер Фарни не понимает, что мне неприятно. Если бы понимал, он не стал бы так говорить. Мистер Фарни, казалось, всегда замечал, когда его слова сердили или расстраивали собеседника. Тогда он говорил: «Ох, что же это я. Поглядите, что я натворил. Вы когда-нибудь сможете меня простить?» И прикусывал ноготь или ковырял кожу на лице.

Одну женщину, которой я доставлял заказы, звали мисс А. Сковер. По крайней мере, так было написано на табличке рядом со звонком. Я и раньше её видел: она работала на почте, продавала марки. Она поселилась в одном из новых домов, которые построили на холмах. Вроде бы она жила одна, если не считать множества кошек; они сидели на крыльце и забегали внутрь, когда она открывала входную дверь. Иногда она открывала дверь с одной из кошек на руках. Она целовала её за ушами или дула ей в шерсть и говорила: «Мы идём на улицу, маленькая. На улицу, на улицу».

Ей было не больше сорока. Седины у неё пока не было, но лицо было худое, с длинным носом, а шея морщинистая. Когда я приходил, она всегда открывала мне дверь в халате. Это меня озадачивало. Другие женщины в городе никогда не выходили из дома в халате. Когда я отдавал ей покупки, она говорила: «Заходи, мальчик, пока я достану деньги». В первый раз я вошёл в дом, и ей понадобилось минут пять, чтобы найти кошелёк. Я крикнул ей в комнату, что мне надо возвращаться в магазин. Через некоторое время она вышла с деньгами и уставилась на меня. Я протянул руку, но она не отдала деньги. Она спросила, сколько мне лет, и я ответил, что мне пятнадцать. Потом она спросила, доставляем ли мы по вечерам. Я сказал, что доставляем, по вторникам и четвергам. Она ничего не ответила, только отдала мне деньги, и я ушёл. Вечером я рассказал об этом тёте Мэй. Она посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, и велела никогда больше не входить в этот дом.

На следующей неделе мисс Сковер позвонила в аптеку во вторник вечером. Я был у телефона. Услышав её голос, я повесил трубку. Она перезвонила чуть позже, и трубку взял мистер Уильямс. Я услышал, как он говорит: странное дело, извините, наверное, проблема на линии. Он собрал мне заказ, и я пошёл к выходу ещё до того, как он успел назвать адрес. Когда я дошёл до двери, он окликнул меня и спросил, знаю ли я, куда ехать. Я остановился, подумал и сказал, что не знаю. Он назвал имя и адрес, который я и так отлично знал.

Когда я подъехал к дому мисс Сковер, все её кошки сидели на крыльце в лунном свете. Я поднялся на крыльцо, позвонил, и они прыснули в разные стороны. Вскоре мисс Сковер открыла дверь. На ней был халат, как и всегда, только на этот раз он был из шёлка или какой-то ещё дорогой ткани. Из прихожей на крыльцо падал свет. Её лицо было в тени, и я не мог его разглядеть, но она предложила мне зайти, пока она поищет кошелёк. Я сказал ей, что у меня в корзине велосипеда лежит дорогое лекарство и я ни на минуту не могу оставить велосипед без присмотра. Она ответила, что никто его тут не украдёт, да и вообще на улице сыро. Я снова отказался, и она пошла за деньгами. Вернувшись, она сунула мне деньги и хлопнула дверью. Я забрался на велосипед и поехал обратно, а мисс Сковер с тех пор сама забирала покупки из аптеки.

Когда заказов не было, я стоял за прилавком вместе с мистером Уильямсом. Иногда он уходил из магазина и оставлял всю работу на меня. Мне это нравилось. Можно было окидывать взглядом полки с товарами и представлять, будто я владелец магазина. Почти все мальчишки, с которыми я учился раньше, ходили в старшую школу. Когда они заходили в аптеку и видели, что мистера Уильямса нет, они просили показать им те штуки, о которых они вечно шутили, но я не знал, где они лежат или где их прячет мистер Уильямс. Тогда они смотрели на меня как на дурачка, спрашивали, почему ж я их ещё не отыскал, и уходили. Я жалел, что не знаю, где они лежат. Не только чтобы показать мальчишкам — мне и самому хотелось взглянуть, что это такое, столько раз я слышал о них в школе.

Но чаще всего в аптеку приходили старушки. Не всегда они что-нибудь покупали. Чаще разглядывали лекарства на полках и читали, из чего они состоят, и от чего помогают, и сколько нужно принимать. А если какая старушка что и покупала, то почти всегда возвращалась на следующий день и говорила, что лекарство не помогло. Я не мог вернуть деньги, если пузырёк был уже откупорен, а его ведь нужно было вскрыть, чтобы попробовать. Тогда старушка возмущалась и ещё с неделю не появлялась в аптеке.

Ещё мы торговали журналами. Кажется, во всём городе журналы продавались только у нас, да ещё в гостинице. Но в гостинице продавали «Тайм»[14] и другие подобные журналы. А у нас были и журналы о кино, и комиксы, и журналы для женщин, и журнал, который выпускал какой-то священник из Северной Каролины. Он неплохо расходился, особенно среди паствы нашего священника. Но лучше всего продавались журналы о кино, и ещё с любовными историями. У нас было полно комиксов, но их обычно просто просматривали и не покупали. Даже взрослые любили полистать комиксы, особенно старики. Они приходили по субботам, садились на корточки или на пол и читали. Постепенно все перечитали наши комиксы и никто не хотел их покупать, так что на этом мы теряли деньги. Но мистер Уильямс не возражал. Пока посетители листали журналы, они покупали табак, и на этом мы зарабатывали, поскольку табак растили неподалёку и мистер Уильямс закупал его по дешёвке.

Одно только мне не нравилось в работе в аптеке: когда люди спрашивали про маму, а бывало это часто. Даже те, кто не был с нами знаком, но прослышал обо мне от своих знакомых, и то приставали с расспросами. Некоторые вроде бы жалели маму. Другие словно боялись, что она может спуститься в город, и просили меня следить, чтобы ей было хорошо на холме. Я не знал, что отвечать тем, кто сочувствовал, но этим вторым я говорил, что мама никогда не уходит далеко от дома и им не о чем волноваться. Тогда они объясняли, что и не думали волноваться, просто хотели убедиться, что с ней всё в порядке. Мне не нравилось, когда о маме говорили так, будто у неё простуда или лихорадка, и выражали надежду, что она не очень страдает. Я думал, приходит ли им в голову, каково при этом мне. Когда у дочери одной женщины из города случился выкидыш, никто об этом слова не сказал. Никто не спрашивал у той женщины, как там здоровье её дочери. Вот и мне не хотелось говорить о маме, и я надеялся, что люди перестанут обсуждать её и расспрашивать меня. Я сказал кое-кому из её прежних городских знакомых, что, может быть, мама обрадуется, если они придут её навестить, но у всех нашлись отговорки: одним не хватало сил вскарабкаться на холм, другим надо было срочно сделать что-то по дому и так далее. Большинство из них после этого больше о маме не спрашивали.

Флора часто приходила в аптеку за всякими детскими вещами для своих внуков, но всегда устраивала так, чтобы её обслуживал мистер Уильямс. Если его не было в аптеке, она уходила и возвращалась позже. Она никогда не заговаривала со мной и отворачивалась, когда я смотрел на неё. Тётя Мэй рассказала мне, что влепила Флоре пощёчину, когда увидела её в следующий раз после моего выпускного. Тогда Флора расплакалась и сказала, что перепугалась, услышав, как мама разговаривает, а когда мама показала ей фотографию с белыми крестами, выбежала из дома сломя голову. Флора показала тёте Мэй длинную ссадину на ноге: она поскользнулась, сбегая по холму. Теперь каждый раз, когда Флора приходила в аптеку, я смотрел на её левую ногу. Там остался шрам, протянувшийся от колена до самой щиколотки. Тётя Мэй сказала, что тогда ей стало жалко Флору и она оставила её в покое.

Флора, похоже, тратила все свои деньги на внуков. Она покупала им игрушки, и маленькие книжечки, и все новейшие лекарства для детей. Наверное, она просто счастлива, что они не родились китаёзами, думал я. А ещё я думал, что лучше бы у неё была невестка-китаёза, чем та уродина, что ей досталась. Никому не нравилась невестка Флоры, кроме самой Флоры и её сына. Она не окончила даже восемь классов, и ей было всего пятнадцать, когда она вышла замуж за Флориного сына. Мистер Фарни однажды сказал нам, что эта девочка была худшей из всех его учениц. Я с ней никогда не говорил, но часто видел её на улице — у неё вечно были красные прыщи по всей физиономии и даже на руках.

Где-то в то время в аптеку стала заходить Джо Линн. Она была внучкой одного старика, которого я иногда встречал в городе. Мистер Уильямс мне сказал, что Джо Линн с матерью приехали навестить старика, а сами они из города в пятидесяти милях от нас, у границы штата. Когда я её увидел, сразу понял, что она нездешняя, потому что она была примерно моего возраста, но я ещё ни разу не встречал её ни в школе, ни на улице.

В тот первый день, когда она пришла в аптеку, её лицо показалось мне знакомым. Как будто я уже её где-то видел. Она посмотрела на меня, и я отвернулся, сам не знаю почему. Мне хотелось ещё раз на неё посмотреть и опять увидеть её глаза. Они были такие зеленовато-голубые, с расходящимися серыми лучиками, и как будто совсем прозрачные.

Мистер Уильямс был в подсобке, поэтому обслуживать её пришлось мне. Я подошёл к прилавку с лекарствами, где она стояла, а она протянула мне рецепт и сказала, что ей нужно лекарство для дедушки. Я пошёл отдать рецепт мистеру Уильямсу, а обратно выйти боялся. Не знаю почему. Хотелось вернуться, чтобы она снова посмотрела на меня этими своими глазами, но я задержался в подсобке. Мистер Уильямс заметил, что я топчусь у него за спиной и разглядываю ярлыки на пузырьках, и велел идти обратно в магазин и сказать девушке, что лекарство скоро будет готово.

Когда я вернулся в магазин, она читала комикс у стойки с журналами. Я сказал, что лекарство скоро будет готово, и она ответила, что хорошо, она подождёт. Я уселся на табурет за прилавком. Теперь мне хотелось вернуться к мистеру Уильямсу, потому что время от времени она поглядывала в мою сторону. Тогда я отворачивался и принимался насвистывать и шаркать ногой по полу.

