Уэлш Ирвин

Героинщики

Ирвин Уэлш

Героинщики

Соблазн

Пролог: Записи из реабилитационного журнала

Запись в журнале: размышления об Оргрейве

Даже невероятная жесткость этого старого неубиваемого дивана не может помешать моему телу расслабиться и погрузиться в воспоминания. Она напоминает мне об университетском общежитии в Абердине; о том, как я лежал в темноте, нежась в возвышенной свободе от страха, который заполнял мою грудь, в то время как скользкий комок мокроты внутри все рос. Что бы я не слышал за окном - скрип автомобилей, что ездили туда-сюда по узким улицам, и свет от их фар, который иногда заглядывал в эту старую затхлую комнату; пьяниц, которые бросали вызов всему миру орущих свои серенады; душераздирающие крики котов, которые прибегали к своим мучительным развлечениям, - я верил, что все равно не услышу этих звуков.

Ни кашля.

Ни крика.

Ни одного удара - ДУФ, ДУФ, ДУФ ...

Ни один назойливый громкий шепот с этими истерическими нотками не поможет тебе понять, насколько бессонной может быть ночь.

Только дремотная, относительно молчаливая тьма и этот диван.

Да нет. Блядь. Кашель.

Это всегда начинается с кашля. Всего одно покашливание. Затем ты мечтаешь о том, чтобы он успокоился, но твой пульс ускоряется, что говорит о том, что это - именно тот собачий лай, который ты бессознательно ждал все это время. Затем раздается второе - и это самое худшее, - после чего ты начинаешь сердиться уже не на того, кто кашляет, а на того, кто помогает ему.

Просто оставь его, блядь.

Но ты неизбежно слышишь, как за тонкими бумажными стенами забеспокоились, потом судорожный вопль, резкий щелчок выключателя, шаркающие шаги.

Затем - голоса, уговоры и воркование, после чего начинается страшная процедура: постуральный дренаж.

ДУФ ... ДУФ ... ДУФ ...

... ДУФ ... ДУФ ... ДУФ ...

Ужасный ритм, с которым мой отец огромными кулачищами стучит ему по худощавой, сгорбленной спине. Настойчиво, даже жестоко, это существенно отличается от того, как деликатно хлопает его по лопаткам мама. Затем метания стихают, и они с облегчением вздыхают.

Если бы только можно было оставить его в больнице! Просто избавиться его на хуй.

Я не вернусь к этому дому, пока он не оставит его навсегда. И все же замечательно иметь свой собственный угол, где можно забыть все это и просто окунуться в сон душой и телом.

- Давай, сынок! Просыпайся! Шевелись!

Боль пробуждения и грубый, как наждак, голос отца. Он стоит у моего дивана, нахмурив лоб, голый выше пояса; грудь у него покрыта порослью светлых седых волос. Он чистит зубы белой щеткой. Мне понадобилось целых три секунды, каждую из которых я отмечаю сонным морганием, чтобы понять, что я лежу на бабушкином диване в Кардональди. Мне удалось заснуть только несколько часов назад, а на улице все еще темно, и только маленькая настольная лампа освещает полумрак комнаты своим мрачным аквамариновым светом. Впрочем, он прав, нам пора: должны успеть на автобус, отходящий с площади Святого Еноха.

Я поднялся с дивана и сразу понял, что держусь бодрячком, несмотря на то, что почти не спал, и попросил разрешения воспользоваться бабушкиным утюгом: надеялся разгладить хотя бы ужасные складки на своем прикиде от «Фреда Перри», прежде чем надеть его на свое худое, бледное тело, покрытое гусиной кожей. Отец всегда смеется надо мной из-за этого.

- Да забей, - шамкает он, не извлекая изо рта щетки, и шагает в ванную, включая свет на ходу. - Это тебе не модный показ! Поторопись!

Меня торопить не надо; по моему телу разливается адреналин, которого хватило бы на двоих. Но по этому притону скучать я не буду в любом случае. Бабушка также встала, чтобы провести нас. Маленькая, совсем седая, одетая в стеганый халатик, но еще достаточно прочная и даже живая, она смотрит на нас поверх очков, не выпуская из рук шерстяную сумочку. Бабушка окидывает меня взглядом, пытается протянуть руку или что-то такое, но потом ковыляет за отцом в коридор. Я слышу, как она монотонно расспрашивает его:

- А когда приходит автобус ... А куда он едет ... А во сколько будете там...

- Возвращайся ... в свою ... комнату ... мама, - отец сплевывает зубную пасту в раковину после каждого слова, в то время как я пользуюсь возможностью и натягиваю на себя одежду: рубашку, джинсы, носки, кроссовки и куртку. Мимоходом рассматриваю снимки дедушки Рентона, вставленные в рамки и развешанные на стене над камином. Дед получил четыре медали во время войны, в том числе крест Виктории за отвагу, кажется, за нормандскую операцию. Он не был бы рад тому, как бабушка выставила снимки на всеобщее обозрение; сам он держал их в старой табакерке и всегда радовался, показывая их нам, членам семьи. Надо отдать ему должное, он признавался, рассказывая нам с братом Билли о войне, все это - дерьмо собачье. Что есть смелые, достойные люди, которые ни награды не получили за свои подвиги, в то время как всевозможных мудаков награждали ни за что.

Помню, как однажды, когда мы выезжали на выходные в Блэкпулского пансиона, я подколол его, мол, ты же точно свою храбрость демонстрировал, не так ли, дедушка, когда высаживался на тот берег, так ты и был смелый.

- Я испугался тогда, сынок, - начал он с мрачным лицом. - Но более всего я был взбешен; ярость из-за того, что должен был быть там. Эта ярость охватила меня всего. Хотел согнать гнев хоть на ком-то, лишь бы домой вернуться.

- Но надо было остановить немцев, не так ли, отец? - Пришел на подмогу деду мой отец. - Ты же сам так говорил!

- Знаю, знаю. Разъяренным я был из-за того, что война вообще началась в мире.

Две фотографии деда Рентона мало отличались друг от друга. На одной он - дерзкий молодой мужик в военной форме, которая придает ему определенной солидности; кажется, он только собрался на поиски приключений со своими товарищами. На второй, на вид явно более старой, можно увидеть, что его лицо украшает широкая улыбка, совсем непохожая на ту лихую гримасу, как на первом снимке. Не то чтобы она была какая-то фальшивая, но было в ней что-то вымученное, какой-то не такой.

Бабушка вернулась в комнату как раз в тот момент, когда я смотрел на фотографии. Видимо, она услышала тогда что-то вроде голоса из прошлого, потому что подошла тихонько ко мне, обняла и прошептала:

- Он прошел сквозь бесовский ад, сынок.

Бабушка пахла духами, но какими-то старыми, будто она вымылась мылом, которым давно уже никто не пользуется. Когда в комнату входит отец, она просит:

- Будь осторожен сам и присмотрит за моим мальчиком, - это она его, отца, имеет в виду.

Как-то странно понимать, что она до сих пор воспринимает его как ребенка, ведь он уже не просто старый, он - древний, скоро уже пятьдесят!

- Давай, парень, такси уже приехало, - говорит он, немного смущенный из-за бабушкиной суеты, выглянув в окно на улицу.

Затем отец поворачивается к нам и целует старушку в лоб. Она берет меня за руку.

- Ты - лучший из них, сынок, лучший из всех, - шелестит она с неожиданной доверчивостью.

Это она говорит каждый раз, когда видит меня, с самого дня моего рождения.

Когда-то я кипятком ссал, когда слышал эти слова, но потом открыл для себя тот факт, что она говорит это всем своим внукам и даже соседской детворе! Но уверен: на этот раз она была откровенна и обращалась именно ко мне.

Лучший из них всех, ага.

Она убирает руку и отдает отцу сумочку, которую держала все это время.

- Здесь термос для вас, попьете в дороге, Дэвид. Смотри не потеряй, - шутливо грозит она.

- Мама, я же говорил, на этот раз буду расчетлив, - стыдливо отвечает он, будто снова стал мрачным, обиженным ребенком.

Он уже собирается уйти, но она останавливает его.

- Ой, чуть не забыли, - вспоминает она, идет к серванту, берет три маленькие стопки и наполняет их виски.

Отец закатывает глаза:

- Мама ...

Но она его не слышит. Бабушка поднимает стакан и предлагает нам присоединиться, хотя ненавистный для меня виски - это последняя вещь, которую мне хотелось попробовать в такой ранний час.

- За нас, наших близких и тех, кто нас уже оставил! - Произносит тост бабушка.

Отец закидывает стакан одним глотком. Бабушка уже навеселе, от нее веет каким-то настоящим космосом, но я не заметил, чтобы она хотя бы немного пригубила. Мне приходится сделать пару нудных глотков, чтобы покончить с этой постыдным делом.

- Давай, сынок, ты - один из нас, Рентон! - Подбадривает меня бабушка.

Отец кивает мне, и мы покидаем этот старый дом.

- Страшная женщина, - замечает он, однако в его голосе звучит тепло.

В то время как мы залезаем к огромное черное такси, у меня начинает бурчать в животе. Я машу старушке рукой, ее маленькая фигурка остается у дверей на еще темной улице, напоминая старую обезумевшую летучую мышь, которая всем своим нутром желает вернуться назад, в тепло.

Глазго. Это мы учимся писать без ошибок еще в младших классах: «Бабушка любит выпить стаканчик виски».

Еще не рассвело, а в понедельник, в четыре утра, в Уиджвилле уже не продохнуть, потому что все такси, громыхая и поскрипывая, стекаются в город. Здесь воняет, как в мусорном баке; какие гребаные гадкие отбросы блевали здесь всю минувшую ночь, что было очень легко заметить даже не чуткому носу. - Господи Иисусе.

Какой-то парень помахал рукой, видимо, чтобы не так сильно воняло.

Мой отец - огромный широкоплечий человек, в то время как я пошел в мать - тощий и слабый. Его волосы можно с уверенностью назвать белокурыми (даже несмотря на то, что оно уже седеют), в отличие от моих, сколько бы я не пытался сделать с ним хоть что-то, были всегда рыжими.

Он был одет в коричневую вельветовую куртку, которая, следует признать, имела достаточно роскошный вид, хотя ее и портил значок футбольного клуба Глазго «Рейнджерс», приколотый, среди прочих, от объединенного профсоюза инженеров, а еще от него пахло классическими духами «Блю Стратос».

Автобус ждал нас посреди опустевшей площади за Эрджайл-стрит. Туда же наметил свой путь и какой-то бродяга-попрошайка, который, провел где-то ночь, а теперь возвращается к своей обычной рутине. Я влезаю в автобус, чтобы съебаться отсюда как можно скорее, чтобы не видеть больше этого мудака. Этот пиздюк выводит меня, в нем нет ни гордости, ни национального сознания. Он водит безумными глазами, а какие-то будто резиновые губы морщатся на его багряном лице. Его полностью уничтожила система, и все, что этот паразит общества может сделать, - это просить у людей денег, чтобы купить еще одну бутылку.

- Мудила, - хрипло говорю я.

- Не суди так быстро, сынок, - у отца акцент более глазговский, чем у меня. - Ты не знаешь, что пришлось пережить этому парню.

Я молчу в ответ, но и знать не хочу эту его историю попрошайки. В автобусе я сижу рядом с отцом и парой его старых корешей с Гован-Ярдз. И это хорошо, я чувствую себя ближе к отцу, чем прежде. Кажется, уже сто лет прошло с тех пор, как мы делали что-то вместе, только вдвоем. Он удивительно молчаливый и задумчивый, хотя, догадываюсь, беспокоится о моем брате, нашем малом Дэйви, которого снова забрали в больницу.

В автобусе полно бухла, но трогать его не позволено никому, пока мы не поедем обратно; тогда уже можно будет отпраздновать, остановившись так, чтобы ни один гребаный грузовик не проехал! Хотя удержаться довольно трудно; бабушка Рентон собрала нам с собой кучу еды - сандвичей на белом хлебе с сыром, помидорами, ветчиной и снова помидорами, будто нам в последний раз суждено поесть!

Имейте ввиду, наш автобус был больше похож на фанатский, из тех, что едет поддержать любимую команду на футбольном матче, чем на сборище пикетчиков; в нем всех объединяет странное чувство единства, которое можно встретить разве что на финальной игре футбольного чемпионата мирового уровня; и ощущение только усиливалось благодаря плакатам, что висели на стенах. Половина пассажиров нашего автобуса были шахтерами, которые ехали бастовать с Эйршира, Ланаркшира, Лотиана и Файфа; остальные были членами профсоюза преимущественно старшего возраста и обычными настоящими путешественниками, типа меня, конечно. Я чуть ли не до потолка прыгал, когда отец сказал, что нашел для нас свободные места; проклятые политиканы и профсоюзные большие, блядь, деятели умрут от зависти, ебать их в четыре дырки, я прибрал к рукам сидячее место в автобусе, который обычно полностью принадлежит шахтерам и национальному профсоюзу!

Не успели мы отъехать подальше от Глазго, как темнота рассеялась и уступила место прекрасному летнему небу, такому ярко-голубому утром. Хотя и было совсем рано, но на пути нам уже иногда встречались машины, которые каждый раз сигналили, чем свидетельствовали о поддержке забастовки.

По крайней мере, мне удалось поговорить с Энди, лучшим корешем папы. Достойный человек, настоящий уиджи, бывший сварщик и пожизненный член коммунистической партии. Кожа на его костлявом лице полупрозрачная, желтая от курева.

- Ты возвращаешься в универ в сентябре, да, Марк?

- Да. Впрочем, мы с ребятами хотим поехать «Интеррейлом» в Европу, типа. А к тому времени работать на старой работе, столяром, надо же хоть пару шекелей в путешествие приберечь.

- Да, прекрасно быть молодым. Бери от жизни все, так тебе мой совет.

Девушка есть в универе?

Прежде чем дать ответ, я заметил, как отец насторожил уши.

- Лучше вообще без девок, или, по крайней мере, к Хейзел бы вернулся, - говорит он Энди, потом смотрит на меня и продолжает: - Чем она сейчас занимается, Марк?

- Товары в оконных витринах выставляет. В «Биннз», что в Ист-Энде, это универмаг такой, что-то типа того, - рассказываю я Энди.

Отца рожа расплывается в широченной крокодиловой улыбке. Если бы этот мудак только знал, что за отношения были у нас с Хейзел, то точно никогда не расспрашивал бы меня о ней. Ужасно Но это уже другая история. Какой-то парень с интересом разглядывает меня, потому что выгляжу я в полном соответствии со своими музыкальными предпочтениями. Мой период половой зрелости пришелся на глэм-рок, а летом я склонялся к панку. А потом как-то раз Билли застукал меня за тем, как я дрочил

И это тоже другая история.

Мы хорошо проводим время, и на улице все еще немного прохладно, когда мы подъезжаем к английской границе. Но когда мы проезжаем вблизи Йоркшира и дороги становятся меньше и хуже, начинает происходить что-то странное. Здесь повсюду полиция. Но вместо того, чтобы останавливать нас каждые два метра без всякого повода, как мы ожидали, они просто пропускают нас. Они даже любезно показывают нам путь до ближайшей деревни

- Что на хуй происходит? - Кричит один из ребят. - Где все пропускные пункты?

- Совместная охрана порядка, - смеется другой.

Отец окидывает взглядом улыбающихся ; один из них даже машет нам рукой и улыбается от уха до уха.

- Мне это не нравится. Это ... неправильно.

- Было бы неплохо, если бы нас не останавливали и на обратном пути вместе с этими штрейкбрехерами, - гну я свое.

- Надейся, надейся, - бурчит он себе под нос, а потом хмурит брови.- С которым это другом ты встречаешься?

- Просто один из моих лондонских корешей, у которых я останавливался. Мы с ними вместе тусовали на Шепердз-Буш. Зовут - Никси. Нормальный парень.

- Еще один из грёбанных панков или рокеров, как вас там, готовиться об заклад!

- Не знаю, что он сейчас слушает, - отвечаю я. Меня это начинает раздражать.

Может он иногда изображать старого тупого мудака.

- Глупый рок, - смеется он вместе с друзьями - еще одна херня, которой он временно увлекся. Какие у тебя последние интересы? Видимо, ночные клубы и всевозможные такие тусовки? Ходите в «Казино Болтон», попиваете колу?

- «Казино Уиган», - поправляю я.

- Никакой разницы. Однажды могут и изменить название.

Энди с парой ребят присоединяются к отцу и начинают смеяться надо мной, но я просто терплю эти издевательства, потому спорить с этими сонными стариками о музыке нет никакого смысла. Я хочу сказать им, что Пресли и Леннон уже кормят червей и стоят только того, чтобы насрать на них, но это хорошее настроение, которое охватило весь автобус, убивает во мне всякое желание вступать в эту споры.

Понемногу, с помощью полиции, мы попадаем в село, и автобус останавливается на главной улице рядом с остальными автомобилями. Удивительно, хотя все еще рано, солнце только начало пригревать, а людей на улице становилось все больше и больше.

Старик отходит от таксофона, и по выражению на его морде я сразу вижу, каким дерьмовым был разговор - понятно, что не о хороших новостях.

- Что у тебя?

- Я ... - начинает он, а потом запинается и качает головой. - Твоя мать рассказала, что у малого была ужасная ночь. Пришлось давать ему кислород, много кислорода.

- О ... что ж. Уверен, с ним все будет в порядке, - отвечаю я. - Они же знают, что делают.

Ебаный в рот. Даже тут этот проклятый мудак может все испортить…

Отец говорит что-то о том, что не надо было оставлять малого Дэйви, потому что мама не умеет правильно делать дренаж, и теперь он переживает из-за того, что у сестер в больнице много работы, и они не смогут уделить ему достаточно внимания.

Он качает головой, боль кипит в нем, словно гной.

- Они не смогут откачать всю ту жидкость с его легких ...

Я не могу снова слушать об этом дерьме. Мы в Йоркшире, атмосфера все еще замечательная, но уровень крутизны снизился от чувства единства на финальной игре чемпионата к тусне на каком-либо музыкальном фестивале. В воздухе бурлит оптимизм, мы идем в поле, где собираются все штрейкбрехеры. Даже настроение отца немного поднимается, он начинает болтать о чем-то с тем парнем из Йоркшира, а затем обменивает свой значок объединенного профсоюза инженеров на значок национального союза шахтеров, они оба очень гордятся по этому поводу и прикалывают находки себе на грудь так, будто это были медали.

Мы видим копов, они собираются у ограждений, которые, видимо, установили раньше. Их там целая хуева туча. Я вылупляю глаза на этих мудил в белых рубашках, один парень в автобусе говорил, что было решено не привлекать к этому собранию много йоркширской полиции, чтобы не возникло конфликта лояльности. С нашей стороны - флаги всех профсоюзов и политических группировок, о которых я когда-либо слышал. Все они присоединялись к забастовке. Но я чувствую себя неловко - полиции все равно больше. Только по нашу сторону от ограждений появляется новая группа приверженцев, в рядах полиции прибавляется ровно столько же, а потом - еще немного. Энди замечает тревогу в рядах бастующих.

- Они к этому годами готовились, шахтеры надрывались ради этого.

Трудно пройти мимо завода, который мы собирались блокировать; над ним поднимались две огромные фаллосоподобные трубы, окруженные рабочими сооружениями в викторианском стиле. У него зловещий вид, но полиция все равно загнала нас на поле позади него, чуть севернее. И здесь в воздухе повисла неожиданная тишина, все призывы в толпе внезапно куда-то исчезли. Я смотрел на завод и вспомнил Освенцим; на мгновение мне показалось, что они собрались загнать нас всех внутрь этого величественного сооружения, прямо на газовые плиты, потому что полиции теперь было не просто больше - она сейчас окружила нас с трех сторон так, что с четвертого - путь нам отрезала железная дорога.

- Эти подонки недаром здесь стоят, они знают, что делают, - Энди качает головой. - Привели нас прямо в нужное место. Что сейчас будет!

И я вижу, что он прав, потому что прямо перед нами с появляются около пятидесяти копов на лошадях и примерно столько же - вооруженных. И пришли они сюда не с добрыми намерениями, я не видел среди них ни одной женщины-констебля.

- Держись поближе к нам, - говорит папа, подозрительно поглядывая на крепких ребят с йоркширским акцентом, которые, казалось, готовы были уже разрядить обстановку.

Внезапно толпой проносится взрыв аплодисментов - появляется Артур Скаргилл, он - как рок-звезда, которая выходит на сцену, чтобы поздравить своих фанатов; все начинают петь «Победу - шахтерам». Ветерок треплет его гладко зачесанные волосы, и он надевает свою американскую бейсбольную кепку.

- Говорят, здесь сегодня много лазутчиков Британской секретной службы, - шепчет один знакомый из автобуса по имени Кэмми, склонившись к уху Энди. И мы отправляемся вперед, чтобы лучше рассмотреть Скаргилла.

Такие слухи меня не радуют. Потому что мне нравится считать, что мудаки с Британской секретной службы все до одного похожи на Шона Коннери и гуляют себе в смокингах по Монте-Карло, а не на мрачных чмырей, которые слоняются по йоркширскимиселам, изображая из себя шахтеров, и доносят на всех и каждого.

Скаргиллу дают мегафон, и он начинает одну из своих зажигательных профсоюзных речей, которые пробирают меня до мозга костей. Он рассказывает о правах работников, которые были выстраданные годами борьбы, и о том, что если мы позволим сейчас лишить себя права бастовать, то будем ничем не лучше рабов.

Его слова - как настоящая наркота, ты чувствуешь, как они летят по венам каждого присутствующего на этом забастовке; от них слезятся глаза, расправляются плечи и крепнут сердца. Когда он замолкает с поднятой вверх рукой, люди начинают петь «Победу - шахтерам», это - как лихорадка, от которой негде скрыться.

Лидеры шахтеров, в том числе Скаргилл, вступают в переговоры с руководством полиции, пытаясь доказать им, что мы не будем бастовать там, где нам прикажут, и мы не станем терпеть, что нас заперли на этом поле, слишком далеко от самого завода.

- С таким же успехом мы могли бы бастовать в каком сраном Лидси, - восклицает огромный парень в стеганой куртке копу в полном боевом снаряжении, похожем на жирную свинью. - Козел ты ебаный!

Тот мудак остается бесстрастным, смотрит прямо перед собой, будто он - один из стражей в Букингемском дворце. Но настроение снова резко меняется, напряжение исчезает, нас снова охватывает «футбольный» настрой, и толпа (к которой присоединились и некоторые из нашей компании) начинает стучать тяжелыми шахтерским шлемами по земле в поддержку своих требований. Волна эйфории накрывает меня, когда я вижу этого ебаный кокни, Никси; он как бешеный, жалуется на это, и я просто даю ему по спине.

- Вот тебе, английский пидорас! - Кричу. А потом он, в свою очередь, взывает в ответ:

- Ах ты су-у-ка, пизданутый джок!

Люди вокруг нас прекращают барабанить, что в предвкушении драки, но мы начинаем хохотать.

-Как ты, Марк? - Спрашивает Никси. Он худощавый малый говнюк с беспокойными глазами, рваной стрижкой и крючковатым носом, выглядит и ведет себя, как боксер в легком весе, никогда не стоит на месте и держится несколько надменно. И сам не знаю, откуда в нем столько энергии.

- Ничего, друг, - отвечаю я, окидывая взглядом ряды копов. - Тяжелый сегодня день, а?

- Ты, блядь, прав. Ездил в Манчестер поездом в пятницу, меня подбросили домой только утром. Этому мудиле только Старого Билла на лбу не хватает, - говорит этот ебаный кокни, как всегда глотая половину окончаний, и кивает в сторону копов. - Некоторые из них даже специальную подготовку по тактике прошли после Токстет и Брикстон. Суки, они действительно хотят достичь своего, - помолчав немного, отмечает он, возвращаясь в мою сторону. - А с кем ты то, парень?

- Со своим стариком. Приехали шотландским автобусом от национальной союза шахтеров, - объясняю я. Когда волна эмоций снова накрывает нас, мы делаем вид, что присоединяемся к этой увлекательной игре. Но когда к нам присоединяется еще больше людей, которые давят на нас с обеих сторон, я чувствую, как напряжение снова начинает расти. Толпа замолкает, когда кто-то кричит, что едут еще несколько грузовиков с штрейкбрехерами, но уже поздно для того, чтобы их остановить. Какие-то ребята начинают бросать камни в копов, а их в ответ начинают давить своими щитами полицейские в специальном снаряжении, которые выстроились перед обычными копами. Становится еще веселее, когда один плохой коп получает хорошо по морде от качественного броска кирпичом.

У меня печет под грудью, но моим телом внезапно пробегает какой-то заряд, который перебивает тревогу, в то время как грохот где-то позади свидетельствует о том, что уже прибыли грузовики, готовые забрать нас на завод!

Каждый пытается пробиться вперед через ряды полиции, меня толкают прямо на щиты, в толпе мои локти прижимают к бокам, мне на минутку становится страшно, я теряю Никси и начинаю паниковать, потому что не вижу также и отца, быстро вспомнив установку бабушки. Появляется немного свободного пространства, и я не колеблясь занимаю его, после чего полиция переходит в наступление, и мы все вынуждены бежать назад. Это как толпа между рядами на футбольном матче, только нужно еще оставить свободное место для грузовиков, и еще - в дополнение – чувствуешь себя так, будто тебя только что выебали! Я кричу прямо в лицо молодому копу, который примерно одного возраста со мной:

- ЧТО ЖЕ ТЫ, БЛЯДЬ, ДЕЛАЕШЬ, ЕБАНЫЙ НАЦИСТСКИЙ МУДИЛА?

Новая волна, и когда всадники снова усиливают натиск, остальные полицейские остаются позади них. Камни постоянно летят в воздухе, настигая этих мудаков, и кто-то предупреждает с помощью мегафона, что если мы не отступим назад на сотню ярдов, будут привлечены войска в полном боевом снаряжении.

И мы видим их - как они готовятся, одевают шлемы, берут в руки небольшие щиты и дубинки.

- Это просто отвратительно, - говорит один старый йоркширский шахтер, чьи глаза горят от ненависти, -в этой стране запрещено привлекать такие отряды против пикетчиков!

- У них малые щиты, - кричит другой товарищ по несчастью - они собираются нападать, а не защищаться!

Парень правильно догадался, потому что когда мы остались на месте, проклятые ублюдки усилили давление, как сумасшедшие. Большинство людей пришла бастовать в обычном одежде, мало кто догадался надеть толстые стеганые куртки, но никто вообще не додумался взять с собой оружие, чтобы защитить себя, и когда полиция перешла в наступление, размахивая дубинками, бастующих охватила массовая истерия. Меня ударили в спину, затем черканули по руке; мне стало плохо, после чего меня огрели по затылку. Ощущение от этих ударов отличалось от того, когда тебе заехали кулаком или дали пенделя, ты бы всем телом чувствуешь, что тебе наносят вред, но адреналин - лучшее обезболивающее, поэтому я разворачиваюсь и бью ногой прямо посреди чьего щита ...

НИКАКОГО ЭФФЕКТА, БЛЯДЬ.

Это нечестно, на хуй ... это просто, блядь, неправильно ... где мой щит?., Где моя ебаная бита, вы, припездки проклятые? ... это неправильно, неправильно ...

Я хуярю и хуярю по плексигласу, пытаясь прорваться сквозь окружающий отряд, но это абсолютно бессмысленно. На хуй все; я разворачиваюсь и бегу вместе с остальным назад, на пути натыкаясь на копа, который оказался среди нас, преследуя одного из бастующих. Он спотыкается так сильно, что кажется, будто вот-вот упадет, но удерживается на ногах и бежит за ним дальше, не обращая ни на кого никакого внимания. Вижу, что один парень упал на землю, и теперь его бьют дубинками трое копов. Они склонились над ним, их оружие не знает усталости. Девушка примерно одного возраста со мной, высокая, черноволосая - кричит них, умоляет:

- Да что же вы делаете!

Один из копов называет ее шахтерской подстилкой и отталкивает прочь. Она качается, падает на спину, а взрослый парень оттягивает ее в сторону, отбиваясь палкой, чтобы хоть как-то защититься. Все кричат и вопят, а я стою, парализованный, не в состоянии перейти от мыслей к действиям, просто завис. И тут какой-то старший коп замечает меня, оглядывается по сторонам, нет ли рядом кого-то младшего, а затем рычит мне прямо в лицо:

- УБИРАЙСЯ ОТСЮДА СЕЙЧАС ЖЕ, ПОТОМУ ЧТО УБЬЮТ НА ХЕР!

Эта забота напугала меня больше, чем любая угроза; я, не чувствуя земли под ногами, бегу прочь оттуда, пробивая себе путь сквозь толпу, пытаясь найти отца, и Энди, или даже Никси. Вокруг творится настоящее безумие: один здоровенный сильный парень в кожаном прикиде с длинным, как у байкера, волосами бьет от всей души какого-то копа; хотя у последнего есть щит с дубинкой, но верзила преобладает по силе и хуярит тупого копа своими большими, как кувалды, кулачищами. Еще один парень, шатаясь, бродит среди толпы, кровь заливает ему лицо, он как бы не видит, куда его ноги несут. Вдруг мне достается мощный толчок спину, но я не сдаюсь, оборачиваюсь и вижу копа с дубинкой и щитом; на его лице читается паника, что это я ему угрожаю. Сейчас все вокруг происходит словно в замедленной съемке, я с тревогой смотрю на своего противника, но в то же время получаю удовольствие от этого общего движения, как с девушкой трахаться. К счастью, полиция отступает, а избитая толпа пикетчиков начинает расходиться, собирая на пути камни, валяющиеся по всему полю. Я тоже хватаю камень, внезапно поняв, что эти пиздюки пленных не берут, и мне до смерти нужно по крайней мере что-нибудь, напоминающее оружие. Но чего я действительно всей душой жажду сейчас, так это найти отца.

Что за на хуй..

Вдруг воздухом прокатываются новые волны гнева, люди кричат так, что бьются в агонии, и я - на мгновение - предполагаю, что копы пустили аммиак или что-то такое им в глаза; но это грузовики с штрейкбрехерами, они выезжают от завода, в них полно людей. Еще один толчок, полиция отгоняет нас прочь, и Скаргилл выходит из толпы, оказывается перед самым ограждением и кричит в мегафон, что не может этого допустить; это напоминает мне объявления на вокзалах британской железной дороги. Грузовики с штрейкбрехерами уже удаляются под свист и улюлюканье, и все успокаиваются. У меня что-то ужасное, тяжелое, холодное возникает в груди, я понимаю, что все кончено, но все равно продолжаю искать отца.

Только бы с ним все было хорошо. Господи - протестантский, католический, мусульманский, иудейский, буддийский, который бы Ты ни был бы, пожалуйста, пусть с ним будет все в порядке.

Некоторые из пикетчиков следует из поля в сторону села, помогая идти своим раненым товарищам, но остальные просто отдыхают на солнце, смотрясь настолько обыденно, что вы бы не поверили, что они только участвовали в массовой забастовке, всего пару минут назад. Я - не из их числа; сжав зубы, я все еще дрожу, будто мне в жопу маленький мотор воткнули. Впервые я начинаю чувствовать, куда именно меня ударили, у меня гудит в голове, болит спина, рука, которой я не могу пошевелить, а потому она просто бессильно болтается.

БЛЯДЬ ...

Сейчас, пожалуй, я выгляжу точно, как отец - так же беспокоюсь. То есть то, как он выглядит сейчас, а не когда был молодым, я видел старые фотографии. Однажды я спросил его, почему он такой, почему все время ему неспокойно.

- Дети, - просто ответил он.

ПУСТЬ С НИМ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!

Я решаю вернуться в село, чтобы поискать там автобус; старик с Энди тоже должны прийти к такому же заключению; но следующее, что я понимаю, - это то, что к нам шагает новый полицейский отряд со щитами и дубинками. Не могу поверить, все же уже кончилось, ебаный грузовики уже проехали! Но они неотступно идут прямо на нас, в то время как мы остались без оружия, и нас значительно меньше. И тогда я подумал: эти суки действительно хотят убить нас: все, что нам оставалось делать, - это съебывать и выбираться на железнодорожную насыпь.

Каждый шаг отдается болью в моей проклятой спине. Я притираюсь курткой об ограждение и слышу, как трещит ткань. Позади нас один крепкий мужик с красной рожей бежит, хромая и задыхаясь, и кричит с северным английским акцентом:

- Ребята! Это же ... это же ... Они нас забьют до смерти!

Где мой ебаный отец?

Мы перебираемся через железнодорожный путь, я помогаю том чуваку перелезть на другую сторону. Его нога совсем плохая, но моя спина также сегодня не в настроении, для меня эта суета становится настоящим испытанием, и рука у меня совсем пошевелиться не может. Мой товарищ кричит, он в шоке. Хотя мне показалось, что говорит он, как англичанин, оказывается, его зовут Бен, и он - бастующий шахтер из Ноттингема. Он сильно повредил себе коленную чашечку.

Моя боль к тому моменту успел уже превратиться в тошноту, которая с появилась из глубины моего желудка. По ту сторону железнодорожного пути мы увидели ужасную кровавую бойню; пикетчиков, не успевших спастись, забивали, как тюленей, какую-то дичь, хотя кое-кто и пытался отбиваться. Парень в красной короткой куртке упал на колени, тормоша своего друга, который лежал на земле, вдруг коп ударил его сзади по черепу, и тот повалился прямо на своего товарища. Это была настоящая пытка. На верхнем мостике несколько пикетчиков стали хватать хлам с помойки и бросать его в полицейских. Несколько ребят вывели машину со двора и поставили ее посреди дороги, чтобы использовать как баррикаду. И дело здесь было вовсе не в охране порядка и не в политике сдерживания. Это - война против граждан.

Война.

Победители. Пострадавшие. Жертвы.

Я оставляю Бена и иду назад, к дороге, где нахожу настоящее облегчение - я вижу отца. Он стоит рядом с каким-то парнем, то выглядит довольно странно, потому что мне кажется издалека, что он в маске Бэтмена. Я подхожу ближе и понимаю, что это - почернела, закипела кровь, которая полностью покрывает его лицо, белки глаз и белые зубы - только их я и могу рассмотреть. У меня отнялся язык - это же Энди, его голову будто жарили на плите, очень долго жарили. Полиция не отступает, они то ли охотятся на нас, то ли просто пытаются оттеснить нас в село. Мы добираемся до автобуса, всем нашим попутчикам сильно досталось.

У отца глубокий порез на руке. Он сказал, что это один из пикетчиков бросил бутылку в копов, а мой старик не успел увернуться. Энди очень плохо, ему надо в больницу, но копы, которые сопровождали нас до самого автобуса, предупредили, что каждый, кто остановится возле больницы, подлежит аресту, и мы все должны ехать только в одном направлении - домой. Лица у них высокомерные, полные ненависти - совсем не такие, как тогда, когда они приветствовали нас на пути к заводу.

Мудаки сделали нас.

У нас нет никаких резонов не верить полицейским, но я хотел бы вернуться и убедиться, что с Никси тоже все в порядке.

- Мой друг ... - начинаю я.

Но старый качает головой и отвечает:

- Ни в коем случае. Водитель закрывает двери, и снова тебя не пустит.

Автобус отправляется в дорогу, и несколько ребят снимают рубашки, чтобы перевязать Энди голову и остановить кровотечение. Отец сидит рядом с ним и поддерживают его, пытается перевязать ему руку, в то время как бедный Энди повторяет:

- Никогда не видел такого ... Дэйви ... не могу поверить ...

Я низко сполз по сиденью, думая, как далеко это все может зайти; начальник полиции, министр внутренних дел, Тэтчер ... Отдавали они такой приказ или нет, они все равно замешаны в этой катастрофе. Законы против союзов и значительное повышения заработной платы для милиции, тогда как зарплата остальных работников государственного сектора и условия их жизнь становятся все хуже ... да, этих мудил уже ненавидят ...

На обратном пути в автобусе тихо, как в морге. Но после того, как заканчивается бухло, все в отместку вызывающе затягивают «Победу - шахтерам», их голоса становятся сильными и уверенными. Но мое настроение не улучшается даже от этого. У меня такое ощущение, будто нас всех обманули, что мы возвращаемся с Хемпдена, где рефери назначил во время «Старой фирмы» тупое, бессмысленное пенальти на последней минуте. На улице настоящая жара, но по автобусу гуляет холодный ветер, я замерзаю. Я высунулся в открытое окно, у меня изо рта вырывается пар. У меня все болит, особенно - рука, а каждое вдыхание становится для меня болью в проклятой спине.

Эти ребята на задних сиденьях автобуса начинают топать ногами и петь: сначала пренебрежительные ирландские республиканские баллады, затем - несколько куплетов в поддержку Ирландской республиканской армии, а затем вообще что-то непонятное.

В конце концов, они сосредотачивают свой репертуар на ирландских балладах.

Мой старик встает и осуждающе указывает пальцем на них; на тряпке, которой ему перевязали руки, проступает кровь:

- БРОСАЙТЕ ПЕТЬ ЭТО ГОВНО, ВЫ, ПРОКЛЯТЫЕ ТЕРРОРИСТЫ ОТБРОСЫ ЕБАНЫЕ! ЭТО - НЕ СОЦИАЛИСТСКИЕ ДАЖЕ НЕ ПРОФСОЮЗНЫЕ ПЕСНИ, ВЫ, УЕБАНЫ СРАНЫЕ!

Один костлявый малый тоже встает и начинает вопить в ответ:- НА ХУЙ ИДИ, ТРУСЛИВЫЙ ТОРИЕВСЬКИЙ ЧМЫРЬ!

- Я НЕ ТРУСЛЫВЫЙ ТОРИ ... ты, блядь, сам ...

Тут мой старик пулей летит к задним сиденьям, как бык на красную тряпку, я следую за ним, настигаю и хватаю его здоровой рукой. Мы одинаковые на вид, а я однозначно слабее этого здоровяка, и, к счастью, Кэмми помогает мне усмирить старика. Отец и те мудилы кричат друг на друга, но, в конце концов, успокаиваются, и нам с Кэмми удается оттянуть старика на его место. Новый спазм скручивает мою спину так, что из глаз текут слезы, когда автобус подскакивает на выбоине.

Ебаный уиджи, ну не могут они без того, чтобы не совать свой сраный футбол. Ирландское дерьмо повсюду ...

Мы посадили отца на место, но надо отдать должное - один из тех отбросов подошел к нему и извинился. Костлявый Чмырь, его подбородок настолько мал, что его даже сложно заметить, а зубы у него торчат шифером.

- Прости за это, старик, ты прав, неудачная песня в неудачное время...

Отец кивает, принимая извинения, а парень в ответ протягивает ему бутылку «Грауз». Старый делает большой глоток из нее в знак примирения, отдает назад Бобру, но тот протягивает ее мне. Я машу рукой, отказываюсь.

Блядь, если я выпью что-то из рук этих подонков, то я тоже таким дерьмом стану.

- Все в порядке, сынок, у нас всех эмоции сейчас зашкаливают, - примирительно говорит отец, кивая Энди, у которого челюсть отвисла, он был поражен до глубины души.

Затем они начинают обсуждать сегодняшние события и скоро уже обнимают друг друга за плечи, как лучшие друзья. У меня такое ощущение, будто рвота к горлу подступила. Если существует на свете что-то отвратительнее этих грёбанных сектантов, то это когда они начинают брататься с нормальными людьми.

Я уже вообще не могу сидеть из-за своей проклятой спины. Замечаю дорожный знак из окна, он указывает, что мы приближаемся к Манчестер, и здесь - сам не знаю, что на меня находит, - моими мыслями возвращается Никси, и я встаю. - Я здесь сойду, папа.

Старик в шоке: - Почему? Поезжай со мной ...

- Ты же не хочешь сходить здесь, друг, - его новый лучший друг Бурундук

беспомощно пытается вмешаться, но я старательно игнорирую этого говнюка.

- Да нет, - продолжаю я разговор исключительно с отцом, - я же говорил, что хочу встретиться со старыми друзьями в «Казино Уиган».

Я врал. Это был ебаный понедельник, середина дня, а «Казино Уиган» вообще закрыли несколько лет назад, но это все, что я сумел придумать.

- Но бабушка ждет тебя в Кардональди ... Мы хотели поездом отправиться в Эмбри ... Твой брат в больнице, Марк, твоя мама будет волноваться ... -умоляет меня старик.

- Я выхожу здесь, - отвечаю я и отправляюсь вперед по салону, дохожу до водителя и прошу его притормозить. Он смотрит на нас, как на сумасшедших, но потом доносится свист тормозов, я выпрыгиваю из автобуса, и в моей спине снова возникает внезапная боль. Несмотря на это, я смотрю проклятому автобусу вслед, вижу непонимающе лицо отца, после чего автобус отправляется в путь и быстро сливается с потоком автомобилей на трассе. И тут я понимаю, что понятия не имею, зачем я вышел здесь и шагаю теперь по обочине. Но на ходу я чувствую себя лучше, мне уже не так болит, и единственная моя проблема - это убраться отсюда.

Солнце уже не припекает, но на улице все еще тепло, я кайфую, по-настоящему хороший летний день. Машины пролетают мимо меня на север, я отрываю со своей джинсовки бумажку с надписью «УГОЛЬ - НЕ ПОМОЩЬ ПО БЕЗРАБОТИЦЕ». Дырка на рукаве не так уж велика, ее легко можно будет заштопать. Я поднимаю руку, протягиваю ее перед собой, превозмогая боль в плече. Далее забираюсь на эстакаду и ищу глазами железную дорогу, направляя свой взгляд поверх автомобилей, которые едут по низу. Я вижу, что потерялся и впереди у меня трудное время, и вдруг меня начинает интересовать один вопрос: что же я, на хуй, собираюсь делать дальше со своей сраной жизнью?

Сделал, что сделал

В то утро я получил ВОСЕМЬ ПОЗДРАВИТЕЛЬНЫХ ОТКРЫТОК: все от девушек, с которыми я когда-то мутил, кроме, разумеется, мамы и сестер. Такие милые, аж тошнит. Одна от Марианны, с печальной припиской «позвони мне» в конце. Само письмо содержало только манящие слова любви и поцелуйчики. Надо признать, она была на самом деле невероятно скучна; все эти «сходим на свадьбу моей сестры» и все такое. Я что, похож на профессионального сопровождающего всевозможных семейных забав? Но все равно она вернулась обратно домой и злобно надулась в предубеждении против меня.

Конечно, приподнятое настроение мне испортил подозрительный коричневый конверт от биржи труда, в котором меня ждало приглашение на собеседование в автомастерскую в Канонмилз на должность оператора. Не знаю, о чем они там себе думают, но я вежливо отклоню это приглашение, хотя вряд ли скажу об этом нежелательном письме своему корешу, Гэву Темперли, который работает на бирже труда. Работающим ребятам не понять таких распиздяев. Я не работаю, потому что просто не хочу работать, вы, тупые мудозвоны; пожалуйста, не сочтите меня за одного из тех несчастных дармоедов, которые слоняются по городу в трансе и поисках несуществующей работы.

Оператор в гараже. Не в этой ебаной жизни, Похитительница молока и Байкер. Найдите мне вакансию миллиардера и плейбоя в своих сраных офисах, я еще, может, тогда заинтересуюсь!

Но лучший подарок я получаю по телефону. Поздравляем с двадцать вторым днем рождения, Саймон Дэвид Уильямсон; ваш пиздабол уже оставил дом! В ответ на эту новость, которую моя сестра Луиза выстреливает одним коротким восклицательным предложением, на одном дыхании, я с видом триумфатора поднимаю руку в воздух. Быстренько просматриваю словарь, сегодня - слова на букву «М», и решаю, что мое новое слово дня:

МИОПИЯ, сущ., близорукость. "Ограниченность воображения, предусмотрительности или кругозора".

И потом я направляюсь к дому, который, в конце концов, превратился в настоящий дом, милый дом!

Ну, блядь, красота!

Пока я шагаю по улице, погода начинает портиться; моросит холодный дождь, который пробирает до костей, но я все равно улыбаюсь, потягиваюсь, простирая вперед руки, которые едва прикрывающих рукава футболки, и закидываю голову к небу, любуясь этим хорошим днем и отдавая себя на милость доброго Господа, который посылает мне приятный холодный ветерок.

Идти мне совсем недалеко; я добираюсь уильямсонского семейного гнезда на втором этаже этого ебучего сооружения, откровенно выделяется на фоне старого порта и всей херни, расположенной к югу, например, Джанкшн-стрит или Дьюк-стрит, которые нельзя не признать частью настоящего Лейта.

- Саймон ... Сынок ... - кричит мама, но, несмотря ни на нее, ни на сестер, Луизу и Карлотту, я сразу иду в родительскую спальню, чтобы проверить, забрал ли этот тупой хуй все куртки и рубашки из шкафа.

Это будет верным признаком того, что он действительно съебался, а не просто пошел на определенное время, чтобы потом использовать это в свою манипуляторскую пользу. Сердце выскакивает из груди, когда я открываю скрипучие двери шкафа. Йес! Никого нет! КАКАЯ ЖЕ, блядь, КРАСОТА!

Господи, после всего, что он сделал с ней, считаю, она должна к потолку прыгать, но мама сидит на диване, всхлипывая и проклиная мудила, который украл ее сердце навсегда.

- Да шлюха ему будто мозг промыла!

Non capisco!

Она должна была поблагодарить ту сумасшедшую, что и «украла» у нее эту грязную, отвратительную пиявку, что сосала из нее кровь столько лет. Но нет: Луиза, моя старшая сестра, всхлипывает вместе с ней, а младшая, Карлотта, сидит у нее в ногах, как малое, глупая девочка. Они выглядят, как еврейская семья в Амстердаме, которая возвращается домой и узнает, что их главу семьи выслали в лагеря!

Он просто потрахался с какой-то сучкой!

Я усаживаюсь на корточки рядом с ними, беру маму за пухлую руку, которую все еще украшают дешевые кольца, что ей дарил он, а второй рукой глажу Карлотту по длинным темным волосам.

- Он больше нам не помешает. Так будет лучше для всех.

Здесь нет смысла быть близорукими.

Она сморкается в платочек, я вижу седые корни в ее окрашенных, щедро сбрызнутых лаком волосах. - Не могу в это поверить. То есть я всегда знала, что он ходит налево, - говорит она со своей певучей шотландско-итальянским произношением, - но я никогда понятия не имела, что он так поступит ...

Я пришел сюда именно для того, чтобы поддержать ее, если бы была такая необходимость, я бы, блядь, даже этому хую помог собраться, но он, к счастью, исчез раньше. Если бы я знал, что он уже ушел, это не зажался бы, снял денег с карточки и приобрел шампанское! Я хочу устроить ультра-праздник. Двадцать, сука, два года! А все, что я здесь получил, это - отчаяние, отчаяние и все эти сопли.

На хуй все. Я встаю и выхожу на лестницу, чтобы покурить. А вы, вероятно, уважаете этого подонка за то, как он всю семью в тесной узде держит. Мой отец Дэвид Кеннет Уильямсон. Я видел когда-то мамины старые фотографии; загорелая страстная латинская красавица, а потом паста доконала ее, и она «подросла» до нынешних габаритов тяжеловесного автомобиля. Как она к такому докатилась, так запустила себя, черт ее побери?

Дождь уже прекратился, и солнце снова начало припекать, безжалостно уничтожая все следы недавнего ливня, за исключением нескольких лужиц в выбоинах старого асфальта, которым покрыты дороги в этом районе города. Вот что я могу сделать - вернуться домой и уничтожить все следы, оставил после себя мой старый мудила. Впрочем, взамен я глубоко, с удовольствием затягиваюсь своим «Мальборо».

Разглядывая как никогда солнечный Лейт, я замечаю краем глаза, как Кок Андерсон с женой и детьми приехали откуда-то на машине. Миссис Дженни - уже старуха, но в молодости точно была красавицей, что-то привлекательное в ней и сейчас осталось. Она ссорится с Коком, который движется за ней, униженный, как и всегда. Этот гребаный неудачник бухал, не просыхая, с тех пор, как его отправили на пенсию из доков, где он работал, и это было еще хуй знает когда.

Мне жаль их малого, Гранта, ему всего восемь или девять, я знаю, как унизительно иметь отца, который лишает тебя всех надежд; хотя в моем случае причиной печали были скорее бабы, чем алкоголь. Но бля ... тревога, тревога ... дочь-то их оказалась горячей штучкой! Пожалуй, шлюха с задом, как у павиана, потому что ей уже целых восемнадцать, но я бы точно не отказался поиграть с этой сладкой, сладенькой девахой!

Я слышу, как они спорят, поднимаясь по лестнице, Кок гундосит себе под нос, ноет, пытаясь оправдать себя:

- Но, Дже-е-Энни ... я просто встретил пару ребят ... Дже-е-Энни ...

Мило, да?

Так как там зовут-то их девочку ... давай, детка, иди к Саймону ...

- Да смени уже пластинку, ради бога, - кричит Дженни, появляясь в пролете, и таращится на меня, а потом оборачивается опять к Коку: - Просто держись от нас подальше, Колин! Чтобы я тебя больше не видела!

Я сочувственно смотрю на кислую мину малого Гранта и улыбаюсь. Я чувствую твою боль, сынок. А за ним - их дочь, недовольно надула свои свежие губки, как модель, которой только сообщили, что ей придется еще раз переодеться и пройтись по подиуму, прежде чем ей можно будет перейти к такому долгожданному столу с коксом и водкой-мартини.

- Привет, Саймон, - приветствует меня Дженни, проходя мимо меня, но Мария (так ее зовут) задирает нос и проходит молча.

Уверен, они больше не поедут всей семьей в отпуск в Майорку (где Кок так неизбежно опозорил себя) она – такая красивая блондинка, загорелая, черная юбка и светло-желтая майка подчеркивают тон ее кожи.

Так, вдруг я вспомнил это имя ...

Это была последняя семейная поездка для малышки. Теперь она разве что в пригород с компанией друзей поедет или, если повезет, найдет себе здешнего хорошего парня в ближайшее время. И Саймон Дэвид Уильямсон может предложить свою кандидатуру именно на эту вакансию. Луиза присматривала за ней, когда она была еще ребенком; жаль, что я сам не проявил должной заинтересованности, не приняв во внимание, что она может вырасти в такую потрясающую красавицу. И кто бы мог подумать, что обычная простушка превратится в звезду, достойную подиумов, за каких-то полгода?

Кок нетвердой походкой шагает позади них и, в конце концов, ходит до балкона, он движется, как в дурмане, он задыхается, но все равно просит, протягивая ладони к жене:

- Ну Дже-э-Энни!

Жена и дети заходят в своей квартирки, Кок бежит мимо меня, в профиль он выглядит напуганным до смерти, когда двери закрываются перед его носом. Он некоторое время стоит на месте, а потом поворачивается ко мне, на его лице - неописуемый шок.

- Кок ...

- Саймон ...

Я не хочу возвращаться домой и слышать маму, mie sorelle, которые тупо льют слезы из-за подонка, который покинул их, а Кок кажется мне на их фоне настоящим полицейским из Скотленд-Ярда. Меня не было всего год, но перемены, которые произошли во внешности малой Марии течение этого времени, захватывают дух.

И поэтому мне нужно узнать более подробную информацию о ней.

- Не хочешь перебросить бутылку-другую? У меня днюха сегодня.

Перспектива бухнуть резко улучшает настроение Кока.

- У меня несколько маловато ...

Я размышляю по этому поводу некоторое время. Что мне за это будет? возможность с помощью отца попасть к ним в гости, а потом - возможность трахнуть волшебную Марию. Это - что-то вроде инвестиции, можно немного выделить из платы за аренду старого Бакстера. Кроме того, один мой рыжий дружок, который выгодно устроился на работу, собирается заехать в эту квартиру, потому затрахавшийся уже от своей семейной рутины. Так что Рентону платить ренту в этом месяце.

- Выпивка за мой счет. Моя же днюха, я сегодня проставляюсь!

Блэкпул

Субботний завтрак

Радиоприемник на всю, мы с Дэйвом Митчем, Лесом и малым Бобби подпевают Нику Кершоу, надрывая глотки: - НЕПЛОХО БЫЛО БЫ ОКАЗАТЬСЯ В ТВОЕЙ ШКУРЕ, ХОТЯ-А-А БЫ НА ОДИН ДЕНЬ?

Я что-то немного нервничаю после целого ряда неприятных случаев в Лейте, выпавших на мою долю прошлой ночью, мне не просто неловко - мне хорошую досталось по спине, я весь избитый и теперь тешу себя надеждой кончиком пальца сдвинуть защелку на замке на этих проклятых дверей. Казалось, кровотечение никогда не остановится, но мне удалось немного его успокоить с помощью повязки с марли и какой-то шерстяной тряпки.

Блядь, теперь можно очень явно ощутить на себе последствия выходных, потому что сегодня субботнее утро, мы не можем ничего делать, хотя это и ненадолго! Несмотря на определенные неудобства, это достаточно хороший повод для того, чтобы нежиться дома, а не работать в мастерской, пытаясь спасти ту старую колымагу с Толкросс; это была достаточно славная неделя. В понедельник я пропустил ебаный соревнования из-за йоркширской забастовки, поэтому Сэнди Тернер, водитель, сбросил на меня пятнадцятидюймовика, которого Лес уже дважды подсовывал мне на той неделе, и теперь он лежал на «Дейли Рекордз» на плоской крыше гаража позади мастерской.

Что сказать, Ральфи совсем охуел, он хочет, чтобы все работали на него до самой ночи. Я очень люблю заниматься обычной, простой столярной работой, но сегодня - суббота, к тому же еще рано, поэтому к работе меня за уши не притянешь.

У Ральфи самая тупая рожа в мире, похожая на гротескную маску настоящему неудачника. Такие огромные челюсти, напоминающие вагину, а его орлиный нос, который нависает над всей этой красотой, Лес вообще называет «огромным клитором». До полной картине добавьте то, что рот у него, как бы это сказать, с пол-лица, будто идет с юга на север. Лес однажды окрестил его «тот пиздоголовый упырь».

И это так метко! Именно так он и выглядит! И эту личину он носит с гордостью, будто принял участие в нескольких старых добрых драках, в дополнение подстригая себе и так редеющие волосы на затылке так, что чем-то напоминает бразильца. Он все время жалуется, опустив свой клитороподобный клюв, и все, о чем я могу думать в это время, - это неизбежно всенощное бодрствовании в Блэкпуле.

- Ты закончи эти плинтусы можно скорее, Марк, сегодня же ночью, чтобы передать их Терри и Кену, чтобы те приладили их на хуй утром. Это верное дело.

Ну конечно.

Я работаю здесь временно, но Ральфи всю работу сваливает на меня. будто мне больше всех надо или вообще мне не насрать на то, что он называет «верным делом». Но на самом деле верно лишь то, что он жалкая, сопливая тварь, один из малых предпринимателей, которых так сильно любит Тэтчер; скупой, духовно мертвый штрейкбрехерский мудила, который постоянно кричит о том, как «надрывается на работе ради своей семьи». Как бы мы хотели никогда не слышать этих лирических отступлений! Однако нам никогда не удавалось избавиться от этого удовольствия. Но он, этот подонок, всегда забывает, что нам повезло встретиться с его семьей: толстой, пустой бабищей и уродливым мутантоподобным потомком. Тогда мы все подумали: на хуй такая семья, такой нечеловеческий груз. Твоя семья - ебаные паразиты, которых надо уничтожить, пока они не заставили тебя сдохнуть на работе, и которые превратят этот мир в еще более невыносимое, скучное и плохо место, чем он есть сейчас. Так выбрось из своей жизни на хуй этот мусор, ты, проклятый выродок.

Я хочу по полной использовать замечательные возможности, которые предоставляет мне эта летняя подработка у моего бывшего босса, прежде чем возвращаться к учебе.

- Мне пора идти, Ральф.

- Мне тоже, - вмешивается Дэйви Митчелл, подойдя ближе. - Есть дела.

И это подводит старого козла к тому, что на его пиздоподобном лице подбородок начинает ходуном ходить. В глазах Ральфи видится боль. Это как он застукал нас за тем, как мы таскаем домашние хрустящие чипсы с тарелки его ребенка с пальцами, похожими на сосиски.

- Не злись, сегодня суббота, - приходит на помощь Лес.

Лес - толстый неудачник с редеющими белокурыми волосами и красным, как у пьяницы, лицом, примерно одного возраста с моим отцом; он всегда недоволен всем на свете.

- Даже малый Боб сегодня на свидание идет, в кино, так, парень? -продолжайте он.

У Бобби всегда слащаво сияет улыбка на морде, в его карих девичьих глазах горит баламутство, когда их изредка можно увидеть из-под длиннющих волос.

- Да. Сегодня поорудую пальцами у своей птички, - смеется он, и его громкий солдафонский дерзкий смех разносится гаражом - такой заразительный, что мы не можем к нему не присоединиться, шокируя Ральфи до глубины души.

Мы замечаем, как пристально последний смотрит на грязные ногти Бобби, представляю, как они разрывают девственную плеву его дочери-подростка в последнем ряду кинотеатра.

- Ну-ка, ребята, - ноет он под аккомпанемент замечательного последнего звука, с которым мы сбрасываем свои инструменты в ящики. - Вы можете остаться хотя бы на часок-другой!

Мы смотрим в пол, упаковывая орудия. Лес напевает что-то из Синатры или просто похожее на него. - ... Уйти, оставить кого-то, кто для тебя значит что-то ...

Ральфи стоит руки в боки:

- Марк, - просит он, - ты меня никогда не бросал, друг ...

Я всегда его бросаю, если честно, и об этом как ничто другое свидетельствует тот факт, что меня вообще не было в Абердине целый год. Но его трогательный, совсем неавторитетный призыв остался без внимания. Он забывает, что когда я попросил у него отгул на понедельник, чтобы присоединиться к пикетчикам, он ответил мне как есть:

- О, как это тебя похоже. Поехать поддерживать всевозможных дармоедов, не хочешь работать, когда здесь такое огромное количество работы остается.

Поэтому иди на хуй, пиздоголовый, свою работу я уже сделал, потому спокойненько выбираюсь отсюда.

- Я иду, - грустно отвечаю я, потом прячу свои инструменты, таращю глаза и пою в манере Джорджа Формби: - Мне уже ча-а-ас к сердцу ми-и илого Ланкастера ...

Лес и Бобби начинают играть на мнимых гавайских гитарах, и мы все наслаждаемся этим мгновением, но даже не собираемся оставаться еще на час.

Радостно покинув ноющего мудилу, мы перебрасываем пару рюмок в гамильтонском порту. Слишком быстро глотаем это пойло, после чего, по-моему, пора домой, переодеваться и встречаться с парнями.

Томми, Кизбо, Второй Призер и я отправляемся на тусовку в Блэкпуле в машине Тэма. Я ставлю кассету, и начинает звучать «It's All Over Ме» Отиса Блеквела.

На севере вообще довольно трудно найти место, где можно отвести душу, а клуб «Казино Уиган», столь популярный в наши молодые времена, потерян навсегда.

Однако эта ночь все равно выйдет на славу, потому что ее устраивают настоящие местные жители Блэкпула - Мекки всех тусовщиков. Тэм все время за рулем, хвастается своей прической, популярной среди футболистов семидесятых; я сижу сзади с Кизбо. Сижу довольно странно, потому что из-за боли в долбаный спине стараюсь переносить вес на левую половинку своего шотландского зада. Мой сосед, видимо, не самый популярный человек среди местных, так как этот толстый говнюк занимает слишком много места, ему приходится тесно прижимать руки к груди, чтобы поместиться на сиденье, поэтому он похож на рыжего Будду. У Второго Призера стрижка вообще первоклассная, с ней он выглядит круче, чем есть на самом деле, потому что она подчеркивает его твердые черты лица и острые скулы; видимо, поэтому он сидит спереди, рядом с водителем, будто охранник важной персоны. Они с Кизбо бухают, с особым старанием это делает и Призер, а я, в свою очередь, делаю вид, будто тоже не отстаю от них, но незаметно закрываю языком горло бутылки с водкой так, чтобы она не попадала мне в рот. Я вообще не люблю водку, а сегодня особенно хочу остаться трезвым, чтобы на полную насладиться время на танцполе и выпить уже в баре «Лу Рид».

Толстая, мясистая шея Кизбо, усыпанная веснушками, будто нависает над его плечами, как шлем Дарта Вейдера. У него хорошие рыжие волосы, но в такой бешеном количестве, они, вероятно, никогда не испортятся и не выпадут; совсем не похожи на мои - тонкие и жидкие. На нем слаксы с широким, слишком высоко расположенного им поясом, которые вообще никому не идут, а этого толстого подонка и совсем портят. Томми уже отпустил пару комментариев по поводу этой «моды Горги». Конечно, как и следовало ожидать, Кизбо просит остановиться, чтобы купить чипсов, как только мы выезжаем за пределы Эдинбурга.

- С голоду сейчас подохну, мистер Томми ...

- Это вряд ли, по крайней мере до Блэкпула придется потерпеть. Хочу успеть на футбол по ящику.

Кизбо держит две огромные складки жира на своем пузе.

- Я же таю на глазах, скоро ничего не останется. Скажи им, мистер Марк, - просит он с такой миной, что его рыжие брови появляются над толстым черным стеклом его очков.

- Кизбо действительно серьезно недоедает, Тэм. Если не дашь ему поесть, то вообще отнесем тебя к сторонникам Биафри, - говорю я, а потом добавляю еще несколько, подражая голос одной моей старой соседки-расистки из порта, миссис Каррен: - В первую очередь должны беспокоиться о своем народе!

- Делай что хочешь, но исключение я сделал бы только для жителей Кендела - отвечает Томми, взъерошив волосы себе на голове на манер Рода Стюарта.

- А что с пальцем? - Спрашивает он.

- Стамески. Мудак поручил нам прибить панели друг к другу, - тут я теряю связь с реальностью, вспоминая о работе, и «просыпаюсь» только тогда, когда Кизбо начинает снова что-то говорить. - Друг, а ты не мог бы потерпеть немного?

- Каждую секунду я сжигаю жир, мистер Марк. Вероятность того, что я продержусь, очень мала. Но если бы мистер Реб передал водку назад, то мне бы это очень помогло отвлечься ...

- Угу ... - нехотя отзывается Второй Призер и в пухлые лапы Кизбо попадает «Смирнофф».

Несмотря на то, что он выглядит, как огромный кокосовый орех, Кизбо соревнуется с Томми за звание лучшего танцора в нашей компании. Я тусуюсь где-то на заднем плане танцпола, мечтая о том, как было бы хорошо знать, как надо двигаться, пока спид не начинает брать свое. С того момента моим единственным желанием становится жажда остановиться. Однажды, когда я посетил «Казино», меня занесло так сильно, что я спину сорвал, пытаясь сделать непревзойденное сальто. И сегодня коп - черт побери – умудрился своей дубинкой найти именно это чувствительное место у меня в спине! Теперь, видимо, этот мудила сидит дома, в маленькой квартирке, больше похожей на коробку от обувь, таращится в телевизор, надеется на секс со своей фригидной подружкой, разговаривает со своими неблагодарными детьми и понятия не имеет, что хорошему парню Рентону такой танец погубил. Не знаю, какого доброго человека и поблагодарить, на хуй, за то, что изобрел парацетамол. Но Кизбо, несмотря ни на что, такая сука везучая, что ему на все насрать. Настолько хорошо чувствует ритм, с него вышел бы хороший барабанщик. Слишком толстый для всевозможных фортелей, но все равно подрывает танцпол, как толстая рыжая секс-машина.

Мы добираемся до Блэкпула и немного сбрасываем скорость. Запахи жареной пищи и свежего морского воздуха напоминают нам о том, что наш сентябрьский отдых подходит к концу. А я помню, как мы все приезжали сюда - мама, папа, Билли, малый Дэйви, бабушка и дедушка Рентон. Я, весь такой простой, но уверенный в себе, катаюсь на пони, а дедушка Рентон мчит Дэйви в его каталке, они оба в восторге кричат, а дед еще и смеется: - А ОН ТЕБЯ ОБОГНАЛ, МАРК!

Я отчаянно пытаюсь пришпорить важную тварь, чтобы прибегнуть к неистовому галопу и доскакать до самого Ирландского моря и смыть с себя, в конце концов, этот стыд. Ох, какое это было унижение! Потом я еще ходил в местный кинотеатр смотреть «Оливера» целых шесть раз, один.

- Ну сколько же можно, сынок! Мы собирались на Плежер-Бич, - начала уговаривать меня мама.

- Ну ладно, дай ему денег, пусть идет, потому что будет клянчить весь день, - покачал головой отец.

Я жадно схватил деньги, наслаждаясь прекрасным мгновением одиночества в кинотеатре, в полной темноте, и вкусом мороженого, которое неспешно приобрел на пути туда, свободный от пристального взгляда ястребиных глаз Билли с его вечным «до свидания, молокососы»; все это снова оживает в моей голове.

... Больше тому мальчишке, которым я был тогда, не требовалось ничего ...

Мы въезжаем в Золотую милю и заваливаемся в наш огромный паб под Тауэром. В нем уже огромное количество людей, но мы все равно проталкиваемся в зал и берем себе что-нибудь выпить - мы приехали как раз вовремя, чтобы посмотреть матч с Португалией. - Вот мудаки ебаные, так, Реб? - Спрашиваю я Второго Призера, который взял пинту пива и двойную водку и начинал наслаждаться жизнью, а потому не проявил особого желания общаться о футболе.

- Северян? - Спрашивает он в ответ, тоном совсем как у моего отца. - О чем ты, Марк? Что ты вообще, бля, говоришь?

- Еще увидишь, друг, - смеется Томми, когда какой-то толстяк неподалеку от нас открывает бутылку «Бекс» и крышка от нее летит над его головой под сдавленный смех товарищей.

Уверен, они сами и взболтали его бутылку, пока он не видел.

- Придурки ебаные, - говорит он с акцентом выходца из Центральной Англии.

- Не повезло, парень, - подбадривает его Томми, хлопая по спине.

- Лучше к ним не лезь, к этим мудилам, - бурчит тот в ответ.

Вообще, каждая компания имеет в своем составе подобного толстяка, иногда даже нескольких. Но это - «Тауэр бар» в Блэкпуле, и если прийти сюда в соответствующем настроения и хорошей компании, это - одно из лучших мест на всей планете.

Видимо, своим лучшим другом я бы назвал Томми. Ему не все равно, он заботится о людях; пожалуй, даже слишком беспокоится, если принимать во внимание, в каком мире нам суждено жить. Несмотря на то, что он - один из самых крутых и красивейших ребят из всех, кого я знаю, с этой его прочной фигурой боксера легкого веса, Томми - очень скромный парень.

Затем мы начинаем обсуждать девушек - кому что в них нравится; я говорю, что мне нравится девушки с небольшой грудью, и компания считает это настоящим святотатством. После того, как меня называют словами, охватывающими всех возможных извращенцев - от гомосека к педофилу, - Кизбо качает головой и говорит:

- А я нет, мистер Марк, мне нравится, когда у птички огромные сиськи.

- Да, нравится, потому что сам не меньше отрастил, - добавляю я, хватая его за огромные груди, которые он получил вместе с пивным пузом.

Но даже эта маленькая перепалка дает вам возможность представить, как клево можно проводить время в «Тауэре»; здесь очень быстро становится весело. Впрочем, футбол и ребята в конце концов нам надоедают, душа стремится танцевать и клеить девок, поэтому мы выпиваем еще и отправляемся в клуб. И здесь моя память внезапно начинает напоминать теплую воду, текущую по замерзшим моментах с моей прошлой жизни. Я будто наяву слышу, как мама читает нам на ночь, сидя между нашими кроватями - моим и Билли, как ее хриплый от курева голос звучит то тише, то громче, когда она возвращается к нам по очереди. Книги о собаках, медведей и лошадей. Мы с братом наслаждаемся историями, а сами подсознательно ждем малого Дэйви, когда он уже снова закатится кашлем и заберет наше драгоценное время.

Клуб здесь устроили в рабочем вестибюле большого отеля, идти далеко не пришлось. Мы входим, и сразу голова идет кругом. Играет что-то незнакомое, но я не хочу спрашивать Кизбо о музыке и приносить ему удовольствие, поэтому начинаю делать вид, будто подпеваю исполнителю, а сам просто открываю рот под музыку, пока мы продираемся сквозь толпу. Второй Призер смотрит на нас, затем на бар, видит там «Пепси» и снова окидывает взглядом нас, на его лице - неумолимая паника. Он понимает, что бар не имеет лицензии на торговлю спиртным.

- Там ... там ... бухла, на хуй, вообще нет ...

- Ага, - улыбается Тэм. Второй Призер взрывается, его рожа краснеет, ведь он уже изрядно выпил. - Да ну на хуй? ТЫ ПРИВЕЛ НАС СЮДА, ГДЕ НИ ХУЯ ВЫПИВКИ СПОРТ МУДИЛА ЕБАНЫЙ!

Я было уже решил, что сейчас он пизды ввалит кому-то из нас, потому что он даже начал задыхаться, но он поступил иначе - вылил свой гнев на клуб.

- Ебаный в рот ... что это с ним ... пойду прослежу, - говорит Томми.

- Оставь его, - отвечаю я. - Вот смех!

- Ему нужно только бухло, мистер, - объясняет Кизбо.

- Мы все это любим, но он - лишь представьте - вообще не может продержаться хотя бы пару грёбанных часов без этого Кристофера Рива, - смеюсь я. - Хуже нарика! Мог бы выпить с нами немного водички!

Мы находим для себя удобное место, и нас приятно удивляет количество клевых телок на танцполе. Хотя я и люблю общаться с местными, меня всегда разочаровывает, когда в клубе тусуется больше ребят, чем девушек. Вдруг я слышу нотки «(It's Against) The Laws of Love» и оказываюсь на танцполе, сам того не замечая. Кричу Томми:

- Иди сюда, Тэм, «Laws of Love», - но потом отвлекаюсь, когда замечаю малого пиздюка с перебинтованной головой неподалеку. Это - Никси.

Солнце садится и вста-а-а-ает ...

Я отмечаю, что он движется не очень естественно, немного хромая, совсем не попадая в ритм, только потом вижу маленькую красивую вещицу, приблизившись к нему.

Томми и Кизбо все еще скрываются по углам. Я уже собираюсь подняться наверх и поздороваться с Никси, но вдруг звучит «Skiing in the Snow», и я пускаюсь в танец, потому что эта версия песни напоминает мне скорее ремикс, который был популярен в «Уиган», чем оригинальный материал «Инвитейшнз». Наш толстый Кизбо тотчас оказывается на танцполе и скачет в танце.

Из бара открывается удивительное зрелище - оттуда можно хорошо осмотреть девок, обводя взглядом танцпол; можно увидеть открытые платья (чарующий вид!), топы, больше похожие на белье, и короткие юбки (да-а-а, я бы вдул!) или штанишки и блузки в облипочку (это уже так себе). Между тем Томми заводит разговор о путешествии по Европе «Интеррейлом».

- Ты едешь с другом и двумя телочками? Как прилично.

- Да.

- Трахаешь хоть одну из них?

- Нет, - отвечаю я, вдруг вспомнив Фиону Коньерз, одну из указанных девушек, - удивительно красивая, настоящая красавица. Она приехала с Уайтли-Бэй. Убежденная социалистка. Имеет длинные, прямые, черные, как воронье крыло, волосы, красивую, широкую улыбку, а ее грудь заслуживают особого внимания. На лбу у нее - россыпь маленьких прыщиков, с которыми не сможет справиться даже очень щедрая порция «Клерасил». Но меня вдруг охватывает желание позвонить ей. Пожалуй, спид действует.

Кизбо на все насрать, он витает на танцполе. Всем нравится жирдяй- экстраверт, который трясет рыхлой задницей. Все они убеждают себя, что когда он может такое вытворять, то смогут и они, а потом он со смеху умирает над теми мудаками, идя в конце вечера вместе с хорошенькой куколкой, в то время как самоуверенные идиоты отправляются домой спать, едва удерживая в желудках бухло и поддерживая того лучшего друга, которого сами же и напоили до беспамятства. И я это знаю не понаслышке, я сам часто был на его месте. Но я не могу относиться таким образом к своему другу; к тому же, мы с Кизбо играем вместе, я - на бас-гитаре, а он - на барабанах, хотя мне никогда не угнаться за этим подонком, здесь ничего не попишешь.

Томми сегодня надел свою шикарную желтую рубашку, хочет произвести впечатление, но выжидает, пока еще больше телочек не уважат этот клуб своей присутствием. Траха нам сегодня хочется до отчаяния, крайне, ведь это ебаные выходные, но мне кажется, что Тэму секс нужен больше, чем нам всем вместе взятым, - наверное, у него не было никакого перепихона тех пор, как расстался с Элизой на Рождество.

Я подхожу к Никси сзади, он якобы танцует с какими девушками с Манчестера, но пристально следит за всеми окружающими, присматриваясь ко всем присутствующим на танцполе лиц женского пола - точно, как полицейская собака в Амстердамском магазине. Я с силой хватаю его за плечо:

- Вы арестованы, Брайан Никсон, за избиение дубинкой офицера полиции ...

- МАРК РЕНТОН! - Он сладко целует меня в лоб.

Для нас такое поведение - вполне нормальное, но телки и мудаки, что стояли неподалеку, пялятся на меня, будто я какая-то суперзвезда, потому Никси - лицо достаточно известное в этой тусовке.

- Как ты после забастовки?

- Ебаный коп, отпиздил меня, как сам того хотел. Я не мог выйти оттуда, они никого не выпускали. Настоящее безумие.

- Согласен, тут не поспоришь. Флитвуд эти суки вообще с землей сравняли.

Единственное поле битвы теперь - разве что танцпол.

- И не говори, приятель! - Смеется он, а потом показывает пальцем на свою рану: - У меня там шесть швов, брат, шахтеры твои, а пиздюлей я отхватил, мудила ты же.

Он улыбается, наклоняется, чтобы почесать колено, а потом смотрит в сторону выхода:

- С кем ты зависает, сынок?

- С тремя корешами. То есть прямо сейчас - с двумя. Один уебок немного

разозлился, когда узнал, что здесь не продают бухло. Веришь или нет, но это - Реб, парень, о котором я тебе рассказывал, что он в каком-то там составе «Манчестер Юнайтед» даже немного отыграл. Он теперь и десяти минут без глотка крепкого не продержится.

- А Мэтти тут? - Возбужденно спрашивает он.

Я хочу рассказать Никси, что Мэтти - больше не тот парень, которого он встретил когда в ночлежке в Шепердз-Буш в семьдесят девятом, но как можно унизить одного дружка в глазах другого?

- Нет, не прошел тест на профпригодность. Ширли, ребенок и все остальное ...

- А жаль, я этого говнюка уже сто лет не видел.

- Ничего, у меня есть еще несколько друзей, которых я хотел бы с тобой познакомить.

Вот, например ...

Я вытягиваю из джинсов пару голубых таблеток, заправляю карман и выдаю одну из них Никси. Мы глотаем их и радостно приветствуем друг друга. Брайан Никсон - мой первый друг с тех пор, как наши с Мэтти пути почти разошлись. Понедельник, вторник, счастливые времена. Помню, как Никси сказал тогда, что ненавидит свое имя из-за ассоциации с Ричардом Никсоном. А мне нравится мое полное имя; хотел бы я, чтобы им пользовались чаще, вместо глупого «Рента».

Поэтому, проглотив своих веселых «друзей», мы окунулись в воспоминания о старых временах, о недавней забастовке и классовой борьбе. Ох, какой охуенный спид ...

Мы забрасываем в рот по паре подушечек «Орбиту», прежде чем я знакомлю Никси с Томми и Кизбо. Они на седьмом небе, мой друг присоединяется к нам с двумя девушками из Манчестера, Энджи и Бобби. Никси - довольно известная личность здесь, в Блэкпулской тусовке, потому что мало кто приезжает из Лондона в провинции, чтобы хорошенько отдохнуть. К тому же - должен признать - парень умеет двигаться. Впрочем, он рассказывает мне, что ни одна здешняя киска не может его заинтересовать.

- Я влюбился.

- Наверное, она - красавица. Ты здесь с ней?

- Нет, она из Лондона - ни ногой. И что я тебе скажу ... Я без нее тут не скучаю. А она, в свою очередь, не против моих поездок сюда, потому что мы все равно проводим уйму времени месте, мы живем в одном доме, ее квартира - прямо над моей.

- Никогда не гадь там, где ешь, друг.

- А ты нахал, - смеется он. - Нет, малой, эта девушка - особенная. Будущая мать моих детей.

- Они все такие, дурак, - возражаю я, затягивая его в привычную любимую игру. - Помнишь ту девушку, с которой познакомился в Шепердз-Буш? Лорейн из Лестера. Она тебе сердце разбила. Ты слишком близко к душе все воспринимаешь, друг, в этом твоя главная проблема.

- Там было совсем другое, - улыбается он, - лучше синица в одном доме, чем журавль в небе. Ты что, в школе не учился, сынок?

Какой же я рад видеть этого подонка снова! Мне по душе эти наши разговоры о былых временах. Он рассказывает мне, что Крис Эрмитедж Селфорда, еще один наш знакомый панк, который уехал из Лондона, тоже собирается посетить нас. Хорошая компания вырисовывается! Поэтому, в то время как Никси начинает болтать с Томми, я решаю приударить за Бобби.

Но может друг оказаться вором, хуже которого за всю жизнь не встретить?

Она - как сирена со своим темным длинными волосами, я узнаю, что Бобби - это сокращенно от Роберты, но здесь Томми вмешивается к нашему разговору и громко спрашивает:

- А Хейзел знает, что ты едешь в Европу с двумя куколками?

- Хейзел уже в прошлом, Томми.

- Угу, минут так на десять, а потом вы снова будете вместе.

- Не в этот раз, - отвечаю я, надеясь, что Роберта поймет меня.

Я четко определился для себя, что полное имя девушки, Роберта, нравится мне гораздо больше, чем Бобби, потому представить не могу себя с куколкой, которую звали так же, как малого Бобби, с которым мы вместе работаем.

Мы с ней выходим на танцпол, и здесь начинает играть «Фрэнки энд Класикалз» «What Shall I Do». Роберта несколько крепче, чем мне показалось на первый взгляд, мне нравятся обычно более хрупкие, но толстушкой ее тоже не назовешь, только бедра и попа несколько великоваты, но с ее лицом и плечами все в порядке, а маленькие, аккуратные сиськи торчат так под тесным красно-белым узорчатым топом, что уже хочется о них задуматься. Ее длинные темные волосы клевые, а лицо - очень хорошее. Поэтому я решаю следовать политике близости, а не действия. Я посвящаю ей свою серенаду, подпевая припев:

- Хэй, бэби, что с тобой? Ничего? Как плохо ... Я просто пришел узнать, как ты тут без меня, нет ли где поблизости классной вечеринки. Нам может быть так хорошо вместе, е-е-е-е ...

- Ты сумасшедший, знаешь об этом? - Спрашивает она и хихикает так по-девичьи, от этого звука такое ощущение, будто пузырьки шампанского щекочут тебе кожу; затем она берет меня за руку и снова спрашивает: - А что случилось с твоим пальцем?

- Производственная травма - подмигиваю я ей.

Когда музыка стихает, я уже нахожусь в тотальной эйфории, но тут диджей ставит старый трек Дина Пэриша, популярный еще в «Казино», «I'm On My Way» - "Я уже иду". И - увы - мы действительно должны идти. Мы выходим на улицу, здесь уже достаточно прохладно, но мы торчим на месте - Томми волнуется о Втором Призере, и я, если честно, тоже начинаю беспокоиться. Никси и Роберта предлагают продолжить уже в Манчестере, и я сразу вдрагиваю, будто под ледяной дождь попал, но все равно стараюсь сделать хороший вид при плохой игре:

- Что там с Ребом?

- Он, наверное, вернулся к машине, мистер Марк, - сказал Кизбо, - выпивку в это время здесь негде взять. Вдруг я понимаю, что мы можем продолжить наслаждаться этой чудесной теплой летней ночью и мороз пробирает меня исключительно через музыку «Лу Рида». Я замечаю, что у Роберты уже зубы стучат от холода, но она все равно призывно улыбается мне, откидывая волосы назад. Также я вижу, что в машине и духа Второго Призер не было.

- Он мог отправиться в Манчестер, - говорю я, совсем неубедительно, на мой взгляд. - У него остались там друзья с его футбольных времен.

- Да, мистер Марк, - подхватывает Кизбо, который стоит с Энджи, этой высокой темноволосой девахой, и теперь не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась так быстро.

Для толстого рыжего прыщавого придурка Кизбо очень хорошо знает, куда придвинуть свой член. Девушкам с ним всегда весело, он напоминает им замечательного, милого плюшевого мишку, который не представляет реальной сексуальной угрозы.

Уверен, многие из них в самый ответственный момент внезапно понимали одну вещь: «Что же я делаю с этим потным мудилой, как случилось, что он сейчас движется своим толстым рыжим членом мне во влагалище?»

Мы садимся в авто, я оказываюсь на заднем сиденье грязной, ржавой тарантайки Никси, в которой полно старых газет, всевозможных пакетов и пустых банок из-под пива, вместе с Робертой и какой левой девушкой, не Энджи, но я не жалуюсь, потому Никси находит какую классную кассету и ставит песню «I Really Love You », и мы с Робертой и той другой (кажется, ее зовут Ханной) начинаем подпевать, двигаясь, будто в танце. Еще одна девушка, высокая стройная блондинка, сидит впереди, рядом с Никси. Когда мы добираемся Эклза, то видим, что там навалом наших знакомцев с Блэкпульской тусы. Меня внезапно охватывает мысль, как клево быть мною я - молодой, умный парень из рабочего класса, родился на этих замечательных островах. Можно найти кого-то счастливее в мире? Мы с Робертой устраиваемся поудобнее на драном диване и болтаем о путешествиях. Я убеждаю ее, что после Европы собираюсь поехать следующим летом в США, получив волонтерскую визу, учить там футболу американских придурков, а потом брошу все и уеду путешествовать по стране, пока денег хватит. Все остальные танцуют на танцполе, под эти их северные песни, классические композиции типа «I Love My Baby» от «International GTO», в то время как мы сидим в этой комнате со всевозможными грязными пиздюками, курящими то,что закрыто фольгой. Я наблюдаю за ними, а один из ребят с прилизанными волосами и огромными синяками под холодными глазами мрачно улыбается.

- Хочешь попробовать? - Мурлычет он с акцентом, выдающемв нем уроженца Ливерпуля.

Гнусные подонки, которые позорят этим дерьмом северную тусу ...

- Нет, спасибо, - говорю я и отвожу его руку с трубкой и фольгой.

Роберта не слишком благосклонно смотрит на все это, она тоже отказывается.

Парень в ответ пожимает плечами, посмеивается и передает это орудие своем товарищу, тот поджигает содержимое фольги зажигалкой и всасывает через трубку прямо в свои легкие дымок, который окружает его и застилает ему глаза.

Превращаются в ебаных зомби из-за этого дерьма, что же в этом приятного, не понимаю ..

- Я хочу пойти отсюда, - предлагает Роберта. - Давай поищем наших.

Мы встаем и идем в зал, чтобы проверить, не пришел к нам Крис, вдруг Роберта останавливается и говорит:

- Я тут подумала, давай лучше ко мне.

- Звучит неплохо, - с восторгом отвечаю я, кивая Кизбо в ритм песни «What's Wrong With Me Baby?», классики «Инвитейшнз».

Мне кажется, что было бы неплохо перепихнуться с этой Робертой, которая сама хочет увести меня отсюда, поэтому называю место встречи:

- Бар «Swinging Sporran» на Сэквилл-стрит в Арндейл, в двенадцать.

Кизбо отрывается на мгновение от своей куколки, Энджи, и кивает в сторону Томми, обсуждающего последние футбольные матчи с какими-то незнакомыми ребятами из Манчестера.

- «Рыжий король ритма» понимает, мистер Марк, - отвечает он и одаривает меня улыбкой, жирной и длинной, как сама река Форт.

- Давай уже, король ритма, - улыбаюсь я в ответ и поднимаю большой палец, - приятного тебе катания!

Когда мы вышли на улицу, солнце уже собиралось скрыться за красно-кирпичными домами Манчестера, но меня все равно бросает в жар, когда Роберта берет меня за руку. Я обнимаю ее за плечи, и она прижимается к моему плечу.

- Они уничтожают все чувства, - говорит она, имея в виду тех героинщиков, на пути к ее дому. - К этому говну привыкают с первого раза, просто смешно, кто на это ведется. Я рада, что ты - не такой.

- Ты права, да, - отвечаю я презрительно и добродетельно, но сам в это момент начинаю думать, что надо было мне попробовать эту херню.

Да, я и сам ненавижу себя за это трусость и убогое притворство, но я сумел произвести впечатление хладнокровного, интеллигентного или, по крайней мере, опытного человека.

Я действительно выглядел, как сопливый студентик, а те ребята сразу увидели меня и догадались обо всем. Что же это, я действительно превратился в такое ничтожество?

Ебаный извращенец, скучный, пресный ботан?

Но под спидом я о плохом долго думать никогда не умел, и меня прорывает, я начинаю восхвалять альбом «Майндз» - «Sons and Fascination», насколько он лучше «New Gold Dream» (я вообще-то считаю последний альбом дерьмом), и все, что я представляю у себя в голове, - это то, как я срываю с Роберты всю одежду, а все, о чем я могу мечтать, - это чтобы трахаться с ней пришлось в каком-нибудь приятном месте.

***

Утро понедельника

У меня болела голова после этих выходных, когда я посетил этот ебаный Флитвуд ... По крайней мере, Роберта оказалась темной лошадкой; меня еще никогда так не трахали. Она совсем не избегала моего рыжих волос на лобке. Мы вообще очень весело провели время. Роберта мне говорит:

- Я никогда не могу уснуть рядом с малознакомым человеком, которого только что встретила.

- Со мной такая же история, - отвечаю я. - Да и не до сна обычно.

Она будто обижается на мгновение, но затем заливается смехом и начинает бить меня подушкой. Как же я люблю Манчестер, на хуй! Большую часть воскресенья мы провели в пабе; сначала - в «Sporran», затем - в таверне «Сайпрус», где к нам присоединились ее подружка, Селия, и Кизбо, Энджи, Никси, Крис Эрмитедж (который наконец-то приехал), и так мы отдыхали, пока Томми не поставил «Рыжему королю ритма »ультиматум - ехать домой прямо сейчас или самостоятельно добираться до родных пенатов. Мне пришлось покинуть своих новых и старых друзей, надеясь на то, что мне удастся еще зависнуть вместе с ними. Мы опустошили бокалы, и, опьяненные, шатаясь, пошли искать свою машину, и вдруг заметили нескольких шахтеров с мешками, которые раздавали какие-то листовки на Пикадилли. Я видеть их не мог, но наблюдал за каждым подонком по ту сторону дороги, ожидая хоть крошечного сраного предлога.

Мы с Робертой обменялись телефонами. Не знаю, увидимся мы еще или останемся такими случайными любовниками навсегда; это не имеет никакого значения. Единственное, что имеет значение, - это то, что у нас была замечательная ночь, и ни один из нас ни о чем не жалеет.

Сожаление всегда появляется в понедельник, когда я возвращаюсь в яркий свет ламп мастерской и потею, как слепая лесбиянка в рыбной лавке. Неповиновение, которое мы продемонстрировали в субботу и которое было вполне оправдано приятной компанией в пабе, сейчас обернулось бедой, и мы были обречены завершить работу, от которой отказались тогда; ибо это палка о двух концах. И мы окунулись в однообразие тяжелого труда. Мы скрепляли панели вместе, затем прибивали их гвоздями, чтобы какие-то подонки могли потом сделать из них прекрасные дешевые трущобы на отравленных токсинами полях где-то между Эдинбургом и Глазго.

- ПУ-У-У-КАУ, - говорят наши «пистолеты» для ввинчивания шурупов, утопая в длинных отверстиях труб, из которых каждый раз вырываются потоки сжатого воздуха, после чего в них уходят, как пули, шестидюймовые шурупы.

ПУ-У-У-КАУ.

ПУ-У-У-КАУ.

Утро понедельника - ебучее, злое, унизительное, похмельный утро понедельника.

Почти тридцать различных инструментов включены, поэтому я даже поговорить не с кем, на хуй, не могу. Вообще ни с кем! И только Гиллзланд чувствует себя прекрасно в эти тяжелые времена, вместе с еще шестью мужчинами закрепляя верхний ярус пока невысокой конструкции панельного дома, в то время как у него есть целых тридцать рабочих. Расходы на персонал почти те же, что тут и говорить, подонок ты чудной.

Банковские счета не растут на деревьях, как листья, чтобы ты себе карманы набивал ...

ПУ-У-У-КАУ.

ПУ-У-У-КАУ.

Но на самом деле мне все равно, насколько монотонная наша работа или насколько неквалифицированный у меня работодатель; больше всего я хотел склонить голову, окунуться в усердные труды, построить еще несколько панелей, вспотеть от яда, который принесли в мое тело после этих выходных выпивка и спид, и работать, несмотря на гребаный производственный шум и невыносимую депрессию, до самого обеденного перерыва.

Затем, во время молчаливого обеда, я радую себя тремя чашками черного кофе.

Вижу, как Лес смотрит на нас. И понимаю, что сейчас произойдет.

- Ну-ка, ребята ...

Без этого нельзя было обойтись, я и не надеялся на победу в этом бою. Такой уж у Леса был ритуал, но для меня это все равно было, как толчок под зад в начале рабочей недели.

Мы шестеро уже собрались: я, Дэйви Митч, Шон Гарригана, Барри Маккекни, Pacс Вуд и Себ (это - прозвище Джонни Джексона, он как-то встречался с девушкой по имени Соня, поэтому мы и стали называть его Сонин Экс-Бойфренд, потому что ничем больше он не прославился). Мы идем в туалет и садимся по кабинках. Лес выдает каждому по выпуску «Дейли Рекордз» с прошлой недели и вчерашней «Сандей Мейл», которые всегда приносит, чтобы легче было прожить следующий рабочий день. И это та сфера, где Лес всегда в своей стихии. Вечно недовольный жизнью комик, он работает конферансье в клубах «Тартан» и «Докерз». Обычная работа для настоящих клоунов, угнетенных судьбой; его жена ушла много лет назад, а его дочь, которую он никогда не видел, живет в Англии. В жизни случаются разочарования, но Лес пытается превратить в забавное все, что только может. Другая его проблема - это геморрой, поэтому он вынужден мазать всяким дерьмом задницу каждый раз, когда собирается пойти побухать.

Мы расправляем газеты на полу перед дверью каждой кабинки; мне хорошо слышен шелест соседей. Я стягивает с себя штаны и трусы и присаживаюсь над подстеленными газетами.

Расслабиться ...

Главное - убедиться, что кекефан получается цельным, не прерывается ни на минуту. Для этого нужно держать зад очень близко к полу и проявлять значительную ловкость, чтобы говно возлагалось не кучей, а вытянулось в одну прямую линию на газете.

А теперь понемногу, осторожно ...

У меня все идет очень хорошо, я чувствую, что уже готов посрать, затем, когда говно касается пола, я начинаю медленно двигаться вперед, очень медленно и уверенно, чтобы все пошло так, как надо ... ебаная спина ... сука, больно ... о продолжайте ...

Да, красота ...

Шлеп ... я слышу, как какаха падает на бумагу, будто подстреленная обезьяна из дерева. Затем я подаюсь назад, сажусь на толчок, наслаждаясь тем, что низ моей спины в конце концов устроился на что-то твердое. Я встряхиваю с задницы остатки, прежде чем подтираться. И это - хитрый этап сранья, некое удаления помета, как его называет Лес. Так же, как вы едите, а затем - пьете, помет обычно жиже, чем основная какаха, вместе с ним выходят все последствия бухла и наркоты, но его миссия уже выполнена, поэтому я с чистой совестью подтираюсь - мне есть чем гордиться! Кекефан протянулся на полу прямо передо мной, как произведение искусства: твердый, коричневый, целый, весь сверкает от слизи, с которым появился на свет. Эта кроха стоит стать чем-то особенным. Дерьмо настоящего шотландца на «Рекордз».

Я выхожу и мою руки, глотаю еще пару таблеток парацетамола. Шон Гарриган уиджи-изгнанник, который пришел в мастерскую вместе с Ливви, тоже вышел из кабинки - он точно закончил свое черное дело. Барри Маккекни получается следующим, сразу за ним - Митч. Потом - Себ; вижу, ему не удалось выдавить всю личинку. В конце концов, появляется Pacс Вуд, недовольно качает головой.

Мы вытаскиваем плоды наших стараний из кабинок и выкладываем их в ровный ряд, пока Лес преступает к своему обычному делу - измерение «результатов» рулеткой. Он комментирует каждый из них, как судья во время игры:

- Барри Маккекни - жалкая попытка, сынок. Что же за выходные у тебя были? Дома на диване, перед ящиком?

- Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, - пожимает плечами Барри.

Он у нас новичок, его еще не было здесь тогда, когда я работал в штате, но на вид - достаточно крепкий парень.

- Себ. Неплохо, друг. Немного криво, но недаром, - дает оценку Лес.

Бедный Себ - обреченный «шафер», всегда немного хуже лучшего; немного не хватает баланса и техники. Наше дело требует хороших атлетических умений.

- Дэйви Митчелл - отличная работа.

- Еще бы, я ел карри в субботу и весь день бухал после игры «Хиббс» в Фалкорке.

Шон Ливви выдвигает свою газету. На этой странице «Рекордз» мы видим огромную, отвратительную, еще теплую, черную какаху.

- Шон Гарриган - какая красота! - Объявляет Лес, будто увидел первого бастарда дочери королевской семьи, который родился с примесью негритянской крови. Хотя о таком вы вряд ли когда услышите.

- В Гелоугейте меня хотели занести в Книгу рекордов Гиннесса.

- Пусть никто тебя не превзойдет мой льстивый друг, - улыбается Лес. - Работать с тобой - одно удовольствие. Так, теперь Pace Вуд ...

Лес перешел к оценке гадкой и жалкой личинки Расса.

- Фу, Расс ... как убого.

- Это все моя жена со своей диетой и всевозможными вегетарианскими ни штуками. Уже и посрать нечем. Ушел из дома пораньше, чтобы хоть крекер съесть.

- Ну-ну, - улыбается Шон.

- Честно, Шон, - оправдывается Pacс - это же высокобелковая диета. Каждое утро - огромная тарелка какого-то дерьма, размером с большой Мораг, такие только в столовых дают.

- Бросай эту диету, если и дальше собираешься бороться с большими ребятами, Расс, - неумолимо отрезает Лес. - Остался Марк.

Он смотрит на меня, потом - на мой «продукт», который лежал поверх снимка Гордона Стракана.

- Непревзойденный результат, четырнадцать с четвертью дюймов. наш безоговорочный лидер! Безупречно, красиво и аккуратно, представлено в виде идеально ровной прямой.

- Опять изложил свою сливочную помадку без всякого недостатка, так, Рентон? - Смеется Шон, но в его злых, непроглядных глазах читается зависть.

Я подмигиваю ему:

- Я почтальон, а не почтовый ящик, Шон, ты это знаешь лучше других.

Шон хочет как-то отыграться, но Лес дает ему пинка.

- Ты бы гандон надел, если бы проходил мимо такого уидживского грязного зада!

- Мудила, я бы не то что гандон, я бы костюм водолаза надел!

- Шухер, - шипит малый Бобби, чей длинный силуэт только что появился в уборной. - Гиллзланд и Баннерман!

Мы подхватываем с пола газеты, открываем окна и сбрасываем бомбы на плоскую крышу, в то время как Барри заходит в туалет вместе с Бобби, чтобы отвлечь внимание бригадира. Сработали они не очень эффективно, потому что только мы успели захлопнуть окна и сполоснуть раковины, как уже услышали знакомое гундящее мяуканье.

- Что вы здесь делаете? - Взывает Гиллзланд. - Что, делать нечего? Чего околачиваетесь, как куча придурков?

- Да вот, ждали тебя, чтобы ты пришел и научил нас, как правильно срать надо, Ральф. - Лес выпячивает щеку языком, имитируя, будто чей-то хуй сосет. - Что ты вообще раздул невесть что из-за одного субботнего вечера, Ральф? Говоришь, мы тратим свое время? А сам пошел домой, вылизал свою миссис, чтобы наработать себе на минет, потом трахнул ее? А через девять месяцев она родит еще одного малого мудилу, как две капли воды похожего на всех других уебанов с вашего Грентона. Так, Ральф?

- Ты что такое говоришь? - Возмущенно отвечает Гиллзланд, а потом резко обрывает. - Не суй нос в чужие дела!

- О, летние ночи, полные любви, в старом Грентоне мое достояние, оу е-е-е, оу, оу, оу е-е-е, расскажи мне больше ... - напевает Лес, отвлекая его внимание песней, в то время как мы тихонько смываемся, несмотря на Ральфи и Баннермана, которые машут рукой перед лицами, чтобы хоть немного освежить воздух.

ПУ-У-У-КАУ.

ПУ-У-У-КАУ.

ПУ-У-У-КАУ

Шон и Митч расспрашивают меня, как я провел выходные.

- В Блэкпуле. Замечательная ночка у северян. Было неплохо, но другого «Казино Уиган» уже не будет.

ПУ-У-У-КАУ.

УИ-И-И-И-ИШШШШШ ...

Я так и не заметил, откуда оно взялось, но что-то просвистело прямо в Шона над головой со скоростью пули и уткнулось в штабель лесоматериалов в двух дюймах от него. Моя кровь застыла на мгновение, которое длилась целую вечность; пожалуй, с Шоном случилось то же самое, и только потом он догадался спрятаться за кучу рам, составленных на площадке. Я не растерялся и последовал за ним; еще один короткий свист, потом звук удара - и еще один шестидюймовый гвоздь вошел в деревяшку, что лежала перед нами.

- АХ ТЫ, ЕБАНАЯ ТВАРЬ! ЧУТЬ НЕ УБИЛ НАС, НА ХУЙ! - Взревел Шон в сторону Бобби, который расстреливал нас с мощного пульверизатора.

- Надо же вас немного подбодрить, говнюки, - улыбается Бобби, выпуская в нас еще пару гвоздей, которые вновь оказываются в деревянной панели впереди нас.

- ОХУИТЕЛЬНО НУ ТЫ КРУТО ПРИДУМАЛ, СУКА МАЛЫЙ, - кричит ему Лес.

Этот подонок вообще отбитый, он точно кого-то убьет в этой «игре». Он обожает это «ружье», вот уже на его морде появилась знакомая нам идиотская улыбка.

Но он сумел удержаться, потому Лес обычно не позволяет нам таких шуток.

- Эй, Бобби, - кричу я, вставая, - давай, парень, осторожно положи оружие на пол! Если Гиллзланд увидит, нам пизда! Давай уже, дружочек, не тяни.

Бобби смотрит на нас молча, мне кажется, что я вижу, как он убирает пульверизатор, но вдруг ужас пробегает по моему позвоночнику, когда он наставляет «оружие» на меня и выстреливает ...

Ебаный в рот ...

Конечно, он промазал, но я чуть не обосрался, почти навалял прямо себе в штаны.

- Хуй ты ебаный, Бобби! Стрелял бы лучше по шпалам!

Теперь Бобби догадался стрелять по шпалам, используя свое новое оружие по его истинному назначению, но Шон все равно продолжает раздражаться.

- Вот же мудак, хорошо, что работает в стороне, а то бы я не удержался, - бурчит он, запустив пальцы в шевелюру. - Говорю тебе, Марк, у него будто в голове совсем пусто. Обещаю, если он еще раз сделает это, Гиллзланд точно об этом узнает!

- Я лучше с ним сам поговорю, - предлагаю я.

- Марк, я не стукач, и ни в коем случае не хочу, чтобы этот подонок потерял работу, но он всем житья совсем не дает. Пусть работает, как надо, и прекратит эту хуйню творить!

Он был прав. Бобби был болтливым, любил показуху, язык у него был хорошо подвешен, он был бы бесстрашным суперзвездой в этом своем крутом образе; некий психически неуравновешенный подросток, попавший в нашу честную компанию по какой-то программе реабилитации; несколько его странных поступков - и он стал для нас настоящим иностранцем, почти пришельцем.

Тем не менее, мы все от души любили этого парня, он скрашивал нашу скуку длинными рабочими днями, хотя и знали, что он может вывести нас из себя в любой момент, довести до белого каления, а возможно даже к освобождению или серьезной производственной травмы. Бывали у меня времена, когда я был счастлив смыться из универа сюда, на работу, прямо как сейчас; такой вот печальный конец.

Часы показывают долгожданную минуту, и я даю малому Бобби по спине, после чего мы складываем все инструменты и направляемся в сторону столовой.

- Я знал, что делал, - даже не пытался оправдаться он, - я бы никого не пристрелил, друг, ты что.

- Что-то в этом есть, Бобби, но прошу тебя - будь осторожнее.

Бобби кивнул, признавая свою вину. Он хорошо относится ко мне, меня все психи любят. Я слишком долго уже воспринимаю наш мир как жесткое, запутанное и неправильное место, а потому никогда не сужу никого - по крайней мере вслух - и всегда прощаю другим прихоти и пороки, терплю любые розыгрыши. Именно они делают нашу жизнь интереснее. Мы идем двором в столовую, которая примыкает к складу, где работали еще несколько отделов промышленной зоны. Шон все еще дулся и держался стороне от Бобби, потому что тот прятал где-то в кармане проклятый пульверизатор.

Столовая наша не отличалась ничем особенным. Там готовят какие-то пирожки и хот-доги с бобами, чипсы и булочки с начинкой, но большинство рабочих все равно приносили еду с собой. Большая Мел, которая больше походила на танкер, чем на девушку, сегодня пришла завтракать без своей жуткой подружки.

- Как ты, Мел, красавица?

- Неплохо, красавчик мой.

- Почему же, Мел? - Спрашиваю я, когда ко мне в очередь пристраиваются Лес, Бобби и Митч.

- Напарницы нет сегодня, Марк, она на больничном, - девушка говорит почти шепотом, когда к нам приближаются Ральфи Гиллзланд, Баннерман и Бекс.

Мы ненавидели этих подонков - Пиздомордого, Баннермана, мастера со скрипучим голосом, Бекса, его мерзкого сопливого дружка.

- Заказ на сталь уже доставлен? - Кричит мне с конца очереди Баннерман, огромный пиздюк, похожий на шкаф со своими квадратными головой и телом.

Я стараюсь вообще не общаться с Баннерманом, а особенно мне не хочется это делать во время своего ебаного перерыва.

- Сегодня утром отвез грузовиком, - с невероятным удовольствием отвечаю я.

И это только благодаря упорному труду малого Бобби. Безумный он или нет, а дело свое знает.

- Хорошо, - кисло бурчит Баннерман.

Я даже не смотрю на этого жалкого подонка. В то время как Ральфи, несмотря на мою глубокую неприязнь к нему, кажется, почему-то благосклонно относится ко мне, Баннерман всегда был для меня личным врагом, с самого начала. Этот говнюк стал вызывать у меня даже большую ненависть сразу после того, как я ушел из университета. Я возвращаюсь к Мел:

- Все еще встречаешься с тем парнем, Мел?

Помню, она трахалась с одним фермером из Вест-Калдер.

- С тем? Глаза бы мои его не видели, - брызжет она, воздух с шумом вырывается с ее губ, будто гвоздь из пульверизатора Бобби.

- Великий такой был парень, Мел, - с намеком напоминает Лес.

- Вот как раз малые более толковые, - зевает она, - мне из этого не было никакой пользы!

Я задумываюсь на минуту.

- Что-то в этом есть, Мел, ищи себе гнома. Вот у них «орудие» заслуживает внимания ... по крайней мере, я такое слышал.

- Ах ты гномофил ебаный, - смеется Лес.

Лицо Бобби тоже расплывается в улыбке, он ржет, демонстрируя блестящие зубы, его плечи трясутся в истерике.

- Угу, мне сосала пара таких в свое время, - накручиваю всех я - идеальный рост, нет нужды становиться на колени, но такие девушки не для длительных отношений. Здесь, Лесбо, ты - настоящий дока.

- На хуй иди, мудак, - обижается Лес.

Не очень остроумная реплика, но это же Лес. Милый парень, но, несмотря на его высокомерные претензии на Оскара Уайльда не тянет: ни в сексуальности, ни - тем более - в уме.

Малый Бобби снова пускает слюни - конечно, на грудь Мелани сложно смотреть без подобной реакции. Она дает ему по морде, он надувается в одно мгновение.

- Бобби, прекрати, - я шутливо даю ему подзатыльник, но он отвечает мне своей привычной невинного улыбкой младенца.

Хотя он младше меня всего на пять лет, малый Бобби постоянно будит в нас какой-то скрытый родительский инстинкт, с которым я чувствую себя несколько неловко.

- Слушай, Мэл, ты бы к Бобу присмотрелась.

- К этому костлявому малого? И я в этих пирожках больше мяса найду, чем в нем!

На какую-то долю секунды мне кажется, что малый Бобби смущенно краснеет.

Но потом он просто подмигивает и выставляет вперед нижнюю губу.

- Назови мне время и место, крошка.

Мелани взрывается лошадиным смехом и бросает несвежую мешанину на тарелку Митча.

- Да, это о худых и говорят. Сами хуй и ребра, - решается продолжить тему Лес. - Фрэнк Синатра весил всего сто тридцать фунтов, но Ева Гарднер называла его «сотней с хуем».

Мел прилагает нечеловеческие усилия, чтобы приобрести серьезный вид, но я замечаю, что она окидывает Бобби голодным взглядом. Я грожу ей пальцем, потому что единственный заметил это, а она кривляется мне в ответ.

Мел наполняет мою тарелку пирожками, бобами и той же смесью, затем то же накладывает малому Бобби, который берет пластиковую бутылку и поливает каждый квадратный сантиметр своей порции коричневым соусом, пока не опустошает всю банку. И совсем ничего не остается для Баннермана, который направляется к нам именно за соусом!

- Пожрали весь ебаный соус, - яростно кричит он, вытаращившись на тарелку Бобби, после того как увидел пустую бутылку. - Ты же эту хуйню всего жизнь не съешь, зачем все вылил?

Бобби задумывается, а потом объясняет:

- Я просто всем телом пожелал ... - он игриво отвергает волосы с глаз и поднимая взъерошенную бровь, - соуса.

Затем он направляется к столу, а Лесу, Митчу и мне остается лишь всеми силами сдерживать свой довольный смех, который так и норовил вырваться из наших легких. Даже у Шона настроение улучшилось. Такие мелочи кажутся, на первый взгляд, тривиальными, но именно на этих роскошных маленьких победах и специализировался Бобби. И это стоило того.

***

После работы я встречаю Кайфолома; он ждет автобус на остановке, глазами поедая телку, которая стоит рядом, и потирает свой кривой подбородок, потому что откровенно колеблется. Я вижу, как выражение его лица в одно мгновение становится яростным, будто у детеныша дикого животного, которой ластился к тебе, и вдруг разозлился и напал.

И он уже готов сделать шаг. Его черные длинные волосы с модной стрижкой сверкают на солнце, он одет в белую футболку с V-образным вырезом, выгодно подчеркивающим его средиземноморскую загар; этот замечательный цвет кожи он унаследовал от своей матери-итальянки. Он красуется в широких коричневых брезентовых штанах, которые кажутся слишком длинными для его роста, а на ногах у него - незаурядного качества кроссовки; он всегда носит дорогую итальянскую обувь, приобретенную на распродаже. Кайфолом всегда напряженный, поэтому, когда я зову его в тот момент, как он уже готов двинуться к куколке, он чуть не подскакивает.

- Рентс, блядь, - говорит он раздраженно, указывая головой на девушку, - я работал ...

- Возьми перерыв, пойдем пива попьем, - предлагаю я, потому что мне нужно обсудить с ним переезд на Монтгомери-стрит.

- Если ты угощаешь ... В этих райских чащах так много обезьянок, - протягивает он.

Обезьянками он в компании ребят называет девушек «сама попала в ловушку»,« охотимся на другую».

Мы идем к «Центральной», и начинается обычная тягомотина. Он располагается на высоком барном стуле, а я остаюсь стоять. Кайфолом берется меня заебывать: мол, зашли в жопу мира в этом Лейте, он ожидал лучшего ...

- Знаю, это трудно, но в Лейте тоже так много малодушных перепихонов!

- Какие?

- Малодушных. То есть легких, к которым не надо прилагать усилий, для которых смелость даже не нужна. С громким стоном. Нытьем, если захочешь.

Какой-то старик, беззубый мудак в берете, что стоит у барной стойки рядом с нами, вмешивается в разговор.

- Многим не понравились бы твои слова, - предупреждает он с жаром в глазах.

- Слышали когда-нибудь о личном разговоре?

- Слышал когда-нибудь об общественных местах?

Кайфолом поднимает брови, пытаясь понять, о чем вообще идет речь, а потом говорит:

- Святые ебари, вы же меня почти на месте преступления поймали, начальник.

И он объявляет второй раунд нашего разговора, к которой внезапно присоединяется старик, придвинув стул ближе к нам с видом триумфатора. Однако потом этот мудак быстро пользуется возможностью и рассказывает нам историю своей жизни, в результате чего мы быстренько допиваем и ретируемся. Когда мы оказываемся под последними теплыми солнечными лучами летнего вечера, старая карга с костлявым лицом из Форта, Маргарет Каррен, появляется на дороге с огромной сумкой со стиркой в руках. Она хмурит брови, когда замечает на остановке семью пакистанцев, хотя я, например, не согласен с ней - мне кажется, они больше похожи на каких-то бенгальцев.

- Почему эта старая выдра всегда таскает с собой белье? - Спрашивает Кайфолом, когда она подходит ближе.

- Она все время ходит в прачечную, просто чтобы поболтать там с подружками, - объясняю я, а потом добавляю почти шепотом: - Я всегда вижу ее у Бендикса, сынок.

- О-о-о, какая миссис! - Стонет Кайфолом.

Миссис Каррен проходит мимо нас, и я не могу удержаться:

- Опять были в прачке в Бендикс, миссис Каррен?

- Да, Марк, как всегда. Это никогда не кончится, потому что Сьюзан больше там ни работает, она вышла замуж. У Олли с Дунаном очень много работы.

- Наверное, у вас много болячек, - не унимается говнюк Кайфолом - то есть столько работать в Бендикс каждый день.

Она потрясена, на ее лице ясно читается злость, она с силой смыкает губы, а голову женщина забрасывает назад так, будто кто-то потянул за невидимую цепь, как будто она начинает пить.

- Что вы, я имею в виду мозоли на руках, на ладонях, все такое, - уточняет он.

Бабушка Каррен расслабляется.

- Нет, сынок, я туда просто прогуливаюсь, общаюсь с друзьями, а затем возвращаюсь автобусом в Форт, - объясняет она, потом враждебно смотрит на меня: - Как тебе живется на новом месте?

- Не такое уж и новое. Я там живу уже четыре года.

- Неплохо, пожалуй, - горько говорит она. - А они сейчас на «Лендин».

Здесь она возвращается к азиатам, которые садятся на шестнадцатый маршрут.

- Целая семья в старом доме Джонстонов, - с отвращением говорит она. - От запаха их кухни меня тошнит. Одна проклятая тошнота от их рыбы, которую они потом еще и засушивают. Вот почему я так много времени провожу в Бендикс.

- Им нет прощения, - без энтузиазма отвечаю я, заметив, что Кайфолом уже потерял интерес к нашей игре и сейчас присматривается к девушке, которая проходит мимо нашей компании; изучает ее лицо, сиськи, жопу, ноги и, особенно, сумочку.

- Какое там прощение, в этой стране белым людям все сложнее найти себе место, - качает головой миссис Каррен и шагает гусиной походкой дальше.

Кайфолом тоже спешит.

- Слушай , Марк, мне пора, увидимся позже, - говорит он и отправляется за той девушкой.

Я смотрю ему вслед и вижу, как он осмеливается на первый шаг, вступает с ней в разговор. Мудак. Если бы я попытался так познакомиться с девушкой, она бы полицию уже через секунду вызвала. Его никто не обвинит в том, что он может потрахаться в любой момент, когда сам того захочет. Так я остался один, но по этому поводу я был только рад. Солнце уже собиралось скрыться за горизонтом, поэтому я немного повисел на краю крыши, накрывающей автобусную остановку, заодно проверив, как там чувствует себя моя спина, затем пару раз потянулся и пошел домой.

Заметки об эпидемии №1

Первого марта 1979 года шотландский народ проголосовал на национальном референдуме за переизбрание парламента.

Таким образом, после почти трех веков недемократическим путем навязанной единством с Англией должен был возобновиться суверенитет нашей страны. Джордж Каннингем, шотландец, член парламента от лондонской партии лейбористов, предложил на рассмотрение поправку к законопроекту, которая изменила закон таким образом, чтобы решение о новом парламенте принимали сами шотландские граждане.

Консервативная партия во главе с Маргарет Тэтчер пришла к власти в мае 1979 года. Из-за скудного количества голосов шотландской части населения, начались споры по поводу того, что правительство не имеет демократической силы, но приход к власти парламента, который поддерживал Эдинбург, неуклонно был отторгнут и подлежал праву вето.

Слишком скромный

- Ебаная трагедия для всей Шотландии, - заявил с барного стула дешевого отеля Лейта Фрэнк (Франко) Бэгби, крепкий бритоголовый мужчина, у которого все руки и шея были покрыты татуировками.

Вряд ли когда-то эту забегаловку упомянут в путеводителе по пабам Эдинбурга.

Чтобы привлечь к своему высказывания особое внимание, он ударяет по тонюсенькому бицепсу Кочерыжки Мерфи, и этот обычный пинок, который неуловимо напоминает удар кувалды, буквально смахивает его друга с места у стойки.

- Опять убили все надежды на участие в чемпионате «Евро»!

В доказательство этого Франко указывает пальцем на телевизор, висящий в углу паба над музыкальным автоматом и, несмотря на яркие огоньки последнего, показывает две европейские футбольные команды, которые выстроились на поле. Томми Лоренс напрягает всю свою подтянутое мускулистое тело, чтобы вытянуть голову и увидеть, что происходит на экране, а также вялый Марк Рентон просыпается, потому что это - звездный час Платини. Сначала показывают общую картину, всех футболистов, которые стоят в состоянии боевой готовности, а затем камера движется вдоль рядов, показывая каждого игрока в отдельности, в то время как ребята думают, с каким результатом может закончиться этот матч. Сидя в потрепанном баре с прокуренными стенами, старым, потрескавшейся полом и побитой мебелью, они пытаются представить, как это - стоять там, выпятив грудь, сосредоточившись на том, что ты находишься сейчас в каких-то девяноста минутах от своего рода пожизненного бессмертия.

Кочерыжка, наш друг с взъерошенными светлыми волосами, которые по оттенку похожи на грязь, весь скривился, потирая ушибленную руку и пытаясь унять свое постоянное дрожание, так знакомое Рентону и Томми. Разглядывая его лицо, на котором вот-вот могли появиться слезы, Рентон убедился лишний раз, что даже принимая во внимание, что Наш Плакса вырос в Киркгейте, носит чисто постиранную одежду от Фреда Перри, постоянно ворует и принимает огромное количество спида, он легко положил бы Кочерыжку на обе лопатки. Кроме улыбки Дадли Воткинса с плохими зубами, у Мерфи случаются два выражения на лице: совсем-не-понимаю-что-за-на-хуй-здесь-происходит и сейчас-разрыдаюсь; именно последнее выражение он как раз и демонстрировал. Утопая в жалости и отвращении к самому себе и поняв ошибку, которую сделал, сев рядом с Бэгби, он оглядывается по сторонам.

- Эй ... что-то мне плохо, - делает он вывод, подыскивая себе место, куда бы можно было пересесть подальше от Бэгби.

Впрочем, Томми и Рентон, который и сам страдал поврежденной руки и спины, намеренно посадили Кочерыжку между собой и всегда оживленным Франко. Рентон смотрел на белеющую в темноте сигарету Франко Бэгби, кончик которой пылает, как третий глаз, когда он вдыхает дым, и его внезапно охватывает странное чувство по поводу того, какого хуя он вообще здесь делает.

Между тем Томми рассматривает прочную, как у быка, шею и крепкое тело Бэгби. Франко не очень высокий, одного с Рентоном роста, может, на шесть футов потянет, значит ниже самого Томми, хотя и весьма сильный; его сильное тело, кажется, привлекает внимание всех посетителей бара. Он одет в кожаную куртку «пилот», как две капли воды похожую на рентонову, но он все равно всегда требует, чтобы все друзья выражали свое восхищение его прикидом.

- Да-а-а ... какая же у меня охуенная куртка ... да ... - охуенно вежливо заявляет он снова, когда осторожно вешает ее на спинку стула.

Кочерыжка пристально разглядывает, как мышцы перекатываются под кожей на бицепсах и предплечьях Фрэнка Бэгби, которые виднеются из-под коротких рукавов его белой адидасовской футболки, удивляясь их силе по сравнению с его собственными или, к примеру, рентоновским худыми и тонкими конечностями. Томми спокойно изучает мощную грудь Бэгби, представляя себе, как винтовой хуком справа он разносит ее основания и валит Франко на пол. Выполнение такого номера ему вполне по силам, и врезать ботинком по морде тоже вполне в пределах его эмоционального диапазона и боевых способностей. Но он не собирался этого делать, потому что в случае с Бэгби можно было напороться на любые проблемы. Кроме того, они дружили.

Бэгби агрессивно кивает Микки Эткину, который стоит за барной стойкой, и старик в драном кардигане трогается лениво, как танк, за пультом от «ящика» и идет в наступление к телевизору, напевая «Марсельезу». Платини, счастливчик, сверкает глазами и забивает в тот самый миг, как на пороге паба появляется массивная туша Кизбо. Томми, Кочерыжке и Рентону одновременно пришла в голову достойная мысль: наверное, этот толстяк и займет место рядом с Бэгби и будет терпеть его побои. Среди забитой клиентами забегаловки Кизбо быстро замечает друзей у бара, потом замечает Лесли, барменшу, которая заступает на смену. На хуй того Платини, она мгновенно оказывается в центре внимания со своей привлекательной внешностью, светлыми волосам до плеч и открытой ложбинкой на груди, хотя пристальное внимание Марка Рентона больше привлекают тугие джинсы и открытый живот. Кизбо детально изучает прелести барменши, прежде чем спросить:

- Как ты, милая моя?

Лесли окидывает его оценивающим взглядом, потом сосредоточивается на его удивительно взволнованных голубых глазах, которые выглядывают черных солнцезащитных очков. Желая убедиться, что он не переходит границу игривого флирта, она отвечает ему приятно-нейтральным тоном:

- Неплохо, Кот. Сам как?

- У меня все в ажуре, когда я имею возможность наслаждаться твоей красотой, мисс Лесли.

Лесли улыбается и стыдливо краснеет, что с ней случается только в присутствия Кизбо, который может вызвать такую реакцию даже у опытных девушек города.

- Заткнись, толстый подонок, - вмешивается Бэгби. - Она - моя, так, Лесли?

- Разве что в твоих мечтах, сынок, - отвечает ему Лесли с достоинством и жизнерадостностью, которые особенно бросаются в глаза после внезапного нахрапа Кизбо.

- И там мы трахаемся, как никогда, ты мне поверь, - смеется Бэгби, закинув назад коротко стриженую голову, чем-то напоминает ядро пушки.

Кизбо заказывает всем по светлому пиву. Чтобы лучше было видеть телевизор, вся компания передвигается поближе к нему, расположив свои кожаные стулья в форме полукруга у стола. Рентон находит старый пакет со спидом в кармане джинсов и разворачивает его, каждый из них, за исключением Бэгби, который глаз от Лесли не может отвести, принимают дурь.

- А она не такая уж и скромняга, - делится наблюдениями он.

Далее с широченной улыбкой появляется Кизбо, который тащит на подносе по пинте пива, его сияющее лицо лишний раз подтверждает, что он из тех людей, которые любят делиться всем с друзьями. Поставив выпивку на стол, он хватает свою дозу амфетаминов, по-братски оставленную для него. Поморщившись от острого соленого привкуса, он заливает в глотку хорошую порцию пива.

- Мистер Марк, мистер Фрэнк, мистер Томми, мистер Денни, что думаете о такой паре - Лео Сэйер против Гилберта О'Саливана?

Бэгби с неприязнью таращится на Рентона; после его последнего переезда они внезапно стали соседями. Рентон только открывает рот, чтобы сказать что-то, но замолкает, решив лучше продумать свою точку зрения. Вместо этого он смотрит на Томми, делающего глоток пива, вкус которого кажется совсем протухшим из-за примеси порошка сульфата, который осел на стенках его горла.

- Неплохая мысль, - соглашается Томми.

Кизбо обычно придумывает несуществующие сценарии боев между теми, кто никогда не додумывался принять в таких участие. На этот раз противники подобрались достойные, здесь не поспоришь.

- Гилберт О'Саливан написал ту ебучую песню про своих мудаков, - внезапно присоединяется к беседе Бэгби, - потому заслуживает смерти. Помните ту хуйню, проклятый клип?

- Да, «Клэр», кажется. Но я понимаю его слова совсем иначе, Франко, - смело отрицает Кочерыжка - это же просто песня о няне, которая ухаживала за маленькой девочкой, типа, он что-то об этом слышал.

Бэгби таращится на него своим фирменным ледяным взглядом. Мерфи мгновенно затыкается.

- Ты у нас - критик музыкальный, блядь, крутизна из всех дыр лезет? Теперь, блядь, у нас вполне естественно, когда взрослый мужик пишет песню о малой, которая даже не приходится ему дочерью? А? Расскажи нам, ты все знаешь так охуенный!

За эти годы Рентон уже хорошо изучил, что худшее в мире - это заставить Френка Бэгби чувствовать себя оторванным от компании, поэтому тактически решил выступить в этом поединке на его стороне.

- Кочерыжка, даже ты признаешь, что текст звучит довольно подозрительно.

Кочерыжка подавлен, но Рентон видит в его глазах призрачную благодарность за то, что тот помог ему достойно выйти из ситуации без синяков.

- Да, что-то в этом действительно есть, я еще подумаю ...

- Я так и сказал с самого начала, - презрительно улыбается Бэгби и указывает на Рентона, - слушай этого рыжего говнюка. Он в музыке разбирается лучше, чем кто-либо из вас, подонков, за этим столом; ну еще Кизбо пониает что-то. Они в группе играли, вместе с Стиви Хатчисоном, - приводит последний аргумент он, окидывая всех взглядом, будто вызывая присутствующих на бой.

Но идиотов не нашлось.

- А что вы думаете, ребята, - повторяет вопрос Кизбо, чтобы вернуться к старой беседе, - Лео Сэйер или Гилберт О'Саливан?

- Без вариантов, я за Сэйера, - осмеливается высказаться Рентон. - Здесь и так все понятно: в целом, они равны, но Сэйер - танцор, выступающий постоянно на ногах, а О'Саливан только и знает, что за пианино сидит.

Они взвешивают «за» и «против» такого мнения. Затем Томми вспоминает старые времена в боксерском клубе «Виктория» в Лейте, когда они вместе с Бэгби и Рентоном никак не могли прийти к согласию. Он бросил тогда пятнадцатилетнего Бэгби на ринге после того, как сильно его «порусалил» - чуть до смерти не добил, затянув свою будущую жертву в воду, чтобы тот вымотался, потратил все силы так, что был уже совсем не в состоянии противостоять или хотя бы поймать Томми. Когда он вышел из пары, его застали неожиданно - и тут уличный боец получил хороший урок почетной науки боя от настоящего боксера. Томми тогда опасался, что дорого заплатит за эту победу, но вместо этого ему удалось завоевать искреннее уважение Бэгби, хотя тот потом и рассказывал всем, что за пределами ринга ситуация могла бы принять радикально другой поворот.

А Томми, который с некоторым сожалением выбрал вместо бокса футбол, не хотел проверять слова друга. Он просто согласился, признал, что Бэгби был более опытным воином большого города, чем он. Томми мог сосредоточиться на одном противников пределах ринга, но точно спасовал бы в суматохе городской драки, где было нужно иметь совершенное периферийное зрение, чтобы успеть увидеть, что делает каждый из многих врагов. Фрэнк Бэгби очень любил переводить любую тему на сравнение с хаосом настоящей уличной драки:

- Рент прав, на хуй, - цитирует он, - такие драки похожи на бои боксеров легкого веса, здесь многое зависит от скорости. Здесь Сэйер сумел бы и трех мудаков побить. Тэм?

- Да, полностью согласен.

- За Сэйера, - они все поднимают его бокалы, даже Кочерыжка. - Шоу маст гоу он, не останавливаемся.

- Так как это шоу должно продолжаться, пойди и принеси нам еще пива, еврейский выродок, - приказывает Бэгби, вливая в себя всю пинту одним глотком и этим заставляя всех сделать то же самое.

Кочерыжка корчит жалкую, недовольную рожу, но подчиняется. Он все еще работает в доставке мебели, хотя его работодатель продал один грузовик, и начали ходить слухи о предстоящем сокращении штата. Но он тешил себя тем фактом, что работает на своего хозяина с самого окончания школы: он зарекомендовал себя как хороший, надежный работник. Конечно, он был в полной безопасности.

Кизбо не мог похвастаться таким везением; он рассказал недавно, что его уволили из строительной компании, где он работал каменщиком.

- Я все еще иногда помогаю им, но он не имеет возможности платить мне столько, чтобы я мог поехать в Телфордский колледж и сдать экзамен «City & Guilds».

- А где, на хуй, Второй Призер? - Спрашивает Бэгби. - Слышал, мудак нашел себе работу. Говорят, он никак не хочет рассказывать, чем именно занимается.

- А он тебе и не расскажет, потому что пошел в клуб, чтобы как-то скрасить разочарования выходных. Кстати, Данфермлайн отпустил его, развязав ему руки. И он ушел в запой и выходить из него не собирается, - объясняет Томми, переглядываясь с Кизбо и Рентоном. - Не надо было нам его в Блэкпуле бросать.

- Насколько я помню, это он нас бросил, - возражает Рентон.

- Марк прав, Томми, - с этими словами Кизбо снимает очки и потирает глаз. - Ты ему не нянька.

- Значит, мудак наш снова находит утешение в выпивке, - издевается Бэгби.

- Ты прав, как никогда, мистер Франко, - Кизбо кивает и возвращает на место свои очки, как бы ставя точку в этой теме.

Когда разговор возвращается к потерянным талантам, Рентон не теряет времени и пересаживается. Он почти разочарован, когда спид начинает шибать в голову, все вокруг только болтают, никто на игру даже не смотрит. Поэтому он просит Микки немного приглушить комментатора, то нехотя выполняет его просьбу, но только после того, как Бэгби дает добро. Головы некоторых возмущенных пьяниц, повернувшись к другому телевизору, что в дальнем углу, у входа в бар. Затем Рентон включает музыкальный автомат и выбирает «Too Shy» группы Kajagoogoo. слушая строку «современная медицина не сможет утешить твое сожаление», он вдруг понимает, что своей смешной спортивной стрижкой Бэгби здорово напоминает Лималя, солиста этой группы. Когда снова звучит припев, он щекочет ресницами затылок Бэгби, совсем как девушка в свои веселые двадцать, и ловит на себе нервные, страдальческие взгляды других.

Психическое радар Франко что -то фиксирует, поэтому тот резко поворачивается назад, чуть не поймав Рентона с поличным.

- Кайфолома видел?

- Да, встретил его однажды на Уок-стрит на днях, когда шел с работы домой. Посидели немного в Центральном, выпили по пиву, - равнодушно отвечает Рентон. - Я буду теперь жить рядом с ним на Монтгомери-стрит.

- Ой, а что с игрой? - Вспоминает Кизбо.

- Мы можем досмотреть ее, включите звук на второй тайм, - просит Рентон, когда видит, что Томми тоже не нравится этот молчаливый матч.

Но Бэгби так просто не отстанет от Кайфолома, пока сам того не захочет.

- Этот мудак считает, что он слишком крутой для апартаментов в Банана-флетс, но я слышал, что он с матушкой все время там зависает.

- Это потому, что его старик съебался из дома с какой-то молодой красавицей, - отвечает ему Рентон.

Кизбо снова снимает очки и натирает их своей футболкой с надписью «Combat Rock». На ней указан размер XXL, но она сидит на нем вплотную.

- Я тоже такое слышал, мистер Марк. Видел их вместе в городе. Ей около двадцати пяти, вроде того. Слышал еще, что у них есть ребенок.

Рентон поворачивается к экрану. Да нахуй трахаться с девушкой, у которой есть ребенок. Достаточно неприятно представлять себе, как хуй какого-то парня входит во влагалище девушк во время полового акта, но когда-то через то же влагалище потом выходит ребенок ... Даже думать об этом не хочется, думает он, и его всего перетряхивает от отвращения.

- Так что, хорошая она? - Спрашивает Томми.

- Ничего, - признает Кизбо. - Я бы не отказался.

- Ебаный счастливый старый мудак.

- Тебе уже надо девушку найти, Тэм, - начинает Бэгби, затем упирает взгляд в стол. - Видел тебя, кстати, с той Лиззи Макинтош в начале Уок пару дней тому назад.

- Просто остановился ее поздравить, - пожимает плечами Томми.

- Забудь ты ту малую, мистер Тэм, - смеется Кизбо.

Томми отвечает ему рассудительной улыбкой, и вдруг Кочерыжка говорит:

- Я однажды разговаривал с ней. Она рисовала, стояла с мольбертом в районе Шор. Хорошо рисует, кстати. Это я ей и сказал тогда - «хорошо рисуешь». Она учится в художественном колледже в живописи, так, Тэм?

- Да.

- Еще одна надменная пизда, - ввёртывает Бэгби, - помню ее еще со школы. У тебя же никого после нее не было, Тэм. Пойдем со мной в центр, я видел там эту твою раскрасавицу прошлой неделе. И она совсем не такая скромная, как прежде!

Рентон скалит зубы в ехидной улыбке, вспоминая один школьный случай с Бэгби, о котором ему так и хотелось рассказать, но в конце концов он благоразумно передумал. Вместо этого он вспомнил самую Лиззи, которая училась в классе искусств средней школы. Девок там было - три калеки и две чумы, хотя класс был полный, даже слишком. Но тех девушек он до сих пор вспоминает в чудесные мгновения дрочки.

- Лиззи - вовсе не напыщенная. Матом ругается, как заправский сапожник, - незамедлительно оправдывается Томми.

Только эти слова срываются с его губ, он вдруг понимает, что стесняется собственной трусости и всего этого в присутствии друзей. Но у всех случалось такое в жизни, когда ты ждешь свою девушку, как солнце, долго скрывающееся за облаками, а потом оно появляется и спасает тебя от тьмы, раскрывает твою истинную сущность, заботится о тебе, как о беспомощном цветке.

- А медок-то ее тебе покоя не дает, - улыбается Рентон, сдержанно держа колено Томми. - Она просто держит тебя пока на расстоянии, потому что вокруг столько хороших кошечек, это такой защитный механизм, чтобы привязать тебя к себя. И это ей неплохо удается, ты счастлив с ней.

Все остальные, кажется, согласны с этим утверждением; все, кроме Бэгби.

- Ага, только насчет ругательств не соглашусь; все девки - тщеславные сучки, они ругаются матом так естественно, как мы, настоящие мужчины, совсем не умеем.

К удивлению Рентона, его вдруг охватывает настоящая любовь к Франко, и он подмигивает ему в знак того, что согласен с ним.

- И тут ты прав, дружище.

Бэгби хвастливо задается, почти мурлычет от удовольствия. Затем выражение его лицо радикально меняется, и Рентон ударяется в панику, его донимает одна только мысль: Никогда не пойму, что происходит в его ебаной пустой голове.

Затем он понимает, что Бэгби сосредоточился на чем-то позади него, поэтому он тоже оборачивается и видит худенькую девушку со спутанными белокурыми волосами, выбритыми по сторонам, в возрасте где-то около восемнадцати лет.

Несмотря на Лесли за барной стойкой, она направляется к ним, останавливается где-то за пару футов, скрещивает руки на незаметной груди. Они поворачиваются к ней все, как один, в то время как Бэгби напускает на себя свирепый вид.

- Чего тебе, на хуй, надо?

- Поговорить, - говорит она.

Рентон мгновенно заинтересовывается девушкой. Она, скорее, мой тип, чем Франко. Он обычно любит побольше мяса на костях, а здесь - сами гребаные кости.

- Говори, что хочешь, - отвечает Бэгби, раздраженный ее внезапным появлением, - у нас тут свободная, блядь, страна!

- Не здесь, - возражает она, посматривая на компанию с отвращением, хотя все уже давно вернулись к телевизору.

Все кроме Томми, - он вяло улыбается девушке, потом с надеждой кивает Бэгби и указывает на дверь. Франко, кажется, замечает это, потом встает, направляется к соседнему столику, захватив с собой свое пиво, и приглашает девушку на конфиденциальный разговор. Однако, как все сразу замечают, пива не ей предлагает.

- Это дурно пахнет, - задумчиво говорит Томми.

Рентон выбирает новую песню; на этот раз с музыкального автомата звучит «White Lines» Грандмастера Флеша.

Билет на автобус, белая автострада,

Расскажи друзьям, они будут рады ...

- Потому что я знаю, она – твоя!

Они вдруг слышат, как она кричит на Бэгби, в ее голосе слышать слезы, в то время как на экране Платини прилагает массу молчаливых усилий и пытается забить.

- Вы все так говорите, - возражает Бэгби, откидываясь на спинку стула; он спокойный, получает удовольствие от этой неприятной ссоры; остальные тоже Не могут удержаться - сидят, насторожив уши.

- Это мог быть только ты!

А Бэгби в этот момент думает только о шелковистой на ощупь одежды девушки, о той ночи, о нежности, робости, с которой она снимала свои туфли. И как только эти моменты затмили в его памяти воспоминания о ее наготе ... Она нравилась ему одетой. Хотя это было лето, на улице не было жары. Не надо было ей выходить из дома без куртки. В порту было холоднее, чем в городе.

- Слушай, если ты выходишь в морозную ночь без куртки на улицу, когда едва снег на земле не лежит, ты ведь можешь простудиться?

Она возбужденно таращится на него, а потом неистово кричит:

- Что ты, на хуй, говоришь? Куртка? Снег?

По телевизору Доминик Рошто бьет штрафной, но мяч проходит мимо штанги. Рентон снова отвлекается от матча и наблюдает за Бэгби и девушкой.

Выше, крошка моя ...

Бэгби тоже повышает голос:

- Ты же, блядь, таблетки не пьешь, ты и без того горячая, ничего же, на хуй, не случится!

Лесли поднимает одну бровь, глядя на Рентона, и делает вид, будто протирает бокалы. Микки Эткин окидывает взглядом завсегдатаев, которые сразу переключаются на другой телевизор.

Девушка молча смотрит на Бэгби, как зачарованная, закусив нижнюю губу.

Затем спрашивает:

- Ну и что?

- Так ищи выход. Это - твоя ебаная проблема, не моя, - качает головой Франко Бэгби, потом делает большой глоток пива и осторожно ставит бокал с выпивкой на стол.

Пятнышки на скатерти напоминают ему пятна, которые он видел в детстве на птичьих яйцах, что нашел когда-то в гнезде.

- Я тебе сказал: давай трахаться. Я не говорил: давай заведем ребенка.

И что? Я могу трахаться без всяких там детей!

Девушка встает и кричит, указывая на него пальцем:

- МЫ ВСТРЕТИМСЯ, СОПЛЯК!

Затем она направляется к выходу на поле по телевизору раздается свисток, и игроки уходят на перерыв. Испанцы хорошо себя показали, но к победе гораздо ближе Франция.

- ЭЙ! - Бэгби резко подскакивает с места и кричит ей, указывая на друзей. - ТЫ ЗАБЫВАЕШЬ, ЧТО МНЕ ВСЕ ЭТИ РЕБЯТА - СВИДЕТЕЛИ! ТЫ САМА ВИНОВАТА ВО ВСЕМ!

Девушка резко останавливается. Затем оборачивается, испуганно смотрит на них и обращается к Лесли, почти умоляет:- ОН ВСЕ ВРЕТ!

Лесли смотрит на Микки и пожимает плечами, а в то время девушка взывает:

- ТЫ ПОПАЛСЯ, ПОДОНОК!

- Я УЖЕ ПОНЯЛ, - кричит Бэгби в ответ, показывая ей фак. - И МНЕ ЭТО УЖЕ НАДОЕЛО!

Рентон наблюдает за тем, как она униженно оставляет бар, ее худые, бледные плечи вызывают в нем сожаление, сложно было представить, как она идет ночью с обнаженными руками, так и хотелось накинуть на них шаль. Он представляет себе мир, где она не забеременела от Бэгби, где именно он идет за ней, рядом с ней, даже, возможно, набрасывает ей свою куртку на гибкую, хрупкую спину.

Фрэнк Бэгби осушает свой бокал, заказывает еще пива и снова присоединяется к друзьям.

- Если эта сучка пойдет в суд, у меня есть вы, ребята, чтобы прикрыть мою задницу и подтвердить, что слышали этот разговор. Каждая тварь в порту знала, что она трахается с любым первым попавшимся мужиком!

- Они могут сделать тест на отцовство, Франко, - напоминает Томми.

Рентон хочет рассказать, что читал статью в «Сайентифик Американ» об этом новом тесте ДНК, когда заходил недавно в центральную библиотеку, но потом вспоминает, что он - в лейтском пабе, а не в студенческом союзе Абердина, где такие умные сообщения могли бы оценить по достоинству.

Бэгби сжимает зубы.

- Знаю все это, Тэм, ради бога, - огрызается он, потом его лицо смягчается. - Но эта сучка сама путь держится подальше от гребаного суда, она же не думает весь Лейт проверять на отцовство, хотя ее здесь все перетрахали, в то время как мы встретились только один раз!

Несмотря на то, что все засмеялись, всем друзьям было жаль девушку, особенно Кочерыжке. Сколько же подонков может встретить такая девушка, которые думают не головой, а только членом. А ей теперь растить, воспитывать малого Бэгби до конца своих дней.

Не имеет значения, что она несколько не в себе, никто такого не заслуживает.

Второй тайм продолжается, и Платини неизбежно выводит Францию вперед. Паб торжествует, по крайней мере, группа посетителей, сидящих в другом углу. Но Бэгби их волнения только раздражают, он обиженно смотрит на другую компанию, пытаясь усмирить их одним лишь взглядом. Томми думает, сможет ли вообще когда-то стать на защиту Франко; ему сложно представить обстоятельства, которые заставили его так поступить.

Остаток вечера проходит под аккомпанемент еще нескольких бокалов пива. На телеэкране Платини сегодня бьет все свои рекорды и с триумфом получает кубок чемпионата «Евро». Рентон и Кизбо удивлены, увидев счет два-ноль, потому что пропустили последний гол. Амфетамин, адреналин и другие личные драмы дали о себе знать.

- Даже не знаю, как ее, на хуй, зовут, - говорит Бэгби умышленно грубым, презрительным тоном, но что-то происходит, и, к его и других удивлению, слова звучат как обвинения и даже нарекания.

Он почему-то опять думает о тех пятнышках на яйцах, потому что так и не может вспомнить, разбил он их или оставил в гнезде.

Первый укол. Просто скажи «да»

Упрямство и своенравие - неотъемлемая часть характера каждого шотландца. С тех пор, как я отказал тем мудакам из Манчестера, я стал одержим героином. Иногда я мечтаю о том, чтобы я тогда сказал им «да», тогда бы мне, пожалуй, удалось успокоиться. Также, говорят, наркота - хороший болеутоляющий, а боль в моей спине никак не угомониться, особенно тяжело ночью. Врач считает, что я все выдумываю, и его парацетамол вообще не дает никакой пользы.

Ни для кого в нашей компании не секрет, что Мэтти, который пожирает львиную долю всего нашего спида, постоянно ширяется герою и счастлив от этого. От него я узнал, что Джонни Свон, старый мой друг по футбольной команде, толкает дурь и зарабатывает неплохие деньги. Я не виделся с Джонни сто лет, с того времени, как мы играли вместе за нашу городскую «Порт-Тисл». Он играл очень и очень неплохо. У меня же руки не из того места росли, поэтому я был счастлив уйти из команды и начал ходить на бокс вместе с Бэгби и Томми.

Время возродить нашу дружбу.

В своей новой квартире на Монтгомери-стрит я предложил Кайфолому сходить в гости к старому знакомому, и он согласился.

- Звучит просто охуенно. Я когда-то уже пробовал это дерьмо, очень давно, - здесь он начинает напевать оригинальную версию «Вельвет Андеграунд»: - Я втыкаю иглу себе в вену ...

Он, чуть не выворачивая себе челюсти, зевает, и, хаотично полистав, откладывает в сторону словарь.

- Я хочу только попробовать, представляю реакцию Франко, когда мы встретим его вечером.

Кайфолом причесывает себе волосы рукой.

- У меня уже вот тут сидят комментарии этого пиздюка, которые он постоянно отпускает в мой адрес. Мне на хуй это не нужно. На хуй мне надо всю ночь слушать, сколько он там зарезал и сколько перерезал ...

- Да, все равно от одного укола с нами ничего не случится, пойдем потом и увидимся с ним в «Метерз».

Он пожимает плечами, встает, убирает подушки с дивана, ища монеты, и вываливает из карманов награбленное добро.

- Государство должно платить мне больше, - жалуется он. - Я уже устал грабить красоток, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

Мы выходим из дома, садимся в «шестнадцатый» автобус и отправляемся в дом Джонни на Толкроссе. Солнце ослепительно светит прямо в глаза, очень жарко, поэтому мы садимся на задние сиденья, чтобы лучше видеть каждую девушку, которая входит в автобус. Задняя парта с Бэгби, чтобы пугать одноклассниц, задние места с Дохлым, чтобы рассматривать телочек. Жизнь - такая простая штука.

- Будет так весело, - обещает Кайфолом и потирает руки. - Наркота - это всегда весело. Веришь в высшие силы, судьбу и все это дерьмо?

- Не-а.

- Я тоже, но помни одно: сегодня у меня слово на букву «ж».

- Что? .. - Растерянно спрашиваю я, и тут до меня доходит. - Это - твоя очередная приколяга из словаря?

- Потом поймешь, - кивает он и начинает рассказывать о гере.

У меня никогда не было особенно плохих привычек, я никогда не курил, никогда не употреблял наркотики. Должен признать, я боюсь до усрачки. Меня так воспитывали, что я с детства считал, что одна только попытка - и я уже мертвец. Все это, конечно, хуйня, но раньше я позволял себе разве что спид. Однажды - кислоту. Чем больше лжи распускают о таких вещах, тем больше люди тяготеют с дьявольским упорством уничтожить себя с помощью выпивки и наркоты.

Но героин ...

Для меня это - черта, которую нужно перейти.

Но я только попробую, только один раз. Кайфолом же совсем не волнуется, потому я тоже решаю держать марку.

- Ага, дождаться не могу, когда в конце попробую геру.

- Что? - Кайфолом закатывает глаза в притворном ужасе, автобус подпрыгивает на холме.- О чем ты говоришь, Рентон? Гера? Никогда не говори этого в присутствия дилера, он посмеется над тобой. Называй его исключительно «героином », ради Папы Римского, Иоанна Павла!

Вдруг он забывает, что говорил, и таращится на красавицу в короткой юбочке, которая, обольстительно виляя бедрами, следует вдоль дороги.

- Это персик ... Слишком фигуриста и выразительная, чтобы называть ее просто обезьянкой ...

- Ага, - бессильно отвечаю я.

Мы добираемся дома Джонни Свона, находим на дверях домофон, с которым, однако, нет никаких проблем - двери легкомысленно открыты. На черной двери указаны имена всех жителей, кроме хозяина нужной нам квартиры.

Улыбающийся Джонни приветствует нас, хотя и смотрит как-то неловко в сторону Кайфолома.

- Мистер Рентон! Не слыхать и не видать его.. заходи ...

- Да, пару лет точно не виделись, - признаю я.

И действительно, я был здесь на одной вечеринке. Вместе с Мэтти. После того, как мы вернулись из Лондона. У Свона все еще были светлые волосы, но сейчас они отрасли и стали какими-то редкими; а его синие глаза, этот острый взгляд остались такими же. Он всегда выглядит удивленным, будто вот-вот обидится на тебя, поэтому напоминает чем-то Рона Муди, который играет Фаджина в «Оливер!».

Несвежий запах затхлых сладостей витал в воздухе, было непохоже, чтобы он доносился из какой-то другой квартиры, смрад только усилился, когда мы вошли. Кайфолом, которого я пропустил первым, тоже услышал неприятный запах, но даже виду не подал, скрыв свое отвращение.

Одно окно было завешено, поэтому в первой комнате было темно, как ночью. Во всех остальных на подоконниках стояли настоящие огромные плантации зеленых помидоров, которые все равно перекрывали весь свет. Пол был покрыт старым линолеумом, на котором валялся старый потертый ковер. На стене над камином висел клевый постер с обнаженной по пояс Сьюзи Сью. Мы опустились на кожаный диван. Наблюдаем, как жалкая пародия на волнистого попугайчика с жирным перьями ходит по перекладинам клетки с видом Ричарда III и, перекинувшись парой слов о старых временах, Джонни переходит к делу.

- Мэтти Коннелл говорил, вы часто на севере развлекаетесь. Видимо, нужен спид?

Я смотрю на Кайфолома, потом снова на Джонни, стараясь сохранять покой.

- Если честно, мы слышали, у тебя героин неплохой.

В Свона глаза на лоб лезут, он облизывает губы.

- Сейчас он всем нужен, - улыбается он и спрашивает, закатывая рукава своей рубашки и демонстрируя глубокие отметины на внутренней стороне рук. - Когда пробовали его раньше? Ширялись уже?

- Ага, - вру я, не глядя в сторону Кайфолома. - Еще в Абердине.

Свон, или просто Лебедь, как мы его когда-то называли, догадывается о то, что я солгал, но ему похуй. Он берет деревянный ящик из-под стеклянного журнального столика, на котором стоят роскошная сине-золотая ваза, кружка с логотипом чемпионата мира восемьдесят второго года, свеча на популярной в каждом доме голубовато-белой раскрашенной тарелке, от которой уже мало что осталось, и маленькая пепельница, в которой полно окурков.

- Точно хочешь ширнуться?

- Да.

Он открывает своего ящичка и достает какую-то белую пудру из крохотного пакетика для мелочи, высыпает ее в ложку и набирает шприцем немного воды из кружки.

Он выпускает немного жидкости в ложку, затем подогревает ее над пламенем свечи, по ходу дела помешивая все это иглой. Поймав на себе взгляд Кайфолома, он хитро улыбается нам через плечо, выдавливая немного лимонного сока в воду.

Последний раз помешав это дерьмо, он набирает полный шприц.

Я сижу подальше, очарован процессом подготовки. И не я один - Кайфолом смотрит на Джонни, совсем как студент-ботан своего любимого учителя.

Джонни таращится на меня, видит, что я сижу, открыв рот, как лишний хуй, который снимает групповуху на камеру.

- Помочь?

- Ага, - киваю я.

Сука Лебедь, знает, что мне стыдно.

Он рывком тянет меня к себе, как рождественское печенье, и устраивает мою руку у себя на колене. Его джинсы неприятно липнут к моей коже, будто он на них мед пролил или намазал ногу патокой. Он обвязывает мне бицепс кожаным ремнем и пробегает пальцами мне по венам. Моя спина будто снова страдает от мнимого удара дубинкой, дрожь охватывает мое тело.

Я знаю, что именно в этот момент пересекаю границу.

Сердце стучит. Стучит, как никогда. Мы должны встретиться с Франко, побухать вместе в пабе, посмотреть «Евро-84», его бросать нельзя!

Скажи «нет».

Джонни продолжает простукивать мои вены, я отвлекаюсь, разглядываю сухие куски перхоти, которые заполонили его кожу по всей линии роста волос.

Бэгби. Встретиться с Бэгби в девять!

Я уже почти готов попросить его остановиться, но знаю, что тогда никогда не успокоюсь. Если эта наркота вызывает такую неизбежную зависимость, о которой говорят, то я - уже наркоман, хуже уже не будет.

Скажи «нет».

Думаю об универе: обучении, модуле по философии и свободе воли против детерминизма ...

Скажи «нет».

Вспоминаю Фиону Коньерз из класса истории, как она откидывает длинные черные волосы набок, ее большие голубые глаза и белые зубы, когда она улыбается мне ...

Скажи «нет».

Джонни все тянет, работает пальцами, как старый терпеливый золотоискатель. Он смотрит на меня и как-то криво улыбается.

- Хуевые у тебя вены.

Еще не поздно! Придумай что-нибудь, он выдворит тебя отсюда, скажи «нет, нет, нет» ...

- Да, я даже кровь не могу сдавать.

Скажи что-то другое ... скажи уже, блядь, «нет» ...

НЕТ, НЕТ, НЕТ ...

- Это почти одно и то же, - улыбается он и втыкает иглу мне в руку.

Я испуганно смотрю на него, шокированный внезапным болью, настоящим вторжением. Он улыбается, показывает свои гнилые зубы и втягивает немного моей крови в шприц. Слово «нет» уже готово сорваться с моих губ, и вдруг он резко вливает содержимое шприца в мое тело. Я смотрю на пустой «агрегат». Не могу поверить, что он сделал это со мной.

Страх поднимается по моему позвоночнику, как ртуть по термометру Потом все утихает. Я улыбаюсь Джонни. Потом мне приходит мысль: и это все? Здесь я чувствую сильный внезапный жар, который отапливает мне внутренности, затем все тело и мозг, я будто бы превратился во фруктовую пастилу, которая тает в огромном рту. Вдруг все, что кипит в моей голове, каждый страх, каждый вопрос просто исчезает, и я чувствую их где-то на далеком-далеком расстоянии ...

Да, да, да, да, ДА, ДА.

Перед моим мысленным взором возникает образ моего брата Билли, я вижу, как мы с ним гуляем по аллее в Блэкпуле, потом пересекаем дорогу и поворачиваем к переулку с краснокирпичными отелями. Был жаркий летний день, я ел мороженое-рожок за девяноста девять центов.

Джонни что-то говорит, кажется, спрашивает:.

- Хорошо штырит ... да?

- Ага ...

Да…

Меня охватывает чувство того, что все у меня хорошо, все было и будет просто прекрасно. На нас низвергается чистая ебаная эйфория, она слепит глаза, как солнце за окном, теперь все не просто правильно, все - безупречно.

Да ...

Вдруг у меня во внутренностях назревает тошнота, я чувствую, как рвота поднимается по моему горлу. Лебедь видит мои позывы и передает мне страницу из какой-то газеты.

- Дурь слишком сильная, забыл, что ты - новичок, дыши глубже, - говорит он.

О да, теперь уже не пугайся, Лебедито, я уже лечу..

...Я глотаю мерзкую жидкость, встаю на ноги и опираюсь на спинку дивана.

Не знаю, чего я ожидал, пожалуй, галлюцинаций, как от кислоты, но ничего подобного не случилось, все было, как всегда, но чувствовал я настолько очаровательно, радостно и просто охуенно, как если бы все острые углы мира вдруг стерлись и сгладились. Моя деревянная болезненная спина напоминает сейчас здоровенный кусок резины. Дубинка полицейского отскакивает от нее и размазывает этого подонка-копа по асфальту ...

О да ...

- Хорошо тебе, друг? - Спрашивает Лебедь.

- Интересно ... здесь ... у тебя, Джон, - я чувствую, как слова лениво сползают с моих губ, и мы обессилено смеемся вдвоем.

Кайфолом на очереди, он смотрит на меня с восхищением. Затем импровизированный жгут оказывается на его руке, и игла Джонни прокалывает и его большую темную вену.

- Ты - лучший, - говорю я и смотрю на него, потом чувствую, как он с шумом падает на меня, как огромная, теплая мягкая игрушка.

- О ... и ты красава, блядь, - стонет он, а потом его рвет на газету.

Когда он встает, то пытается сосредоточиться на моем лице, вяло улыбаясь.

- Слово на букву «ж» ... в моем словаре ... было «жгут» ... такая ирония судьбы, ебаные святоши-Папы ... ебаный космос ...

- Космос - как попугай, повторяю за ним я и взрываюсь ленивым смехом.

Мы никуда не идем, Кайфолом покупает у Лебедя еще грамм, а потом мы долго сидим в глубокой, дремлющих тишине послеобеденной жары, которую нарушают лишь крики детей и шум машин, доносящиеся с улицы. Лебедь ставит альбом «Дорз». Никогда мне не нравилось такое дерьмо, но сейчас я начинаю догонять.

Больше всего я наслаждаюсь неспешной приятной беседой, мудрой и безумной одновременно; тем, как мы встаем в позу, бросаем остроумные реплики; кайфую от того, как меня греют чувства от гипнотического воспоминания о «Riders on the Storm»; даже от того, как я наслаждаюсь каждой первой попавшейся песней с первой стороны кассеты, в то время как гостеприимству Джонни приходит конец. Когда ночная темнота обнимает нас, мне классно, как никогда. Идем на хуй в город жуткими переулками, где вступают в словесные перепалки с коварными пьяницами, которым давно пора домой, вышибалы-шкафы, а их криками подбадривают полуголые телки, покрытые гусиной кожей. В тот момент я чувствовал одну лишь эмоцию вместо всех возможных. И мне было неважно, ждет меня сам Платини или Франко Бэгби - пусть весь мир подождет.

Контроль за рождаемостью

Белл Френчард услышала звуки рвоты из туалета, когда поднималась по лестнице, держа в руках чашку чая с молоком для своей дочери. Она тотчас начала молиться, чтобы это был не Саманта. Господи, пусть это будут Ронни, Алек или Джордж, они всю ночь пили. Только не Саманта.

Когда ее дочь, слабая и едва стоящая на ногах, появилась у нее на пути, они обменялись мрачными взглядами, и Белл сразу поняла. Слова слетели с ее пересохших губ:

- Как всегда в этой семье ...

Саманта даже не стала спорить. Она чувствовала себя абсолютно опустошенной, когда на пороге появилась крупная, крепкая фигура ее матери. Она думала о жизни, которое появилось у нее под сердцем, и ее застыла абсурдная правда о том, что сама она вышла когда-то из одутловатого, вспотевший тела Белл.

Ну и подонок ты, Шон ... Первую же версию Белл мгновенно отмела.

- Но Шон уже шесть месяцев в гребаный армии ... - подумала она вслух, а потом настойчиво спросила: - От кого она?

Саманта пристально посмотрела в обезумевшие глаза матери и хотела было искренне ответить, что ребенок принадлежит только ей, но почему-то все, что она сумела выдавить из себя, было:

- О чем ты?

- Блядь, о чем я могу спросить? - Белл стояла над дочерью, уперев руки в стороны, вены вздулись на ее шее. - КТО, БЛЯДЬ, ТЕБЕ РЕБЕНКА СДЕЛАЛ?

От этой новости Ронни, который именно тихонько поднимался по лестнице, страдая от страшного похмелья, мгновенно оживился. Огромная накачанная крыса, он знал дорогу только в спортзал, обычно редко пил, потому что ему больше нравилось ощущение адреналина в крови, чем ступор, нападавший на его организм после выпивки. Его холодные глаза пытаются собраться вместе, и тогда он спрашивает тихо, но с угрозой в голосе:

- Что происходит?

- Скажи ему, - настаивает Белл, скрещивая на груди мясистые руки. - Скажи нам, блядь, кто отец?

- Не твое дело!

- Да ты что? Твой ребенок будет жить под этой ебаный крышей, это исключительно мое дело! - Проревела Белл. - Вы же, блядь, ни копейки в дом не принесли!

Джордж безработный, он безработный, - здесь она указывает на Ронни, который тотчас выходит из себя, потому что ненавидит, когда мать напоминает о его настоящем статус. - Алек тоже дома сидит!

И сейчас Джордж, худой Джордж с пронзительным взглядом старшего брата, и Алек, более крепкий, несообразительный и мягкий, смотрят на эту сцену с лестницы, стоя за спиной матери, выступает в роли судьи, и брата, который сегодня за шерифа; они - как массовка полицейских, собравшихся на линчевание. Саманта начинает задыхаться:

- Я не знаю, как его зовут. Он из Лейта.

- Если мы не знаем его, то скоро, блядь, познакомимся, об этом не беспокойся, - обещает Ронни угрожающе, играя мускулами на руке и спине и наслаждаясь силой своего тела.

- Он заплатит за это, кем бы ни был, - скрежещет Белл, качая головой, до боли сжимая перила лестницы, а потом ей внезапно приходит скептическая запоздалая мысль: - Как ты вообще, на хуй, умудрилась залететь именно сегодня, именно в это время?

Саманта закусила нижнюю губу, с трудом глотая слюну:

- Выпивала с Вилмой и Кэти ... Забыла о «контроле за рождаемостью» ... Шон уехал ... - Она съежилась от воспоминаний. - Потом встретила того парня. Мы переспали, и потом ...

- Это точно не Шон, - коварно улыбаясь, заявляет Джордж, смакуя это мнение, как знаток - каплю хорошего вина, а потом добавляет: - Но ты и сама это знаешь, да?

Саманта отвернулась к стене. Так, Шон точно не подходил на роль отца.

- Как его зовут? - Спрашивает Ронни.

Саманта вызывающе сбрасывает подбородок:

- У него есть девушка, он не хочет, чтобы мы были вместе, ему похуй этого ребенка, - кричит она, взорвавшись праведным гневом, будто ее слова имеют какую-то силу, какое-то значение. - Говорит, если обращусь в суд, у него есть куча друзей, которые встанут во время слушания и подтвердят, что я с ними всеми спала.

Она из последних сил пытается доказать что-то матери и глотает слезы.

- Но ты не ... - Белл никак не может успокоиться.

- КОНЕЧНО, НЕТ! - Повышает Саманта голос. - Зачем все эти разговоры?

- Он не может тебя бросить в таком состоянии, - ворчит Белл, чувствуя свою вину.

- Еще как может! Так мне и сказал!

- Об этом мы уже позаботимся, - шипит Ронни, совсем потеряв рассудок от ярости.

Белл уже немного остыла, она обнимает девушку, хотя и понимает, что все это время дочь умело манипулировала ими.

- Хватит, хватит уже, милая ... Мы переживем.

Однако у Ронни до сих пор желваки под кожей перекатывались, он стоял перед ней, играя мышцами, как супергерой на задании. То, как подонок Франко поступил с ней, пренебрегало его так же, как и ее. Он все дерьмо из нее выбил в том пабе, теперь время расплатиться за эту обиду.

- Я с тобой возиться не буду, - говорит Ронни с тяжелым сопением. - Как его зовут?

- Фрэнк, - вяло отвечает она. - Фрэнк Бэгби.

Братья смотрят друг на друга.

- Не знаю такого, - с этими словами Ронни растерянно поворачивается к Джорджу, думая, может его младший брат знает парня, который так унизил их сестру.

- Он - ловкий, - осторожно начинает Джордж, поняв, что старший брат заставит его принять участие в семейной мести.

Он заглядывает в жестокие глаза Ронни, потом вспоминает плохую репутацию этого Фрэнка Бэгби. Он рискует попасть под удар двух мощных сил одновременно.

Тихий младший брат Джорджа, Алек, которого из-за слишком рано лысеющее волос часто принимают за старшего из них двоих, внезапно берет слово.

- Он не ловкий, он - мертвый, если не поступит правильно с нашей Сэм.

- Ты, блядь, прав, как никогда, - кивает Ронни. - Вы двое идите и нанесите визит вежливости нашему другу Фрэнку Бэгби. Дайте в морду. Разберитесь с ним. Передайте, что для него будет лучше, если я до нему не доберусь.

Все еще отдыхая в материнских объятиях, обессиленная Саманта снова начинает всхлипывать, однако на лице ее на мгновение появляется небольшая улыбка, которую она скрывает в пышном бюсте Белл.

Путь Дракона

Ох мы же и вляпались в дерьмо в тот день, я и Рентс. Теперь сидим в своей квартире, я развалился на кресле-мешке, а Рентс растянулся на диване; обсуждаем вчерашние приключения под героином. Напоминаем Дениса Лоу и смотрим кульминационную сцену боя Брюса Ли и Чака Норриса в «Пути дракона». Тот пакетик с героином, который мы вчера приобрели у Лебедя, прожигает дыру в моем кармане, но Рентс хочет немного придержать его, а мы заключили соглашение, что сделаем это вместе. Я уже собираюсь снова поднять эту тему, когда раздается громкий стук в дверь, будто кто-то кувалдой хуярит. А потом слышен голос, кто-то кричит у почтового ящика в холле:

- Ублюдки! Открывайте!

Мы смотрим друг на друга, только потом внезапно понимаем, что происходит страшное: это Бэгби! И мы его бросили!

Никто из нас не рискует даже пошевелиться. Рентон задумывается и потом надувает щеки, с шумом выдыхая. Мы подумали об одном и том же.

- Нас нет дома, - шепчу я.

Рентс удивленно таращится на меня:

- Он, наверное, слышал телевизор.

- Блядь! Правда, надо открывать. Ты скажешь ... нет, я скажу ... нет, ты!

- Кто, скажи уже, на хуй!

- Ты!

Мы встаем и идем к двери, перебирая в памяти все возможные и невозможные отмазки, я открываю, и разъяренный Бэгби вбегает в квартиру. У него в руках шесть бутылок светлого пива.

- Простите, что бросил вас вчера, ребята, это некий маленький подарок вам, чтобы загладить вину, - говорит он, когда мы все вместе заходим в комнату, и у нас на лицах появляется невыразимое облегчение.

Франко падает на диван.

- Брюс Ли ... это же просто охуенно! Ага, я встречался с той потрясающий киской. Помните, Джун Крисхолм из Лейта? Не хотел оставлять ее, пока не удастся увидеть ее сиськи, нихуя вы не понимаете. Малая извращенка, теперь я могу говорить так от всего ответственностью ...

- Да, - соглашается Рентс, на всякий случай держась подальше от него с банкой.

Он бросает одно пиво и мне, я открываю банку, несмотря на то, что это -

«Теннентз», который я не могу пить, потому что он подходит мне чем-то металлическим. Я снова бухаюсь на мешки.

- Я уже давно о ней мечтал, блядь, - Франко потирает штанины джинсов и дает нам по пенделю. - Видел ее в ебаной «Спираль» в пятницу вечером, с тех пор не могу найти себе покоя! В любом случае, выходные у меня были охуенные. Терял время, был настоящий аншлаг! Даже на блядки сначала не собирался. Сказал себе тогда, что трах - это наименьшая из моих проблем! Но потом передумал, когда срывал с нее одежду, - он ударяет кулаком по дивану, его банка подскакивает и звенит, время снова пить.

Я тоже делаю глоток. Помню ту кроху Крисхолм - обезьянка «в активном поиске». Наш Фрэнк - это точно ее коварная судьба.

- Ты сейчас по лезвию ножа ходишь, рискуешь, Франко, - отвечает Рентс.

- Есть такое дело. Вы - другое дело, дрочите по ночам, мечтая о некой «Пэм», в то время как я жарю Джун весь выходной, - машет он рукой в нашу сторону и вмазывает кулаком себе по ладони. – Держитесь меня, я найду вам потрахаться, вы, засранцы бестолковые!

Я делаю еще глоток этой химии, которая отдает протухшим жидким алюминием.

- Меня вдохновляет твой успех, Фрэнк, - улыбаюсь я, поднимая банку и незаметно выливая ее жалкое содержимое в окно, спрятавшись за шторами. - У меня еще есть планы на сегодня, поэтому я пойду, ребята. Не жди меня, Марк.

Бедный Рентс. Я не просто покинул его с Бэгби, я не дал ему досмотреть фильм на самом интересном месте. Смотреть ебаные фильмы о кунг-фу вместе с Франко - это самая опасная вещь в мире, потому что он всегда хочет повторять удары по героям, отрабатывая их на тебе. Поскольку Рентон теперь тоже живет в этой квартире, то пусть учится не только развлекаться, но и показывать чудеса гостеприимства.