Когда она снова возвращалась к комиксу, я разглядывал её. Ей было лет шестнадцать или чуть больше, я не мог сказать наверняка. Мало у кого в долине были такие чёрные волосы — мне почти не приходилось таких видеть, и я уставился на них. У неё волосы были красивее, чем у других: длинные, волнистые и блестящие. Несколько завитков спадало на лоб, потом волна волос падала прямо до плеч, а концы опять завивались. Брови и ресницы у неё тоже были чёрные, а кожа белая. Не только на лице, на руках тоже. Многие женщины в долине пудрили лица, но руки у них всё равно были красные.

Она была хорошенькая и годилась бы для обложки журнала, если бы не рот. Он был самую малость великоват, но зато мне нравилась форма её губ. У неё была красивая помада, алая на свету, но почти багровая в тени. Мне нравилось, как помада сочетается с её глазами и волосами.

Грудь у неё была высокая и довольно большая для шестнадцати лет. Платье было в какой-то неказистый цветочек, но на ней всё равно смотрелось неплохо. Мне нравилось, что её талия, перехваченная широким поясом, выглядит совсем тонкой. Казалось, если обхватить её ладонями, то пальцы соприкоснутся. Я посмотрел на её ноги в сандалиях и увидел, что даже на ступнях кожа у неё белая и нежная. Как раз в эту секунду она опять на меня взглянула. Я отвёл взгляд и снова принялся шаркать ногой.

Потом пришёл мистер Уильямс с лекарством. Он объяснил ей, как его принимать, а я пробивал чек на кассе. Я стоял рядом с мистером Уильямсом и слушал, что он ей говорит, и тут заметил кое-что, чего не замечал раньше: я был выше мистера Уильямса. Я посмотрел на девушку сверху вниз. Она смотрела на мистера Уильямса, но вдруг перевела взгляд на меня, и я снова увидел её глаза.

С того дня она зачастила в аптеку. Пока мистер Уильямс готовил по рецептам лекарства для её дедушки, она листала журналы и комиксы. Иногда она приходила в шортах, и я видел, что ноги у неё ещё белее, чем остальное тело, особенно наверху, у бёдер. И колени у неё были не то что у местных девчонок — у тех коленки были загрубевшие и серые. У неё колени были белые и мягкие, и на каждом было всего по одной крошечной складочке.

Прошло около месяца, и однажды мы с ней разговорились. То есть это она заговорила со мной. Я просто сидел за прилавком и смотрел на неё.

— У вас есть «Современная романтика» за этот месяц? — спросила она, перебирая журналы.

Я вышел из-за прилавка и подошёл к полке. Хотел сказать, что сейчас поищу, но не узнал свой голос, замолчал и откашлялся. Она посмотрела на меня.

— Я спросила, есть ли у вас «Современная романтика» за этот месяц.

— Да-да, я понял. Не знаю, сейчас проверю.

Я начал просматривать журналы, и она сказала: «Спасибо». Когда мне смотрят в спину, я это вроде как чувствую, вот и сейчас я знал, что она на меня смотрит.

— Ты тут всё время работаешь?

Она опиралась рукой на полку возле моей головы, и я снова удивился, какая белая у неё кожа.

— Да, всё время, пока аптека открыта, и прихожу за полчаса до открытия.

— Тебе сколько, девятнадцать или вроде того?

Я отвернулся от журналов и посмотрел на неё. Я хотел честно сказать, что мне примерно столько же, сколько ей, но вспомнил, какой я стал высокий. Я никак не мог отвести взгляд от её глаз.

— Почти угадала. Девятнадцать с половиной.

Мы некоторое время смотрели друг на друга и молчали. Потом она снова посмотрела на кипу журналов. Я развернулся и опять начал рыться в них. Теперь она молчала, так что я сам заговорил:

— Ты не местная, да?

— Да, мама приехала сюда ухаживать за своим отцом, моим дедушкой. Он приболел. Как ему станет лучше, мы уедем домой, в Спрингхилл.

— Ты там живёшь?

— Ага. Был там когда-нибудь?

— Нет, я никогда не выезжал из долины.

— Ну, если вдруг соберёшься, туда не езди. Тут красивее.

Я удивился, что наша долина кому-то кажется красивой. Я никогда об этом не задумывался, но был счастлив, что мы вообще разговариваем, так что спорить не стал.

Мистер Уильямс управился с лекарством раньше, чем я отыскал нужный журнал, и она расплатилась и ушла. Мистер Уильямс вернулся в подсобку. Через несколько секунд входная дверь снова отворилась, и она просунула голову внутрь.

— Забыла с тобой попрощаться.

— Ой, пока.

— Пока. Ещё зайду, если дедушке опять понадобится лекарство.

Она улыбнулась и закрыла дверь. Я тоже улыбнулся и всё улыбался, когда мистер Уильямс опять вернулся в магазин. Он спросил, чему я улыбаюсь, а я сказал, что просто так.

С того дня я всё время думал о ней. Когда по вечерам мы с мамой включали радио, я едва слышал, о чём там говорят, и не мог ничего ответить, если мама спрашивала меня что-нибудь о передаче. Наконец она сказала тёте Мэй, что я больше её не люблю, расплакалась и уронила голову на кухонный стол. Я не знал, что сказать тёте Мэй, но та не стала поднимать из-за этого шум — понимала, что с мамой теперь нелегко.

Несколько вечеров спустя мы с тётей Мэй сидели на крыльце. Мама спала наверху. В этот вечер тётя Мэй не поехала с Клайдом. Мы давно не оставались вдвоём, и мне хотелось с ней поговорить. Мы сидели и болтали обо всём подряд, ну или почти обо всём. Городок разрастался, и тогда мы как раз говорили об этом.

На всех окрестных холмах, где всего год назад шумели сосны, теперь строили новые дома. Среди них было несколько больших, но в основном это были маленькие домики, больше похожие на коробки. Все, кто вернулся с войны, теперь завели детей и не могли больше тесниться со своей роднёй внизу, в городе, так что они перебирались на холмы. Кое-кто начал строиться у подножия нашего холма. Спускаясь по тропинке к аптеке, я видел маленькие фундаменты, заложенные вдоль новой улицы. Но на нашем холме стройка шла не так споро, как на других. Говорили, что он слишком крутой и слишком глинистый, чтобы на нём строить. Я был этому только рад. Мы так давно жили на холме, и мне не хотелось, чтобы его весь утыкали этими домишками. Я подумал, что случится с теми домами у подножия после первого ливня. Вся вода, стекавшая со склона, собиралась внизу, и глина там совсем раскисала.

Тётя Мэй смотрела на холмы. Холм напротив нас теперь почти весь покрылся одинаковыми белыми домиками. Другой холм по соседству с нашим тоже застроили. Даже в темноте было видно расчертившие его дороги, и холм стал похож на кроссворд, вроде тех, что когда-то давал нам решать мистер Фарни, но никто не знал столько слов, чтобы заполнить их до конца.

Вдруг я взял и рассказал тёте Мэй, что видел в аптеке одну девушку и она мне по-настоящему понравилась.

— Милый, а я всё думала, когда же ты ко мне придёшь с чем-нибудь таким.

Тётя Мэй перестала качаться в кресле, и я подумал, не сердится ли она.

— Дэйв, почему бы тебе не пригласить её на свидание? Все остальные мальчики и девочки в городе уже давно ходят на свидания. Нельзя же вот так вечер за вечером сидеть тут с мамой.

— Да мне же не трудно, тем более…

— Конечно, милый, я знаю. Но смотри, какой ты уже взрослый. Это ненормально, что ты сидишь тут с ней каждый вечер. Не надо бы мне оставлять тебя с ней, но ты же знаешь, Клайд устраивает нам хорошие выступления. Нельзя же оставить её дома одну.

— Я знаю, тётя Мэй, ничего…

— Нет-нет, послушай меня. Я ведь уезжаю не каждый вечер. Пригласи эту девочку на свидание, а я устрою так, чтобы в этот вечер остаться дома и присмотреть за мамой.

Я ответил не сразу. Она снова начала раскачиваться в кресле.

— А вдруг она не захочет со мной пойти.

— Не волнуйся, Дэйв, захочет. Ты симпатичный парень. Высокий, по крайней мере. Уж посимпатичней тех сопляков, что ездят на танцы в придорожные закусочные.

— Тётя Мэй, но у них-то есть деньги, а у меня нет. Закусочная — это же недёшево. Надо будет купить пиво, и ещё нужна машина, чтобы туда добраться.

— Ну так сходите в кино в городе. Сколько там стоит билет? Тридцать центов? Ну вот, на двоих всего шестьдесят, совсем не много. Даже у меня столько есть.

Она рассмеялась, но мне было не до смеха. Я подумал, согласится ли Джо Линн всего лишь сходить в кино.

— Тётя Мэй, ты правда думаешь, что она пойдёт?

— Думаю, пойдёт. Да и вообще, за спрос не бьют в нос.

Тёте Мэй легко было говорить, но я не сразу пригласил Джо Линн. Я подождал, пока она зайдёт ещё два раза, и только на третий решился её спросить. Она сразу согласилась, я даже удивился.

В тот вечер, когда мы пошли на свидание, тётя Мэй осталась дома с мамой. Я знал, что она должна была ехать с Клайдом, но тётя Мэй сказала, что пришлось бы трястись семьдесят миль и она не против пропустить этот вечер. Я надел рубашку в цветочек, которую сам купил в городе, и папины выходные брюки, которые он купил до войны. Когда я выходил, мама их заметила и сказала, что, кажется, уже где-то видела эти брюки. Но тётя Мэй сказала ей, что они новые, и я ушёл, пожелав обеим доброй ночи.

Джо Линн ждала меня в городе, на Мэйн-стрит. Она сказала, что лучше нам где-то встретиться, чем мне заходить за ней домой. Дедушка не хочет, чтобы она ходила на свидания, сказала она, и у неё могут быть неприятности. Я согласился. Я был только рад, что не нужно встречаться с её матерью и дедом.

Она стояла на углу, как и обещала. Я подумал, до чего хорошо она выглядит. На ней было платье в цветочек и сандалии, а волосы она собрала в хвост и повязала зелёной лентой. Из-за помады её губы казались тёмными, багряными. Вечер был жаркий, и многие горожане вышли на прогулку по Мэйн-стрит. Некоторые мужчины, проходя мимо Джо Линн, оборачивались и смотрели на неё. Женщины тоже на неё оглядывались, потому что она была непохожа на них, и они знали, что она не местная, и, должно быть, гадали, откуда она приехала. Ветерок, гулявший по Мэйн, легко колыхал её юбку и ленту в волосах. По-моему, это было красиво.

Она меня заметила и улыбнулась. Мы поболтали немного и пошли к кинотеатру, который был в двух кварталах дальше по улице. Я встречал знакомых, по большей части покупателей из аптеки, и здоровался с ними, а Джо Линн никого не знала и ей не с кем было здороваться. Но все таращились на нас: они-то думали, что у меня нет других занятий, кроме как сидеть с мамой на холме.