Я бегу увидеться с mama mia и, разумеется, навестить наших добрых соседей, Кока и Дженни. Хотя мне нравится жить отдельно в Банана-Флэтс, я приехал не по маменькиными домашними блюдами. Жизнь в этом месте значительно лучше без этой ебаной глупой пищи. К тому же, мать недавно узнала, что в конце концов получит квартиру в жилищно-строительном кооперативе в южной части города, которую ждала столько лет. Так я совсем ее лишусь! Радостно шагая по Уок-стрит к своему старому «политическому убежищу», я решаю обойти стороной мамино семейное гнездо и сразу пойти в соседний дом. Дженни, одетая в красивую голубую майку и тесные черные леггинсы, приглашает меня войти и указывает на кресло. Звуки «Улицы коронации», мыльной саги о Могадоне, британском добровольном наркотике для идиотов, просачиваются сквозь тонкие стены дома Андерсонов.

Но Саймону достаточно сложно оставаться спокойным, когда вместе с ним на диване сидит Мария. Моя нога настойчиво выбивает какую ритмичную мелодию, пока я тайком разглядываю ее: белокурые волосы девушки заколоты, но челка падает ей на большие синие глаза. Обрамленные длинными ресницами, они буквально кричат: «Кровать» Можно хорошо рассмотреть ее великолепную кожу медового цвета, потому что она одета в коричневое платье с открытой спиной, поэтому я смотрю на ее хрупкую шею и сильные руки, покрытые тонким светлыми волосами. Платье доходит до колен, ногти на ее длинных стройных ногах накрашены золотым лаком. Вдруг я слышу словесную перепалку с маленьким Грантом; она берет журнал и поднимает его так, что я вижу мельком ее белые трусики. Меня будто током пронизывает от этих загорелых на Майорке бедер, я чуть не кончаю прямо там.

- Невыносимо! - Кричит Дейдра с телевизора.

Эти пухлые губы ...

Слава Богу, отвратительный Кок поворачивает ко мне свою морщинистую морду.

- Неплохо было бы выпить. Ты со мной, Дженни?

Я довольно улыбаюсь, когда Дженни, свернувшись в кресле, как огромная кошка, отвечает ему:

- Нет, я останусь дома, посмотрю сериалы. Если пойдешь сам, принеси нам рыбы на ужин.

- А мне - пирог, - радостно пищит малый Грант.

Я смотрю на Марию, которая воткнулась в свой журнал, не обращая ни на кого внимания.

- Неужели чипсов не хочешь? - Спрашивает ее Дженни.

Она отрывает взгляд от журнала. О, эти сладкие надутые губки: я в одном миллиметре от любви, ближе, чем когда-либо.

- Нет.

Кок удивленно поднимает брови, но зовет меня с собой. Мы идем.

- Подростки - бурчит он себе под нос, когда мы выходим из квартиры.

- Да, трудно вам, вообще трудно детей воспитывать, типа. Я и сам таким был, - говорю я ему.

Но моя мать так не считает; ей всегда хотелось, чтобы мы с Карлоттой и Луизой носились домом и крушили все на своем пути.

- Лучше оставайся молодым и одиноким сколько сможешь, - советует Кок. - Не то, чтобы я жалел о чем-то ...

Он говорит это так, будто я никогда не слышал, как он изливает душу в каждом пабе, когда напивается.

- Мария - послушная девочка, ни разу нас не побеспокоила. А малый вообще ничего еще не понимает, - объясняет он.

А ты знаешь, насколько феноменально мне хочется трахнуть твою дочь?

Мы исходим из серого подъезда под ослепительное солнце и шагаем к «Гнедой Лошади» на Хендерсон-стрит. Кок неизбежно начинает болтать о своей жизни, как только выпивает первую рюмку. У него вообще есть только два настроения - трезвый мрачный и пьяный громкий.

- Слышал, что твой дружок, который в футбол играл, имеет дурную славу.

Это ему Диксон донес, бьюсь об заклад. Видимо, у него даже было для этого основание.

- Реб Маклафлин. Мы его называем Вторым Призером, по количеству голов. Да, выпить он любит, даже обожает, - сообщаю я Коку и сразу понимаю, что их с Ребом встреча - это лишь вопрос времени, они точно скоро сойдутся. Я уже вижу, как они сидят вместе в гостинице вниз по улице, травят анекдоты и жалуются на жизнь.

Я чувствую себя несколько неспокойно. Я должен позвонить матери, но могу думать только о наркоте, которую приобрел У Джонни Свона. Рентс заставил меня согласиться подождать пару дней и потом принять героин вдвоем, но он сейчас надолго завис с Бэгби и, наверное, уже психованный следует с ним в паб по улице королевы Шарлотты или где-то по Хай-стрит. Сейчас я хочу избавиться Кока, но так, чтобы он не обиделся, потому что мне хочется поддержать существующую политику открытых для меня двери в доме. Малая Мария - ледяная королева, будет достаточно сложно запустить руку в ее трусики. Но я не теряю надежды, будто гадкий утенок, который одной прекрасной ночью превращается в лебедя и расправляет крылья. Я видел, как вели себя Кэтлин Ричардсон и Лиззи Макинтош, когда встречались с моими ребятами; она должна пройти через все «семь грязных слов», прежде чем наберется от них этих ебаных привычек.

Я вдруг понимаю, что могу пропустить последний паром, поэтому решаю как-то ускорить расставание с Коком.

Мы ходим по пабам по пути к реке, добираемся транспортного кольца. Я не собирался задерживаться так надолго, но мне нужна доза, важнейшая необходимость - прежде всего. В настоящее время Кок уже еле держится на ногах, стоит, едва опираясь на стойку, жалуется, как всегда, на какую-то несправедливость.

Я иду в туалет, уже точно решив для себя, что сейчас воспользуюсь дерьмом, что приобрел у Лебедя. На пути туда я столкнулся с громилой Диксоном, который остановил меня со словами:

- Убери отсюда своего друга, хорошо?

- Но он никому не мешает.

- Он мешает мне. Забери его, на хуй!

- Хорошо, хорошо, подожди минутку, - говорю я и иду к параше.

Этот хуеголовый в конец обнаглел, поэтому я решаю осуществить свой магический ритуал именно в его баре. Мне нужно набраться немного опыта в приготовлении и варении, я могу поспорить, что Рентон уже прочитал все возможные статьи о героине, поэтому будет мне мозг трахать по первому попавшемуся поводу. Он прочитал все, что нашел, а потому будет вести себя так, будто он сам изобрел эту ебаную наркоту. Поэтому я устраиваюсь на унитазе, закрываю дверь и начинаю ритуал: зажигалка, ложка, вата, вода в маленьком контейнере, шприц, игла и - самое главное - героин. Я высыпал не все, и вдруг вспомнил еще кое о чем: снял ремень и закрепил его у себя на руке, как это делал Лебедь. Я застегиваю его на бицепсе, совсем как ремни безопасности в самолете или вертолете. Легко нахожу вену, у таких, как я, они напоминают нефтепровод; я ведь не Рентон с его невидимыми проводами.

Иди к папочке ... Ву-у-у-ху! Тело дрожит, но это, пожалуй, всего лишь адреналин ...

Блядь ...

Ебаный адреналин ... я будто горю внутри ... на пути к славе, славе ...

Господи Иисусе, этот крепкая гера, я просто таю! Я чувствую, как у меня по лбу течет пот, а пульс зашкаливает. Надо еще немного посидеть. Какой-то мудила стучит в дверь. Снова. На хуй всех; мне так хорошо. Пусть срут себе прямо в штаны, гребаный уебки, срать дома надо, прежде чем идти тусить.

Ракета в полете ... ох, как клево!

Хотя я был бы рад просидеть здесь весь день, я заставляю себя подняться.

Когда я выхожу из параши, Кока уже нет, поэтому я сажусь в углу с этим замечательным миром заодно, хотя часть меня и понимает, что я привлекаю к себе внимание, что люди понимают, что я обдолбанный, а это - бар бывших копов, и в карманах у меня полно героина. Пожалуй, это плохая идея, к тому же, я не заказывал выпивки.

Я встаю и, шатаясь, направляюсь к выходу, где стоят еще два урода. Один из них как-то странно улыбается. Такая сладкая улыбка, никогда не поймешь, кто перед тобой - образцовый семьянин или психопат.

- Диксон забрал твоего дружка, хочет поговорить о жизни.

До сих пор чувствуя сладкий запах, который исходит как будто от самого Папы Римского, я решаю, что самое время ушиваться отсюда. Вряд ли мне удастся освободить Кока, спасти его от репутации Второго Призер, особенно - в моем ебаном состоянии, с наркотой в венах и пакетиком героина в кармане.

Вдруг появляется Диксон, он выглядит тронутым до глубины души. Привычная маска человека-камня исчезла, и я совсем теряю смысл: что же он сделал с Коком? Этот бывший коп приближается ко мне, весь напуган, начинает извиняться:

- Твой друг ... мы с ним были в подсобке. Я его и пальцем не касался, мы просто спорили, но тут он упал на бочонок и ударился головой, - Диксон весь покраснел, его губы дрожали. - Кажется, ему очень больно.

Он качает головой, закусывает губу передними зубами. На его гротескном лице быстро меняются выражения, я будто в зоопарке, смотрю на поведение представителей своего собственного вида в различных нестандартных ситуациях. Затем он почти умоляет, его голос слышен на весь бар:

- Я на него руку не поднимал!

Мы со старым Крисом Монкуром идем в подсобку, где находим Кока - он лежит на животе, избит и без сознания. Я падаю на колени у него, трясу его, но он весь обмяк, как мертвый, и не подает никаких признаков жизни.

- Кок ... Кок!

Кок ... о нет ...

Его лицо вздутое, а рот открыт.

- Думаю, он упал на бочку, - говорит Монкур, приседая рядом с нами и окидывая осуждающим взглядом Диксона. - Что случилось?

- Крис ... не надо ... он просто упал, так сильно нажрался, - говорит Диксон, сам уже очень-таки пересрав.

- Сдается мне, что с ним случилось нечто большее, чем просто огромное количество бухла, - поддерживает один из мудаков, которые собрались вокруг нас.

Диксон был настолько слабоумный, что думал, будто все эти ребята - его корефаны, но на самом деле бывших копов никто не любит, и сейчас просто очевидно, что все они терпеливо ждали в тот момент, когда он оступится, чтобы встать против него.

Но Кок ...

Он мертв. Я стою над этим проклятым мудилой, смотрю на его резиновый рот, из которого течет слюна, потом вижу напуганное лицо Диксона, которое с моего места видно в профиль.

- Он мертв, - говорю я, вставая на ноги.

Над телом склоняется другой парень, одетый в красную нейлоновую куртку.

- Нет, у него есть пульс, он дышит ...

Господи, блядь, спасибо тебе за все ...

Я возвращаюсь в бар, чувствую себя значительно лучше. Пара ребят следуют за мной, кто-то набирает 999 из таксофона, вызывая полицию, а затем - и «Скорую». Диксон тоже выходит из подсобки, вид у него такой, будто он в брюки навалил.

- Парень был полностью бухой, совсем ничего не понимал. Я просто попросил его уйти!

Но я не обращаю на него внимания и упорно иду к выходу; это замечает Монкур и кричит:

- Эй! Саймон! Ты оставайся здесь!

- Крыса коварная ты, - кричу я в ответ, но я ничего с этим не могу поделать, потому покорно жду полицию и «скорую», весь опустошенный и под кайфом, с пакетиком героина в кармане.

Парамедики пытаются реанимировать Кока, одновременно полиция собирает показания. Один молодой коп, на вид - сельский простак, подходит ко мне и спрашивает, не курил я «травку».

- Нет, я просто немного выпил, весь день на ногах, - рассказываю я ему.

Он кивает и переходит к другим, а старший полицейский в это время допрашивает Диксона. Парамедики грузят Кока в машину, он лежит на носилках в кислородной маске. Я чувствую, как героин начинает крутить меня, мой организм и мой карман одновременно, поэтому я тихонько смываюсь, прячусь от этой отталкивающей драмы и направляюсь к Джанкшн-стрит, где сажусь в такси и еду в больницу. Я сижу в холле, чувствую себя клево, пока жду Кока, но я погружаюсь в сон, и когда просыпаюсь, то вижу, что дремал целых сорок минут, а во рту у меня будто кошки насрали.

Целая вечность проходит, пока я, наконец, нахожу палату, в которой лежит Кок. Там я нахожу Дженни, Марию и Гранта, они сидят под дверью в зале ожидания, мучаясь от безысходности.

- Что случилось? - Кричит Дженни, вставая с места.

В первый момент я думаю только о чипсах, которые Кок уже никогда не принесет домой.

- Не знаю точно, я был в туалете, а когда вышел, его не было на месте. Потом мне сказали, что он в подсобке с Диксоном. Он был без сознания, когда мы нашли его. Затем вызвали полицию и «скорую». Что говорят врачи?

- Повреждения головы, они все еще берут анализы. Но он не приходит в себя, Саймон. Он так и не пришел!

Я смотрю на рыхлую, зрелую Дженни, вижу обезумевшего от отчаяния Гранта и слезы на глазах Марии, слезы, которые я хотел бы слизать собственным языком. И тогда я говорю им всем:

- Все будет хорошо ... они знают, что делают ... он будет в порядке.

Знаю, это совсем не тот случай, но все равно обнимаю Дженни и думаю о том, как сильно может измениться жизнь, вися на волоске.

Держаться до конца

Визит в отчий дом оказался ошибкой. Если ты уже уехал от них, то лучше держаться от них подальше; вернуться - означает снова разозлить всех и вся. Мама и папа только и говорят, что о малом Дэйве, который сейчас в больнице, давят на меня, чтобы я сходил его проведать. Я на дух не переношу выдумки матери о том, что он «спрашивает обо мне», потому что знаю, что этому малому говнюку сложно даже узнать тех, кто входит в его комнату. Мне хочется закричать, я пытаюсь объяснить матери, что она совсем с ума сошла.

- Что ты, сынок, ты же знаешь, как он зовет тебя «Ма-а-а-арык» ... - Она бесстыдно имитирует ужасные хрипы, которые он выдает по вечерам.

Малой Дэйви привлекает к себе внимание всей национальной службы охраны здоровья. У него не только цистичный фиброз, ему также диагностировали и атрофию мышц и крайнюю степень аутизма. Шанс того, что эти три болезни появятся у одного человека - около одного на четыре миллиарда, если верить одному выдающемуся врачу из Эдинбургского университета, для которого мой брат стал настоящей знаменитостью.

В тот самый момент, как я подумал, что хуже эта пивная дискуссия с кухонным столом уже не станет, потому что и сейчас была такой, что хуже и представить невозможно, как вдруг мама с папой, которых уже немного разморило от выпивки, начали абсурдный разговор об Эмме Эткин - девушке, с которой я учился вместе в младших классах.

- Да, нравилась ему было Эмма, нравилась ... Каждый день ее в школу провожал, - вспоминает отец.

- Что ты за ней бегал? - Злобно спрашивает Билли с хитринкой в глазах.

- Иди в жопу, - отвечаю я этому жалкому клоуну.

- Уверена, он вел себя как настоящий джентльмен, - отвечает моя мама и проводит рукой по моим волосам, заглаживая их обратно. - В отличие от некоторых.

- Даже не думай отмазываться, что ты не на сиськи ходил смотреть, - смеется Билли и снова прикладывается к своей банке «Экспорта».

- Иди на хер, паскуда.

Ладонь нашего старика появляется между нами в знак примирения.

- Хватит, вы двое. Этот разговор - для паба, а не для дома. Уважайте свою мать.

Поэтому я был счастлив вернуться домой, на Монтгомери-стрит.

Несмотря на то, что соглашение об аренде заключен на его имя (а возможно, именно поэтому), Кайфолом очень редко здесь появляется. Квартира расположена безупречно: на перекрестке с Уоком, как раз между Лейтом и Эдинбургом.

Хотя немного не хватает мебели. В гостиной - только старый диван, пара огромных подушек-кресел и два старых деревянных стула у стола-старой-руины. В спальне стоит диван, который уже на ладан дышит, и старый шкафчик. Вообще, сама комната не просто мала, она - крошечная, но вся набита одеждой Кайфолома.

На кухне тоже есть небольшой столик, два остроумных стула, на которых через старую прогнившую доску на полу можно легко отправиться в темный угол комнаты, и плита, которую и рассмотреть очень сложно, потому что она вся покрыта жиром.

Все это можно оценить под аккомпанемент страшного треска и дребезжания холодильника. Параша ... тут, думаю, я лучше прекращу свой подробный рассказ.

Стук в дверь: это наш домовладелец, Бакстер. У этого старика всегда надутое лицо, но если вспомнить в его присутствии о Гордоне Смите, Лори Рейли или любой другой звезде «Хиббс», его рожа сразу начинает светиться от счастья.

- Говорят, Смит - лучший игрок всех времен, - сразу подмазываюсь к нему я, когда он с устрашающим сопением старого дизельного поезда вынимает из кармана невзрачный старый гроссбух.

Бакстер не видит на один глаз. Однако другой глаз, когда ему необходимо, сверкает огнем. Тот же выглядит, как бритое влагалище из «Пентхауса», покрытое мерзкой слизью.

- Мэтьюз, Финни ... - мечтательно скрипит он, садясь на расшатанный стул на кухне, а потом смачивает пальц слюной и начинает листать страницы. - Из них никто даже рядом не стоял с Гордоном. Мэтта Базби спроси, я еще ни игрока не видел, кто бы играл лучше него.

Второй Призер?

На самом деле, на это мне ему нечего ответить, поэтому я глупо улыбаюсь старой паскуде и делаю вид, что слушаю его воспоминания.

Старый Бакстер скоро уходит, на ходу рассказывая о Бобби Джонстоне. Оставшись наедине с собой, я решаю подрочить, но понимаю, что с ног валюсь после дневной смены у Гиллзланда. Сегодня мы, по крайней мере, выезжали из мастерской и сваривали трубы в пабе, на этот раз на Уильям-стрит. Дождаться не могу, когда вернусь в универ. Мне нравится говорить с ребятами, но когда я приношу на работу книгу, каждый мудак, за исключением Митча, считает своим долгом поглумиться надо мной, но этот мой друг собирается уйти из мастерской, поэтому совсем скоро я останусь там один, мне будет не с кем говорить о серьезных вещах. Однако в меня впереди еще путешествие по Европе вместе с Бисти, Джоанной и Фионой. Конечно, если девушки не шутили и не сдрейфили ехать с нами вместе.

Я смотрю программу «World in Action» о жизни выходцев из Уганды в Великобритании, когда заходит Кайфолом - весь бледный, глаза красные. Он похож на приведение. Когда он так выглядит, значит, случилось что-то действительно серьезное.

- Кок. Он мертв.

- Кок Андерсон? Из-за тебя? Ты, наверное, шутишь!

Да ну нахуй - он только мрачно качает головой, и я понимаю, что это совсем не шутки.

- Он был в коме, его отключили сегодня утром.

Оказывается, что Диксон из бара крепко приложил его и размозжил ему голову. Тот парень - тот еще дрянь, его погнали из полиции за его выходки с заключенными. Каждый коп таким занимается, и это не всегда несправедливо, большинство пьяниц, которых замели на ночь, скорее выберут пару оплеух от какого-то нездорового фашиста, чтобы освободиться утром, чем предстать перед судом. Диксон слишком перестарался, вот его и попросили добровольно покинуть службу.

По крайней мере, так рассказывают. Говорят, это именно он выдвинул обвинения против

Второго Призера после того, как тот подрался с каким-то пьяницей, когда Данфермлайн освободил его на поруки. Впрочем, это мог быть любой другой мудак. Жаль бедного Кока; Кайфолом рассказал, что огоньки на аппарате искусственного дыхания погасли, и он отошел в мир иной. На следующей неделе поступит отчет патологоанатома. Судьба была очень жестокая к этому человеку.

Кайфолом треплет свои волосы снова и снова, качает головой. Слово «блядь» срывается с его губ каждый раз, когда он открывает рот.

- Дженни и дети опустошены, - говорит он, оглядываясь по сторонам, будто впервые оказался в этой квартире и не понимает, где находится. - Пойду опять к ним ... на Банана-Флэтс ... предоставлю им хоть немного моральной поддержки.

И вот теперь я понимаю, что он в настоящем шоке, я никогда в жизни не слышал, чтобы он называл Банана-Флэтс «Кейблз Винд Хауз», разве что в том случае, когда пытался произвести впечатление на какую чику с фестиваля.

- Дело в том ... - он смотрит в сторону, затем переводит несчастный взгляд на меня, - ... что я немного ширнулся герою, когда все это случилось ...

-ЧТО?

- Завис у параши в том баре, ширнулся тем, что мы у Лебедя приобрели. Когда вышел, сразу узнал, что тот коп ебаный убил Кока.

Ну что за на хуй ...

- О'кей, - выдавливаю из себя я, не в силах скрыть разочарование, потому что мы договорились с ним сделать это вместе. Должен признать, я и сам чуть не соблазнился на героин после вечера с Франко. Он все рассказывал и рассказывал о том, как же охуенный классно трахается Джун, изредка отвлекаясь на изложение своего видения церемонии награждения премиями герцога Эдинбургского; потом рассказывал, как его когда-то пырнули ножом, и о несчастных неудачниках, которым «повезло» при этом присутствовать.

Кайфолом на мгновение отвлекается от Кока; он пристально смотрит на меня:

- А ты тоже не удержался?

- Весь пакет у тебя! Как я, на хуй, мог «не удержаться»?

- Мог снова сходить к Джонни.

И тут я понимаю, что если бы Бэгби не вытащил меня из дома и мы с ним не напились, то я, пожалуй, так и сделал.

- Нет, - отвечаю я и вдруг начинаю паниковать: - У тебя же еще осталось, да? Ты не все выжрал?

- Нет-нет, я взял маленькую долю. Там почти целый грамм остался - ответил он, вытаскивая из кармана пакетик и показывая мне, что почти все на месте. - Может быть ... возьмем немного, а?

- Нет, - я довольно легко могу отказаться; пока что.

- Слушай, я слишком сильно возбудился от него, - признает Кайфолом, - было трудно, когда это дерьмо исходило из организма, меня даже вырубило ненадолго. Теперь я уважаю эту дурь; но собираюсь вернуться к спиду, прямо сейчас, - рассказывает он, собирая табак из пепельницы, которую мы сделали когда-то из банки пива «Экспорт», набивает косяк, заворачивает его и затягивается. - Будешь?

- Нет, просто хочу посмотреть телевизор, - отказываюсь я.

- Ладно, увидимся, - поднимается со стула он.

- Я заплатил за квартиру. Бакстер заходил.

- Хороший мальчик, я потом отдам. Скоро вернусь, - говорит он и исчезает.

Нет никакого смысла, чтобы давить на него и пытаться забрать деньги прямо сейчас, после всего, что ему пришлось пережить, к тому же я слишком рад остаться в одиночестве. Я решаю подрочить, представляя себе ту худенькую девушку с огромными зубами, которая работала в булочной в Абердине. Но только я устраиваю свою тушку на драном коричневом диване, то сразу чувствую как-то странно; мне хочется героина. Надо было забрать наркоту в Кайфолома. Блядь. Мне бы могло быть сейчас так хорошо, еще один замечательный вечер.

Я звоню Джонни, но он не отвечает, поэтому хватаю куртку и направляюсь к Мэтти. Он открывает дверь, его лицо бледное, черные волосы висят сосульками так, чтобы прикрыть его преждевременные залысины на висках. В его раскосых глазах ощущается подозрение, и он несколько успокаивается, только когда видит, что я пришел один.

Из его ноздри вытекает ручей соплей, бежит через всю иссушенную щеку, похожую на шрам. Подавляющее большинство времени он валяется на диване в полудреме. Такова у Мэтти ущербная судьба - всегда ему достаются только остатки с чужой трапезы.

Он приглашает меня войти одним только кивком головы, сам потом исчезает где-то на кухне, оставив меня в небольшой гостиной. Центр этой комнаты - это, безусловно, неприлично большой телевизор, большего я за всю жизнь не видел.

Телочка Мэтти, Ширли, выходит ко мне, красотка, с лицом правильной, овальной формы и большими темными глазами. Фигуру она несколько потеряла после рождения ребенка, Лизы, которую девушка держит на руках. Малышка одета в милый детский комбинезончик. Вообще-то, Ширли выглядит так, будто она все еще беременна. Когда я устраиваюсь на диване, Лиза залезает на его спинку, чтобы лучше нас видеть.

- Привет, подружка ... трудно тебе с двумя? - Я киваю в сторону Ширли, когда девочка пытается схватить меня за рыжие волосы.

- Лучше о себе расскажи. Как тебе в универе? - Спрашивает Ширли.

Несмотря на несколько фунтов лишнего веса, она все еще привлекательна. Может быть, все дело в ее жизнерадостных ореховых глазах.

- На первом курсе было весело, Ширли, теперь с нетерпением жду второй, хочу уже вернуться туда, - отвечаю я и немного отодвигаюсь, когда Лиза хватает что-то типа галеты и пытается сунуть мне ее в лицо. - Спасибо, я уже завтракал сегодня ... - Здесь я снова возвращаюсь к Ширли. - Мне нравится работать на Гиллзланда во время каникул, чудить там вместе с ребятами и все такое, - рассказываю я ей.

Могу сказать, что у них дома охуеть как не убрано, и дело не только в появлении ребенка, пеленок и всего такого. Это просто Мэтти опустил Ширли до своего уровня; она никогда не была грязнулей в школе. Мэтти всегда был мне товарищем, но отец у него был пьяницей, поэтому, наверное, он всегда был, есть и будет таким же ушлепком.

- Вы еще встречаетесь с Хейзел? - Спрашивает Ширли; это звучит немного кокетливо, но видно, что она интересуется, как и все девушки.

- Да нет, на самом деле, мы теперь только друзья. Познакомился с девушкой в Манчестере пару недель назад, все хочу снова с ней встретиться. Очень много приходится работать, откладываю деньги на путешествие по Европе.

- Молодец какой. Я бы тоже хотела в Европу. Но сейчас мне это точно не светит, - она удрученно смотрит на неуклюжего ребенка, прыгающего у меня на коленях. - Разве что когда она подрастет.

Она замолкает, и вдруг спрашивает:

- А как твой брат?

- Неплохо ... - отвечаю я, не до конца понимая, кого она имеет виду - Билли или малого Дэйви.

- Домой его не позволяют забрать?

О малом Дэйви.

- Нет.

- Ты чудной! - Кричит на меня Лиза.

- Верно, дорогая, - получив эту трезвую оценку моего характера, я улыбаюсь Ширли, поднимаю малую и выдаю звуки перденья, когда девочка снова оказывается у меня на коленях.

Пока идет эта странная домашняя сцена (странная для меня в любом случае, потому что я даже представить не могу, что люди живут так каждый день), я замечаю ящики с вещами, составленные в кучу в углу комнаты, за большим стулом. Зная Мэтти, могу сразу догадаться, что это какое-то дешевое дерьмо, это можно понять, даже посмотрев на ту хуйню, которая торчит из верхнего ящика, который кто-то забыл закрыть, - типа нейлоновая куртка «пилот», завернутая в полиэтиленовый пакет, качество которого, кажется, выше, чем его содержание. Даже шмотки с Джанкшн-стрит выглядят, как произведения высокой моды, по сравнению с этим хламом. Ширли заходится смехом, когда Лиза снова нагло пытается атаковать меня, но для меня всего этого уже слишком.

Забери этого проклятого ребенка от моей морды!

Из кухни приходит Мэтти, он пристально смотрит на Ширли, и она сразу встает и идет на кухню, оставляя меня с Лизой наедине. Я слышу, как они обсуждают что-то шепотом, кажется, Ширли не в восторге. Мэтти входит в комнату вовремя - он как раз успевает забрать у меня Лизу, чему я не могу не радоваться, потому что ее приступы становятся все более ревностными.

- Давай перекусим, парень.

Ширли расстроена, когда забирает от меня малышку. Я молчу, а она почему-то боится смотреть мне в глаза.

Несмотря на то, что вид у него, как у неистового лепрекона, который шмыгает носом, будто простудился, Мэтти летит впереди меня, как сумасшедший, даже принимая во внимание то, что за ним всегда было трудно угнаться. Он был самым расторопным подонком в школе, а затем - и в Форте. Однако на футбольном поле он почему-то не демонстрировало ничего, кроме быстрой ходьбы.

- Что у тебя за хуйня в ящиках, Коннелл?

- Да обычная хуйня, как у всех, - грустно сообщает он. - В спальне места не хватает, Франко только и жалуется, что мы слишком много места занимаем в гараже. У тебя нет немного денег на такси? - Спрашивает он.

- Не-а, - вру я.

Я серьезно потратился на ебаную аренду, заплатив за себя и за Кайфолома, к тому же, мне еще в Европе за что-то жить надо, поэтому иногда я бываю очень и очень скуповатым.

- Блядь, - разочаровывается он, - тогда поедем автобусом.

- А куда поедем?

- В Мьюирхаус.

- Я уже рассказывал, что виделся с Никси недавно?

- Э-э-э ... В Лондоне?

- Нет, в Манчестере. Спрашивал о тебе.

- О.

В конце концов, мы добираемся дома № 32, на Джанкшн-стрит. Мэтти молчаливый, как мертвец, пока не подъезжает автобус, который пыхтит, как паровоз.

Он как бы в другом мире, отгородился от всего.

- У тебя все в порядке? - Спрашиваю я.

Он улыбается, показывая ряд желтых зубов. Ебаный подонок, неужели так сложно уделить пять минут в день, чтобы взять щетку и почистить зубы?

- Девушки, - поднимает он глаза наверх, - а вообще, городской совет в конце концов выделил нам собственный дом.

- Так это же замечательно. Пожалуй, в этой квартире вам совсем тесно, да еще и грузовики за окном ревут.

- Ты прав, но они предложили нам переехать в Уэстер-Хейлс.

Блядь, я туда не поеду!

Уэстер-Хейлс - это жопа Эдинбурга, невозможно придумать район, который находился от Лейта дальше, чем этот. Бездушный негритянский квартал.

- Ширли, пожалуй, тоже не очень рада этому поводу?

- Нет ... честно говоря, это все из-за ебаного героина. Ширли, она же такая ... прямолинейная. Мне вообще кажется, что она родила ребенка только для того, чтобы ...

- Чтобы изменить тебя?

- Да, - соглашается он, стирая с рукава какие-то сопли. - Не так все плохо, но видеть, как она следит за мной ... Лебедь просто берет дурь и исчезает для всего мира, в любое время. Блядь, я ходил к нему на Толкросс вчера вечером, в его квартире во всех окнах горел свет, я воочию это видел с улицы, он точно был там с какими-то мудаками, но он не пустил меня. Входные двери были закрыты, поэтому я позвонил по домофону кому-то из его соседей, чтобы они меня впустили. Блядь, я заглянул к ним через почтовый ящик, видел, как кто-то идет по коридору из кухни в гостиную, - его глаза безумно вращались, когда он нервно рассказывал мне эту историю.

Его веснушки выглядят так, будто кто-то нарисовал эти точки на его бледном лице.

- Я стучал в дверь, начал кричать них через ящик. И знаешь что? Они все равно продолжали делать вид, что никого нет дома!

Я делаю вид, что искренне сочувствую ему, но на самом деле все это кажется мне невероятно смешным.

Однако Мэтти говорит серьезно. Он оживляется, дергается, как кукла, которой руководит эпилептик; его руки так сильно трясутся, что если бы он захотел подрочить, то оторвал бы себе нахуй всю крайнюю плоть.

- Я пошел, а сегодня утром позвонил этой гадине, и у него хватило наглости соврать мне, что его все еще нет дома. И я так и говорю ему: «Иди нахуй, ебаный даун, я тебя видел, Джонни ». А он мне: «Чувак, ты не меня видел, а галлюцинацию ». Но голос был у него такой ... - Мэтти делает драматичную паузу, а потом яростно смотрит на меня. - Ну ты и сам понимаешь, когда тебя пытаются наебать, не так ли?

Я начинаю спорить, стараюсь встать на защиту Джонни, но Мэтти просто затыкает мне рот.

- Я знаю, что он - твой старый кореш, но что он за хуй такой! Мы встречались когда-то с Гогзги и Рэйми у Майки Форрестера. Он, блядь, открыл собственный притон, где все ширяются одним и тем же двадцатимиллиметровым шприцем. Как родные, блядь, братья. - Здесь Мэтти внезапно улыбается, его душу согревают воспоминания. - Знаешь Форрестера?

- Слышал о таком.

- Он сначала был на Лорн-стрит. Неплохой чувак, упорный вор, иногда бухает.

- И что же, Бэгби ему не дал пиздюлей?

- Ага, - отвечает Мэтти и смущенно добавляет: - Это было на Лотиан-роуд, но уже сто лет прошло.

От Бэгби я слышал такую историю (и много раз слышал): они с Мэтти были на Лотиан-роуд и встретились с Гипо, тем хуем с Оксгенгз, который гулял тогда с дружком Форрестера, затем между ними произошла какая-то пьяная ссора. Мэтти заочковал, но Бэгби не зассал и навалял им обоим. И ему не очень понравилось, что Мэтти не принял участия в драке. В любом случае одна только упоминание об этой истории заставляет Мэтти заткнуться. В конце концов, он отходит и спрашивает:

- А этого толстого мудилу Кизбо видишь?

- Ага, только на днях с ним тусили вместе.

Мэтти Кизбо не нравится, потому что тот когда-то гулял с Ширли. Это было задолго до Мэтти, но некоторые мудаки до сих пор не могут того забыть. К тому же, Кизбо круто играет на барабанах, в то время как Мэтти не может справиться и с гитарой. Даже для нашей тогдашней группы его навыков не хватало, поэтому он и относится так к Кизбо.

- Ебаная дрянь, - цедит он сквозь зубы.

Я ничего не отвечаю, потому Кизбо - мой лучший друг, каким был Мэтти, когда мы еще панковали и ездили в Лондон.

Мы выходим на Мьюирхаус, проходим мимо безлюдного торгового центра, мимо магазинов, на витринах которых можно увидеть разве что старое граффити, и направляемся к кварталу пятиэтажек, который выстроился сразу за заводской библиотекой.

Во всех таких кварталах типа Уэстер-Хейлс или Нидри нет никаких отдельных построек, они обычно граничат только с другими подобными районами. Проходим мимо небольшой палатки, где продают консервы и другую гниль, а еще слишком дорогие овощи. К тому же, это заодно и убийственное подобие бара. В Лейте, если ты живешь в спальном районе, то повсюду хотя бы выстроились пабы, магазины, кафешки, магазины и склады, тебе не нужно вообще никуда ездить.

Мэтти рассказывает, что с тех пор, как те говнюки прикрыли лавочку на Бред-стрит несколько лет назад, необходимое орудие - иглы, шприцы, вату - стало достаточно сложно найти, но старина Форрестер получает свои огромные шприцы непосредственно в больнице, у него там есть какие-то знакомые. Кайфолом уже тоже нашел дорожку к той же медсестре, насколько слышал Мэтти, ему не нравится делить с кем-то иглу, но меня это не колышет. Главное, что он говорит, что и мне поможет.

Мы поднимаемся на несколько этажей и стучим в двери; видим, как с той стороны у глазка появляется чей-то силуэт. Затем двери открываются, и перед нашими глазами возникает высокий, но крепкий лысеющий парень с белокурыми волосами. Он подозрительно смотрит на нас, потом узнает Мэтти:

- Мэтью ... заходи, друг мой.

Я иду после Мэтти и оказываюсь в гостиной, где вся черно, как ночью, пол застелен стертыми ковриками, больше похожими на лохмотья. По всем стенам развешаны постеры с голыми телками. Их компанию немного разбавляют плакаты с «Зеппэлин » и красавцем из « Сеттинг Санз », все же другие музыкальные группы даже не стоят того, чтобы я их упоминал. Драный диван, два одинаковых журнальных столика из тисового дерева, грубо сделанное кресло и пара грязных матрасов - вот и вся мебель в этой комнате. Это место явно используют только для употребления наркотиков; исключение составит разве что какая-то странная оргия.

Лучше всего в этом месте то, что здесь полно знакомых лиц. Гогзги из Лейта, Рэйми, дружок Лебедя; и когда они узнают нас и приветствуются, Форрестер немного расслабляется. Я удивляюсь, когда вижу здесь девушку из Лос-Анджелеса (как ее называет Кочерыжка), Элисон Лозински, с которой мы учились вместе в школе и которая недолго (что делает честь ее вкусу на парней) встречалась с моим братом Билли.

Блондинка Лесли из бара тоже здесь, с ней подружка по имени Сильвия; высокая, худенькая, с осветленными волосами до плеч. Меня знакомят еще с двумя парнями, одного зовут Эт (что, как мне объяснили, сокращенно от его полного имени, Эрик Тюлис), а другого, немного постарше, мне представили как Американца Энди. Именно он готовит смесь в большой металлической ложке, держа ее над зажигалкой, поэтому совсем не сложно догадаться, кто из присутствующих будет ширяться первым. Здесь есть еще двое ребят, но почему-то с ними нас никто не знакомит. Один имеет несколько плутоватый вид, черты его лица резкие, в его волосах полно седины; он таращится на меня, пока я не отвожу взгляд. Второй парень - поменьше, но у него непропорционально большая голова, хотя его гномом и не назовешь, он все равно где-то в лилипутском районе. Кажется, Форрестер нормальный, хотя сначала и ведет себя несколько настороженно, пожалуй, это потому, что я - новенький в этой компании, но потом улыбается, когда видит, как я готовлюсь, и понимает, что я не собираюсь бросать его или выбивать себе силой первое место в очереди.

Я сажусь на матрас рядом с Элисон. Она здоровается и по-сестрински целует меня в щеку.

Дурь уже доварили и закачали в знаменитый огромный шприц, и он уже пошел по очереди. Я пытаюсь найти вену, затянув ремнем свою руку так, как учил нас Джонни, но ничего не получается. Шприц переходит от американца к Эту, затем - к Майки, Гогзги, они все падают вниз, это как по эффекту домино, и тут наступает моя очередь, но я все еще бью пальцами себе по сгибу локтя.

Я вижу краем глаза, что Рэйми варит себе что-то отдельно и ширяется, в то время как Лесли, Эли и Сильвия оглядываются по сторонам и отказываются от героина.

Я не смотрю на Мэтти, но слышу, как он шипит на меня:

- Давай уже, блядь, мы же не можем просидеть здесь весь день!

Мне нечего делать, кроме как передать шприца дальше, этому ноющему подонку. Я сдаюсь, беру со стола трубку с фольгой и начинаю неумело варить собственную хуйню, чем вызываю презрение со стороны всех присутствующих.

- Такую хорошую дурь просираешь, - гнусавит Форрестер, запуская руку в свою редеющую шевелюру.

- Что за хуйня, Рентон? - Рот Гогзги резко открывается, напоминая педаль на мусорном ведре.

- Да, блядь, разберись уже, - раздается озлобленный зычный голос Мэтти, но он сразу затыкается, потому что Форрестер, который сначала будто в игру «прицепи ослу хвост» со шприцем играл, в конце концов нашел его вену.

- Тебе меня не наебать. - Я начинаю злиться, потому что заплатил деньги и не уйду ни с чем. - Лебедь сам нас колол, он знает, как надо ебаную вену искать...

- Заткнись, даун ... - Мэтти шипит, как змея, но вдруг падает на спинку дивана, он уже под кайфом.

ПОДОНОК.

- Остынь, Марк, иди ко мне, - зовет меня Элисон, подзывая сесть ближе к ней, Лесли и Сильвии; они передают мне трубку. - Ты же только себя позоришь, не надо, успокойся, - уговаривает меня она.

- Не знал, что ты тоже играешь в эти игры, Эли, - говорю ей я.

- Мы все в деле, дорогой, - она бросает в рот жвачку. - Но мы только курим, никаких иголок.

Она нагревает фольгу, трава в трубке начинает гореть, и я жадно прикладываюсь к курев.

Сука ...

Я пару раз глубоко затягиваюсь, дым заполняет мои легкие. Ненавижу курить вообще, поэтому с трудом преодолеваю желание зайтись сильным кашлем; я щурюсь и прикрываю глаза, а слезы текут из них, как из старого гидранта.

Ах ты ж блядь, да ...

Я чувствую, как кто-то незаметно забирает у меня фольгу и трубку ...

- Куришь с девочками ... - насмешливо говорит Мэтти со своей пародией на ямайский акцент, его лицо бледное как смерть.

Форрестер тоже травит шутки о том, что с девушками все в порядке, малый Гогзги хохочет вместе с ним. Я оборачиваюсь к нему и говорю:

- Если вы, блядь, мудаки ... - Я не могу закончить предложение, потому что дурь бьет мне по мозгу желатиновой кувалдой.

Я слишком истощен, чтобы опасаться этих чмырей, кроме того, я лучше потусуюсь с этими крошками, чем с теми ебаными паразитами ...

Тупые ебаные уроды ...

Элисон уже несколько взяло, она уже не может контролировать свою речь, ее веки тяжелые, но она все равно рассказывает нам что-то о своей новой работе, на которую ей надо завтра выходить; там она будет спасать какие ебаные деревья. Затем она пытается рассказать нам о поэтическом кружке, куда недавно начала ходить. В это я охотно верю, потому что она всегда была умницей в школе, ходила еще в каком-то красивом свитере, на котором был изображен саксофон ...

- Эмили Дикинсон, - присоединяюсь я к разговору. - Эта малютка умела писать стихи ...

- Знаешь, Марк, - Эли собирает все силы, чтобы выдавить из себя слабую улыбку, - нам надо пообщаться об этом ... но мы будем трезвые ...

- У нас уже случались серьезные разговоры ... когда-то давно ... «Зеппелин» против «Дорз» ... Помнишь?

- Да ... но тогда были грибы ...

- Ты прав ... наверное, я тогда был под кислотой ... - вспоминаю я, наблюдая, как Форрестер втыкает огромный шприц в тощую руку Мэтти, впервые протирая чем-то следы от укола. Какой же он все-таки гад. И он всегда таким был. Здесь он ловит на себе мой взгляд и говорит:

- Никто тебя не заебывал, Марк ... мудак, ты сам себя опозорил. - Он глумится с довольной улыбкой на лице. - Ты бы лучше сначала сам научился, парень ...

С этими словами он откидывается на спинку диванчика. Я подползаю к нему, устраиваюсь рядом.

- Извини, парень, - продолжает он. Мы хихикаем в один голос и беремся за руки так, будто влюблены друг в друга.

Большой шприц переходит в руки страшных незнакомцев, сержанта Седого и его Куклы-чревовещателя, они почти сразу падают вниз от кайфа.

Меня это пугают, я бы с удовольствием выбрался отсюда, но телочки подходят к нам, и Эли устраивается у меня на коленях. Я чувствую, как ее спина покоится на моих ногах. Ее черные волосы, заплетенные в косу, сияют, мне так и хочется дотонуться их, но я сдерживаюсь, улыбаюсь Сильвии с резкими красивыми чертами ее бледного лица. Гогзги присоединился к сержанту Седому, сейчас они спорят о «Моторхед», кто они на самом деле - панки или металлисты.

В конце концов все заканчивается тем, что все присутствующие начинают разговаривать сами с собой, пока не поднимается солнце и темные тени не появляются в комнате.

Я ненадолго вырубился, но потом у меня начинает болеть горло, это ощущение давит на меня, как ремень безопасности, когда автомобиль внезапно останавливается. Мэтти тоже приходит в сознание, он лежит рядом с нами, его глаза открыты, он бессмысленно смотрит куда-то прямо перед собой. Он весь вспотел, сжал руки так крепко, что ногти впиваются ему в ладони, будто у него уже ломка. Блядь, никогда не доведу себя до того, чтобы меня так сильно шторило из-за этих ебаных наркотиков!

Форрестер тоже проснулся, он болтает с девушками, но вид у него какой-то подлый. К счастью, последние два мудака еще в отключке; сержант Седой только протер глаза. А его гномоподобный друг сидел, опустив голову себе на грудь так, будто она вот-вот отвалится.

- Нет, бля, вот мне интересно, бля, сколько? - Спрашивает Форрестер у девушек.

- Сколько чего? - Равнодушно спрашивает Эли.

- Сколько должны встречаться парень с девушкой, чтобы начать спать вместе?

Эли пренебрежительно отворачивается к Лесли и говорит ей что-то, я точно не слышу что но кажется, что она шепчет:

- Пусть их скорее уже порешат, пока они всех здесь не позаражали.

Форрестер, слыша это, таращится на них с видом оскорбленного ребенка, но вдруг замечает, что я смотрю на него. Я стараюсь делать вид, будто мне безразлично. Тот, видимо, понимает, что у него нет никаких шансов с Лесли или Элисон и решает попробовать поухаживать за Сильвией:

- Так что, сколько?

- Если с тобой, то целую вечность.

-Что?

- Даже здесь, Майки, никто не хочет спать с тобой, - с этими словами она выдувает немного сигаретного дыма ему в лицо. - Даже, блядь, здесь.

- Нет, это неправда, - говорит Рэйми, подходит к нему, достает из штанов свой большой хуй и размахивает им перед мордой Майки. - Посмотри на это, давай, грязная сучка!

- Иди на хуй! - Кричит на него Майки и отталкивает от себя, но мы все взрывается хохотом.

Рэйми радостно отходит, падает на матрас и начинает рассказывать нам о своих молодых годах, когда он страстно занимался гимнастикой, пока не научился самофелляции.

- Я до сих пор могу схватить губами самую головку, а иногда, если повезет, и даже больше однако полностью заглотить, разумеется, не получается.

- Какая трагедия, - говорит Лесли.

- Согласен. Поэтому если кто-то из вас, мамзели, захочет мне помочь ...

Но желающих не нашлось. Сильвия встает и садится рядом с нами на диван, мы немного подвигаемся и жмем на Мэтти, который недовольно ворчит что-то себе под нос. Сильвия жует жвачку, но я не могу вспомнить, чтобы она курила вместе со мной, Эли и Лес. Из старого проигрывателя звучит песня Джона Леннона, но у меня в голове играет своя музыка, Грандмастер Флэш: «Выше, крошка моя ... »

- Если бы я мог сам себя обслуживать, то никогда бы из дома не выходил, - говорит

Гогзги Рэйми.

- Ты так дома сидишь все время, Гордон. Ты - как старая бабка, которая дома разводит хомячков ...

Мы все тихонько посмеиваемся, когда он это говорит, потому Гогзги и на самом деле такой. В старину у меня бы уже голова за несколько недель кругом пошла!

- А ты, новичок, - обращается ко мне Сильвия, - ты милый.

Я догадываюсь, что она флиртует со мной только для того, чтобы позлить Форрестера, которого это очень бесит, но не могу отказать девушке. Мы немного треплемся ни о чем, а потом начинаем лизаться. Ее губы кажутся мне мертвыми, но от близости с ней мне как-то уютно, мне ни с одной девушкой не было так спокойно и тепло. Мой язык изучает каждый миллиметр ее рта, я прохожусь по ее зубам и деснах, но несмотря на эту интимность я чувствую себя несколько обособленным, меня это совсем не возбуждает. Однако с стороны это выглядит совсем по-другому, потому что мы вдруг слышим крик:

- Блядь, Сильвия, ты - обычная натуральная уебина!

Мы прерываемся и видим, что прямо над нами нависает разъяренный Форрестер; он никак не может вытянуть руку со своих редких волос.

- Нельзя так обращаться с леди, - прерываю его я.

Действительно, это прозвучало довольно странно - уебком можно назвать парня, но с девушкой это слово совсем не вяжется.

- А ты убирайся отсюда нахуй!

Блядь ...

Я пытаюсь встать на ноги, но я зажат между Мэтти и Сильвией, а если учесть то, что героин еще не выветрился из моего организма, то мне вообще было очень сложно двигаться. Я опираюсь одной рукой на колено Сильвии, обтянутое тоненькими черными леггинсами, и ногу Мэтти в грубых джинсах, но тот с проклятиями отшатывается от меня, что я к нему присоединяюсь, как к женщине.

- А что в тебе хорошего, Сильвия? Только героин. Больше ничего, вообще. Скажешь, нет?- Спрашивает Форрестер тихим брезгливым голосом.

- Что с тобой спорить, - отвечает она.

Я сжимаю ее колено и кричу на него:

- Успокойся, блядь, пидор!

- Так, хватит, - присоединяется ко мне Эли.

- Кто ты, на хуй, такой? - Форрестер не обращает на девушку никакого внимания, сосредоточившись на мне.

Я снова хватаю Сильвию за ногу.

- Брюс Вейн, блядь, - отвечаю я.

По комнате слышать смешки.

В отчаянии Форрестер толкает один из моих кроссовков, и я без малейшего спешки, как в замедленной съемке, встаю на ноги и оказываюсь нос к носу с моим визави.

- Леди, спокойно. Не надо усугублять, - встревает Рэйми. - Прошу вас.

- Ребята, из вас обоих бойцы никакие. К тому же, оба под герой, - кричит нам Гогзги, напоминая о реальной ситуации.

Мы с Форрестером добродетельно делаем вид, что нам стыдно, и здесь мы содрогаемся от мысли, осеняющей нас обоих одновременно. Теперь наши разъяренные взгляды направлены на Сильвию.

- Иди ты на хуй, сучка ебаная, - говорит он, вращается на каблуках и покидает квартиру, хлопнув напоследок дверью. Когда я снова падаю на диван, я слышу, как он топает по лестнице.

- Спасибо, - кричит она ему вдогонку. Затем возвращается к присутствующим, в ее глазах заметна мольба: - Что же мне, его разрешение на все нужно? Он мне не отец, а замуж я за него никогда в жизни не пойду!

- Я у отца никогда не спрашивал, с кем мне можно, а с кем - нет, - холодно замечаю я.

- Рада за тебя, - говорит в ответ Сильвия, а Эли уже не может сдерживать смех.

- И я тоже ... - бурчит Мэтти. - Только у матери.

- Это - хорошие манеры, - пожимаю плечами я.

Рэйми смотрит на Эрика Тюлиса и прямолинейно предлагает ему:

- Слушай, а может, ты мне отсосешь?

На мгновение все растерянно замолкают, а потом мы все взрывается хохотом, чуть вниз не валимся. Начинается новый раунд пустых разговоров, но весь этот напряг меня совсем достал, я откидываюсь назад почти без сил. Слышу, как Гогзги спорит с одним или даже с двумя подонками в углу о людях, которых я не знаю, кто-то из них вспоминает Кайфолома, и они начинают обсуждать его.

Следующее, что я помню, это то, как я оказываюсь в холодном такси вместе с Мэтти, Гогзги, Лесли и Сильвией, мы едем домой, в Лейт.

- Ты слышал, что случилось с мамой Эли? - Спрашивает Лесли.

- Нет, нихуя такого не слышал ...

Рука Сильвии оказывается у меня на колене.

- У нее серьезное заболевание «р».

- Рак? - Не верю себе я.

- Ага ... - брезгливо говорит Лесли, будто одно только название может заразить тебя этой болезнью. - У нее рак груди. Ей сделали двойную мастоктомию, но все равно ничего не получилось. Это - конец.

- Двойная мастоктомия ... блядь, они ей обе сиськи отрезали? - спрашивает Мэтти, и я не удерживаюсь от того, чтобы заглянуть в глубокое декольте Лесли.

Лесли дрожит и кивает.

- Бедная, - говорит Мэтти. - Самое ужасное то, что это ей не помогло. Сука, как же это плохо, когда тебе отрезают обе сиськи, а потом говорят, что ты все равно умрешь? - Рассуждает он вслух с какой-то нездоровой веселостью, а потом вдохновенно добавляет: - Слушай, а у матери толстяка Кизбо, Мойры Юл, то же самое было, Рентс?

- Да, но она выздоровела, операцию сделали вовремя, - отвечаю я. А Сильвия шепчет мне на ухо, что у меня хорошие ягодицы.

- Да, только она совсем сошла с ума, взбесилась на ебаных попугаях, - смеется Мэтти.

Я резко смотрю на него, чтобы он закрыл рот, а потом глажу Сильвию по бедру. Мама Кизбо действительно стала странно себя вести: натаскала всех этих птиц домой, но нельзя говорить о домашних делах своего друга таким ужасным образом. Надо отдать ему должное, этот подонок не стал развивать эту тему.

- А кстати, где Эли? - Спрашиваю я, внезапно волнуясь из-за того, что ее нет с нами.

- Да, блядь, она же с Рэйми к Джонни поехала, - говорит Мэтти.

Гогзги высунулся в окно и выдал странный стон.- Пытался, блядь, рассказать мне о Дохлом ... - пробормотал он. - Знаю я этого ебаный Кайфолома ..

Я чувствую, как у меня в штанах встает.

- Ты в игре? - Шепчу я на ухо Сильвии, чувствуя слабый запах сигарет и дешевых духов.

- Если ты ведешь, - улыбается в ответ она.

Мы с Сильвией выгружаемся в самом конце Уока, потом идем к Дьюк-стрит, а затем - до Локенда, к ней. Она называет свой район Ресталрогом, но на самом деле это - лишь жалкий Локенд. А я ненавижу это место. По моему мнению, этот квартал великоват. Он кишит маньяками, которые так и норовят порвать тебе пасть. Я шел по улице и вздрагивал от каждой ночной тени, особенно учитывая то, что я собирался трахнуть одну из местных телочек, но когда рядом с нами останавливается такси и из него вываливается толпа бухих мужиков, которые вразвалочку направляются к нам, я странным образом избавляюсь всех страхов.

Их главарь холодно улыбается Сильвии, заинтересованно пробегая по взглядом по ее лицу, а потом обращается ко мне:

- Ты - дружок Бэгби? Братюня Билли Рентона?

Я впервые вижу этого подонка, но помню из рассказов Франко, что он за птица.

- Мистер Чарльз Моррисон.

- Что? - Он таращится на меня, раскрыв рот.

- Рад познакомиться. Слава спешит впереди тебя.

Моррисон потрясен. Он обижен, почти страдальческий вид, будто хотел остаться неузнанным. Подходит его крепкий кореш:

- Что такое с этим пиздюком?

Я и глазом не веду в сторону других, тем более не собираюсь говорить с ними. Значение имеет только Чарльз, я не свожу с него глаз ни на минуту. Его лицо белое как мел, но нельзя не оценить его невероятное достоинство и грубую красоту под оранжевым светом фонарей. Затем он морщит лоб, в его глазах появляется угроза, и я впервые начинаю волноваться. И здесь он объявляет:

- Хорошо говоришь!

Кажется, ему действительно все понравилось. Я стою с этими мальчиками-зайчиками минутку, а потом чувствую, как Сильвия тянет меня за рукав. Этот жест не проходит внимания Моррисона.

- Лучше иди, друг. Долг зовет, да? - Он сочувственно посмеивается. - Еще увидимся.

Нас отпускают, и мы направляемся к подъезду Сильвии и скрываемся в квартире. Я действительно произвел на нее впечатление: сначала - своим противостоянием Форрестеру (не то, чтобы это было очень опасно, но все же), затем - схваткой с Чаком Моррисоном (а это был довольно рискованное мероприятие).

- Ты совсем не боялся, - шепчет она в восторге.

- Нет, мне было страшно каждый раз, как я рот открывал, - признаю я, но такие признания приводят обычно к нужному результату.

Пожалуй, я сделал все правильно, потому что она, ни на секунду не задумавшись, ведет меня в спальню. Я за всю жизнь не видел такого количества одежды: она лежала на полу, висела на шкафах, торчала из чемоданов и вещевых мешков. Но с постели одежду безжалостно сбросили, на нем оказался я, мы снова начали целоваться, потом раздеваться. Сильвия сначала потянулась за желтой ночной рубашкой, сильно поношенной сверху, и сначала собиралась ее надеть, но потом мудро отвергла эту идею. Застенчивой эту девочку точно не назовешь; она берет в руку мой член и зачарованно смотрит на то, как он твердеет в ее руке. Отодвигает крайнюю плоть и рассматривает головку. Мои пальцы пробегают по волосам, которые окружают ее темную, влажную щелку, она выпускает мой пенис, садится на меня, и мое сердце пускается в пляс от ощущения целостности, что мой член оказался в конце концов дома.

Мы трахались просто клево. Она как бы и не была под кайфом, но я несколько застопорился, поэтому был не слишком причудливым, я лишь пытался сделать все как надо, и сам хотел сильно вспотеть, чтобы наркотики скорее оставили мой организм. И это было прекрасно, я совсем не чувствовал боли в спине. Пожалуй, все дело в наркоте, так как хотя мне и удавалось поддерживать стояк, но было не так, несмотря на то, что я дал «положительный результат», как это называет Кайфолом.

И леди тоже достигла «позитивного результата».

Но потом мне пришлось сделать то, до чему, как мне раньше казалось, я никогда не опущусь - симулировать оргазм. Я застонал и напряг все тело. Кто- кто, а она может не беспокоиться по поводу того, что к ней не попала моя сперма (пользоваться гандоном у нас не было времени). Вдруг я холодею, понимая, что Бэгби сейчас в баре с тем мудаком Пилтоном. Хотя я все еще под кайфом, он не найдет на мне следов от укола, «прокатит», как любил говорить один наш старый учитель естествознания, мистер Уиллоуби.

- Извини ... э-э-э ... - спрашиваю я. - Ты принимаешь таблетки или что-то такое?

- Да, но что-то ты немного поздно об этом спросил, парень.

- Извини, надо было раньше об этом позаботиться. Момент страсти, он такой.

Она с недоверием поднимает глаза вверх и зажигает сигарету, потом предлагает мне затянуться. Я отказываюсь, и она никак не может понять, что это со мной происходит. Огонек на конце сигареты освещает ее худое лицо с острыми чертами. Такой тип лица у меня всегда ассоциируется со старыми девами. Она выглядит точно, как они.

- Майки всегда ревновал, когда я даже просто разговаривала с кем-то. Он - как бешеная собака. Это невыносимо. Не то чтобы я его высоко ценила, мне нужно что-то значительно проще.

Форрестер, действительно, мудила, но никому не нравятся те, чей девиз «возбудим, но не дадим », а эта красотка, могу сказать с уверенностью, мастер этого дела. Кому же понравится слушать чей-то лепет о том, что «они еще никогда не трахались »... Поэтому я одеваюсь и выхожу в ночь, ссылаясь на то, что мне завтра рано идти на работу.

Когда я возвращаюсь домой, Кайфолома еще нет. Я снова раздеваюсь и рассматриваю свое тело в зеркало в полный рост. Перевязываю себе конечности и ищу, где у меня лучшие вены. Достойными внимания я признал вены на ногах, одну хорошенькую нашел на руке, в области локтя, и одну - на запястье. Их можно найти в одно мгновение. Опять бешусь от того, что меня оставили за бортом.

Доносится звук домофона, уже совсем поздно, около двух часов ночи, поэтому я открываю сразу, решив, что это - Кайфолом, который просто забыл ключи дома. Но это Кочерыжка с обедом на вынос. Он совсем никакой, рассказывает, что его уволили с работы, где он работал с тех пор, как закончил школу.

- Пива хочу до смерти, пойдем в «Гуччи» на последней танец, что скажешь?

Стыдно говорить, но я уже устал от «Гуччи». Плохой знак: «Гуч» и «Истер-род» - это единственные храмы духовного просвещения, которые остались в этом городе. Я отвечаю, что я под кайфом, кроме того, пока мы доберемся туда, клубы уже закроются.

Он видит жгуты у меня на столе, качает головой и тяжело вздыхает:

- Я многое пережил, парень, но однажды, на пляже Портобелле, я провел черту между собой и, типа, наркотиками.

- Я только курю, - сообщаю я. - Да не будет никакого привыкания. И это клево, друг, лучшие ощущения на земле. Ни о чем не беспокоишься, все настолько охуенно ...

- Я бы тоже не против попробовать.

С друзьями нельзя торговаться. Поэтому я беру героин и трубку с фольгой (а я уже достаточно хорошо натренировался с ними у Форрестера), и мы зажигаем. Иногда в легкие вместе с грязным дымом попадают крошечные частицы алюминия, а голова становится невероятно тяжелой, и мою душу охватывает эйфория, которая приходит, как солнечный свет. Кочерыжка своей кривой улыбкой и отупевшими глазами выглядит, совсем как мое отражение в зеркале, и в головах наших бьется одна только мысль: Пусть все идет на хуй. Садясь на диван, я говорю ему:

- Кочерыжка, это все - одно большое приключение, после которого я буду чист в Европе, а потом вернусь в универ.

- Приключение ... - вздыхает он, пытаясь преодолеть рвотные позывы, потом уступает им, и густая желтая рвота льется на пол и попадает прямиком в пакет с обедом.

Голландский вяз

Она опаздывала и знала, что так и ей не удасться произвести впечатление в первый день на новой работе. Зря она пошла вчера гулять, но после того, как она пришла к родителям в гости, Элисон хотела только одного - забыть весь этот ужас. Тот страшный момент, когда мама кашляла и липкая кровь оставалась на ее платке. То, как они замерли на месте, мама, папа и она, увидев темную красное пятно у матери на руке. Но самое ужасное в этом всем то, что у Сьюзан Лозински появилась маска вины на лице. Она просила прощения, порывисто сообщая своей старшей дочери и мужу страшную новость:

- Кажется, оно возвращается.

У Элисон оставался впереди целый свободный день после того, как утром она сходила в бассейн. Она заглянула и к родителям, жалея о том, что проводила с ними меньше времени, чем нужно, с тех пор, как переехала от них несколько лет назад. Ее младшеньких, Мхаири и Калума, не было дома, почему она была очень рада. Несмотря на напряженное бледное лицо, отец храбрился:

- Мы сделаем все анализы, и если это действительно он, только предположим, что это действительно оно, мы все равно прорвемся, Сьюзан. Мы переживем это все вместе!

У Элисон кружится голова, ей кажется, будто всему миру приходит конец.

Она остается еще ненадолго, отвечая в тон их подавленным голосам, которые чуть слышно будто с ней разговаривают из другой комнаты. Мать, которая сейчас выглядит такой слабой и больной, и отец, худой человек с усами, всегда такой щеголеватый; его обошел стороной кризис среднего возраста, кажется, что он заметно похудел исключительно из чувства солидарности с женой из-за этих ужасных новостей. Оно вернулось. Затем Элисон идет от них и возвращается в свою квартиру в Пилрозе. Она никак не может успокоиться, поэтому быстро убегает оттуда вечером. Встречается с двумя девушками, Лесли и Сильвией, которых не слишком хорошо знает. Они вместе посещают наркоманскую вечеринку в Мьюирхаусе, после которой она оказывается на Толкросс, у Джонни Свона на диване.

Джонни все время распускает руки, пытается соблазнить ее на эту ночь. Несмотря на то, что она одурманенная наркотиками и переживает душевное смятение, она приходит в себя и посылает его на хуй; она еще не настолько закумарена. Но потом он начинает так жалобно просить о сексе, что Элисон уже кажется, что она оскорбляет его до глубины души своим отказом.

Она уже готова уступить, лишь бы он закрыл рот, и вдруг понимает, насколько ужасным будет этот процесс на каждом этапе. В конце концов, он успокаивается и оставляет ее в комнате, а сам идет в спальню.

Она покидает этот притон на рассвете, возвращается к себе домой, принимает душ, а затем направляется к месту своей новой работы - в зал заседаний городского совета.

В течение продолжительной болезни матери Элисон научилась отвлекаться. Хорошим способом переключиться на другое стал кружок поэтов Эдинбурга. Особую привлекательность этом кружке добавляло полное отсутствие мужчин. Она посещала собрания вместе с подругой, Келли, пока ее последний бойфренд Дес не почувствовал угрозу и не заставил ее прекратить посещать эти мероприятия с подругой, сделав из нее посмешище. Сейчас ей очень не хватало Келли, такой счастливой и светлой души, чьего хрупкого экзоскелета не хватило для того, чтобы помешать Десу разрушить их дружбу. Она вообще всегда убегала от проблем, всегда следила за каждым неуместным словом, которое позволяла себе сказать. Впрочем, таким был ее выбор, и Элисон продолжала посещать кружок сама.

Компания тамошних девушек не производила на нее какого-то невероятного впечатления. Большинство из них имели вполне очевидную сексуальную ориентацию, и только несколько искренне ненавидели мужчин через собственный плохой опыт. Но Элисон видела, что не все они усвоили урок, а потому были обречены найти себе новую пару, очередного женоненавистника и пьяницу, который поднимет свои яйца с барного стула только для того, чтобы пойти с последней шлюхой. У каждой из тех девушек был свой собственный Дес; действительно, очень жаль, что Келли встретила его.

Однако некоторые группы Элисон вообще не нравились: те, которые искренне считали себя настоящими поэтессами.

Однако большинство женщин ей все же нравились. Это был своеобразный эксперимент в ее жизни. Она мало знала структуре стихов и хокку, а также после того, как провела ночь с девушкой по имени Нора, не смогла присоединиться к рядам лесбиянок. Когда Нора работала языком внизу ее живота, было довольно приятно, но потом Элисон могла думать только об одном: когда же будет член. Впрочем, было очевидно, что этого она не дождется, поэтому она возбудилась, все ее тело охватило напряжение, она понимала, что просто зря тратит свое время. По крайней мере, Нора не была эгоисткой, потому что сразу поняла, что происходит, подняла голову и спросила: «Это не для тебя, да?» Элисон должна была признать, что так и есть. Она неловко чувствовала себя из-за того, что не может сделать ничего приятного в ответ. От Норы пахло тяжелым ароматом мускуса, который напоминал девушке о менструации.

Нора ни на чем не настаивала, но в следующее воскресенье сообщила Элисон, что «нашла выход». Отказаться при этих условиях было как-то неудобно, и Нора принесла дилдо и страпон. Он был просто огромный, и когда она начала пристегивать его к себе, Элисон не удержалась и рассмеялась. Затем она уговорила себя попробовать дилдо в деле, поскольку, по словам Норы, так никогда не оценишь его эффекта. Они попытались, и Элисон смогла честно признать, что в ней нет ничего от древней Сафо.

Только Элисон попала в дубовые стены зала заседаний, подавленная жарой на улице, у нее на теле проступили мурашки от одного вида всех этих занятых, решительных людей, и вдруг она почувствовала отвратительный запах, который доносился от ее подмышки, несмотря на утренний душ и шариковый дезодорант. Бля. Наркотики и дешевый алкоголь. Вымываешь его вымываешь, а запах всегда возвращается.

Она спряталась в углу зала, заполненного только на две трети, и присела на скамью. Ее новый босс, Александр Мар, как раз направлялся к небольшому помосту и устраивался за кафедрой. Оценив его светло-серый костюм и модную стрижку, Элисон обнаружила, что новый босс произвел на нее настоящее впечатление. Он был слишком хорошо ухоженный, его выбритое лицо вообще напоминало ей о геях, но он вел себя с какой-то спортивной агрессией, что возвышало его до уровня гетеросексуала.

- Меня зовут Александр Мар, и я начинаю свою работу по охране зеленых насаждений, почему - сам не понимаю, - начинает он, вызывая неизбежный вежливый смех аудитории.

Он уже слишком давно научился использовать такое смешное совпадение собственной фамилии с родом его занятий как деловой прием. Когда аудитория затихает, он продолжает вполне серьезно и несколько холодно:

- Не хочу разыгрывать перед вами мелодраму, - тут он окидывает взглядом притихших слушателей, - но я пришел сюда, чтобы поставить вопрос об ужасной чуме, которая неизбежно нависла над нашим прекрасным городом.

Прекращается даже маленький шорох, он привлек к себе внимание всех и каждого, даже Элисон, которая до этого думала, не пересесть ей немного ближе от сквозняка.

Он достаточно грамотно излагал свою точку зрения, сосредоточив внимание присутствующих на слайдах информации. Вот он показывает какое-то огромное темное насекомое, вид спереди. Своими длинными лапками оно как бы вызывает на бой каждого в этой комнате.

- Это - Вязовый жук-короед, или Scolytus multistriatus. Это создание вызывает грибковое заболевание, смертельное для всех видов вязов. Пытаясь остановить распространение этой болезни, вяз покрывает собственную кору смолой, через которую в деревья не попадает вода и другие питательные вещества, в результате чего оно сохнет и умирает.

Он не шутит!

Прокручивается барабан проектора, и перед глазами аудитории возникает второй слайд. На нем изображено полностью пожелтевшее дерево.- Первые симптомы заболевания - это высыхание верхних ветвей деревьев и сбрасывание листьев летом, дерево в любой сезон выглядит, как осенью, - хмуро объясняет Александр. - Заболевание распространяется сверху вниз, часто охватывает даже корни, вызывает полную атрофию.

Элисон сидит на задней скамье зала заседаний. Положив ногу на ногу, она размышляет над кровожадными мыслями, которые всегда приходят во время тяжелого похмелья и помогают отвлечься.

Сверху вниз. К корням.

Затем внезапно, невольно вздрогнув, она начинает придумывать, что можно еще сделать для ее матери. Анализы. Еще химиотерапию. Сработает этот раз? Пожалуй, нет. Они заберут ее в хоспис или она умрет дома, а не в больнице?

Мама ...

У нее перехватывает дыхание. В панике она начинает задыхаться от этого устойчивого горячего воздуха в комнате. Слайды меняются один за другим, перед ее глазами возникают городские пейзажи Эдинбурга от знакомых садов Принс-стрит и ботанического сада к чужим, скрытых уголков города.

- Эдинбург - город деревьев и лесов: от величия природных лесных массивов Корсторфин-Хилл и Камма к разнообразию прекрасных видов растений наших парков и улиц, - доказывает Александр с приятной высокопарностью. - Деревья и лесные массивы имеют значимую ценность в пределах биоразнообразия, поэтому наша задача пользоваться современными возможностями для их воспроизведения и распространения природоохранного образования. Наша цель - сохранение многовекового пейзаж и большого количества видов, которые соответствуют нашим физическим, экологических, социальным и духовным потребностям. В Эдинбурге находится более двадцати пяти тысяч вязов; все они - неотъемлемая часть картины нашего города.

Когда Александр смотрит в лицо каждого слушателя, Элисон представляет своего нового босса маленьким мальчиком, который нерешительно смотрит в лесную чащу. Однако это ни в коем случае не лишает его величия, потому что он продолжает:

- Мы не можем ошибиться, потому что живем рядом с этим ужасом с тех пор, как его впервые обнаружили в 1976 году. Мы уже потеряли семь с половиной процентов от общего количества вязов. Сейчас мы должны сосредоточить свои усилия на оздоровлении зеленых насаждений, при условии, что мы признаем, что вязы Эдинбурга находятся под угрозой.

Именно в таком положении была ее мама. Помешана. Поражена ужасной болезнью. И она обвиняет в этом себя. Она чувствует себя так, будто это она бросает нас, что это она ошиблась.

На следующем слайде - изображение группы рабочих в спецодежде с пилами в руках, которые вырубают лес. Александр показался Элисон столь печальным, будто он провожает в последний путь дорогого друга. На другом снимке можно увидеть несколько спиленных деревьев в огне, густой черный дым тянется к голубовато-белому небу. Элисон вспоминает последние похороны, на котором она была.

Провожали Гэри Маквей из школы, он погиб на Ньюгейвенской дороге, за рулем украденной машины, совсем пьяный. Он был молодой, популярный, красивый парень, но у него в жизни случился такой неприятный поворот. Сейчас она представила себе его разбитое тело, которое сожгли в пыль в крематории, куда поместили его гроб. Мэтти, который работал тогда совсем недолго в Сифилдскому крематории, жизнерадостно рассказывал ей, что в крематории тело сжигается не полностью, служители должны проводить останки через специальный прибор, чтобы разрушить все упрямые большие кости: таз и череп.

Мама ... дорогая мамочка ...

Александр взглядом мессии обводит это множество советников, спикеров, рабочих и журналистов, потом поднимает голову и обращается к заинтересованным гражданам, которые сидят в галерее для публики.

- Усиление контроля за заболеванием голландских вязов с помощью проведения политики их оздоровления, распиливания и сжигания - это жизненно важный этап для содержания этой болезни на контролируемом уровне, что позволит нам постепенно заменить вязы другими видами.

Элисон думала о маме, как и могла бы играть с внуками, которых однажды подарили бы ей дети, когда Александр показывает слайды, на которых сажают новые деревья. Вдруг ей становится интересно, есть ли у него дети? Почему у нее такое впечатление, что есть, она вспоминает, что он говорил что-то такое. После собеседования, когда ей назначили встречу, во время которой они пили кофе и общались на разные темы.

- Политика безжалостной вырубки больных деревьев и озеленение территории новыми - это лишь один из способов сохранить пейзаж нашего города, - усмехнулся он, завершая презентацию на позитивной ноте и искренне благодаря аудиторию. Казалось, все прошло хорошо и ему удалось повлиять на «сердца и разум» этих людей, как он рассказывал ей накануне. Рекреационный комитет уже принял решение о новой политике, и сейчас оставалось только последнее выступление перед полным составом совета в следующее воскресенье, когда будут привлечены дополнительные правительственные ресурсы.

Когда он сходит с платформы, Элисон видит улыбку Александра: короткая и деловая, теплая и сострадательная, иногда добавляется немного застенчивости и легкомыслия, что воспринимается на «ура» благодаря его удачной презентации новой политики, которую вот-вот начнут воплощать в жизнь.

Когда она в конце концов попадает в его поле зрения, он общается с каким-то мужчиной почти преклонного возраста. Его лицо невероятно красное, будто его заранее покрасили, и этот неожиданный впечатляющий эффект только усиливается благодаря его серебристыми волосами и яркой желтой рубашке.

- Элисон, - улыбается Александр, когда она подходит к ним, - это - член местного совета, мистер Маркленд, председатель рекреационного комитета, - говорит он. Затем возвращается к человеку-фонарю: - Стюарт, это - Элисон, наш новый работник административной поддержки. Ее прислали из КБС.

- Как там сейчас королевский бас? - спрашивает мистер Маркленд.

- Все хорошо, - улыбается Элисон, которой сразу начинает нравиться этот человек, потому что он принял популярное разговорное название Королевского Бассейна Содружества, что звучало гораздо приятнее, чем слишком сухое название колледжа, употребленное Александром. - Я только начала работать на Александра, меня закрепили здесь на стажировку на год.

- Пойдем, пообедаешь вместе с нами, - предложил Александр. - Потом я повезу тебя в город, покажу очаги заболевания голландских вязов.

Они поехали через парк по Королевской миле к винному бару. Это был последний день фестиваля, потому узенькая улочка была забита посетителями, которые смотрели спектакль на мостовой. Пока они добрались бара, у Элисон уже были полны руки флаеров восьми различных спектаклей. Александр тоже взял несколько, но Стюарт Маркленд отгонял от себя всех молодых студентов с убийственным равнодушием человека, который все это уже видел. Однако он мгновенно оживился, когда они зашли в сам бар, буквально потирая руки от восторга, увидев свой столик в углу.

Уделяя гораздо больше внимания вину, чем еде, потому что ее желудок, казалось, уменьшился до совсем крошечных размеров, Элисон все же заставила себя съесть хоть что-то, вспомнив, что у нее и крошки во рту не было за последние два дня. Стюарт Маркленд наслаждался и тем, и другим. Он по-волчьи улыбался им, запихивая в рот котлету по-киевски, а затем вытирался салфеткой.

Александр заказал себе бокал красного вина и перешел к серьезным темам.

- Мне не нравится, когда в деловой переписке используют аббревиатуру «ГЗВ». Я уже говорил об этом Виллу Локхарту. Если все привыкнут к ней и начнут употреблять везде, это будет оказывать самое гнусное впечатление. Нас заставляют отходить от собственных целей, Стюарт, - обращается к нему, пытаясь привлечь его особое внимание к своей точке зрения.

- Да, - ворчит Маркленд с набитым ртом.

- «Голландский вяз» звучит сильнее, - машет вилкой в воздухе Александр. - Пресса будет иметь большое значение в этой кампании, поэтому надо убеждать, что мы все поем одну и ту же песню, как можно скорее. Элисон, ты можешь отследить переписку подразделения и по делу голландских вязов вообще, возможно, привлечешь к этому внимание дипломатов.

- Поняла, - отвечает Элисон.

О чем это он, бля?

Маркленд обдумывает это, нахмурив густые брови. Несколько секунд ей кажется, что он просто смакует вино, но потом он спрашивает:

- Так когда эта политика свержения и рассадника вступает в силу?

- Моя команда уже работает. В темном Вест-Грентоне, у газового завода. Приступили вчера, - заканчивает Александр, почти задыхаясь от собственной хвастливой самоуверенности. Он знал, что нарушил правила, отослав их туда до того, как политику приняли, но ему очень хотелось казаться динамичным.

Он пристально смотрел в покрасневшие от выпивки глаза Маркленда, ожидая хоть на какую-то реакцию, поэтому почувствовал заметное облегчение, когда лицо того расплылось в улыбке:

- А ты время не теряешь. И я это серьезно, - говорит советник и - на радость Элисон и к нескрываемому замешательству Александра - машет рукой в сторону бара и заказывает вторую бутылку вина.

Когда ее приносят, Александр накрывает ладонью свой бокал и говорит официанту:

- Я за рулем.

Маркленд напоминает Элисон Чеширского кота из одной книги, которую она читала в детстве, когда он повернулся к ней со словами:

- Ладно, нам больше останется! - И тут же он предлагает тост: - Выпьем за новую сотрудницу!

Элисон в Стране чудес, как любила говорить мама.

К тому моменту, когда они с Александром вышли из бара, Элисон уже сильно захмелела, это можно было легко заметить по тому, как осторожно она садилась на пассажирское место его «Вольво». Ей показалось, что нет никакого смысла скрывать свое состояние.

- Bay ... Я не привыкла выпивать днем, - призналась она. - Должна признать, я несколько опьянела, но все в порядке!

- Спасибо за то, что поддержала компанию, - кивнул Александр, поворачивая ключ зажигания, искренне благодаря ее за то, что она выпила добрую половину бутылки.

Какая же замечательная, бля, работа ...

Она наверняка стала испытывать последствия вчерашних приключений, бессонной ночи и обеденной выпивки.

- Не пойми меня неправильно, Стюарт Маркленд - хороший человек, - сказал Александр, поворачивая к Южному мосту. - Но он человек старой школы.

Элисон хотела было сказать, что ни в коем случае не отрицает, но подавила свою болтливость. Ты - на работе, все время напоминала она себе. Но она вовсе не чувствовала никакой официальности, сидя в роскошной машине, через опущенные окна которой жгло солнце. В Александре было что-то от мерзавца, однако он выглядел так привлекательно в своем дорогом костюме, ей захотелось с ним пофлиртовать. Она протянула ноги, окинула взглядом солнечный луч на лодыжке, ногти, покрытые красным лаком, летние босоножки с ремешками. Ее самолюбие было радо, когда она заметила, как взгляд Александра повторил ее собственное путешествие, но она быстро отвернулась, потому что они уже проехали через мост.

- Очень, очень печальная картина, - нахмурил брови Александр, когда они выехали на Вест-Грентонскую трассу. Они остановились у большой голубой башни газового завода, где Элисон сразу заметила группу людей, которые рубили одно дерево; все выглядело в точности как на слайде, которые недавно показывал аудитории Александр.

- На этом дереве нашли признаки заражения, - пояснил он, щурясь от солнца и указывая пальцем на еще одно поваленное дерево, корни которого другая группа мужчин как раз выкапывала из земли. Затем он махнул рукой в сторону небольшого леска по другую сторону завода.

- Эти еще держатся. Конечно, это ненадолго. Сейчас здесь проходит настоящая линия фронта.

Хочу, чтобы ты овладел мной, подумала про себя Элисон; это было какое-то пьяное, надрывное, непонятное и агрессивное ощущение. Эта жажда, которая, казалось, вспыхнула после того, как она позволила себе такие смелые слова, все росла, удивляя и захватывая ее. Затем они сошли с асфальтового покрытия и двинулись к деревьям по траве.

Два упавших дерева разрубили на части и отнесли к другим, составляя их штабелями вдоль береговой линии реки. Хотя на улице царила жара, земля там была влажной, поэтому Элисон чувствовала холодное, влажное хлюпанье под ногами.

Они подошли ближе к мужчине, который разбрызгивал бензин из большой прямоугольной канистры на остатки поваленных деревьев. Он уже собирался поджечь их, и вдруг Александр закричал:

- Подождите!

Мужчина хмуро поглядел на него. Еще один человек, очень авторитетный, с коротко стрижеными черными волосами и некоей статью (поэтому Элисон решила, что он - бригадир), грозно подошел к ним и крикнул первому:

- Джок, поджигай, нахуй.

Он с вызовом посмотрел на Александра, выставив челюсть.

Александр протянул ему руку, надеясь, что это разрядит ситуацию:

- Вы, вероятно, Джимми Нокс. Мы говорили по телефону. Александр Мар из службы контроля за заболеванием голландских вязов.

- Ага ... ну, - ответил Джимми Нокс без всякого намека на уважение, но потом пожал Александру руку. - Мы должны как можно скорее сжечь это дерьмо, пока ебаные насекомые не вылезли. Только так их можно достать, - пояснил он и, взглянув на Элисон, которая прикрыла рукой глаза от солнца, добавил: - Извини за мой французский, куколка.

- Да, Джимми, я только хотел показать мисс Лозински ... Элисон, иди сюда, - Александр позвал Элисон ближе, и она робко двинулась к ним, неизбежно вступив во влажный торф. - Элисон, Джимми Нокс. У него и его бригады еще много работы здесь, не хочу их задерживать. - Он выразительно покачал головой. - Но я тебе показать верхушку этого дерева. Пожалуйста, дайте нам секунду.

Бригадир уже выглядел несколько рассерженным.

- Посмотри на кору, - сказал Александр, подняв одну ветку с пожелтевшим листьями. - Гнилая. Смотри, совсем гнилая.

Его глаза затуманились, когда он снова и снова повторял эти слова. Элисон не хотела подходить ближе, но чувствовала, что обязана это сделать. Когда ее правая нога увязает в грязи, она спотыкается и чуть не падает, удерживается на ногах, но опрокидывает канистру. Джимми взрывается проклятиями, Александр отскакивает, но бензин все равно заливает ему брюки сзади.

- Все в порядке, - машет он рукой, когда один из рабочих хватает канистру и устанавливает ее в болотистой почве. С помощью Александра Элисон достигает в конце концов того грешного дерева и касается пористой коры, чувствуя то же самое, что и тогда, когда увязала в сырой траве.

Они отступили назад, чтобы рабочие могли поджечь деревья. Деревья были совсем сухие, так что пламя очень быстро занялось в ветвях, затем перешло на кору. Черный дым протянулся столбом к небу. Элисон смотрела на огонь, его искры будто очаровали ее. Она чувствовала близость Александра, который стоял рядом с ней, когда волны жара достигали ее лица.

Она бы стояла так целую вечность, несмотря на то, что ее ноги замерзли и тонули в болотистом грунте.

Она услышала, как Александр откашлялся, разрушив магию огня, и они попрощались с бригадой. Уже на пути к машине Элисон услышала насмешливый смех Джимми Нокса и еще нескольких рабочих. Она посмотрела на Александра, но даже если он и заметил это, то сделал вид, будто ничего не произошло, ей показалось странным, что он никак не отреагировал, она даже начала на него сердиться.

- Эти ребята - такие никчемные, - сказал Александр, когда они садились в автомобиль. - Все они приняты из списков безработных по соответствующей государственной программе, они уже долго не могли найти себе работу. Сейчас правительство меняет законы, задействует в таких программах только вакансии на неполный рабочий день, чтобы можно было брать людей на две работы одновременно за те же деньги.

Он немного помолчал и снова посмотрел на свою бригаду.

- Но это все равно не меняет того факта, что работы на всех действительно хватает. Сейчас эти ребята должны согласиться устроиться на вторую работу или остаться безработными.

Элисон кивнула, рассуждая о статье в вечерней газете, в которой говорилось, что Лотианский совет здравоохранения сокращает время ожидания для отсева больных раком в состоянии ремиссии из-за сокращения финансирования со стороны центрального правительства. Это сообщение поразило ее, хотя в другое время она бы просто пролистала страницу с такой статьей, считая ее обычной ерундой.

- Интересно, когда это все кончится, - покачал головой ее босс, и они сели в «Вольво».

Александр завел машину, но прежде чем тронуться с места, задумался о чем-то.

Он вдруг повернулся к ней, уставившись в нее глаза:

- Слушай, а что ты делаешь сегодня? После работы?

- Ничего ... наверное, - с этими словами она мысленно отказалась от похода в поэтический кружок.

Но зачем это ему? Он хочет ее куда-то пригласить? Действительно, она не хотела возвращаться домой, слушать сообщение на автоответчике. Ей было важно остаться.

- Моя мама устраивает вечеринку с барбекю в Корсторфини. Сегодня ей исполняется шестьдесят. Нам необязательно ехать дальше, нужно немного освежиться.

Я оставлю машину, возьму немного пива. Должен признать, я немного завидовал вам с Стюартом, когда вы пили вино, - улыбается он с сияющими глазами.

- Хорошо, почему бы и нет, - отвечает она с деланной беззаботностью, хотя сама на самом деле хочет, чтобы Александр рассказал ей еще о деревьях.

Но она очень четко понимала, что этот рабочий день неизбежно превратится во что-то иное.

Они въехали в город и поехали по Толкросс, где Элисон вспомнила о Джонни.

О том, как погасли его глаза и опустились уголки губ, когда она отказала ему.

Будто его душа оставила тело, и только она могла впустить ее обратно. На Делрей-роуд Александр вдруг притормозил.

- Надо забрать моего брата, - пояснил он.

Она высунулась в окно и увидела парня, как две капли воды похожего на Александра, только немного более низкого; он тоже был в костюме и заходил в бедную забегаловку.

- Опять отдыхает в каких-то трущобах, - ответил на ее мысли Александр. - Давай зайдем и поздороваемся. Я могу оставить машину здесь, а потом мы с тобой возьмем такси до Корсторфина.

Паб на Делрей-роуд оказался обычным баром, где собираются местные работяги; таких полно и на Лейтовском Уоке. Элисон раздели взглядом раз двенадцать, пока она шла от машины к бару. Александр, чувствуя себя неловко в дорогом костюме, заглядывает в глубину паба, где сидят его брат и какой-то человек в рабочем халате.

Майкл Тейлор молча смотрел на Рассела. Его взгляд был тяжелым.

Элисон показалось, что к тому же эти два человека спорили. Александр понял что нарушил их беседу.

Рассел широко открывает глаза, сначала увидев брата, а потом - еще и Элисон вместе с ним.

- Майк ... это - мой брат, - коротко взглянул он на своего товарища, всерьез увлекшегося выпивкой, а потом вернулся к Александру: - Будь моим гостем.

Он придвинул брату стула и спросил:

- Как твой лесной бизнес?

- Теперь мне нужно договориться не с комиссией, а с окружной советом, - просто ответил Александр, устраиваясь на предложенном стуле и принося еще один - для Элисон.

- Уже слышал. Думаешь, это сработает? - спросил Рассел.

Элисон уже заметила, что он пялится на ее ноги, и завертелась на стуле, чтобы сесть так, чтобы юбка ровно прикрывала ее бедра.

- Политика очень эффективна, но пока эта катастрофа с голландскими вязами все еще убивает нас. А что у тебя на фронте фармацевтики?

- Настоящий бум. Все хотят унять боль, - улыбается Рассел, обращаясь к своему знакомцу. - Это - Майкл, он ...

Здесь Рассел замолкает, потому что начинает колебаться; слово «коллега» готово сорваться с его губ, но он не сводит глаз с рабочего халата своего товарища.

- Мы работаем вместе, - в конце концов осмеливается он.

- А это - Элисон, - представляет ее Александр. - Как ты, все еще с той девушкой?

- Да, но мы только встречаемся, - он качает по столу свой бокал пива.

- За рулем?

-Нет.

- Давай еще выпьем и вызываем такси, - говорит Александр и спрашивает, указывая на бокал Майкла: - Лагер?

Майкл качает головой:

- Нет, мне уже достаточно, спасибо. Время идти. - Он встает, оставляя где-то четверть бокала пива недопитым. - Рассел, увидимся позже.

Александр несколько озадаченно смотрит, как тот выходит из бара, затем покупает всем выпивку.

- Как тебе работается с моим братом? - спрашивает Рассел Элисон, пока ее босс не слышит.

- Э-э-э ... хорошо, - смущенно отвечает она. - Но это - мой первый день.

Когда Александр вернулся, братья стали задевать друг друга, и Элисон начала чувствовать себя не в своей тарелке. Она увидела, как в бар вошел худощавый молодой парень с рыжими волосами. На мгновение она решила, что это - Марк Рентон, но тот незнакомец оказался просто другим продуктом фабрики по производству бледных и рыжих ребят, которая точно работала где-то в Шотландии.

Она за всю жизнь так и не смогла решить для себя, что представляет собой Марк.

Сейчас он очень даже ничего, но в младших классах был настоящим маленьким говнюком. Она помнила прозвище, которым он всегда ее называл тогда - «Еврельс», именно тогда она возненавидела свой нос. Было довольно странно думать о нем сейчас, когда они уже учатся в университетах, кстати, Келли, может быть, тоже в этом году поступит. Элисон смотрела на успешных братьев Мар, пытаясь понять, что такого сделали, чего не сделала она. Она всегда хорошо училась в школе, даже несмотря на то, чем она занималась в старших классах. Именно тогда ее матери поставили страшный диагноз. Но она могла бы все пересдать. Для этого нужно было только сосредоточиться.

Казалось, тогда ее лишили дара устойчивости, у нее словно отобрали жизненный стержень. Жизнь казалась сейчас бесконечным квестом, рядом новых мимолетных развлечений. Но она не думала, что старая сосредоточенность сможет когда-нибудь вернуться.

Жалкое подобие «домашнего» вина, которое продавали в этом уродливом пабе, почти невозможно было пить после качественного обеда в винном баре. Затем Элисон с облегчением откинулась на спинку сиденья такси, которое они вызвали вместе с братьями. Вдруг она поняла, что сидит в машине вместе с двумя мужчинами, которых она почти не знает, хотя они и едут на вечеринку в честь дня рождения их матери. Они как бы соревновались друг с другом:

- Ты воняешь, - бесстыдно говорит Рассел Александру.

- Мне на работе пролили немного бензина на ногу, нормально смыть его у меня получится только у мамы.

Они добрались до Корсторфина и вышли у удивительной виллы из красного песчаника. На огромной площадке перед ней было полно машин. Еще больше машин осталось прямо на улице. Когда они прошли в сад, обнесенный каменной стеной по периметру и засаженный кустами, деревьями и клумбами, то увидели во внутреннем дворике и прямо на газонах людей, которые стояли, собравшись в небольшие группки. Отец Александра и Рассела, седой человек с утомленными глазами и лицом, сплошь покрытым глубокими морщинами, жарил на барбекю сосиски, гамбургеры, кусочки курицы и стейки.

В то время как Рассел пошел поздороваться с соседями, родственниками и друзьями, Александр представил Элисон отцу, Берти, который ответил на приветствие несколько безразлично. Оставив его наедине с барбекю, Александр объяснил ей, что отец на пятнадцать лет старше мамы. Элисон посмотрела другими глазами на старого, одинокого человека, у которого почти никого не осталось, кроме постоянно занятой в Ротари-клубах и на утренних встречах жены, которая живет собственной жизнью, полным активной деятельности; ему оставалась забота о детях, а еще воспоминания о лучших годах, о партнерах по гольфу, большинство из которых уже умерли или прикованы болезнями к постели. Его глаза, меняющиеся и строгие, отражали его дух, который, казалось, пытался уйти от громоздкого тела.

Устав от этой толпы, Элисон с наслаждением смотрела на стайки детей, бегающих вокруг детского бассейна. Видимо, их небольшая компания уже совсем им надоела, потому что дети выглядели все более мрачными. Одна пара стояла отдельно от всех небольших групп. Женщина с пухлыми губами и неумело окрашенным белокурыми волосами откинула голову назад, заливаясь хрипловатым смехом от шутки, который рассказал ее друг - огромный, мускулистый бритоголовый мужчина в костюме, который ему совсем не подходил. Затем ее лицо замирает на мгновение, она бьет его кулаком в грудь и снова взрывается хохотом. Подойдя к ней с двумя бокалами вина в руках, Александр заметил, куда смотрит Элисон, и предложил ей познакомиться с той блондинкой, которая оказалась его сестрой Кристен.

- Рада с тобой познакомиться, - улыбается она, а потом объявляет, вернувшись к Александру: - А это - Сказзи, вы же еще не знакомы?

- Нет, - Александр осторожно жмет руку этом незнакомому мужчине.

- Наш Александр работает с дендрокультурами, - говорит она с причудливой гримасой.

- Вообще-то не совсем так ...

- Вы можете привести шлюх к культуре, но все равно не заставите их мыслить. Так сказала Дороти Паркер, - процитировала Элисон.

Кристен сначала обиженно смотрит на нее, только потом понимает, что имелось в виду, и ее лицо расплывается в улыбке, она возвращается к Александру:

- Она мне нравится! Рада видеть тебя с девушкой с таким блестящим чувством юмора!

- Элисон просто работает с ... - начинает отрицать он, но Кристен уже бежит к виновнице торжества, потому что именно в этот момент прибывает их мать. Она сухо кивает Элисон и ведет куда-то Александра.

Элисон видит в Рини Мар, женщину с ястребиным лицом и глазами, которая властно давит на старшего сына:

- Ты приводишь молодую девушку ко мне на день рождения, в то время как твоя жена - дома, вместе с твоими детьми, плачет с разбитым сердцем! Что же ты за человек ?! Я только разговаривала по телефону с Таней и детьми, скучают по своему отцу, а ты здесь, вместе с пьяной, - она указывает взглядом в сторону Элисон, - молодой женщиной на моей вечеринке ...

- Я не ... - начинает Элисон, но вдруг должен прикрыть рот ладонью, чтобы удержать икоту.

- ... вместо того чтобы привести сюда моих внуков, - продолжает вопить Рина. - Как это выглядит, по твоему мнению, Александр?!

Александр пренебрежительно отвечает ей:

- Мне безразлично, как это выглядит. - Он оглядывается на Элисон, которая понимает, что отступила к Кристен, и кивает ей, несколько раздраженно, но как бы пытаясь извиниться.

- Во-первых, Элисон - моя коллега, - начинает он. - Во-вторых, Таня почти выгнала меня из дома. И это была ее идея, потому что она хочет разобраться в себе. Поэтому я только выполнил ее желание. Так что, я сейчас должен звонить ей каждый минуту и просить прощения? Этого никогда не будет. Она наговорила мне множество оскорбительных вещей, доказав, что не хочет больше, чтобы я был частью ее жизни. Надо быть осторожнее со своими желаниями, потому что они могут осуществиться. И я говорю это тебе только для того, чтобы ты передала ей мои слова, если сама того хочешь: я никуда не спешу, потому что только сейчас могу наслаждаться моей гребаный жизнью!

- Ты забыл о детях! - каркает Рина.

Элисон скрестила руки на груди, держа бокал с вином, и начала сама наслаждаться этой ситуацией. Она улыбается, когда к ней обращается Кристен, а сама пытается слушать спор своего босса из собственного матерью.

- Знаешь, что он мне сказал? - спрашивает Кристен Элисон, стреляя разъяренным взглядом на какого-то сердитого с виду мужчину, пожалуй, своего дядю. - спросил, чем я занимаюсь. А я так ему говорю: «Что? Чем занимаюсь? Сексом занимаюсь! Посматриваю телевизор. Выпиваю». Почему эти люди всегда думают, ставя такой вопрос, что отвечать им все должны именно о карьере?

Элисон переводит взгляд на барбекю, наслаждаясь тем, как язычки пламени поднимаются и слизывают жир, который льется с горячих сосисок. Ей нравятся и нахмуренные брови Берти, когда он щипцами выкладывает на гриль кусочки курицы. Хотя ее чувства приятно притупились, она отчетливо слышала, что Александр повысил голос, в котором сыграли убедительные рабочие нотки:

- И ты считаешь, что для моих детей лучше будет жить в одном доме с двумя родителями, которые ненавидят друг друга, чем с двумя умными людьми, которые просто живут отдельно?

Когда Берти Мар переворачивает гриль, язычки пламени облизывают шипящее мясо, от которого летят во все стороны раскаленные капли жира, Элисон чувствует, что он молча смотрит за этой публичной ссорой между женой и старшим сыном.

Для него неуемная живость Кристен, глупое, но несколько обиженное поведение Рассела и экологическое тщеславие Александра кажутся, пожалуй, какими-то экзотическими, мистическими качествами.

Даже Кристен замолкает, тоже прислушавшись к громкому спору, подходя поближе и увлекая за собой Элисон, когда Рина почти кричит:

- Да это все из-за меня и твоего отца? Давай уже, найди в себе хоть каплю смелости и скажи мне все прямо в лицо! Бедный, ты из-за этого никогда не был во всех этих летних лагерях в Баварии и Орегоне, чтобы ухаживать за своими драгоценные деревьями ...

Высокий, пронзительный крик вырывается вдруг из груди Александра. Все смущены. Кажется, для него не было никакого повода, даже принимая во внимания эту бурную ссору с Риной. Элисон показалось, что им овладело какое-то безумие, потому что он широко раскинул руки и побежал к отцу и его барбекю.

Когда она уже решила, что его что-то укусило или по крайней мере его ужалила пчела или оса, то следующее, что оставило след в ее памяти, - это то, как пламя от костра пожирает штанину ее босса.

Напуганные гости замирают на месте, пялясь на страшную картину и не веря, что это все происходит на самом деле, пока Александр безрезультатно хлопает себя по горящих брюках. Рассел отреагировал первым, он тянет брата к детскому бассейну, Александр благодарно падает туда и перекатывается по дну, напоминая Элисон о детях на пляже. Он садится в воде, задыхаясь; у него на спине видно большую черную пропалину в пиджаке. Будто вдруг осознав, где он находится, он быстро встает и вылезает из резинового бассейна, скорее униженный, чем шокированный произошедшим. Он отказывается от того, чтобы вызвать «Скорую».

- Со мной все в порядке, - уверяет Александр, хотя его костюму наступил конец, но кажется, он каким-то невероятным образом вообще не получил никаких серьезных ожогов.

- Пойду домой, переоденусь, - говорит он, стараясь унять суматоху вокруг себя. Он сдерживает обещание и шагает к выходу, демонстрируя всем обгоревшие ноги и зад. Его мать ругается теперь с Кристен. Элисон слышит, как Сказзи повторяет все время, как старая пластинка:

- Оставь, ты делаешь только хуже.

Элисон следует за Александром и видит, как он идет вниз по улице. Ей приходится бежать, чтобы успеть за ним, когда она почти его настигает, то зовет его. Он останавливается, выглядывая подавленным.

- Мне действительно жаль, это моя вина, - говорит она. - Это все из-за того проклятого бензина.

- Все хорошо, это лишь несчастный случай. Все из-за моей неуклюжести и укуса ... осы ... двойной несчастный случай. - Он вдруг взрывается смехом, и она с удовольствием присоединяется к нему.

Отсмеявшись, Александр огорченно говорит:

- А вот чего мне действительно жаль, так это, что ты стала свидетелем такой ужасной сцены.

Элисон сразу думает о собственной семье, где многое оставалось невысказанным из-за маминой болезни. Напряжение часто становилось невыносимым. По крайней мере, здесь никто ничего не скрывал.

- Это было настоящее потрясение, - признается она, потом понимает, что лезет, куда не надо, и испуганно прикрывает рот.

Александр качает головой:

- Не люблю ос и пчел. Поэтому всегда стараюсь держаться поближе к барбекю, из-за дыма. Ребенком меня сильно ужалила пчела, и я чуть не умер.

Элисон не понимает, как можно умереть от жала пчелы, но чувствует, что должна адекватно отреагировать и показать свое сочувствие.

- Да, оказалось, что у меня страшная аллергия, случился анафилактический шок, - объясняет он в ответ на ее растерянность. - Я потерял сознание, мне вызвали «скорую». Кровяное давление упало до критического уровня, и я впал в кому на несколько дней.

- Господи! Ничего удивительного, что ты сегодня так испугался!

- Да, но я всегда веду себя, как баба, устраивая такие сцены из-за этих насекомых, лучше уж сгореть, чем ...

- Т-с-с-с ... - шепчет. Элисон, подходит к нему и целует этого все еще тлеющего мужчину посреди улицы пригорода.

Падение

«Интеррейл»

Впервые я встретился с Фионой Коньерз на семинаре по истории экономики. Обычная аудитория, небольшая, парты в ней расставлены буквой «П», на стене висит доска. Маркеры не заправленные, как всегда; и это было единственным, что мешало лектору Ноэлю, флегматичном парню, который всегда был одет в рваный черный кожаный пиджак. В нашей группе училось тогда двенадцать студентов. Мы вчетвером все время болтали: я, Фиона, высокий взрослый парень из Сьерра-Леоне по имени Аду и полненькая миловидная иранка Ройя. Другие восемь и рта не раскрывали: эти социально отсталые люди боялись, что у них могут что-то спросить.

Фиона спорила с Ноэлем, ставя под сомнение что угодно, даже то, что считалось общепринятым, но делала это круто, не столь вопиющее, как любят делать это современные политиканы. Она говорила с изысканным джордийским акцентом, который стал лишь ощутимым, когда мы познакомились поближе.

Видимо, мой эдинбургский был тоже для нее очень и очень заметным. Меня тянуло к ней. Она была не просто роскошной девушкой, она не боялась говорить!

Большинство девушек, с которыми я общался дома, были молчаливыми, лукавыми и аморфными, вели себя точно так же, как я с ними, должен признать. Но между нами Фионой так ничего и не получилось - я никогда не умел клеить девушек.

Я немного замутил с Джоанной Дансмер, мы вместе с ней посещали занятия по английскому в прошлом году, но это была игра, она не была мне интересна. Этакая носатая куколка уиджи, то есть не настоящая уиджи, а нечто похожее на то. В отличии от большинства наших эдинбургских ребят, которые считают всех уиджи бродягами, я не имею ничего против них, потому что мой отец родом именно из тех краев. Но эта девушка была такая суетливая, она так сильно хотела быть главной в наших отношениях, что мне это крайне не нравилось. Джоанна была из тех девушек, кто ищет в универе себе такого парня, которым можно будет потом командовать всю свою жизнь.

Дома я тоже не утруждал себя поиском девушки для серьезных отношений; легкомысленный и заебанный, я всегда искал на свою жопу приключений. Растрачивал свою жизнь, много тусил с друзьями, пытался трахать девок. Здесь я был совсем другой.

Почему бы и нет? Мне это очень нравилось. Почему я должен заниматься тем же дерьмом в универе, которым живу дома? Быть одним и тем же человеком? У меня есть важная причина: я еще совсем молодой, я хочу учиться, развиваться. В универе я серьезный до усрачки, большую часть времени работаю, как пчелка, весь такой дисциплинированный. Не то чтобы я считал своей целью «добиться успеха». По сути, я его уже достиг, когда приехал туда. Моими личным небесами стала библиотека, где под светом ярких ламп сидел, окруженный книгами, в полной тишине. Ничто в мире не могло принести мне большего удовольствия. Я старательно учился, потому что приехал в Абердина не друзей заводить. В большинство выходных на первом курсе я возвращался в Эдинбург посмотреть футбольные матчи или сходить на вечеринку или в клуб вместе с друзьями и моей «периодической» девушкой Хейзел. Но все же я подружился с одним парнем из Абердина, Полом Биссетом. Бисти происходил из рабочего класса, поддерживал тори, был мал ростом, но крепок, со светлыми волосами и выглядел так, будто всю жизнь провел на ферме, хотя он родился и все время жил исключительно в городе.

Он тусил с Абердинскими криминальными элементами, жил дома с мамой и - так же, как и я - работал неполный рабочий день. У нас было еще несколько общего - мы оба занимались физическим трудом (он работал печатником) и знали, насколько это хуево, а поэтому учились в универе лучше, чем пустозвоны, которые пришли в универ прямо после школы или какого-то ебаного колледжа.

Мы с Бисти планировали поехать в Стамбул. Я всегда мечтал путешествовать. И лишь дважды удалось побывать «за бугром» - однажды ездил в Амстердам с парнями, просто по приколу, а в другой раз, почти в детстве, мы всей семьей ездили в Испанию в отпуск. Было просто потрясающе: только я, мама, папа и Билли, потому что тетушка Элис милостиво согласилась присмотреть за больным малым Дэйви.

Папа был счастлив, но мама все время беспокоилась за Дэйви, угрохали целое состояние на разговоры по телефону. Никогда не забуду того отдыха, то были лучшие каникулы за всю мою жизнь, потому что никто не мог помешать тогда нам с Билли.

Когда Фиона и Джоанна услышали об этой путешествии, они собственноручно попросились ехать с нами. Сначала это все было на уровне шуток, затем они заговорили уже серьезно. Даже когда мы обменялись номерами телефонов и планировали что-то конкретное, мы с Бисти все еще не верили, думали, они наверняка нас кинут.

После последнего занятия последнего дня семестра Фиона, Джоанна и Бисти решили напиться в студенческом союзе. Мысль была неплохая, но сначала я должен был увидеться с одним англичанином, мистером Паркером. Этот мудак поставил мне шестьдесят восемь баллов из ста за эссе о Скотте Фицджеральде. Я не хотел соглашаться на такую оценку, это было впервые, когда я получил меньше семидесяти, и меня это отнюдь не радовало. Помню, Джоанна сказала тогда:

- Ты сумасшедший, Марк, шестьдесят восемь процентов - это же та-а-ак хорошо-э-э!

Нихуя нехорошо; я сам устанавливаю для себя ебаные стандарты. Я хотел, чтобы все было по первому разряду, красный диплом специалиста по специальности «История и литература» на выпускном; впрочем, скорее только по истории, потому что в этом году второй компонент, литературу, я совсем запустил. Анализировать романы означало для меня вытрясти из них всю душу, разобрать их по косточкам, а это неизбежно уничтожало все наслаждение. А мне нельзя было настраиваться на литературу таким образом. Однако только отказавшись от изучения литературы я сумел бы сдержать свою страсть к ней. Вообще я думал иногда над тем, чтобы изменить специальность по истории на экономику. Но я всегда был первым по всем предметам, только африканец Аду иногда мог посоревноваться со мной; он и Лю Чен и еще растерянная китаянка. Поэтому я решил вступить в бой с твидовым Паркером, сопливой крысой, который почему-то вел себя как некий оксфордский дон, отнюдь не менее. В комментариях к работе он утверждал, что это - самое слабое мое эссе, я вообще неверно истолковал жизнь и работу Фицджеральда в целом и у персонажа Дика Дайвера в «Ночь нежна».

Когда я добираюсь до нужного мне места, это дрянь сидит в своем обитом кресле. Его маленькая конторка вся завалена книгами и бумагами. Все стены были завешаны полками до самого потолка, рядом с ними стояло несколько лестниц, чтобы можно было достать пыльные старые книги с самого верха. Эта маленькая уютная комната была настоящим книгохранилищем. А еще у него была одна из этих крутых адресных книг «Ролодекс», куда он записывал все свои контакты; я делал вид, что ненавижу ее, но она казалась мне крутой, как яйца. Я завидовал этом мудаку из-за того, что у него был этот приют - место, где можно просто остаться одному, почитать, подумать.

Вдруг я понял, почему этот мудила всегда казался мне знакомым, - он напоминал мне о Фрэнке Бэгби, Мэтти Коннелле и Кочерыжке Мерфи. Эта мысль удивила меня до глубины души. Паркер и сам выглядел так же высокомерно с этими своими очками в золотой оправе на переносице, благодаря которым, когда он смотрит на тебя, становится похожим на полицейского на допросе, будто ты сделал что-то плохое. И вот я рассказываю ему суть своей проблемы, но он не раскаялся.

- Ты не заметил главного, Марк, - говорит он, - что, должен признать, несколько меня удивило.

- Что именно? - спрашиваю я, вдруг заметив одну книгу, странно похожего на по-настоящему старое издание «Джен Эйр», которое стояло на полке у самого окна.

- Прочти книгу еще раз, найди критические эссе о ней, а еще - биографию Скотта Фицджеральда, - предложил он, вставая, так как какой-то мудак постучал в дверь. - Извиняюсь...

Когда он повернулся спиной, чтобы узнать, кто пришел, я воспользовался замечательной возможностью, протянул руку, и «Джен Эйр» почти сама скользнула мне в руки. Он пригласил войти какого-то своего аспиранта и жестом попросил меня уйти. Я раздраженно бросил его контору, но сам чуть до потолка не прыгал, сократив его буржуазные запасы литературы. Уже в баре я рассказал Фионе, Джоанне, Бисти и еще паре товарищей о разговоре с профессором, опустив подробности моей виртуозной репрессалии через акт «перераспределения средств», как мы с Кайфоломом всегда называли кражу, потому что они могли бы понять меня неправильно.

- Хочет, чтобы я перечитал книгу, ебаный подонок, - жалуюсь я, делая глоток безжизненного пива.

- Сможешь уделить внимание этой книге в поезде в Европу, - говорит Фиона с прохладной улыбкой, глубоко, так что даже чуть сердце не останавливается, затягиваясь своей сигаретой «Мальборо»; Джоанна смеется, а я еще больше убеждаюсь, что они разводят нас об участии в путешествии.

Когда я возвращаюсь в Эдинбург, мне звонит Бисти и говорит, что девушки действительно едут, они уже даже приобрели билеты на «Интеррейл». И я ответил ему тогда, что поверю, только когда увижу собственными глазами.

Но ебать меня в уши еженедельно - когда наступил назначенный день, первой на станции Вейверл я увидел Джоанну, она сидела посреди огромного холла.

Девушка читала «Жизнь и время Михаэла К.» Джона Максвелла Кутзее, конечно, только потому, что он выиграл какую-то сраную награду, и люди полюбили эту книгу, несмотря на всю свою свободу мышления, потому что всегда требовали, чтобы кто-то диктовал им, что надо читать. Мы пошли к своему быстрому «Интерсити», не скрывая неловкой взаимной неприязни; мы оба понятия не имели, почему не отказались от возможности быть рядом целых четыре недели. Слава Богу, в поезде нас ждал Бисти, который уехал из Абердина, у него был с собой обед. Мы выпили пару баночек пива еще en route в Ньюкасл. Я все будто на иголках сидел, ожидая Фиону, и когда разглядел ее на платформе, когда она забиралась в поезд, сразу забыл о равнодушии. Джоанна вдруг закричала со своим удживским акцентом:

- Фиона-а-а, мы ту-у-ут!

Фиона выглядела такой роскошной, закусив кончик языка своими маленькими зубками, когда, сосредоточившись, забросила свою сумку на полку для багажа и шла к нам.

- Привет, - обратилась она именно ко мне. И уверен, что мое лицо покраснело и стало примерно одного цвета с моими ебаными волосами или повязкой футбольного клуба «Абердин» Бисти, которую он надевал на футбол; на ней еще была изображена символика финала Кубка обладателей кубков УЕФА 1983 года. Все, на что у меня тогда хватило сил, это поднять банку с пивом, будто объявляя тост, в то время как мои внутренности будто пропустили через мясорубку. На ней был черный кожаный пиджак с поднятым воротником, который она намеренно не застегивала, чтобы можно было увидеть футболку с изображением «Gang-Of-Four», когда она отбрасывала волосы на спину. Я никогда не хотел кого-то больше, чем ее, за всю свою жизнь.

Наш маршрут был таков: Лондон-Париж-Берлин-Стамбул.

А куда же еще ехать, как не в Париж? Посидеть там в уличном кафе Латинского квартала, выпить чего-то от «Перно», да еще и кубиков льда туда набросать ...

И вот мы здесь. Было довольно жарко, поэтому мы опрометчиво быстро захмелели. В воздухе носились сексуальные вибрации флирта. Бог знает как, но мы начали играть в дурацкую пьяную игру, когда нужно передавать кубики льда ртом ко рту своего соседа.

Казалось, что мы по-настоящему целуемся; Джоанна и Фиона, потом Фиона и Бисти, затем Джоанна и я, потом Бисти и Фиона, потом мы с Бисти (мы перебросили лед друг другу быстро, почти не раскрывая рта) под бурные аплодисменты девушек.

И тут я вдруг слышу музыку; мое сердце пускается в пляс, когда мы с Фионой глядим друг на друга, и в эту напряженную минуту мы как бы заключаем соглашение: я твой, а ты - моя, и только потом начинаем сближаться. Конечно, мы знали, благодаря крикам друзей, лед уже давно растаял, но происходило и нечто иное. Мы никак не могли остановиться, несмотря на шутливые, а затем нервные комментарии Бисти и протесты Джоанны. И последней мы все испортили. Она хотела встретить какого-то иностранца, насладиться его континентальным хуем, прежде чем вернуться к своей обычной жизни в универе. Позже Фиона рассказала мне, что Джоанна тоже ей призналась, что все пошло не так, как она хотела. Наши с Фионой чувства несколько огорчили Бисти и Джоанну. Они совсем не интересовались друг другом, но они завидовали нам, хотя мы и не делали ничего специально.

Как же мне это понравилось!

Было ясно, что когда мы вернемся в отель где-то около Гар-дю-Нор, Северного вокзала, то будем спать вместе. Мы жили в какой-то дыре, которая принадлежала алжирцам, но мне это казалось последним поводом для сомнений. Это было словно жить с телочкой вместе, но в Европе. И сейчас все происходило на самом деле. Я вырос с двумя братьями, поэтому присутствие девушки в комнате, такой домашней, было для меня совершенно новым ощущениям. Я любовался ей, когда она лежала на краю кровати, одетая в невероятно роскошный для этого места банный халат. Когда сидела на потертом и поношенном махровом постельном покрывале. Когда она ускользала из халата и проходила в ванную комнату, где мылась и брила себе ноги. Как она не просто чистила зубы, но еще и прочищала зубные промежутки крохотной нитью. Тем, как она сидела на столе перед зеркалом и наносила макияж или красила ногти с волосами, завернутым в полотенце.

Я даже принял во внимание совет Паркера и перечитал «Ночь нежна», представляя Марка Филиппа Рентона и Фиону Джиллиан Коньерз современными Диком и Николь Дайверами, богемной парой, путешествующей по Европе, наслаждаясь интересными приключениями и наблюдая за всем миром. Для меня это был серьезный шаг. Моя сексуальная жизнь раньше представляло собой ряд горьких, скрытых и исключительно быстрых совокуплений на лестнице, в семейных спальнях или просто на грязных одеялах во время шумных тусовок. А это был настоящий декаданс, и это означало, что бедные Бисти и Джоанна тоже отчасти принимали в этом участие, потому что жили в соседней комнате, где спали отдельно на маленьких кроватях.

Затем Берлин, где происходило почти то же самое. Берлин показался мне охуенным.

Клево было кататься шестым трамваем до Фридрихштрассе, где мы садились на их У-бан, местное метро, проезжали несколько запрещенных станций на стороне коммунистов, которые закрыли с тех пор, как Берлин разделился на два фронта, и только потом появлялись на поверхности где-то на западной половине. Мы с Фионой тихонько убежали от друзей (и делали это довольно часто) и пробрались к восточному Берлину.

Я отчаянно хотел увидеть эту часть города. Там было гораздо лучше, чем в западной: никаких билбордов, которые только портили бы красоту старых сооружений. Мы трижды позавтракали от души всего за тридцать пенсов. Она сделала мне минет в парке; то была наша особая перчинка, которая становилась только острее, учитывая наличие вооруженной охраны. Почти опоздав на последний поезд, мы оказались на Фридрихштрассе и попытались вернуться в отель другим транспортом.

Позже мы сидели в кафе, пили черный кофе, а звуки города - электропоездов, гудков машин и говора людей - проносились мимо нас, даря нам странное, но прекрасное настроение, какое-то тихое восхищение. Глаза Фионы сияли, их переполняли чувства:

- Помнишь белую комнату в классе Ноэля?

- Да, она всегда была такая светлая, солнце светило прямо в глаза.

- Помню, однажды, когда солнце просто ослепляло и лучи попадали тебе на лицо, ты, прикрывая лицо ладонью, спорил с Ноэлем о формировании капитала в меркантильной Европе.

- Э-э-э ... ага ...

- Как же я тогда хотела тебя трахнуть ...

Это был триумф, но в то же время меня расстроило ее признание:

- Это было почти полгода назад ... Мы могли бы с тобой быть вместе целых ебаных шесть месяцев ...

Мы с удовольствием зашагали на восток, несколько шатаясь от дешевого вина и под брюзжание остальных в нашей компании. Мое сердце находилось в бесконечном бурном буйстве, и то же самое происходило с Фионой. Мы построили собственную безмолвную удивительную вселенную праздника вокруг себя, затягивая в него всех и вся, что встречалось на нашем пути, когда мы пели песню о Стамбул-Константинополь со сладким американским акцентом прямо в поезде, который вез нас Европой.

Почему же это случилось с Константинополем?

Это, кроме турок, никого не касается.

К ночи, когда мы возвращаемся в отель, ослепленные своей внезапной близостью, мы благодарно падаем в объятия друг друга и становимся чрезвычайно живыми, чтобы достойно завершить еще один замечательный день. Она роскошно массирует мне низ спины своими нежными пальчиками, пробегая ими по моим ноющих позвонкам, извлекая из них боль, нанесенную государством. Мы придумали прозвища друг другу: она называла меня своим парнем с лейтской ванны, я люблю спать в ванне. Когда мы добрались Турции, Бисти и Джоанна как-то неожиданно сблизились и начали гулять вместе. Нам это казалось порочным, потому что они не любили, это обстоятельства толкнули их в объятия друг к другу.

Стамбул - прекрасное место, где бродят угрожающие компании озабоченных хачей, которые, кажется, никогда раньше не видели девушек, прямо как в Лейте. Я не отпускал Фиону ни на минуту. В ресторане мы заказали себе что-то экзотическое. В Бисти проснулся абердинец, когда нам принесли блюдо с «kos yumurtasi», баранину на ребрах по-нашему; он никак не мог решить, что с этим делать - есть их или биться ними.

Сложней всего нам пришлось, когда мы плыли на пароходе по Босфору к пирсу Бешикташ. Безумное, безжалостное полуденное солнце достигло зенита, продираясь сквозь тяжелые тучи. Моя одежда прилипла к телу, как вторая кожа. на обратном пути мы решили глотнуть кислоты, которую я приобрел в какого-то парня в ночном клубе днем ранее. Сделал я это исключительно для того, чтобы не соблазниться на героин, который он мне тоже предлагал. Путешествие душило нас, как тонна кирпичей - палубу парохода. Вдруг я понял, что мы плывем на другой континент, оставляя Азию и возвращаясь в Европу. И как только я это понял, перед моими глазами открылся вид, который разделила со мной Фиона. Я не видел ни Бисти, ни Джоанну, только она стояла рядом со мной, я чувствовал ее близость, мы как бы стали одним зверем с двумя головами. Я чувствовал, как она дышала, как двигалась ее кровь, будто у нас были общие вены, легкие и сердце. Моя жизнь - прошлое, настоящее и будущее, - казалось, превращалось в пространства панораму, которая открывалась мне с широкой палубы; спальня в Форте превращается в мой берлогу в жилой ассоциации, как Босфор постепенно переходил в реку, потом я вижу восточную террасу Истер-роуд, затем гостиную нашей квартиры на Монтгомери-стрит, а впоследствии передо мной снова простираются незнакомые пейзажи и безымянные улицы, по которым - я точно знал - я когда-нибудь с увлечением пройдусь ...

- Пройдусь или уже когда-то гулял в прошлой жизни, - шепчу я Фионе, которая громко смеется, а потом говорит:

- Флигл, Бинго, Друпер и Снорки.

Я собирался рассказать ей, что мама называла меня, папу, Билли и малого Дэйви именами этих милых героев с телевизора. Как же весело нам, подумали мы в унисон, и здесь нам начинает мешать Джоанна, которой это путешествие совсем не нравится, она все время ноет:

- Я уже устала, когда эта экскурсия закончится? Ну когда уже?

И тут неожиданно мне приходит потрясающая мысль, которая бьет меня по голове, как бейсбольная бита: Паркер был прав, думаю я, и несколько книг, хлопая страницами, как крыльями, пролетают в поле моего зрения, trompe l 'oeils получает уверенную победу.

- Сейчас я все понимаю, - шепчу я сам себе, обнимая Фиону, в то время как Бисти прижимает к себе Джоанну, а море своим цветом и консистенцией стало напоминать мне гигантский шарф «Хиббс», который развевается на ветру. - Блядь, как же хорошо я все понимаю.

Фиона снова смеется, выдает странный, будто механический звук, который можно услышать от какого-нибудь механизма; я убираю ее волосы с плеча и шепчу ей на ухо:

- Ночь нежна.

Шепчу и целую ее в оцепенелые губы. Кислота только усиливает мою любовь; такая незаконная, возвышенная, ограничено, она полностью разрушает границы моего воображения.

- Когда мы уже остановимся? - продолжает ныть Джоанна. - Мне здесь больше не нравится. Хочу остановиться. Когда мы остановимся?

К нам подходит парень с фантастическим черными волосами с крашеными белокурыми прядями, которые выглядят как экзотические кораллы Барьерного рифа. У него на переносице зеркальные очки, в которых я вижу чудовище Фиономарка. У него две смешные головы с выдвинутыми языками на одном теле. Парень указывает на пирс, неожиданно материализовавшийся у другого борта, и спрашивает:

- Друзья мои, вы что, собираетесь сходить на землю?

Встревоженные, как пираты, которых собираются пустить по доске, мы, пошатываясь, сходим резиновыми ногами на твердую землю.

- Блядь ... блядь ... замечательное путешествие, чувак ... - признается мне Бисти.

- Неплохое, - признаю я.

- Удивительно хорошо ... - мурлычет Фиона.

- Когда оно уже зако-о-ончится? - мычит Джоанна.

Но ответ мы все знали очень хорошо: это путешествие закончится совсем скоро, как и все прекрасные моменты в жизни. Нам было время возвращаться; приятный настрой не оставлял нас в течение всей поездки поездом в Лондон, мы все время пели. «Стамбул и Константинополь», «Северные огни старого Абердина», «Я - из Глазго» (последнюю песню с особой неожиданной страстью поддержала Джоанна, которая объяснила, что песню о Песли еще просто не написали).

Хотел бы я спеть о Лейте, или и - обо всем Эдинбурге. Но больше всего мне понравилось светлое исполнение Фионой старинной уэльской народной песни

«Блейдонские гонки».

Мне становилось все хуже, когда поезд подвозил нас все ближе к дому; я обнимаю Фиону, по ее щекам катятся слезы, когда мы подъезжаем к станции Ньюкасл. Я целую ее в лоб. Я расстраиваюсь, когда мы с ней выходим из поезда, хочу, чтобы она поехала ко мне домой. Но с Кайфоломом у меня нет никаких шансов, тем больше я не могу привести ее в родительский дом. Зато я просто шепчу ей на перроне, когда какой-то местный мудак с красной рожей свистит в свой свисток:

- Осталось всего две недели до универа! На следующих выходных я приеду в

Ньюкасл!

Мы говорим «Я люблю тебя» друг другу, уже через стекло поезда, которое разделяет нас, потом двери закрываются, и меня неумолимо везут от нее, чтобы разбросать нас по нашим маленьких домах.

- Любовь, мечта молодых, - Джоанна выпячивает нижнюю губу с какой-то пассивно-агрессивной горечью, когда мы идем на север, некий квартет без четвертого игрока. Потом мы с Джоанной сходим в Эдинбурге, оставляя Бисти в одиночестве. Перед тем как мы холодно попрощались в Вейверли, она напускает на себя угнетенный вид и говорит:

- Не хочу, чтобы все болтали о том, что я гуляла с Полом!

Я иду от нее с улыбкой, которая ни к чему не обязывает, в мой сумке полно грязных вещей. На самом деле, нет ... все получилось совсем по-другому, но это уже другая история.

В самом деле? Быть честным с собой.

Быть, блядь ...

Достаточно.

Вместо того, чтобы пойти на Монтгомери-стрит, я покупаю в газетном киоске «NME», британский музыкальный журнал. Он почему-то всегда напоминает мне о Хейзел, и я чувствую определенную вину. Потом я сажусь в двадцать второй автобус, который привезет меня прямо к моей бывшей девушки, где я смогу постирать свое грязное белье. У нас, на Монтгомери, нет стиральной машины, но в отличие от миссис Каррен, я не имею никакого желания носить ее в Бендикс.

Когда я в конце концов добираюсь до дома, то настолько глубоко погружаюсь в свои мысли, не сразу замечаю, что моя мама плачет. Она сидит на диване, пряча лицо в ладони. Ее худые плечи вздрагивают от рыданий. Я догадался.

Сразу. Но должен был спросить:

- Что случилось, мама? Что такое?

Я смотрю на Билли, он сидит на столе. Безвольно смотрит на меня и отвечает:

- Малый Дэйви умер в больнице. Позавчера.

Я в шоке, в ярости, весь дрожу от того, что все кончено. Мантра «Все кончено» звучит в моей голове. Множество радости, каждому хватит. Снорки из шоу «Банана Сплитз» моей мамы ушел, теперь в нем царит тишина. Цыпленок Флигл, Билли Бинго и я, милый, милый Друпер, крутой, но социопатический лев, - мы остались. Я чувствую, как время идет, а мои эмоции будто находятся в каком-то параличе.

Все мое тело охватила какая-то нечувствительность, как анестезия у стоматолога. Затем из кухни выходит отец, мама и Билли резко смотрят на него, как на учителя, который застал нас всех за чем-то неприличным. Родители смотрят на меня, потом на Билли, и снова на меня. Я просто медленно киваю головой в ответ, мне нечего им сказать. Мне всегда было ничего им сказать.

Страдание любит любовников

Я помогал матери с сестрами переезжать в новый дом на Ранкеллиор-стрит в Саут-Сайде и, кроме отважного Марко Поло (ибо, несмотря на все его постоянные приколы, мне было трудновато жить с ним), зависал у Дженни, надеясь хоть как-то помочь ей и детям. А также пытался избавиться от назойливой Марианны. Она сказала мне, что ее подруга Эйприл и какой-то друг по имени Джим сейчас вступили в «серьезные отношения»; и когда рассказывала мне эту исключительно важную информацию; поглядывала на меня полными надежды глазами. Серьезные отношения. После таких слов вообще к черту на хуй бежать!

Однажды в этом тупом, мертвом августе мне удалось уговорить Дженни увидеться с моим дядюшкой Белле в «Докерз-клаб». Я нашел ее дома в обычной дремоте, она много пила, как я легко догадался по ебаному бокалу дешевого красного вина, который стоял перед ней. Она таким образом как бы становилась ближе к Коку. Ее лицо выглядело совсем изможденным под прядями волос, нуждающихся в нежном прикосновении стилиста, глаза ее отсутствующе блуждали где-то далеко отсюда. На ней выцветшие серые брюки и желтая футболка с пластиковыми цифрами какой выигрышной комбинацией и надписью «У меня - фулхаус в Кастер-Сэндз».

Дженни имела все основания, чтобы быть расстроенной. Бюрократия - вот что действительно достигло своего пика в Великобритании: не могут вынести даже наипростейших решений. Проклятые чиновники очень быстро сомкнули свои ряды; семья хотела обвинить в убийстве Диксона, но его как-то быстро отмазали, не записав на его долю даже непреднамеренного убийства! Отчет патологоанатома содержал только несколько летальных повреждений, которые убитый получил при падении и которые, вероятно, и привели к смерти. Они опустили сведения о повреждении на лице Кока, зато сосредоточившись на его нетрезвом состоянии. Таким образом, Диксона судить только по словесное оскорбление и угрозе применения физической силы, за что ему дадут максимум два года (обычно - всего год), если докажут его вину.

Вынув изо рта сигарету, Дженни сбрасывает меня ебаную бомбу, сообщая, что Мария уехала вместе с малым Грантом к своему брату, в Ноттингем.

- Дети чувствуют себя ужасно. Грант живет будто во сне, а Мария совсем с ума сошла! Только и говорит о том, что убьет Диксона. Мне надо было забрать ее отсюда.

Маленькая красавица была в поле ебаного зрения Саймона, а теперь эта тупая старая карга взяла и разрушила все на хуй ...

- Ее можно понять, - говорю я, воспринимая ее отъезд настолько близко к сердцу, что в моей проклятой груди будто образуется рваная рана.

- Пойдешь со мной в суд на следующей неделе? - просит Дженни с неописуемым отчаяниям в широко раскрытых глазах.

Возражаю! Защита эмоционально шантажирует свидетеля!

Возражение отклоняется.

- Да, пойду.

Ее главная забота сейчас - это то, что она может потерять его пенсию. Я узнал об этом от Бенни, старшего и лучшего брата моего отца, страстного сторонника Транспортного и рабочего союза. Дженни исчезает в спальне и возвращается ко мне совсем другим человеком: ее черты выглядят изящными благодаря макияжу, на ней черно-золотистое платье до колена и черные нейлоновые чулки; они выглядят, как колготки, но мне кажется, что это - чулки.

Очень мудро с ее стороны, выглядит она потрясающе. Поверить не могу, но у меня встает на эту старую обезьяну! Я чувствую себя так, будто мы идем на свидание, когда мы добираемся архитектурной смеси викторианского стиля и стиля семидесятых, которую представляет собой лейтовский «Докерз-клаб», сооружение, идеально отражающее сущность всего этого района. Если мой отец всегда демонстрировал отвратительную жажду погоняться за короткими юбками, то Бенни представляет собой его диаметральную противоположностью. Он выглядит на пятнадцать лет моложе, чем есть на самом деле, и не пьет ничего крепче лотианской воды из-под крана. Он всю жизнь положил на алтарь своей работы - представлять интересы других - и очень серьезно относится к своей должности:

- Сочувствую твоему горю, Дженни, - говорит он.

Затем, заказав по пинте светлого пива для нас и Н20 - для себя, он рассказывает нам о сложившейся ситуации. Оказывается, в таком случае законы предусматривают, что выплата любой пенсии подвергается пересмотру: когда соответствующая сторона умирает, она не переходит автоматически по наследству. Но недавно ситуация несколько изменилась; команда Тэтчер, которая пришла к власти, позволяет каждому подонку подать заявление на возобновление выплат. Это значит, что Дженни будет получать что-то, но это будут сущие копейки.

Она достойно встречает это поражение и вежливо благодарит нахмурившегося Бенни. Я провожаю ее домой, мы садимся в гостиной, она - на диван, а я - на кресло напротив, и начинаем пить. Она снимает обувь. Когда заканчивается вино, мы переходим на «Грауз». В комнате устанавливается тяжелая, несколько интимная атмосфера, когда на улице опускается темнота.

Молчание Дженни немного смущает, но я наслаждаюсь глотком теплого виски, который обжигает мне горло и грудь.

- Не говорите им, что он умер, - советую ей я, просто чтобы разрушить этот молчаливый вакуум. - Вот вам мой совет. Они ничего не узнают, если кто-то не донесет.

- Но это мошенничество, - возражает она обеспокоенно, резко открывая глаза.

Она подается вперед и таращится на маленькую настольную лампу.

- А что это такое - мошенничество? - спрашиваю я, наслаждаясь тем, как она оживает в золотисто-коричневом свете лампы, и возвращаюсь к нашей теме: - Что нам тот государственный контроль? Давайте поговорим здесь о морали. Посмотрите, как ее придерживаются сволочи типа Диксона. Это, блядь, настоящее мошенничество. Убил человека, но все еще сидит в баре и пьет пиво, будто ничего не случилось!

- Здесь ты прав. В жопу их всех, - дерзко объявляет она, поднося бокал к губам и делая небольшой глоток. - Хуже мне уже не будет в любой случае.

Здесь она снова начинает плакать:

- Я не говорю, что Колин был святым, Саймон, совершенно не имею этого в виду. То есть он мог бы быть и лучшим мужем, лучшим отцом ... - Она кладет ногу на ногу так, что платье немного задирается, и я вижу резинку ее чулок.

- Он в сто раз лучше моего старика.

Эта чрезвычайно очевидная новость, кажется, удивляет ее.

- Но он всегда казался таким милым, твой отец.

- Ага, - говорю я, - для вас, может, и милый. С красивыми женщинами он всегда был просто чудо.

Я замечаю, как она краснеет, но продолжаю:

- Своей семье он не принес добра.

- Что ты имеешь в виду? Вспомнив, что невзгоды всегда находят любовников, я хмуро смотрю на нее:

- Когда я был еще мал, он часто брал меня с собой в город и оставлял в машине с колой и картошкой, пока бегал на свидания со всевозможными девушками. Наши маленькие секретики - вот как он их называл. Только я начал понимать что к чему, он прекратил брать меня с собой и вообще потерял ко мне интерес.

- Да, он ... То есть он не мог поступить так с маленьким ребенком ...

- А он мог. Вы еще и половины всего не знаете! Расскажу маленькую историю, которая покажет всю правду о нем и наших отношениях. Мой отец был настолько мудак, что однажды сдал часы, которые я подарил ему на День отца.

Денег много он на этом не сделал бы, разумеется, но не в этом дело. Просто не могу не вспомнить. Но нет, он идет к Сент-Джеймз с гарантийными документами, которые мне дали на случай, если часы сломается.

- Никогда не подумала бы, что он может такое выкинуть ...

- Да, и этот мешок с дерьмом едет туда, отказывается от замены, настаивая на том, чтобы ему вернули деньги, - рассказываю я, наслаждаясь ее смятением, которое, однако, сменяется неприязнью.

Она тянется рукой по своему виски и задевает локтем колено, задирая платье с одной стороны так, что я вижу ее бедро, которое осталось приятно мускулистым.

Я чувствую знакомую сладкую боль, которая всегда случается, когда у меня встает хуй, и делаю еще один глоток скотча.

- Повторяю, вы еще и половины не знаете, - хвастаюсь я, подаваясь вперед и накрывая грудью колено. - Мне же тогда было пятнадцать, только пятнадцать, Бога ради.

Я уже почти кричу, в ее глазах появляется искреннее сожаление.

- И потом он пошел на Денуб-стрит, чтобы добродетельно забухать, затем - к

Шору, поесть там карри, выпить пару бокалов пива. Сказал нам потом, что его и на проститутку хватило. «Всегда хочется потрахаться после еды», рассмеялся он мне в лицо, гладя свое пузо. Он просто раздражал меня, как мог, - качаю я головой, вспоминая эту историю. - Я думаю только о святой, на которой он женился, но не понимаю, за что нам досталось такое «счастье».

- Но ты не такой, как он, - в надежде говорит Дженни; когда она кладет ногу на ногу, я все больше вижу в ней ее дочь и думаю о Коке - куда же он смотрел все это время? - Ты беспокоишься о матери. Она такая милая. И твои сестрички.

- За это я благодарю Бога каждый день своей жизни, - отвечаю я и окидываю взглядом старинные часы у буфета. - Ладно, мне пора идти.

Кажется, будто Дженни охватывает паника, он хватает себя за плечи и озирается по сторонам, испуганно разглядывая пустую, холодную могилу своей квартиры. Ее глаза широко открываются, ее губы умоляют:

- Не уходи. - Она почти переходит на шепот.

- Но мне пора, - отвечаю я, так же тихо.

- Я не могу сейчас остаться одна, Саймон. Не сейчас.

Я поднимаю брови, встаю и подхожу ближе к ней. Заглянув в ее смущенные глаза, беру ее за руку, она тоже встает на ноги, и я веду ее в спальню. Останавливаюсь возле кровати и шепчу, перейдя на «ты»:

- Ты уверена, все в порядке?

- Да, - нежно отвечает она, целуя меня в губы; в ее дыхании слышать аромат алкоголя и табака. - Расстегни мне платье.

Дергаю молнию, и она быстро разделяет черно-золотистое платье на две половинки. Одежда падает вниз, и женщина садится на кровать, стягивает с себя чулки и белье, дает мне мгновение рассмотреть темный треугольник между ее ног и скрывается под простыней.

Я сбрасываю все с себя и оказываюсь рядом с ней. Оказываюсь в ее жаждущих объятьях. Ее тело теплое, оно оказалось значительно подтянутей, чем должно быть тело женщины, которое необходимо иметь в тридцать пять. Она дрожит, у нее стучат зубы, но у меня уже встал, и я чувствую, что могу быть с ней всю ночь, пока утром нам не придется встретиться с воспоминаниями о Кока и раскаянием.

Погребальный костер

В треснувшем зеркале из какого-то паба можно было увидеть грязную кухню. Я беру себе бутылку ядовитого навоза, который значится в реестре как светлое пиво «Макеванз». Понятно, почему чувак с этикетки так ехидно улыбается; так делал каждый, кто заставляет людей платить бабло за то, чтобы выпить этой теплой отвратительной жидкости. А я - просто еще один жалкий шотландец в рваном черном галстуке, который уже в десятый раз нервно срываю с шеи. - Блядь!

У меня за плечом стоит Кайфолом, который решает помочь мне. Ему удается завязать галстук с первого раза.

- Ну вот и все, - улыбается он, и я почему-то чувствую себя как ебаная ромовая баба. - А теперь тебе нужно позавтракать. Есть что-то в этой дыре? Да нет, весьма благодарю.

- Перехвачу что-нибудь у мамы. Здесь есть нечего.

- Я сделал лазанью, - указывает он на плиту.

- Она на вкус как дерьмо, я пробовал вчера вечером.

И я действительно решился на такое, потому что собирался перебросить пару бокалов с парнями с работы, а это переросло в глобальную пьянку.

Кайфолом становится руки в стороны.

- Это - семейный рецепт моей матушки, ты, мудачье деревенское, - кричит он, делая вид, что рассердился, и ждет моих оправданий.

- Если бы ее приготовила твоя мама, я бы с удовольствием попробовал. Но эта хуйня, - здесь я киваю в сторону плиты, - совсем ни на что не похожа, тем больше на лазанью. Ты точно не придерживался рецепта; например, вряд ли в этом блюде должно быть столько тунца.

- Использовал все доступные ресурсы. Получишь диплом повара, тогда и будешь критиковать кулинарные навыки других.

Ах ты ебаный подонок. У меня в горле застревают два слова: рента и деньги.

Но на хуй мне ссориться с ним прямо сейчас.

- Ладно, я пошел.

Я тянусь за своим пиджаком, который висит на гвозде у двери.

- Хорошо, увидимся в крематории в два, - отвечает он, и вдруг подходит ближе и обнимает меня.

- Держись, друг.

- Да, держаться, друг, - говорю я.

Он наконец выпускает меня из объятий, но его руки все еще остаются у меня на плечах.

- Оно придет, потом. Горе, - объявляет он, забирая одну руку. - притворяйся шотландским стоиком, сколько угодно. Но мой тебе совет: лучший способ скорбеть - итальянский. Раскройся. Почувствуй огонь в себе. А потом дай ему угаснуть.

Он забирает и вторую руку и осторожно, даже ласково, хлопает меня по спине.

- Да ладно, - говорю я уже на пороге.

Я смотрю на часы и быстро направляюсь по Уок. Солнце в зените, и вдруг набегают огромные мерзкие облака, и оно скрывается за ними. Я как раз добираюсь Джанкшн-стрит, чуть не намокнув под летним ливнем.

Мама и папа похожи на зомби. В буквальном смысле. В них стеклянные глаза, они натыкаются на ходу в мебель. Не могу поверить, что они все еще в шоке из-за смерти, которую этому человеку прочили все медицинские эксперты Объединенного королевства с самого рождения. Они совсем не понимали раньше значение слов «незначительные шансы на жизнь»? Неужели они думали, что если выбивать из легких малого Дэйви жидкость каждый день, то это продолжит его жизнь до вечности?

Сейчас им не нужно больше со страхом прислушиваться к его дыханию, никаких ДУФ-ДУФ-ДУФ или кхе-кхе-кхе во время очередной процедуры дренажа, после которых малый Дэйви успокаивается и засыпает без сил, потому что теперь его больные легкие наполняются воздухом. Между тем, остальные из нас с тревогой ожидали все это время, когда потребуется новый дренаж. А теперь всего этого больше нет. Почему они не чувствуют облегчение?

Никогда больше этого не будет.

Я оставляю их дрожать над столом в старой, тесной кухоньке дальше, они, кажется, просто не могут тронуться с места. В светлой гостиной воздух кажется густым из-за сигаретного дыма. Сквозь него пытаются прорваться Билли и его телка, которые и сами дымят, как паровозы.. Малого Дэйви еще не привезли, мы должны подождать, поэтому садимся у окна в спальне, чтобы хоть немного проветрить квартиру. Сейчас мы все можем нажить себе заболевания легких. Острая боль режет мне глаза, из них течет; за несколько секунд дым хоть немного расходится, и Билли видит меня и кричит, чтобы я «прекратил эту хуйню, потому что на чудище похож», и я в конце- концов беру свое тело под контроль. Мне кажется, что мы вернулись на десять лет назад.

А ты до сих пор имеешь власть надо мной, сторонник табака.

Шэрон пришла на поминки в обычной рухляди из этих однотипных бутиков псевдомодной фирмы. Сиськи, попа, светлые волосы с рваной стрижкой и стройная талия - все, что нужно для управления мужчинами, при ней. Не хватает только красивых ног - они у нее несколько коротенькие и толстые. В ее глазах горит практичность, она оценивает, где можно спекульнуть, где можно оказаться полезной, однако ее ум притупляется близостью Билли. Она болтает с телкой по имени Элизабет, и мне интересно их послушать, потому что она - клевая сестренка Бэгби (слава Богу, внешне она совсем на него не похожа), но дым и злобные выпады Билли душат меня, перекрывая путь к драгоценному кислороду. Я помню цитату из Шопенгауэра, дословно: почти все страдания нам наносят отношения с другими людьми.

Или не задумывался ты, Табакко-бой, о пагубном влиянии своего едкого дыма, об ущербе, который ты мог нанести слабым легким своего младшего братика?

Я беру из буфета выпуск «NME», который я оставил здесь несколько дней назад. ироничный оскал буквы «Е» напоминает мне о кассете «Фол», записанной для Хейзел, которая, уверен, придет сегодня на похороны. Я решаю взять ее с собой и погрузиться в воспоминания о старых временах, полных музыки и мастурбации, и вдруг телефон взрывается визгливым звоном, от души проезжая каждому по ушам. Звук просто невыносим, но никто не трогается с места.

Майн брудер Вильгельм, мастер обвинений, взывает:

- Блядь, кто-нибудь уже поднимет ебаную трубку?

Знаю я твою дилемму, Билли. Чтобы поднять трубку, придется сказать что-то, а потому - оторваться на несколько драгоценных секунд от любимого никотина, который ты так горячо желаешь.

- Уверен, кто-то это сделает, - улыбаюсь я Шэрон. - Когда-нибудь.

Меня вознаграждают скептически улыбкой в ответ.

- А ты, блядь, все шутишь, - щурится Билли, - не сегодня!

Этот обман уже слишком затянулся, и мне кажется, что он вспоминает тот момент, когда я дрочил малому Дэйви. Очень сложно было им всем объяснить, что это было исключительно в интересах этого малого говнюка; я-то точно не получал ни какого удовольствия от этого процесса. У меня были чистые намерения, но всегда находятся какие мудаки, которые все понимают неправильно своим извращенным умом. Однако я вижу, в каком настроении находится брат, и, честно говоря, несколько боюсь его.

- Я не это имел в виду, - протестую я.

Мы слышим, как телефон замолкает, потому что мама берет трубку, говорит несколько слов, а затем присоединяется к нам, добавляя еще больше дыма своими сигаретами «В&Н».

Мы вот-вот задохнемся в этой тесной комнатке, но все равно продолжаем играть в прятки.

- Марк, это тебя, - говорит она.

Билли снова подозрительно щурится: раздражен, он с укором смотрит на меня. Мы смотрим друг на друга и вдруг начинаем оба хохотать: громко, уничтожая все напряжение ситуации. Не нравится мне этот хитрожопый подонок никогда не нравился; но на мое чрезвычайное удивление, я иногда вспоминаю, что во мне где-то глубоко скрывается любовь к нему.

- Что смешного? - кричит на нас мама. - Не вижу ничего смешного.

Мне дорога в ад, мама. А вот тебя, еще одну Деву Марию в рясе, будут ждать на небесах.

Я капитулирую и поднимаю руки в знак примирения.

- Пойду к телефону, - говорю я и иду по длинному холлу, где мы поставили вентилятор у стены.

- Алло.

- Марк, это ты?

- Да ... Фиона?

- Как ты, малыш?

- Неплохо, рад тебя слышать.

- Слушай, Марк, я сейчас в Вейверли. Хочу приехать на похороны твоего братика.

Первая эмоция: бурная радость. Вторая: избыток сожаления, который всегда присутствует в таких ситуациях. Хейзел и Марк. Кассета. Ага.

- Клево, э-э-э ... то есть, спасибо, это было бы неплохо, - отвечаю я и от скуки начинаю рыться в комоде, на котором стоит телефон. Нахожу там пустой футляр, в котором раньше лежали старые мамины очки для чтения. В нем можно спрятать шприцы, которые мне дал Кайфолом. Я прячу его в карман пиджака.

- Малыш, я уже сажусь в такси. Где встретимся?

- Попроси водителя довезти тебя до паба на Уоке в Лейте, называется «В Малого Томми ».

- Хорошо. Увидимся через десять минут.

В холле появляется моя мама, она останавливается на пороге и сразу становится в позу.

Ее худое тело дрожит, сигарета чуть не вываливается из руки.

- Ты не пойдешь в паб! Мы уже машину заказали! Едем из дома! Мы же – семья!

- Я только встречу свою э-э-э, девушку, с универа.

- Девушку? - она делает большие глаза, за ее спиной появляется отец.

- Ты никогда не рассказывал нам о своей девушке, - начинает обвинять меня она, ее глаза опасно съежились. - Да ты бы никогда и не рассказал, Марк, всегда у тебя какие-то проклятые тайны!

- Кэти ... - пытается успокоить ее отец.

Ее глаза бешено вращающиеся она пожирает ими отца:

- Так и есть, Дэйви! Помнишь ту девчонку, которая поздоровалась с нами на лестнице? Он не собирался нас с ней знакомить.

Это был полный провал ... ебаная бродяжка потащилась за мной домой ... Я попросил ее войти, потом мы разговорились, немного повеселились с ней, потом она заканючила, чтобы я выпил с ней кофе на кухне, и я очень, очень захотел умереть, умереть, умереть ... а потом умирать снова, умирать, умирать ...

Я всегда краснею, когда вспоминаю эту историю, теперь к нашему маленькому родительскому собранию присоединяется Билли, который вдруг очень интересуется моей личной жизнью:

- И кто она такая?

- Не лезь, - говорит папа, а я молча смотрю на Билли, лицо которого расплывается в ехидной улыбке.

- Приведи ее к нам, - предлагает мама, стряхивая с рукава ярко-желтого кардигана пепел. - У нас есть место в машине.

- Нет, увидимся уже там. Ей будет трудно прийти на поминки, где она никого не знает, типа того, - объясняю я, когда рядом с Билли появляется Шэрон, поднимая накрашенные брови.

- Да нет, это тебе будет трудно, - вдруг обвиняет меня мама. - Он же стыдится нас, своей собственной семьи!

Она поворачивается к другим:

- Он умер, теперь тебе нечего стесняться! Наше маленькое чудо, которое никогда и мухи не обидело ... Наш малый ангел ...

Она снова начинает рыдать.

- Кэти ... - говорит мой старик, пытаясь примирить нас в такой день. - Пусть идет.

- Нет - возражает она, снова пялясь на нас. - Как это? Не привести сюда свою девушку? Она никого здесь не знает! Он никогда даже не упоминал о ней! Как всегда, эти проклятые тайны! Он стесняется, - кричит она. – Стыдится семьи!

Билли, как дракон, выдыхает дым и сердито смотрит на нас:

- Знакомое ощущение, я бы тоже не стал вам рассказывать.

О, Табакко-бой, твоя дымовая власть впечатляет! Гораздо больше, чем твои непонятные комментарии.

Мама смотрит в потолок.

- Господи ... За что мне это? ..

- Не начинай, только не сегодня, - тон отца становится угрожающим. - Давай это все остынет. Покажите свое уважение к нашему малого. Марк, иди и встреть свою подругу ...

Он на мгновение задумывается и осмеливается принять это новое в отношении меня слово, которое кажется ему экзотическим блюдом, по которой он совсем не уверен:

- Свою девушку. Но не опоздайте на кладбище! Станете рядом со мной, мамой, братом и Шэрон. Понятно?

Ох, эта ебаная суета, эта проклятая драма ...

Я едва заметно киваю, но тотчас понимаю, что этого скромного жеста ему не хватит.

- Спрашиваю, понятно?

В воздухе снова повисает напряжение.

- Да, не беспокойся, - отвечаю я, стремительно убегая из холла, из этой застаревшей вонючей духоты - навстречу улице.

Бегу на Джанкшн-стрит. Мимо проезжает всегда голодный на клиентов таксист, я машу ему, чтобы он остановился, и мы направляемся по Уок до нужного мне паба.

В темном зале паба мне кивают Вилли Фаррелл и Кенни Томпсон, ребята старше меня, которых я едва знаю. Даже страшно становится, когда понимаешь, что по ним можно составлять мнение обо всех ребятах Лейта. Они заходят сюда случайно, а потом остаются здесь навсегда. Их всегда сможешь легко найти их здесь спустя десять, двадцать лет. Слава Богу, Фиона заходит в бар через несколько минут после нас, ее появление возносит меня на небеса.

- Марк ... Как же я рада тебя видеть, дорогой, - говорит она и по своей милой привычкой облизывает свои верхние белые зубы.

Какая же она, на хуй, обольстительная!

Станция Ньюкасл ... Вейверли ... ой бля ...

Мы обнимаемся, несмотря на Вилли и Кенни, и благодаря Фионе во мне просыпается сожаление. Мы устраиваемся в тихом уголке и заказываем два пива. Я рассказываю, как трудно сейчас находиться в моем родном доме. Она успокаивает меня, говорит, что для любого это были бы тяжелые времена. Я согласен. Решаю для себя, что прекращу думать об этом тупом, слабом засранце. Сделаю вид, что ничего не случилось. Сейчас существуем только я и она, именно так и должно быть, все остальное - лишь куча лишних грёбанных нелепостей.

Мы допиваем пиво, я заказываю еще. Мои чувства с ней становятся настоящими; я касаюсь ее, целую, обнимаю, смотрю на нее, но когда открываю рот, чтобы сказать что-то, у меня будто язык отсыхает, меня хватает только на всякое повседневное, очередное дерьмо.

- Все в порядке, Марк, - говорит она и обнимает меня, когда мне к горлу подступает ком мерзкой кислоты, которую я заставляю вернуться назад. У меня вздрагивает кадык, когда я беру в свои холодные ладони ее лицо:

- Как же охуенно быть вместе с тобой.

- Ох, моя сладкая ванилька, - говорит она, и мы встаем, несколько быстренько, потому что эти мудаки в баре точно услышали прозвище, которое она мне дала (из-за того, что я напоминал ей ванильное мороженое с малиной на верхушке), затем выходим на Уок.

Я снова останавливаю такси, и мы едем в крематорий. Люди подавленно входят в часовню, но мы не опоздали, приехали сразу после катафалка с гробом, и нас пропускают вперед. Конечно, здесь есть несколько садистов, желающих чужого горя, которым нравится эта часть похорон, но большинство гостей чувствует себя неловко в своем черном траурном одежде, нервно наблюдая за тем, как мы присоединяемся к процессии. Мама с папой с искренним облегчением смотрят на нас, когда мы садимся на придержанные для нас места впереди глазговских и мидлотианских родственников и многочисленных друзей и соседей. Простофиля-водитель не хочет трогаться с места, потому что никак не может наполнить автобус, но никто не хочет ехать смотреть на молодого мертвеца, и это - здоровая реакция. И здесь я вижу своих друзей: Бэгби, Мэтти, Кочерыжки, Кайфолома, Томми, Кизбо, Второго Призера, Салли, Гева, Доуса, Стиви, Мони, Мовси, Сэмбо и Нелли. Среди них даже Дэйви Митчелл, малый Бобби и Лес из мастерской Гиллзланда. Нет только Лебедя. Я замечаю Хейзел, она пришла вместе с Элисон, Лесли, Ники Генлон и Джули Метюсон, нашей старой подружкой, которая когда-то торговала кассетами, а потом родила от кого-то ребенка, и сейчас похудела так сильно, что на ее костлявом лице заметны были только огромные глаза. Приехали всевозможные бабушки и дедушки, дяди, тети и какие-то другие старые родственники, которых я даже вспомнить не могу, я улыбаюсь им, как слабоумный.

Иногда просто видел горящие глаза или седую голову в толпе, обозначаю их для себя, как «реальных людей»; но Шопенгауэр был прав: жизнь - это череда потерь; она неизбежно выносит нам мозг.

Служба похожа на конвейер; какой религиозный фанатик говорит что-то о путях непостижимых, я замечаю, как он украдкой посмотрел пару раз на часы. Затем мой взгляд останавливается на закрытом гробу; несмотря на пристальный уход со стороны физиотерапевтов, мамы и папы, малый Дэйви так сильно закостенел, что пришлось ломать ему руки и позвоночник в нескольких местах, чтобы положить его в гроб.

Неудивительно, что старик поставил крест на церемонии с открытым гробом, которою так хотела мама.

Однако начало происходить нечто странное. Выйдя из часовни, мы направились к машинам под мелким дождем, который принес с собой прохладу, отец целует меня в щеку. Он не делал этого с тех пор, как я еще в младших классах учился. Запах его лосьона после бритья и ощущение гладкости его подбородок на моей коже возвращают меня назад, в детство. Потом, когда мы садимся в автомобили и едем по Ферри Роуд на обед в гостиницу «Кен Бученен», мама обнимает меня и говорит сквозь ослепляющую маску слез:

- Теперь ты мой младшенький.

Я начинаю успокаивать ее, а сам все думаю: женщина, какая ты сумасшедшая.

Во мне борются два чувства - возмущение и нежность.

В отеле, когда я выпиваю виски и съедаю огромный хот-дог, к нам с Фионой подходит Хейзел. Между девушками будто молния мелькнула, но я слишком опустошенный, чтобы чувствовать себя неловко.

- Привет, Хейз, - я целомудренно целую ее в щеку. - Спасибо, что пришла.

Я помню о формальности и решаю их познакомить:

- А это Фиона, Фиона Коньерз. Хейзел Маклеод.

Хейзел давит Фионе руку.

- Я - подруга Марка, - говорит она.

Они обе такие возвышенные, почти трогательные, и я чувствую, как мои чувства рвутся на волю. Делаю еще один большой глоток обжигающего виски, чтобы их приглушить.

Фиона говорит вещи, которые принято говорить в таких ситуациях: рада познакомиться, жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Обстоятельства. Я отдаю Хейзел кассету «Фол», на ней пять моих любимых треков с альбомов «Slates», «Hex Enduction Hour» и «Room to Live », которые я хотел дать ей послушать. Но в глазах Фионы это выглядит, пожалуй, не так приятно. Шопенгауэр сказал, что мужские отношения определяются естественным равнодушием, а женские базируются на вражде. Опять убеждаюсь, которым умником был этот на самом деле циничный мудак.

Кассета Хейзел.

Мы с Хейзел дружили еще со школы. Со второго класса. Мы всегда слушали музыку вместе: «Velvet underground», Боуи, T.Rex, Roxy, Игги и «The Stooges», «Sex Pistols», «Clash», «Stranglers», «Jam», «Echo and Bunnyman», «Joy Division», «Gang-of-four», «Simple minds», Марвина Гейя, «Sister Sledge», Арета Франклин, ненавидели «Битлз», «Rolling Stones», «Slade», «U-2» и все вместе, каждый в своей отдельной спальни. Она мне всегда нравилась, но я ухаживал за другими девушками, более шлюховатыми, как сейчас понимаю. Девушками, которые с визгливым смехом говорили «отвалы, милый» или «не трогай меня », когда к ним подходил. Которые унизительно смотрели на меня и говорили «Фи-и-и», когда звал их погулять, будто я предлагал им какую-то групповуху. Но даже мне казалось обязательным сначала пообщаться, мне неинтересно было просто воткнуть хуй в девушку и уйти. Я всегда искал чего-то большего; какой-то драмы, дружбы, даже любви, невесть чего.

Друзья отказывались верить в то, что мы с Хейзел никогда не трахались. Она красивая, хотя и какая-то депрессивная. По духу - гот, хотя и одевается исключительно в стиле диско, в неприлично яркие цвета «Топ-шоп» все время и еще ярче – по выходных. Однажды я включил ей альбом «Black and White» «Stranglers», и мы начали целоваться и обниматься. Кажется, начал я, возможно, меня заебали уже задрочки со стороны друзей или просто мой ум снова выкинул фортель, как это часто со мной случается. Возможно, слова «Stranglers» ободрили нас.

Но кто бы это все не начал, все прекратилось, только я попытался пойти дальше. У Хейзел случился приступ паники, я испугался, когда это увидел. У нее начались судороги, она задыхалась, потом начала краснеть. Было похоже на приступ астмы, такие когда-то случались у Кочерыжки или у малого Дэйви, я уже не помню ...

Поступательный дренаж ... ДУФ-ДУФ-ДУФ, как сильный, живой человек бьет по висевшей груше в лейтовском спортзале «Виктория».

В те свои молодые времена я пытался подступиться к ней еще несколько раз, обычно - после ее подстрекательства. Но потом это снова случалось. Она сразу замирала, потом повторялся тот странный приступ; будто у нее была настоящая аллергия на секс. Она даже отсосать мне не могла, хотя часто доставала моего члена из брюк и смотрела на него, как ученый на подопытного. Однажды, когда я при ней сам доставлял себе удовольствие и вдруг кончил, сперма попала ей в ухо, на волосы и на щеку. Когда она коснулась тягучей массы, то сказала:

- Ужасно, это вещество ...

И забилась в еще более сильных конвульсиях, чем раньше. Уже потом смогла смыть это со своего лица. Когда она вернулась, ее волосы были мокрые, потому что она полностью помыла голову. Помню, как сильно хотел ее тогда, как хотел оттрахать ее по самые уши. Хотя просто увидел ее с мокрыми волосами. Пришлось снова дрочить.

Но так не могло продолжаться вечно.

Когда мы в конце концов занялись сексом, это был настоящий ужас, впрочем, это совсем другая история. Мы уже очень долго не виделись, только иногда встречаемся случайно на вечеринках, чтобы послушать музыку, иногда занимаемся ужасным сексом. На самом деле ужасным. Мы оба зарекаемся, что этого «никогда больше» не произойдет, но всегда кто-то из нас, обычно она делает первый шаг.

Стиви Хатчисон вместе со своей подружкой разговаривают с моими мамой и папой. Затем он подходит ко мне шаркающей походкой, тяжело перенося вес с одной ноги на другую, и кладет мне руку на плечо:

- Держишься, брат?

- Да, Хатч, это просто надо пережить. Сам как?

- Заебала жизнь, - отвечает он с пламенем в глазах. - Уволился из Ферранти. Подал резюме в Маркони, что в Эссексе. Здесь уже нечего делать. Хочу только съездить в Лондон, купить хорошего крэка. Мибб там играет в группе, знакомые есть.

Здесь он стреляет взглядом в свою телку, Сандру-Чипс, которая болтает с Кизбо. Шалава, не пара она Стиви, мне кажется, что это она разбила нашу старую музыкальную группу «Выбритая монахиня».

- Не хочу ее бросать, - говорит он с скомканной улыбкой и, клянусь, подмигивает. – Это такое классное время.

Я улыбаюсь в ответ. Такое время, ну-ну.

- Ты здесь, Стивен? - подходит к нам Сандра с телефоном в руках.

- Да, о музыке болтаем, ты нас знаешь, - Стиви снова мне подмигивает, возвращаясь к ней.- Давай выпьем.

Они идут в бар, он обнимает ее за плечи, как я могу видеть со своего места.

Сандра-Чипс получила такое прозвище, потому что всегда жерла чипсы, когда встречалась и, соответственно, трахалась раком с Мэтти в Гудз-Ярд. Это было много лет назад. Да, стремно было Мэтти спать с девушкой, которая таскает чипсы у тебя из-под руки, когда ты входишь в нее сзади. Более того, мы всегда стремали ее по этому поводу. Однажды я ехидно попросил у Сандры чипсов, которые у нее всегда с собой, она раскрыла пакет, я взял себе один. Мэтти вдруг завопил:

- Ебаный в рот, Рентон!

Оказывается, я просто не знал, что все они - Бэгби, Нелли, Сейбо, ко всему, Гэв и другие - заняли очередь, кто первый попросит у нее чипсов, а я сорвал им все планы. Помню,Сейбо сказал тогда, слизывая коричневый соус с губ, когда мы вышли на Уок:

- Лучшая очередь на моей памяти, так и знай, блядь!

Франко пришел с этой Джун Крисхолм, за которой он наблюдает, пока она болтает с Хейзел. Этот нищий дает мне пинка по ребрам, со всей силой костяшек своего здоровенного кулака. Завтра точно будет огромный синяк, но так он выражает привязанность.

- На, выпей, - он передает мне бокал с виски. - Трудно тебе здесь, со всеми?

- Ага, - соглашаюсь я, делая скромный глоток.

Мой старик определенно смотрит на меня, будто хочет сказать: «Не повезло тебе что обе девушки здесь». Неодобрение с некоторым налетом облечения сочетаются в моем взгляде, кажется, я начинаю зарабатывать репутацию ухажера и мошенника.

Франко смотрит на Фиону, затем поворачивается ко мне:

- Познакомь нас, подонок рыжий.

- Фиона, это - мой друг, Фрэнк Бэгби. Можно просто Франко.

Можно просто Попрошайка. Можно - Говнюк. Или Генералиссимо. Или психованный Хуй. А я его боксерская груша, которая брала на себя все его пинки в «Виктории» в Лейте. ДУФ-ДУФ-ДУФ ...

- Привет, Фрэнк, - она протягивает ему руку, но он почему-то целует ее в щеку, этот мудак умеет удивить (без всякого злого умысла) сюрпризом - так держать, попрошайничает.

- Марк много о тебе рассказывает, - продолжает она.

Глаза Бэгби сразу вспыхивают:

- И что говорит? - Он заглядывает мне в душу, если, конечно, от нее что-то осталось.

- Исключительно хорошие вещи, - спокойно отвечает Фиона.

Рожа Бэгби расслабляется, даже становится похожей на человеческую, благодаря чуть заметной улыбке. Господи, она даже этого мудака сумела очаровать! Он обнимает меня за плечи.

- Мы лучшие дружки, ага, Марк? Знаю его с ебаных младших классов. С пяти лет.

Я напряженно улыбаюсь, делаю большой глоток виски, которое обжигает мне горло.

- Да, один из лучших друзей, - я на мгновение и сам верю в то, что говорю.

Сегодня я имею право на вольности, поэтому от души бью его в грудь.

Бэгби даже не заметил; он в своей стихии, всегда прекрасно чувствует себя на похоронах, как и все психопаты. Мне кажется, что ему просто нравится приносить в чужие жизни смерть и отчаяние, но на похоронах такие мудаки уже и так видят результат; им нечего здесь делать, поэтому можно просто расслабиться и получать удовольствие. Он притягивает меня к себе, мое лицо оказывается прямо перед его психованный рожей, я чувствую его горячий, темный, дымный аромат.

- А мы никогда с тобой не тусили вдвоем, даже просто пива не выпили так, чтобы без всей этой обычной ебаной суеты.

Потому что с тобой каждые посиделки заканчиваются избиением первого попавшегося мудака.

- Я в основном в Абердине, Фрэнк.

- Но ведь не все время, блядь. Видимо из-за того, что мы всегда кого-то пиздим на таких посиделках.

Мы? Ебаный подонок.

- Нет ... Мы всегда так весело проводим время, мы с тобой вдвоем.

- Лучше, бля, и не представить, - объявляет он Фионе, затем обводит одной рукой весь зал, другой прижимая меня еще сильнее:

- Ни у кого здесь нет такого чувства юмора, как у нас, да, парень? Ничего, блядь, им не объяснишь, простите за мой французский, - извиняется он и пытается пролить свет на наш уникальный стиль общения.