Что за фильм мы смотрели, я не запомнил. Обычную дешёвку, какие всегда крутили в субботу вечером, про бандитов и ковбоев. Кое-кто из тех парней, что раньше учились со мной, а теперь ходили в старшую школу, пришёл в кино с подружками. Я знал, что по субботам они всегда ходят в кино, а потом едут в придорожное заведение выпить и потанцевать. Когда я увидел их, мне захотелось, чтобы у меня тоже была машина и мы тоже могли туда поехать. Все говорили, что там очень весело.

В зале, как обычно, стояла духота. Вентиляторы были старые и так шумели, что порой заглушали актёров. Два первых ряда, почти вплотную к экрану, заняла малышня. Раньше я как-то не обращал на них внимания, но сегодня меня прямо бесило, как они носятся туда-сюда по проходу, гомонят и кидаются мусором в экран. Вот бы пришёл брат шерифа и выставил их, думал я, — но по субботам билеты были дороже, а если бы он их выгнал, ему пришлось бы вернуть деньги.

Рука Джо Линн касалась моей. Я не мог сосредоточиться на фильме, но продолжал смотреть на экран. Актёры расхаживали, что-то говорили и палили друг в друга, но я не понимал, что у них там происходит. Потом я поглядел на неё. Белый отсвет экрана падал на её губы, и они влажно блестели, и мне стало интересно почему. Джо Линн не сводила глаз с экрана и не замечала, что я на неё смотрю. Я перевёл взгляд с её лица туда, где наши руки соприкасались. Рука у неё была белая, а на ощупь мягкая и гладкая. Потом я взял её ладонь, свесившуюся с подлокотника. Она даже не взглянула на меня, но сжала пальцы, и я опять удивился.

Кино кончилось, и все начали вставать с мест. Только дети в первых двух рядах остались сидеть — они всегда оставались на второй фильм. Они лупили друг дружку и вопили, и я подумал, где их матери. Мы с Джо Линн тоже поднялись. От того, что я держал её за руку, ладонь у меня вспотела. Я вытер её о папины старые брюки, и на них осталось пятно, пришлось прикрывать его рукой, пока мы не вышли наружу.

На улице Джо Линн сказала, что фильм ей понравился. Я сказал, что мне тоже, и спросил, куда она хочет пойти. Я хотел сводить её в кафе, но она сказала, что дедушка не разрешает ей поздно возвращаться домой. Она сказала, что лучше бы прогулялась.

Ветер всё ещё не утих, и стало немного прохладнее. Мы пошли в сторону её дома. Я взял её за руку, и она ничего не сказала. Она снова сжала мою ладонь, как тогда в кино. Мы немного поговорили о фильме. Я-то мало что из него запомнил, поэтому просто слушал её и соглашался. Потом она сказала, что рада, что я её пригласил, а то ей уже надоело каждый вечер сидеть дома с дедушкой. Я не стал говорить ей, что удивился, когда она согласилась пойти, и решил просто промолчать.

Мне было тревожно, не знаю почему. Просто тревожно, и всё. Мы шли рядом и уже долго молчали, и я не мог придумать, о чём с ней заговорить. Как-то глупо было вот так держать её за руку и молчать, но и сама Джо Линн заговорить не пыталась. Наверное, ей тоже было нечего сказать. Не знаю. Пока что мы подходили всё ближе к дому её дедушки. Он стоял у подножия того холма, что был напротив нашего.

Когда мы повернули на их улицу, Джо Линн посмотрела вверх, на склон холма. Там тоже строили новые дома. Можно было пересчитать их по крышам, блестевшим в свете луны. Мне удалось насчитать десятка полтора, но я знал, что кое-где стены уже построили, а крыши ещё не покрыли. Не доходя до дома дедушки, Джо Линн остановилась и сильно сжала мне руку. Я взглянул на неё сверху вниз. Она смотрела на холм, на блестящие крыши домов.

— Дэвид, пойдём поглядим на те дома.

Я снова взглянул на неё, и на этот раз она смотрела на меня.

— Я думал, тебя дедушка дома ждёт.

Она сжала мою ладонь ещё сильнее, и мне показалось, что кровь в ней остановилась. Я посмотрел на её багряные губы. Они были всё ещё влажные, и я снова удивился, почему.

— А мы недолго. Просто хочется посмотреть, что там.

Я согласился, и мы пошли той дорогой, по которой поднимались рабочие и ездили грузовики. Дорога была вся в рытвинах, и один раз Джо Линн едва не упала, но я обхватил её за талию и удержал. Я удивился, какая мягкая и податливая у неё талия, не то что у тёти Мэй.

Мы дошли до первых домов и огляделись. Джо Линн жалась ко мне: она сказала, что ночью на холмах прямо жуть берёт и без меня она ни за что бы сюда не пошла. Мне было приятно, что она так сказала.

Странно смотрелись эти домики — пустые, с дырами вместо дверей и окон. Скоро проёмы закроют деревом и стеклом, и уже нельзя будет безнаказанно проникнуть внутрь. Удивительно, подумал я, сейчас это всего лишь деревянные коробочки и только лунный свет заполняет их, вливаясь сквозь зияющие проёмы, но скоро в них поселятся люди, обживут их и полюбят.

Мы сели на ступеньки домика. Пахло сосновыми опилками и сырой древесиной, и ещё штукатуркой — казалось, от её суховатого запаха можно задохнуться. Почти все сосны здесь вырубили, повсюду вокруг торчали коричневые пеньки, и ветер гулял между ними и раздувал нам волосы.

Джо Линн сидела тихо. Ветер играл её волосами, и я слышал, как она вдыхает сильный аромат сосен. Я обнял её за плечи. Она посмотрела на меня снизу вверх, и даже в темноте я увидел её влажные багровые губы. Я видел блики лунного света на этой влаге и крохотные тёмные трещинки. Она смотрела на меня как-то иначе, такого взгляда я у неё ещё не видел, и я понял, что нужно делать. Я поцеловал её.

Восемь

Потом Джо Линн уехала. Её дедушке стало лучше, и её мама сказала, что можно возвращаться в Спрингхилл. Помню тот день, когда Джо Линн пришла в аптеку сказать мне об этом. Мистера Уильямса опять не было, и я расставлял под прилавком пузырьки с шампунем, пытаясь навести порядок. Я услышал, как закрылась дверь и по старому кафельному полу зашлёпали сандалии. Эти шаги я сразу узнал. Я поднялся и увидел Джо Линн: она явно искала меня.

Увидев её лицо, я почуял неладное. Джо Линн не стала тянуть и прямо сказала, что они с мамой уезжают. Я не ответил. Когда со мной что-нибудь такое случается, я просто молчу. Никогда не знаю, что сказать. Я уставился на полку шкафа перед собой и ни о чём не думал. Снова и снова перечитывал ярлычок какого-то пузырька на полке. Потом услышал, как Джо Линн вновь заговорила. Странно, подумал я: она говорит так, словно речь идёт о самых обычных вещах, вроде погоды или новых домов. Я вспомнил тот вечер на холме, когда её багряные губы влажно поблёскивали в лунном свете и я видел на них крошечные трещинки, точно процарапанные кончиком булавки.

Когда она договорила, я понял, что она уезжает завтра на поезде. Я вышел из-за прилавка и схватил её за руку, но ладонь у неё была будто чужая, вовсе не как в тот вечер, когда от её жара у меня вспотела рука. Она не смотрела мне в лицо. Она отвела взгляд и сквозь витрину наблюдала за прохожими, которые и не догадывались, что происходит в аптеке. Я надеялся, что никто не войдёт, потому что мне хотелось поговорить с ней, надо было только собраться с мыслями и подобрать слова.

Она высвободила руку и объявила: ну вот и всё, больше сказать нечего. Мне показалось, что это прозвучало как в кино, как реплика из дешёвого фильма, которые идут по пятницам, с актёрами, которых никто не знает по имени. Я понял, что она вот-вот уйдёт, и снова схватил её за руку. Я спросил, приедет ли она снова и можно ли писать ей письма. Она повернулась, посмотрела на меня и сказала, что, может, когда-нибудь и приедет. Я спросил её, когда.

— Не знаю. Может, если дедушка опять заболеет, — сказала она и снова попыталась отнять у меня руку, но я её удержал.

— А куда тебе писать? У меня тут есть бумага, давай запишу адрес.

— Нет, мама рассердится, если я буду получать письма от мальчика. И вообще, что с тобой такое? Подумаешь, разок сходили погулять. Пусти руку. Ты как будто девчонок никогда не видел. Понятно…

— Да я правда ни с кем гулял, честное слово. Только с тобой. Я не…

— Ой, да замолчи ты. И пусти сейчас же. Можно подумать, ты жениться собрался.

— Джо Линн, мы могли бы пожениться. Нам уже можно. Тебе почти семнадцать, а я совсем взрослый…

Свободной рукой Джо Линн ударила меня по лицу. Она раскраснелась и смотрела дико: я понял, что напугал её, и разжал руку. Она не устояла на ногах и упала на кафель, и я хотел помочь ей встать, но не успел наклониться, как она уже была у выхода. Сквозь слёзы она крикнула, что я ненормальный, и захлопнула за собой дверь. Я видел в окно, как она бежит по Мэйн-стрит и как развеваются её волосы. Потом какая-то женщина прошла мимо окна, взглянула на меня и остановилась. Я подумал, чего это она не уходит. Она указала себе на щёку, но я не понял, что ей нужно, отошёл от окна и случайно бросил взгляд в зеркало. Тут я понял, на что она показывала. На щеке, там, куда меня ударила Джо Линн, выступила кровь.

Я забежал за прилавок, где мистер Уильямс держал коробку с бинтами, достал один и приложил к тонким царапинам, оставшимся от ногтей. Лицо горело. Я чувствовал, как глаза пульсируют под веками, будто хотят вырваться наружу, а волосы стали как шерстяная шапка, и хотелось содрать их с себя, чтобы охладиться.

Потом я немного успокоился и задумался о том, что случилось. С высокого табурета за прилавком я оглядел аптеку и залитую солнцем улицу за окном. Я подумал о том, где сейчас Джо Линн, дома ли она. Потом я подумал о себе и о том, какой я осёл. Я выставил себя дураком в тот вечер, когда повёл её на свидание, а ей было вообще всё равно. Тот вечер в новых домах ничего не значил. Поцелуй тоже ничего не значил. Она не знала, о чём я думал, когда увидел лунный свет на её лице, когда моя рука касалась её руки в кинотеатре, и даже когда совсем недавно я услышал, как она вошла в аптеку. Она не знала, что во всём свете только её одну я по-настоящему хотел заполучить и уже поверил, что она будет моей.

Я отнял бинт от щеки и посмотрел на красные полоски. Они напоминали решётку для крестиков-ноликов, которую мы рисовали на доске в школе, когда я был маленький. Мне стало стыдно при взгляде на них. Меня ударили. Я никогда не делал ничего такого, чтобы меня били, кроме той истории с Брюсом, но это было ещё до школы. Что подумают люди, если узнают, что я получил по лицу, да ещё от девушки? Навоображают себе, как водится, разных мерзостей. А может, и удивятся, они-то думали, что я пай-мальчик, работаю себе в аптеке, живу с тёткой и матерью в развалюхе на холме, а по вечерам только и делаю, что сижу дома, присматриваю за мамой и слушаю с ней радио.

Я снова подошёл к зеркалу. На щеке под глазом остались две темно-красные полоски. Кровь уже подсохла, и я понял, что так они сегодня и останутся. Я попытался сочинить какую-нибудь отговорку на случай, если кто спросит, но не смог выдумать ничего похожего на правду. Да не особенно и старался.

Мистер Уильямс держал под прилавком спички. Я взял одну, поджёг бинт и кинул его в корзинку для мусора. Я смотрел, как дым сначала поднимается быстрыми серыми клубами, потом замедляется и белеет. Когда струйка дыма иссякла, я почувствовал запах гари. Я сидел на табурете, вдыхал его и ни о чём не думал. В голове было пусто.

Работа пошла своим чередом. Мистер Уильямс снёс фасад аптеки и вместо старой кирпичной стены установил стеклянную витрину. Это слегка оживило бизнес, как он и рассчитывал. Одного он не учёл: что вечерами заходящее солнце будет светить прямо внутрь через всё это стекло. В это время оранжевый свет заливал всю аптеку так, что было больно глазам. Так что пришлось ему потратить ещё кучу денег на жалюзи, и это испортило весь первоначальный замысел.

Примерно тогда же что-то загадочное стало твориться с тётей Мэй. Она и всегда-то была ко мне добра, но теперь стала ещё ласковее. Я не рассказывал ей про случай с Джо Линн, чтобы ей не пришлось меня жалеть, но мне казалось, что она всё равно жалеет, и я никак не мог понять почему.

Наверное, нужно быть благодарным, когда тебе сочувствуют, но я так никогда не мог. Меня злило, что тётя Мэй обращается со мной как с больным: она то и дело спрашивала, как я себя чувствую, готовила мне особые лакомства, сюсюкала со мной как с младенцем, и глаза у неё наполнялись жалостью, когда она смотрела на меня. Я хотел сказать тёте Мэй, что меня это всё раздражает, и спросить, почему это она так странно себя ведёт, но так и не спросил. Просто надеялся, что как-нибудь само собой выяснится, с чего она носится со мной как с хромым крольчонком, который вдобавок неделю голодал.

Иногда, вернувшись вечером домой, я сразу поднимался в свою старую комнату, где стоял поезд. Там можно было открыть окно, подпереть его ручкой метлы и смотреть на звёзды и верхушки сосен. Я чувствовал, как ветер врывается в комнату, сдувает пыль и разгоняет старый застоявшийся воздух. Тёти Мэй рядом не было, и некому было гладить меня по голове, закармливать лакомствами и смотреть сочувственным взглядом, который выводил меня из себя. Там можно было думать.

Я думал о разном. Все мои бывшие одноклассники теперь учились в университете штата, по крайней мере те из них, кто окончил старшую школу, но таких было большинство. Люди, приходившие в аптеку, часто рассказывали о них: как им там здорово живётся, как те, кто побогаче, состоят в студенческих братствах, как такой-то учится на доктора или ещё на кого-нибудь, кого там готовят в колледжах. Я думал о том, кем стану я сам. Нельзя же всю жизнь работать в аптеке, а больше в долине делать было почти нечего. Чтобы хоть чего-то достичь, нужно было учиться в колледже. Но я не добрался даже до старшей школы, а уж её-то осилили почти все.

Я думал и о Джо Линн. Мне не хотелось о ней думать, но я ничего не мог поделать. С самого окончания школы, а то и с вечеринки на военной фабрике не было у меня вечера лучше, чем тот, когда мы с ней ходили гулять. Стоило мне вспомнить тот последний день, когда она пришла в аптеку, как щёки у меня вспыхивали и глаза снова начинали пульсировать. Я чувствовал, как стук сердца отдаётся по всему телу. Этот день мне не хотелось вспоминать больше никогда в жизни, но каждый раз, когда я поднимался в комнату и отпускал мысли на волю, он вставал передо мной так ясно, как будто всё происходило прямо сейчас.

Наверное, я бы мог рассказать всё тёте Мэй. Но молчал из-за того, как она себя вела. Если бы тётя Мэй была такой, как раньше, я бы ей рассказал о Джо Линн, но теперь мне не хотелось, чтобы она про это знала. Я и так порядком устал от её сочувствия и не хотел, чтобы всё стало ещё хуже, если я расскажу ей, как скучаю по Джо Линн и как мне грустно, что я не могу написать ей и как-то извиниться и объяснить, что сожалею о том, что сказал и сделал, и попросить её, даже если она ещё сердится, написать мне в ответ — хоть что-нибудь, чтобы только увидеть её почерк. Я хотел сходить к её дедушке и узнать у него адрес, но так и не решился. Наверное, тётя Мэй могла бы посоветовать мне, как быть, но мне не хотелось говорить с ней ни о чём таком.

Так что я просто сидел в комнате наверху и смотрел на верхушки сосен, достающие до самых звёзд, или на свой старый поезд, весь бурый от ржавчины — он больше не ездил и приржавел к рельсам из-за того, что в доме протекала крыша. Я сидел и думал, что когда-нибудь займусь им, разберу и смажу, и тогда, может быть, он снова поедет.

Из комнаты было слышно, как внизу играет радио, как мама что-то спрашивает, а тётя Мэй отвечает. Теперь по вечерам тётя Мэй сидела дома. Клайд уехал в Нэшвилл повидаться с каким-то человеком, который вроде бы обещал ему работу в музыкальной программе на местном радио. Каждый день мне попадалось на глаза его очередное письмо к тёте Мэй. Я знал, что эти письма от Клайда, потому что они были написаны печатными буквами. Писать как следует Клайд не умел; по крайней мере, я так думал, потому что никогда не видел, чтобы он писал как-то иначе. Тётя Мэй не говорила, когда он думает вернуться, а мне было всё равно. Я был рад, что она остаётся дома по вечерам и может сидеть с мамой, хотя мы и нуждались в деньгах.

Но мама изменилась, думал я. В ней мало что осталось от прежней мамы. Она совсем исхудала, и щёки у неё начали проваливаться. Кожа на носу натянулась и выглядела как луковая шелуха, прикрывающая кость. Так что я был только рад, что тётя Мэй дома и я могу сидеть у себя наверху. Мне не нравилось сидеть с мамой в полутьме и слушать радио. Жутко было смотреть на неё, на эти чёрные круги у неё под глазами, и видеть, как она смотрит на меня. Когда я оказывался с ней в одной комнате, она просто смотрела на меня, и мне становилось неуютно. Даже когда мы садились есть. Если я сидел с мамой за столом, она не ела. Просто сидела над тарелкой и смотрела на меня. Когда это началось, тёте Мэй пришлось кормить нас по отдельности, потому что я тоже не мог есть, пока мама на меня смотрит.

Я злился на себя за то, что шарахаюсь от собственной матери, но, поразмыслив, говорил себе, что она ведь уже не настоящая мать. Это была просто чужая женщина, которая меня пугала и, похоже, вообще не узнавала. Она даже не была похожа на мою мать. Я-то помнил, как выглядит мама. Я помнил женщину, которая укладывала меня спать, и танцевала со мной на вечеринке на заводе, и стояла со мной рядом, когда папа уезжал на войну. Я помнил женщину, которая долго смотрела вслед поезду, увозящему папу. А эта была чужая. С этой женщиной мне страшно было находиться в одном доме. Она больше не говорила со мной. Просто сидела, смотрела — а мне становилось жутко.

Я знал, что делается в городе. Прошло много времени с того вечера, когда у меня был выпускной и мы попросили Флору посидеть с мамой. После того случая весь город узнал о ней. Все ей вроде как сочувствовали и, когда поняли, что я не хочу о ней говорить, сами тоже перестали приставать с вопросами. Но я знал, что за люди у нас в городе. У них вечно оставалось лишнее время от собственной жизни, чтобы позаботиться о других людях и их делах. Они были уверены, что помогать ближнему нужно всем миром: например, в тот раз, когда одна женщина одолжила свою машину цветному, горожане сплотились и объяснили ей, что ей будет гораздо лучше на севере среди прочих любителей негров; или когда они сообща выжили вернувшихся с войны с жёнами-чужестранками. Если кто-то выделялся, его вынуждали уехать. Поэтому все они были так похожи. Все они говорили, делали, любили, ненавидели одно и то же. Если уважаемому в городе человеку что-то не нравилось, всем прочим полагалось тоже это осудить, а если кто был не согласен, в свою очередь начинали осуждать и его. В школе нам говорили, что надо думать своей головой, но в городе это было невозможно. Нужно было думать так, как всю жизнь думал твой отец, то есть так, как думают все.

И я знал, что в городе думают о маме. Теперь у неё не было друзей, чтобы вступиться за неё, так что история Флоры расходилась всё шире. Я знал, что Флора вернулась в число прихожан священника и даже возглавила воскресную школу для взрослых. Если уж в дело вмешивался священник, пиши пропало. За что бы он ни взялся — всё выходило как он задумал, кроме разве того случая с Бобби Ли Тейлором. Если он хотел выдворить человека из города, тот уезжал, особенно если не принадлежал к его пастве.

Священник возглавлял комиссию, которая решала, кому пришло время отправиться в сумасшедший дом или приют для неимущих. Почти каждый год он отправлял кого-нибудь из пожилых горожан в дом престарелых, хотя никто из них не хотел уезжать. Поговаривали, что в таких заведениях долго не живут, и хотя эти люди были старые, умирать им всё же не хотелось и они плакали, когда священник сажал их на поезд. Если они не очень сопротивлялись, он отвозил их на своём автомобиле, но так было только с теми, кто верил в его рассказы о том, какое это чудесное место, или с глухими стариками, которые всё равно не понимали, куда их везут. Однажды я видел старуху, которая уже не могла сама передвигаться и даже говорить. По пути домой из аптеки я увидел, как священник выводит её из старого дома, где она жила, и усаживает в машину. Она не могла ни ходить, ни говорить, вообще ничего, но страшнее её взгляда я в жизни ничего не видел. Когда я проходил мимо машины, она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах панический ужас, как у горного кролика, когда тот понимает, что ему не убежать от преследователя. Я остановился, сам не зная почему, и, когда машина священника тронулась, остался смотреть ей вслед. Наверное, старуха и сейчас там, в богадельне.