Хейзел слышит весь этот разговор и подходит к нам.

- Я записала для тебя кассету, то живое выступление «Joy Division».

- «Still»?

- Да.

- Клево, спасибо. Слышал, что на том выступлении они удивительно хорошо выполнили

«Сестричку Рэй», - вежливо улыбаюсь я.

У меня был этот альбом с тех пор, как он появился в продаже, но я не хочу ее расстраивать. Мы всегда записывали кассеты друг для друга, хотя Кайфолом и говорил, что это - проявление неприкрытой агрессии и эгоизма, но для нас это был своеобразный способ поддержки. Я уже вижу внутренним зрением, как на панельке кассеты написано аккуратным почерком Хейзел: «Joy Division»: «Still».

Повисает неловкая пауза, я улыбаюсь и допиваю виски, Хейзел виновато опускает голову, часто мигая глазами, извиняется и уходит в буфет. Я перехватываю взгляд Фионы, и у нас начинается новая волна вежливого общения: к нам подходят мама и папа, Кизбо, Мойра и Джимми, потом кто-то из маминых родственников, которые приехали, чтобы успокаивать ее и поддерживать.

Я вижу, как Элисон направляется в буфет, и перехватываю ее:

- Эли ... Очень жаль твою маму. Насколько все плохо?

- Я уже привыкла, - она резко улыбается, как ножом по сердцу. - Не думаю, что ей много осталось. Но спасибо, что спросил.

Она возвращается в бар, где стоят остальные девушки, и собирается уйти. Но вдруг останавливается, задумывается на мгновение и говорит:

- Келли просила передать от нее привет и сочувствие, она извиняется, потому что не смогла прийти. У нее экзамены на следующей неделе.

- Понимаю, - отвечаю я и смотрю ей вслед, когда она идет к Мэтти и Геву.

Вижу, как Фиона разговаривает с Томми и Джеффом, потому успокаиваюсь и подсаживаюсь к матери. На ней старенькая шляпа, потому что она не успела покрасить седые корни волос. Она снимает ее, белокурые крашеные локоны падают ей на лоб, а по лицу начинают течь слезы, смывая ее макияж. Горе выходит изнутри, и она плачет вслух.

- Иногда я думаю, что это сам Господь меня наказывает, - говорит она.

- За что?

- Я пошла против своей судьбы и вышла замуж за твоего отца.

С ее сухих губ вырывается струйку дыма. Ее впалые щеки и дикий взгляд свидетельствуют об истинном психическое расстройство.

- Ты действительно веришь, что Господь наказывает тебя за то, что ты, католичка, вышла замуж за иноверца?

- Да, да, верю! - категорически кричит она с фанатичным видом.

Она всегда жаловалась на то, что мы никогда не ходили на службы в церковь Девы Марии, Звезды Ведущей. Она разве что малого Дэйви туда пару раз водила, когда он был маленький и за ним было легче ухаживать.

- А что с папой? - Я посмотрел на своего старика, он сидел с Энди и своей уидживской семьей, бабушкой Рентон и своими братьями Чарли и Дагом; у меня закончился виски, и я поставил пустой бокал на стол. - Он - протестант, а малый Дэйви был его сыном. Поэтому нельзя сказать, что Господь несправедлив, он ненавидит вас обоих одинаково.

- Не говори так, Марк, нельзя ...

- А может - только предположим, - он вообще ни об одном из вас не заботится. Не думала об этом?

- Нет - кричит она, и я задумываюсь над тем, как хорошо быть Богом можно ненавидеть христиан, мусульман, иудеев и всех, кого сам захочешь. Даже - особенно - этих сторонников кастовых систем, ебаных буддистов.

Но мою эмоциональную вспышку заметили, я нечаянно привлек внимание нашей христианской общины.

- Ну-ка, Марк, остынь, - говорит Кенни, сразу подбегает папа со своими братьями и Билли.

Даг не такой фанатичный, но Чарли - обычный слепой сторонник своей веры, это он затащил Билли в свое сообщество, и отец знает это. Он смотрит на меня, как на Аида из царства теней. Уверен, Билли рассказал ему о моей «ручной работе» с Дэйви. Они обступили меня, как хищные животные. Я ищу глазами Франко, но он у бара, с Джун. Затем рядом со мной вдруг появляется Фиона, просит прощения за меня, с легкостью завораживая и их:

- Он просто расстроен. Милый мой...

Ебать мою волосатую жопу. Меня огорчает это дерьмо. Эти ебаный ирландские протестанты и их папы; босяки и неудачники, воспитанные остатками двух простейших и самых несчастных белых племен европейского христианского мира. Эти ехидные ярые паразиты знают интуитивно, что они - на самом дне мусорного бака, который найдет свой покой где-то в замерзших скалах Северного моря. Все, что они могут, - это думать, кого бы сделать козлом отпущения, кого бы обвинить в потому, что они оказались в таком плачевном положении. И болезнь моего брата оказалась для них настоящей возможностью, посланной Богом (христианским, как обычно). Однако они не хотели понимать, что малый Дэйви был намного лучше этих сектантов, больных спастическим параличом, потому что какую бы ангельскую одежду они не носили, какие баллады о верности или неповиновении они не пели на один мотив, все они - грязные нищие в лохмотьях, слабоумные от рождения.

Мама позволила нам с Билли помочь ей приготовить шоколадный пирог, на кухне, на втором этаже нашего дома в Форте. Мы так весело смеялись!

Вдруг закричал маленький Дэйви; агрессивно, требовательно, жестко. Мы с Билли смотрели на нее, в наших глазах читалось «брось его», но затем она, а за ней и мы безнадежно вспомнили, в каком мире живем. Мы медленно задышали в унисон, когда она побежала вниз по лестнице. И сразу засунули пальцы в шоколадную смесь, чтобы хоть как-то утешиться.

Я не расстроен смертью малого Дэйви. Когда я думаю о нем, у меня перед глазами возникает какая-то гротескная, уродливая картина. Вся соль в том, что внешне он был похож на меня: светлые рыжие волосы, белоснежная кожа, огромные голубые глаза. Мне всегда казалось, что люди говорят так, только чтобы подразнить меня, но это была правда. Бедный Билли всегда стеснялся того, что выглядел как приземистый темноволосый крестьянин со сросшимися бровями, только что приехавший с мидлотианских рудников, где работают все мои родственники мужского пола по материнской линии.

Ребенком я часто просил, чтобы отец повез нас с малым Дэйви и Билли к открытому бассейну в Порте. Мне там не нравилось только то, что там было очень холодно, и то, что Билли там совсем терял голову, превращался в подлинного психа, но мне все равно было там лучше, чем в лейтовских банях.

Мама кричит на Маргарет «Бендикс» Каррен, нашу озлобленную прежнюю соседку, которая считает, что мы воспользовались малым Дэйви, чтобы получить квартиру от жилищной ассоциации, а сами потом отдали его в центр ухода за инвалидами.

- А я говорю, перед тобой там сотни людей были в очереди на квартиру, Кэти ...

- Мы никогда не отдавали его в центр! Он умер в госпитале, в обычной больнице!

- Но теперь его нет, вы должны отдать назад дом! - отвечает она и смотрит на моего друга Норри, который работает в жилищной ассоциации. - А что он здесь делает? Это еще и по знакомству вы получили?

- Пошла вон отсюда! - кричит мама, а мой старик вместе с Олли Карреном, этим костлявым расистом, который выглядит как работник похоронного бюро, уже тут как тут, присоединяются к ссоре, и я решаю скрыться в баре, где Кочерыжка берет мне пинту пива. Я всегда старался избегать чужих конфликтов; мне больше нравится начинать собственные. Я смотрю, как Кочерыжка зовет бармена, и вдруг меня сзади занимают чьи-то руки. Сначала я думаю, что это Фиона, но потом вижу, что она болтает с какими-то моими родственниками, и начинаю гадать, что же за обстоятельства заставили Хейзел проявить свои чувства. Оборачиваюсь, и оказывается, что это - Никола Генлон.

- Просто захотелось тебя обнять, - говорит она, целуя меня в щеку.

Я спрашиваю себя, почему малый мудак Дэйви не дал дуба в прошлом году? Тогда не было всех этих проблем с телками, которые сейчас чуть в очередь не выстраиваются.

- Спасибо, Никки, мне очень приятно, что ты здесь.

Возвращается Кочерыжка с моим пивом; он всегда собачкой ходил за Никки, но она предпочитала кошку и собачку, которые жили у нее дома, в Сифилди.

- Будем, друг.

- Крепкое пивко, Марк, осторожно.

Я подмигиваю ему, и тут кто-то щиплет меня за зад, я уже не знаю, что и думать.

Но это всего-навсего Кайфолом слоняется рядом.

- Малая Никки слишком горячая для тебя, - шепчет он, когда я смотрю на Билли и Шэрон, которые пытаются успокоить наших родителей и Карренов.

Кайфолом продолжает наседать:

- Я оттрахал ее только для того, чтобы Кочерыжка обломился.

Последний как раз следует за девушкой с несчастным видом. Я игнорирую Кайфолома и ищу глазами Фиону. Она такая красивая, я хочу остаться с ней наедине. Но этот мудак и не думает с меня слезать, поэтому я говорю ему:

- Кажется, мне слишком плохо, чтобы слушать о твоих планах.

- Плохо из-за смерти брата-инвалида - это только часть твоей истории сегодня. Решающий момент заключается в том, что у тебя есть девушка.

- О чем ты?

- Ты уже, так сказать, занят. Телки видят тебя с Фионой, кстати, она - горячая штучка, хотя обычно тебе нравятся совсем худенькие, - говорит он, наблюдая, как она успокаивает моих родителей, когда Каррены в конце концов ушли. - Они видят, что ты можешь быть милым и вежливым, а потому липнут к тебе, сравнивая со своими нерадивыми кавалерами.

Поверить не могу, но кажется, этот мудила сделал мне комплимент.

- Это потому, что они видят во мне хорошего бойфренда?

- Точно тебе говорю, но они просто еще не знают, что у вас сейчас синдром молодоженов. Ты скоро сам превратишься в того же небрежного кавалера. Да это случается с нами всеми. Поэтому куй железо, пока горячо; когда у тебя появляется новая телочка, от которой ты без ума, самое время трахать все, что попадается на твоем пути.

Что-то обрывается у меня в груди, мой голос срывается:

- Но я не хочу, мне нужна только Фиона.

- Да, - самодовольно усмехается он, отправляя себе в рот маленький хот-дог, который давно уже валялся на его бумажной тарелке. - Это такой парадокс. Ты можешь только бороться с собой, применяя силу воли и доверия к своему стоячему хую, так было во все времена. Лучше позволь ему трахнуть все свои заботы, юный Скайуокер. Блядь, - вдруг осознает он, - ты мне еще и приплатишь за такой совет, другому парню я бы этого за так не рассказал. Слава Богу, ты такой заебанный, что утром ничего не вспомнишь.

Я понимаю, что этот парень на целые века старше нас. Мы - просто тупые маленькие мальчишки.

- Блядь, откуда ты все это знаешь?

- Меня жизнь хорошо научила. Опыт, наблюдение. Я вижу и слышу, даю волю всему своему диапазону эмоций, - объявляет он, ставит бокал на стойку бара и гордо уходит от меня.

Видимо, для него сегодня особый день, день его триумфа, но здесь мои размышления прерывает Норри Мойез, который подходит ко мне и заводит разговор о Каррен. Кажется, он ненавидит этих крыс так же, как и я, потому что они заебывают его в жилищной ассоциации относительно своего места в очереди. Мы быстренько придумываем план мести и радостно хохочем от добрых предчувствий.

Потом я нахожу Билли, он слоняется по залу с каким-то гнусным блеском в глазах. Он разговаривает уидживскими родственниками провожает Маргарет и Олли Карренов. Норри замечает это и тихонько исчезает.

- Как ты, брат? - спрашиваю.

От Билли воняет виски.

- А ты что, нового бойфренда себе нашел уже?

Во мне взрывается ярость, но я держу себя в руках. Я поднимаю глаза вверх:

- Держи себя в рамках приличий. Поддержи семью.

Мы оба замечаем, что к нам приближаются Фиона и худющий Джефф.

Если он утомил ее ...

- Ах ты бухая дрянь ... - вырывается у меня. Но я сдерживаюсь. - Ты - просто фантастичен! - говорю я ему.

- Что ты сказал? А? - закричал он.

Все пялятся на нас и подтягиваются ближе.

- Ничего такого, говорю, ты просто чудо, - равнодушно объясняю я.

- Марк ... - умоляет Фиона, хватая меня за руку.

Шэрон спрашивает Билли:

- Что не так, Билли, почему ты кричишь на Марка? Это же похороны Дэйви, Билли!

- Я и сам не понимаю, почему он из себя выходит, - протестую я с широко открытыми глазами, сама невинность.

Подходит Бэгби; его стеклянные глаза свидетельствуют о том, что он уже изрядно выпил, но ведет он (временно) трезво и умеренно. Упрек в его мрачном взгляде заставляет Билли заткнуться. Чарли и Даг забирают куда-то моего старшего брата, последний осуждающе смотрит на меня, грустно качая головой. Мне хочется рассмеяться, когда я вижу его тупую рожу. Вместо этого я подмигиваю Франко (люблю я этого подонка? Конечно, да!), беру пиво, спрыгиваю со стула и ручкой звонко стучу по бокалу:

- Пожалуйста, все, послушайте меня!

На меня смотрят со всех сторон, повисает тишина все, сцена моя

- Мы с малым Дэйви ... - говорю я и смотрю на изумленных родителей и старшего брата, - несмотря на его серьезную болезнь, имели особые отношения.

Я улыбнулся разъяренному Билли и продолжил:

- Мама с папой обеспечили ему нормальную жизнь, какую только могли; они всегда любили его, заботились о нем и, несмотря ни на что, желали лучшему для него. Он всегда приносил смех и радость в нашу жизнь. Такая страшная потеря! - добавляю я и прерываюсь, чтобы лучше рассмотреть стыд на высокомерном покрасневшем лице Билли. Вдруг мне хочется спать. Прямо здесь. Поэтому я глубоко вздыхаю, поднимаю бокал и объявляю:

- Выпьем за малого Дэйви!

Все присутствующие едва сдерживают слезы и выпивают, хором повторяя:

- За малого Дэйви!

Я счастливо падаю со стула в руки Фионе, и, ебать меня во все дыры, у меня на глазах проступают слезы, когда я вижу гордость и любовь в печальном взгляде мамы и папы.

Заметки об эпидемии №2

В правление лейбористов во главе с Джеймсом Калагани (1976-1979 гг.) инфляция и безработица выросли до рекордного послевоенного уровня.

Консервативная партия выдала агитационный плакат в духе времени, на котором изображены едва живые граждане, которые ожидают в бесконечной очереди, и слоган: «РАБОЧИЙ КЛАСС НЕ РАБОТАЕТ!».

После избрания Маргарет Тэтчер на пост премьер-министра весной 1979 гадауровень безработицы колебался между 1,2 млн и 3,6 млн, и в течение трех лет оставался на отметке около трех миллионов до 1986 года.

В тот же период уровень застойной безработицы превысил отметку в один миллион.

По оценкам специалистов, конкурс на одну вакансию составлял тридцать пять человек.

Тогда же произошла замена полной занятости работой на неполный рабочий день и курсами в колледжах (часто вечерними) для якобы «переподготовки» кадров, чтобы они соответствовали требованиям нового экономического порядка.

В те времена правительственная статистика стала более политизированной, чем когда-либо; возникло двадцать девять различных способов подсчета количества безработных, и узнать реальную цифру стало невозможным. Сотни тысяч людей не попадали в реестр безработных, потому что процедуру получения пособия по безработице в значительной мере усложнили, а статистики учитывали только тех, кто уже стоит на учете. Несмотря на все политические противоречия этого периода, один фактор имел значение всегда: сотни тысяч молодых представителей рабочего класса Великобритании имели мизерные деньги в карманах и множество свободного времени.

Любовь и кошаки

Ебаная моя голова. Хожу все время длинными улицами и пою одну и ту же старую песню. Изучил уже каждую грязную трещину в асфальте Пилрига ...

Жизнь превратилась в полное дерьмо с тех пор, как меня уволили с работы, где я начал работать сразу после окончания школы. Думал, будет охуенно стать свободным человеком, а сейчас скучаю по работе, по ребятам, по путешествиям, во время которых мы развозили мебель и заглядывали тайком к жизням других людей ...

Теперь у меня этого нет.

Все было нечестно, неправильно. Поверить не мог, когда Эрик Броган сказал мне:

- Извини, Дэнни, но тебе придется уйти.

А я ему только:

- А-а-а ... э-э-э ... - и пошел собирать вещи.

А должен был спросить: почему я? Донни и Кертис работают здесь не так долго, как я.

Я знал, это все Элеонора, это ее мужчина сдал меня. Поставил под номером «один» в очереди на сокращение штата. Я хотел просто помочь ей, быть милым, когда мы случайно встречались на работе. Она так скучала, рассказывая нам о своем сыне. Когда я приехал в ее большой дом в Рейвелстони со счетом, знаешь, что случилось?

- Садись и выпей со мной, Дэнни, - сказала Элеонора со слезами на глазах.

- Нет, миссис Симпсон, я не могу ...

- Пожалуйста, - она просто умоляла; эта роскошная, чистенькая, шикарная женщина действительно умоляла меня, понимаешь?

Что мне было делать?

- Можешь звать меня Элеонорой, - продолжает она. - Пожалуйста, Дэнни, выпей со мной, один разочек. Можно угостить тебя сэндвичем?

Что мне было на это ответить? Я только здоровался при встрече с ней, раз мы поговорили ни о чем. Типа, вежливым был.

Она откупорили бутылку вина, и я заметил на полу еще одну, уже пустую, но женщина не выглядела пьяной, типа, мне так казалось, по крайней мере.

И тут началась серьезный разговор. То есть она говорила, а я просто слушал.

О ее сыне, который ушел из дома и не вернулся, а ему только семнадцать.

А потом пришел ее муж. Начал кричать на нее, потом - на меня, она плачет. И я просто говорю:

- Лучше я, типа, пойду ...

А он смотрит на меня и говорит:

- Да, лучше уходи.

Мне было так стыдно, что я даже на попробовал объясниться с Эриком.

Но я точно знал, что это Симпсон настучал на меня, потому что возненавидел меня после этого случая. И теперь я оказался на улице. Иду и диву даюсь. Вверх по Уок, вниз по Уок. В Лейтовскую библиотеку - и обратно в город. Много миль каждый день. Однажды сходил на биржу труда, но там было закрыто.

С тех пор наведываюсь туда каждый день. Гэв Темперли говорит, что у него есть что-то для меня, но мне нужно походить на курсы.

Вижу Кайфолома, он стоит на автобусной остановке. Это парень, который и дня за всю жизнь не работал, но у него целая куча зеленых в карманах, сечешь? Обычно Кайфолом зарабатывает на жизнь содержимым кошельков красивых девиц. Я прослеживаю его взгляд и вижу, что он рассматривает тот огромный плакат, один из правительственных, которые, типа, пропагандируют потребность сдавать друг друга, типа, как в нацистской Германии, где героическим поступком было сдать копам своих родителей:

ЗВОНИТЕ НАМ, МЫ - ВАШЕ СПАСЕНИЕ ...

И МЫ ПОСТАВИМ КРЕСТ НА МОШЕННИЧЕСТВЕ!

Под лозунгом был написан длинный номер телефона горячей линии. Правая нога Кайфолома легонько постукивает заднюю панель серой автобусной остановки. Сам он в конце концов замечает меня и зовет:

- Кочерыжка!

- Привет, Сай, - здороваюсь я, потому что не очень вежливо было бы назвать его Кайфоломом публично, это же якобы неприлично, да? - Как жизнь?

- Как всегда. Обычные дела с телками.

- А мне с ними никогда не везет, блядь; друг, я что, кусаюсь?

Он откровенно, искренне смеется во весь рот. Вот что в нем привлекательного, вот почему девушки ведутся на этого Кайфолома-кота. Когда он, такой улыбающийся, смотрит на тебя, сразу чувствуешь себя каким-то ... избранным.

- Не могу жить с ними, но и без них не могу. Мне нельзя было бы встречаться с женщинами, если бы я прислуживал в церкви Девы Марии и стал духовником. Уже мог бы стать сейчас вторым Святым Папой. Жизнь, полная созерцания и беззаботности - вот чем я пожертвовал ради телок, хотя они этого и не оценили. Так как сам? Работу еще не нашел?

- Придет и мой день, - отвечаю я. - Они совсем все охуели. Они отправляют нас на глупые компьютерные курсы, типа того, но я когда-нибудь сломаю их ебаный компьютер, нажав не на ту кнопку. Кстати, это возможно?

- Я в этом не разбираюсь, - качает он головой.

- Я тоже. Это у них такой специальный маневр, друг, они просто ничего не хотят делать, понимаешь? Типа ... Ласка и кошке приятна.

- Да, - соглашается он, но вижу, что я его не очень убедил.

Я снова смотрю на то постер. Он как бы говорит: мы сделаем из вас плохих людей.

- Впечатляет, да? - Я указываю на плакат. - Они учат людей, как стучать друг на друга. Это как в «1984» .

Вдруг я понимаю, что это прозвучало двусмысленно, и объясняю:

- Ну, то есть это действительно как в «1984», но я говорю сейчас о книге, типа, не о годе.

- Я понял, к чему ты ведешь, - говорит он, глядя на автобус, проезжающий по Уок, и достает пятерку из кармана. - Вот и мой автобус, увидимся.

Он подходит ко мне и, к моему удивлению, сует деньги мне в кулак.

- Нет, я не хотел жаловаться, - я пытаюсь протестовать, потому что действительно говорил не из этой целью, но это звучало так по-детски, бля.

- Не расстраивайся, друг, - улыбается он и подмигивает мне, заходя в автобус.

- Отдам на следующей неделе, - кричу я ему вслед, и двери автобуса закрываются.

Хороший он парень, этот Кайфолом, один из лучших.

Поэтому я иду по Уок еще немного после того, как Кайфолом возродил во мне веру в род человеческий. Захожу в магазин купить газету и сигарет у миссис Райленз; она искренне улыбается мне, когда я выбрасываю свои мелкие деньги в желтый пластиковый ящик «ЛИГИ ЗАЩИТЫ КОТОВ».

- А ты - джентльмен, Дэнни, сынок, - говорит она, и я замечаю, что ее зубной протез пересох.

- Люблю наших братьев меньших, эти четвероногие - красивые существа, хотя и от двуногих иногда поступает помощь, да?

- Ты прав, сынок. Видишь, в чем плюс животных: они никогда не скажут нам, что их что-то не устраивает. Думаю, чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю, что животные мне нравятся больше, чем люди.

Такова истина старой кошатниц.

- Начинаю с вами соглашаться, миссис, они не начинают войн, типа Фолклендской.

Я уже собираюсь уйти, как вдруг встречаю эту девушку из Лос-Анджелеса, Элисон Лозински; на ней берет и белая джинсовая куртка, выглядит она, как настоящий маленький сексуальный котенок.

- Привет, Эли.

- Пусть, Дэнни, что ты здесь делаешь?

- Да так, брожу по улицам Лейта, так сказать, просто заглянул к кошатнице. А ты как?

- Встречаюсь с Келли и остальным в Перси, - отвечает она и покупает у миссис несколько таблеток. - Можно их завернуть?

- Как твоя мама? - спрашиваю я ее, слышал эту историю от Марка и Саймона.

- Ничего уже нельзя сделать, это - вопрос времени, - В голосе Эли слышно сопение. Я глажу ее рукой по спине, а она улыбается в ответ и берет меня за руку.- А ты - милый, - говорит она, потом собирает всю волю в кулак. - Мы с девушками идем в паб немного выпить. Сегодня - день рождения Салли.

Зайдешь на пиво?

Салли. Так зовут Кудряшку Сью. Так, несколько проблемно для Мерфи. Не то, чтобы мы с Кудряшкой встречались, но не каждый день получаешь приглашение от этого девичьего парламента, парень, поэтому нельзя отказаться, да? Поэтому я прячу «Вечерние новости» во внутренний карман куртки, и пока мы идем по Пьюк-стрит, я рассказываю ей о Марке, который сейчас в Абердине, на что она говорит:

- Никогда не думала, что он будет учиться в универе. Конечно, он всегда притворялся интеллектуалом, но я удивилась, когда узнала, что он поступил.

Каким же дерьмом он был в школе.

Я на мгновение задумываюсь над ее словами и отвечаю:

- Мы все были дерьмом в школе.

- Говори за себя, я была хорошей девочкой.

- С девушками все по-другому. Я о ребятах сейчас, типа, - объясняю я.

Я глаз не могу отвести от хорошенького свитера Эли. Господи, надо запретить телкам так одеваться! Это же грех в чистом виде.

Эли смеется, прикрывая рот ладонью. У нее такие крутые шнурованные рукавички, но видно, что это - дань моде, потому что вряд ли они могут согреть кого-нибудь.

- Дэнни, ты никогда не задерживался в школе надолго, так что не успевал показать, хороший ты или плохой. Тебя же дважды выгоняли!

- Ага, - соглашаюсь я, когда мы проходим Лейт, мою альма-матер, наряду с Огги и Крейг, - но, видимо, школа - это не лучшее место для обучения, точнее, не всем оно подходит. То есть там скорее учат играть, а вот учат по-настоящему только грязные улицы старого порта!

Так я пытался флиртовать с ней, но мои попытки бились о нее, как пули - о грудь Супермена. Предположим, что у этой кошечки просто другие заботы в голове. Но могла бы и отвлечься ненадолго. А вообще, говорили, что у нее есть парень, какой-то взрослый счастливчик с ее работы. Кто ее знает?

Мы добираемся до Перси и видим целую толпу девушек: Келли, Кудряшка, Клэр Маквиртер, Лорен Макаллистер и сексуальная Лиззи Макинтош, Супердевушка со старших классов, Эстер Макларен и - Господи - Никола Генлон (любимейший сексуальный котенок в мире, и я не шучу, честно). Были и другие, но я я не знаю, но понимаю, что все самые горячие девушки Эдинбурга собрались здесь сегодня.

У Кудряшки кислый вид, когда она видит меня, потому что это я дал ей такое погоняло несколько лет назад. Никогда не видел разницы между этим прозвищем и Топ-кошечкой, Медведем Йоги и Псом Гекльберри, но мне всегда были интересны все эти публичные страдания. Кучеряшке оно очень не нравилось, она даже пыталась в отместку называть меня «нечесаным Мерфи». А я всегда знал, что был неопрятным в школе, к тому же скучно было все время называться Чезом Мерфи.

Здесь бушевали такие милые флюиды, я думаю: на хуй ребят со всеми их разговорами о футболе и музыке, вечными драками, заказом пива на всех. К тому же здесь тебя не столкнут со стула, здесь ты, типа, сидишь в окружении красоты и просто наслаждаешься- Что скажешь, Дэнни?

Думаю, ты рулишь, крошка.

- Ну, Никки, не думаю, что ты ошиблась с «Гуччи». В Эдинбурге на каждом углу есть такой специальный мясной супермаркет.

- Ты хочешь мяса? - лукаво спрашивает она, хорошенькая была лисичка, и этим разбивает мне сердце, потому что будь на моем месте Кайфолом, Томми или даже Рентон или Бэгби, они бы точно не растерялись и сказали ей что-то типа «не хочешь пойти со мной, крошка?».

Но я совсем не такой, я не могу вымолвить такие слова, поэтому просто улыбаюсь ей, рассуждая о несправедливости этого мира, через которую красота этих девушек тратится впустую на тех, кому это не нужно, кто видит в этой красотке исключительно подстилку на одну ночь. Мне хочется пригласить ее куда-то перекусить, в новый «Чинко», который открылся недавно в Элм-Роу, но богачом меня не назовешь, такие девушки никогда не пойдут на свидание со обычным безработным парнем. Держу пари, что с тем грязным счастливчиком, с которым встречается Эли, совсем не так; кажется, я слышал, как она рассказывала о нем Кудряшке, так стыдливо, по-девчачьи, чуть ли не с восхищением. Это нечестно, парень, совсем нечестно.

Они допивают, и Кудряшка Сью предлагает всем уйти. Никки грустно смотрит на меня и говорит:

- Как-то неловко оставлять тебя здесь, Дэнни ...

- Пойдем, Никки! - кричит Кудряшка.

- Все в порядке, я встречаюсь с ребятами на Уок, где-нибудь в центре посидим, в «Уолли» или «Спей», - говорю я, уходя в забвение, как это обычно и случается.

Она улыбается, они с Эли говорят мне «чао». Девушки выходят из бара, оставляя мое сердце разбитым на миллионы осколков. Дерьмово, когда птички относятся к тебе только как к другу. Всегда со мной такое случается; моя роль в этом фильме - милый парень, с которым никто не хочет трахаться. А я бы хотел играть подонка, у которого секс и чувства разделены. Но такие роли уже заняты такими, как Кайфолом, ага.

Поэтому я иду вниз по Гордон-стрит, чтобы срезать Истер Роуд на пути к Уок, и вижу пару ребят, которые выскакивают из «Уолли» и летят по улице. Затем я вижу Бэгби, который выбегает за ними и кричит:

- Ебаные мудаки, поняли теперь?

О-о-о ... щенки, котята и зайчики ... щенки, котята и зайчики ...

Ребята оборачиваются и пялятся на Попрошайку. Один из них - круглолицый, достаточно молодой, но несколько тупоголовый на вид. Второй - манерный, но у него взгляд убийцы, он яростно смотрит из-под русых волосы. От него можно ожидать чего угодно.

- От тебя залетела моя сестра!

О, домашние дела. Поэтому я перехожу на другую сторону дороги и становлюсь рядом с Бэгби. По крайней мере морально его поддержу. Все же этот Попрошайка - мой друг; кроме того, я вижусь с ним почти каждый день, в отличие от этих жалких мудаков. Этот мрачный толстый домашний кошак смотрит на нас, потом решает что-то про себя, но никак не может определиться.

Но не похоже, чтобы Бэгби требовалась помощь, Он поворачивается ко мне и говорит: - Хоть бы их убить, ага.

Затем он оборачивается к ребятам:

- У вас какие-то проблемы из-за этого, мудаки?

Я вижу, что этот неудачник сейчас искренне ненавидит свою сестру за то, что она подставила свою дырку не кому-то другому, а именно Франко; лучше бы посмотрела какой фильм типа «Джек и Джил» и попила чаю тем злополучным утром. Но, надо отдать должное парню, он отступает и говорит:

- Ты не понимаешь, на кого нарвался!

Нет, парень, я чувствую, как у меня начинают слезиться глаза, будто в них что-то попало. Не понимаю, где остальные ребята?

Но Франко упорствует, он просто не в себе, этот кошак просто обожает играть с такими маленькими мальчишками, в которых хватило глупости, чтобы попасть в его лапы.

- Видишь, как они завидуют мне, Кочерыжка? Я просто хорошо потрахался когда с их сестрой.

Эти слова вызывают мгновенную реакцию: парень бесится, срывается с места и бросается на Франко, толкая его в плечо. Бэгби машет кулаком в его сторону, парень думает, что сейчас его будут бить, но я знаю этот прикол: Бэгби наносит удар ножом совсем в другое место. Когда парень смотрит вниз, то видит, как кровь течет по его голубой рубашке, и его напуганное лицо цепенеет. Бэгби тоже видит кровь, но просто стоит, не двигаясь с места, холодно глядя на свою работу, как бригадир на участке, оценивая ее качество. Подходит тот, второй парень, и я выступаю медленно на него, но у меня в руках ничего нет, и не знаю, что будет ...

У-у-у ...

Из бара выходит Томми и еще ребята из нашей компании, Томми подбегает к нам и бьет толстяку по ребрам.

- Убирайся с дороги, для тебя же лучше, - говорит он, и когда парень отходит, разинув рот и задыхаясь, видит его друга, который истекает кровью, бежит к дороге и останавливает такси.

Машина тормозит, и Томми провожает своего безумного противника к нее, убеждая:

- Убирайся отсюда быстренько, парень, говорю тебе, не нравится мне твой друг, ему могли повредить какой-то орган.

У парня такой вид, будто он в натуре с ума сошел от страха, они разом хватают парня, всего в крови, сажают его в машину, и такси сразу срывается с места. Мы все смеемся и возвращаемся в паб. Кажется, Бэгби уже совсем заебал Томми, потому что тот говорит:

- О чем ты, на хуй, думал, когда устраивал драку прямо на Уок? можно было и без этого разобраться, они сразу заметили нас в баре, ничего бы не случилось.

- Что же ты с тем ебаный паскудой не поехал, прямо с ебаного Уока? -ехидно спросил Франко. - Я только заехал ему пару раз, чтобы было о чем подумать на досуге.

Когда он так говорит, все кажется таким умным, таким мотивированным.

Томми закусывает нижнюю губу:- Надо нам убираться отсюда, пока полиция не приехала. И нож свой выбрось.

- Зачем? Это же наиохуеннейший нож в мире, - протестует Франко, - я в Шеффилде его приобрел.

Он легко находит выход из ситуации - подзывает какого-то старшего парня и говорит:

- Джек, возьми мой нож домой, я завтра заберу.

- Никаких проблем, сынок, - отвечает тот, проводя пальцами по лезвию, и выходит из паба.

- Вот и все, - улыбается Бэгби. - Надо нам выпить!

Он кричит в сторону барной стойки:

- Лес, налей-ка нам всем «Грауз», крошка! И себе не забудь, принцесса!

Лесли кивает и начинает наполнять бокалы, и Томми качает головой.

- Ебаный в рот, - говорит он.

Однако Нелли не слышит:

- Франко прав. Здесь все дело между ним и той телкой, не надо было этим мудакам совать сюда свой нос, неважно, семья они или нет. Ебаные взрослые дела. И почему мы должны наживать себе их проблемы?

- Вот правда, чистая правда, - соглашается Франко. - Да и делают в наши дни, только мы - как лохи. Они получили свое, ага?

Томми понимает, что больше нечего обсуждать.

- Ну и лицо было у того парня, когда он садился в такси.

Франко хлопает его по спине, когда Лесли приносит выпивку. На самом деле, я

не хочу виски, мне бы хватило и рома, я все же из порта, но Генералиссимо убьет меня, если я откажусь.

- Ты хорошо все придумал, Тэм, - говорит он, - засунуть его в такси. Не надо было оставлять его на Уок, всего в крови, а то бы точно мусора прибежали.

- Об этом я и думал - нельзя оставлять его там.

- В любом случае, - встревает Нелли, хватая бокал, - будем!

Мы все выпиваем с Бэгби и выпиваем виски, которое ужасно обжигает мне внутренности, но после него остается такой приятный вкус. Я просто чувствую, как оно течет по моим кишкам.

Затем мы идем к «Малому Томми» на пути в Эдинбург, уже бухие в ноль, я чувствую себя так же хорошо, как мне было только когда утром, когда я выезжал на работу, где все были такие дружные, такие свои в доску, где можно было посмеяться от души. Мне хорошо, хотя я понимаю, что Томми прав, у Франко не все в порядке с головой, но он - часть нашей компании, ему есть о чем рассказать. И нам всем это нужно, нам всем есть о чем рассказать.

Свобода

Говорят, что свобода никогда не дается бесплатно. Скоро у меня больше не будет стипендии, мне придется брать кредит на учебу, и тогда все кончится. Ебаный займ, который мне никогда не оплатить. С таким же успехом я мог бы просто сразу надеть кандалы на ноги и руки и нацепить ошейник. Когда такие, как Джоанна и Бисти, будут уже женаты, станут учителями или работниками местных мэрий, но все равно положат всю жизнь на выплаты долгов: студенческие займы, ипотеку, кредит на машину. Затем они вспомнят свою жизнь и поймут, какой пустой она была.

Почему будущее важно? У меня квартира, девушка, у которой тоже есть где жить, даже если мы все время проводим вместе. Мы сидим в библиотеке колледжа, спорим, обсуждаем свои эссе, находим друг другу литературу, затем возвращаемся то в ее маленькую комнату, забитую книгами, то в мою. Мы готовим друг другу, она приучила меня к вегетарианству, я даже на время проникся таким образом жизни. Мне нравится мясо, но если ты вынужден покупать какое-то дешевое его подобие, то это - настоящий яд. На хуй надо есть все то искусственное дерьмо из пирожков и фаст-фудов?

Что самое важное - мы занимаемся сексом два раза в день. И это такой правильный секс, расслабленный, неспешный, дома, а не в каком-то клоповнике. Есть что-то возвышенно-роскошное в том, чтобы спокойно снимать всю свою одежду и потом так же медленно одеваться. Поразительно, но хотя я спал с восемнадцатью девушками, обнаженной так долго я видел только Фиону. Даже сейчас мне кажется, что кто-то может помешать нам. Поэтому все время повторяю себе: это - твое гребаное время.

Но потом, когда я лежу в ее объятиях, как сейчас, я чувствую себя зажатым в тисках. Мне хочется встать и пойти на прогулку.

- Ты такой неугомонный, Марк, - говорит она. - Почему ты никогда не можешь расслабиться?

- Мне хочется немного погулять.

- На улице же стужа.

- Все равно. Можем пройтись по магазинам. Купим что-то поесть.

- А может, сам сходишь? - предлагает она, выпуская меня из объятий, ложится поудобнее и засыпает.

Я одеваюсь и выхожу из комнаты. Как можно объяснить любимому человеку, что тебе нужно нечто большее? Как это можно сделать? Любовь должна давать ответы на все вопросы, давать нам все. Все, что тебе нужно, - это любовь. Но все это хуйня, кроме любви нужно еще кое-что.

У телефона в коридоре общежития никого нет. Обычно у него сидит какая-то сумасшедшая гречанка, которая болтает, не зная усталости. Но сейчас там никого, поэтому я без проблем звоню Кайфолому на Монти-стрит. Он должен был идти в суд на днях, давать показания. Но он снимает трубку:

- Кто?

- Это Марк, перезвони, - прошу я, понимая, что связь вот-вот прервется, и едва успеваю прокричать ему номер на фоне страшного треска.

В этот момент в белом коридоре появляется и гречанка. Такая напряженная, что ее сестра женится раньше нее.

- Тебе еще нужен телефон?

- Да, мне сейчас будут звонить.

Она громко вздыхает, эта ебаная шлюха-монополистка, но садится рядом на старые сиденья из актового зала и достает книгу.

Через минуту телефон в конце концов звонит:

- Привет, Рентс. Что, мелкие деньги кончились, мудак?

- Нет ... Здесь просто телефон такой. Так как ты сходил в суд?

- Хуже и представить нельзя. Ебаный ужас. Только я вошел и увидел рожу судьи, сразу понял: добром это не закончится. Мы с большим Крисом Монкуром и еще одним парнем, Аланом Ройсом, говорили почти одно и то же.

Но Диксон представил историю совсем в ином свете. Они дерьмом его облили; будто они поссорились, начали драться, Кок упал, разбил себе голову и умер. Ему выписали ебаный штраф размером в пять сотен. Его отпустят, даже не лишат лицензии!

- Да ты на хуй, шутишь ...

- Если бы. Дженни в шоке, Мария заплакала и начала кричать на всех в суде, ее вывела из зала заседаний ее тетя. Все время этот судья сидел с каменной, равнодушной физиономией. Затем он сказал, что этот трагический случай произошел из-за нетрезвого состояния умершего, подтвердили свидетели ... Бедная семья, Марк, говорю тебе, это - самый страшный день в моей жизни.

Кайфолом продолжал, и хотя я совсем не знал Кока - помню о нем только то, что он всегда был счастливым певучим пьяницей, - но все равно не видел его рассерженным или хотя агрессивным.

- Этот суд сфальсифицировали, - объясняю я ему, разглядывая гречанку, которая зловредно смотрит на меня поверх книги.

Когда я кладу трубку, то чувствую себя таким подавленным, что мне нужно выйти на улицу, немного проветриться. Тяжелые капли дождя падают на землю через голубовато-серый туман, окутавший весь город. Я шныряю туда-сюда по улице целую вечность, совсем замерз, и затем возвращаюсь к Фионе, которая уже проснулась и оделась. Рассказываю ей о Коке. Она начинает придумывать для нас кампанию протеста, кампанию за справедливость, в поддержку безработного алконавта против бывшего мента, с франкмасонами, публикой и судьей с Высокого суда правосудия.

Я даю ей высказаться, потому молчу и думаю про себя: нет, не так работает наша система. Ей уже пора уходить. Я сам обещаю прийти к ней позже, ночью. Надевая свое длинное коричневое пальто, Фиона с любовью обнимает меня за шею. Ее глаза такие ясные, что в них можно потеряться навсегда.

- Во сколько ты придешь?

Я думаю, как ответить на такой простой вопрос, кажется, будто мой ум внезапно расширился до масштабов вселенной. Во сколько?

Заметки об эпидемии №3

В 1827 году Томас Смит, выпускник прославленного медицинского факультета

Эдинбургского университета, вместе со своим братом Уильямом вступили во владение фармацевтическим делом. Они начали производить чистые химикаты и препараты на растительной основе. За десять лет они добудут алкалоиды, в частности - морфий, который они начнут изымать из опиума.

В 1815 году Джон Флетчер Макфарлан, эдинбургский хирург, унаследовал аптекарское дело и положил начало реальной торговли зельем опиума. Затем он стал изготавливать морфий, спрос на который значительно вырос с изобретением шприца для подкожных впрыскиваний. Это изобретение позволило впрыскивать препараты непосредственно в кровоток, чем чрезвычайно повысил их эффективность.

Дело Макфарлана процветало, он начал производить анестетики (эфир и хлороформ) и стерильные повязки. В 1840 году он открыл фабрику, и уже в начале XX века компания «Макфарлан-энд-Кампани» стала одним из ведущих поставщиков алкалоидов в стране.

Оба предприятия продолжали развиваться, поэтому возникла проблема поглощения; и в 1960 году произошло их слияние в единую компанию «Макфарлан Смит Лимитед ». В 1963-м ее начала управлять группа «Глаксо». Она и сейчас дает работу более чем двумстам работникам на своем заводе в районе Горжи Ветфилда.

Считалось, что героин, который хлынул рекой на улице Эдинбурга в начале 1980-х, экстрагировали из препаратов на основе опиатов, которые производили на заводе, хотя это и было противозаконно. Когда были приняты надлежащие меры безопасности, возросший местный спрос на героин устремился на дешевый пакистанский продукт, который к тому времени уже несся потоком на остальные регионы Соединенного

Королевства. Теоретики заговора указывали на то, что сразу после массовых бунтов 1981 волна импортного героина захлестнула всю территорию Великобритании.

Особое внимание СМИ тех времен уделили Брикстону и Токстету.

Беда не приходит одна...

Нельзя было сказать, что Дженни не предупреждали; надо жить на Марсе чтобы не заметить, что тори сейчас применяют серьезные меры против махинаций с деньгами. И суд доказал это на ее примере. Объявив приговор о заключении ее сроком на шесть месяцев, судья пояснил, что его «толкнули к такому милосердию» ее трагические обстоятельства. Так, судья был не из тех, кто отпускает убийцу ее мужа с одним только штрафом.

Когда ее увозили, на лице у нее появлялась то паника, то ненависть! Она умоляла их, молила этих полицейских с каменными лицами, просила о помиловании. Тот филантроп-вегетарианец из государственной защиты, которого ей назначили, выглядел почти так же плачевно, как и сама Дженни, и думал во время суда исключительно о своей карьере в корпоративном праве. Рядом со мной сидела Мария, она сразу разразилась слезами, никак не могла поверить, что все это происходит на самом деле.

- Они не могут ... не могут ... - бессмысленно повторяла она.

Элейн, ее тетя, невестка Дженни - худая, бледная женщина, которая напоминает кухонный нож, - вытирает ей глаза платком. Слава Богу, Гранта, как и во время суда над Диксоном, в зал заседаний не привели, оставив в Ноттингеме с братом Дженнет, Мюрреем.

Никогда не думал, что это все обернется именно так. Я и сам весь дрожу, пока провожаю почти без сознания Марию и Элейн к «Таверне Декон Броди», что на Королевской мили. Этот ресторан - настоящая подобие зала заседаний, здесь тоже несколько дверей, полно преступников, хозяйничает бывший адвокат, да еще и сколько туристов случайно попали сюда, сами не понимая, как такое произошло.

На свой страх и риск я берусь выпить нам с Элейн и колу для Марии, которая, к моему удивлению, сбрасывает один из бокалов на пол.

- Что ты делаешь? Ее вообще не должно здесь быть, - говорю ей я, оглядываясь по сторонам, пока Элейн говорит ей что-то скучное со своим восточным мидландским акцентом. Мария сидит на стуле с высокой спинкой, она вся пылает от гнева.

- Я не вернусь в Ноттингем! Я остаюсь здесь!

- Мария ... лю-ю-юбо-овь ... - растягивает гласные в своем ужасном говоре Элейн.

- Говорю тебе, никуда не поеду! - Она хватает еще один пустой стакан, косточки ее пальцев белеют, когда она пытается сжать его в руке.

- Оставьте ее на пару дней у моей матери, - прошу я пораженную тетю Элейн и затем тихонько добавляю: - А потом я посажу ее на поезд. Она к тому времени уже немного успокоится.

В неживых круглых глазах невестки Дженни появился огонек:

- Если это удобно ...

Не то чтобы я собирался немедленно звонить маме по этому поводу. Вряд ли Мария станет для нее приятной гостьей. Но в любом случае время выбираться отсюда. Пока мы идем по улице Маунд к Принсез-стрит, Мария совсем расклеивается; сквозь слезы она проклинает Диксона, прохожие пялятся на нас. Мы провожаем тонкую, анемическую Элейн до автовокзала, она благодарно устраивается на мягком сиденье «Нэшнл-Экспресс». Мы стоим на платформе, пока автобус не тронется с места, а потом Мария скрещивает руки на груди, смотрит на меня и спрашивает:

- И что теперь?

Я не повезу ее к маме. Им и так неудобно из-за недавнего переезд. Мы прыгаем в такси и направляемся к ее старому родительскому дому, который сейчас, правда, остался без родителей. Конечно, я понимаю: чтобы заставить ее сейчас что-то сделать, надо предложить что-то диаметрально противоположное.

- Тебе надо в Ноттингем, Мария. Твою маму выпустят всего через несколько месяцев.

- Не поеду! Хочу увидеть маму! Не поеду никуда, пока не найду этого ебаного Диксона!

- Хорошо, тогда давай возьмем кое-какие вещи у тебя дома, а потом поедем к моей маме.

- Я останусь у себя дома! Я могу сама справиться!

- Не дури с Диксоном.

- Я убью его! Это из-за него такое случилось с нами! Это все он!

Таксист подозрительно смотрит на нас в зеркало, но я пристально смотрю на него в ответ, поэтому этот любознательный мудак быстро отводит жалкий взгляд на дорогу.

Такси мчит нас к «Кейблз Винд Хауз», я покорно плачу за проезд. Мария выходит из машины, громко хлопнув дверью, и быстро идет к подъезду. Мне приходится почти бежать, чтобы успеть за ней. На несколько ужасных секунд мне кажется, что она закрылась в квартире, но она ждет меня на лестнице с надутыми губами. Мы добираемся нашего этажа, и она открывает дверь.

- Оставь Диксона мне, - мягко прошу ее я, когда мы оказываемся в холодной квартире.

Она садится на диван и хватается за голову, я вижу, как она выпячивает нижнюю губу, будто собирается плакать. Ее тело дрожит, она больше не может сдерживать слезы. Я включаю свет и осторожно сажусь возле нее.

- Это вполне естественно - желать отомстить, я действительно тебя понимаю, - говорю я ровным, мягким голосом, - но Кок был и моим другом, и к Дженни я очень хорошо отношусь, поэтому я сам разберусь с Диксоном, не надо тебе сюда лезть! Она резко поворачивается ко мне, вся в соплях, и начинает трястись, как красавица из «Экзорциста», и кричать:

- Но я уже в это влезла! Мой отец мертв! Мама - в ебаной тюрьме! А он, сука, там, - она тычет пальцем в большое окно, - ходит по улицам, как свободный человек, пьет пиво пинтами, будто ничего не произошло!

Вдруг она подскакивает и бежит к двери. Я - за ней. Но она в умопомешательстве летит вниз по лестнице.

- Ты куда, Мария ?!

- ПОЙДУ И ПОГОВОРЮ, БЛЯДЬ, С НИМ!

Внизу она выбегает из вестибюля и бежит в переулок, в паб, я едва за ней успеваю.

- Ради Бога, Мария! - кричу я и хватаю ее за худенькое плечо.

Но она выкручивается из моих рук, настежь распахивает двери и вбегает в паб. Все поворачиваются в нашу сторону и пялятся. К моему огромному удивлению, Диксон продолжает безразлично заниматься своими делами за барной стойкой. Он спокойно ведет беседу с каким-то своим другом и разгадывает кроссворд. Он поднимает голову, только заметив необычную тишину в помещении. Но это молчание быстро прерывает крик:

- УБИЙЦА! - кричит Мария, указывая на него пальцем. - ТЫ УБИЛ МОЕГО ОТЦА, ПОДОНОК! ТЫ - УБИЛ ...

Вдруг она начинает задыхаться, будто разочарование отняло у нее все силы; я хватаю ее в объятия и веду к двери, как вдруг слышу наглый, хотя и негромкий ответ Диксона:

- А суд считает иначе ...

Я вывожу ее из паба, и свежий воздух придает ей новые силы:

- ПУСТИ МЕНЯ! - ревет она, ее лицо перекошено от злости и горя.

Мне приходится действительно бороться с ней, ее хрупкое тело приобрело какую-то необычную силу благодаря истерике и гневу. Я сжимаю ее, как это всегда показывают в фильмах, и она, в конце концов, вся обмякает и начинает плакать и выть у меня в объятиях; я веду ее по улице, парковке и лестнице, думая, что вот так и появляется настоящее горе.

Когда я завожу ее в квартиру и сажаю на диван, Диксон кажется ей страшным сном, она - у меня в объятиях, я глажу ее по волосам, говорю ей, что все наладится. Обещаю, что останусь с ней столько, сколько она захочет, что мы разберемся с этим Диксоном вместе, только я и она ...

- Правда? - Она снова задыхается, теперь - от жажды мести. - Ты и я?

- Точно, принцесса, именно так. Этот пидор загнал Кока в могилу, а Дженни - в тюрьму, поэтому я возвращаю свое разъяренное, мстительное лицо к девушке и четко обещаю: - Он. Свое. Получит.

- Мы убьем на хуй этого подонка и убийцу!

- Мы с тобой. Поверь мне!

- Обещаешь? - просит она.

Я смотрю прямо в ее отчаянные глаза.

- Клянусь жизнью своей мамы и сестер.

Она медленно кивает головой. Я чувствую, как напрягается ее тело.

- Но ... Надо все хорошо спланировать. Если мы спалимся, отправимся к Дженни. Понимаешь?

Она вяло, огорченно кивает мне.

- Подумай об этом, - подчеркиваю я. - Если мы просто ворвемся туда и убьем его, нам придется остаток жизни провести в тюрьме. чтобы сделать это и наслаждаться фактом того, что этот подонок сидит в инвалидном кресле или вообще похоронен на каком помойке, мы должны быть свободными!

Ее дыхание замедляется. Я держу ее за руки.

- Мы все продумаем. Для этого наши сердца должны быть холодными как лед.

Холодными, как тот мудак. Иначе он победит. На его стороне полиция и суды. А это значит, что мы должны подождать, чтобы сыграть холодно и спокойно, убрав собственную слабину, прежде чем вступать в бой. Если мы где-то накосячим, дадим волю эмоциям, он снова победит. А мы не можем этого позволить. Понимаешь, что я имею в виду?

- Моя голова ... это просто кошмар ... не знаю, что делать ...

- Слушай меня. Мы получим его, - напоминаю ей я.

Она кивает и успокаивается, потирая рукой лоб.

Я и сам немного расслабляюсь, поднимаюсь и начинаю варить смесь.

- Что ты делаешь? - она удивленно таращится на меня.

- Извини, это твой дом, я должен сначала спросить разрешения. Я хочу ширнуться.

- Что? Как это? Героином?

- Да. Слушай, это должно остаться между нами. Я не горжусь этим, но я иногда ширяюсь. Не то чтобы я на это подсел, но иногда мне очень хочется. С тех пор, как твой отец ... - Я чувствую, как у меня голова идет кругом, когда я вижу ее красное, зареванное лицо. - Мне очень, очень плохо, чувствую себя совсем обессиленным.

Лицо Марии замирает, оно как бы из фарфора. Ее взгляд сосредоточен на пузырьках, которые пускает игла в ложке.

- Только это может унять моб боль, - объясняю я ей. - Я употребляю очень мало, просто чтобы не сойти с ума. В конце концов, у меня нет привыкания, просто сегодня был охуенно тяжелый день.

Я впитываю смесь иглой через вату, затем протыкаю шприцем себе кожу. Когда я втягиваю немного крови и она наполняет цилиндр, глаза Марии тускнеют, будто их залили чернила. Кровь медленно возвращается к венам, я больше не чувствую никакого давления, когда к венам попадает и смесь из шприца ...

БЛЯДЬ ... КАКАЯ БЛЯДСКАЯ КРАСОТА ... Я - БЕССМЕРТНЫЙ, НЕПОБЕДИМЫЙ ...

- Я тоже хочу, - слышу я Марию, ее голос дрожит от крайней необходимости.

- Ни в коем случае ... Это - не лучший героин, - говорю ей я, падая на диван и пуская слюни, как экзальтированная младенец, когда наркота укачивает меня, как добрая нянечка. Опять мне к горлу подступает тошнота ... я начинаю медленно дышать, это всегда помогает.

- Зачем ты это делаешь?

- Когда мне плохо ... иногда так случается ... и это всегда помогает ...

Как же мне плохо ...

- Но мне тоже плохо! Что насчет меня? - спрашивает она.

И мне вдруг приходит мысль, что я вижу в ней и Дженни, и Кока одновременно.

- Ты же говорил, что поможешь!

Я грустно смотрю на нее и беру ее руки в свои.

- Ты - молодая красивая девушка, я не хочу, чтобы ты принимала наркотики. - Господи, она - ангел небесный, который спустился в эту невероятно темную лачугу.

- Я имею в виду, что бы заботиться о тебе ... а не уничтожать тебя, - здесь я качаю головой и слышу, как в ней гуляет кровь. – Без вариантов.

- Хуже мне уже не будет! - кричит она, а потом понимает, в каком положении она оказалась. - Но ... но ... можно же только попробовать, как ты говорил. Просто чтобы чувствовать себя немного лучше ...

Я чувствую, как дыхание сжимает мне грудь с такой же силой, как давит содержимое шприца, когда ты тянешь хорошенький, тонкий поршень назад ...

- Хорошо, но только один раз ... потом ты меня отстанешь. Я не хочу этого делать. Но не могу тебе отказать, тебе надо расслабиться. А потом мы подумаем, как достать Диксона.

- Спасибо, Саймон ...

- Наверное, тебе кажется, будто наступил конец света, - киваю я, замешивая для нее наркотик. - Это поможет, крошка. Это заберет твою боль.

Ее лицо становится слабым и тронутым, когда я повязываю ей на тощую белую руку свой кожаный ремень и начинаю искать вену. А они у нее очень и очень неплохие. Я вижу ее страстное желание, острую потребность забвения, и единственное, чем я могу ей помочь, - это помочь даме расслабиться ...

Я слышу, как она стонет и ползет к дивану.

- Хорошо ... как хорошо ... клево ...

Затем я укладываю ее на диван, устраиваю ее голову на подлокотнике, чтобы подготовить ко всему.

- Ты теперь здесь хозяйка, ты должна быть сильной, ради Гранта. Мы будем поддерживать здесь все в порядке. Ради твоей матери и в память о твоем отца. А скоро мы сходим на свидание к ней, - обещаю ей я, вытирая вспотевший лоб. - Хорошо, дорогая?

- Ага ... - отвечает мне она, глядя на меня глазами, похожими на серебряные монеты.

- Уже лучше?

- Да ... очень хорошо ... не думала, что мне когда-нибудь снова будет так хорошо.

- Мы достанем Диксона, он будет весь твой. Ты и я, мы заставим его заплатить за все, - шепчу я, стоя на коленях у этого прекрасного великолепия.

Я глажу ее по голове, подсовываю под нее подушку.

- А сейчас просто расслабься. У тебя был трудный день. Хочешь, я прилягу рядом с тобой ... обниму?

Она медленно кивает, соглашаясь.

- Это так мило ... - она водит мне рукой по лицу, а я придвигаюсь ближе к ее большим пухлым губам.

- Да, я милый. Это потому, что ты такая милая. А теперь давай поцелуемся.

Она смотрит на меня с печальной улыбкой и целует меня в щеку.

- Hет-нет-нет, детка, не так. По-настоящему, как взрослая женщина.

И вот я чувствую ее губы на своих, ее язык в своем рту, и все это делает она сама. Я закрываю глаза, мельком упомянув о бедной Дженни, которая теперь набивает мягкие игрушки в Кортон-Вейл в течение следующих нескольких месяцев. Как сказал судья, это станет примером для тех людей, которые пытаются мошенническим способами эксплуатировать людей, которые действительно нуждаются в помощи. Мне показалось, будто он процитировал тогда выступление министра внутренних дел. Но это станет уроком для Дженни, она там вылижет больше чужих пилоток , чем почтальон - марок. Впрочем, сейчас я могу думать только об обучении ее дочери, потому что мне становится все лучше и лучше от этих долгих влажных поцелуев. Да, вот оно - я действительно не чувствую никакой боли. Потому что сейчас она - моя. Я отрываюсь от нее и смотрю в ее печальные, сексуальные, хмельные глаза:

- Я никогда тебя не брошу, я не такой, как они. Все будет хорошо.

Она жалобно улыбается.

- Ты хочешь этого, Саймон?

- Ага, - отвечаю я; никогда за всю свою ебаную жизнь я не был откровенным, чем сейчас. - Так я коварен.

Как всегда

Я проезжаю Истер-роуд у «заядлого» клуба, когда вижу Лиззи Макинтош, которая бежит к автобусу, пытаясь удержать в руках огромную папку, привычную для любой студентки художественного колледжа. Она чрезвычайно роскошно выглядит: сексуальные черные туфли, шерстяные чулки, короткая юбка в красно-черно-желтую клетку, хотя это могла быть и платье, которое прикрывают большая коричневая куртка, шарф и перчатки. Ее темные длинные волосы даже еще темнее, чем эта куртка.

- Подожди минутку, дружище, - говорю я водителю, который уже собирается ехать.

Я ставлю свою спортивную сумку на пороге, чтобы он не смог закрыть дверь, и опять любуюсь своей милой проблемой.

Это того стоит, потому что она даже еще красивее, когда подходит ближе; на лице едва заметная косметика - только немного подведенные глаза и подкрашенные губы.

- Спасибо ... Томми ... - задыхается она, протискиваясь мимо Томми Бесстрашного в автобус и платя за проезд. - Я так опаздываю ...

Она искренне улыбается мне. Ну я красава! Девушки любят парней с храбрыми сердцами.

- С тебя выпивка, - предлагаю я; тем временем двери закрываются, и водитель пялится на меня, прежде чем тронуться с места.

Холодно; еще октябрь, но сегодня утром земля уже скована морозом, все лужи замерзли. С футбольной точки зрения, гораздо хуже то, что дует сильный ветер.

Но Рентс все равно в Абердине на эти выходные, и мы собираемся просто хорошо затусить вечером, а потом немного поиграть в дерби на Истер-роуд. Поэтому я еду к своей сестре Поли, чтобы оставить у нее сумку и перехватить чего-нибудь.

Меня, конечно, пригласили на чай, но я не уверен насчет ее мужа, того тупомордого говнюка из Ковентри, который все время выглядит расстроенным. Мы все можем так себя вести, но нельзя позволять загнать себя в угол. Никогда не сдаваться!

Но Лиззи ... ух ...

Однако я умалчиваю, куда собирюсь, после чего иду к «Уолли», надеясь, что буду там первым. Но у меня нет ни единого шанса! В углу уже сидит компания во главе с Бэгби, который, кажется, искренне радуется моему появлению: - Томми! Мальчик мой, блядь, пришел, мудак ты ебаный!- Как вы, дружки? - Я киваю Рентону, на котором сегодня черно-красный жакет из джерси, как в «Дэннисе-мучителе», затем - Нелли, у которого на морде появилось новое тату - огромный якорь на всю щеку; вот уебок.

- Ах ты девочка моя, чистый соблазн! - огрызаюсь я, указывая на это уродливое изображение, а затем делаю вид, будто рад видеть Ларри, потому что этого мудака совсем не знаю, и здороваюсь с Дэйви Митчеллом, старым своим другом из футбольной команды, который сейчас работает вместе с Марком у Гиллзланда.

Мы чокаемся бокалами пива.

- Ты там играешь в своем Абердине, Марк?

- Не-а ... - отвечает тот.

Он такой отмороженный, что все время под гашишем. Сидит с такой тупой улыбкой на лице. А когда-то выбивал глупости из бастующих и спид обожал! Вот уже, типичный студентик.

- У меня там совсем нет свободного времени, - продолжает он и тянется за своим футляром для очков.

- У тебя же не было очков, эй? Дай посмотреть!

- Не дам, - отказывается он и прячет футляр в куртку.

Пожалуй, стесняется, бедная дрянь. Присоединился к клубу рыжих и очкастых, вместе с Кизбо!

На его счастье, Бэгби в это время обсуждает с Нелли и Ларри татухи, поэтому поддерживает наш разговор, и я решаю дать очкастому чудовищу отдохнуть. Пока что. Марк - хороший парень, но для такого рыжего мудака он слишком высокомерный и несколько тщеславен.

Бэгби теперь обращается к нему:

- Как там твоя птичка с гордживским акцентом? Фиона, кажется? - Он возвращается к нам и показывает на Рентса пальцем. – В тихом омуте черти водятся, блядь, это о тебе сказано! Не стесняйся, парень, говори!

- Все прекрасно, друг, она - особенная, - нежно улыбается Марк. - Она поехала в Ньюкасл увидеться с сестрой. У нее день рождения ... то есть в ее сестры, понятно?

- Если ее гребаная сестра хоть немного похожа на нее, приводи сучку ко мне, - смеется Франко.

- Договорились, - Рентс отвечает ему этой своей легкой, пустой усмешкой, но я понимаю, что он даже не собирается этого делать.

Затем Марк смотрит на Дэйви:

- Как там вы у Гиллзланда?

- Ладно, все в порядке. Лес часто спрашивает о тебе. И малый Бобби тоже, и все остальные .. А вот Ральфи как был мудилой, так им и остался, - смеется Митч.

- Тот человек ... - мурлычет Рентон. - Этот чмырь - сама сущность мудачества.

- Да, - соглашается Бэгби, и вдруг его лицо становится мрачным; я вижу, что он что-то задумал. - Но таких мудаков немало.

- У тебя что-то случилось? - спрашивает Ларри Франко.

- Я однажды поссорился с этим мудилой еще в Лейте. Он заебывал меня вместе с Филиппом Хоганом. Ебаный борец за свободу. Такое не забывается.

Голос Франко становится таким низким, что можно разобрать каждый звук, чего не скажешь о моментах, когда он говорит обычным, нормальным голосом.- Слышал что-то о той паскуде с Пилтона, брате той шлюхи, - рассказывает он. - Возможно, вы думаете, что после того, как я разобрался с двумя его братьями, он сомкнул пасть?

- Ага, - киваю я, вспоминая беднягу, который истекал кровью в такси. Это было уже слишком.

- Да вот, этот ебаный старший брат всем рассказывает, что он сделает то, сделает это ... Кажется, собирает банду там, в Пилтоне, - признается Франко.

- Ну и что? - подаю голос я, Нелли кивает, тоже соглашается со мной.

Наша уверенность вселяет в Бэгби радость.

- И действительно, если бы каждый раз, когда мне угрожают расправой, я действительно умирал, мне бы и девяноста девяти жизней не хватило!

Я уже собираюсь сменить тему, но тот пидорский Ларри встревает в разговор:

- Но он - каратист. Школы Джорджа Керра. Черный пояс, все такое, - говорит он.

- Да на хуй его, - кричит Бэгби - несколько вкусных ударов по ребрам, и ни одно каратэ не поможет. Ну разве что у него ребра стальные. Стальные они у него?

- Не-е-е ... - бормочет тот. - Я просто говорю ...

- Вот не надо, блядь, «просто говорить», - перебивает его Бэгби.

Мне не нравится, куда это все катится. Хотели немного выпить и начать большую игру. Атмосфера вечера кричит, что время играть в дерби; это как полнолуние для оборотней, все такое.

- Кажется, ты прав, Франко, - говорю я, подмигиваю ему и получаю мрачную улыбку в ответ. - Это только слова. Эти говнюки еще нескоро захотят к нам соваться.

- Да, его брат на подушку для иголок похож, - смеется Нелли.

Я смотрю на Бэгби и вижу, что у него снова каменное лицо. Знаю я этот взгляд.

- Так вот, только они не поняли. Я все еще слышу говно, которое льется изо рта их старшего брата. Он словно забыл о той нашу разборке, надо только, блядь, убить, на хуй, кого-то, чтобы тебя начали воспринимать серьезно. - Он осматривает всех присутствующих и объявляет: - Мы сами пойдем туда и отпиздим того гонкунг-фу мудилу!

Мне становится трудно глотать, будто что-то застряло у меня в горле:

- Когда?

- На болтовню нет времени, - выпячивает губу Франко. - Давайте нанесем небольшой визит. Поговорим, блядь, немного с этим уебком.

Я смотрю на ребят. Они все в игре, даже Марк, который только что приехал на выходные, улыбается и говорит:

- Почему бы и нет?

- А ты с нами не идешь, - возражает Франко.

Марк смотрит на него так, будто его наебали:

- Это еще почему?

- У тебя ебаный колледж. Не надо тебе лезть к этой хуете. Это - не твое дело. Он, посидишь здесь с другом, - с этими словами Фрэнк указывает на Митча.

Рентс качает головой:- Ты – мой друг, Франко. Поэтому это мое дело, - продолжает он, но вдруг отвлекается, потому что вслед за Бэгби открывается дверь паба.

Каждый раз, когда кто-то заходит в бар, Рентс пристально разглядывает нового посетителя.

Бэгби притягивает Марка к себе, кладет руки ему на плечи. Он смотрит прямо в его опустошенные глаза.

- Вот что. Сейчас твое дело - учиться хорошо и выбраться из этой дыры. Ты, видимо, совсем травы обкурился, мудак, блядь. Только на это и способен!

Я смотрю на Митча. Он - один из моих лучших друзей, но я так давно его не видел. Поэтому я говорю ему и Марку:

- Вы двое - ждите нас здесь. Мы скоро вернемся.

Митч кивает, а Марк сначала оглядывается по сторонам, будто собирается протестовать, но потом пожимает плечами. Когда мы задерживаемся, чтобы допить пиво, он выглядит и успокоенным, и несчастным одновременно из-за того, что его оставляют в баре.

Рентс - не агрессивный парень, но и у него случаются особые моменты.

Он забил до полусмерти Эка Уилсона еще в школе, а другому парню разбил о голову бутылку после первого курса. Эти его поступки казались действительно из ряда вон выходящие, так как обычно он так себя не ведет. Говорит, что становится агрессивным только тогда, когда действительно напуган. Митч пригодился бы в драке, но он - с Толкросс, поэтому это не его бой.

Нелли и Франко - настоящие маньяки, и еще этот Ларри-мудак, вообще машина для убийства. Мы выходим из бара и садимся в фургон Нелли, мы с Ларри на заднее сиденье. Пока мы выезжаем в Пилтон, Бэгби с места у водителя дает нам установки, он полностью увлечен.

- Вы остаетесь в фургоне, но пока я вас не позову! Как заору во всю глотку, только тогда появляйтесь!

- Ты уверен? - спрашиваю я, потому что эта ситуация - не из рядовых, и я точно не чувствую себя Томми Бесстрашным именно сейчас; иногда такое со мной случается, и меня охватывает страх.

- Делай, как я говорю, - ревет Франко, - я позову, когда будет нужна ваша помощь!

Я замолкаю, он уже решил что-то для себя. Всю дорогу я таращусь на затылок Франко и думаю о том, сколько раз нужно его ударить, чтобы свалить. Каким должно быть волшебное комбо, которое снесет его с ног; короткий прямой удар по корпусу, еще один, прямой правой, хук левой, правый апперкот, прямой левой, хук правой, хук левой. И еще этот ебаный Ларри ... ага, один хороший хук правой легко сокрушит его слабую челюсть...

Ниже по улице, в глубине района, мы видим, как малые ребята играют в футбол на голой земле. Нелли опускает окно:

- Ребята, подскажите, где живут Френчарды?

Малые смотрят друг на друга, потом один из них указывает в сторону старых коричневых домов в конце улицы, которые уже начали восстанавливать и кое-где подкрашивать белым.

- Там, на холме, квартира двенадцать.

Я знаю Холм; небольшая возвышенность с церковью на вершине и парой магазинов внизу. Мы останавливаемся у указанного дома перед какой-то почти полной вагонеткой. Франко выходит из машины, тычет пальцем в сторону квартиры на первом этаже дело

- Там они и живут, - с сосредоточенным видом говорит он.

Затем он шагает на другую сторону улицы, подходит к вагонетки, рыщет там немного. Широко открывает глаза, когда видит какую-то рейку, она свисает пря мо из старой покоробленной кованой ограды, которая вообще выглядела так, будто прямо в нее въехала какая-то машина и разнесла до основания. Он берет ее двумя руками, крутит ею вокруг себя, как битой. Затем следует к дому, оставив свою дубинку там, где нашел, - за воротами. Ага, теперь и я вижу их квартиру на первом этаже, вижу даже, как они смотрят телевизор в гостиной, и я поверить не могу, что это все происходит на самом деле, когда Франко подбирает с земли кирпич и с ебаным хохотом швыряет его прямо в окно! Ужасный рохот, слышны крики. Я смотрю на Нелли, мы уже готовы схватить этого напыщенного подонка и быстро убраться отсюда.

- ТУК-ТУК! ЕСТЬ, БЛЯДЬ, КТО ДОМА? - кричит Франко с улицы.

На первый взгляд казалось, что весь мир исчез, остались только эти рваные шторы, на улице вдруг стало тихо и безлюдно. Большинство из соседних домов и так развалились, кто-то навсегда покинул их, а кто-то только собирался восстановить здесь себе новый дом.

Но только не дом Френчардов. Сначала на пороге появляется тот огромный сукин сын, потом его жена выдвигается в окно, пальцем указывает на Франко и кричит:

- ЭТО ОН! ТЫ! ТЫ! ТЫ ЧУТЬ НЕ УБИЛ МОЕГО МАЛЬЧИКА!

- Я только его проучил немного, - насмешливо смеется Франко. - Хотел бы убить, то убил бы тотчас!

Крепыш краснеет от ярости и бежит к воротам, прямо на Франко. Тот выжидает, делает маленький шаг назад, подбирает свою рейку и хуярит ей прямо отбросу в челюсть, одним быстрым и легким движением. Тот падает на землю, как груда кирпичей, от этого зрелища пробирает до костей, но Фрэнк на этом не останавливается - он двумя руками захватывает рейку с другого, более удобного конца и бьет ею бедняге по яйцам. Затем уже кулаком пару раз дает парню по морде и приговаривает: - ДЕРЖИСЬ, НА ХУЙ, ПОДАЛЬШЕ ОТ ЛЕЙТА!

Парень лежит совершенно неподвижно, по асфальту под ним уже растекается лужа крови. Ой, блядь, мне самому плохо. Почему-то я вылезаю из фургона и шагаю к Франко, который яростно смотрит на меня, но я все равно останавливаюсь рядом с ними и смотрю на этого парня. Выглядит он совсем плохо. Фрэнк раскроил ему всю голову. Его зубы разбросаны по асфальту, как домино, которое смахнули со столика в баре. Ой, Господи, блядь, Иисус ...

Его жена зовет двух своих сыновей : - ДА СХВАТИТЕ ЖЕ ЕГО!

Рядом с ней стоит и девушка, она обкусывает ногти, а старая прыгает на месте, как торговка рыбой, которая нашла кучу дерьма у себя на пороге.

- НУ-КА, БЛЯДЬ! ХВАТАЙТЕ ЕГО!

- ДАВАЙТЕ, ИДИТЕ СЮДА! - ревет Бэгби, вызывая на бой двух братьев, пока их отец тяжело вздыхает у его ног.

Но братья только стоят и глазеют на него, они в глубоком шоке.

И не только они.

- Господи, Боже мой ... - говорит Ларри, который высунулся в окно фургона; его глаза горят в темноте, будто в машине сидит не человек, а бешеная собака. Их мать кричит, аж надрывается:

- Хватайте его, тупые подонки!

А Бэгби еще и смеется, заливаясь дьявольским хохотом:

- Ничего они не сделают, - тут он смотрит вниз на мускулистого мужчину, - и он ничего не сделает!

Затем он переводит взгляд на девушку и кричит ей:

- Если у тебя мальчик, рожай лучше, но если девушка - она точно не моя!

Он бросает рейку на землю, разворачивается, кивая нам головой, и залезает в фургона, на переднее сиденье. Я иду за ним. Нелли давит на газ, и мы оставляем поле боя. Мать еще кричит на сыновей, когда они с помощью девушки пытаются поднять отца с асфальта.

Франко поворачивается к нам с Ларри:

- Вот что случается, когда совсем в голове ничего нет.

Когда мы делаем круг почета у заброшенных домов и старых магазинов, он высовывается из окна и кричит:

- ВОТ ВАМ, ПИЛТОНСКИЕ ОТБРОСЫ, СИДИТЕ ЗДЕСЬ И НЕ СУЙТЕ НОСОВ, КУДА НЕ НАДО, БЛЯДЬ!

Мы несколько беспокоимся за полицию; вряд ли эти говнюки сами туда позвонят, но копов мог вызвать какой-нибудь их старый сосед. Хотя у меня серьезные сомнения по поводу того, что менты отвлекутся от своего обеденного перерыва в участке Драйло.

Франко никак не может успокоиться, сидит на своем месте, а на всю рожу - ужасная улыбка.

- Много суеты из-за того, что какая-то ебаная шлюха залетела. Когда в следующий раз буду трахать ее, суну ей в жопу, чтобы точно потом ни в чем уже не обвиняли.

- Романтика жива, да, Франко? - улыбается Нелли, выворачивая руль в сторону Вест-Грантон-роуд.

- Может, и так, но эти пилтонские ошметки - совсем другое дело. И это еще не конец, - яростно ревет он. - Вообще все только начинается!

Должен признать, я совсем очкую, мое сердце бешено бьется, пока мы не останавливаемся в гараже у Ньюгейвена, который якобы принадлежит Нелли, но ключи от него почему-то у Бэгби. Затем наша компания разделяется, каждый идет своим путем. Сам я возвращаюсь к Митчу и Рентсу, которые ждали меня в пабе. Когда я добираюсь до нужного места, то вижу, что Митч сидит один, Рентона нет рядом.

- А где Марк?

Митч пожимает плечами.

- Пошел куда-то с этим малым, как его, он потом подошел ... Мэтти, ага. Сказал, им надо о чем-то перетереть, но он вернется, - объясняет Дэйви, а затем спрашивает: - С ним все в порядке? Как-то он странно себя ведет, то есть странно даже для Марка, а я с ним долго вместе работал, неплохо его знаю.

- Да ... - смеюсь я. - Кажется, все в порядке.

- Уверен?

- Разве что немного обкуренный. Вообще, думаю, он просто влюблен в эту киску з Абердина. Пожалуй, отошел курнуть или спида глотнуть, если я хорошо его знаю, - отвечаю я. Да, я завидую Рентсу, у него все хорошо; красивая девушка, хорошее образование. точно знаю - только он закончит универ, сразу уедет отсюда навсегда. В этом он для меня - как бог, я сам вообще-то домосед. Хотя и хотел бы уехать отсюда. Это было бы очень клево.

- Ну хорошо, - говорит Дэйви и допивает свое пиво. Затем трясет пустым бокалом, и я понимаю, что это значит.

- Повторим?

- Как всегда.

Холод

Юнион-Стрит

Еще один день стоического хождения по Юнион-стрит под сильными порывами ветра. Могло бы показаться, что Эдинбург - это строгое холодное место, но Абердин в этом плане даст ему фору. Можно всю жизнь прождать, пока серое небо здесь станет в конце концов голубым. Но я все равно почему-то брожу здесь, не имея никакого желания возвращаться домой.

Последний раз, когда я был в Эдинбурге, мы ходили к Лебедю вместе с Мэтти, Кочерыжкой и Кизбо.

Сам не знаю, как я оказался тогда у Джонни в притоне, вообще-то я ехал по своим делах и только хотел найти мелочь в карманах, пока таксист материл меня, на чем свет стоит. И вдруг я понял, что нахожусь на Толкросс. Помню, солнце вышло тогда из-за туч, одарив гостиную Джонни ярким светом и безжалостно осветив наши недостатки, присущие всем смертным.

Я сделал свои дела, а потом мы с Мэтти и Кочерыжка встретились с другими парнями в баре «Роузберн», который открылся незадолго перед дерби. Потом мы пошли в «Хеймаркет», где выпили еще. Бар тогда разделился на два фронта фанатов, началась драка, и когда ситуация стала совсем угрожающей, приехала полиция и разняла эту честную компанию. Игра тогда закончилась скучной ничьей без единого гола. Я был обдолбан, поэтому большая часть игры прошла мимо меня, но помню, что в конце игры «Хиббс» показали себя и едва не выиграли; Макбрайд обошел игрока из команды соперника, спасовал Джукбоксу, который обошел еще какого-то мудилу и спасовал Стиву Кауэн, который точно ударил правой по мячу, но тот не попал в ворота благодаря вратарю противников. Сонный Кайфолом тоже был под кайфом, мысленно он весь был с той малой кошечкой, Марией. Она несколько юная для него, но мне показалась совсем без тормозов, видимо, потому, что осталась на произвол судьбы.

С Бэгби тогда вообще происходило что-то странное, он никак не мог заткнуться. Он с Сейбо и еще несколькими ребятами раздавили тех мудаков с Фаунтейнбридж. Он бы просто с ума сошел, если бы удерживал все это дерьмо в себе, точнее и сказать нельзя. Но этот эдинбургский хаос напомнил мне, насколько сильно я привык к устойчивому порядку своей жизни в Абердине. Он заставил меня понять, что все мои свободолюбивые претензии - это дерьмо собачье. На самом деле я просто погряз в рутине, каждый раз проживая свою жизнь, ожидая тот момент, когда она прерывалась внезапными приключениями. В этом мне искренне помогал героин. Но, с другой стороны, у меня были Фиона, обучение и эти мои прогулки. Кроме того у меня была другая причина для того, чтобы ездить домой не так часто: я нашел себе источник наркоты здесь, в Абердине.

Я бродил по улицам; все гулял и гулял целую вечность, несмотря на погоду. Казалось, у меня нет никакой цели, но на самом деле я постоянно возвращался к железнодорожному вокзалу у доков. Я останавливался там и смотрел на гигантские суда, направлявшиеся в Оркни, Шетланд и еще хуй знает куда. Отовсюду доносились пронзительные крики чаек; иногда, когда я гулял по Регент-Квей, мне казалось, что они смеются, подшучивают надо мной, будто знают, о чем я думаю, хотя мне это и самому не было известно.

О, эти морские пабы «Корона» и «Якорь», таверна «Регентский город», больше похожая на огромный бордель, и «Убойный причал». Невзрачный «Пи-пи», который находится чуть дальше, в переулке, где я всегда завершал свои прогулки.

Садился там, заказывал себе пиво, но искал совсем другое. Ждал этого «другое».

Я почти чувствовал его. Но просто сидел на одном и том же месте, потому что знал, что если долго ждать-то, то однажды точно дождешься.

Там я его и встретил; он сидел в одиночестве у музыкального автомата, читая «Файнэншл Таймс», на столе перед ним стояла банка «Пепси». Такой равнодушный. Его черные с проседью жирные волосы были совсем тонкими, кое-где переходя в какой-то голубой оттенок. Растрепанная чахлая бородка - жидкая поросль отдельных пятен волос на его подбородке. Его крупные желтые зубы, казалось, просто лезли наружу, когда он раскрывал рот. Иными словами, он был абсолютно похож на нарика. В отличие от меня, кстати. Я казался всем чистеньким зубрилой-студентом, которому повезло с хорошенькой подружкой. И я не мог быть на него похожим, потому что имел яркие глаза, чистую кожу и белые зубы, которые Фиона меня даже приучила чистить нитью. Но когда он увидел меня, то сразу догадался. Так же, как и я. Я сел рядом с ним.

- Как дела? - спросил он.

Не было никакого смысла что-то скрывать.

- Не очень. Неважно, что и говорить.

- Трещит?

Хуй его знает, что это означало, но его вопрос прозвучал, как в тумане - мне действительно было плохо. Еще раньше я почувствовал себя так, будто немного простудился: тяжесть в конечностях, в голове кружилась, боль в суставах. И сейчас, когда я встретился с этим парнем, мне совсем захотелось ширнуться.

- Это тебе надо принять какие-то лекарства, парень?

- Да.

Он посмотрел на меня таким мутным, особым взглядом, который я уже видел у старых героинщиков.

- Ты иди, прогуляйся по кварталу, - прогундосил он ко мне. - А я найду тебя у ворот доков через десять минут.

Он замолчал и вернулся к своей газете.

Мне пришлось прождать целых семнадцать минут, пока он вышел из бара и направился ко мне. Мне с того момента стало совсем плохо. Это точно была не физическая зависимость, уверен, как после тусы на выходных, но все мое тело и ум страстно желали дозы. Я бросил все силы на то, чтобы скрыть свой всеобъемлющий восторг и пыл, пока мы поднимались в его заброшенную квартиру, а затем - заключали соглашение.

Дом Дона как две капли воды была похож на притон Лебедя, квартиру Денниса Росса, Майки Форрестера или хотя бы на нашу, что на Монтгомери-стрит.