Жена мистера Уильямса ходила в церковь, и через неё до меня дошли вести про маму. Мистер Уильямс сказал мне, что священник и Флора договариваются с сумасшедшим домом, чтобы те поместили маму у себя. Я не поверил, ведь мама даже не выходила в город и её никто не видел, кроме нескольких охотников, которые иногда забредали на папин участок пострелять кроликов. Я пытался понять, для чего они это затеяли, но не мог придумать ни одной причины. Мистер Уильямс велел мне рассказать об этом тёте Мэй, потому что без разрешения семьи у них ничего не выйдет. Я и сам хотел ей рассказать, но в последнее время мы с ней мало разговаривали, поэтому я так и не собрался. Но я много размышлял об этом, пока сидел в комнате наверху. Я думал о том, как некоторые люди могут сделать с другим человеком всё, что захотят, и шериф не посадит их в тюрьму, и представлял, как мама садится в машину священника и они уезжают. Эта картина полностью занимала мои мысли. Я не мог думать ни о чём другом, стоило мне представить, как они уезжают, а священник потом рассказывает всем вокруг, как он помог и городу, и несчастной женщине. Но, — сказал бы он, — это всего лишь христианский поступок и любой добрый христианин на его месте с радостью бы сделал то же самое.

Меня всё больше раздражало то, что священник называл христианством. Всё-то у него выходило по-христиански, и вся его паства тоже так считала. Забирал ли он из библиотеки книгу, которая ему не угодила, или захватывал половину воскресной радиопередачи, или отправлял кого-нибудь в приют — всё это он называл христианскими поступками. Я не получил особенного религиозного образования и никогда не ходил в воскресную школу, потому что мы уже не принадлежали к церкви, когда я достаточно подрос, но я полагал, что знаю, что такое вера в Христа, и добрая половина поступков священника этой верой и не пахла. Я считал тётю Мэй доброй христианкой, но никто в долине со мной не согласился бы, потому что она никогда не ходила в церковь. Однажды я сказал одной покупательнице, что, по-моему, тётя Мэй не меньшая христианка, чем миссис Уоткинс. Эта женщина часто заходила в аптеку и разговаривала со мной о горожанах и, когда дошла до миссис Уоткинс, назвала её настоящей, ревностной христианкой. Я ответил, что и тётя Мэй тоже христианка, а женщина сказала, что я дитя, не ведающее слова истины, или что-то в этом духе, как обычно выражаются прихожане церкви.

Мистер Уильямс больше не заговаривал о Флоре, священнике и маме, и вскоре я обо всём этом позабыл. Но Джо Линн и странное поведение тёти Мэй никак не выходили у меня из головы. Я всё ещё вспоминал Джо Линн, когда сидел у себя наверху. Из комнаты, где стоял поезд, не было видно домиков на холме, где я её поцеловал, но из окон моей спальни их можно было разглядеть. Теперь их достроили, и туда въехали новосёлы. По ночам их окна светились. Так их легче было отыскать, и ночами я иногда сидел на подоконнике и смотрел на них. Только мне не нравилось, что эта часть холма светится. Мне нравилось представлять её такой, как в тот вечер, когда дома ещё стояли пустые и на холме кроме нас был только лунный свет. Я даже гадал, кто живёт теперь в том доме, на ступеньках которого мы тогда сидели.

Потом моим волнениям насчёт тёти Мэй пришёл конец. Однажды, вернувшись из аптеки, я обнаружил, что она сидит на кухне и разглаживает руками клеёнку на столе.

— Заходи, милый, — сказала она, услышав, как я вошёл в дом. Я не мог выносить её жалостливый взгляд и хотел сразу пойти в свою комнату с поездом. Но тётя Мэй услышала, как я поднимаюсь по лестнице, и снова позвала меня: — Поди сюда, милый. На кухню.

Я вошёл и заметил её рассеянный взгляд. Она смотрела через заднюю дверь на холм, туда, где среди сосен, уже догнавших высотой все другие сосны на холмах, должно быть, бродила мама.

— Садись. Сюда, к столу. Мама там, за домом. — Она ногой пододвинула мне стул. — Ну, как работа?

— Да так, тётя Мэй.

— Что такое?

— Ничего. Просто сегодня было тихо. Покупателей почти не было, только та старушка, что ходит каждый день и всё пытается что-нибудь купить за полцены.

Тётя Мэй некоторое время смотрела на меня, и вот потому-то мне и не хотелось сюда идти и говорить с ней. Я отвернулся, чтобы не видеть её глаза.

— Дэйв, мне нужно кое-что тебе сказать.

Она потянулась через стол к конверту, который я заметил только теперь.

— Сегодня пришло письмо от Клайда, давай я тебе его прочитаю.

Я промолчал, и она подала мне письмо.

— Вот, милый, читай сам.

Я открыл конверт и вынул письмо. Оно было написано печатными буквами, красным карандашом на пожелтевшей линованной бумаге, вроде той, на которой я писал в начальных классах у миссис Уоткинс.

«Дорогая Мэй.

Тут у меня хорошие новости. Билл говорит что даст нам выступить в своей программе на радио. Если мы ему понравимся. Наверняка понравимся Мэй. Не спеши. У тебя есть неделя чтоб добраться сюда. У меня тут славная комнатка. Билл говорит что наверно и пластинки можно записать. С них можно получить много денег. Я то знаю. Тебе понравится в Нэшвилле. Ты говорила что не бывала здесь. У них тут есть всякие шоу на радио. Напиши мне письмо дорогая и скажи когда приедешь. Это большой шанс.

С любовью,

Клайд».

Дойдя до конца, я начал читать заново. В письме всё ещё говорилось то же самое, и я подумал, что это какой-то бред. Я поднял глаза на тётю Мэй, но её уже не было за столом. Она стояла у раковины и мыла посуду. Потом она повернулась ко мне.

— Ну, милый, что скажешь?

— Не знаю, тётя Мэй. Что всё это значит?

— Клайд пишет, что может раздобыть нам хорошую работу в Нэшвилле, постоянную работу на радио или в студии.

Нэшвилл. Как чудно́ звучит. Тётя Мэй в Нэшвилле.

— А как же мы с мамой?

— В том-то всё и дело, милый. Об этом я и беспокоюсь, но, если только мы получим работу, я смогу забрать вас обоих. Этот Билл сказал Клайду, что уже вот-вот подыщет что-нибудь для нас. Ну, разве не понимаешь? Я смогу заработать кучу денег.

Всё это звучало нелепо. Тётя Мэй в Нэшвилле с Клайдом. Она не знала, надолго ли уезжает. А мама? Что мне с ней делать? Я боялся её, даже когда тётя Мэй была рядом. И что мы будем есть? Но я всё ещё ничего не ответил тёте Мэй.

— Послушай, милый, я уезжаю на автобусе послезавтра. И не волнуйся. Совсем скоро я вышлю вам с мамой билеты на поезд, слышишь?

И внезапно всё это обрушилось на меня так, как и должно было с самого начала. Она и вправду собиралась оставить меня вдвоём с мамой. Мысли опять переполнили голову, и я посмотрел тёте Мэй прямо в глаза.

— Но что мне делать с мамой? Я весь день работаю, а она сидит здесь, и что мы будем есть? Если бы я…

— Милый, тебе не о чем волноваться, правда. Я с ней тут была целыми днями. Она просто сидит у старых капустных грядок или где-нибудь в доме. С ней никаких хлопот. Я уверена, ты можешь оставить её тут на целый день и ничего страшного с ней не случится.

Я пытался сосредоточиться на словах тёти Мэй, но не мог. Понимал только, что она в самом деле решила уехать. Если бы я узнал об этом хотя бы за неделю, может, и придумал бы, что делать дома, пока её не будет, но всё это свалилось как снег на голову. Мне и правда придётся остаться вдвоём с мамой и заботиться о ней. Тётя Мэй в Нэшвилле, папа в Италии, а я здесь, с мамой. Всё это проносилось в голове так стремительно, что я не мог ухватиться ни за одну мысль, чтобы обдумать её как следует. Просто сидел, уставившись на клеёнку. Это была всё та же клеёнка, которая лежала на столе все годы, что мы жили в этом доме, но за эти годы её блестящая поверхность понемногу покрылась трещинками и царапинами, и теперь в них проглядывала тканевая подкладка. Я провёл по ним рукой, почувствовал под пальцами шершавую ткань. Она была так не похожа на гладкую поверхность клеёнки.

— Послушай, милый. Наверное, мне не следовало бы так поступать, но такого шанса мне никогда не выпадало, даже в молодости. Я могу попасть на радио и на пластинки. Дэйв, ты меня слушаешь? По-моему, ты не слышишь, что я тебе говорю. Бросай работу в аптеке. Тогда ты сможешь сидеть тут с мамой весь день, слышишь? Через неделю-две я пришлю вам билеты до Нэшвилла. И ещё, Дэйв, когда приедешь в Нэшвилл, я думаю, ты сможешь пойти в школу, в хорошую школу. В городах хорошие школы, Дэйв, а я буду зарабатывать достаточно, чтобы ты не работал и получил образование. Так что скажи завтра мистеру Уильямсу, что хочешь уволиться.

Я хотел о многом спросить у тёти Мэй, но не стал. Мне хотелось знать, что я буду есть, и мама тоже, когда тётя Мэй уедет. И ещё она будет жить в Нэшвилле с этим Клайдом. Я знал, что Клайд уже старик, но я ему не доверял. Когда я видел его с тётей Мэй, он вёл себя совсем не по-стариковски, а больше я о нём ничего не знал. Ещё мне не хотелось бросать работу у мистера Уильямса. Если я уволюсь, то потеряю, пожалуй, лучшую работу из всех, что мне вообще светят. А мистер Уильямс решит, что я не ценю всё то, что он для меня сделал.

Тётя Мэй прошла у меня за спиной и поцеловала меня в макушку. Я не пошевелился и всё смотрел через заднюю дверь на улицу, туда, где среди сосен сидела мама. Уже темнело, а к вечеру она обычно возвращалась в дом. Вскоре я её увидел — она шла сквозь сумерки, под ветвями в светло-зелёных иголках, придерживая подол юбки, полный сосновых шишек — наверное, набрала под деревьями. Я смотрел, как она подходит к заднему крыльцу, и пытался представить, как буду жить с ней один, даже всего две недели. Знакомое покалывание пробежало от пяток вверх по внутренней стороне ног, но я просто сидел и продолжал водить пальцем по протёртой клеёнке.

Когда мама вошла в дом, тётя Мэй потянулась к выключателю и зажгла свет. Она закрыла старую сетчатую дверь, потому что у мамы руки были заняты шишками. Мама подошла к столу и вывалила груду шишек на клеёнку. Все руки у неё были в глине из-за того, что она выковыривала шишки из земли, а к юбке пристали листья.

— Вот, — сказала она.

Я поднял на неё глаза, и она посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, но то, как она выглядела, потрясло меня. Казалось, она состарилась за этот день, даже по сравнению с тем, какой я видел её утром. Я знал, что она всё ещё смотрит на меня, так что я уставился через заднюю дверь в темноту между соснами, но думал я о маме, о том, как кожа у неё на лице натянулась, словно на барабане, а волосы стали как белая проволока. Я думал о её глазах и их непонятном выражении, а потом вспомнил, как когда-то она была красивой и мягкой и я целовал её и обнимал, а теперь я боялся её и не хотел подходить к ней близко.

Тётя Мэй сделала мне знак, и я вышел из кухни, чтобы мама могла поесть.

Наутро я пошёл в аптеку и сказал мистеру Уильямсу, что мне придётся уволиться. Он сперва решил, что я пытаюсь так пошутить. Пришлось объяснить, что я серьёзно, потому что тётя Мэй ненадолго оставляет нас с мамой вдвоём. Он смотрел на меня грустным взглядом, таким же, как у тёти Мэй, и мне захотелось, чтобы он прекратил и просто отпустил меня. Он пошёл к кассе, вынул оттуда немного денег, положил их в конверт и сунул мне. Я не знал, что сказать, и он, кажется, тоже, так что я поблагодарил его и с облегчением ушёл. Потом, уже поднимаясь по холму, я подумал, что, наверное, неправильно было брать у него деньги. Но возвращаться не стал.

На следующий день тётя Мэй уезжала. На поезд ей не хватило, так что она поехала на автобусе. Я смотрел, как она пакует вещи у себя в комнате, и помог ей закрыть крышку старого чемодана. Повозившись, я наконец защёлкнул замок, стараясь не помять альбом с вырезками, лежавший прямо поверх одежды. Она надела шляпу, ту самую, в которой была в тот день, когда приехала к нам жить, и даже не вспомнила об этом. Но я-то помнил.

Когда она собралась, мы хотели найти маму, но нигде поблизости её не было. Я подумал, что она, наверное, за домом, но искать её уже было некогда. Автобус уходил через полчаса.

Я взял чемодан тёти Мэй и, пока она прикалывала булавкой шляпу, разглядывал наклейки из Нового Орлеана, из Билокси, из Мобила. Ветер уже становился прохладнее, когда мы вышли на крыльцо, поэтому я закрыл за нами входную дверь. Пока мы спускались по тропинке, тётя Мэй объясняла, как быть с едой, где лежат консервы и сковородка, чтобы жарить яйца, и когда она напишет насчёт билетов, но я не слушал. Я думал о том, как мы с ней гуляли, когда я был маленький. Тётя Мэй тогда надевала ту же большую шляпу, только она была новее и ярче, и с тех пор я почти не видел шляп с такими полями. Сама тётя Мэй мало переменилась с тех пор, только одевалась она теперь как все в долине и не носила тех причудливых нарядов, в которых ходила поначалу. Как раз когда я думал об этом, мне пришло в голову: сколько же на самом деле лет тёте Мэй? Должно быть, я раньше не особенно задумывался о её возрасте, потому что она была такая здоровая и со всем справлялась. Но ведь тётя Мэй по-настоящему старая, подумал я вдруг и посмотрел сверху вниз на её волосы. Они были такие же жёлтые, как и всегда. И мне стало её жаль. Не знаю почему. Наверное, я представил, как ей придётся ехать в такую даль, до самого Нэшвилла, да ещё жить там с Клайдом.

На холмы уже пришла осень. Сосны раскачивались на ветру и хлестали друг друга макушками, но у земли было почти тихо, то есть тоже ветрено, но не так, как высоко в кронах сосен. Листья срывались с кустов, вились вокруг ног и спешили по тропинке к городу впереди нас. Я пожалел, что не надел пальто, потому что руки у меня покрылись гусиной кожей, как всегда, когда я мёрз. Тётя Мэй тоже была без пальто, а ведь в Нэшвилле будет ещё холоднее, но, когда я сказал ей об этом, она ответила, что уже нет времени за ним возвращаться.

Под ярко-голубым небом мы спустились в город. Листья, что бежали с холма вместе с нами, присоединились к своим собратьям на улицах и летели вдоль канав, через дворы, садились на лобовые стёкла автомобилей и держались словно приклеенные, пока машина не затормозит. Автобус останавливался перед парикмахерской на Мэйн-стрит, так что мы пошли туда и стали ждать на краю тротуара. Чемодан тёти Мэй был тяжёлый, и я с облегчением поставил его на землю.

Тётя Мэй смотрела в конец улицы, не едет ли автобус, а когда она повернулась, я увидел, что на глазах у неё слёзы.

— Это всё холодный ветер, милый. Вечно у меня из-за него глаза слезятся.

Казалось, мы простояли там не меньше часа. Потом я услышал мотор где-то вдалеке и, когда показался автобус, вышел на дорогу, чтобы помахать шофёру. Он остановился чуть ли в квартале от нас. Я схватил чемодан, и мы побежали к автобусу — шофёр уже открывал дверь. Тётя Мэй поднялась на первую ступеньку, потом снова спустилась и поцеловала меня, и я поцеловал её в ответ. Я хотел попросить её не уезжать, но вместо этого отдал ей чемодан, и дверь закрылась. Я разглядел, как она машет мне из темноты салона. Я помахал в ответ и улыбнулся. Потом мотор завёлся, и автобус тронулся. Выхлоп ударил мне в нос, и я отступил обратно на тротуар, и смотрел вслед автобусу, пока он не скрылся за дальним холмом, и больше я тётю Мэй не видел.

Девять

Когда я вернулся к дому, уже темнело. Всю дорогу вверх по тропинке я размышлял, скоро ли ждать билетов от тёти Мэй и что делать, пока они не придут. Ветер совсем разбушевался. Чтобы не замёрзнуть, недалеко от дома я перешёл на бег. Тропинку я знал наизусть, так что закрыл глаза и не открывал, пока шлак не захрустел под ногами.

Войдя в дом, я закрыл окна, потому что ветер продувал все комнаты насквозь и было холодно, как на улице. Я зажёг старую плиту на кухне, вскрыл банку кукурузы и опрокинул в кастрюлю. Потом я подумал, где может быть мама. Я распахнул заднюю дверь и позвал, стараясь перекричать ветер, но потом вспомнил, что она никогда не откликается, когда её зовут, да и всё равно всегда возвращается, когда на улице темнеет. Темнота её пугала.

Я решил, что она, должно быть, наверху, и не стал больше об этом размышлять. Когда кукуруза согрелась, я перевалил её в тарелку, положил сверху масла, достал хлеб и стал есть. Ветер завывал, налетая на угол кухни, и слышно было, как сосны на папином участке со свистом хлещут друг друга ветвями. Я представил себе холм наутро, когда земля будет усыпана иголками и мелкими веточками, и всё вокруг облепят листья, сорванные с кустов. Шлак во дворе тоже занесёт листвой и ветками, а зверьки на холмах поднимут переполох. С ними так всегда бывало в ветреную погоду.

Я доел и поставил тарелку в раковину к остальной посуде. Посмотрел на груду грязных тарелок и стаканов и подумал, что придётся всё это отмывать, и вот бы тётя Мэй поскорее написала про билеты. Но как же это она взяла и уехала, и совсем не подумала о том, как мне везти маму на поезде? И вообще — неужели мы правда уедем из долины? Я никогда в жизни не уезжал так далеко, но тётя Мэй ничего не сказала о том, как быть со всеми вещами в доме, и ведь нужно ещё много чего уладить до отъезда, а я даже не знал, куда ей писать, чтобы спросить, что нужно сделать. Я посмотрел на старую, засиженную мухами лампочку на проводе. Она как будто никогда не перегорала, хотя пользовались мы ей постоянно. Я не мог припомнить, чтобы её хоть раз меняли. Я подумал, что остался тут с мамой один-одинёшенек, совсем как эта одинокая лампочка висит на проводе и не может слезть.

Когда я вышел в гостиную, ветер распахнул входную дверь и снова захлопнул. Я почувствовал, как порыв холодного воздуха пронёсся мимо меня в кухню. Ещё прежде я прикрепил на дверь небольшую задвижку, чтобы запираться по ночам, потому что со всеми этими новыми домами вокруг стало как-то слишком людно. Я попробовал защёлкнуть её, но, видно, там разболтался какой-нибудь винтик, и ничего не вышло, так что оставалось только надеяться, что ветер не распахнёт дверь снова.

Ступеньки лестницы уже так истёрлись, что приходилось ставить ногу туда же, куда наступали все, кто ходил по ней раньше. По бокам на каждой ступеньке образовались ложбинки почти в дюйм глубиной. Иногда я специально ставил ногу на середину ступеньки, где никто не ходил. И сейчас я тоже стал подниматься, ступая по самой середине, где дерево казалось почти новым. На второй этаж вели шестнадцать ступенек. Поднимаясь, я считал их. Тринадцать. Четырнадцать. Я подумал о том, чем мне заняться, пока не придёт письмо от тёти Мэй. Поговорить было не с кем, а книг я никогда не читал, хотя мистер Фарни говорил, что читать необходимо, чтобы развивать ум и иметь что-то на случай, если останешься один и не будешь знать, куда себя девать. Пятнадцать. В углублении на ступеньке собралась лужица. Я плоховато видел в темноте, но из кухни долетало немного света и было видно, что это не вода. Слишком густая и тёмная. На самой верхней ступеньке я заметил ещё одну лужицу, дотронулся до неё и растёр тёмную жидкость между пальцами, но так и не понял, что это. В сумраке она казалась буроватой.