Одни и те же плакаты, неряшливо прилепленные на отвратительные, грязные узорчатые обои, которые клеили на эти стены какие-то мудаки, которые уже умерли или такие старые, что только и мечтают о смерти. Кучи хлама, грязные тарелки в раковине - все обстановка напоминала какой-нибудь городок на побережье Средиземного моря, который только пережил землетрясение. На полу повсюду валялась старая одежда - наверно от неудачников, которые недавно здесь тусовались.

Дон сварил дурь для нас обоих. Я ощупал свою правую руку, с удивлением заметив на запястье новую, прекрасно заметную вену. Укололся в нее. Наркота оказалась совсем, совсем неплохой, поэтому меня сразу накрыло. Героин побежал по моему телу, и я неизбежно расцвел от него, будто растение под весенним солнышком. Затем у меня в желудке проросло что-то сочное и кислое. Я рыгнул, Дон заметил это и подсунул мне свою «Файнэншл Таймс», но я отказался. Неприятный позыв прошел, и теперь я чувствовал себя непобедимым.

Хотя я уже был готов откинуться и кайфовать от героина (сам не знаю, как мне бы это удалось с ужасной кассетой «Грейтфул Дед», которую поставил Дон), он зачем-то захотел поговорить - даже после того, как ширнулся сам. Этот мудила себе хорошо сварил, но я бы не сказал, что его слишком накрыло. Интересно, сколько он уже сидит на игле.

- Ты ... из Эдинбурга, парень? Значительная там наркота.

- Ага ... - сказал я.

Я хотел было объяснить ему, что мы, лейтовцы, считаем себя отдельным от Эдинбурга городом, но как-то растаял и ушел в кайф, и все остальное показалось мне лишними заботами.

- Я тоже оттуда, - он достал маленький пакетик с белым веществом и посмотрел сквозь него на яркий свет лампочки. - Такое только там и делают: где-то в прекрасном Горги. Сикера знаешь?

Хуй его знает, к чему он вел с этим ебаным Горги, я - простой лейтовский парень, но que sera.

- Слышал о нем.

- Да, он - еще и подлец. Подальше держись от этого хуя лысого.

Я улыбнулся нашему тупому, пустому разговору. Мы неизбежно столкнемся с этим Сикером, по крайней мере встретимся где-то. И единственное, что меня удивляет в этой ситуации, - так это то, что мы до сих пор не знакомы. Так я сидел там, пока Дон бормотал что-то и в комнате не стало совсем темно. Меня не интересовало, что он там говорил; этот мудила мог бы рассказывать мне о маленьком щенке своей племянницы или о трупе под полом, но я наслаждался исключительно ритмической монотонностью его голоса.

Когда я почувствовал, что могу тронуться с места, то встал и направился в общежитие. Фиона оставила мне записку на двери.

М.

Звонила, но одного сексуального роскошного парня с Лейта не было дома. Ха-ха.

Увидимся завтра на истории Возрождения. Хочешь - приходи и сегодня, попьем чаю ... с кексом?

Люблю тебя, целую много раз,

Ф.

Моя рука задрожала. Люблю эту девушку, люблю безумно. Я почувствовал ужасный спазм где-то в желудке, когда понял, даже несмотря на мой настоящее состояние, скоро она станет для меня менее важной, чем тот парень, которого я только встретил и который мне вообще не нравился. Но сейчас она прозвучала тихонько, будто шепотом, песня героина, которая заглушила эту разумную мысль: «Все в порядке, у тебя все в порядке».

Но к ней я так и не пошел. Я упал на кровать и стал разглядывать потолок. Утонув в анемической, больной дремоте, я проснулся утром от голода. Понял, что не ел ничего с вечера. Моя одежда лежал на полу возле кровати; каким-то странным образом вчера я даже разделся. Я нашел у себя на руке желтый синяк и решил не идти сегодня на занятия по истории.

Зато я пошел прогуляться. Было холодно. Где-то на крошечную минутку серые облака расступились и сквозь просвет прорвался солнечный свет, осветил весь город, отражаясь от сияющего гранита. Кровь стучала в моей голове, мне захотелось быть в другом месте, только не здесь. Затем солнце снова спряталось, и я оказался в серой, тяжелой клоаке. Это мне нравилось больше; я вообще люблю, когда мои мысли медленно плывут под этим небом, а сам я стою освободившись от давления и своей тяжелой ноши бесконечного мирского выбора.

Я только изменил одну каменную могилу на другую, чуть дальше по побережью. Но дела были не так плохи; Абердин мне нравился. Мне нравился это город, нравилось подавляющее большинство людей, которые здесь живут. Они все такие крутые, такие простые; здесь нет ни одного мудилы, который считает себя настоящей легендой, в отличие от шотландцев, живущих в низине и верят, что они - пуп земли, хотя это крайне скучно. Здесь я мог забыть об общественной жизни обычного студента, чтобы просто выпить со старыми друзьями, которые будут рассказывать мне рыболовные истории. Футбольные фаны, которые обсуждают каждую игру; и им даже никогда не надо как-то преувеличивать свой весомость, это все в них воспринимается как обычное фактическое обстоятельство. И кстати, во всех указанных местах я - единственный студент среди обычного народа.

Все эти замечательные места расположены близко от колледжа «Маришаль», корпуса Абердинского университета, украшенного граффити. Только случайно меня изредка заносило в бар студенческого союза вместе с Бисти и еще парой корефанов или с Фионой. Но в целом я старался избегать его, используя для этого каждую возможность. Однажды я оказался там на вечеринке в честь дня рождения Джоанны. Она уже изрядно напилась, когда обратилась ко мне при всей компании с какими-то непонятными обвинениями:

- Что ты делаешь все время, Марк, куда ты всегда исчезаешь?

Кто-то добавил что-то про «загадочного Марка Рентона», но я заметил, что Фиона смотрит на меня так, будто ответ интересует и ее. Меня уже уставились все, и мне оставалось только рассмеяться и сказать то о том, что я люблю прогулки. На самом деле все последнее время я тратил на тусы по докерских барах и поиски встречи с Доном.

Фиона пришла ко мне утром в субботу. Она не была обижена, потому что хотя мы и официально находились в отношениях, у каждого из нас было и собственно, независимая жизнь. Эдинбург был достаточно близко, чтобы я мог списывать свои исчезновения на поездки домой, чтобы провести вечер с друзьями или утешить свою скорбную семью. Но на самом деле я торчал у Дона на диване в том районе Абердина, где студентов или преподавателей встретить было просто невозможно. Однако на этот раз мое отсутствие на занятиях в течение всей недели произвела на нее впечатление, она поняла, что со мной что-то происходит.

- Марк ... Где ты был? С тобой все в порядке?

- Кажется, грипп подхватил.

- Выглядишь плохо ... милый, я сейчас схожу в аптеку и принесу тебе какие-нибудь лекарства, хорошо?

- А можешь мне лучше отксерить свои конспекты о Возрождения?

- Да. Надо было тебе сразу мне сказать, что ты так сильно заболел, глупыш мой, - сказала она, поцеловала меня в потный лоб и вышла из комнаты.

Она вернулась где-то через полчаса, принесла лекарства. Потом пошла на работу.

Я немного подождал, хотя мне очень хотелось убежать из этой затхлой комнаты, от этого химического запаха, моего запаха (как она только не почувствовала этот запах? Даже я сам его чувствую!); затем вышел на улицу и пошел вниз по улице.

Фиона работала волонтером по субботам: занималась с бедными детьми, уличными хулиганами, которые, однако, любили ее. Любой ушастый псих всегда краснел от удовольствия, когда она просто здоровалась с ним; телки с вечной жвачкой во рту и мутными взглядами вообще боялись ее внезапного внимания. Несколько недель назад во время своих «путешествий» я заметил ее на улице - она как раз встречалась с компанией этих малых дебоширов у «Лимонного дерева». она выглядела счастливой и казалась такой обычной ... Рассказывала им о том, что мы снимем квартиру вместе в следующем году. Затем о нашем выпускном, ежедневной работе с девяти до пяти, новой квартире с ипотекой. Потом - помолвка. А там и свадьба. Еще одна ипотека, на этот раз - на дом. Дети. Новые расходы. Затем четыре «Р»: разочарование, развод, расстройство и разрушение. Это все так предсказуемо. Хотя она и говорила всегда, что она не такая, как все, она была именно такой - обычной.

Вот чего она ожидала. Но я любил ее и хотел скрыть то уродство, которое она взрастила во мне. Я знал, стоя там, посреди улицы, наблюдая, как она терпеливо ведет в театр детей, словно котят, знал, что мне никогда не стать таким. И она не будет моей никогда, моей по-настоящему, так, чтобы я мог отдать ей всего себя. Возможно, все это было мое заблуждение. Ее мир просто временно принял меня в свои объятия. Стремления моих родителей были так же приличными. Как же я ненавидел это слово. От него у меня мурашки бежали по телу.

Но для них это было важно.

В магазине я занял выгодную для наблюдения позицию, слушая их разговор, доносившийся из соседнего кафетерия. К Фионе и детям присоединился какой-то чмырь, странный, но настоящий энтузиаст:

- Мальчики и девочки, отложите, пожалуйста, свои бумажки и ручки пойдем со мной.

Она могла бы быть с таким, как он. Пожалуй, с более спокойным парнем, у которого секса никогда не было, пожалуй, немного понятливым , чтобы можно было водить ее за нос, но по сути - именно с таким. Оденьте его в пиджак, представьте очки на его роже, или наденьте его в футболку сторонника регби и накачайте ему мышцы, и не заметите никакой разницы, потому что обычный - он и в Африке обычный.

Я пошел домой. Когда вернулась Фиона, я сидел на диване и ждал ее. Я ничего не съел за весь день, только выпил пару таблеток от простуды. Ее волосы было мокрыми от дождя. Она протерла их полотенцем, которое принесла с собой в сумочке. Я поставил чайник и сделал горячий шоколад.

Зная, что я всегда завожусь от вида ее мокрых волос, Фиона было посмотрела в сторону кровати, но потом поняла, что я так плохо себя чувствую, что вряд ли подхвачу ее на руки и брошу ее туда.

- Ты весь дрожишь, милый. Тебе надо сходить к врачу ...

- Можно сказать тебе кое-что?

Ее глаза широко раскрылись, так же как недавно - в ее учеников, когда они смотрели на нее, и она ответила:

- Да, Марк, что-то случилось?

Я знал, что не смогу сказать ей то, что у меня на самом деле на сердце, но чтобы это скрыть, надо было придумать что-то так же важно и интимное.

- Мой младший брат ... - услышал я свой голос, почти удивившись его звучанию, будто это кто-то другой заговорил в моей комнате. - Я никогда об этом никому не рассказывал ...

Девушка кивает, заворачивает волосы в полотенце и берет в руки дымящуюся чашку. Она выглядит, как обманутая птица с рекламы «Нескафе».

Я прочищаю горло, пока она садится на стуле в позу лотоса.

- Малый Дэйви очень любил Мэри Маркес, которая вела шотландские новости по телеку. Ты могла тоже видеть ее, она такая ... на итальянку похожа. Загорелая, с кучей косметики на лице, огромный акцент на глаза и яркая красная помада.

- Кажется, я ее видела. Вечерние новости?

- Да, это она. Однажды я заметил, что малый Дэйви возбуждается от того, как она читает текст на камеру. Он так глубоко дышал. И от меня не скрывалась реакция на эту женщину, которая проходила в его штанах ... Фиона с пониманием кивнула. Я увидел красное пятнышко на ее джинсах, на коленке, я ее никогда раньше не видел. Пожалуй, краска с какого занятия с детьми.

- Я всегда ухаживал за ним по пятницам вечером. Когда начались шотландские новости, я увидел, как малый уставился на телеэкран, как у него началась заметная эрекция, и тут я подумал, блядь, ему же пятнадцать, малый бедняга ...

Понимаешь, к чему я веду?

- Да, - отвечает Фиона; печально, но как-то отстраненно. - В нем проявляется сексуальность, но он не может ее реализовать.

- Прямо в точку, - выдыхаю я с облегчением от того, что кто-то смог это, блядь, понять. - И я решил ... что надо ему подрочить.

Фиона опустила глаза вниз, но затем встретилась взглядом со мной. Она поджала губы. Ни попросила меня продолжить свой рассказ, но и остановиться тоже не просила.

Я глубоко вздохнул.

- Так я и сделал. Кажется, я помог ему.

- Марк ...

- Знаю, все знаю ... Это - мой брат, это почти секс, но там не было ни чувства. Теперь я это понимаю. Тогда я мог думать только о том, чтобы довести его до разрядки, помочь так, как я помогал ему, когда выбивал жидкость с его легких. Так я и поступил. Малого всего затрясло, он кончил почти в секунду. А потом довольно задремал. Я никогда раньше не видел его таким умиротворенным. Я все убрал, пока он переживал лучшие мгновения своей несчастной жизни. И я решил, что не нанес ему никакого вреда.

- И что случилось дальше? - Моя история заинтриговала ее, девушка поставила чашку на пол, не отводя взгляда от моего лица.

- Он начал ждать следующего раза. Аутичные дети запрограммированы на рутину.

Они - как часы. Завтракают в одно и то же время, ложатся спать тоже. И это стало его пятничным мероприятием; если он пропускал какие-то обычные физические упражнения, то мог делать их самостоятельно, хоть целый день. Но когда начинались новости, он смотрел на экран, потом на меня и начинал кричать так: МЕ-ЕЙ-ХЕ-Е- Е-ЕЙ! МЕ-ЕЙ-ХЕ-Е-Е-ЕЙ ... Обычно я не мог помочь ему в другие дни, когда все были дома.

У Фионы на лице появилась отвращение. Она сидела прямо, скрестив ноги на стуле.

- Они все думали, что он просто зовет меня, «Ма-а-р-к-и», считали это трогательным. Только мы с ним знали, что он кричит «Мэри», - объясняю я; Фиона ничего не говорит, это лишает меня присутствия духа. - Ты считаешь, я был неправ тогда?

- Нет ... - неуверенно отвечает она. - Конечно, нет, милый ... Просто это ... это ... Ты не мог рассказать им о Дэйви?

- У нас не такие отношения. Они же мои родители.

Фиона меланхолично кивает, снова берет чашку и греет ее в ладонях.

- Поэтому я продолжал дрочить ему, каждую пятницу, когда он смотрел Мэри по «ящику». Было нелегко, и становилось еще сложнее. Ее же показывали в студии и часто, когда он уже был готов кончить, трансляцию прерывали, и тогда он начинал кричать, а иногда даже с кашлем. Но я не сдавался. Для него это переросло в настоящую зависимость. Однажды я забыл о том, что Билли как раз должен был вернуться домой из Белфаста. Я не слышал, как он тихонько зашел в комнату, он всегда так проскальзывает, чтобы сделать маме сюрприз. он подкрался к нам сзади ... Именно тогда, когда на экране появилась Мэри.

Фиона широко открыла глаза.

- Да ... да ... он поймал тебя на горячем? Твой Билли?

- Хуже. Он зашел как раз в то время, когда малый Дэйви кончил и его сперма разлетелась во все стороны, попав в основном на Билли - на его лицо и на его армейскую форму.

Фиона прикрыла рот ладонью:

- Господи ... Марк ... и что дальше?

- Он оттянул меня от Дэйви, швырнул на диван и начал бить ногами по бокам. Я встал и ударил его несколько раз в ответ, но мне хорошо тогда досталось. Малый Дэйви вопил и кричал. Соседи услышали шум, миссис Макголдрик начала стучать в дверь, угрожая, что вызовет полицию, которая могла бы спасти меня от жестокой расправы. Мы оба уже успокоились, когда вернулись родители, но они сразу догадались, что мы дрались. Они начали нас допрашивать, и в конце концов каждый из нас рассказал свою версию случившегося.

- И что они сказали?

- Они преимущественно остались на его стороне. Назвали меня озабоченным ушлепком. В скором времени я закончил школу. Я так и не смог объяснить им, почему делал это. Инвалиды имеют право на сексуальность! - Я умолкаю, ожидая дальнейших вопросов, но она молчит тоже, кивая в знак сочувствия.

Но в этой тишине я вдруг понимаю, как это выглядит со стороны. Знаю, что если бы у нее была сестра-инвалид, Фиона никогда в жизни не стала бы ей дрочить. впервые я мысленно признаю, что я - больной на всю голову, хоть что-то со мной точно не так. И я уже почти умоляю ее понять меня:

- Он мучился, а я только хотел помочь ему немного расслабиться. Я ни в коем случае не получал от этого удовольствия! - На мгновение взгляд Фионы стал светлым, как лучик солнца, но затем ее лицо снова стало спокойным.

- А сейчас ты мог бы им все объяснить? Маме с папой?

- Я пытался, несколько раз, но каждый раз делал это не вовремя. Кроме того, считаю, это все равно никак не повлияет на их отношение ко мне.

Она громко выдыхает.

- Напиши им письмо. Так тебе легче будет сосредоточиться и рассказать все так, как оно было.

- Не знаю, Фи ... Мне вообще кажется, что это не так важно, - отвечаю я, вдруг почувствовав себя утомленным до смерти, и сползаю со стула, обнимая себя за плечи.

- Для них это очень важно, Марк. И для тебя тоже, иначе ты бы мне это не рассказал.

- Знаю, - ответил я, признавая поражение. - Я уже думал об этом. Спасибо, что выслушала меня.

- Да, любимый ... - грустно улыбается Фиона, и вдруг замечает, что я весь вспотел и дрожу. - Пойду домой, а ты хорошо поспи.

Она встает, касается моего лба рукой, а потом целует. Ее объятия кажутся мне тяжелыми кандалами, я с облегчением вздыхаю, когда она уходит.

Выждав добрых несколько минут, я иду к аппарату и звоню Кайфолому на Монтгомери-стрит. Я рискую и рассказываю ему о Доне и спрашиваю, что он думает по этому поводу. Он мне ответил:

- Тебе нужна только дурь.

После небольшого протеста я впервые понял, что он прав. И понял, что надо завязывать с этими делами. Я не обращал внимания на то, что он продолжал, пока не пошли гудки.

Остановись прямо сейчас, или вся твоя жизнь пойдет псу под хвост.

И все, на что меня хватило, - это выйти на улицу и пойти по холодному, со шквалистым ветром, городу на Юнион-стрит.

Балтик-Стрит

Металлический привкус крови напомнил Марии Андерсон о том, что у нее кончилась жвачка. Плюнув на серые, влажные камни, она поправила волосы и намотала прядь на палец; отпустила и снова повторила эту несложную процедуру. Они еще не завалили Диксона, но она не смирилась бы с одним компромиссом. Отомстив, они с Саймоном поедут отсюда вместе в Лондон или еще куда-то. У него были грандиозные планы.

Кайфолом наблюдал за девушкой с порога. Ее маниакальное поведение напоминало ему о псе, который когда-то жил у Рентона, как он вертелся вокруг себя в корзине и только потом засыпал. Дела были совсем плохи после всего, что он наобещал. Кайфолом был до глубины души разочарован, когда обнаружил, что он у Марии был не первый. Какой-то парень из школы и испанский официант-опортунист получили золото. Единственной компенсацией для него стало то, что ему удалось расширить ее горизонты и - что греха таить - свои тоже. Она была очень горячей, когда сама того хотела, в тот короткий промежуток времени перед тотальной слабостью, когда ты понимаешь, что сейчас твое тело оставит все это растущее напряжение. Под героином она была довольно податливая, но все равно довольно проблематично было уговорить ее поменять позу - для ее же gusto, удовольствие.

Освещенная оранжевым светом уличных фонарей. «Вольво» останавливается рядом с Марией; окно опускается, и оттуда выглядывает небольшой мужчина, окидывает девушку взглядом и обращается к Кайфолому, который соколом смотрит на него.

- Подвезти твою подружку?

- Ага, - отвечает тот, глядя на ее пустое лицо и стеклянные, безжизненные глаза.

Они перебрасываются парой слов, и парень начинает уговаривать ее:

- Давай, Мария, лезь в машину, парень - свой. Съездите быстро к нему, потом он привезет тебя сюда. Увидимся дома.

Она встревоженно вздрагивает:

- А почему нельзя привести его к нам?

- Ты же не хочешь, чтобы все соседи и другие знакомые узнали, чем ты занимаешься. И миссис Добсон только и знает, что сует свой нос куда не надо, - он быстро окидывает взглядом темную улицу. - Давай! Увидимся ночью, милая.

- Но я не хочу ... - возражает она.

Это будет ее третий клиент. Десси Спенсер из паба был первым, затем – Джимми Колдуэлл. Он ненавидел делить ее с кем-то другим, но это был просто секс за деньги, он ничего не значил.

- Ты едешь? - у мужика в машине уже лопнуло терпение.

Кайфолом почувствовал запах, распространявшийся от этой грязной свиньи, но у него есть деньги, и в конце концов - это не его проблемы, он слишком устал. Возможность ареста и заключения казались ему сейчас скорее не потенциальной проблемой, а настоящей возможностью начать жизнь заново. Все пошло не так, как хотелось. Все подсели на наркоту, кроме Томми, Бэгби, Второго Призера и Гэва, все-все-все. Мария оказалась более профессиональной, чем он считал; не только в сексуальном плане, но и в наркоманском. А потому, что она постоянно нуждалась в героине, он и свое привыкания не мог удержать в узде. Она была такая упрямая и неуживчивая, когда он уговаривал ее сесть в машину этого мудака. Он подталкивает ее в спину:

- Просто садись в машину!

Она буквально упирает каблуки в камни мостовой:

- Но я не хочу, Саймон ...

- Я не могу здесь так долго, - встревает клиент. - Ты едешь или нет? Ну вас на хуй!

С этими словами он срывается с места и уезжает.

Кайфолом хватается за голову, наблюдая за тем, как по мостовой едут от него его замечательная беленькая фасоль и пара пакетиков героина. Он возвращается к Марии и разочарованно озвучивает то, что наверное подумал про себя клиент:

- Какая ты на хуй, непрофессиональная!

- Извини, я не хочу этого делать ... - ноет она, неожиданно упав на колени от слабости и злости и схватив его за серебристую в «елочку» куртку. - Я хочу быть только с тобой, Саймон ...

Кайфолом шокирован, услышав такое интимное признание от этой девушки, которая совсем недавно была объектом его бесконечной страсти. Как же легко она взяла у него из рук героин! Это все ебаные гены Кока, склонного к привыканию, подумал он, отрывая ее руку от своей одежды и насвистывая мелодию из заставки «Вечерних новостей»: - Ди-и-ди-и-ди-и, ди-ди-ди и-ди-и! У нас ломка. Дин! Нам нужна наркота, или станет еще хуже. Динь! А она стоит денег. Динь!

Мария надувает губы, она поворачивается к нему спиной и отходит немного в сторону. Он смотрит на эту бездомную девушку и чувствует упрек совести, несмотря на ломку; она еще не готова для того, чтобы заниматься проституцией прямо здесь, на улицах.

- Хорошо, хорошо, девочка моя, пойдем домой. А я приведу кого-то к нам «в гости».

- Ты любишь меня? - плачет она.

- Да, конечно, - он обнимает ее, радостно чувствуя, что у него встает.

Он хочет ее, верит, что действительно любит ее. Если бы они были другими, если бы он был другим ...

- Просто иди домой и жди меня.

Мария ушла. Кайфолом смотрит ей вслед. Есть что-то особенное в ее походке, и чем больше она удалялась, тем лучше он понимал, что она может просто играть с ним. Неужели она действительно поверила, что он собирается убить вместе с ней бывшего мента? Самой большой проблемой для него было то, что он познакомил ее с парнями, с которыми она слишком хорошо понимала силу своей власти над ними. Она словно загипнотизировала тогда толстяка Колвела. Он был будто одурманенный, готовый все сделать для этой сладкой малой шлюшки. Будет сложно удержать ее возле себя.

Он немного прошелся по улице, на его мозг нахлынула паника. Он подошел к «Вулиз», что внизу Уок, где висел сентиментальный самодельный знак с гирляндой по краю, который объявлял о том, что до Рождества остался всего двадцать один день. Затем сквозь стену дождя он увидел синюю крышу «Рэнглер» у Киркгейтского торгового центра и вспомнил, что там всегда тусит Кочерыжка Мерфи.

- Занят? - они одновременно спрашивают друг друга.

- Нет, - отвечает Кочерыжка, и Кайфолом тоже качает головой.

- Видел тебя с малой Марией недавно, - продолжает Мерфи; его лицо бледное, как мел, и немного раздраженное, он напоминает старого священника.

- Даже не напоминай лучше о ней. Эта маленькая сучка думает, что может уйти от своей шлюшьего труда. Клиенты ей, блядь, не такие. А такая хорошая девушка, такой зад. Она должна иметь хороший спрос, но ей еще учиться и учиться. Она слишком зеленая, и поэтому проблемы у меня.

Да что там Мария, Кочерыжка - вот кто здесь настоящий девственник, думает вдруг Кайфолом и понимает, что тот погряз в своих наркоманских фантазиях и в его голове было совсем пусто, ни одной четко сформированной мысли. Он почти слышал, как Кочерыжка мысленно повторяет свою обычную мантру о щенках, котиках и пушистых зайчиках, которые всегда порождались в его отвратительном воображении. На мгновение он хочет стать таким, как он, но быстро гонит прочь эту крамольную мысль.

Друзья гуляют немного по улице, но дождь усилился настолько, что начал их раздражать, поэтому они были вынуждены остановиться у магазина ковров под мостом на Уок.

- Его собираются сносить, - говорит Мерфи. - Мост. Будут здесь развивать старую линию от центральной станции Лейта.

- Да, и это уж точно. Никуда не денешься с этого глухого угла.

Кочерыжка начинает хандрить. Кайфолом знает, что тот ненавидит, когда так говорят о Лейте, и ему действительно нет ни одного извинения, потому что они оба родились здесь. Но Кочерыжка такой отчаянный, замерзший и несчастный, что вынужден сообщить другу:

- Меня выгнали из дома, типа.

- Плохо.

В глазах Кочерыжки просьба, он такой бедный и жалкий, что напоминает самого трогательного персонажа Диснея.

- Слушай ... А можно у тебя перекантоваться? Только несколько дней, типа, парень, спасай, я не могу так, на улице ...

Кайфолом милостиво протягивает ему ключи, Кочерыжка заметно удивлен.

- Да, можно, друг, обращайся, и я всегда помогу, ты же знаешь. Езжай ко мне, отдыхай, а я скоро подъеду. Мне надо еще заехать к матери, - говорит он в то время, как Кочерыжка осторожно берет ключи, будто опасаясь, что тот сейчас бессердечно заберет их обратно.

- Пока, кошак ... Ты - лучший мой дружок, - благодарит он, вздыхая с облегчением.

Надо всегда поддерживать своих корешей, думает Кайфолом, любуясь своей добродетелью, пока идет по Уок. Он продумывает стратегию. Посетит мать и сестер, затем - к Джонни Свону, ширнется там и пойдет назад, в порт, чтобы найти там клиента для Марии. Он оглядывается на благодарного Мерфи, шагающего по Конститьюшн-стрит в сторону собора Девы Марии, чтобы поставить там свечку и помолиться о прощении для своего друга. И немного героина в Бога попросить. Без сомнения, он будет шпионить за отвлеченной Кэти Рентон, думает Кайфолом, погружая карамельные пальцы в фонтан со святой водой.

У Кайфолома не хватило мелочи на автобус до Бриджа, где находился новый дом его матери. Но когда он пешком добрался туда и появился на пороге, увидел там нечто ужасное. Там, в старом кресле, сидел его отец. Сидел так, будто никогда его и не покидал. Флегматично смотрел какое-то ментовское шоу по телеку. А мама сидела рядом с широченной довольной улыбкой.

- Хорошо здесь у нас, да? - улыбнулся Дэйви Уильямсон своему сыну.

- Ты приняла его назад ... - яростно выдохнул Кайфолом, повернувшись к матери. - Поверить не могу.

Он все силы вложил в искренние сыновние обвинения:

- Ты приняла его, зачем? Почему ты сделала это?

Она ничего не отвечала. А отец начал наигрывать на воображаемой маленькой скрипке, нагло глядя на сына:

- Так и бывает, вытри слезы, парень.

- Сынок, мы с твоим отцом ... - мать вдруг открыла рот, пытаясь что-то объяснить, но отец тихо успокоил ее.

- Тихонько, любимая, - приложил палец к ее губам Дэйви Уильямсон; успокаивая жену, он повернулся к сыну и резким тоном заявил ему: - Выметайся отсюда. Выметайся отсюда на хуй!

Отец кричал так, что у него на лбу вздулись вены. Кайфолом не двинулся с места, он сжал кулаки:

- Ах ты ебаный ...

Напыщенным жестом Дэйви Уильямсон протянул руку и помахал, мол, уходи отсюда:

- Я не суюсь в твою частную жизни, твою любовь, поэтому и ты не лезь в мою, - улыбается он, склонив голову набок; его лицо похоже на маску клоуна. Мать выглядит озадаченной, когда из его груди вырывается невольный крик. Этот мудак все знает.

- Да, не нравится тебе, да? - Улыбка отца говорит о том, что Кайфолом правильно обо всем догадался. - Не лезь в мои дела!

- Что здесь происходит? - спрашивает мама.

Дэйви Уильямсон объявляет официальным тоном:

- Ничего такого, дорогая, у меня все под контролем, снова. - Он смотрит на Кайфолома, холодно улыбаясь: - Не так ли, мой бамбино?

- Иди на хуй, - кричит Кайфолом, но выбегает из комнаты сам, под аккомпанемент мольбы матери и дьявольского смеха отца, и оказывается на Саут- Клерк-стрит.

Смятение обжигает ему горло, пока он идет вниз по улице; он все еще без гроша в кармане и колеблется, остаться ему на Монтгомери-стрит вместе с Кочерыжкой, или пойти в Лейт, к Марии. Вот оно, да. Он пойдет туда, ляжет рядом с ней, удержит ее и будет защищать и любить ее, это он должен был делать все это время, так он хотел все сделать с самого начала. Никаких грязных пабов с вонючими рыбаками, куда он ее водил; они будут целыми днями лежать в постели, наркота оставит с потом их тела, они будут занимать друг друга, захотят друг друга, и все ночные кошмары исчезнут, и они проснутся на следующий день в новой, золотой эпохе.

Только так они смогут жить дальше ...

Вдруг слышать громкий гудок автомобиля, Кайфолом замечает, как около него останавливается старенький «Дацун». За рулем - жирдяй Джимми Колдуэлл, который опускает окно и говорит:

- Какие у тебя планы на сегодня? Может, организуешь еще одну встречу с той своей крохой? Я здесь как раз рассказывал о ней Клинту, - он кивает в сторону своего пьяного сообщника, рожа которого расплывается в похотливой улыбке. В середине ее сияет золотой искусственный зуб, он как дворец, построенный посреди трущоб.

- Хочешь прямо сейчас? - спрашивает Кайфолом, останавливаясь от внезапного нападения ломки.

- Садись назад, - предлагает Колдуэлл с вежливой рожей, - у нас есть деньги. Как всегда, да, Сай?

- Да, - соглашается Кайфолом, задыхаясь от собственной легкомысленности, и садится в тесную машину, чувствуя, как его ноющие кости протестуют против жесткого кожаного сиденья. - Le cose sifanno per soldi ...

Небесный танец

Я сижу в баре при отеле, жду Фиону. Думаю о ее улыбку, от которой тает сердце, и о ее сосредоточенном, такое сексуальном лице, когда она обсуждает со мной книги или лекции. Каждый раз, когда она заходит в комнату, у меня душа поет. Я чувствую настоящий восторг - такой чистый, простой. Наша жизнь - это сплошная череда страстных поцелуев и нежного смеха.

Обожаю смотреть на нее во время занятий; даже когда мы целуемся, я все равно не могу от нее глаз отвести. После Хейзел, это - самое длинное, когда я встречаюсь с девушкой. Но я собираюсь все это похерить, потому что сегодня для нас наступит конец. Сегодня, в этом баре, я собиюсь бросить лучшую девушку всей моей жизни; самую красивую, умную из всех, кого я знаю. Не то, чтобы кто-то мог стать ей конкуренткой, но я все равно сделаю это.

Маленький бар в маленьком отеле, в маленьком, по моему мнению, городке. Но сама Шотландия всегда казалась мне огромным краем, я сам видел за свою жизнь только крошечный ее уголок. Этот ресторан похож на старинный Тауэр, некий приют для путешествующих купцов. Сияющий голубой ковер как-то сконфуженно-неудобно лежит на полу; встроенные сиденья вдоль каждой стены, рядом с которыми стоят убогие медные столики и стулья; над камином висит портрет Мартина Бакена в Абердинской форме, на фотографии виден автограф.

Бармен натирает должны бокалы. Двери бара открываются, и сквозь рифленое стекло я вижу на пороге женский силуэт. Сначала мне кажется, что это - Фиона, но оказывается, какая-то взрослая женщина. Пожалуй, одного возраста с моей мамой - где-то немного за сорок. На ней узкая черная юбка и белая блузка.

Фиона Коньерз. Надо набраться смелости, чтобы стать жестоким. Чтобы попрощаться с ней. Слишком много в моей голове мыслей, которыми я не могу с ней поделиться. Пинта светлого пива стоит передо мной, девственная. Не этого я хочу. То, что мне нужно, - в доках, в Дона. Или дома, в Эдинбурге. У Джонни Свона.

И где же она? Я смотрю на часы, висящий на стене; они немного спешат, как и все часы в барах, это точно. Может, она первой решила меня бросить. Надеюсь на это. Проблема была бы решена.

Фиона наверняка не будет долго грустить из-за меня. Такая красавица, более того, она - студенточка, живет одна, вдали от дома. Найдет себе кого-то, кто лучше подходит на роль бойфренда, как сказала бы эта ебаная Джоанна. Марк - хороший парень, но точно не настоящий Бойфренд.

Одна женщина болтает у барной стойки с каким-то парнем ... Да нет, взрослым уже мужиком. Теперь я хорошо ее разглядел: она - проститутка, шлюха, грязная профура. Ну пиздец, поверить не могу! Мне нравится, как она держит в руке сигарету, ее искусственная улыбка, глубокий, гортанный смех, как в голливудском film noir, где все женщины имеют хорошие, большие попки и трахаются со стройными, грязными моряками.

Я решил для себя, что лучше эту женщину во всем мире никто не трахается. Такая зрелая Абердинская проститутка в гостиничном баре, переполненном торгашами, которые спорят с хозяином из-за каждого гамбургера на их счету. Вы принимаете талоны на еду? А посмотрите на этого парня. Пожалуй, такими стали бы и мы с Фионой через некоторое время. На хуй это, никогда так низко не опущусь. Никогда в жизни.

Шалава снова хохочет, громко и гордо. Как я люблю такой громкий, вызывающий смех в людях. Особенно - в девушках. Мы с Фионой когда-то много смеялись вместе. Она до сих пор смеется. Только теперь за двоих.

Всегда она все делает за меня. Тогда, на похоронах малого Дэйви, и потом ...

Между нами было невероятное эмоциональное притяжение друг к другу. Она помогла мне перерасти мои деликатные проблемы в сексе. Напомню, я никогда не делал этого дома, потому что всегда ассоциировал секс с тяжелой формой безумия. Мама с папой купают малого Дэйви и шутят по поводу его эрекции. У моего больного младшего братика хуй становился чрезмерно, даже гротескно большим, такая злая шутка судьбы. Он никогда бы не смог им воспользоваться (за исключением случаев с Мэри, которые случались исключительно с моей помощью), но у него был больше, чем у меня или Билли, вместе взятых.

Стыдоба. Стыд. Ужас.

Поступательный дренаж.

Дуф-

Дуф-

Дуф-

Прочистил легкие. Нарисовал автомобильный мост Форт-Роуд. Заклеил тонущую лодку.

Дело сделано.

Начинай сначала.

Все кончилось. Я никогда больше не услышу этих ужасных хрипов, кашля и удушья.

Я никогда даже девушек домой не приводил: только ближайших корешей, которые знали, что у меня дома творится. Кайфолом неожиданно был такой милый всегда с малым Дэйви, хотя мою родню ему так и не удалось очаровать. Томми всегда вел себя очень прилично, он пытался поиграть с малым говнюком, шутил и смеялся. Мэтти выглядел сконфуженным, но с малым хорошо ладил, потому что и сам пускал слюну и тупил. Кочерыжка всегда наделял Дэйви магическими силами, верил, что он видит больше, чем может постичь. Бэгби вел себя честно; просто сидел на кухне с Билли, раздавливал таблетки, выдыхал дым в окно, совсем игнорируя малого, а тот дрожал и задыхался, пока мама постоянно стучала его по спине, чтобы помешать образованию жидкости в его бронхиолах.

А что я сам испытывал к нему? ..

И вот я сижу в баре, понимая, что все это - дерьмо собачье. Привязывать воспоминания о маленьком Дэйви к нынешней своей ситуации; я - настоящий нарик, скоро стану одиноким нариком, как только Фиона зайдет в эту дверь. Потому что ни у Кайфолома, ни у Мэтти, ни у Кочерыжки никогда не было такого малого Дэйви. Им никогда не требовалось подсаживаться на героин. У моего старшего, Билли, тоже был Дэйви, но он даже марихуаны никогда не курил. А те пиздюки-психологи, пытающиеся проанализировать такую хуйню, забывают об одной важной, решающей вещи: иногда ты прибегаешь к таким мерам, чтобы просто изменить себя. Я видел, как мучили себя мама с папой, как они проклинали все наше семейное древо до самых корней за то, что малому Дэйви достались такие плохие гены. Но потом, в конце концов, они смогли принять то, что это - неважно. Это уже произошло.

А вот и Фиона. На ней темно-зеленый закрытый топ. Узкие черные полотняные брюки. Черные перчатки. Красная помада. Плакать хочется, когда она широко, от души улыбается.

- Извини, Марк, мне папа звонил, - она вдруг останавливается. - Что-то случилось, любимый? Что не так?

- Садись со мной.

Не говори ...

Она садится. Ее лицо. Я не могу этого сделать. Но мне это нужно. Потому что чувствую каким-то шестым чувством, что это - самое малое, что я могу сделать для нее полезного.

Нельзя останавливаться. Сейчас я нанесу ей боль, но ей это только к лучшему. В моем сердце начинает прорастать семья страха.

- Думаю, время нашим путям разойтись, Фи.

Пиздец ... Я на самом деле это сказал?

- Что? - Она хочет рассмеяться мне в лицо; это горький смех, словно я очень тупо пошутил. - О чем ты? Что ты имеешь в виду, Марк? Что вообще случилось?

Это такая шутка. Смейся. Скажи ей, что пошутил. Скажи, мол, на самом деле хотел предложить жить вместе ...

- Ты и я. Думаю, лучше нам разойтись, - Я делаю паузу. - Расстаться. Больше нам с тобой не встречаться.

- Но почему ... - Она искренне заламывает руки, касается своего сердца ладонями, и почти в унисон с ее сердцем разбивается и мое. - У тебя есть другая. В Эдинбурге, это Хейзел ?..

- Нет, у меня никого нет. Честно. Просто мне кажется, что нам надо двигаться дальше. И я не хочу больше быть вместе с тобой. Я вообще хочу все бросить, универ, все такое ...

Скажи, что ты в депрессии. Что не понимаешь, что говоришь. СКАЖИ ЕЙ ...

У Фионы отвисает челюсть. Кажется, что она стремительно теряет разум, я представить себе не мог, что с ней такое случится. И это моя вина. Это все я. Я наломал дров. Вот дерьмо.

- Но у нас были планы, Марк! Мы же собирались путешествовать!

- Да, но теперь я хочу делать это сам, без тебя, - возражаю я, понимая, что ярость во мне сменилась равнодушием.

Найти в себе силы быть сейчас мудаком, оно тебе нужно, чтобы пережить этот вечер.

- Но почему? Это с тобой что-то происходит, ты как-то странно вел себя в последнее время. Всегда чувствовал себя плохо, у тебя простуда была всю зиму. Твой брат ...

Да ... да ... вот оно. Скажи ей, что это он. Скажи ей хоть ЧТО-ТО ...

- Мой младший брат здесь ни при чем, - подчеркиваю я; снова пауза, время признаться. - Я подсел на героин.

- О, Марк ...

Я вижу по ее лицу, что она в конце концов составила два и два. Струпья у меня на запястье и внутренней стороне локтя. Постоянная простуда. Лихорадка. Сонливость. Запах. Импотенция и вообще уход от секса. Тайны. Она вздыхает - почти с облегчением.

- Когда?

Кажется, что с самого рождения, хотя это и не так.

- С прошлого лета.

Что-то вспыхивает в ее глазах, и она начинает умолять:

- Это из-за болезни Дэйви и его ... смерти. Ты просто в депрессии. Ты можешь бросить! Мы прорвемся, милый, мы преодолеем это дерьмо. - Здесь она тянется через стол и хватает меня за руку, ее пальцы теплые в отличие от моих, похожих на рыбин на льду в рыбной лавке.

Она все равно не видит всей картины. - Но я не хочу бросать, - качаю головой я, забирая руку. - Мне, признаю, действительно нравится это. Я не могу больше быть вместе с тобой.

Я хочу остаться один.

Она испуганно таращится на меня. Ее кожа будто светится розовым. Я никогда не видел ее такой; это даже лучше, чем когда мы в постели. В конце концов, она взрывается:

- Бросаешь меня? Ты бросаешь меня?

Я оглядываюсь назад, наблюдая за реакцией бармена. Он недовольно отворачивается от меня. Лицо Фионы перекашивает презрение, я никогда и не думал, что с ней такое может случиться. Недолго мне пришлось ждать, пока в ней проснется тщеславие. Но я радуюсь этому.

- Дело во мне, - говорю я ей, - и только во мне. Это все наркота.

- Ты ... Ты бросаешь меня, чтобы на ебаный героин больше времени оставалось?

Я смотрю на нее. По сути, так и есть. Нет никакого смысла отрицать.

Я - чмо.

- Да.

- Ты сбегаешь, потому что ты - дрянь малодушная, - брызжа слюной, она кричит так, что еще несколько посетителей бара поворачиваются к нам. - Давай уже, подонок ебаный!

Она встает и продолжает свое нападение:

- Брось меня, брось, похерь наши жизни, похерь универ! В этом весь ты, ты всегда такой был. ТРУС, БЛЯДЬ!

И она уходит, хлопнув покрытыми морозными узорами дверью. Но вдруг оборачивается, оглядывается назад. И потом уходит. Шлюха, ее пиздоголовый Джон и хуев бармен оглядываются по сторонам, когда она исчезает. В своем гневе она показала мне другую, темную сторону той нежной, преданной девочки, и хотя меня это поразило, я рад, что все произошло именно так.

Все шло по плану.

Теневая экономика

Рассел Мар в белом халате, с планшетом в руках прошел мимо Майкла Тейлора, одетого в свою обычную коричневую робу, и зашагал дальше, к крупнейшей заводской лаборатории по переработке. Эти двое сознательно игнорировали друг друга, так было всегда. Они решили, что лучше будет, если их сотрудники не узнают, что между ними что-то происходит.

Вводя код новой системы запирания дверей, Мар удовлетворенно отметил про себя, что сюда Тейлор точно не сможет попасть. Открыв двери и войдя в ослепительно белую комнату, он вспомнил тот день, когда поймал здесь своего компаньона на горячем - тот набирал ценное вещество в пластиковый пакет. Нет, Тейлор как работник вообще не должен здесь быть, но когда Рассел Мар начал прятать собственный пакет в карман, они вдруг замерли и посмотрели виновато друг на друга; так продолжалось несколько секунд. Затем оба мужчины осторожно оглянулись по сторонам, после чего снова встретились взглядами и немедленно заключили соглашение. Тейлор перехватил инициативу и заговорил первым.

- Надо поговорить, - предложил он. - Встретимся в «Диккенс» на Делрей-роуд после работы.

Сценарий, который они придумали там, был похож на фарс, будто сошел со сцены Вест-Энда. В пабе, нервно перекинув по пинте пива, они потом стали даже шутить по этому поводу. Сделка заключалась в следующем: Мар будет переправлять Тейлору пакеты с производства, а тот тайно вывозить их с завода в контейнерах из столовой.

Инструменты на пульта мерцали, двигаясь медленно под светом флуоресцентных ламп на потолка. Иногда в этой огромной комнате было белым-бело от синтетической пудры, которую производят в этой новейшей и самой прибыльной части завода.

Но Рассел больше уважал драгоценную белую пудру, которая текла ровным, обильным ручьем из трубки прямо в плексигласовые контейнеры, которые двигались по автоматическому молчаливому конвейеру. Он окинул взглядом большие резервуары с полотняными фильтрами, затем - цистерну с хлористым аммонием, где раствор охлаждался, затем - на еще один ряд фильтров и гигантский стогаллоновый стальной барабан.

К этому барабану каждый час поступали шестьдесят галлонов кипятка, в котором растворяли тридцать килограммов сырого опиума. Затем загрязнения всплывают на поверхность и удаляются. Далее раствор попадает в меньшую соседнюю цистерну, где добавляют гашеную известь - гидроксид кальция, в результате чего из нерастворимого морфина образуется водорастворимый морфинат кальция.

После того, как его высушивают, окрашивают и измельчают, конечный продукт проходит очистку и приобретает первозданный белый цвет. Далее его фасуют в пластиковые контейнеры. И здесь начинается работа Рассела; его задание - оценить качество каждой партии. Поэтому ему достаточно легко забраковать долю поставки, высыпать ее в пластиковый пакет и спрятать его в карман.

Рассел Мар с удовольствием похлопал себя по брюкам, где прятался тайный пакет. Он собирался уже уйти оттуда, чтобы встретиться в туалете с Тейлором и переложить всю ответственность на его плечи. Но почему-то задержался, набирая образцы и этикетки. Невероятно, на что люди готовы пойти, чтобы получить хоть каплю этого вещества. И потом, когда он уже подошел к двери, она вдруг распахнулась. Дональд Хатчинсон, глава службы безопасности, стоял перед ним, его сопровождали два охранника. Рассел заметил на длинном, суровом лице этого человека сочувствие, но потом заметил стальной блеск в его глазах.

- Дональд ... Как ты? .. Что случилось? .. - Рассел Мар чувствовал себя, как проигрыватель, который вдруг выключили среди песни.

- Доставай вещество - Дональд протянул Рассела руку.

- Что? О чем ты, Дональд?

- Мы можем обойтись с тобой жестче, если хочешь, Рассел. Но я бы этого тебе не советовал, - сказал Дональд Хатчинсон, указывая куда-то через плечо Рассела Мар - на маленькую черную камеру, закрепленную на стене. Ее объектив смотрел прямо на них, у него горела крошечная красная точка.

Рассел повернулся к ней лицом и тяжело вздохнул. Он чувствовал себя так, будто с него сорвали маску, даже не как вор - как банальный дурак. Ведь было так просто - установить этот прибор на заводе, он даже не заметил, как камера появилась в этом зале. Рассел стоял, бессильно раскрыв рот, и думал, что именно видят на его лице люди, которые наблюдают за ним по монитору. Стыд, страх, ненависть к самому себе, но заметное от всего этого (как ему казалось) - поражение. Он развернулся и достал из кармана брюк большой пакет с белой пудрой. Затем он передал его Дональду и покорно последовал за мужчинами в форме, догадываясь, что будет происходить дальше. Это - последний раз, когда он выходит из этой лаборатории.

Во время унизительного марша по коридору в сопровождении загадочного эскорта он снова увидел Майкла Тейлора, который как раз толкал перед собой тележку с металлическими контейнерами для столовой. На этот раз Тейлор посмотрел ему в глаза.

Его лицо умоляло о милосердии, но Рассел Мар был уверен, что тот просто смотрит перед собой в пустоту.

Ученный студент

Я начал избегать своих старых друзей, и они стали платить мне той же монетой, даже Бисти; они с Джоанной все еще встречались. Я сам был похож на Квазимодо, вонючего шаркающего горбуна, которого покинули все верные друзья, и мне это нравилось. Я прекратил звонить домой каждое воскресенье. Моя мать никак не могла найти себе покоя, все лила слезы; иногда тихонько всхлипывала, иногда - рыдала, на это невозможно было смотреть. Билли арестовали за обвинение в избиении какого-то парня в пивной. Когда моя мать рассказывала мне об этом, я представил его со следами от спермы, которая стекала с члена его больного младшего братика. Шок, унижение, обвинение, стыд.

- Но хоть с тобой все в порядке, сынок? - взволнованно спрашивала мама. – С тобой все хорошо?

- Да, конечно, - отвечал я, стараясь придать своему голосу нужный оттенок сосредоточенности и концентрации.

Но стены падали мне на голову, разрушая меня, ломая меня полностью. Кайфолом наседал на меня, уговаривал поехать с ним в Лондон, чтобы немного зависнуть там с моими «англоидскими» друзьями. И эта перспектива становилась для меня все более привлекательной с каждым днем. Но даже мое привыкания к наркоте, которое усиливалось каждую минуту, не тревожило меня так, чтобы начать искать средство избавиться от него. Я читал, читал ненасытно, отчаянно. Читал все, что под руку попадало, кроме того, что мне нужно было готовить к занятиям.

На лекциях я обычно сидел позади, дремал, а потом просил у какого-нибудь ботана отксерить конспект. На семинарских занятиях я часто принимал спид, чтобы немного прийти в себя, сводил каждое обсуждение к собственным впечатлениям, толкал длинные, непонятные наркоманские речи, которые я выуживал из потаенных закоулков своего мозга. В моей грудной клетке скапливалась мокрота, прямо как у малого Дэйви, постоянно выливалась через мои носовые пазухи. Дышалось мне совсем хуево. Я даже заметил, что у меня несколько изменился голос, я привык говорить в нос, в результате чего стал бубнить, и я ненавидел такую манеру говорить, но избежать этого пагубного процесса никак не мог. Один преподаватель как-то грустно посмотрел на меня и спросил:

- Ты уверен, что тебе нужно быть здесь?

- Не-а, - ответил я, - но мне некуда пойти.

И это была правда. По крайней мере, это была моя единственная причина посещать занятия, иначе меня бы давно уже выгнали. Однако я и так понимал, что мне никогда уже не добраться заветной отметки в семьдесят процентов успешности, необходимых для того, чтобы перейти на другой курс. Я больше не проверял свой студенческий почтовый ящик. Большинство однокурсников вообще считали, что я больше не учусь в универе, они всегда удивлялись, когда я вдруг присоединялся к ним на занятиях. Но они даже не подозревали, насколько были правы; они видели не меня, а мои призрачные остатки.

Иногда я заходил в студенческие бары, где смеялся над людьми и их ебаными планами, их музыкальными группами, поездками «Интеррейлом», занятиями спортом только потому, что знал, что никогда к ним не смогу больше присоединиться. Я начал ненавидеть музыку Боба Марли, которую я любил даже в те времена, когда панковал в Лондоне, но теперь мне противно было смотреть, как белые студенты, выходцы из среднего класса, бесстыдно наслаждаются ею. Однажды ночью я возвращался домой и увидел нескольких пьяных и буйных школьников, которые пели о том, как хорошо сидеть в правительственном жилом массиве в Тренчтауне. Они пели, блядь, о жизни в квартале Кингстаун, что на Ямайке. Я яростно уставился на них, и они виновато сомкнули рты, вдруг став серьезными. Плачевно. Я был плачевным. Люди избегали меня. Все заметили, что я превратился из души компании, толкового весельчака со скептическим взглядом в циника, холодного и саркастического. Чем больше я отдалялся от людей, тем сильнее я становился.

Это нельзя отрицать. Не оставалось ничего хорошего, нормального или правильного, над чем я бы не смеялся. Я критиковал абсолютно все, каждая унция желчи порождала мое чувство собственного поражения и неадекватности, которое росло с каждым днем, как на дрожжах.

На занятиях от меня воняло, как от пьяницы. Раньше я относился очень внимательно к личной гигиены, чистоты и порядка; теперь у меня адски чесалось везде: в паху, в жопе и на руках, покрытых струпьями. Я бы вот-вот должен загореться.

Однажды встретил Фиону в коридоре. Наши глаза встретились.

- Ты еще здесь, - с вызовом в голосе констатировала она.

Но я видел, что ей не безразлично, хотя, пожалуй, я только ошибался, пытался обмануть самого себя. Все, что я сумел выжать из себя, это:

- Привет, ага ... Увидимся.

Сказал и ушел, на хуй.

После этого инцидента я более или менее прекратил ходить в универ. Вообще, в мои планы входило только тусоваться в общежитии. Я находил временное убежище у Дона, а мои гениталии - у Донны, конечно, в ироническом смысле. Имеется в виду проститутка из того бара, где я бросил Фиону. Я стал частым их посетителем, чтобы подобраться к ней поближе. Она водила меня на «рабочую» квартиру с распечатанными «Подсолнухами» Ван Гога на стенах, здесь точно никто не жил, только принимали клиентов. Большую часть времени я проводил, вылизывая ее пилотку, непосредственно трахались мы значительно меньше. Я хотел достичь вершины успеха в этом виде удовольствий. Стыдно, но только от нее я узнал, что правильно называть это куннилингусом. Кайфолом никогда не допускал таких ошибок. Я практиковался, пока мое время не заканчивался, или пока я просто не истощался, или пока меня просто не выгоняли прочь. По-разному случалось.

Я все еще гулял по городу, как призрак. Все время. Потом вдруг исчез Дон. Никто в докерских пабах не видел его. Выдвигали различные безумные теории, в которых он просто свалил: в Копенгаген, Нью-Йорк, Лондон, Гамбург или даже Петербурга. У меня заканчивались деньги. Крайне вероятно, что Дон теперь лежит мертвый у себя дома на диване от передоза, но я не хотел рисковать и проверять это. Потом я встретил на улице Донну и маленькую девочку с синдромом Дауна, что бегала вокруг нее. Я перешел на другую сторону улицы и никогда больше к ней не приходил.

По всему Абердину меня вдруг начала преследовать тишина постапокалиптического безмолвия и покоя, где можно почувствовать, как небо опускается на тебя, как в игрушечном стеклянном шарике, в котором идет снег, когда его переворачиваешь. Мне больше нечего было делать, потому, потный, я с дрожью отправляюсь на автобусе назад, в Эдинбург. Со мной - сумка со старой одеждой, еще одна - с книгами.

И первой моей остановкой становится Толкросс и притон Джонни Свона. Я жду перед дверью минут десять, и тут дверь мне открывают Кочерыжка и Кайфолом, которым, на вид было так же хуево, как и мне, но они наверняка рады оказаться в этом доме мучительного облегчения. Мы буквально пускаем слюни, у нас с глаз течет, шею ломает, мы выглядим как настоящие чудовища, пока Лебедь варит для нас дурь. Он в хорошем настроении, поэтому решает поделиться с нами своими опасениями.

- Не то чтобы я был против такого темного, как этот, но многие и не принимают такой наркоты. Это пакистанский. Разведенная, не отборная хуйня, но другой нет. Проклятые моралисты добрались и нашего края. Если бы немцы сейчас решили нас захватить, у них не было бы ни единого шанса. Понимаешь?

- Ага, - отвечаю я, но чувствую себя таким же чужим для здешних ребят, которым я был для правильных студентов в Абердине.

Мудила. Ебаный нацистской мудила. Но мне похуй. Дай мне героина.

- Ты варишь, или как?

Он будто меня не слышит.

- Я бы их всех отсюда выслал на хуй, только телочки пусть остаются, особенно - азиаточки, которые стали придерживаться нашего образа жизни ... Горячие шлюхи, - улыбается он, демонстрируя гнилые зубы.

Кайфолом с отвращением смотрит в сторону.

- К счастью, большинство из них не живут в Шотландии, слишком холодно для их темной кожи.

Заткнись и вари, вари, вари ...

- Не думаю, что в этом дело, - говорит Кочерыжка. - Больше похоже на то, что для них здесь нет работы, типа? Компьютеры не считаются, это все хуйня, я в них не верю.

Но сейчас, слава яйцам, Лебедь наконец сосредоточился на варке. Высыпал героин в ложку, залил его водой и чиркнул зажигалкой.

- Работа здесь ни при чем. Всем известно, что ниггеры едут сюда, только чтобы бежать из родной страны. Это как их месть за долгие годы рабства, господство Британской империи, все такое. Постколониальные сутки, какое-то такое дерьмо, слышал особый научный термин. Скажи им, Рентс, - просит он, набирая смесь моим шприцем, о, спасибо тебе, Свон, благодарю Бога, вам, на хуй, спасибо, я сейчас готов за Народный фронт проголосовать, если ты только меня попросишь. - Это все психология, у нас в голове.

- Согласен, - поддерживаю я.

Это, на самом деле, скорее физиология, как я помню со слов моего хитрющего друга Дэнни Макгрейна, когда я щупал ему руку в поисках пульса, опасаясь, что мы потеряли этого подонка, который чуть не умер после бутылки виски. Но я прокалываю кожу, игла проникает в мою руку, понеслась ...

- Опять я первый, - вздыхаю я и радостно улыбаюсь другим. - Быстрее вас, говнюков ...

Бежать в забвение, где меня никто не найдет ...

Затем я снова оказываюсь с Кайфоломом и Кочерыжкой, которые сидят на полу, в то время как я устроился на диване. Они еще варят, хотя я до сих пор дрожу от последнего укола. Ребята не успели ширнуться, пока я был в отключке.

- Надо тебе вернуться в универ, - холодно советует мне Кайфолом, пока варит смесь; его вены заносчиво выпячиваются навстречу игле, как армия, с триумфом поднимается на холм. - Ты один из всех нас мог получить образование.

- Ты тоже мог. Слышал, в младших классах ты хорошо учился.

- Это было в младших классах, - возражает он.

- Видел я, как твои успехи в учебе пошли псу под хвост из-за гормонов с того дня, когда Элейн Эрскин пришла в школу в той красной мини-юбке.

- Меньше разговоров, больше дела, дружище, - стонет Кочерыжка от нетерпения, не в силах ждать своей очереди, и пытается отвлечься, включив шотландские новости.

Новости читает Мэри Маркес, и я мгновенно вспоминаю уродливый член Дэйви в руке и его порывистое дыхания и поток слюны.

- Ага, - вспоминает Кайфолом, его большие карие глаза вспыхивают возбуждением, - когда она пошла домой переодеться, я уже шагал за ней. Сказал Манро на географии, мне совсем хуево, вот-вот начну блевать. Проследил за Элейн, расправил плечи, сделал ей несколько комплиментов по поводу того, как она модно одевается. Такие красотки должны носить исключительно мини-юбки ...

- Давай уже, Сай ... Уколи меня - просит Кочерыжка.

- А ее богоподобные сиськи, от которых у меня все сжималось ... Тупая сучка, как можно ее не хотеть. Я постоянно пытался отводить ее подальше от старших, крутых говнюков, которые страстно желали добраться до ее влагалища ...

- Саймон, друг, будь котиком, я сейчас подохну прямо здесь, - задыхается Кочерыжка.

- ... в течение всей недели, мой член просто взрывался, как последний фейерверк на ебаный Новый год.

- САЙ! ДАВАЙ!

- Терпение, Дэнни-бой, это только небольшая тучка, дальше будет солнце, - улыбается Кайфолом, всасывая шприцем немного героина и передавая ложку благодарному Кочерыжке. - Да, все, что я хочу сказать, так это то, что у каждого свой путь, Рентс, я бы тоже мог выбрать что-то другое.

Он начинает говорить тише, его зубы сжимают галстук, которым он перевязал себе бицепс, от чего его огромные, красивые вены набухают еще больше, как прекрасен выбор!

- Не обязательно тебе быть таким, как я ... - повторяет он, прокалывает кожу, втыкает иглу, втягивает немного крови обратно в цилиндр, и вводит всю дозу, нажимая на поршень до конца.

Холодное, но солнечное утро, земля замерзла под снегом, а все дома покрыла тонкая филигрань льда, хотя радостные солнечные лучи и проглядывают сквозь башни облаков. После тяжелого, недолгого сна я встаю и одеваюсь, переступаю через Кочерыжку, шагаю по узкому коридору и возвращаюсь к Гиллзланду в мастерскую, полую и металлическую, как путая бракованная баночка от крема для бритья. Они работают в соседнем помещении, и Гиллзланд уже полностью завершил оформление и необходимые столярные дела здесь, потому Центральная Шотландия совсем скоро пополнится новым панельным домом, проклятым ящиком под дерьмо. Лесс не оставил своих соревнований на самую длинную какаху, но я сейчас вообще не могу ничего из себя выжать.

- Что с тобой, Марк? - озабоченно спрашивает Лес. - На какой, к черту, диете ты сидел в своем Абердине?

На героиновой. Скоро она станет выбором года для всех наших толстеньких провинциальных домохозяек.

Но сама работа меня вполне устраивала. Пока другие ребята жаловались по поводу того, что ничего не умеют, только механически забивать гвозди пневмо-пистолетами в корпуса и накладывать на них алюминиевые скобы, меня все устраивало. Я мог просто стоять здесь, обколотый и жалкий, и делать десять панелей в час, не перекидываясь ни словом с этими мудаками.

Гости дома

Ни копейки в кармане, друг, а на носу уже Рождество и Новый год. Жалкая сцена. Никогда не забывай, все под Богом ходим. Бэгби забегает в квартиру, и готов об заклад побиться - никогда еще не видел этого пиздюка в таком гнусном настроении, да?

- Кочерыжка, - обращается он, оттесняя меня в гостиную и оглядываясь по сторонам в поисках Рентона и Кайфолома. - А где эти два мудака?

- Не знаю, друг, все кошаки просто приходят и уходят, понимаешь? - объясняю я.

При этом я несколько очкую, стараюсь хоть немного прибраться, потому что засрано у нас здесь, как в настоящем притоне. Поэтому мне хочется просто слиться с внешним миром, чтобы он меня, типа, не видел.

Однако Попрошайка все равно сейчас мало похож на счастливого бойскаута, и винить в этом можно только Ча Моррисона с Локенда. Его будут судить в следующем месяце за нападение на Ларри Вайли, чему радовались все, кроме, конечно, самого Франко, друг, так. Побить двух огромнейших быков, несмотря на возможное заключение или, по крайней мере, слухи - это чистая победа в раунде, ничего не скажешь. Для всех, кроме Фрэнсиса Джеймса Бэгби, которому пришлось взять на себя ответственность за то, что Ларри получил перо под ребра. Фрэнни Джиму тоже недавно досталось, поэтому когда он принес нам новости, мы все расстроились, несмотря на Рождество. И теперь

Бэгби хотел ворваться в один дом, о котором я ему когда-то рассказывал.

Опять, опять мой длинный язык! Дело в том, что теперь он просится в тот дом, о котором я рассказывал ему сто лет назад, считая это конфиденциальной, внутренней информацией, которую я узнал во время доставки буфета по тому адресу в прошлом году. Считал, что он никому ни гу-гу. Но Попрошайка - настоящая скотина, никогда ничего не забывает ..

- Только не тот дом, Франко! Полиция точно проверит все списки кто был там в течение прошлого года, и угадай, кого они там найдут? Одного бедного мальчика, который работал ранее в службе доставки и которого выбросили на улицу!

- Блядь, - Бэгби осуждающе качает головой, - это же ебаная лотианская и пограничная полиция. Эти тупые говнюки вообще бесполезны, они не способны на что-то больше, чем штрафы выписывать за неправильную парковку. Я и так сейчас промок под ебаным мостом, блядь, на улице же холодно! Он подбегает к окну, раздвигает занавески и выглядывает на улицу.

- Тот парень - адвокат, Франко, и не какой-то, а королевский!

У каждого случалось так, что его вообще не слушали. Именно так вел себя сейчас Франко. Новости, которые он не хотел слышать, всегда проходили мимо его ушей и растворялись где-то в воздухе.

- Есть выпить что-нибудь в этой лачуге?

- Э-э-э, ага, есть ... - это мой ответ он уже выслушал с удовольствием.

Он пошел на кухню, сам достал из холодильника бутылку «Перроне», которую купил себе Кайфолом. Открыл ее и начал жадно лакать так, что пиво полилось ему на морду. Затем отставил от себя бутылку, чтобы рассмотреть надпись на этикетке.

- Что, блядь, итальянское? Пиво? Проклятые итальянцы делают вино. Кайфолом, как и все нормальные люди, должен об этом знать. Ох отдубашу я его, когда встречу! Ебаное итальянское пиво!

- Но Конрад Дональдсон - королевский адвокат, - повторяю я, замечая, что Франко снова присосался к импортному напитку.

- Да, но мне на это похуй, потому что он - защитник, - отвечает Франко, тряся бутылкой в мою сторону, и снова берется изучать этикетку на ней. - А защитники работают всегда на мудаков типа Моррисона, полиция таких терпеть не может. Они выбьют из него всю дурь.

- Но, Франко ...

- Нет никакой опасности, на хуй! Лекси случайно нам рассказывал, что этот королевский подонок ... Кстати, что это, к черту, значит - королевский адвокат? .. Спит с королевой? - Фрэнк начинает в такт своим словам стучать меня по руке, как бы я хотел, чтобы он прекратил эту хуйню; даже если он находится в состоянии аффекта, это все равно грубое обращение, знаете, он как бы говорит таким образом все время: «я - огромный, крепкий мужчина, а ты - малый, сопливый пацан », типа.

Но Бэгби никак не мог угомониться:

- Так вот, этот королевский трахарь защищал его однажды, и он отправился отдыхать в Америку на полгода. Я был в том доме, там никого нет, мы пойдем туда ночью. И конец этой ебаный истории. - Он снова выглядывает в окно. - Ты что, даже не догадываешься, куда могли деться эти двое, Рентс и Кайфолом? Они точно должны были сказать, куда собираются. Ебаное итальянское пиво ... Ладно, не буду тебе ничего делать, даже ребра не будет считать.

Он опустошает бутылку и открывает другую.

- Хорошо, думаю, они проверяют ловушки, у нас мыши завелись, ага.

Франко поднимает густые брови и оглядывается по сторонам, стоя на кухне:

- А мне казалось, что эта лачуга - совсем негодное место для любой твари, которая хоть немного себя уважает!

Я ничего ему на это не отвечаю, потому что мы с Рентсом и Кайфоломом сильно расходимся во мнениях по этому поводу. Я не хочу убивать мышей. Должен быть какой-то более гуманный способ избавиться от них, не причиняя им вреда, что-то типа того. Я предлагал завести кота, чтобы тот просто напугал их. Убил бы одну-двух, но остальные поняли наши «сообщения» и скрылись бы жить куда-нибудь в другое место. Но Рентон начал ныть что-то о своей аллергии.

Мы с Франко решили выйти на улицу и подождать их там, прошлись немного по Уок. Встретили там Призер и Томми; Второй Призер был весь избит, с засохшей грязью на брюках. Но нам так и не удалось выследить Рентона или Кайфолома.

- Наверное, еще ищут ловушки, - настаиваю я.

- Да, сейчас, - поднимает брови Томми. - Это так сейчас хуйня, которой они занимаются, называется?

Бэгби сразу обо всем догадывается, его начинает трясти.

- Так они снова с Мэтти и тем ебаным наркоманом Своном зависают! Это же еще один Мудак с моего списка желаний на Рождество!

- Не знал, что у тебя есть такой список, Франко - не удерживаюсь я, смотрю на Второго Призера, который ворчит себе что-то под нос, веки так и норовят закрыться, как окошки в магазинах; весь день не работают, да?

Но Франко не успокаивается; этот кошак смотрит на нас диким-диким, хитрым-хитрым взглядом и цокает языком.

- У каждого, даже в отбросов, есть такой список. - Он качает головой. - Рождественский список, и этот мудила в нем точно есть!

Когда этот пиздюк в таком настроении, лучше с ним ... как это называется ... сог ...согла ... шаться, причем - молча. Поэтому мы идем в бильярдный клуб, оставляя Второго Призер наедине с его мыслями.

- Нашелся самый ответственный мудак, блядь, - комментирует Франко.

Перейдя Дьюк-стрит, мы садимся в клубном баре, где Бэгби перебрасывается парой слов с двумя бритоголовыми мудаками в золотых цепях и тяжелых кольцах. У бильярдного стола я вижу Кизбо, который разыгрывает партию с рыжим малым, который немного похож на девушку, хотя и вовсе не хорошенькую. Потом вижу Рентона. Кайфолом и Мэтти сидят прямо за нами, в углу, смотрят, как те играют. Мэтти встает и говорит, что ему пора домой, к Ширли. Я успеваю заметить, как остервенело таращится на него Бэгби, что хочет дырку просверлить в этом парне, типа того.

- Ну что, нашли наших красавиц? - спрашиваю я Кайфолома и Рентса.

- Да, блядь, нашли ... - отвечает Кайфолом, поглядывая украдкой на своего друга, и объясняет: - Этот парень нам все разъяснил. Как по-человечески сделать. Теперь ловушки закрываются так, чтобы придавить мышам только хвосты, они ничего не чувствуют.

- Ну хорошо, друг, а я и представить себе не мог, как вы расставляете ловушки на наших братьев меньших, пушистых друзей, таких же теплокровных, как и мы.

- Хватит пиздеть о мышеловке! - врывается к беседе Франко с бутылкой «Бекс» в руке и начинает рассказывать, что у него случилось.

И, кажется, их не надо было долго уговаривать. Эти ребята представляют себе совсем другое Беленькое Рождество.

- Звучит разумно, - говорит Рентс.

Хотя я не знаю, он искренне соглашается, или это просто его тактический отвлекающий маневр, чтобы переключить внимание Генералиссимо на что-то другое. Рентс - один из редких кошаков, к которым Франко иногда прислушивается, потому что умеет правильно играть с ним.

Бровь Кайфолома ползет вверх, как у Коннери, когда он входит в казино.

- Это может стать интересным приключением. Там, видимо, полно драгоценностей.

- Да, пожалуй, только они - не для тебя, мудак, - отвечает Бэгби.

Кайфолом закатывает рукав джинсовки, обнажив следы от уколов, а потом жалобно смотрит на нас, расстроенный из-за отсутствия наркоты. Бэгби смотрит на него, потом на меня с Рентоном, его взгляд будто говорит: «ах вы отбросы»:

- Это серьезно, на хуй. Ни один из вас не будет обколотым. Нам надо как можно больше людей, потому что мы собираемся хорошо очистить этот дом вместе с магазином, надо вынести оттуда как можно больше. Это вам не ваши ебаные наркоманские игрища, бля. Впрыскивают это дерьмо себе в вены ... Слава Богу, хоть тот мудак Мэтти ушел.

- Я действительно хочу пойти, - говорит Рентс.

И я понимаю, что он говорит правду. Обычно, это Марк - голос здравого смысла в нашей компании, но сейчас он, кажется, хотел почувствовать вкус злодеяний.

Приехал на днях с сумкой, набитой книгами. Надо отдать ему должное, он хотя бы читает их, прежде чем «загнать» какому-то барыге. Все равно любит учиться, даже под героином. А сейчас, думаю, ему просто хочется ворваться в чужой дом.

- Да, еще раз говорю, это все - не шутки, - отмечает Франко.

Рентс кивает в ответ.

- Томми может сесть за руль, - продолжает рассказывать свой план Бэгби, - я могу везти или Кайфолом. Я попросил у Дэнни Росса фургон, еще один есть у моего брата Джо, и еще один мы возьмем у вашего знакомого мудака с Мадерия-стрит, позвонишь ему, ага? Вы с Кизбо еще играли с ним в одной ебаный группе, Рентс!

Кизбо вдруг отрывается от бильярда, «мяч» вне игры. Кажется, он поставил того малого женоподобного в затруднительное положение, как лучшие профессиональные игроки.

- ГГ, - улыбается Рентон. - Гемиш Гроктер: Гетеросексуальный гомосек.

- Да, я о нем говорю, - подтверждает Франко.

- Вот только никакой он, на хуй, а не гетеросексуал, - насмешливо улыбается Кайфолом, пока Кизбо технично закатывает в лузу красный, потом черный, вновь красный и розовый шар; хорошо играет этот толстяк. - Классический сценарий прикрытия.

Телки, с которыми он зависал, - профессиональные нетронутые или ебаные чудовища, никому не нужны. Ибо парень не представлял для них никакой угрозы. Они с Элисон ходили на чтение вместе, потом ездили во Францию. Целую неделю он ее даже пальцем, блядь, не касался! Она сама мне рассказала ... после нежного допроса, конечно.

Рентс улыбается и возвращается к Франко:

- А ты сказал им, зачем тебе фургоны? ГГ, Джо, Деннису?

- Да на хуй. То, чего они не знают, хуй кто потом из них сможет выбить. И каждый из этих подонков тогда будет держать рот на замке, ага, понятно? - Он окидывает нас взглядом, одного за другим.

Какой же тупой этот кошак, почти ползала этого клуба может его услышать, но никто не обращает на это внимания. Трудно не рассмеяться, друг, ой как трудно.

- Хорошо, без базара, - бесстрастно соглашается Рентс.

- Я и не сомневался, - выговаривает ему Франко; но я теперь точно понимаю, что все дело в героине; кошак просто не понимает, во что влезает. - Ты чистый?

- Как стекло, - улыбается Рентс, но он подозрительно чуть шевелит, и Кайфолом какой бы хмельной, они оба часто моргают и иногда едва заметно вздрагивают. Что-то мне не верится ...

Слышал, что под героином бывает очень плохо, но мне кажется, это замечательно. Легко критиковать кого-то со стороны, но в жизни надо все попробовать, да? Еще неизвестно, как пошли бы наши дела, если бы Джим Моррисон не познакомил нас с кислотой. Если бы он не прорубил нам окно в другой мир, нам было бы сейчас значительно сложнее. Да, это опасно, и я не хочу повторять свой печальный опыт. Но это было не так плохо. Безумие Бэгби, мошенничество Кайфолома, жалобы Томми, тупые шутки Кизбо и, прежде всего, злость моей старушки, которая выбросила меня на улицу, чтобы я искал себе работу и зарабатывал на жизнь, а не на героин. Но теперь меня это не касается.

Мы выходим из бара; Томми не слишком доволен, но он тоже идет с нами. Мы садимся в разные фургоны и направляемся к промышленной площадки в Ньюгейвен на рандеву. Затем мы подъезжаем к шикарному дому, оставляем фургоны в переулке, чуть подальше от него, и лезем через заднюю стену, легко удается нам всем, кроме толстяка Кизбо, который висит на ней мешком.

- Давай, толстый, бля, - подбадривает его Рентс, дыханием согревая себе ладони, хотя сегодня не так уж и холодно. Мы с Томми подталкиваем Кизбо под его жирный, тяжелый зад, и в конце концов он залезает на стену и падает на землю с другой ее стороны. Даже не знаю, как такие жирдяи носят на себе такую тяжесть каждого дня, дружище. Мы тихонько крадемся через сад к двери, которые открываются с первого же толчка плечом Бэгби. Мы готовы услышать вой сигнализации, но она не срабатывает! Клево! Мы внутри!

Мы заходим в огромную кухню с каменным полом и стойкой посредине, как в «Беверли-Хиллз», вообще, типа, как у всех таких фильмах, Кизбо поворачивается к Рентону и говорит:

- Так заживем и мы, мистер Марк, когда группа приобретет популярность, только в Лос-Анджелесе или Майами, чтобы можно было на заднем дворике установить бассейн.

- Точняк, - улыбается Рентс, - только сейчас у нас от рок-н-рольщиков только то, что мы сидим на героине.

- На чувство ритма это никак не влияет, мистер Марк, мы все еще можем играть, - объясняет Кизбо, отправляется в сторону сервантов и засовывает хлеб в тостер. - Посмотри на исполнителей джаза, они просто садятся и играют. Особенно за деньги. Или, например, возьмем Топпер Гидона.

- За героин его выгнали из группы, - качает головой Рентс нашем великану. Господи, как он может в такой момент есть?

- Да, им не нравилось, что он употреблял, - объясняет Кизбо, ища баночку с джемом где-то на полках, - но они снова пригласили его в группу, когда поняли, что это не влияет на его игру на барабанах. Он и сейчас лучше всех, лучше Терри Чаймза.

Эти кошаки могут спорить о рок-н-ролле хоть целый день. Бэгби недовольно смотрит на Кизбо, достает пару сигарет, но когда он собирается подкурить, я говорю ему:

- Нет, Франко, сработает пожарная сигнализация!

- И действительно, выйди на улицу с этим, мистер Фрэнк, - предлагает Кизбо.

Бэгби выходит из себя:

- Там холодно, на хуй!

- Но, Франко ...

- Я хочу покурить, прямо здесь и прямо сейчас, - кричит он и смотрит на Кизбо. - Все, блядь, делают что хотят! Кто-нибудь мог бы подняться и выключить проклятую сигнализацию Мы смотрим друг на друга, но почему-то потом все пялятся на меня.

Такая моя судьба, друг. Обречен за свои обезьяньи таланты к лазанию. Это началось еще когда я был ребенком; всегда помогал всяким бабкам, которые забыли ключи дома и не могли попасть внутрь. Затем случилось так, что мой старик рассказал, что его друг тоже закрыл свой дом, указывая пальцем на окна квартиры в высотном доме на Берлингтон-стрит.

- Слазай туда, Дэнни, в то окошко, Фредди где-то оставил свои ключи, - попросил мой старик, глядя на своего друга, который стоял рядом с мрачной, смущенной улыбкой. И я карабкаюсь вверх по трубе, потом проскальзываю в окно, прохожу через всю квартиру и открываю входную дверь, чтобы они могли зайти внутрь, даже раньше, чем они успевают подняться на нужный нам этаж. Фредди дарит мне несколько шиллингов, и старик отводит меня домой. Я сначала жду на него на улице, спрятавшись за машиной; и потом вижу, как они тащат что-то тяжелое из той квартиры и быстро прячут его в фургоне.

Так случилось то, что спортивные комментаторы обычно называют «определенной неизбежностью », что-то типа того. Я признаю свое поражение и оглядываюсь по сторонам, разглядываю эту подсобку, которую просто отгородили от остальной комнаты.

- Тотчас же идиот, - подгоняет Фрэнк, - хватит уже стоять здесь и зевать!

Я иду вверх по лестнице в сторону той красной лампочки, мерцала нам с белого диска. Мне слышится спор Кизбо и Рентона, которые теперь переключились на футбол:

- Робертсон уже отслужил свое у шотландцев, мистер Марк, статистика говорит сама за себя.

- Но Джукбокс забивает голы, он играет как в начале выигрышной комбинации, так и на финальной ее стадии. Он забивает сам и помогает забить своим, принося таким образом огромную пользу всей команде, больше, чем какая-либо машина для забивания пенальти, который больше ни на что не способна.

Мне кажется, что Рентс неадекватно оценивает Роббо, ибо тот действительно невыдающийся игрок. Хотя и настоящий «Хиббс», конечно, до того, как он подвергся коррупции и перешел на темную сторону; и я уже хочу присоединиться к их спору, но это неудобно из-за того, что эта лестница над неровным каменным полом очень шаткая; но я все равно иду к детектору, чтобы отключить его, и тянусь к нему рукой, и вдруг поскальзываюсь на блестящей металлической поверхности и лечу в воздухе; и последнее, что я помню, это то, что я лежу прямо на каменном полу ... ... просто, бля, лежу на полу и смотрю на заветную красную точку ...

- Блядь, Кочерыжка... - я слышу панику в голосе Томми.

- Пиздец! Дэнни! Как ты? - присоединяется к нему Кайфолом.

- Не двигайся, - уговаривает Рентс - не пытайся подняться. Просто попробуй подвигать пальцами. Потом - стопой.

Я стараюсь, и у меня получается, поэтому я сажусь, и меня сразу поражает резкая боль в руке.

- Моя рука, мне пиздец ...

- Бесполезный подонок, - жалуется Бэгби, затем выходит на улицу и курит там, - как же здесь холодно!

Я поднимаюсь, но моей руке наступает настоящий пиздец, друг, она не шевелится, только свободно висит. Когда я пытаюсь поднять ее, мне плохо, больно, просто ужасно, сразу начинает болеть живот. Ребята ведут меня в гостиную и сажают на диван.- Оставайся здесь, Дэнни, не шевелись, - предлагает Рентс, - мы отвезем тебя в больницу сразу, как закончим здесь все.

Кизбо прыгает вокруг меня с тостом, намазанным джемом, каждый его шаг отзывается нестерпимой болью в моей руке.

Бэгби возвращается и видит, как Рентс украшает стену большими черными буквами:

Ча Моррисон не виноват

ЧА МОРРИСОН НЕ ВИНОВАТ

- Дональдсон даже не возьмется защищать этого подонка, - усмехается он.

Франко хохочет, закинув голову назад, и кричит:

- Тэм! Кизбо! Посмотрите, что Рентс придумал! Проучим этих подонков!

Он ударяет Рентса по руке, потом хлопает по спине и снова зовет всех: - Посмотрите, что этот рыжий мудила сделал, учитесь!

Я чувствую себя дерьмово, но хочу посмотреть на добычу, и поэтому прячу больную руку в куртку, застегиваюсь так, чтобы поддерживать ее в правильном положении, и после этого начинаю помогать друзьям. Мы обыскиваем каждый угол, Все идет прекрасно, особенно замечательными оказываются драгоценности в шкатулке на туалетном столике в спальне. Знаю, это неправильно, но рука и так дает мне фору, я не могу таскать ничего тяжелого. Поэтому я беру пару колец, браслеты, броши и бусы, набиваю ими карман и потом уже зову ребят.

Вдруг Томми выбегает из другой спальни, он бледный, как смерть:

- Там в постели телка! - паникует он. - Вон там!

- Что? - Франко мгновенно напрягается.

- Ебаный в рот, - отзывается Рентс.

- Но она, типа, спит ... То есть, мне кажется ... что., Что она мертва, на хуй! -

Глаза Тэмми лезут из орбит, напоминая следы слона на снегу, если слоны вообще знают, что такое снег. - Там какие-то таблетки ... и водка. Это самоубийство, бля!

Я весь дрожу от страха.

- Ребята ... надо смываться отсюда.

Кайфолом уходит на второй этаж.

- Мертвая? Девушка? Здесь?

Франко качает головой.

- А я думаю, - предлагает он, - что если это правда, мы можем и дальше делать свое дело. Никто об этом не знает, всем похуй.

- Ни в коем случае, - кричит Томми, - мне не похуй, я выбираюсь отсюда!