Я поднялся на последнюю ступеньку и шагнул в коридор, но тут же споткнулся обо что-то твёрдое. Я остановился и попытался разглядеть, что это, но в темноте не мог ничего разобрать и ощупью пробрался к настенному светильнику. Я дёрнул шнур, оглянулся и сначала решил, что мне померещилось. На полу лежала мама, и струйка крови вытекала у неё изо рта. Кровь стекала к лестнице, следуя уклону пола — её-то я и увидел на ступеньках. Я посмотрел на свою руку. Кровь осталась на кончиках пальцев и уже начинала подсыхать. Я вытер руку о штаны и подошёл к маме. Даже глядеть на неё было страшно. Я думал, она умерла, но, когда я присел и потрогал её за руку, рука оказалась тёплой, и я услышал, как мама шумно дышит. Кровь натекла лужицей вокруг её головы, и волосы у неё слиплись. Я зажал ей рот ладонью, пытаясь остановить кровь, но, когда я убрал руку, всё, что я удерживал, сразу вылилось и сбежало ручейком по её лицу и шее, и лужа на полу ещё подросла.

Я безуспешно пытался сообразить, что же теперь делать. Подбородок у меня задрожал, как бывало в детстве, но я знал, что уже слишком взрослый, чтобы плакать. Я должен был что-то придумать. Где-то я слышал, что в таких случаях человека нельзя передвигать, но я не мог оставить маму на полу, потому что в доме становилось всё холоднее. Я наклонился над ней и стал звать: «Мама, мама», но она не шевелилась, и тогда я просунул руки ей под спину и под колени и понёс её в спальню. Мама была совсем худая и кожа у неё на лице натянулась, но нести её было тяжело, и один раз я едва её не уронил. Всю дорогу кровь продолжала течь у неё изо рта и капать с платья. Её волосы, совсем белые, свисали до пола, и там, где они попали в лужу, они окрасились в красный, и кровь капала с их концов.

Я положил её на кровать и накрыл ей рот старым полотенцем, чтобы впитывало кровь. Потом присел на край кровати и потыкал маму пальцем. Её рука лежала рядом со мной, и я погладил её, потом взял её ладонь в свою. Я не мог понять, что с ней случилось. Только теперь мне удалось задержаться на этой мысли и попытаться её обдумать. Почему у неё кровь изо рта? Я осторожно потряс кровать и позвал маму по имени, но она не ответила. Ветер всё дул и дул, и входная дверь снова громко хлопнула, но звук, казалось, донёсся откуда-то издалека.

Теперь мне стало жутко, и я не понимал, как быть дальше. Где найти врача и чем ему заплатить? Денег в доме осталось только на еду. Врачи всегда берут дорого, а тут всё говорило о том, что придётся отдать кучу денег. К нам доктор никогда не приходил, и я не знал, где его искать. Я подумал: может, если оставить маму в покое, утром ей станет легче. Кровь уже не текла, так что в этом смысле стало получше, но вся кровать была перепачкана и простыня стала липкой. Я принёс влажную тряпку и стёр с маминого лица и шеи ту кровь, что не успела ещё как следует засохнуть.

Вытирая ей кровь вокруг рта, я взглянул ей в лицо. Эта женщина, тёмная и высохшая, вся в липкой крови, никак не могла быть мамой. Я погладил её по лбу, как делал когда-то, когда этот лоб был белым и мягким, но теперь он потемнел, сделался твёрдым и сухим. Она дышала с трудом, а иногда казалось, что она пытается вздохнуть, но захлёбывается. Кровать казалась слишком большой для неё, такая она была иссохшая и маленькая в свете, падавшем в комнату из коридора. В этом тусклом жёлтом свете она выглядела ещё хуже.

Потом я понял, что плачу, но плакать было нельзя. Надо было придумать, что делать, раз тёти Мэй нет. Моя мать умирала. Я знал это и ничего не мог поделать. Ветер, сильный и холодный, всё бился в окно комнаты. Кроме нас с мамой на холме был только ветер. Я закрыл лицо ладонями, словно боялся, что кто-нибудь увидит и подумает: такой большой, а плачет, — и зарыдал так, как не рыдал никогда в жизни, даже совсем маленьким. Я пытался успокоиться и отдышаться, но тут всё, что пошло не так, разом обрушилось на меня, и я прижался лицом к маме, и обнял её, и рыдал на её жёсткой груди, как раньше, когда она была ещё полной и округлой.

Я почувствовал, как она задрожала. Что-то заставило меня взглянуть ей в лицо — губы у неё шевелились. Я пытался понять, что она говорит, но она только беззвучно шевелила губами, сухими и растрескавшимися, в запёкшейся крови. Ветер взвыл ещё громче, и я наклонился к её лицу, и она проговорила «Фрэнк», и её дыхание остановилось, и больше она уже не двигалась.

Всю ночь я просидел в комнате, где стоял мой поезд. Ветер свистел и завывал, дом сотрясался, и мне было жутко. Мама лежала под одеялом в соседней комнате. В доме было холодно — и в той комнате, где я сидел, и в соседней тоже. Наверное, там было даже холоднее.

Казалось, рассвет никогда не наступит и ветер никогда не утихнет. Я сидел на полу рядом с проржавевшим поездом и чувствовал, как сквозняк проникает в комнату сквозь трещины в стенах и щели в оконной раме. Руки у меня покрылись гусиной кожей, ноги тоже замёрзли. Не знаю почему, но я думал о Джо Линн и о вечере в новых домах, и о том, где она и что сейчас делает. Но при этом мне было по-прежнему страшно, и я пытался сообразить, что теперь делать мне самому.

Как мне хоронить маму? Я не знал, куда писать тёте Мэй. Она бы всё объяснила, но я не мог с ней связаться. Ещё я гадал, сколько стоит похоронить человека. У меня почти не было денег, кроме тех, что дал мистер Уильямс, да их и не хватило бы. Если семье не хватало на похороны, то покойника хоронили за государственный счёт где-то в столице штата, без имени на памятнике. Я не хотел, чтобы маму похоронили там, но не мог ещё неделю дожидаться вестей от тёти Мэй. Нельзя ждать неделю, чтобы похоронить человека.

Наконец занялся рассвет, сперва бледно-розовый, потом ярко-алый. Я поднялся и пошёл вниз, потому что проголодался. На кухне нашлось несколько яиц, я поджарил одно и съел, но передержал его на сковородке и оно подгорело снизу и стало жёстким. Желток был мягкий и вкусный, но белок пришлось долго разжёвывать, прежде чем проглотить.

Когда рассвело, я понял, что день сегодня будет обычный для ранней зимы, с ярко-голубым небом и пронизывающим ветром. Солнце уже взошло, и я надел пальто, вышел на улицу и сел на ступеньках за домом. Я собирался посидеть на улице и придумать, что делать дальше, но не мог сосредоточиться ни на одной мысли. О чём я только не думал, пока там сидел, но твёрдо решил только одно.

Я достал лопату, которую купил папа в тот год, когда решил засеять свой участок. Она валялась под домом и вся заржавела, а к рукоятке пристала паутина, но я смахнул её обрывком бумаги. Вернувшись на участок, я не сразу решил, где копать: подходящих мест хватало. Наконец я выбрал тенистое местечко между двух красивых сосен, где ветер стихал до лёгкого дуновения. Глина была мягкая, и копалось легко. Только с корнями пришлось повозиться, но их встречалось немного и они хорошо рубились лезвием лопаты. Ветер подбрасывал в яму иголки, шишки и листву с кустов и присыпал листьями растущую кучу глины. Я натыкался и на камни, но больших мне не попалось, только мелкая серая щебёнка.

К тому времени, как я закончил, стало немного теплее, но ветер всё ещё гулял среди сосен. По солнцу я видел, что время уже к полудню. Теперь в яме не осталось теней, кроме тех, что падали от сосновых ветвей, пропали и тёмные двойники, что прятались за стволами сосен. Утро кончилось. Я снова проголодался, пошёл в дом и отыскал на кухне ещё банку консервов. Это оказались помидоры. Я съел их прямо из банки, не разогревая. Им не хватало соли.

В доме было холоднее, чем на улице. Я ведь оставил окна закрытыми, и холодный ночной воздух так и стоял в комнатах. Скоро я поднимусь наверх, подумал я, и заберу её, но сейчас хорошо бы немного посидеть на кухне. Допивая стакан воды, я услышал, как кто-то подошёл к переднему крыльцу и открыл дверь. Тётя Мэй держала на кухне старое папино ружьё, на случай, если кто-нибудь вломится, когда они с мамой сидят там. Я не понимал, зачем оно ей: крупные звери на холмах не водились, а люди никогда не подходили близко к дому, — но теперь я достал его из-за плиты, хоть и не стрелял ни разу в жизни.

По шагам в комнате я понял, что это мужчина. Потом он кашлянул, расколов ледяную тишину, стоявшую в доме. Я поставил ружьё возле кухонной двери и вышел в гостиную.

— Привет, Роберт.

Это был священник.

— Я Дэвид. — Я не мог взять в толк, чего ему здесь надо.

— Дэвид. Извини. Давненько я не видел твою семью в церкви.

Я промолчал. Он понял, что я не собираюсь отвечать, и продолжил:

— Ну что ж, сынок, я смотрю, твоя тётя уехала, так что можно перейти, как говорится, сразу к делу. Я здесь как исполнитель воли штата, сынок. Ты ведь понимаешь, что твоей матери будет лучше в другом месте, ты же не сможешь заботиться о ней в одиночку. Пока твоя тётя была тут, другое дело, но раз она уехала…

— Что вам надо? — Я не сводил с него глаз, но он озирался по сторонам и не смотрел мне в лицо.

— Так вот, машина у меня внизу, у холма, и я готов отвезти её в очень славное местечко недалеко отсюда. Ты понимаешь, о чём я. Она там будет счастлива, сынок. Не годится вам оставаться вдвоём, ты ещё слишком мал, да и вообще… Собери ей с собой пару чистых платьев, будь добр. Она где, наверху? Поди приведи её сюда. Я подожду тут, в гостиной.

Он направился к нашему старому дивану.

— Она с вами не поедет. Её здесь нет, — сказал я. Он снова повернулся ко мне.

— Так, сынок, ты, видно, не соображаешь. Это для твоего же блага и для блага города. Как христианин, я хочу всё устроить наилучшим образом. Я сам за ней схожу.

Он подошёл к лестнице и начал было подниматься по ступенькам, но я крикнул ему:

— Её там нет. И вообще, нельзя просто так врываться в дом. Убирайтесь отсюда. Слышите, убирайтесь! Слезай с лестницы, чёрт подери, не то я сам тебя стащу и позову шерифа! Убирайся к чертям из этого дома, ублюдок, я знаю, что ты…

— Я не собираюсь выслушивать твои богохульства, мальчик. Угомонись и скажи спасибо, что кто-то готов потрудиться для тебя и помогает тебе во имя Господа!

Он поставил ногу на следующую ступеньку, а я бросился на кухню и схватил ружьё. Я прицелился и выстрелил — как раз в тот миг, когда он добрался до верхней ступеньки. Ружьё ударило меня в плечо, и я стукнулся о стенку, а когда снова выпрямился, увидел, как он валится вперёд. Он не вскрикнул, ничего такого, совсем не как в кино. Просто упал и затих.

Я выронил ружьё и уставился наверх. Священник не двигался. Он лежал раскинувшись, так что голова и руки оказались на полу второго этажа, а тело на лестнице. Затылок у него сделался весь красный, ярко-ярко-красный.

Набравшись храбрости, я поднялся по ступенькам. Голова у него оказалась прострелена прямо в том месте, где начинается шея. Кровь пульсирующей струйкой стекала в углубление на верхней ступеньке и собиралась в свежую лужицу поверх маминой крови, засохшей там с вечера. Я привалился к перилам на другой стороне лестницы, подальше от него, и не мог понять, жив он или умер. Кровь всё не останавливалась, и я отвернулся и стал смотреть в гостиную, где на полу у входа в кухню лежало ружьё. Потом я снова перевёл взгляд на него. Струйка крови остановилась, и у меня скрутило живот. Я убил человека.

В доме стоял такой холод, что даже в пальто меня знобило. Я ринулся по коридору второго этажа в комнату с поездом и захлопнул дверь. Потом попытался открыть окно, чтобы впустить хоть немного тёплого воздуха, но раму заклинило. Ноги снова покалывало будто иголками, и я ощутил, как волна этого покалывания пробирается прямо между ними. Снаружи сосны качались на ветру. Солнце заливало всё вокруг светом, и небо было такое голубое, чистое и яркое, что резало глаза. Но в доме было холодно и темно, и хотелось наружу, к теплу и солнцу. Но сначала надо было кое-что сделать.

В комнате, где лежала мама, стало как будто ещё темнее и холоднее. Под одеялом видны были только очертания её ног и головы. Остальное просело и казалось частью матраса, но я-то знал, что она там, и мне было страшно. Не снимая с неё старого одеяла, я просунул под неё руки и поднял её. Она была тяжелее, чем я ожидал, и совсем холодная, и твёрдая, и мне захотелось положить её обратно, вымыть руки и убраться из дома.

Когда я нёс её мимо того места, где лежал священник, край одеяла попал в лужицу крови, и красный след протянулся по ступеням до самой двери кухни, где из красного сделался просто влажным. Чтобы открыть заднюю дверь, пришлось положить маму на пол, и одеяло сползло у неё с ног, и я увидел, какие они тёмные и окоченевшие. Прежде чем поднять её, я снова набросил на них одеяло. От вида сухой коричневой плоти у меня сводило живот.

Засыпав яму за домом, я набросал сверху листвы и хвои, чтобы никто не нашёл и не потревожил могилу. Но холмик всё равно было видно, и я опять взял лопату и разровнял его, рассыпав землю вокруг. Потом снова накидал сверху веток и листьев и решил, что лучше мне уже не сделать.

Я зашвырнул лопату поглубже под дом и уже собрался уходить, но потом вернулся на участок, встал на колени там, где набросал листьев, и помолился. Тени сосен становились всё длиннее. Тогда я понял, что больше тут оставаться нельзя.

Конверт мистера Уильямса так и лежал у меня в кармане пальто. Я вышел с участка, ещё раз оглянулся и зашагал вниз по тропинке. Я шёл через город, здоровался со знакомыми, но больше уже не оглядывался ни на холм, ни на дом, ни на то, что в нём осталось. Выстрела никто не услышал. Дом стоял слишком высоко, к тому же по холмам всегда бродили охотники.

Железнодорожник на станции сказал, что ближайший поезд через полчаса, но не знал, куда он едет. Я сел на скамейку и стал ждать.

Десять

И вот я еду. Светает. С другой стороны вагона в окнах разгорается заря, желтовато-розовая сверху, тёмно-красная у земли. Вагон почти пустой, не считая старухи впереди и солдата наискосок от меня. Ночью мы то и дело останавливались, и люди сходили на станциях.

Уже и не знаю, далеко ли мы теперь от долины, но, судя по всему, проехали прилично. В поезд я сел ещё до темноты, да и ехали мы быстро, хоть и не так быстро, как могли бы: этот поезд явно знавал лучшие дни. Сиденья в вагоне уж точно старые и неудобные, так что поспать не удалось.

Места тут ровные. Ни одного порядочного холма. Никогда не бывал в такой плоской местности, интересно, как людям тут живётся. Наверное, я просто привык к холмам и соснам, а тут даже деревья сплошь низенькие и какие-то приплюснутые, и кажется, будто никакому ветру их не раскачать.

Я не спрашивал кондуктора, куда идёт поезд. Знаю, надо было спросить, но я просто отдал ему конверт с деньгами мистера Уильямса и попросил высадить меня, когда оплаченный проезд закончится. Он пару раз проходил мимо, и я всё ждал, что вот сейчас он остановится и похлопает меня по плечу, но он пока не подошёл, так что, наверное, сколько-то ещё я проеду. Хорошо бы он высадил меня в каком-нибудь большом городе. Всегда хотел увидеть настоящий город, к тому же там можно найти работу и люди не спрашивают лишнего — не то что в долине.

В дом, наверное, уже вошли. Скорее всего, жена священника попросила кого-нибудь пойти его поискать. Но теперь я уже далеко, и мне почти не страшно.

Надо будет написать письмо тёте Мэй. Может быть, когда я узнаю, где нахожусь, и устроюсь на работу, мне удастся отложить денег и поехать в Нэшвилл. Наверное, они подумали, что я туда и уехал, искать тётю Мэй.

Солнце уже поднялось над приземистыми деревьями, и теперь видно, что небо здесь как вчера в долине — такое же голубое и ясное.

1

Менестрель-шоу — форма американского народного театра, в котором загримированные под негров актёры изображали комические сценки из их жизни, а также исполняли стилизованную негритянскую музыку и танцы. В основном жанр изжил себя к началу XX века, но в сельской местности Южных штатов просуществовал до середины 1920-х годов. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Каджуны (Cajuns) — потомки франкоканадцев, депортированных британцами в XVIII веке из французской колонии Акадия на территорию штатов Луизиана, Техас и Миссисипи. Сохранили культурную автономию и своеобразные диалекты французского (Louisiana French) и позже английского (Cajun English).

3

Флаг военной службы имеют право вывешивать в домах, где кто-то из членов семьи ушёл в армию. Представляет собой вертикальное белое поле в широкой красной рамке, на котором размещаются звёзды по количеству военнослужащих членов семьи. Если такой член семьи ещё жив, звезда на флаге должна быть синего цвета. В случае его гибели цвет звезды меняется на золотой. Традиция заведена в 1917 году и существует по сей день.

4

Фильм-драма «Украденная жизнь» («A Stolen Life»), в котором Бетт Дэвис сыграла сестёр-двойняшек, вышел на экраны в 1946 году, так что во время войны его показывать, конечно, не могли.

5

Очевидно, тётя Мэй привирает. Кони-Айленд — полуостров в Бруклине, в Нью-Йорке, а вовсе не в Мексиканском заливе. С конца XIX века славится многочисленными парками аттракционов. Фильм-мюзикл 1943 года «Кони-Айленд» («Coney Island») стал одной из главных удач в кинокарьере Бетти Грейбл.

6

В 1941 году, когда США вступили во Вторую мировую войну, были основаны Объединённые организации обслуживания (USO, United Service Organizations). Основной их задачей была моральная поддержка военнослужащих и поднятие боевого духа. Для этого устраивались всевозможные культурные мероприятия на военных базах, в основном, конечно, с участием дам. В 1947 году организацию вроде бы распустили, но в 1950-м началась Корейская война, а потом и Вьетнамская, а потом и прочие, так что организация действует и сегодня.

7

Перевод С. Проханова.

«Благодатная скала» («Rock of Ages») — христианский гимн, слова которого сочинил в 1763 году англиканский священник Огастас Топлэди. Исполняется по сей день в основном на две разные мелодии — одна более распространена в Британии, другая в США.

8

«Поезд на Чаттанугу» («Chattanooga Choo-choo») — песня 1941 года, ставшая популярной благодаря оркестру Гленна Миллера и кинофильму «Серенада Солнечной долины». Авторы песни — поэт Мак Гордон и композитор Гарри Уоррен. Чаттануга — город в штате Теннесси, через который пролегала железнодорожная магистраль с севера на юг США. Первый поезд прошёл через Чаттанугу в 1880 году, последний — в 1970-м.

9

Перевод М. Резницкого.

Песня Уильяма Кристофера Хэнди (W. C. Handy) «St. Louis Blues» («Сент-Луисский блюз» или «Сент-Луисская тоска») была впервые опубликована в 1914 году. Позже стала своего рода «Гамлетом» для джазменов и исполнялась бессчётным множеством музыкантов в самых разнообразных версиях.

10

«Боже, благослови Америку» («God Bless America») — патриотическая песня-гимн Ирвинга Берлина, сочинённая в 1918 году и получившая вторую жизнь в 1938 году. Стала популярна в исполнении певицы Кейт Смит. Впоследствии песню исполняли многочисленные музыканты от Бинга Кросби (1939) до Селин Дион (2001) и Леди Гаги (2017).

11

«Амос и Энди» («Amos ‘n’ Andy») — крайне популярная в своё время комедийная радиопередача о похождениях двух темнокожих жителей нью-йоркского Гарлема — честного трудолюбивого Амоса и мечтательного раздолбая Энди. Авторами и «голосами» героев, что характерно, были белые актёры Фримен Гозден и Чарльз Коррел. Передача продержалась в радиоэфире с 1928 по 1960 год, в начале пятидесятых вышли первые эпизоды на телевидении, уже с чёрными актёрами.

12

Генри Лонгфелло, «Дня нет уж…» («The Day is Done…»). Перевод И. Анненского.

13

«Дикси», также известна как «Я хотел бы быть в Дикси», «Земля Дикси» (англ. «Dixie», «I Wish I Was in Dixie», «Dixie’s Land») — американская народная песня, один из неофициальных гимнов Южных штатов. Первый раз была исполнена в 1859 году в Нью-Йорке (это, кстати, на севере). Автором считается Дэн Эмметт, уроженец Огайо (это тоже, как ни странно, на севере). В Гражданскую войну была очень популярна среди конфедератов.

14

«Time» («Время») — еженедельный новостной журнал в основном общественно-политической направленности. Выходит в Нью-Йорке с 1923 года.

Content

Джон Кеннеди Тул
Неоновая Библия

Предисловие

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

1