- Подожди, - останавливает его Рентс, который как раз тихонько вошел в ту спальню.

Мы последовали за ним. И действительно, там лежала девушка, мало похожа на англичанку.

Что-то мне стало совсем страшно. Я еще и расстроен, потому что ужасно, когда молодые кошечки вынуждены делать такое с собой, типа, как Элеанор Симпсон. Так грустно, друг; такая молодая девушка, еще вся жизнь впереди.

На столике у девушки лежит куча таблеток и стоит бутылка водки, уже пустая. Я хватаю пару таблеток, чтобы унять боль в плече, и запиваю их остатками водки.

- Нет, ну ты совсем идиотина ебаный, - шипит Франко, - теперь твоя слюна осталась на бутылке!

- Если ты так хорошо разбираешься в судебной науке, почему ничего не сказал, когда

Кизбо делал себе тост? - раздраженно спрашиваю я.

- Я НЕ ЗНАЛ, БЛЯДЬ, ЧТО ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ЕБАНЫЙ ТРУП В ПОСТЕЛИ, ТЫ, ТУПОЙ МУДАК! - кричит он мне в лицо, но потом, уже тише, добавляет: - Тебя запишут в подозреваемые, если найдут ее.

Я киваю, потому что он прав.

- Да ... Правильно ... Ты понимаешь в этом, Франко.

- И не один я так понимаю, будь осторожен.

Рентс переворачивает ее, трясет за плечо.

- Мисс ... Проснитесь ... Вам нужно проснуться ...

Но она так и лежит, даже не шевельнулась. Тогда он берет ее за руку и прощупывает пульс на запястье.

- Пульс есть, но слабый, - говорит он и легонько бьет ее по щекам. - ПРОСЫПАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО! Затем он обращается к Томми: - Помоги мне поднять ее!

Томми и Рентс пытаются вытащить девушку из кровати; она была бы хорошая, если бы не была так бледна и мертва. Разве что фигура у нее не очень, слишком крепко сбитая для девушки, но все недостатки скрывала длинная рубашка, типа того. Но мне было не до того, чтобы слишком пристально ее рассматривать, обстоятельства не позволяли.

- На хуй вы здесь эту скорую помощь имени Святого Андрея устроили? - взывает Бэгби.

Но Томми и Рентс не обращают на него внимания; они поддерживают девушку, которая начинает тихонько стонать и приходить в себя. Ребята ведут ее к туалету.

- Кизбо, - зовет Рентс, - принеси горячей воды в чайнике, только не кипятка. Раствори в ней немного соли. Скорее!

- Хорошо, мистер Марк ...

Они осторожно сажают девушку на край ванны так, чтобы она не потеряла равновесия. Рентон берет ее за подбородок, немного поднимает ее голову, смотрит ей в глаза, но она все равно не в себе.

- Сколько ты выпила?

Девушка ворчит что-то, но на каком-то иностранном языке, что-то типа того.

- Похоже на итальянский, - говорит Томми и поворачивается к Кайфолому. - Что она говорит?

- Это не итальянский.

- А звучит, как итальянский, бля!

Бэгби обращается к Томми:

- Не слушай этого говнюка, ни хуя он не знает итальянского.

- Знаю, только это больше похоже на испанский ... - Кайфолом склоняется над девушкой и слушает ее внимательно.

Бэгби отталкивает его, не подпускает к девушке:

- Иди на хуй отсюда!

- Что? Я хочу помочь.

- Рентс с Тэмом разберутся. Девушке не нужна твоя ебаная помощь. Знаю я, как ты девушкам любишь помогать, - улыбается он, на что Кайфолом ничего не отвечает, хотя и выглядит недовольным. - Просто следи за собой, блядь, а то уже начинаешь получать определенную репутацию.

- О чем ты? - Кайфолом удивленно раскрывает рта.

- Сам знаешь, бля. -Кайфолом задумчиво замыкается в себе.

- Как тебя зовут? - кричит Рентс девушке. - Сколько таблеток ты приняла?

Девушка дрожит и заваливается набок. Рентс удерживает ее и заглядывает ей в глаза:

- КАК. ТЕБЯ. ЗОВУТ?

- Кармелита ... - она в конце концов находит в себе силы ответить.

Моя рука начинает ныть сильнее, и я стараюсь отвлечь себя, читая стишки на дощечке, прибитой к стене:

Никогда не забывай,

Воду в ванной выключай!

Мыло из воды возьми

И на полку положи!

У нас дома тоже было что-то такое, с тех пор как нашу семью пополнила моя маленькая сестренка Эрин. В наш дом будто бомба попала с ее рождением, хотя тс-с-с! - ей об этом нельзя говорить. Вот что точно не подлежит никаким правилам гигиены, так это наша с Рентсом и Кайфоломом квартира. Так, в нашей ванне живет замечательный паук по имени Борис. Он всегда падает прямо в воду, когда кто-то принимает ванну. Я всегда вытаскиваю его оттуда и сажаю на подоконник. Но сколько бы я не возвращался, он снова в ванной, пытается выбраться оттуда по ее холодной гладкой поверхности, но все время съезжает вниз. Ничему не учится, ага.

Кизбо возвращается с чайником.

- Полный, воду пидсолил.

- Ебаный чайник, - шипит Бэгби, пропуская его к девушке.

- Ладно, Кармелита, хуй знает, что ты приняла, но сейчас надо от этого избавиться, - говорит Рентс, держит ее голову и зажимает ноздри, в то время как Кизбо заливает ей в рот воды. Томми все еще поддерживает ее, чтобы она не упала.

Она глотает немного воды и заходится кашлем, вода заливает все вокруг. Затем она внезапно подается вперед и начинает блевать в ванну. Господи, прямо вижу эти белые, непереваренные таблетки, как же их много! Когда она останавливается, Рентс снова заливает ей в рот воды.

- Нет, нет, нет ... - Она пытается оттолкнуть его руку с чайником.

- Наверное, уже хватит, - говорит Томми.

- Надо полностью прочистить ей желудок, - настаивает Рентс и снова заставляет ее пить.

Ее снова тошнит, изо рта выливается поток, даже больше, чем в первый раз. Так продолжается, пока ее желудок не очищается полностью. Томми и Рентс все время держат ее, пока все не заканчивается. То, как они держат ей волосы - знаю, нельзя думать об этом в подобные моменты! - очень похоже на порнофильм, который я смотрел когда-то давно, где девушка делала минет двум ребятам по очереди!

Мы с Кайфоломом выходим в коридор, где ждет Бэгби.

- Отлично, эти говнюки оживили ебаного свидетеля, который сможет прямо пальцем указать на тех, кто ворвался в дом королевского адвоката. Прекрасно, блядь!-насмешливо улыбается Сай.

- Заткнись, - говорит Франко. - Уносим барахло вниз.

- Интересно, что именно? - ведет плечами Кайфолом.

- Например, эти ебаные ковры со стен, для начала. Те, кто вешает такие роскошные вещи на стены, будто так и просят: «обворуйте нас, пожалуйста!» Я возвращаюсь в спальню. Моя рука сводит меня с ума, надо благодарить Бэгби, и только драгоценности греют мне душу.

- Пусть она сидит там, - кричит Бэгби Томми и Рентсу. - Если она увидит мое лицо, ей достанется гораздо больше, чем жалкие таблетки и водка в желудке!

Все понимают, что он не шутит, поэтому подчиняются, я почти слышу шепот: «Слушаемся, сударь!»

В другой спальне, которая, кажется, принадлежит девочке-подростку, тоже находятся симпатичные украшения, которые я тоже прячу в карман куртки. Странно как-то делать это с одной рукой, и вдруг заходит Кайфолом. Он поймал меня на горячем, но ничего не говорит по этому поводу, только задыхается от гнева:

- Ты слышал, что сказал тот ебаный псих? - яростно шипит он. - Перекладывает ответственность на других. И Томми, блядь, наш Мистер Правильный, сразу присоединился к рядам Идеальных людей.

- О чем ты, бля?

- Ты их знаешь, Кочерыжка. Идеальные люди. Никогда не употребляли наркотиков, только бухали по-черному, что, конечно, не в счет. Всегда ведут себя правильно. Никогда не переходят границу. Он кипятком ссыт, так хочет стать одним из них.

- Но он просто хочет спасти девушку, Сай.

- А этот проклятый льстивый пидорский подонок Гемиш со своей тарантайкой ... Как он ...

Нет никакого смысла спорить с этим кошаком, когда он находится в таком состоянии, поэтому крик Бэгби с лестницы приносит мне облегчение:

- КАЙФОЛОМ! ТАЩИ СВОЙ ЕБАНЫЙ ЗАД СЮДА! И ТЫ, КОЧЕРЫЖКА!

- Блядь, - вздыхает Кайфолом, но все равно шагает к лестнице, а за ним - и я.

Мы начинаем грузить чужое имущество в фургоны, я мало им помогаю со своей рукой. Вскоре к нам присоединяется Рентон. Я таскаю какие-то старые безделушки, но при этом украшения звенят у меня в карманах, поэтому я проскальзываю назад, к дому, чтобы посидеть с Томми, который ухаживает за девушкой. Она сидит на унитазе, пытается дышать.

- Томми, твои мышцы стали бы ребятам полезными, - предлагаю ему я, указывая на свою бессильную руку.

- Ладно ... Не своди с нее глаз, - приказывает Томми. - Когда у нее хватит сил встать, отведешь ее в спальню, пусть полежит.

Девушка смотрит на нас и начинает всхлипывать, потом закутывается в халат, который ей принес кто-то из ребят, и осторожно, глоток за глотком, выпивает стакан воды. Есть что-то особенное в ее лице - круглом, добром, с большими черными глазами. Она не сдаст нас. Я это точно знаю. Мы разговариваем, она рассказывает мне, что впала в депрессию из-за того, что живет так далеко от своей семьи. Затем я помогаю ей подняться, поддерживая ее здоровой рукой, и отвожу девушку в ее комнату, приказываю ей отдохнуть и спускаюсь вниз, к ребятам.

Мы решаем, что Томми отвезет меня и нашу спасенную девушку в больницу.

По нашей легенде, она как бы находилась в больнице, когда дом ограбили, она даст именно такие показания. Потом, когда она вернулась домой, там якобы уже ничего не осталось, и она вызвала полицию. Девушка охотно согласилась нам подыграть, было заметно, что она не имеет особых теплых чувств к своим работодателям.- Она говорит, что не сдаст нас, но кто знает, что она расскажет самом деле на своем ебаном испанском? - спрашивает Франко.

- Она видела только меня, Томми и Кочерыжки, рискуем только мы, - успокаивает Рентс. - А мы спасли ей жизнь, поэтому я уверен, что она никому о нас не расскажет.

- Хорошо, но это - исключительно ваш приговор, - шипит Бэгби, однако, кажется, рад согласиться с Рентсом, и поэтому они спокойно продолжают загружать фургоны.

Через некоторое время мы с Тэмом и этой Кармелитой, которая уже переоделась в джинсы, свитер и длинный черный плащ, вышли в ночь. Было темно, несмотря на оранжевый свет фонарей, на улице стало даже еще холоднее. Мы медленно шагаем в сторону главной дороги, где Тэм ловит такси.

- Повредил руку ... ага ... - объясняю я Кармелите.

- Как ты? - спрашивает девушку Томми.

Кармелита несколько стыдливо кивает, волосы закрывает ее лицо, когда Томми открывает перед ней дверцу машины. Мы с ней садимся позади.

- Доедете сами? - спрашивает Тэм.

- Да, не расстраивайся, Томми.

Так мы с Кармелитой оказались в такси. Там полно всяких обычных прибамбасов, в основном - игрушечных кошек, жрут из одной миски, дерутся между собой и царапаются.

- Наверное, скучаешь по родным, по Испании, - говорю я девушке. - Там должно быть прекрасно.

- Да. Эта зима такая холодная. В Севилье такого никогда не случается.

Девушка чувствует себя значительно лучше, и мне снова становится грустно из-за того, что она вынуждена была пойти на такое, сделать такое с собой. Эта история лишний раз свидетельствует о том, что никогда не знаешь, что происходит в чужой голове. Замечательная надпись для открытки, да?

- Тебе не нравится здесь работать?

Она смотрит в пространство перед собой, потом поворачивается ко мне и отвечает: - Мама заболела, мой бойфренд ... разбился на мотоцикле. Семья, где я работаю, плохо ко мне относится. Я так сильно напилась, мне стало настолько печально ... Сам Господь послал мне тебя и твоих друзей.

- Да, верно, - отвечаю я.

Скорее, нас послал Бэгби, чтобы мы обокрали твой дом, или героин, который руководит Рентсом и Кайфоломом, которые и нашли тебя. Мне кажется, пути того мудилы, что сидит на небесах, и действительно непостижимые, но нас достаточно сложно назвать Его посланниками. Он скорее похож на Бернарда Ли, а я - на Бонда, и Кармелита скорее играет роль экзотической иностранной шпионки, которую я лихо спас. Послан героином спасти ей. С такой страшной болью в руке, что я бы не отказался сейчас немного ширнуться, да.

Bay, друг, медовая медсестричка, блондиночка с большими глазами и длинной челкой, идет прямо к нам. Какая кошечка, я бы не отказался ...

- Кармелита Монтез? Кармелита открывает свои огромные испуганные глаза, у нее начинают дрожать руки. Я беру ее руку в свою, здоровую.

- Спасибо, Дэнни ... - всхлипывает она, пока ультрасексуальная медсестра отводит ее в смотровую.

Хорошая девочка, и она нас ни за что не сдаст, я точно это знаю. Знаю, не надо было мне так подставлять ребят из-за той бутылкой водки, но мы выкрутимся, не так ли? Главное, что я в конце концов добрался до больницы, потому что мне очень, очень, очень плохо, друг. Понимаешь? Было бы неплохо, если бы эти красотки дали мне морфина, чтобы унять боль в моей руке. Если не дадут, то я сам его возьму. У Джонни Лебедя. Хорошо, что у меня остались все эти кольца, ожерелья и браслеты.

Неприличные связи

Александр великолепен в постели. Любит так, будто хочет, чтобы именно ты получала от этого удовольствие, а не так, что все это - только для него, как делают некоторые ребята, которых я знала много. Немного странно, когда он говорит мне, какая я волшебная и хотел бы видеть меня еще чаще. Но он - мой начальник, мы и так видимся каждый день, отвечаю ему я. Я не об этом, отвечает он.

Очаровательная. Именно это часто повторял мой отец: когда я впервые увидел твою мать в Альгамбри (не в баре, на танцполе, всегда подчеркивал он), то всегда добавлял, что никогда не видел ничего прекраснее за всю свою жизнь.

Знаю, я хорошая, могу выглядеть очень сексуально благодаря одежде и косметике, но когда парень говорит тебе, что ты неотразима, что он имеет в виду? Странно, я немного беспокоюсь.

Я хочу объяснить ему, что он - мое маленькое, милое развлечение, но никак не могу. Проблема в том, что он - мой босс. Богом клянусь, никто во всем мире не умеет усложнять все лучше меня. Недавно он остался у меня на все выходные. И это оказалось плохой идеей. Он оставил в ванной комнате пакетик со всеми своими вещами для бритья: бритвой, кремом и щеточкой. Я хочу как-то вернуть ему его, но почему-то не могу. Сама не знаю почему. Видимо потому, что будет странно с моей стороны принести ему такой пакетик прямо в офис. И это не его вина в коем случае его! Он просто развлечение.

В любом случае, после нашей последней вечерней встречи я иду в клуб «Гуччи», чтобы встретитьтся там с Гемишем. Он - сумасшедший фанат поэзии, ему нравятся мои стихи. Знаю, звучит дико для меня, но мы просто встречаемся, пьем кофе, Кайфуем и читаем друг другу стихи. Мы с Гемишем никогда не спали; не знаю, гомосексуал он или стесняется всех девушек, просто видит во мне исключительно подругу, но этот парень - точно странный. Мне нравится он.

«Ненавижу, когда друзья дерутся, и ненавижу, когда друзья трахаются», - как-то признался он, хотя мне и показалось тогда, что он долго репетировал эту речь. Я часто спрашивала Гемиша о его сексуальной ориентации, но он гнул свое, сказав, что ему неинтересен секс с другими мужчинами. Он - не мой тип, но я бы с ним переспала; у него особая харизма. Наши отношения длятся уже очень долго. Пару лет назад мы с ним ходили вместе на чтение в рамках фестиваля, потом ездили в Париж на несколько дней. Удивительно было спать с парнем в одном постели и не трахаться с ним, хотя однажды я проснулась с его рукой на моих сиськах. Сразу вспоминаю свою больную мать, у нее совсем нет груди, их ей удалили хирурги. Скелетоподобная, похожая на андрогина; Богом клянусь, она теперь очень похожа на Боуи с обложки его альбома «David Live». Я проводила бы с ней больше времени, но мне невыносимо смотреть на нее. Теперь я знаю, что лучше делать что угодно: трахаться, употреблять наркотики, читать стихи, пересматривать фильмы, только бы не думать о ней.

Хочу в Париж, хочу в Париж, хочу в Париж ...

... Я встретила на дискотеке одного француза, который очень привлекал меня, что огорчало Гемиша, но этого было недостаточно для того, чтобы он по крайней мере попытался переспать со мной. Он - костлявый малый сучонок (как его описывает всегда Саймон) с маленькими девчачьими глазами, на которых появляются слезы, когда он читает свои стихи, и он так мило краснеет. В тюрьме такие парни пользуются особой популярностью.

Я чуть не упала, когда Марк Рентон и Кот Юл присоединились к группе Гемиша, потому что они начали постоянно зависать в «Гуччи», который я привыкла считать своей сценой, и мне не нравилось, что здесь постоянно бродят эти лейтовские отбросы (за исключением Саймона, конечно!). Выходцы из Лейта обычно не признают других районов Эдинбурга; они считают, что если ты не родился в Лейте, то ты - полный ноль. Хотя меня и воспитывали в Лейте, на самом деле я родилась в Маршмонте, что делает меня настоящей жительницей Эдинбурга. Так, например, я гуляла с братом Марка, Билли; это продолжалось недолго, я тогда еще училась в школе. Но Богом клянусь, я никогда не спала с ним, хотя многие придерживаются другого мнения. Такие уже в Лейте ребята, и девушки там не лучше.

В любом случае, я снова в «Гуччи», этом замечательном месте на нашей грешной земле, где всегда можно послушать лучшую музыку, встретиться с интересными людьми. И первыми, кого я встречаю, оказываются Марк (фу!), который шляется по клубу, как всегда еле передвигая ноги, и Саймон (ням-ням!) с гладко зачесанными назад волосами, болтает с этой сучкой Эстер у бара, тупой коровой, которая почему-то считает, что от нее пахнет розами.

Пожалуйста, не трахайся с ней, не трахайся!

Богом клянусь, я никогда не ревную Саймона к его подружкам, потому что наши пути разошлись, мы не имеем никаких обязанностей друг перед другом, хотя он всегда нравился мне с тех пор, как я уехала из Лейта. За исключением разве что нескольких раз, когда он спал с откровенными шлюхами, которых я очень хорошо знаю, и корова Эстер именно из таких. Я вижу, что Гемиш болтает с Марком, они подсаживаются к каким-то двум девушкам, которых я едва знаю. Думаю, это об одной из них говорили, что она отдалась Колину Дагену, но я могу ошибаться. В любой случае, она долго в этой компании не задержится!

Когда я подхожу к ним, слышу, как Гемиш соловьем заливается:

- Венди, Линси, познакомьтесь с моим хорошим другом, Марком. Очень талантливый басист.

Моя жопа талантливее его: он выгнал Марка из двух грёбаных групп из-за его полнехонькой некомпетентности!

Марк пытается собрать глаза вместе и гнусавит:

- Как твои успехи на музыкальном поприще, Гем?

- Я больше этим не занимаюсь, - качает головой Гемиш с показной скорбью; одна из девушек - коротко стриженая блондинка с хорошим макияжем - удивленно таращится на него, услышав такие новости.- Теперь я пишу стихи. Музыка - это глупое, пошлое и коммерческое искусство. Для духовных банкротов, - объясняет он.

Блонди (Линси, кажется) с сожалением опускает глаза, в то время как Венди-хорошая-специалистка-по-минетам остается бесстрастной. Гемиш видит, что я стою рядом, он встает и целует меня в щеку.

- Привет ... Элисон. Как ты?

- Неплохо, - улыбаюсь я.

Марк полностью отдает предпочтение этим девушкам - обычному хламу, с которым он любит замутить.

- А я вместе со своими друзьями из Лондона занят как раз в этом «коммерческом» искусстве, у нас собственный рок-проект, - начинает врать он, не подмигивая мне. - Играем-то типа «Einstürzende Neubauten» и ранних «Meteors», более похоже на их «In heaven», чем на «Wreckin Crew», но в диско-ритме, чувствуется значительное влияние ска, наша вокалистка похожа на Марианну Фейтфул. Поем об озабоченных сексом подростках в пивоварнях-пабах Шотландии и Ньюкасла, где молодежь слушает Лаби Сиффра и Кена Бута на музыкальном автомате и мечтает о работе с высокой зарплатой на заводе «Фольксваген »в Ганновере.

- Звучит круто! - визжит белокурая Линси, или как там ее. - А как вы называетесь?

- «Укрепление».

Благодаря Гемишу, который не растерялся и мастерски сменил тему разговора, переключив внимание девушек обратно на свои Бодлеро-Рэмбо-Верленоподобные стихи; однако его тотчас перебила одна из девушек, сказав что-то о «Marquee Moon», альбом группы «Television». Я в это время успела толкнуть локтем Марка, чтобы привлечь к себе его внимание.

- Тише, ты кого укреплять собрался?

Он окидывает меня взглядом с ног до головы. Даже учитывая, что он одурманен наркотиками, он оценивающе смотрит на меня так, как никогда раньше не смотрел:

- Bay, Эли. Роскошно выглядишь.

Комплиментов я от него не ожидала, но это замечает Гемиш и сразу приближается ко мне.

- А ты выглядишь ... как всегда.

Он смеется над моей шуткой и приглашает сесть рядом с ним, пока Гемиш выхваляется перед девушками тем, как они с Марком когда-то играли в клубе «Треугольник», расположенном в Пилтоне.

- Как ты?

- Хорошо. А ты?

- Тоже неплохо. Однако этого точно не скажешь о Кочерыжке, он до сих пор носит повязку на руке.

- Бедный Дэнни!

- Да, пришлось ему вернуться домой. Кстати, видел здесь недавно Келли. Вместе с Дэсом.

- Молодец.

Он говорит тише, склонившись ко мне. Вообще-то Марк выше, чем всегда кажется на первый взгляд.

- Сегодня что-то будет?

- Ты имеешь в виду то, что я думаю?

- Да, думаю, да.

- Нет, я уже звонила Джонни, его нет дома, или он просто не берет трубку.

- У меня та же фигня, - он молчит некоторое время и затем спрашивает: - А как твоя мама?

- Дела плохи, но держится, - коротко отвечаю я, потому что не хочу об это говорить, впрочем спросить о ней было очень мило с его стороны.

- Да ... Жаль слышать это. Э-э-э, если свяжешься с Джонни, Мэтти или еще кем-то, дай знать, - просит он.

- Договорились, - соглашаюсь я.

Гемиш отрывается от Венди и Линси и передает мне тоненькую книжку со стихами.

- Она изменит твою жизнь, - многозначительно говорит он. Марк закатывает глаза.

- Ага ... Хорошо, - отвечаю я, но концентрируюсь только на Саймоне, который все еще общается с той ужасной Эстер в баре.

Линси расспрашивает Гемиша о книге, и тот начинает рассказывать что-то о работах

Чарльза Симика.

- Представляешь, он ни слова на английском не мог произнести!

Я возвращаюсь к Марку:

- У каждого из нас случались моменты, когда мы тоже ни слова по-английски не могли произнести.

Он улыбается мне в ответ, а я киваю в сторону Эстер:

- Как думаешь, она красивая? Эта платиновая блондинка, с которой болтает Саймон? Марк оглядывается по сторонам, у него чуть слюна изо рта не капает.

- Марианна? Она на бревно похожа.

- Это не Марианна, это - Эстер.

- В самом деле? Как по мне, они тупо одинаковые.

- Они действительно абсолютно одинаковы. Пойдем, поздороваемся, - предлагаю я, пряча тоненькую книжку Гемиша в сумку.

Когда наши с Саймоном глаза встречаются, он сразу отвлекается, мы обнимаемся, и я чувствую его дыхание на своей шее.

- Привет, красавица, - шепчет он, - не говори, дай мне насладиться объятиями.

Я подчиняюсь, но не могу удержаться, и ехидно улыбаюсь Эстер через плечо, зная, что думает о ней наш Марк. Ха! Богом клянусь, она выглядит как настоящая покинутая женщина; пока мы с Саймоном обнимаемся, я слышу, как Марк лепечет что-то ей, сначала - о «New Gold Dream», альбом «Minds», затем - о своем вымышленном рок-н-ролл-проект, добавляя в процессе новые детали.

Когда язык Саймона и его вкус оказываются у меня во рту, я слышу надтреснутый голос Эстер, она говорит что-то о том, как, наверное, трудно заставить зазвучать такие различные элементы вместе. Мы с Саймоном прерываемся, чтобы вдохнуть воздуха, и смотрим шоу. Марк соглашается с ней:

- Да, это - самая важная, самая сложная проблема, которую нам приходится преодолевать, но за это мы получаем достойное вознаграждение ...

Когда она спрашивает, как называется их группа, он отвечает ей, но под воздействием ломки, кажется, что он, одурманенный и вялый, говорит что-то типа «Намутнение», Эстер не понимает его и смотрит на нас, умоляя о помощи! Марк просто пожимает плечами и отходит от нее, когда к нему обращается симпатичная азиатка с ужасным местным акцентом:

- Я уже еле держусь на ногах!

- Я тоже, - охотно присоединяется к ней Марк, и Эстер понимает, что даже ему она неинтересна!

Она пытается привлечь к себе внимание Саймона, но тот посылает ее:

- Подожди, - отвечает он, берет меня за руку и ведет в уютный угол, чтобы поговорить!

Я оглядываюсь на Эстер: ну что, съела, сучка? Лейтовские ребята для лейтовских девушек!

Музыка сегодня играет значительно громче, чем обычно бывает в «Гуччи», мы сидим совсем близко к динамиками, поэтому нам с Саймоном приходится кричать друг другу. Я поправляю ремешок, чтобы юбка прикрывала все нужные места, и спрашиваю Саймона о Кочерыжке, действительно ли он не пришел только из-за повязки.

- Я с ним лишь парой слов перекинулся, - пожимает плечами он. - Говорит, эта повязка - непростительный промах с точки зрения стиля. Поскольку он всегда как пьяница выглядит, то для него это неважно.

Затем мы говорим о малой Марию Андерсон, мой брат с друзьями когда частенько зависали с ней и ее компанией из школы. Говорят, Саймон встречается с ней. Я не могу в это поверить, она совсем маленькая, зачем она ему, когда у него и так тьма подружек?

Он пристально и грустно смотрит на меня и говорит, что это - настоящий кошмар его жизни.

- У нее в голове полный беспорядок, - кричит он, пытаясь заглушить пение Принса. - Я - ее сосед, у нее убили отца, а маму посадили в тюрьму, я якобы несу за нее ответственность, потому что она отказалась ехать к своему дяде, в Ноттингем.

Он глубоко вздыхает и смотрит в потолок:

- Проблема в том, что она как бы привязалась ко мне, а хуже всего - она подсела на героин. Я стараюсь удерживать ее как можно дальше от наркоты, но ей больше ничего не нужно.

- Но почему именно ты с ней возишься? Ты ни в чем не виноват!

- Нет, я виноват. Я ступил ... бля, мы с ней оказались в постели, я переспал с ней. Пытался ее успокоить, а она потянулась ко мне так отчаянно, так убого ... Сама понимаешь. Я допустил огромную ошибку.

- Ебаный в рот, Саймон, - говорю я ему, пытаясь сделать вид, будто его ревную, хотя на самом деле я таки ревновала.

Нельзя обвинять девушку в том, что она потеряла контроль над собой после всего, что с ней случилось.

- Она была так мала, так сильно бедствовала, я только сейчас вижу, каким слабаком и глупцом я был тогда, когда воспользовался другим человеком, который оказался в затруднительном положении. Сейчас она думает, что мы встречаемся. На следующий неделе мы собираемся навестить ее маму в тюрьме, надеюсь, ей удастся уговорить девочку вернуться к дяде и разобраться там в себе. Весь этот беспорядок ... он охватил полностью мою жизнь! Я только хотел поступить правильно, но это неожиданно затянулось на очень длительное время. - Он замолкает на мгновение, чтобы перевести дыхание, и рассеянно рассматривает танцпол. - Дело в том, что даже сейчас я безумно беспокоюсь о ней, потому что она осталась одна в той квартире; а девчонка ее возраста в таком состоянии может натворить все что угодно. Она и так уже сошла с ума, хочет отомстить чуваку, который убил ее отца, этому Диксону из «Грейпз». Боюсь, что она кончит плохо, как и ее мать или, еще хуже, чем ее отец: в тюрьме или в шести футах под землей. Она уже связалась с мелкими ворами, и хотя я пытаюсь помешать ей, все равно не могу находиться рядом с ней каждое мгновение своей жизни, меня от этого тошнит ... Это все мне уже надоело, - качает головой он, - и я не могу больше спать с ней, носить ей героин, но только это ее успокаивает. Она должна была сидеть за школьной партой сейчас.

Он жалобно вздыхает и смотрит мне в глаза:

- Господи, я здесь заливаю тебе о своих мелких делах, в то время как у тебя мама ... - Он замолкает, берет мою руку и сжимает ее.

Я чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слезы.

- Извини, Саймон ... я ... - Я задыхаюсь, не могу ничего сказать в этом вихре музыки и людей, который вьется вокруг нас.

Вдруг я будто со стороны слышу свой голос, словно я думаю вслух:

- Почему жизнь - такой ебаный беспорядок?

- Хуй его знает, - пожимает плечами он, сжимая мои пальцы сильнее; его глаза кажутся несколько одурманенными.

Затем он с отвращением морщит нос, потому что начинает играть «Ты - лучше» «Стайл Кансилу ».

- Не нравится эта песня?

- Она мне очень сильно нравится, но эта песня слишком хороша для всевозможных позеров и мудаков, которые тусят в этой ужасной толпе, - выпаливает он. - Мне не нравится, что таким людям позволяют слушать такую музыку.

- Понимаю, что ты хочешь сказать, - удивленно киваю я; смотрю на Эстер, и действительно понимаю суть его слов - она как раз пыталась убежать от бурного давления Марка и той малой азиатки, я наконец вспомнила ее имя - ее звали Надя.

- Слушай, у меня есть предложение. Почему бы нам не прогуляться до Лебедя? Перехватим там чего-нибудь, потом пойдем к тебе или ко мне, займемся приятными делами, а потом просто отдохнем и поговорим? У нас обоих сейчас в жизни сплошной беспорядок, а эта толпа мало способствует душевным беседам, меня она уже начинает доставать. А то Марк уже совсем с ума сошел со своим героином и Лу Ридом. Не говорю, что я совсем без греха, но он действительно страдает миопией ...

Мы видим, как Марк старательно забалтывает эту безумную Надю, они оба без сомнения нажрались спидов.

- Это - брак, заключенный на наркоте, - улыбается Саймон и добавляет: - Нам нужно ттихонько улизнуть к Джонни раньше, чем он придет в себя, иначе нам от него никогда не избавиться.

Меня уговаривать не надо. Кофе и поэтический вечер с Гемишем подождут. И Александр оставил мне сообщение, сказал, что хочет встретиться вечером, но я не добавляю этого пункта в сегодняшнюю повестку дня. - Звучит хорошо. Пойдем.

Мы выходим на улицу, ночь выдалась холодной. Я вижу в этой пустоте что-то таинственное, необъяснимое. У Саймона такая теплая рука, а его горячее дыхание кажется мне шепотом ангелов.

Подъезд Джонни не закрыт; кто-то вырвал кодовый замок вместе с домофоном - теперь на месте алюминиевого ящика висели спагетти с проводов. Мы слышим голос Свона с пролета второго этажа, он ссорится с каким-то парнем, который громко кричит на него в ответ. Можно даже разобрать слова:

- Нихуя ты не знаешь, парень!

Саймон молча тянет меня в проем под лестницей.

- Это твоем корешу пиздец, Майкл, - слышим мы тихое шипение Джонни, - не тебе, ты все еще в игре. Найди другой способ!

- Говорю тебе, этот мудак нас сдаст. Вот увидишь, - в тон ему отвечает парень, разворачивается, и мы слышим, как он топает по лестнице в нашу сторону.

Он останавливается, разминает шею и кричит назад, Джонни:

- Конец игры!

Парень почти натыкается на нас, сначала корчит какую отвратительную физиономию, но почти подпрыгивает до потолка, когда видит меня. Джонни следует за ним, спускается почти на пролет ниже. Он несколько удивлен, когда узнает нас в темноте, но для показухи нагло кричит «Чао!» своему корешу, который даже не удостаивает его ответа. И тут я вспоминаю, где именно видела этого парня: в том пабе на Делрей-роуд, вместе с братом Александра.

- Ебаные дела, - пожимает плечами Джонни, но от нас не скрывается, что он все равно напряжений и обеспокоен. - Наш притон все больше напоминает вокзал Вейверли, как нас еще копы не накрыли - сам не знаю.

- Это Эдинбург, - смеется Саймон. - Менты в этом городе не имеют особых полномочий в правоохранительных операциях.

Мы поднимаемся в квартиру Джонни и покупаем героин. Джонни хочет ширнуться вместе с нами, но мы не хотим делить с ним свою радость. Затем грохочет дверь -приходит Мэтти. Джонни грустно впускает его и возвращается к нам. Мэтти выходит из гостиной, неотступно следуя за Джонни, как ручной песик.

- Эли. Сай.

- Маттео, - улыбается Саймон. - Как дела? Что-то ты бледный как смерть, мой старый друг.

- Неплохо, - отвечает тот, и я тоже замечаю, что он выглядит просто ужасно - глаза красные, половина морды в какой-то грязи.

Он почти не обращает на нас внимания, смотрит только на Джонни.

- Мудак, мне надо ширнуться и еще для Майки Форрестера взять.

- Посмотрим сначала на цвет твоих купюр, а потом уж поговорим, - холодно отвечает Джонни.

Взгляд Саймона говорит мне: «Ну их на хуй», и мы уходим. Уже с порога мы слышим, как Джонни и Мэтти начинают спорить; страсти накаляются, когда мы выходим на лестничную клетку, где вдруг сталкиваемся с Марком, который вытаращился на нас своими мутными, как у спрута, глазами. Мы слышим, как стучат двери Джонни. Интересно, по какую сторону двери остался Мэтти?

- Марк ... - говорит Саймон, подняв бровь, и тычет пальцем в грязно-зеленую флисовую куртку Рентона. - Такое стильные ребята в этом городе не носят ... Не повезло с девушками?

- А куда вы идете?

- На вечеринку. Для двоих. Тебя не приглашаем, - отмечает Саймон и добавляет, кивая в сторону притона - Если хочешь что-то приобрести, лучше поторопись. Юный Маттео только что прибыл с тележкой деньжат, угрожая именем Форрестера так, будто тот первоклассной кислотой торгует. Думаю, он хочет затариться наркотой для всего Мьюирхауса.

Большего Марку и не надо, он отталкивает нас и летит вверх по лестнице. мы слышим, как он чуть не выносит двери Джонни, и наконец даем волю смеху, когда выходим на улицу.

Мы с Саймоном немного прогулялись, прошлись по черным тротуарам под бесконечным дождем. Когда устаем, берем такси и едем ко мне, в Пилриг. Я разжигаю камин и иду в ванную комнату, чтобы принести пару полотенец. Пакет с туалетными принадлежностями Александра все еще там, лежит у раковины. Я прячу его за гладильной доской, чтобы Саймон его не увидел. Затем возвращаюсь в гостиную с полотенцем на голове, даю полотенце своему другу и включаю автоответчик, чтобы послушать сообщение.

- Это папа, принцесса. Просто хотел сказать, что у мамы был вчера хороший вечер. И ночь прошла очень спокойно. Хотя она и была несколько возбуждена и напряжена из-за лекарств, которые ей прописали ...

Милый Саймон снова берет меня за руку.

- Но она передает тебе привет, очень хочет с тобой увидеться. Пока, дорогая. Любим тебя.

Саймон сжимает мои пальцы и целует меня в щеку.

- Привет, это я ...

Александр.

- Просто хотел проверить, ты дома ... Пожалуй, нет. Не подумай ничего такого. В любом случае увидимся в понедельник.

Теперь Саймон отпускает мою руку, его бровь ползет вверх, он кривит рот в насмешливой улыбке, но ничего не говорит. Следующее сообщение от Келли, она восторженно пищит:

- Куда ты пропала? Видела Марка в «Гуччи». Мы с Десом поссорились. Достал! Позвони сразу!

Саймон пристально смотрит на меня, но мы оба знаем, что я не стану звонить ей или кому-либо другому прямо сейчас. - Она еще с Десом?

- Кажется, но знаешь что? Она сказала мне, что ей нравится Марк!

- Хм-м-м ... - задумывается Саймон, - сразу вспоминается пословица об огне и пламени.

Я киваю, соглашаясь с ним, и иду к холодильнику, чтобы налить нам немного водки со льдом. Бросаю кубики в бокал с таким звуком, будто кому-то кости ломают. Я смотрю на белую пудру в пакетике, который мы купили у Джонни.

- Не печалься, - просит Саймон.

- Нет, все в порядке, - резко отвечаю я; мне всегда нравился героин, но я совсем не похожа на настоящих наркоманов, типа Джонни, Марка или Мэтти.

- Думаю, лучше сначала нам отдохнуть, - предлагает он. - заняться любовью.

И я искренне согласна. Мы идем в спальню, я снимаю все свою сырую одежду. Стянуть с себя топ никак не удается, он такой мокрый, что просто липнет к коже. Когда я одерживаю победу в этой битве, то вижу, как Саймон медленно раздевается, аккуратно сворачивая каждый предмет одежды, и понимаю, что это с ним у меня был лучший секс. Не считая Александра, конечно, потому что ему уже тридцать четыре или около того. Старшие ребята всегда лучше, потому что они действительно хорошо разбираются в женском теле, хотя мне не сразу удалось затащить его в постель. Я делала ему минет, потому что он, кажется, считал, что это не считается изменой. Затем он сделал мне соответствующее ласку, что оказалось очень приятным, но я тогда все время вспоминала о Норе, которая портила мне все впечатление. Наш первый секс был замечательный (как и все первые разы). После всего он несколько разочаровал меня, начав разговор о своей бывшей жене, и я ему тогда прямо сказала: если мы снова будем трахаться, я не хочу слышать ни слова об этом дерьме. Не знаю, с чем это связано - с тем, что у него было не так много женщин, или с тем, что он достаточно долго был женат, но мне кажется, что после секса он начал ожидать, что я выйду за него! У него даже не было сомнений по этому поводу, но мне плевать. В постели у нас в любом случае все было замечательно. Но Саймон трахается, как взрослый, что он провел в постели целую вечность, и поэтому готов довести тебя до оргазма, даже не доходя до традиционного секса. Он может делать это не раз и даже не два, дело может затянуться на всю ночь, надо всегда быть начеку. Но после того, как проведешь с ним ночь, можно недосчитаться денег в квартире. Однако я не хочу об этом думать, мне именно это и нужно - ни о чем не думать.

Мы начинаем целоваться: грязные, мокрые поцелуи, и я чувствую несокрушимую силу его языка во мне. Он шепчет мне на ухо, - Трахал ли когда-нибудь парень тебя в твою попку? Я действительно хорош в этом.

Я начинаю возбуждаться сразу, на меня это совсем не похоже. На самом деле, это нормально - от одной только мысли о том, что огромный, толстый член Саймона сейчас окажется в мне, мне хочется кричать, но я вдруг вспоминаю о дилдо, который мне на память оставила Нора.

- Трахни меня в зад, пока я не трахнула тебя первой!

- А? .. Что? .. Как ты ...

Я спрыгиваю с кровати, бегу к шкафу и беру старый дилдо с верхней полки, потом цепляю его так, как это делала когда-то Нора - на свой лобок.

Саймон таращится на меня своими темными, сияющими глазами. - Господи, где ты это достала?

- Какая разница? Я хочу трахнуть тебя в зад, понял? - ставлю его перед фактом я.

Я вожу бедрами и вижу, как этот огромный резиновый хуй виляет то в одну, то в другую сторону.

Он с сомнением поднимает бровь:

- Идея неплохая, но ты мне это в жопу не вонзишь!

- Твой собственный хуй ему размером не уступает, - настаиваю я, хотя мне и кажется, что дилдо несколько больше.

Но этот комплимент успокаивает его, он улыбается, и в его глазах появляется предвкушение. И я подхлестываю его:

- Давай же, будет весело. А потом - ты меня.

- Ну ... Не знаю ...

- Давай, Саймон, это же тоже полезный опыт. Тебе будет значительно приятнее, чем мне.

- Ага, - сомневается он, - откуда ты знаешь?

- Потому что у тебя есть простата, которую можно стимулировать, а у меня ее нет. Мужская простата - это очень чувствительная зона. Моя подружка Рейчел - медсестра; это она мне рассказала. Тебе будет значительно приятнее, чем мне за всю мою жизнь. Посмотри на геев: они не просто так любят это дело, сам знаешь.

Он размышляет. - В самом деле?

- Действительно, - подтверждаю я и начинаю смазывать дилдо вазелином. - Я не нанесу тебе вреда.

Он недовольно морщится, будто ему кажется невозможной такая перспектива.

- Ладно, я в игре, давай сделаем это. Я такое попробую ... ну точно не с парнем!

- Тебе понравится.

- Ага, - сомневается он.

И вот он становится на четвереньки, раздвинув ноги, его выдающийся зад не слишком отличается от девичьего, за исключением того, что он более мускулистый и волосатый у самой дыры. Не то чтобы я очень пристально изучала девчачьи зады и дырки, но в моем представлении на них должно быть меньше волос. Я пристраиваю конец дилдо к его жопе и начинаю медленно его засовывать. Его зад легко позволяет мне вставить головку дилдо, но потом становится совсем туго.

- О ... Господи ...

- Как ты? Все в порядке?

- Да, - огрызается он.

Я продвигаюсь немного дальше. Затем вытягиваю дилдо и снова сую его вперед.

- О ... О-о-о ... А это довольно пикантно ...

Я ложусь на него, и он медленно опускается на матрас, оставляя меня сверху. Я вхожу и выхожу, трахаю его медленно. С каждым разом в его жопу входит все большая и большая часть дилдо, его тело напрягается и расслабляется, потом - снова напрягается. Он стонет, обеими руками крепко схватившись за простыню, но хорошо не только ему.

- Как же это хорошо ... Я трахаю тебя в жопу, сучка с Банана-Флэтс, - выдыхаю я с наслаждением, пальцами дергая свой клитор и держась другой рукой за его плечо.

Мои пальцы и дилдо, резиновая поверхность которого трет мои половые губы, доводят меня до белого каления, пока я трахаю его, трахаю парня, и клянусь - мне так хорошо, так нравится держать все под контролем, проникать в него ...

Я в нем, в нем, я в нем ...

- О-О-О! - вдруг вздрагивает Саймон, кончает и спокойно обмякает. Он тихонько стонет, немного задыхаясь собственной слюной.

Я все еще работаю над своим клитором И ВОТ-ВОТ КОНЧУ, БЛЯДЬ!

- А-А-А ... КАК ПРЕКРАСНО ... ВАУ ... О-О-О ... О-О-О ...

Я падаю на спину Саймону. Мы - как пара Александровых поваленных вязов, которые вот-вот сожгут в крематории. Я некоторое время лежу на нем, чувствуя каждый его позвонок и мышцы на спине, прижимаюсь к нему своими обнаженными грудью и животом. Затем я подаюсь немного назад, вынимая дилдо из его зада.

Он отпускает эту игрушку так естественно, будто это дерьмо выходит из его жопы, и снова падает на простыню. Я отстегиваю волшебный прибор и разглядываю его на свету. Он сияет от вазелина, но на нем ни следа дерьма.

- Как ты? Тебе понравилось?

- Это было ... немного похоже на медицинский осмотр, - ворчит он, уткнувшись в подушку. Я бросаю дилдо на пол и переворачиваю Саймона на спину. Он угодливо подчиняется, но его глаза уже закрываются. Потом я вдруг замечаю липкие пятна спермы на простыне, по его животе и груди.

- Ты кончил!

- Правда? .. - Он удивленно открывает глаза и возбужденно садится на кровати. - Я и сам не заметил.

Затем он отводит взгляд от этого беспорядка и смотрит на меня глазами, полными паники:

- Слушай, Эли, ты никому не скажешь?

- Да нет, о таких делах я не рассказываю, это останется между нами!

- Хорошо ... Хорошо ... - растерянно отвечает он.

Мы снимаем грязную простыню и устраиваемся в постели.

- Это оказалось довольно приятным, но только благодаря тебе, - говорит он, притягивая меня ближе к себе.

Мне нравится его аромат: большинство ребят воняют, но от Саймона пахнет приятным хвойным парфюмом. Именно так я себе всегда и представляла настоящий дорогой парфюм.

- А мне было приятно, потому что я разделила это ощущение с тобой, - отвечаю я ему. - Я не могла остановиться ...

С этими словами я хватаю его за член, и тот твердеет в моей руке, раздвигая мои пальцы.

- Трахни меня, - шепчу я ему на ухо, - трахни меня по-жесткому, скажи, что любишь меня...

Лицо Саймона напрягается, он будто разозлился , что собирается напомнить мне о нашей соглашение, но вдруг оказывается на мне и медленно сует член мне в вагину, я всеми фибрами души чувствую, как он трахает меня, трахает замечательно, сначала медленно, потом - жестко, и говорит: «Я люблю тебя».

Знаю, он не это имеет в виду, но все равно повторяет то же самое на итальянском, и я оказываюсь на небесах, я получаю оргазм снова и снова, мне даже хочется уже избавиться счастья и почувствовать облегчение, когда он в конце концов кончает и кричит: - Avanti!

Когда наши потные тела сближаются и мы страстно обнимаемся, кажется, он напрочь забывает о моей жопе, но, подозреваю, только потому, что мечтает только о своей или уже нацелился на героин.

Героинщица

Над «Троссаком» хлопья снега покрывают высокие холмы и крыши добротных домиков. В некоторых окошках уже мерцают огоньки на рождественских елках. Из окна своей камеры в женской колонии Дженни Андерсон видит огромные облака в небе, мечтая о том, чтобы увидеть нечто большее. Снег она никогда не считала своим врагом. Но какое Рождество ее ждет в этом году?

Дженни немного оживляется, когда ее выводят из камеры и она идет по коридору в строю с другими женщинами во главе с сучкой в форме, открывающей на ходу двери. В конце концов, они попадают в комнату посещений, где каждая заключенная садится за один из столиков, построенных тесными рядами. Через несколько минут начинают заходить посетители, и женщина видит, как к ней шагает Мария, удостаивая мать одной только напряженной улыбкой.

Небольшой опыт Дженни Андерсон уже доказал ей, что женская колония может быть не только местом лишения свободы, но и убежищем. Ей показалось, что Мария в опасности, от которой ее нужно защитить. Мешки под усталыми глазами больше напоминали синяки. Ее волосы были какое-то спутанные, местами жидкие и жирные, у нее на подбородке выскочили два огромных прыщи. Это была не ее дочь, а какое-то ее странное подобие, больше похожее на беглянку из параллельного мира из комиксов DC, которые так любил коллекционировать ее брат Мюррей. Мария даже не присела, поэтому Дженни тоже инстинктивно поднялась и подошла к ней:

- Милая моя ...

Крепкая, коротко стриженая сука, которой она, кажется, не нравилась, пожалуй, из-за того, что они были где-то одного возраста, сразу подлетела и запретила матери касаться дочери. Нагнув свою коровью голову, она проревела:

- Довольно! Больше никаких предупреждений!

Сев на свое место, Дженни глазам своим не поверила, когда увидела его - он стоял позади Марии, что заявляя о своем особом праве на нее, что моментально довело ее до бешенства. Сейчас, когда Кока больше нет, а она заперта в этой тюрьме, он еще осмеливается распускать свои узурпаторские руки и держать хрупкие плечи ее дочери, ее Марии, которая должна была жить спокойно, живая и здоровая, у Мюррея и Элейн, в Ноттингеме! Письмо, которое он ей прислал!

- А ты что здесь делаешь? - посмотрела она на бывшего соседа, друга ее умершего мужа, который в одну постыдную ночь стал ее любовником.

- Ты останешься здесь еще на несколько месяцев, Дженни, - отвечает он, притянув стул и жестом позволяя Марии сделать то же: - Кто-то должен ухаживать за Марией.

- Знаю я, как ты ухаживаешь! - скептически улыбается Дженни. - Она еще совсем маленькая!

Саймон, Кайфолом (она слышала это его прозвище прежде), устраивается на жестком стуле, морщится, потому что ему неудобно, и пытается как-то это перетерпеть. Осматривает столики с посетителями, и Дженни понимает, что он чувствует себя неловко, нервничает немного, но это его ощущение очень скоро исчезает, и его присутствие заполняет всю комнату, когда он выпрямляет спину и вытягивает ноги. И здесь голос подает Мария:

- Мне уже почти шестнадцать, мама.

Глаза Дженни заливает стыд. Саймон был совсем мал, когда они с Коком переехали в соседнюю с Уильямсоном квартиру много лет назад. Она была тогда молодой мамой и открыто флиртовала с его отцом. Однажды, на Новый год ...

Боже мой...

И потом она переспала с его сыном. А сейчас он спит с ее дочерью, ее маленькой девочкой.

- Посмотри на себя, что с тобой случилось? Езжай в Ноттингем, поживешь у Мюррея с Элейн!

Глаза Марии вдруг вспыхивают от ненависти, у Дженни сердце стынет, когда она смотрит на выражение лица своей дочери.- Никуда я не поеду, пока не расправлюсь с ним! С тем Диксоном! Это он разрушил наши жизни! И это точно он сдал твои махинации с родительскими выплатами!

- Она права, Дженни, - соглашается Саймон Уильямсон.

- Заткнись, блядь, - кричит Дженни, подскакивая на месте.

И корова в форме на мгновение отрывается от своего романчика Кена Фоллетта, смотрит на нее своими глубоко посаженными голубыми глазами. Дженни говорит тише и садится, бросая на него сердитые взгляды:

- Ты.., С моей девочкой! Что же ты за человек такой?!

- Я стараюсь заботиться о Марии, - огрызается Кайфолом со злобой в глазах. - Хочешь, чтобы она одна осталась, пока ты отдыхаешь в этом уютном клубе? Она четко сказала тебе, что не поедет в Ноттингем, хотя клянусь, я пытался убедить ее, что там ей будет лучше! Ну ладно. Я просто брошу ее на произвол судьбы - он машет руками, так по-итальянски, что эта стерва с Фоллетт снова настораживается.

- Саймон, нет ... - просит Мария.

- Я не оставлю тебя, девочка моя, не бойся, - качает он головой, обнимая Марию и целуя ее в щеку, не отрывая при этом наглого взгляда от Дженни. - Кто-то должен заботиться о тебе!

Опустошенная Дженни тянется к нему через стол:

- Если только она залетит ...

- Ей почти шестнадцать. А мне только двадцать один, - высокомерно заявляет Саймон Уильямсон, хотя, кажется, он смутно помнит, как сам говорил Дженнет, что недавно отпраздновал свой двадцать второй день рождения. - Знаю, как это выглядит со стороны, и я не горжусь тем, что мы вступили в такие отношения, но так уж случилось. Поэтому тебе остается только смириться, - заключает он, крутясь на неудобном стуле.

Дженни чувствует себя совсем беззащитной под его немигающим взглядом. Она наклоняет голову, но потом осмеливается и заглядывает в расстроенные, усталые глаза своей дочери. Ее пронизывает ужасная мысль: это - глаза взрослой, опытной женщины.

- Я не сплю с малолетками, Дженни, - холодно смотрит на нее Кайфолом. – Думаю, тебе хорошо известно, что я обычно выбираю более опытных женщин.

Она чувствует, как тонет в этой ошеломляющей тишине. В этой неспокойной тишине она вдруг понимает: это из-за алкоголизма Кока на их семью рухнули все эти беды. Это алкоголь уничтожил его, заключил ее, выслал ее сына в Англию, к родственникам, которых он едва знает, и толкнул ее дочь в объятия этого подонка-соседа. Каждый бокал, на который смотрели его глупые, хмельные глаза и который его дрожащие руки подносили к большим резиновым губам, приближал их к их ужасной участи. Она вдруг забыла обо всех своих чувствах к умершему мужу, теперь Дженни испытывала к нему одну лишь ненависть.

Кайфолом снова тискает Марию, на этот раз он касается ее бедра, отчего Дженни сразу понимает, какие между ними интимные отношения.

- Как бы невероятно это ни звучало, я люблю эту девушку и собираюсь поддерживать ее, пока ты сидишь здесь, - объявляет он.

Дженни снова бешено смотрит на него, а потом окидывает взглядом свою дочь:

- Посмотри на себя! Во что ты превратилась?

Мария через блузку царапает ногтями себе руку от злости:

- Мы подхватили грипп ...

- Да, мы несколько ночей из-за этого не спали, - перебивает ее Кайфолом. - Но сейчас все в порядке, не так, милая?

- Да. Честно, мам, - подтверждает Мария.

Хотя ее слова и были не слишком убедительными, Дженни не хочет оттолкнуть от себя дочь или уничтожать того, кто сейчас представляет собой единственный приют для

Марии. В конце концов, за ними наблюдает та стерва. Сейчас эта Немезида опустила книгу на колени и медленно расхаживала между рядами столиков, держа том, как высокотехнологичное оружие. В конце концов, она остановилась, составив мясистые руки на выдающейся груди, больше похожей на чемодан.

Финальный этап этой невыносимой встречи состоял исключительно из неудобных банальностей. Во время этой игры в приличия Дженни всем сердцем желала добраться до телефона, чтобы пообщаться со своим Ноттингемским братом; хотела так же сильно, как Кайфолом с Марией хотели героина. Обе стороны с облегчением вздохнули, когда время посещений подошло к концу.

- Нам надо ширнуться, делай ножками топ-топ, - торопит Кайфолом Марию, когда они выходят из ворот тюрьмы и направляются в сторону центра Стирлинга, где находится железнодорожный вокзал; там они должны были сесть на поезд до Вейверли. Автобус везет их к самой Истер-роуд, где они срезают путь по улице Линкз. Они дрожат от порывистого ветра, который бьет по ним упругой струями дождя. Несмотря на подобные неудобства, Мария удивленно, даже шокированно оглядывается по сторонам, будто эта промозглая, мерзкая прогулка вызвала в ней воспоминания о конце учебного года, о ее невинных детских годах: о том, как она лежала в траве, подставляя лицо солнцу, о пустой улице в полдень без всякого дуновения ветра, о шепоте радиопередач, которые доносятся из проезжающих машин, о насыщенном аромате дизельного топлива, о меланхолическом опьянении ее отца, о сухом голосе ее матери, который был слышен с балкона в нежных сумерках, которые опускались так медленно, что чувствуешь себя обманутым этой игрой угасающего света. Все это исчезло, вместо этих привлекательных картин пришли грудь и бедра, которые сопровождаются новыми, более опасными играми, напыщенными взглядами и осуждающим отношением. Эти бессильные попытки спастись от бесконечного внимания всевозможных грубиянов. Он сожалеет, что сыграл такую роль в недавней череде трагедий в ее жизни, но прогоняет это позорное мнение, аргументируя это тем, что если бы он не сделал этого, то сделал бы кто-то другой, например совсем небрежный сутенер, которому интересны только деньги.

È la via del mondo.

Напуганный этой смесью эмоций от эйфории до паники, Кайфолом прячет руку в карман джинсов. Ему это не снится! Те десятидолларовые банкноты, которые он взял на днях у Марианны, все еще были на месте, шероховатые на ощупь. Она открыла двери с широко открытыми от удивления глазами, и он набросился на нее, покрывая ее губы поцелуями. Она ответила, и его взгляд скользнул к спальне, где на кровати стояла ее сумочка. Он отнес девушку в комнату, его рука сразу оказалась под ее юбкой, пальцами он нежно гладил ее по бедрам, осторожно подбираясь к трусикам. Он чуть не закричал от восторга, почувствовав влагу между ее ног, но сдержался и только застонал, когда пальцем нажал на ее набухши от возбуждения клитор. Когда он раздвинул ей губы, его вторая рука, которой он сначала поддерживал ее голову, потянулась к сумочке. Ему быстро удалось забраться в нее, его пальцы сразу нащупали медные губы ее кошелька и начали бороться с его замочком. Медленно расстегнув его, он запустил к кошельку пальцы: там было полно свежих, новеньких банкнот. Он вытащил парочку, крепко зажав их в кулак и не забывая при этом продолжать нежно массировать другие ее губы своей правой рукой, целовать ее в губы, приковывая к постели. Обе руки одновременно работают над двумя парами губ. Он немного ослабляет натиск, чтобы оттянуть ее кульминацию до тех пор, пока он не закроет кошелек и не вынет руку из сумки. Затем он снова обнимает ее за шею, усиливает давление на ее нижние губы, смотрит ей в глаза и резко заявляет:

- А теперь мы будем трахаться по-настоящему, - и ждет, пока она не закричит.

- О, Саймон, Господи ...

Он знает, что ему всегда удается соблюдать подобных обещаний, но думать может только о банкнотах, которые он незаметно спрятал в задний карман джинсов, и о том, на что он их потратит.

Теперь, касаясь этих банкнот, он больше не ломает голову над тем, что он на них купит. Мария видит две десятки, которые сексуально торчат из его кулака, перехватывает его взгляд, и он собирается уже объяснить, где их взял, и вдруг слышит чей-то голос:

- Мне эти денежки не помешают.

Он оборачивается и видит дородную фигуру малого Бакстера, который как раз выходит из-под крыши автобусной остановки и направляется к нему.

Что за хуйня! - Грэхем ...

- Давай их сюда, - говорит малый Бакстер, протягивая к нему руку в кожаной перчатке. - Остальные отдашь в конце месяца, иначе размажу тебя по асфальту, никто концов не найдет.

- Ладно ... - с трудом сглатывает Кайфолом, заглядывая в холодные глаза малого Бакстера, и отдает ему банкноты, его губы дрожат. - Что-то я давно твоего отца не видел, слышал, он приболел ... Поэтому и затянул немного с платой за квартиру. У нас с соседом произошло небольшое недоразумение ...

- Мне похуй твои ебаные проблемы, - рычит малый Бакстер. - Ты можешь обмануть моего старика, но не меня.

- Я никогда ...

- Не платишь - не живешь, - качает тупой башкой малый Бакстер, - и я буду всегда ждать здесь тебя, отнимать у тебя каждую копейку, а если мне не будет хватать, я привлеку тебя к суду.

Кайфолом жалко замирает на месте, у него даже язык отнялся, а Бакстер садится в машину и едет по своим делам.

- Кто это был? - спрашивает Мария. - Почему ты отдал ему деньги?

- Это сын хозяина моей квартиры ... Он ограбил меня! Господи, бля!

- Но у нас осталось на героин, Саймон? Да?

Она напоминает ему сумасшедшую птицу в гнезде, которая неистово умоляет накормить ее.

- Да, осталось. Успокойся, - говорит он, хотя и сам несколько обеспокоен.

Когда они добираются до квартиры Андерсонов, Кайфолом выпивает холодной воды из-под крана, но у него начинает болеть голова, да так сильно, что кто-то ему черепушку пытается сокрушить. Он злится, когда вспоминает о малом Бакстере, потом достает свой маленький блокнотик, и ему сразу бросается в глаза одно имя: Марианна Карр. Виновато пропуская букву «К» в своей записной книжке, он слышит, как Мария идет в туалет, и думает, почему она совсем непохожа на Марианну, у которой есть деньги и работа. Ублажать обоих сразу - это так утомляет...

Он звонит Джонни Свону, но тот динамит его:

- Нет денег, нет и героина. Не могу, друг, у меня и так голяк.

Затем он возвращается к букве «К», но на этот раз - к Мэтти Коннеллу.

Мэтти, кажется, сейчас с Ширли, но рассказывает Кайфолома ту же сказку.

- Нет, парень. Нас и так бросили, - говорит Мэтти, - кто-то нас сдал, пожалуй, из знакомых Лебедя.

Его голос отражается болью в голове Кайфолома, он понимает, что дела плохи.

- Понятно, увидимся позже, - отвечает он и кладет трубку, даже не дождавшись ответа.

Видимо, произошла какая-то облава, поэтому героина действительно ни у кого не было.

Но Лебедь наверное имел какую-то особую, собственную заначку для тяжелых времен. Он и сам крепко сидел на игле, поэтому ему сейчас тоже нелегко. И Кайфолом звонит ему еще раз.

- Извини, друг, - отвечает Лебедь. Кайфолом почти видит его ехидную, напыщенную улыбку, будто тот сидит в кресле напротив. - Когда я говорю, что ничем не могу помочь, то именно это и имею в виду. Ненавижу повторять. Ви-и-и. Ненавижу повторять. Ви-и-и...

Он слышит смех Рэйми, похожий на лай гиены, такой пронзительный и насмешливый.

- Слушай, - понижает голос Кайфолом, - у меня есть одна телочка, наша, из Лейта, чистая, как ебаный первый снег, трахаться хочет, даже не может, но у меня такая ломка, что мне ее не удовлетворить. А она так возбуждена, хочет великого секса.

Он слышит, как Мария с грохотом закрывает за собой дверь туалета и идет в спальню.

- Ну? - цинично спрашивает Джонни и пародирует «Королевский суд», проклятое, вездесущее шоу, столь популярное в их компании: - возражаю, ваша честь, эта история - не что иное, как паутина лжи, которую ты плетешь, чтобы получить бесплатного героина!

Но Кайфолом сразу слышит коварный подвох и решает подыграть:

- Возражаю, ваша честь! Настаиваю на том, чтобы перенести это слушание на один час и начать его на Толкросс, где суду будет представлено доказательство номер один.

Тишина. Затем: - Искренне надеюсь, что это правда, для вашей же пользы, господин Уильямсон, будьте готовы представить свое доказательство. Этот суд не терпит, когда его время расходуют бесполезно.

- Договорились, Джонни. Она у меня горячая маленькая штучка, - Кайфолом говорит тише, потому что слышит, как Мария с проклятиями рыщет по сервантам.

- Буду рад тебя видеть вместе с этой крохой. Тебе - бесплатный укол.

Связь снова прерывается, на какие-то две ужасные секунды, за которые Кайфолом успевает сдохнуть тысячу раз.

- Алло? Как она, ничего?

- Джонни, она - просто маленький ballissimo ангел. Чистая, как первый снег. Была, пока я не сорвал первый приз, только я, - врет он. - Научил ее кое-чему.

Теперь он даже наслаждался этой игрой, он понимал, что его невыносимая потребность подкрепляется, когда он разжигает еще большую потребность в своем визави.

Он снова начинает говорить в стиле «Суда», на этот раз добавляя своему голосу агрессивных ноток обвинения:

- Заявляю вам со всей ответственностью, что вас очарует эта юная леди, так же, как и меня, - говорит он, задумывается на минуту и добавляет: - Она просто умирает, как хочет трахаться.

- До этого мы все желающие. Поэтому давай, приезжай скорее, - настаивает Джонни, уже не в состоянии терпеть, но потом напряженно напоминает: - Но смотри, чтоб только вы двое!

- Не волнуйся, я здесь как раз рассказал ей о тебе, она очень хочет встретиться. - Кайфолом делает вид, будто вздыхает, когда на пороге, как призрак, появляется Мария, он как бы обращается к ней, но говорит все в трубку:

- Готова, Мария?

Но отвечает ему только Джонни:

- Хорошо, увидимся.

- Да, через час подъедем. - Кайфолом бросает трубку. - Мы в игре!

Мария встречает новости презрительной, недовольной улыбкой. Кайфолом заходит в спальню и видит, что она вывалила все вещи из шкафов и комодов и пошвыряла их на пол. Она идет за ним.

- Мне нечего надеть!

Он умудряется найти оранжево-белый топ в корзине для грязного белья, который выглядит не таким испачканным, и лестью уговаривает ее переодеться.

Вскоре они снова оказываются на улице, дрожат на автобусной остановке на Джанкшн-стрит. Затем садятся в автобус, который везет их к Лотиан-роуд. Янтарное небо нависает над голубовато-серыми облаками смога. - Недолго уже осталось, - успокаивает себя Кайфолом, выглядывая в окно и выстукивая бешеный ритм ногами по полу, между тем берется наблюдать за девушками через грязное стекло, представляя их голыми и с облегчением чувствуя, что у него встал. Он решает для себя, что никогда не позволит наркоте стать выше его либидо.

Автобус тарахтит по Лотиан-роуд , и когда подъезжает к Толкросс, Кайфолом чувствует себя совершенно разбитым. Марии еще хуже, она дрожит так сильно, что он подается вперед и кладет ей ладони на колени. Когда они выходят, он пытается сделать беспечным свой вид.

- Помни, Мария, ты должна быть крутой. Флиртуй. Будь сексуальной. Не думай о наркоте и не говори даже ничего о ней, пока Джонни сам не предложит, ты выпила сегодня таблетки?

- Да, выпила!

- Я буду в соседней комнате, не волнуйся. Джонни - хороший парень, - вероломно говорит он, когда они поднимаются по лестнице в притон Лебедя.

Мария теряет контроль, начинает болтать, кусает ногти, но, как только они приближаются к черной двери, Кайфолом жестом приказывает ей заткнуться. Он пытается заглянуть внутрь через щель почтового ящика, прежде чем постучать, но почему-то его пальцы к ней не пролезают. Поэтому он громко стучит в дверь, и ему открывают с криком:

- Заходи!

И так он оказывается в квартире. Проходит в комнату. Кайфолом оглядывается и видит, что с внутренней стороны ящик забили куском клееной фанеры.

В гостиной, кроме дивана и стула, журнального столика с разбитой вазой, пустой клетки на стареньком серванте, календаря рождественского поста, на котором уже открыли все дни и из которого вытащили уже все шоколадки, кровавые пятна на избитых половицам, Мария видит двух мужчин и тревожно смотрит на Кайфолома, прежде чем он знакомит их.

- Мария, это - мой хороший друг, мистер Реймонд Эрли, и наш хозяин, мистер Джонни Свон. А это - Мария, - говорит он и, обняв девушку за плечи, подталкивает ее вперед.

- Где героин? - спрашивает Мария.

Пиздец, думает Кайфолом.

Сидя на кресле у пустого камина, Джонни громко хохочет:

- Всему свое время, крошка моя сладкая. Правила в этой доме такие: ты ведешь себя очень мило с Белым Лебедем, а он ведет себя мило с тобой. Но, думаю, Саймон и так уже тебе все рассказал.

Мария вдруг трогается с места и мгновенно лишает его самообладания, садясь ему на колени. Пробегается пальчиками ему по груди и касается его грубого подбородок.

- Пойдем в спальню.

- Так уже гораздо лучше, - низким от возбуждения голосом отвечает Лебедь, помогает ей встать, незаметно подмигнув Кайфолому, который отвешивает ему поклон, когда те выходят.

- Как романтично, аж цветами срать хочется, - пренебрежительно комментирует Рэйми, но Кайфолом замечает - слава, слава тебе, Господи! - что он варит.

- Ты - настоящий царь, Рэйми.

- Да, царь Трахер Первый, - смеется он и поет: - в Лейте халявы не бывает, но мы обещали дать тебе ширнуться ...

Через двадцать минут Кайфолом приходит в себя от криков. Это кричит Мария.

- Просто свари мне! - кричит она, убегая от Джонни в гостиную.

Она уже надела топ, хотя и наизнанку, теперь по ее рукам бегут оранжевые плетеные швы.

- Какая нетерпеливая. Дай Белому Лебедю минуту, насладиться мгновением после совокупления, - протестует Джонни, одетый в красное шелковое кимоно, украшенное золотыми драконами, и поворачивается к Кайфолому:

- Это «кое-чего», которому ты ее научил, - это лучшее, на что ты способен?

- Просто дай ей героина, - едва заметно пожимает плечами Кайфолом.

- Ну ладно, - отвечает Джонни, несколько расстроившись, и с невыносимой неспешностью начинает готовить дозу.

Он настаивает на том, чтобы она позволила ему уколоть ее, получая удовольствие от этого своеобразного проникновения. Когда Мария благодарно стонет, падая ему на руки, он гладит ее по спутанные волосы с нежностью, которая Кайфолома несколько пугает.

Но ему все мало, за что Джонни должен благодарить; он умоляет, просит, клянчит у него еще «хоть немножко» с собой. Джонни в ответ с каменным лицом читает ему короткую лекцию о базовых законах спроса и предложения, но потом его сексуальные желания побеждают, и он кладет пакетика перед хватким и благодарным Кайфоломом.

Улыбка на его лице скрывает жестокость, с которой он влечет за собой Марию. Несмотря на неуверенные протесты обдолбанного Джонни, истощенный дуэт покидает его квартиру и направляется на остановку, где садится в автобус до Лейта; там Кайфолом обнимает девушку за плечи.

- Мне действительно, действительно очень жаль, что тебе пришлось сделать это, малышка.

- Наши отношения выше это, я сделала так только для тебя, - отвечает она, но потом исправляется: - То есть для нас с тобой. Как же мне сейчас прекрасно ... Ты так хорошо ко мне относишься, Саймон ...

Она говорит так, хотя и сама знает, что он относится к ней совсем иначе, но надеется как-то пристыдить его, чтобы он стал таким, каким она хотела его видеть.

- Никогда не оставляй меня ...

- Не беспокойся, девочка моя, мы с тобой - вместе навеки. Вернемся к тебе. Я знаю еще нескольких ребят, которые не против перепихнуться, будет весело.

В окне автобуса он видит лицо Марии и удивляется, как она теперь выглядит: мертвенно-бледная, настоящая наркоманка под кайфом. Он отворачивается и с интересом рассматривает других пассажиров. Вернувшись в Лейт, они нетерпеливо несутся вверх по лестнице Банана-Флэтс, где Мария бежит в спальню и падает на кровать.

Кайфолом снова куда-то исчезает и возвращается через час с Крисом Монкуром из бара «Грейпз». Крис высоченный роста и очень мускулистый, он - первый в семье, по крайней мере за последние три поколения, кто не работает в доках, которые почти прекратили свою работу. Кайфолом никак не может понять, насколько пропорционально он сложен.

- Ни в чем себе не отказывай, - говорит он, но сразу начинает беспокоиться: не натворит ли он чего-либо после таких его слов?

Крис молча кивает, но почему-то выглядит обиженным. У него на лице будто написано: «Если она даже не может на панели постоять, то что она делает в этом деле?»

Он выходит из спальни через двадцать минут и расплачивается с Кайфоломом. Они не смотрят друг другу в глаза, когда обмениваются банкнотами. затем Крис разочарованно говорит, указывая пальцем в сторону комнаты:

- Кажется, она описала кровать. Я бы на твоем месте искупал ее и сменил простыни. Больше там ничего не поделаешь.

Сразу после того, как он ушел, на пороге появляется Мария:

- Мне больно, Саймон.

Он как раз варил себе следующую дозу; казалось, будто она услышала запах героиновой варки. Они оба ширяются еще.

- Мне уже лучше, Саймон ... Прости за простыни ... Мне очень, очень хорошо ...

- Ничего, - он медленно, но бодро встает, собирает старые простыни, связывает их в узел и загружает их в стиральную машину.

Он выглядывает на улицу и видит, как круглый месяц сияет в розово-лиловом небе, лаская окна многоэтажек, покрытых морозными узорами, ярким желтым светом. Вернувшись в спальню, он рассыпается в проклятиях, потому что из-за своих непослушных конечностей никак не может перевернуть матрас. Он находит какие-то другие, свежие простыни и тщательно застилает кровать. Когда Мария видит шедевр, созданный его искусными руками, она скрывается скрывается под одеялом. Девушка хочет вздремнуть, и он ложится рядом с ней. Кайфолом ныряет под одеяло, и вдруг его накрывает волной страха.

- У него большой?

Она кивает.

- Больше чем мой?

- Эта ... было великолепно.

- Да, замечательно, но сравни нас, относительно размера.

- У тебя больше, - отвечает Мария, и Кайфолом сначала успокаивается, но потом понимает, что она просто научилась играть в игры, - но он не такой нежный, как ты. Он не доводил меня до оргазма, в отличие от тебя. Правильный ответ, заключает он, мрачно радуясь тому, как повзрослела эта девочка.

Он быстро встает и, чувствуя себя неловко, одевается, ставит в плеер кассету «Pink Floyd» «Meddle». Кассету немного тянет, батарейки уже начинают садиться. Их следующий гость пунктуальный; Кайфолом приглашает его в квартиру; смерив его холодным взглядом, сразу берет с него деньги и наблюдает, как тот заходит в комнату, где задремала Мария. Мужчина снимает с нее одеяло и зачарованно смотрит на ее обнаженное тело. Затем он резко смотрит на Кайфолома, и тот выходит из комнаты, но не до конца закрывает за собой дверь, оставив небольшую щель, через которую видно, как клиент несколькими быстрыми движениями сбрасывает с себя одежду. Слава Богу, хоть у него хуй маленький. Кайфолом с облегчением вздыхает, когда одним стремительным прыжком и несколькими мощными толчками человек оказывается на ней, а потом и в ней.

Мария вдруг понимает, что на нее давит несколько больше, чем покров сна и наркотиков. Кайфолом не видит ее лица, но она, кажется, зовет его по имени:

- Сай ...

Но потом девушка понимает, что вес, размеры, аромат и общие ощущения совсем другие. Она замирает от страха, открывает глаза и встречается взглядом со своим кошмаром.

- Жаль твоего отца, девочка, - говорит тот с наглой улыбкой, входя в нее.

- Нет ... оставь меня ... ОСТАВЬ МЕНЯ! - кричит Мария, пытаясь оттолкнуть его от себя своими тоненькими, исхудалыми ручками, в то время как Кайфолом бродит в другой комнате, искажая кассету на эпический трек «Floyd» «Echoes» на своем стареньком аппарате.

- Не забывай, сейчас я - твой папа, милая, - говорит Диксон, когда у Саймона уже окончательно дохнут батарейки, прерывая гитарное соло в момент кульминации.

Кайфолом представляет, как клиент закрывает огромной ладонью рот Марии, одновременно поворачивая ее голову так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза.

Это его шанс. Кайфолом бежит к шкафу, находит там ящик с инструментами, который остался от Кока, и в нем находит огромный молоток. Он видит белый вялый зад, который скачет туда-сюда, черные шерстяные брюки, которые тот не успел снять полностью и просто спустил до колен. Черепушка бывшего мента так и просит, чтобы по ней врезали и прервали его героическое вторжение, пока его прекрасная принцесса выворачивается у него из рук и громко кричит, вероятно, перебудив весь Банана-Флэтс, который, кстати, снова попал в частную собственность.

Я могу сделать это сейчас.. Это будет жестоко ...

Но его рука ослабевает, он упускает молоток на пол и стоит, шатаясь и наблюдая за темными делами Диксона через дверную щель. Кажется, проходит целая вечность, пока Диксон в конце концов кончает, его тело изгибается в финальном спазме, и он довольно падает на девушку, закрыв ее в ловушке своего тела. Он убирает руку, и Мария, не веря, что это происходит на самом деле, скулит так, что кровь в жилах стынет:

- НЕТ ... НЕТ ... НЕТ ... САЙМОН ... САЙМОН! СА-А-АЙМО-О-ОН!

Кайфолом видит, как Диксон слезает с девушки, на мгновение то задумывается, будто колеблясь, но потом одевается и выходит из комнаты.

- Неплохо, - говорит он уже с порога, хлопает хозяина по плечу и уходит.

Мария тихонько плачет в подушку, и Кайфолом заходит к ней с молотком в руке, резко переворачивает ее и видит; девушка будто горит в огне, вся в соплях и слезах, она пытается вырваться из его рук и кричит так, словно действительно опалила себе всю кожу до самых костей.

- ТЫ ПОЗВОЛИЛ ЕМУ ИЗНАСИЛОВАТЬ МЕНЯ ... СУКА ... УЙДИ ОТ МЕНЯ! Я ХОЧУ К МАМЕ ... К ПАПЕ ...

- У МЕНЯ БЫЛ МОЛОТОК! Я ХОТЕЛ УБИТЬ ЕГО, НО ВОВРЕМЯ ПОНЯЛ, ЧТО ЭТО БУДЕТ ОШИБКОЙ, НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ ЭТОГО ИМЕННО ЗДЕСЬ!

- ТЫ ДАЛ ЕМУ ИЗНАСИЛОВАТЬ МЕНЯ ...

- ТАК МЫ МОГЛИ ЕМУ ОТОМСТИТЬ! НО ПОТОМ Я ПОНЯЛ, ЧТО НЕЛЬЗЯ УБИВАТЬ ЕГО ЗДЕСЬ! ТОЛЬКО НЕ ДОМА!

- ХОЧУ К МАМЕ ... А-А-А ... - бьется в конвульсиях Мария, и Кайфолом догадывается, что единственный способ успокоить ее - это держать в объятиях, пока ее гнев не стихнет и клетки ее наркоманского тела не устанут и не начнут требовать еще одну дозу.

И он держит ее. Через некоторое время эти крики на фоне его восприятия стихают, пока он мысленно шатается кварталами и переулками. Мария снова тепла и податлива в его руках, как и любой из тех, кто впадает в истерику в его присутствии.

Затем она засыпает. Только когда звонит телефон, Кайфолом решается оставить ее, потому что тот никак не хотел умолкать.

Он берет трубку, это - дядя Мюррей, как раз едет по автостраде к ним. Он пообщался с Дженни и теперь едет в Эдинбург за Марией. Говорит, что Кайфолому лучше убраться оттуда до тех пор, как он будет на месте. Вместо того, чтобы раздражать дядю еще больше своими обычными репликами типа «Вы неправильно все поняли», Это - не в моем стиле» или даже «Нам надо сесть и все детально обсудить», уже положив трубку, Кайфолом вдруг понимает, что не такая это плохая идея - убраться отсюда и забрать назад все свои обещания. Он оставляет сонную девушку и бежит к Джанкшн-стрит, а затем на Уок. Он рассуждает, куда ему податься: лучше сразу рвануть к Монтгомери-стрит, где его ждут Кочерыжка с Рентоном, или сначала завернуть к «Гуччи» на Толкросс, где наверняка есть девушки, за которыми не нужен столь пристальный уход.

Заметки об эпидемии №4

В начале 1980-х полиция закрыла обменник шприцев на Брэд-стрит, неподалеку от Толкросс. Это случилось после того, как о такой возможности написали в местной прессе.

Это означало, что члены Эдинбургского сообщества, которые вводили наркотики внутривенным путем, потеряли навсегда такой легкий способ получать стерильное медицинское оборудование. Как следствие, они начали пользоваться одними и теми же шприцами и иглами, не осознавая угрозы инфицирования вирусом иммунодефицита человека (тогда это заболевание считалось исключительно болезнью гомосексуальных мужчин) через кровь.

Это заболевание унесло жизни неслыханного доселе количества людей, и в скором времени некоторые СМИ стали называть Эдинбург «европейской столицей СПИДа».

Свет причинял боль его глазам

Войдя в комнату, окутанную сумерками, он инстинктивно потянулся рукой к выключателю света и только потом резко остановился. Увидев неуклюжую фигуру своего бывшего зятя и делового партнера, который как раз сидел в кресле, он вспомнил, как сильно ненавидит этот болезненный свет.

Остаток дня после своей заключительной беседы в отделе кадров, где его унижали и терроризировали все по очереди, Рассел Мар напивался. Он заскочил в несколько пабов в западном Эдинбурге, в нем с каждым бокалом все больше росла ненависть к человеку, который обрек его на этот кошмар и который настолько уютно устроился в плетеном кресле, которое даже не скрипит под его телом. Расселу на мгновение показалось, что ему повезло выполнить свою миссию, но вдруг он почувствовал, что еще рано радоваться.

Рассел сразу понял, что сейчас ему придется столкнуться с еще большим позором, еще более жестоким и бескомпромиссным, чем тот, который он стерпел утром, в том сраном офисе, он проклинал в душе свою ебаную шлюху-сестру, которая вышла замуж за эту тварь, проклинал их проклятую свадебное церемонию в Пертшире. Он пытался всеми силами забыть и свадьбу, и процессию мускулистых татуированных уродов в кожаных куртках. Но Кристен была кем угодно, только не дурой, потому что достаточно быстро выпуталась из этих отношений. Расселу повезло меньше.

Он чуть не взорвался обвинениями, но заранее понял, что с его стороны это будет настоящим безумием. Логичнее было бы попробовать оправдаться. И он начал оправдываться, его голос звучал тонко, почти плаксиво, это резало слух даже ему:

- Они потащили меня в офис, поймав меня на горячем с помощью этих их новых камер, которых они понаставили везде. Сказали мне собирать свои вещи, - Рассел вздрогнул, вспомнив бесстрастное лицо Марджори Крукз, менеджера по персоналу; он знал эту женщину, они были коллегами. Он проработал там восемь лет, и все пошло псу под хвост, он остался только с парой тысяч на банковском счете.

И он передразнивает мисс Крукз, почти слово в слово повторяя ее речь неясному силуэту в кресле:- Сказали, единственная причина, по которой они решили не начинать судебную расследование, - тот факт, что я верой и правдой служил им эти годы, и то, что они не хотели разглашения этой информации, потому что это негативно отзовется на репутации компании.

Напыщенные охранники (и их он знал!) ожидали Рассела, чтобы выпроводить его на улицу. Когда уже готовы были отправить его в последний раз из этого офиса, один из директоров спросил его:

- Кто-то еще принимал в этом участие?

- Майкл Тейлор, - мгновенно ответил он, надеясь через сотрудничество выхлопотать прощение для себя.

Это всегда было его слабостью - он всегда хотел нравиться окружающим.

- Он - водитель со склада, - Крукз поворачивается к директору; тот в ответ дважды кивает: первый раз, чтобы самому все понять, а второй - чтобы приказать охранникам выбросить Рассела Мара на холодную улицу.

Он дал им нечто важное, дал им Майкла, а в ответ не получил ничего.

И теперь Рассел хотел бы вернуть все назад. Он вспомнил, как его теперь уже бывший сообщник угрожал ему. Не то чтобы он слишком обеспокоился по этому поводу, тогда ему казалось, что он с легкостью выдержит и этот разговор с бывшим зятем. Майкл тогда мрачно замолчал, потому что как раз в этот раз они сидели в «Диккенс» на Делрей-роуд и именно тогда к ним присоединился его древолюбивый брат со своей молодой шлюшкой, которую он привел потом на вечеринку к матери. Александр стал посмешищем в тот вечер, но именно он вернулся домой тогда с той пьяной молоденькой телочкой. Ему вообще всегда везло.

И эта несправедливость безумно раздражала Рассела. Мужчина, сидевший перед ним, задумался. Если подумать, это он сам втянулся в проблемы, пытаясь помочь ему. Ему было больно тогда, после аварии, если верить его словам; а Рассел ему просто помог. Затем бывший зять стал давить на него все сильнее и сильнее. Но рисковал в этой ситуации исключительно Рассел. Целыми сумками он выносил в штанах героин, его зад раздувался от контрабанды так, будто у него случился понятный непроизводственный инцидент.

Теперь все обернулось против того, кто задумывался зло, как любит говорить его мать. Он остался без работы, да и вряд ли дадут ему хорошие рекомендации, если он попытается устроиться на новую работу в этой же сфере. Диплом бакалавра естественных наук по специальности «Промышленная химия», полученный упорным трудом в течение четырех лет в Стратклайдском университете, стал сейчас бесполезным куском бумаги в рамочке.

Пока Рассел рассказывал бывшему зятю эту историю, полную опасности, которую несла в себе новая система охраны, о которой он, конечно, догадывался, но которую не принял во внимание, темноту прорезал вялый голос, заставивший его сомкнуть рот:

- Как я понимаю, ты все говоришь, что все испортил, да ты сейчас просрал все, на хуй!

- Но я потерял работу, пытаясь помочь тебе.

Опять тишина. Рассел внимательнее рассмотрел мужчину в кресле. Сегодня на нем были солнцезащитные очки. Пожалуй, сегодня ему особенно плохо - на улице становилось все холоднее.

- Знаешь, что тебе надо сделать теперь?

-Что?

- Заткнуться.

- Но я хотел помочь ... - почти умоляет Рассел. - Крейг ...

Темная фигура поднимается. А он уже даже успел забыть колоссальные размеры своего бывшего зятя. Под два метра ростом, он стоял перед ним будто сделанный из мрамора. Он вспомнил фильм, который недавно пересматривал. Главную роль в нем играл бодибилдер, который перешел в актеры; и сейчас к нему приближался будто бы сам Терминатор.

- Не думаю, что ты понимаешь, что происходит, - качает он головой, будто отец, разочарованный своим сыном.

Все, что смог сделать Рассел Мар - это сыграть роль малодушного, инфантильного человека, за которого его принимали. Он развел руки, весь съежился, стал умолять:

- Кре-э-ейг ...

Один резкий удар в живот выбил весь воздух из его тела. Боль охватила все его сознание. Ее невозможно было перетерпеть, забыть или договориться с ней. Он согнулся в три погибели, трогательно протянув руку к своему компаньону. Обездвиживание не впечатлило его, хотя у него никогда не было особого опыта в драках, но что действительно его удивило, так это то, каким немощным он оказался; его пульс стучал так сильно, как это бывает разве что у маленьких животных, которые попали в ловушку.

Бывший зять смотрел на него сверху вниз:

- Случилось только одно. Ты стоил мне много денег, точнее, твоя ебаная неосторожность.

Он уже придумал запасной план. Он точно знал, что когда-нибудь их махинации с заводом выплывут на поверхность. Но это стратегическое изменение значительно снизит его рейтинг на этом рынке. Теперь он больше не был Человеком с большой буквы. Никто из глазговских и даже английских дилеров, которым он поставлял качественную наркоту вместо их низкопробного коричневого пакистанского дерьма, больше даже не посмотрит в его сторону, они скорее сделают вид, что совсем незнакомые с ним, потому что теперь он работает на них. А кто же станет работать на него? Разве только эта жалкая тварь, которая валяется сейчас у него в ногах, этот клоун, чья сука-сестра трахалась с ним некоторое время. У него были долги, которые он должен был заплатить, и надо напомнить ему об этом.       - Ты все еще работаешь на меня. Ты переедешь. Туда, куда я скажу тебе. В Лондон. В Ливерпуль. В Манчестер. В Халл. Найдешь там наркоту. Привезешь ее сюда. Понятно?

Рассел Мар внимательно посмотрел в глаза своего бывшего зятя, пытаясь проникнуть взглядом сквозь эти непроглядные черные очки. Его сил хватило только на то, чтобы выжать из себя:

- Хорошо, Крейг.

- Сука, если ты еще хоть раз назовешь меня по имени, я оторву тебе, на хуй, голову.

Меня зовут Сикер. Повтори!

Действительно, его теперь звали так. Как он мог допустить такой ошибки? Это был Сикер. И только Сикер.

- Извини ... Прости, Сикер, - закашлялся он, чувствуя, что его вот-вот вывернет.

- Ладно, теперь убирайся отсюда.

Рассел Мар повернул дверную ручку и оказался в сумерках. Страх пересилил боль, и он быстро побежал оттуда. Скорее, скорее, скорее.

Оттепель

Седьмой этаж

Я не против предоставить временное убежище Марку, он - свой парень, но что-то я не уверен насчет мудилы, которого он привел с собой. Рыщет повсюду, как у себя дома, слава Богу, что он редко у меня бывает. Кто знает, чем он вообще занимается в жизни.

Сначала мне было довольно сложно привыкнуть к этой квартире, особенно утром, хотя не то чтобы я уж слишком чутко спал - главной проблемой этого места было то, что здесь проходил мусоропровод. Бутылки и всякий хлам все время летят вниз по трубе, вмонтированной в стену, с шумом падая в огромный мусорный бак.

Это утро не стало исключением; когда я просыпаюсь, то сразу ищу взглядом того чувака, Кайфолома по имени и Кайфолома по природе. Он сидит на подоконнике с тарелкой тостов в руках.

- Доброе утро, Никси, - гнусавит он, затем осматривает своим ебаным хозяйским взглядом на мои владения и говорит: - Хакни, видимо, не лучший район этого города.

Он что, ожидал, что будет жить в Букингемском дворце?

- Буду рад, если ты подыщешь себе что-то получше, - отвечаю я этому подонку.

А он на это поворачивается ко мне и говорит с наглой рожей:

- Будь уверен, именно этим я и занимаюсь.

Дерьма кусок. Слышал, он уже посрался с парой местных ребят здесь, в Лондоне. Я не люблю тратить свое время на мудаков, которые считают, что они - лучше всех, что только они имеют большие планы и гениальные идеи. Он презирает меня за то, что я живу в этой дыре, не вызывает никакого уважения.

Хочу сказать, кстати, что моя квартира - не самое плохое место в мире. Существует множество значительно худших многоэтажек, чем наш дом Беатрис. Даже здесь, на седьмом этаже, открывается довольно приятный вид - отсюда видно Квинзбридж-роуд и Лондонские поля. И лифты у нас обычно работают, по крайней мере, еще вчера все было в порядке. Сама квартира, конечно, не очень, но я видел и пострашнее. Я унаследовал гигантский американский холодильник с морозильной камерой, который занимает почти половину кухни, и не всегда пустой. У меня есть собственная комната, а в «комнате для гостей» на полу лежат несколько матрасов, чтобы ребята могли устроиться поудобнее.

По крайней мере этот Кайфолом проснулся; Марк также встал. Не хочу его обижать, но этот мудак только и знает, что спит. Он и сейчас такой вялый, едва продирает сонные глаза, хотя уже почти первый час. Марк берет коробку от видеокасетты, лежащую на телеке, рассматривает ее и говорит:

- А мне Чак Норрис нравится больше, чем Ван Дамм.

Кайфолом смотрит на него так, будто он совсем спятил: - Да, Рентон. Я почему-то даже и не сомневался, - говорит он.

Сейчас Кайфолом устроился за кухонным столом, чтобы подписать открытки. У него аккуратный, красивый почерк. Он повернулся к нам спиной, чтобы мы не подглядывали за ним, хотя нам на самом деле было не слишком интересно, что он там делает. Марк падает на диван и берет в руки роман Оруэлла, который сейчас читает: «Дочь священника». Это была первая книга, которую я прочитал в школе после того, как мне поставили дислексию и я начал с ней бороться. И неважно, что эта книга была раз в пять больше тех книг, которые читали все остальные в моем классе. С ней я выглядел, как настоящий чудак, но мне было плевать - я обожал этот роман. Оруэлл казался мне сумасшедшим. Я никогда не считал его нормальным, уравновешенным человеком.

- По крайней мере, отсюда открывается красивый вид на дорогу, - легкомысленно говорит мудрый героинщик Кайфолом. - Кстати, звонил недавно Мэтти. Он грохотал как панда в китайской забегаловке.

Обожаю Мэтти. Лучше бы Рентон его с собой привез. Погуляли бы, как в старые времена в Шепердз-Буш. Хорошие были времена, кстати. Рентс внимательно смотрит на ястребиный профиль Кайфолома и возвращается к книге.

Как низко я пал: тусуюсь с этими шотландцами, но думаю только о Марше, которая живет прямо над нами.

Вдруг я чувствую страшный смрад, доносящийся из кухни. Вообще, в этой квартире часто пахнет, как в медвежьем берлоге, однако должен признать - этими словами я оскорбляю всех медведей мира, которые выглядят просто щеголями на нашем фоне. Марк наблевал там, ширнувшись пакистанским героином, блядь, а прибрать за собой забыл, поэтому теперь они с Кайфоломом ссорились на кухне.

- Я уберу, - обещает он, но кажется, что он действительно не собирается этого делать; он снова берет в руки это коричневое дерьмо, которое сначала не считал настоящим героином - говорил, что дома он был белый.

Но сейчас только и знает, что им ширяется.

Я устал от их компании, поэтому покидаю своих грязнуль-гостей и выхожу на холодную, свежую улицу, которая наполняет мои легкие ледяным воздухом, и мне сразу становится легче. На пути к рынку я встречаю сестру Марши, Иветт, - страшненькую толстую девушку, совсем не похожую на нее. Она стояла на остановке на Кингзланд-роуд.

- Как ты, все в порядке?

- Да.

- Как Марша?

- Отдыхает, немного приболела, - Иветт переминается с ноги на ногу, ее огромные сиськи почти выпрыгивают из глубокого декольте.

- Жаль слышать об этом ...

Иветт обращается ко мне со своим мерзким ямайским вариантом английского:

- Или она не сказала тебе, а? - спрашивает она, поправляя свой топ и кутаясь в пальто.

- Не сказала что?

- Ничего ... просто забудь. Это наши, женские дела.

- Мы с ней давно не виделись. Я хочу поговорить с ней. Узнать, что я сделал не так, вот и все.

Иветт качает головой.- Забудь об этом, Никси. Если она не хочет разбираться с тобой, то свое мнение уже не изменит. Тебе не удастся ее убедить, - говорит она, потом тихонько смеется и повторяет: - Да, друг, тебе ее точно не переубедить.

Я пожимаю плечами и иду от нее. Я не верю, что мне не удалось бы ее убедить, не такой уж я и неудачник. В конце концов, я уже взрослый, а она - совсем молодая девушка. Ей семнадцать. В чем-то она действительно мала, но в чем-то - слишком опытная. У нее есть двухлетний сын, маленький Леон. Такой замечательный ребенок. Я никогда не знал его отца и никогда уже, видимо, не узнаю, кем он был; не знаю, он знает вообще о том, что у него родился ребенок. Все, что она отвечала мне, когда я слишком близко приближался к этой теме, было:

- Нет, мы не поддерживаем отношений.

Я знаю, как обстоят дела. Я не сумасшедший, чтобы лезть на чуждую мне территорию черных. Я белый парень, который давно уже переехал из Шира в этот район Лондона, где всем заправляют черные и яппи. Иногда такие, как я, чувствуют себя гостями в своем родном городе. Надо знать, как можно себя вести, и уметь играть в местные игры. Получишь незабываемое впечатление.

Но мне действительно казалось, что между нами происходит что-то настоящее, что-то прекрасное. Я иногда задумывался над тем, что не всем понравится такое - белый парень и черная девушка. И знаю, однажды этот барьер будет разрушен, мы все станем одинакового цвета кофе с едва заметным оттенком желтого. А до этого времени мне придется страдать от своей любви.

Плохая циркуляция

Слава Богу, что Мария целая и здоровая вернулась от своего дяди Мюррея из Ноттингема. Я нашла ее несколько недель назад, совершенно разбитую, она просила милостыню под мостом, когда я шла с работы, поэтому я взяла ее с собой к Джонни. Но она растерялась, когда мы поднимались по лестнице; говорила, что боится заходить туда. Поэтому я пошла туда сама, купила наркоты, потом спросила у нее номер телефона ее дяди и позвонила ему. Я взяла ее к себе домой - всю ночь боялась, чтобы она меня не ограбила, - и на следующий день мы отправились на автовокзал на Эндрю-сквер. Приобрела ей билет в Ноттингем, запихнула ее в «Национальный экспресс» и простояла там до самого отправления, чтобы убедиться, что она уехала. На следующий день я позвонила ее дяде еще раз, чтобы узнать, доехала ли она до него, и он рассказал мне, что как раз подыскивает для нее лечебное учреждение. Мюррей обвинял во всем Саймона, говорил, что это из-за него Мария стала употреблять наркотики, но мне даже не хотелось спорить с ним. Иногда такие, как он, очень любят выливать свое дерьмо на других. Однако надо отдать дяде Мюррею должное - он даже выслал мне денег, которые я заплатила за билет.

Чего я точно не хотела, так это идти после работы гулять. Александр стал вести себя странно, видимо, потому, что я не проводила с ним столько времени за пределами офиса, сколько ему хотелось. Иногда я ловлю на себе его взгляд, когда он смотрит на меня из своего тесного кабинета-весь такой печальный, полный надежд, напоминая собаку, которая принесла хозяину поводок в зубах, чтобы тот повел ее на прогулку. Он мне нравится, но не слишком сильно, поэтому я не слишком беспокоюсь по этому поводу. На улице холодно и сыро – началась оттепель, снег и лед тают, оставляя город и раскрывая всю красоту нашей гигантской пепельницы, полной окурков, мусора и собачьего дерьма. Я подумала, что даже к маме сегодня не пойду, но услышала сообщение от отца на автоответчике, в котором он просил меня сразу приехать в больницу, говорил, что Мхаири и Калум уже там. Мне не понравился его голос. Я быстро переоделась, почти подпрыгивая от волнения, и выбежала на улицу.

Когда я добралась маминой палаты, она выглядела так, будто тонет в собственной постели. Со всеми этими повязками она напоминала мумию, которая лежит в египетской гробницы. Я уже собираюсь заговорить с ней, и вдруг останавливаюсь, застывая от страха: это - не моя мама. Я понимаю, что зашла не к тому палаты, и молча шагаю, куда надо. В этой палате уже точно лежит моя мама, но выглядит она совсем как ее бедная соседка. Она пластом лежит на матрасе, будто сдутый воздушный шар. Отец сидит у нее, его худые плечи дрожат, он задыхается. Он совсем бледный, его тонкие усы сбриты с одной стороны. Я киваю ему и склоняюсь над мамой. Ее глаза, мертвые и стеклянные, похожи на глаза моего игрушечного медвежонка. Она незряче уставилась в потолок. То, что осталось от ее тела, до краев наполнено морфином, я сомневаюсь, что она вообще замечает меня, когда я целую ее в бумажную щеку и чувствую на себе ее зловонное дыхание. Она гниет изнутри.

Входит медсестра, она кладет руку на плечо моего отца.

- Она умирает, Дерек, - мягко говорит она.

Он хватает руками мамину чахлую ладонь и умоляет:

- Нет ... нет ... Сьюзан ... нет ... только не милая моя Сьюзи ... только не она ... Не так все должно было закончиться ...

Я помню, как он часто напевал ей эту песню - «Милая Сьюзи», по традиции, когда приносил ей завтрак в постель по воскресеньям. Я приближаюсь к ней и шепчу: -Я люблю тебя, мама. Говорю это снова и снова этому кожаному мешку с костями и опухолями, завернутыми в бинты в области груди, которую ей удалил хирург. Я молюсь Богу, чтобы со мной никогда, никогда такого не произошло.

Отец кладет ей голову на живот, и я глажу его густым, колючим черным волосам с проседью, похожей на призраков, которые бродят среди живых.

- Все будет в порядке, папа, - тупо говорю я. - Все в порядке. Я понимаю, что не называла его папой с тех пор, как мне исполнилось десять.

Где-то в глубине кровати, под одеялом, мама едва заметно вздрагивает и перестает дышать. Я не видела ее последнего дыхания и рада этому. Мы немного выжидаем в полной тишине, и отец взрывается криком, он стонет, как раненое животное, а я чувствую вину за ужасное облегчение, которое радостной волной накрывает меня. Это существо - больше не моя мама, она даже не узнавала нас из-за лекарств, которыми ее обкалывали врачи. Теперь ее больше нет, ей больше не больно. Но когда я понимаю, что никогда больше ее не увижу, мое сердце сжимается от боли.

Мне двадцать один год, и я только что видела, как умерла моя мать.

Мой маленький братик Калум и сестренка Мхаири заходят в комнату, они убиты горем. Они неодобрительно смотрят на меня, как будто я у них что-то украла, когда папа встает и обнимает меня и Мхаири. Он выглядит как человек, который уже одной ногой в могиле. Затем он подходит к Калуму и хочет его тоже обнять, но Кал отталкивает его и смотрит на кровать.

- Мама ... - спрашивает он. - Мама умерла?

- Сейчас она в лучшем мире, нашей маме не было больно ... Не было больно ... - повторяет отец.

Брат качает головой, как бы говоря: «Она болела раком четыре года, пережила двойную мастэктомию и многократную химиотерапию - конечно, ей было больно».

Я хватаюсь за металлические поручни в ногах кровати. Смотрю на вентиляционное отверстие в стене. Пластиковый стаканчик на тумбочке. Пару тупых рождественских писем на полке у окна. Концентрируюсь на чем угодно, лишь бы не смотреть на труп. Думаю о тайном фонде маминого морфина, который я принесла ей из дома.

Затем я снова его забрала, оставив его на своем туалетном столике. На черный день. Боялась, что они, врачи, заберут его у меня. Они должны нам по крайней мере это.

Я забираю Мхаири, мы выходим покурить.

- Нам нельзя больше курить, - говорю я ей. - Особенно после того, что случилось с мамой.

- С нами в любом случае случится то же, - отвечает Мхаири, молчаливые слезы бегут по ее лицу, она выглядит такой несчастной. - Нам тоже отрежут сиськи, и мы будем умирать так же ужасно. Поэтому зачем отказывать себе в этом удовольствии?

- Еще неизвестно, случится ли такое с нами!

- Это передается по женской линии!

- Неправда! Иди сюда, тупень, - говорю я и занимаю ее. - Нам надо присматривать за нашими мальчиками, нам с тобой. Мама хотела бы этого. Сама знаешь, какие они беспомощные. Видела папины усы? Господь Всемогущий!

Она болезненно смеется, но потом вдруг прячет лицо в ладонях и начинает плакать. Я чувствую на ней аромат «Коко Шанель» - именно этот парфюм я «потеряла», когда переезжала от них. Маленькая воровка. Но в такую минутку не надо ей это говорить.

Выходят Кал и папа, но я хочу уйти от них. Погулять с Александром или, пожалуй, посетить Джонни. Потрахаться или разжиться героином - делать что угодно, только бы убежать из этой больничной ловушки. Мы стоим на пороге целую вечность, вспоминаем маму. Затем мы идем на улицу и останавливаем такси. Они втроем садятся в машину, и папа опускает окно.

- Ты не поедешь с нами? - жалобно спрашивает он.

Ему так больно, что я почти решаю, остаться, но этого не произойдет.

- Нет, я поеду домой спать, мне завтра рано вставать, а еще нужно закончить всю бумажную работу. Получить свидетельство о смерти, все такое ...

Александр или Джонни ... Хуй или героин ...

Отец открывает дверцу, тянется ко мне и обнимает.

- Ты - хорошая девочка, Элисон ... - говорит он со слезами на глазах.

Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал. Мхаири пытается его успокоить, а Калум смотрит в другое окно, только бы не видеть нас.

- Спокойной ночи, - тихо говорю я, ускользая из его холодных, мокрых объятий. Такси едет. Я вижу, как они удаляются от меня, и вдруг мне хочется их остановить.

Но вместо этого я иду в сторону Толкросс.

Хуй или героин ...

Когда я захожу в подъезд Джонни, то вижу Мэтти, мерзкого и грязного, который украдкой выходит из дома. Я подхожу к нему:

- Что-то случилось?

Он испуганно оглядывается, эта маленькая, коварная змея.

- Э-э-э ... Эли ... Нет ... Просто заходил к Джонни.

- Тогда, - предлагаю я ему, указывая на поломанный домофон на подъезде, - проведи меня.

- Хорошо, - осторожно соглашается он, и мы идем по лестнице в квартиру Джонни.

Затем Мэтти просит меня стать напротив глазка, а сам звонит в дверь.

- Сука, меня он больше не пускает, - тихо шепчет он.

- Я тебе - не троянский конь, - отвечаю я ему, потому что он очень меня раздражает, но вдруг дверь открывает Рэйми. Он одет в футболку с надписью «Я родился под путеводной звездой», но эти буквы не фабричные, он сам сделал их из голубого пластика и криво наклеил на футболку.

- Покрась свой вагон , - почему-то говорит он и приглашает меня войти, но видит Мэтти и упрекает его голосом одной женщины из телевизора, которая дрессирует собак: -

Непослушный Мэтью, плохой мальчик, плохой.

- Дай ему покоя, Рэйми.

Рэйми пожимает плечами и впускает нас. Я попадаю в гостиную, где сидят Джонни и человек, которого я уже раньше видела, хотя и не здесь. Это - друг брата Александра, парень, которого мы с Саймоном застали в этом же доме, когда он ссорился с Джонни на лестничной площадке. Он выглядит значительно лучше в обычной одежде, его волосы даже еще короче, чем в прошлую встречу. Он меняется в лице, когда видит меня, но Джонни успевает первым:

- Очаровательная мисс Лозински! Всегда рад, мы ...

Он резко останавливается на месте, когда из-за моей спины появляется Мэтти.

- А ты здесь какого хуя делаешь? Я же сказал тебе, блядь!

Мэтти глупо улыбается и ведет плечами, но его присутствие, или, возможно, мое, смущает того парня:

- Что происходит, Джонни?

Джонни хочет убедить его, что все в порядке.

- Они свои, - говорит он, с улыбкой поворачиваясь ко мне, - хотя со стороны Эли было бы очень мило привести с собой какую-нибудь подружку ...

- Чтобы ты их всех обслюнявил и облапал? - шучу я, но почему-то мне не удается рассмеяться, я только выдавливаю из себя жалкую улыбку.

ГОСПОДИ ...

- Приехали! - Белый Лебедь всегда был джентльменом, и он замирает, увидев слезы, которые вдруг начинают бежать моими щеками. - Эй! Эли! Что случилось, милая моя?

Я рассказываю ему все, откуда я только приехала; и Джонни действительно просто славный.

- Ебаный в рот, Элисон, мне так жаль ... - он качает головой. - Это ужасная болезнь. У моего отца было то же самое. У меня сердце кровью обливалось, когда он боролся за свою жизнь каждый день. Я Бога молил, чтобы он послал отцу смерть, чтобы тот нашел покой, но нет. Все было ужасно. Даже хуже, - рассказывает он, обнимая меня и гладя по волосам, как ребенка.

Он идет на кухню и ставит чайник, мы с Мэтти идем за ним.

- Э-э-э, Джонни, мне бы ширнуться, - просит Мэтти.

- Ее мать только что умерла, ты, блядь, Обколотый говнюк, - кричит тот в ответ, указывая рукой на меня. - Найди в себе хоть немного уважения!

- Ты прав, э-э-э, мне тоже жаль, Эли, - говорит Мэтти и неуклюже пожимает мне руку.

Сама поверить не могу, что пару лет назад я с ним спала.

Тот второй парень, друг брата Александра, встает и заходит на кухню, шепчет что-то Джонни, тот кивает. Затем он говорит так, чтобы мы все его хорошо услышали:

- Мне пора идти.

- Пока, мой костлявый друг, - отвечает Джонни с напряженной усмешкой.

Парень направляется к двери, но Мэтти преграждает ему путь и спрашивает:

- Простите, друг, я что-то не расслышал, как ты сказал, тебя зовут?

- А я и не говорил, - коротко отвечает парень и поворачивается ко мне: - Сочувствую твоей потере, крошка, но скажи своему бойфренду, что его брат - ебаная коварная дрянь, и он еще свое получит!

- Ну-ну, парень, она потеряла мать сегодня, - начинает Джонни, но не может скрыть любопытства и испытующе смотрит на меня.

- Не нравится мне твоя компания, Джонни, совсем не нравится, - мрачно говорит парень и уходит. Джонни тоже расстраивается и бежит за ним.

Я слышу, как они быстро шепчутся о чем-то уже за дверью. Я выхожу к ним и кричу тому мудаку:

- Я не знаю ничего ни о его брате, ни о ваших ебаных делах, все, что я делаю, - это трахаюсь с парнем, у которого есть степень по ботанике и первоклассная государственная работа! Понятно?!

Тот смотрит на меня и извиняется:

- Прости, крошка, действительно, не надо было тебе это говорить ... Извини еще раз.

Джонни кивает, и я милостиво тоже киваю:

- Ну и хорошо, - и направляюсь в квартиру.

Мэтти все слышал, но пытается напустить на себя равнодушный вид.

Джонни возвращается назад на кухню.

- Прости за это, куколка, - говорит он и смотрит на совершенно бледного Мэтти, его руки сжимаются в кулаки.

- Ну ты, сука, разозлить меня хочешь?! - кричит он.

Мэтти делает вид, будто не понимает, о чем идет речь, его голос становится таким тоненьким, когда он начинает жалобно бубнить. Я уже видела такое, это - его девичий способ самозащиты, ненавижу в нем эту привычку.

- Блядь, чем я тебя разозлил?

- Эти все твои «не расслышал» и прочее. Знаю, к чему ты ведешь, Мэтти, хочешь прилипнуть к моему бизнесу, а? Скажи, что это не так?

- Да, - ведет плечами Мэтти, сейчас совсем похож на какого-то малолетку типа моего Калума, он продолжает делать вид, что ничего не понимает.

Джонни начинает рассказывать о том разе, когда Саймон приводил сюда малую Марию. Я искренне надеюсь, что это неправда, не было того, на что так довольно намекает Джонни и о чем мне рассказывал Мюррей. Только не Саймон, он не мог так поступить с девочкой, он пытался помочь ей.

Хотела бы я, чтобы он был сейчас здесь, с нами. Интересно, не думает ли он сейчас, в это же мгновение, обо мне?

Северная классика

Блестящие волосы Люсинды развеваются на ветру, когда мы идем со станции метро «Пикадилли-серкус» прямо к хаосу Вест-Энда. Йес! Это настоящий Лондон: Сохо, эта квадратная миля развлечений и кутежа. Вечер только начинается, а здесь уже толпа - на этом перекрестке узких улочек появляется все больше и больше людей. Здесь полно рекламных агентов и представителей звукозаписывающих компаний, продавщиц, сутенеров, клиентов и шлюх, карманников и туристов. Повсюду витает радостный дух Рождества, пьяные корпоративные вечеринки можно увидеть почти в каждом ресторане или баре. Я ревниво смотрю на хитрожопых типа звезд, которые заходят в частных клубов, где им, без сомнений, отсос и сделают всевозможные ласки льстивые хозяйки.

Я хочу все, что у вас есть, и я это получу.

Да, это - правильный Лондон, это тебе не южный Лейт, где ходят всевозможные ебаные обезьянки, где полно мудил и уродов, которым некуда пойти в своем гетто, кроме паба, книжного магазина, тюрьмы или больницы. Моим билетом в этот урбанистический райский островок может стать Люсинда. Мы держимся за руки, вырвавшись наконец из сексуального плена ее квартиры в Ноттинг-Хилле. Сначала мы только пили сок, играли в интеллектуальные игры, но потом мой член превратился в АК-47 в руках эпилептика. Кровавая бойня началась тогда, когда я начал мурлыкать ей на ушко по-итальянски, как я всегда делаю это, когда хочу завоевать девушку. Обычно, это всем нравится, но она стала умолять меня говорить с шотландским акцентом. Я всегда знал, что шикарные девушки - грязные, как улица, но теперь я лишний раз убедился в этом.

Люсинда была надменная, как и все богачи; однако тем смешнее то, что она отозвалась на одну из открыток, которые я отправлял по случайным адресам. Почта - замечательное изобретение! В минувшие выходные я как раз написал на одной из них:

Красавица, я не верил в любовь с первого взгляда до сегодняшнего дня.

Пожалуйста, позвони мне. Целую, Саймон 01 254 5831.

Отвратительно слепленная интрига; однако из предыдущего опыта я знаю, что из пятидесяти обязательно перезвонят где-то пять или шесть женщин, это точно. И кто не поверит обещаниям любви и романтики? Все, что мне нужно - это открытки и самообладание, сегодняшняя моя находка из словаря на букву «С». Они никогда не работали в ограниченном Эдинбурге или любом другом британском региональном центре, кроме Лондона. Эти открытки хороши только для чужих, просторных мегаполисов, где люди мало связаны между собой и не страдают от бессмысленных сантиментов. Две недели назад я отправил первую партию, разослал их по Найтсбридж, где можно найти лучших клиентов.

На прошлой неделе я нанес точечные удары по Кенсингтону, Сейнт-Джонс-Вуду,

Ноттинг-Хиллу, Примроуз Хиллу, Кенонбери и Мэйфер, в последнее время он стал особенно фешенебельным. Проблема в том, что на мой призыв отзывались девушки с зарплатой, в то время как я искал спонсора с трастовым фондом. Моим настоящим проклятием стал номер Никси с его стремным кодом 254, но все и так было бы понятно по индексу восточного восьмого почтового округа.

Мое правило «один из десяти» обычно срабатывает, но везет не всегда. Когда я рассказал о нем Рентсу, он начал высчитывать какую-то статистику: рост и затем падение, кривую нормального закона распределения Гаусса. Все, что меня интересовало, - это чтобы в меня в штанах была гауссова кривая. Эта система - настоящий магнит для всевозможных бессмысленно влюбленных идиотов с нереальными ожиданиями от жизни или для самых интересных и бесстрашных. А это обычно означает, что придется иметь дело с настоящими профанами в сексе.

С Люсиндой у меня все зашло гораздо дальше, чем с кем-либо; у нее мало от англичанки с «голубой кровью», она - выпускница колледжа искусств и дизайна имени Святого Мартина, роскошная телочка из Ноттинг-Хилла, и она хорошо подойдет мне как возможность зацепиться здесь.

Через дорогу я вижу смуглого парня, он выходит из дешевого магазина под ручку с блондой с плохо осветленными волосами. Этот ебарь точно знает, как надо обращаться с расстроенными девушками. Смотри и учись, Саймон. Да, у меня тоже был такой самородок еще дома; но я пожадничал, ослабел из-за героин, стал эмоционально вовлеченным и переступил черту, даже принимая во внимание, что Диксон заплатил мне немалые деньги. Позорный поступок, но я уже сходил к отцу Грегу, и эта история стала еще одним грехом, который я охотно замолил. Слава Богу, я могу жить с этим дальше.

Я хочу походить на этого мудилу, похожего на араба с его печальной телкой, я даже повторяю его движения, обнимая стройную талию Люсинды, приглашая ее к «Блу-Постс».

- Потрахались, можно и выпить, - шепчу я ей голосом стереотипного плохого парня, хитро улыбаясь, и ее широкая улыбка свидетельствует о том, что она в игре.

Я на шаг позади моего кумира, он заказывает что-то для себя и ведет бессильную подружку за дальний столик, поэтому я тяну Люсинду за соседний, и мы устраиваемся под гнездо из мишуры и рождественских шариков.

Мне нравится, как движется этот парень; он не сводит с нее своих холодных глаз, он уже загипнотизировал эту красавицу и не собирается отпускать ее на волю. Не надо никаких железных кулаков, достаточно бархатной перчатки. СТИЛЬНО - это же ОЧЕВИДНО. Я готов молиться на этого парня, когда слышу, как он шепчет ей, глотая слоги, как и все ебаные кокни:

- Конечно, я забочусь о тебе, детка, но ты используешь меня, используешь реверсивную психологию, и так не пойдет.

- Нет, Андреас ... Нет ... - оправдывается она, качая головой. У нее беспорядочный, невменяемый вид. Я не знаю, в чем дело: в том, как дрожат ее руки, или как она иногда нервно вздрагивает, но все дело только в сигналах, которые подает мозг, моторная функция- это так, мелочь. - Я знаю, что ты заботишься ... - ноет она.

Я откидываю назад волосы Люсинды и шепчу ей на ушко: - Я надеюсь, что однажды и ты скажешь, что ты заботишься…

- Мне не все равно, - искренне говорит Андреас-араб своей сонной подружке. Я сразу вижу по ней, что первый же мудак, который трахнул ее где-то на районе, как по-тупому англоиды называют кварталы, оставил ей на память следы спермы и кулаков по всему телу, как указатели для последующих кармаников. Такие вещи сразу понимаешь, достаточно лишь нескольких минут разговора: большинство хищников похожи по своей природе. И чтобы их образ жизни мог продолжаться вечность, они охотятся исключительно на отчаянных и безнадежных бедолаг.

- Скажи, что безумно любищь меня, и я буду рядом с тобой, я оставлю маленький поцелуй на ее щеке. Я должен слушать, как она рассказывает о своей работе и тупых офисных интригах, которые всегда такие важные для тех, кто в них участвует, но которые кажутся скучными посторонним людям. Через плечо я вижу, как его подавленная девушка направляется в туалет, и незаметно для Люсинды подмигиваю опытному Андреасу. Он бесстрастно смотрит на меня, на две ужасные секунды мне кажется, что я столкнулся со вторым Бэгби и я допустил огромную ошибку, но вдруг он кивает и задумывается на минуту. Затем теплая улыбка, как солнышко, которое выходит из-за облака, освещает его лицо. Люсинда выглядит расстроенной, но между нами завязывается дружеская беседа. Парень, оказывается, никакой не араб, он приехал из Афин.

Люсинде удается принять участие в разговоре, она говорит, что когда-то была на его родине, начинает бубнить что-то о Акрополь. Андреас напряженно усмехается, окидывает взглядом ее фигуру, но не испытывает никакого восторга от ее прелестей.

- Южный Эдинбург, - улыбаюсь я, когда к нам возвращается его подружка. Девушка улыбается Люсинде и недовольно смотрит на меня.

- Привет, я - Саймон, - киваю я ей.

- Зачем мне ... - начинает она в обычной скучной манере, но Андреас жестом приказывает ей замолчать.

Она - как марионетка в его руках ... Дерг, дерг за ниточку ...

Он ловко уговаривает ее, сохраняя при этом несколько пренебрежительное, но виноватое выражение лица, и она садится рядом с ним с видом строптивой школьницы, которую только что опустил учитель, которого она обожает всем сердцем.

- Так что, - спрашивает он, - Эдинбург и Афины? Считаешь, они похожи?

- Точняк. Города близнецы, в это я верю всем сердцем.

Кажется, Андреас задумывается над моими словами и говорит:

– Нужно и мне туда наведаться; но только наведаться, а не жить. Я люблю Лондон. А куда ты поедешь после Лондона?

Я поворачиваюсь к Люсинде и влюбленно улыбаюсь ей; счастливо и благодарно, не забывая добавить больше искренности.

- Должен признать, - поднимаю бровь я. - Мне и здесь неплохо. Любовь - как карусель, получаешь такое же удовольствие ...Андреас откидывается на спинку кресла и мурлычет что-то себе под нос, и здесь наши ритмы совпадают в душевной, мягкой мелодии, похожей на джаз, типа того, что хотели играть Кизбо и Рентс, но им никогда не удавалось.

- Если ты уже встретил прекрасную леди, должен сказать, ты уже прижился в этом городе!

- С’è di che essere contenti, - игриво подытоживаю я.

- Оу ... это итальянский? - спрашивает Андреас.

- О-о-о .... итальянский ... - восторженно выдыхает Подавленная, пытаясь присоединиться к разговору, но она даже не пешка в этой игре, поэтому я спокойно игнорирую ее.

- Да, моя мать - итальянка, - отвечаю я Андреасу.

Мой новый друг вгоняет Люсинду в краску, они начинают вежливый разговор, хотя от меня не скрывается и привкус флирта. Я смотрю на роскошную красавицу в профиль, она на седьмом небе от такого количества внимания, просто сияет, хотя она единственная здесь не знает, что играет роль обычной случайной телки в игре, которую я затеял. В ее глазах я выгляжу таким культурным, таким опытным здесь, за сотни ебаных миль от Эдинбурга, где нет такого винного бара в центре города, куда бы не рухнул какой-то мудак из Лейта, чтобы хорошенько выпить вечером и не увидел там меня с какой-нибудь куколкой и не завопил во все горло что-то типа «КАЙФОЛОМ, БЛЯДЬ, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ, МУДИЛА? ».

Так что почти весь вечер мы проводим в приятной компании Андреаса и Хейли (не знаю, это настоящее имя, или стриптизерский псевдоним нашей Подавленной), а затем идем к Виктории-лейн, в его фамильный отель в Финсбери- парк. Отель находится прямо у настоящего парка, который и подарил название этому району, на каждом шагу мы встречаем здесь торгашей в драной одежде.

Андреас умеренно рассказывает мне, что сам разрешил им здесь работать, потому что эти джентльмены сильно нуждаются, оказавшись так далеко от родины. Тем временем Хейли скулит что-то своим гнусавым голосом об очередях безработных, начинает перечислять все эти скучные вещи типа массовых выселений иммигрантов, лишения их всех льгот и пособий. Рассказывает о том, как у них забирают детей и отдают их в приюты. К счастью, все это ложь слушает Люсинда, которую Хейли сразу объявляет своей новой лучшей подружкой.

Мы заходим в один из гостиничных номеров, и Андреас снова поражает меня - где он, черт возьми, нашел коричневый героин в Лондоне? Люсинда смотрит на меня напряженно и взволнованно.

- Я никогда ... ты что, собираешься ...

- У нас был секс, мы выпили, - шепчу я ей на ухо, пока Андреас варит, а Хейли отчаянно сосредоточивается на содержании ложки, следя за тем, как каждый комочек коричневого дерьма растворяется в воде, - следующим шагом должны стать наркотики.

- Bay ... Думаешь?

- Мы сейчас будем очень, очень непослушными, - обещаю ей я, закатывая рукава. - Иногда очень приятно побыть непослушным, конечно, если мы будем осмотрительными и не потеряем самообладание. Мы улыбаемся друг другу, и я понимаю, что она никогда не пробовала героина, но вижу, что мне ее уже не отказать, разве что я отрежу ей руки и ноги.

Иногда, как говорит Рентон, наступает твое время. Знаю, это - моя слабость, но я был чист с тех пор, как мы приехали в Лондон, единственное, что мне удалось попробовать, - это какое-то непонятное дерьмо - немного спида, но мы все равно ширяемся. Господи, клянусь, я чувствую, как на себе, иглу, которая протыкает ее кожу и крючком задевает руку Люсинды, собираюсь затянуть ее в бесконечный ужас, на который трачу родительские деньги и свое драгоценное время и я. Как настоящая дебютантка, она падает на кровать сразу, как ее забирает. Сначала она выглядит неплохо, но потом у нее по лицу начинает течь слюна. Она лежит так неподвижно, что я начинаю очковать, спрашиваю ее:

- Как ты, девочка, все в порядке?

- М-м-м ... - блаженно мурлычет она, хватая меня за руку и сжимая мне запястья.

И это все - только от этого жалкого коричневого подобия героина; даже капля белой наркоты, которую я брал у Джонни, вообще отправила бы ее на Северный или на

Южный полюс.

Андреас улыбается и собирает вещи, чтобы оставить нас наедине, помогая одурманенной Хейли встать на ноги.

- Отдыхайте, друзья мои, - улыбается он, - или поиграйте, если хотите.

- Рада познакомиться ... - говорит Хейли на прощание, и они уходят.

Я помогаю Люсинде раздеться и отношу ее в постель. Мне приятно тепло ее мягкого тела, прикосновение теплого одеяла. Мы говорим о каком-то дерьме, наша беседа укачивает меня, и вдруг она властно хватает меня за член. Даже под кайфом ее тело движется с этой пиздатой, мужской энергичностью, присущей всем богатым телочками. Мой хуй твердеет, и мы медленно трахаемся. Закончив, она громко вздыхает - такое мне вознаграждение.

Утром Андреас угощает нас завтраком - кофе и свежими круассанами. Мы все еще немного ошеломлены, чувствуем себя неловко, но шутим по поводу вчерашних событий. Мы все, кроме этой проститутки Хейли, которая молчаливо курит все время. Ее руки дрожат, когда она с грохотом ставит фарфоровую чашку на блюдце, но я знаю, что она делает это намеренно. Суровый взгляд от Андреаса - и она сразу успокаивается.

Входит потный, полный мудак в помятом костюме. Он кивает, заказывает себе круассан, и наливает себе апельсинового сока и кофе; Андреас подходит, чтобы поздороваться с этим гостем, они отходят в сторону, чтобы тихонько обсудить что-то наедине. Этот греческий мудак напоминает мне ебаного вора из «бондианы» или хотя бы одного из подонков, которые помогают ему в иностранных делах.

- Господи, - вдруг подскакивает на месте Люсинда. - Мне пора лететь!

Она едет домой, в Ноттинг-Хилл, чтобы переодеться перед работой. О, эти ленивые богатые англоиды: в это время в Шотландии обычно работу уже завершают. Мы с Андреасом договариваемся снова зависнуть вместе - он хочет пригласить нас в клуб. После того, как я бесконечно сыплю благодарностями за его гостеприимство, в конце концов мы выходим на улицу и направляемся к станции метро «Финсбери-парк». За одну остановку на юг я оказываюсь на станции «Хайбери- энд-Айслингтон», но вместо того чтобы выйти на ней и сесть на наземный поезд, который следует на восток, в Далстон, я решаю воспользоваться своим проездным и немного покататься на метро. На станции «Грин-парк» я сажусь на другую электричку, теперь - на линии «Пикадилли ». Эта линия - лучшая территория для того, чтобы зацепить себе телочек.

Я выхожу на «Найтсибридж» и перехожу в другой вагон. Сигнал тревоги - я вижу красавицу, настоящему сирену, которая погрузилась в книгу, которую точно читал когда-то Рентон. Я сажусь рядом с ней.

- Я ехал в соседнем вагоне. Но увидел тебя в окно и успел нацарапать эту записку.

Я засовываю бумажку ей в кулачок, хватаюсь за поручни и выпрямляюсь. Она разворачивает записку с настороженным, смущенным лицом. Я оглядываюсь вокруг, ища несвободных свидетелей нашего обмена. Потом я оказываюсь на платформе, двери закрываются, и только теперь, когда она осознала свою власть надо мной, я смотрю на нее своим особым взглядом - искренним и умоляющим, при этом униженно веду плечами и поднимаю брови, словно говоря: «Я, по крайней мере, попытался». Когда электричка трогается с места, я вижу тепло, которое излучает ее лицо, хотя это могла быть игра моего воображения.

Моя взяла. Пора возвращаться «домой». Какая же ебаная дыра, этот восточный Айслингтон; даже в Лейте районы получше строят. Здесь даже ебаного метро нет!

Я возвращаюсь на Холл-стрит, к нашему адскому дому Беатрис и прохожу в вонючему лифту, который, слава Богу, случайно работает. Компанию мне составляет только темнокожая молодая леди, за фигурой к корове подобная, но я все равно пристально присматриваюсь к ней. Да, пожалуй, сойдет за обезьянку, очень молодая обезьянка; такие любят рано рожать детей и вешать потом их воспитание на новоиспеченных бабушек. Чувствую, как мой боец-между-яиц начинает шевелиться - хороший знак. До этого мне пришлось перепихнуться только с одной черной девушкой, студенткой из Нью-Йоркского университета, но тогда я и сам не знал, что надо делать с такими красавицами, вообще нихуя не умел, но это не помешало мне зайти к ней на целую неделю любви в честь какого-то фестиваля прошлых лет.

Девушка холодно смотрит на меня, в ее взгляде чувствуется сталь:

- Живешь с Брайаном?

- Временная мера, - убеждаю я ее. И тут я вспоминаю, что это - чикса, которая пренебрегла Никси тогда, одной северной ночью, когда я трахался с той телкой, Шоной, угостив ее кислотой, чтобы заняться с ней анальным сексом.

- Планируете какую-нибудь вечеринку?

- Да, скоро же Новый год.

- А одинокого соседа пригласите?

- Договорились ... Приходи, когда захочешь, пообщаемся, посмотрим. Я живу в квартире 14-5. Меня зовут Марша.

- А мне нравится твой стиль, крошка, - говорю я и целую ей руку, как джентльмен, а потом еле сдерживаю довольный смешок, когда выхожу на своем седьмом этаже.

Еще одна перспективка, точняк, хотя и слишком близко к дому, как по мне, а в этом всегда есть свои недостатки и преимущества.

Иногда мне кажется, что я должен отрезать себе ногу или еще что-то, чтобы другие ребята получили хоть какой-то шанс на победу ...

Грязные члены

Мой кулак сокрушает этот ебаный аппарат, и в конце концов мы наслаждаемся тишиной. Кайфолом лежит рядом с нами на матрасе с какой тюбетейкой на голове; он крепко спит, даже от этого чертова будильника не проснулся. Думаю, если бы я бухал всю ночь, в моем рту не появилось бы хуже привкуса, чем сейчас. Я поднимаюсь и чувствую всей кожей, что это не квартира, это - ебаный холодильник, так быстро натягиваю джемпер, какие-то драные штаны и носки. Затем высовываюсь в окно, чтобы насладиться видом на Лондонские поля.

Слабое солнце появляется над горизонтом. Хотел бы я, чтобы сейчас было лето, мне оно всегда нравится. Но послезавтра - Рождество, хотя я остаюсь здесь только ради Нового года. Я иду на кухню, чтобы включить отопление и воду.

Я думаю о собеседовании с тем говнюком, но вдруг вижу Никси на кухне; он сидит за столом в отступавшей темноте, перед ним лежит пакетик с коричневым. Еще на столе я вижу открытый пакет со спидом. Он вскипятил воды и сделал себе кофе.

- А мы еще не опаздываем на собеседование к тому говнюку?

- Нет ... Еще куча времени, некуда спешить, - объясняет он и предлагает мне трубку с фольгой.

Я смотрю на коричневую пудру цвета кофе, которая дымится на прожженной фольге, и считаю, что тупо будет с моей стороны отказаться. Я беру трубку, поджигаю ее, и фольга занимается пламенем. Затем прижимаю трубку к потрескавшимся губам и всасываю вкусный от спида воздух, чувствуя, как мои легкие наполняются дымом и металлическим привкусом. В голове сразу становится легче, и из моего тела исчезает все напряжение.

Хоть через нос, хоть через ебаные вены

Ничего не усиливая, только разрушая свой мозг

Милый, милый дом в Лейте ... Я откидываюсь назад, опираясь на стену, но ощущение у меня такое, будто я лечу и падаю на мягкую перьевую перину. Затем глотаю пилюлю солоноватого СПИДа. Потом - еще одну. Чувствую некоторый подъем через десять минут, но я все равно как безвольная марионетка, которой руководит какой-то сумасшедший кукольник. Мои ногти скребут по краю стола.

- Так этот парень ... с которым нам надо пообщаться ... работает на паромах?

- Тони примет нас, обещаю, - уверяет Никси. - Нам нужно держаться вместе, чтобы получить настоящую работу. Затем мы втянемся, начнем пользоваться льготами. Они устраивают всевозможные особые условия для сотрудников, все за счет фирмы.

- Звучит прекрасно, - соглашаюсь я.

- Но мы должны держаться вместе, повторяю, если хотим достичь желаемого.

- Легче сказать, чем сделать, - киваю я трубке, затягиваясь ядовитым дымом еще раз. -Время выпить кофе.

- Да, придется приложить серьезные усилия, - тараторит Никси, выдыхая дым в воздух перед собой. - Мы все под угрозой. Но останавливаться нельзя. Делаешь дело, или увольняют. Все на свете изменчиво. Нельзя ожидать, что найдешь себе одну работу на всю жизнь. Один дом на всю жизнь. Одну телку на всю жизнь.

- Скажи это Кайфолому. А вообще, в таких обстоятельствах обдирать государство, как овечку - это достойное дело, благородное. Это очевидно для каждого, кого в голове больше одной извилины, - с этими словами я концентрируюсь на Никси. – То есть мы работаем с этим мудаком только из-за невероятных перспектив, да?

Он громко, раскатисто смеется. - Мне просто нравится обдирать государство, но вы, шотландцы, - другое дело; в этом заключается ваше истинное предназначение.

Ебаный подонок, блядь. Я добавляю героина, и на этом наша вежливая беседа хозяина с гостем стихает, и я концентрируюсь на том, что сам не найду дороги к работе. Вообще, в Лондоне значительно легче сориентироваться, так как все районы находятся совсем близко друг к другу. Но я не жалуюсь, мне действительно хочется зацепиться в деле Тони.

Звонит телефон, я беру трубку, хотя и знаю, что это опять какая-нибудь девка будет спрашивать Кайфолома. Блокнотик у аппарата уже весь исписан номерами телефонов девушек, которые хотят Саймона.

- Алло, - говорю я.

- А? Алло! Ты, Рентс?

Блядь.

Бэгби.

- Ага ... Франко! Друг мой, - гнусавлю я.

Тот с восторгом рассказывает мне, что переезжает в июне.

- Я иду к ней, когда она стоит под омелой возле дома своей матери, и спрашиваю ее: «Ты в игре?» А она в ответ: «Да!», и на лице у нее такая милая, податливая улыбка, которую всегда вызывает моя фирменная улыбка. Тупая дура, думала, что я просто поцелую ее под тем проклятой омелой. Такая наивная ...

Поцелуй меня под омелой, ага, знаем эту историю. Мы с Франко даже пели песенку о омелу вместе с другими мальчиками и девочками в младших классах. Девушки были все такие стыдливые, а ребята широко, во весь рот, нагло улыбались. Он об этом рассказывает? Как тебя зовут, откуда ты ...

- И она закрывает свои ебаные глаза, раскрывает губы, выглядя при этом тупой коровой, а я приближаюсь к ней и шепчу на ухо: «Вот на какую игру я рассчитываю, ты, тупая пизда», и расстегиваю себе штаны со словами: «Давай, не стесняйся! Работай от души!» Ты еще здесь?

- Ага ...

А еще мы пели песенку о «Титанике»: «Горе, большой корабль тонет ... Мужчины с женщинами, маленькие детки - все погибают. Го-о-оре, большой корабле-э-эль тонет».

Шотландская образование ... До сих пор не понимаю, зачем мне оно.

- Для меня такой опыт - только эксперимент, понимаешь? Хотя она и не очень была довольна, когда я поставил ее на колени возле дома ее матери, под ебаной омелой. А уже в гостиной мы потрахались хорошо, даже, можно сказать, клево, я до сих пор забыть не могу, как намотал себе на руку ее волосы, чтобы контролировать ее тело, пока я входил и выходил. Бывает же такое, когда глаза на лоб от кайфа лезут, а изо рта чуть слюна не капает.

- Да ... Случается ...

- И тут я открываю глаза и вижу какого-то мудака, который оказывается ее стариком!

Он только что зашел в гостиную. Она стоит к нему спиной и не видит его. Он просто отдыхал в саду, дрочил, пожалуй, а здесь мы. И он спрашивает: «Что здесь, к черту, происходит? »

- И?

- Ой, что началось ... Я повернулся к нему и сказал: «А на что это похоже, уебок ты старый? Убирайся отсюда!» И он действительно убирается, пиздит себе, правда, что-то под нос, но убирается. Я чувствую, что она паникует, хочет вырваться из моих рук, но я держу крепко, никуда она от меня не денется, могла бы и сама догадаться, что так будет. И здесь я делаю так, как видел в порно, ну, когда мужчина кончает телке прямо на лицо. Она вся от этого испугалась, глаза на меня вытаращила, так я ее удивил! Лицо у нее было еще то, блядь!

- А она догадалась об отце?

- Как раз собираюсь об этом рассказать, ты, блядь, рыжие дерьмо нетерпеливое, - кричит Франко, и я искренне рад, что он находится от меня за четыре сотни миль. - Так вот, она вытирает с лица мою сперму и начинает снова паниковать: «Кто это был, это мой отец?» - «Обеспокоенный старый пердун хотел нам помешать», - говорю ей я. Она сразу становится такой холодной, непривлекательной, даже фригидной, и хуй с ней, ты смотри, романтики ей ебаной захотелось на Рождество. Она выходит на улицу, я слышу, как они кричат друг на друга, и когда она возвращается, говорит, что отец выгоняет ее из дома. А я на это: «Ну что, пошли тогда к моей матери». - «Спасибо, Фрэнк». - И она уже идет собирать вещи, вся так благодарная, что пиздец. Но я просто не мог оставить ее с этим старым пердуном. Я правильно сделал?

- Ага ...

- Так вот, она взяла немного вещей, и этот ебаный похуист заходит снова в дом и снова напускается на нее. «Ты - позор», - говорит он, качая головой, как ебаный монгол. «Это ты - позорище ебаное, - отвечаю я ему, - подкрадываешься, как старый извращенец! ». «Что?.. - спрашивает тот, вытаращиваясь на меня, потом поворачивается к ней и говорит: - Вы оба друг друга стоите. Ты полностью вышла из-под нашего контроля, Джун Крисхолм, что ты за шлюха такая ... »-« Но, папа ... »- начинает плакать она. «Убирайтесь отсюда, - говорит нам этот мудак, - выметайтесь из моего дома!» А я говорю ей: «Пойдем», - и забираю ее из этого ада. Затем я останавливаюсь, уже на пороге, и упрекаю ему: «Если она - шлюха, на хуй, то это твоя вина: хорошо ты дочь воспитал. Я никогда не позволяю всяким старым мудакам повышать на меня голос, поэтому лучше закрой рот, договорились? Ей ты отец, но мне - нет! » И представляешь, от проглатывает эту хуйню! Сука, отец еще называется. «Да, лучше молчи и в дальнейшем », - добавляю я. Ха-ха, так я с мудилой и разобрался.

- Ну ты даешь, надо было ему еще и в морду дать, - поддерживаю я его только потому, что сам нахожусь за сотни миль оттуда и мне не придется отвечать за последствия!

Лондон, я люблю тебя!

- Именно это я сказал и Томми, - заносчиво и довольно соглашается он. - Но я решил забыть об этом, ага, не хочу лезть в ее ебаные семейные дел, тот мудак и так хорошо не кончит. В любом случае, он еще сам ныть и рыдать, умолять, чтобы она вернулась домой, но я ей не позволю - хочу, чтобы мы начали жить вместе, найду для нас хорошенькую квартирку. А то неудобно, она спит на диване, а не со мной, в одной постели. И получается, что мы трахаемся у меня, а потом я должен отсылать ее в ту проклятую кушетку. А иначе я не высплюсь, а ты знаешь, как я люблю поспать! А если я прихожу поздно, то бужу ее, чтобы потрахаться. Но утром снова вижу эти недовольные лица: ее, моей мамы и нашей Элизабет, они смотрят на меня, как на какую-то мерзкую хуйню.- Ты уже жалеешь?

- Да, все это - дерьмо, но я все равно хочу найти себе жилье, и девушка трахается хорошо, но нельзя отрезать хуй, чтобы досадить яйцам, как я люблю говорить. Ты меня еще слушаешь, бля?

- Да. Нельзя отрезать хуй, чтобы досадить яйцам, - повторяю я за ним, он действительно часто так говорит.

- То-то и оно. Поэтому я позвонил Монне, на следующей неделе мы переезжаем в ту квартиру на Баченен-стрит. Надеюсь, эта сучка готовит так же, как трахается! Приказал ей поучиться у мамы - кулинарии, конечно, а не трахаться! Так что буду теперь в собственном жилье, трахаться буду каждую ночь. Надо только научить ее закрывать рот, когда надо, и будет все совсем клево, бля.

- Звучит неплохо.

- Да, ну что, я побежал. Не могу же я целый день сидеть у телефона и с тобой, мудаком, болтать! Блядь, и так счет за разговоры как получу, то охуею, это точно.

- Извини, что задержал тебя, Фрэнк.

- Это ты правильно говоришь. Я теперь - человек занятой, бля. Когда возвращаешься?

- На Новый год ...

- Клево! Устроим тебе такой прием, что никогда в жизни его не забудешь. Увидимся, друг.

- Увидимся, Франко. Пока-пока.

После такой психической атаки мне понадобилась еще одна доза героина. На кухню входит Кайфолом, потирая глаза со сна.

- Вы что здесь, курите, сейчас? А как же собеседование с тем мудаком из дока?

Вот он, настоящий Кайфолом. Я ни одного парня не знаю, который спорил так же много. Никси смотрит на нас с веселой улыбкой.

- Подождет ... Мне надо было с Бэгби перетереть по телефону, понятно? - С этими словами я передаю трубку Кайфолому.

Он отказывается:

- То, что он сумасшедший психопат, еще не означает, что вы должны быть такими самыми безответственными мудаками, - говорит он, принимая таблетку спида, но затем его глаза тускнеют от печали: - Забыл сказать - мама Элисон умерла на прошлой неделе. Кажется, похороны были вчера.

- Хуево ... Очень хуево, друг. Лучше бы ты сказал, Саймон, я бы поехал поддержать ее!

А Бэгби даже не подумал мне рассказать, мудак, бля.

- Да, ну что ж, ничего теперь не поделаешь, - с сомнением смотрит он на меня, видимо, не очень оптимистичной мысли обо мне мои друзья. - Если кто-то и должен был поехать туда, то это я. Мы с ней очень близки.

- А она приходила на похороны моего малого братика, и вообще ... - отвечаю я.

Дерьмо: жизнь может быть как плеядой возможностей, так и ебаной загрязненной дорогой с рытвинами.

- Да. Она приходила поддержать тебя и Билли. Хотя, наверное, она думает, что мы в Лондоне, все такое, и мы увидимся с ней через неделю после Нового года, - обещает он. Затем Саймон смотрит на Никси, который бездумно уставился в стенку под кайфом от героина.

- Надо и Никси к нам пригласить, ему это пойдет на пользу, - предлагает он, поворачиваясь ко мне. - Слушай, Марк, мне нужна от тебя маленькая-маленькая-маленькая услуга. Мне надо уладить кое-какие дела с Люсиндой ... Я обещал встретиться с ней в полдень в пабе «Грязный хер» напротив станции «Ливерпуль-стрит ».

Он опускает детали, и хотя мне это не очень нравится, он все же мой друг, поэтому я прикрою его.

Целая вечность проходит, пока мы моемся, одеваемся и добираемся «Хакни-Даунз», откуда поездом направляемся на Ливерпуль-стрит и переходим дорогу к той пивной.

«Грязный хер» весь набитый работниками Сити, которые зашли сюда перекусить во время перерыва, а также в одежде, специально приготовленном нами для собеседования, мы выглядим на их фоне настоящими нищими, но нам похуй. Мы с Кайфоломом надели свои костюмы, которые остались с похорон, но яркие красные волосы Никси и его общее сходство с индейцем, бело-розовая рыхлая куртка, которая, к нашему счастью, прикрывает футболку с надписью Королева всем найдет работу ручками, бросаются в глаза, и только его черные брюки похожи на что-то приемлемое, хотя огромные красные кроссовки все равно привлекают внимание. Так странно становится, когда он прячет свое нутро доброго, душевного парня и превращается в панк-динозавра.

Когда мы находим себе свободный столик, Кайфолом ищет в баре Люсинду, которая сидит где-то в углу, и тянет меня за собой. Он знакомит нас, потом они начинают оживленную беседу, во время которой он выпячивает грудь, как соседский голубь.

- Действительно, ты так расстроена, - надменно заключает он, барабаня пальца мы по огромному деревянному столу. - Неправильно с моей стороны говорить с тобой о таких вещах, когда ты так плохо себя чувствуешь. То есть ты слушаешь меня, но не слышишь, если ты понимаешь, о чем я.

Эта красивая девушка со своей светлой англосаксонской кожей – типичная представительница всего отчаянно репрессированного английского среднего класса. Мне несколько неловко сидеть вместе с ними, я хочу уйти.

- Это - пустая трата твоего времени и моего, - говорит Кайфолом в своей мрачной и официальной манере. Вдруг он бесцеремонно возвращается ко мне: - Оставь нас, Рентс.

Я счастлив оставить их и присоединяюсь к Никси за барной стойкой. Но я не спешу заказывать себе выпивку. Никси выглядит действительно ужасно: будто общий вес жителей всех районов Лондона навалился на плечи. С яркими цветами своей розовой куртки он выглядел персонажем плакатов, которые продаются и сейчас на Пикадилли-Серкус. Я сразу вспоминаю, как говорил о панках Лес Доусон: «Со своим голубыми волосами и английскими булавками они напоминают мне мою тещу». Но Никси рассказывает, что туристы до сих пор просят его сфотографироваться с ними где-то в Вест-Энде, но не платят ему за эту услугу ни пивом, ни пенсом, ни даже случайным сексом.

Несмотря на весь свой гонор, он сильно нуждается. Лондон - это дорогое удовольствие, без денег здесь почти невозможно существовать. Если живешь в каком-то Далстоне, Стоке или Тоттенхэме, или даже в Ист-Энде, это все равно, что жить где-то в Мидлзбро или Ноттингеме. Экономика заключенных почтовым кодом делает роскошную жизнь Вест-Энда недостижимой целью. Ни одному мудаку из нашей, местной пивной даже не светит выпить в баре Вэст-Энда. Я заказываю ему пинту светлого, которую он осторожно отпивает и отворачивается к телевизору, который висит над стойкой, стараясь не встречаться со мной глазами.

Эта Марша действительно ему весь мозг вынесла. Никогда не видел еще, чтобы парень так тяжело переживал расставание с девушкой, которая сама его бросила. Пожалуй, она невероятная в постели. Он смотрит на Кайфолома и на Люсинду.

- Подонок, да? Нашел себе новую девку?

Что может предложить Лондон (даже в наимаргинальнийших своих районах) - так это ожидание чего-то особенного, вдохновенного.

- Не знаю, - должен признать я.

Затем я решаю немного намекнуть Никси, что для нашей общей пользы ему надо было бы немного измениться.

- Мог бы несколько приличнее одеться. Это же ебаное собеседование!

- В этом весь я, понял? - пожимает плечами он, когда Кайфолом жестом зовет нас к себе.

Я несу ему пинту пива и джин для Люсинды. Он бросает на меня малоприятный взгляд, но все равно обращается к ней:

- Если позволишь сказать, Люсинда, ты меня разочаровала до глубины души. Я сказал тебе правду, Богом клянусь, а ты, наверное, ни одному моему слову не поверила. Хорошо. Если мы находимся на таком уровне доверия, я не вижу смысла продолжать наши отношения.

Люсинда выпрямляется на стуле и таращится на него. Ее глаза красные от слез.

- Ты забыл, очевидно, что я видела тебя с ней! Что здесь может быть непонятным? Я видела вас обоих в постели собственными глазами!

Кайфолом аж задыхается, так хочет оправдаться:

- Я объяснял тебе уже сто раз, и объясню еще раз. Это была подружка Марка, Пенелопа, - тут он выразительно смотрит на меня.

Люсинда смотрит на меня, и я почти читаю ее мысли: этот худой, рыжий шотландский деревенщина точно не из тех парней, которые трахаются с девушками по имени Пенелопа. Дышать стало трудно, я даже неожиданно почувствовал угрызения совести, но потом это незнакомое мне состояние рассеялось, и меня снова со всех сторон окружил шум и гам паба.

- Я тогда сильно напился, - давил на девушку Кайфолом, - и я упал на ту кровать. Сам не знаю, как она оказалась в то же постели, когда в комнату вошла ты и начала вопить, как неистовая.

- Да неужели! Должен был заметить!

Кайфолом медленно качает головой.

- Марк поверил в это, потому что хорошо знает меня. И доверяет мне. Он знает, что я никогда не сделаю так с его девушкой. Он - мой лучший друг, мы с первого класса вместе. Марк, скажи ей! - кричит он почти со слезами на глазах.

Люсинда пристально смотрит мне в глаза. Хорошая она девушка. Она не заслуживает ни одного такого подонка, который ей лапшу на уши вешает. Она широко открыла глаза, умоляя о правде, и я вижу, что она хочет, чтобы я убедил ее. Поэтому я даю им обоим то, чего они хотят.

- Да, Люсинда, я тоже разозлился тогда. На самом деле, меня от увиденного охватила страшная ярость. То есть ты и сама знаешь, как все это выглядело. По ее лицу было заметно, что она почти поверила. Тогда я вернулся к Кайфолому сказал:- Если бы этот мудак действительно трахнулся тогда с моей Пенни, я бы ему хорошо по морде навалял.

- Блядь, Марк, что ты говоришь? - Он смотрит на Люсинду, потом на меня. - Ты что, тоже мне не веришь?

- Я этого не говорил, Саймон, я только говорю, как это все выглядело со стороны.

Люсинда кивает, соглашаясь со мной, и поворачивается к нему.

- А на что еще это могло бы быть похожим, Саймон? Просто представь, что мы оба почувствовали тогда, - с этими словами она снова смотрит на меня, ища поддержки.

- Вот и я так подумал тогда, - поддакивает я.

Кайфолом молча выдыхает сдерживаемый воздух. В этой мучительной тишине, которая нависает над нами, я слышу, как Уильямсон понимает: один - ноль в мою пользу. А я понимаю, что не выдержу и заржу, если посмотрю на него сейчас. Не знаю как, но я сдерживаюсь. Он мрачно кивает:

- Да, теперь я понимаю, - говорит он, но в его голосе звучит обвинение, на его лице я вижу неподдельную боль.

У меня не осталось выбора - я должен был завершить свою маленькую игру.

- Извини, друг, я действительно верю тебе. К тому же, мы с Пенни совсем недолго были вместе, не знаю, как я мог поставить эти отношения выше нашей дружбы. Какой же я мудак ...

Кайфолом потирает лоб и отворачивается от нас с отвращением, потом он смотрит на меня снова. - Да, настоящий мудак, - обиженно соглашается он. Его голос звучит так горько, что я готов поверить во все это представление.

Он вознесся к таким моральным высотам, я чувствую себя безжалостным хищником, но он решает закрепить свои позиции:

- Маленький совет, Марк: хватит жрать амфетамины, поспи немного, тогда мне не придется иметь дело с последствиями твоего плохого настроения в виде этих ебаных упреков.

Он замолкает и смотрит на Люсинду с невероятно глубокой экспрессией. - Мне кажется, я бы мог простить тебя за это скандальное представление. Он раскрывает объятия и подается к ней.

- Хорошо ... Хорошо ... Саймон ... Я ... прости меня ... Но ты теперь ... понимаешь ... как все было ... - Люсинда тоже тянется к нему.

Он выпрямляется на своем стуле и надменно объявляет, рассчитывая свое сообщение не для нашей небольшой компании, но как бы для всех посетителей паба; пара пьяниц даже поворачивается на звук его голоса, когда он напевает:

- Только одно слово не значит ничего здесь, в мегаполисе, но еще сохраняет какое-то значение в провинции: доверие.

Люсинда хочет сказать что-то, но он поднимает руку, прося ее замолчать, и по буквам повторяет:

- Д-О-В-Е-Р-И-Е.

Еще немного поломавшись, он позволяет ей занять себя, и они начинают лизаться. Много слюны и десен. Мне остается только ретироваться в бар, думая, насколько хорошей была эта Пенелопа. Должен признать, какой бы она ни была, я бы никогда не стал рисковать отношениями с такой красавицей, как Люсинда, но это - Кайфолом. Он настоящий подонок в делах с девушками.

Но сейчас пора приступать к работе. Мы попадаем в двойной мир современного трудоустройства: легальная работа на паромах днем и торговля наркотиками ночью. Я смотрю на часы, машу друзьям рукой, мы допиваем и идем к станции «Ливерпуль-стрит». Кайфолом вкусно целует Люсинду на платформе,потом мы втроем садимся в поезд до Гарвиджа.

- Невероятно, - говорит Никси, качая головой, в то время как на его лице отражаются одновременно сожаление и отвращение, когда в его мозгу проносятся миллионы возможностей. - Какая же трудная эта работа. Он начинает барабанить пальцами по столу.- Есть в этом ебаном поезде вагон-ресторан? Вот что я вам скажу, лучше бы он здесь был, а то я хочу еще с Андреасом зависнуть сегодня в Финсбери-парк.

Этот ебаный Андреас со своей наркотой уже порядком мне надоел. Но если я сейчас скажу что-нибудь, он решит, что я ему завидую. Он иногда бывает таким чмом ...

Однако Никси молчит, он сидит неподвижно, вытаращившись в окно.

- Как ты? - спрашиваю я этого мудака, думая, не стало ему плохо после той крохи героина, мы скурили утром; в моем горле и легких еще остался этот неприятный привкус фольги.

- Да, - отвечает он. - Дело в том, Марк ...

- Эй, на судне! - Двери вагона открываются, и перед нами предстает чахлый парень с прыщами на морде.

Ему, наверное, немного за тридцать. Никси знакомит нас, парня зовут Пол Мерриот. Они с Никси давно уже дружат, их связывают наркоманские узы. Также он дружит и с Тони, который сейчас занят своим сезонным заработком на паромах. Мерриот хромой походкой приближается к нам и падает на свободное место рядом с Кайфоломом.

- Как вы, ребята? - спрашивает он.

Говорит он точно, как и наш красноволосый друг. Никси объясняет, что этот парень стал жертвой настоящих гангстеров, он был жертвенным ягненком, которому пришлось бы отсидеть в тюрьме довольно серьезный срок, если бы его не спасли. Честно говоря, кажется, что Никси сильно ошибается насчет него.

Его чрезмерная зависимость свидетельствовала о том, что он никогда бы не стал рисковать, он только перевозил наркоту и доставлял ее, куда надо. Но заметно, что в тюрьму попадать он совсем не хочет, поэтому пристально наблюдает за нами.

Очевидно, что на наркоманов у него настоящая чуйка. Он хмурит брови, разглядывая панковскую одежду Никси. - Надо украсить эту девушку, прежде чем доберемся до Бенсона.

Никси бубнит что-то о том, что он - никакая не девушка. Мерриот не слышит его или просто не обращает внимания, окидывая одобрительным взглядом Кайфолома, который как раз отрастил себе длинные волосы и теперь забирал их в хвостик. Бедный Никси на его фоне выглядел жалко, совсем как тот паук, который никак не мог выбраться с нашей ванны.

- Что там за история с тем Бенсоном? - спрашивает Кайфолом с присущей ему властностью.

Мерриот подозрительно смотрит на нашего мудилу. Кажется, что он не доверяет Кайфолому, что никак не может решить для себя: он невероятно хорошая для него компания, или его заклятый враг. Третьего не дано.

- Он - тот человек, которого вам нужно пройти, когда попадете на собеседование. Помните, он всегда ищет дешевую сезонную рабочую силу, - гнусавит Мерриот, как и все наркоманы. - Его любимая фраза - «желающий сотрудничества». - Именно его предлагает всем для начала.

- Мы все это любим, - улыбается Кайфолом.

Несмотря на него, Мерриот продолжает:

- Раньше на паромах могли работать только члены профсоюза, но Мэгги все изменила с внедрением новых контрактов и приватизации. Никакой промышленной обороны, никаких прав работников, и всякого дерьма типа «это не мое дело». Единственное, чего хочет Бен - гибкости. Он хочет, чтоб согласились работать где угодно - на кухне, на корабле, в автомастерской, делали там всякое - чистили парашу, вытирали рвоту. Так вы сможете работать у него по две смены каждый, и еще радоваться станете и благодарить его ежедневно.

Меня это устраивало. Я мог что угодно делать, даже в три смены в день, если мне за это хорошо платили.

- А как насчет героина? - спрашивает Кайфолом.

- Сначала сделайте так, чтобы вас взяли на работу, а обо всем остальном мы позаботимся позднее, - улыбается он и смотрит презрительно на Никси, который с жалким видом продолжает пялиться в окно.

Поезд следует в порт на международный вокзал «Гарвидж» на Паркестон- Квей. Мы выходим и сразу с платформы попадаем в огромный муравейник заводских помещений и других незнакомых нам зданий. Нас заводят в какую-то стерильную комнату. Хотя я и начинаю немного нервничать, все равно внимательно присматриваюсь к нашим соперникам. Нас здесь около двенадцати, и мы все выглядим настоящими нищими, кроме той хорошенькой девушки с сумасшедшей прической. Нам дают бланк, который мы должны заполнить, а потом каждый из нас проходит в комнату, где Бенсон проводит индивидуальное собеседование. На вид он очень неприятен, он возится на месте, как мне кажется, из-за больного геморроя. Рядом с ним сидит толстая сотрудница отдела кадров, ей, видимо, немного за сорок.

Я осознаю, что у меня нет никаких шансов получить эту работу, поэтому отвечаю на их ебаные тупые вопросы не слишком вдохновенно. И здесь Бенсон говорит:

- Поскольку вы уже имеете незначительный опыт работы с поставками, мы можем предложить вам работу на кухне. Должность обычного уборщика, затем посмотрим.

Я потрясен! Почти шесть миллионов человек в нашей стране живут на пособие по безработице, а меня здесь, сейчас взяли на работу и даже намекнули на будущее повышение! Я чувствую себя просто прекрасно, пока не понимаю, что всех, кто пришел на это собеседование, тоже приняли на работу. А эта индивидуальная встреча была нужна только для того, чтобы те, кого уже уволили ранее, не попробовали наняться на работу еще раз, под другим именем. Хуй его знает, почему Мерриот пытался напугать нас. Я до сих пор спрашиваю себя: что же это за проклятая работа такая? Другие мои будущие «коллеги» были совсем ... простыми. Не то чтобы я очень придирался, но некоторые из этих мудаков выглядели так, будто не способны даже этот бланк заполнить самостоятельно.

Нас попросили немного подождать, пока завершатся все индивидуальные собеседования. Около половины первого все действительно закончилось, но это время показалось мне целой вечностью. На каком-то этапе я был даже готов лезть на эти штукатурные стены.

Затем в комнату входит Бенсон, осматривая каждого из нас своими бдительными глазами и пытаясь сразу определить, кто из нас сойдет с дистанции на середине пути. Кажется, будто в его голову встроен телефонный справочник, где указаны все наркоманы, дилеры и пидоры ... Наркоманы, дилеры и пидоры ... Мы с Никси чуть ли не за ручки от волнения держимся, больше похожи на пару настоящих гомосексуальных супругов, чем на легкомысленных ребят, больных зависимостью от коричневого дерьма.

Мы подозревали, что даже здесь наркоманы стараются не афишировать своей зависимости, потому что сразу станут персонами нон грата. Я знал, что Никси сейчас, так же, как и я, хотел пойти домой и накуриться. Начиналась невероятная, болезненная ломка.

Сосредоточившись на окне позади Бенсона, я вижу сквозь него «Свободу выбора», корабль, пришвартованный в доках на трейлерном загрузке, или «Самостоятельное судно», как его называет Бенсон. Но он хочет сосредоточить наше внимание совсем на другом:

- Понятно, что каждый, кто появится на работе под действием или в ломке от наркотиков, не только будет сразу уволен, но и подлежит уголовному преследованию.

Я наслаждаюсь видом оскорбленного лица Кайфолома. Но он прячет его от Бенсона, ожидая, что тот примет за настоящую монету его фальшивое раскаяние.

- Нет, я не подозреваю и не оговариваю вас, леди и джентльмены. Это так же верно, как то, что Амстердам находится в Голландии, и ... не забывайте, что то, чем вы занимаетесь после работы, - ваше собственное дело, если это не будет влиять на вашу безопасность или качество вашей работы на этом судне ...

Он рассказывает что-то и дальше, но я пускаю его слова мимо ушей, сосредоточившись на заднице той девушки с высокой прической, как у Роберта Планта. Уверен, взгляд Кайфолома нацелен на то же самое место, пока Никси зачарованно смотрит в пустоту перед собой. Вдруг я слышу, как Бенсон говорит:

- Поздравляю вас. Теперь вы официально - члены большой семьи компании «Силинк». Увидимся в наступающем году!

Так мы получили работу. Три, четыре или шесть миллионов остались без работы, не знаю, как там эти мудаки подсчитывают их количество, но только что сформировалась команда шутов, которая состоит из взрывоопасной комбинации наркоманов, комиков и еще хуй знает кого, и все мы допущены к работе весной в компании «Силинк». Дождаться не могу, когда позвоню маме с папой, чтобы сообщить им невероятные новости о том, что их средний рыжий сынок наконец преуспел!

Мы садимся в поезд в Лондон в приподнятом настроении, открываем себе по банке пива, когда к нам присоединяется Мерриот, весь такой деловой мистер Крутые Яйца. Мы едем к знакомым, покупаем наркоты и возвращаемся на корабль.

- Это мудак за стойкой, которого я вам показывал - объясняет Мерриот, хотя я и сам догадался, бля, кого он имеет в виду, - Фрэнки. Свой мужик. Выпивает в баре «Глоуб», в Доверкурте. Когда начнете работать, я отведу вас туда, чтобы вы купили ему пива и чтобы запомнил вас. Ублажайте ему, здоровайтесь каждого раз, как его встречаете.

Он рассказывает мне все эти ебаные подробности, поскольку именно они имеют решающее значение, - надо знать все их обычаи и традиции, чтобы найти общий язык со всеми мудаками, которые заступают на дежурство. Особое внимание надо уделять мудаку, которого зовут Рон Кертис, который работает на корабле менеджером. Никто еще не сумел с ним подружиться. Если он не в настроении, мы все прячемся по углам и терпим издевательства, даже если устали до чертиков.

Но я устал пока только от его болтовни, так же как и мои друзья. Между тем наш поезд развил огромную скорость. Я прямо чувствую, как мы несемся по железной дороге, и каждый раз, когда вращается колесо, дрожь пробегает всем поездом и моей спиной.

Е-е-е! Катись по дороге, крытый фургон, катись ...

Наш радостное настроение улучшается еще больше, когда в Шенфилде к нам присоединяется группа пьяных девушек в шапках Санты. Одна блондинка только успевает достать рождественское печенье, а Кайфолом уже тут как тут, заигрывает с ней, вот и рождественская шляпа уже на его голове.

- Я хорошо знаю, какое печенье хочу, - развратно мурлычет он, и когда ее подружки весело хохочут, он прижимается к ней и шепчет что-то на ушко. Она в шутку сбрасывает с себя его руку, но через минуту они уже лижутся.

Я тоже возбуждаюсь, но вижу, что мне ничего не светит, поэтому не сдерживаюсь, достаю зажигалку и поджигаю шапку, которую натянул на себя Кайфолом.

Одна из девушек от страха прикрывает рот, когда начинает заниматься пламя, которое перекидывается на его волосы с бешеным треском. Блондинка, которую он обжимает, отталкивает его и кричит во все горло.

- Что за на хуй ... - орет он, лихорадочно хлопая себя по голове, сбивая ошметки шапки, которые летят на пол вагона.

- Хе-е-ей ... Где-ре-ре-ре-де ... Я сожгу тебя, - пою я.

- БЛЯДЬ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ ?! ПСИХ! ЕБАНЫЙ ПОДОНОК! ПИЗДЕЦ, БЛЯ! - кричит он и бьет меня по ребрам. - ЭТО, БЛЯДЬ, ОПАСНО, ТЫ, ЧМЫРЬ ТУПОЙ!

Меня сгибает пополам, и я хохочу, несмотря на ужасную боль.

- Мудак ... Из какого сумасшедшего мира ты выпрыгнул, где твое чувство юмора! - протестую я.

- Заплатишь мне за новую стрижку! Мудила! - бурчит Кайфолом, рассматривая свое отражение в стекле окна, но вскоре снова поворачивается к девушке, пренебрежительно махнув на меня рукой.

- Сиди уж, не ссы. Ведешь себя, как ребенок ебаный.

- Я в ебаном отчаянии, - бурчит Мерриот себе под нос.

Одна из шенфилдских девушек поднимает бокал и кричит:

- Я - хозяин ада, я заберу тебя ...

Мы с Никси подхватываем песню: - ХЕ-Е-ЕЙ ... ГДЕ-РЕ-РЕ-РЕ-ДЕ ... Я сожгу тебя.

Кайфолом все еще искоса смотрит на меня, но блондинка привлекает к себе львиную долю его внимания. Я заговариваю с девушкой, которая спела песню. Она пьяная вхлам, но очень классная. - Не хочешь последовать их примеру?

- Они - любители, - отвечаю я. - Я бы тебе до самой глотки языком достал, если бы взялся тебя целовать.

- Так чего ждешь?

И я больше не стал ждать. Не думая о том, какие потрескавшиеся у меня губы и какой сопливый нос, я лезу языком ей прямо в горло. Но краем глаза замечаю, что Кайфолом, как всегда, на шаг впереди. Он уже встает и ведет блондинку к туалет. Когда мы выходим из поезда на свежий воздух, Мерриот жалуется, что мы уделили ему так мало внимания, но Никси отвечает ему, что у нас будет куча времени на то, чтобы обсудить все детали. Мудак и сам это знает, он просто играет в показуху. Вернувшись в поезд, мы затягиваем следующий куплет «The Fire», но начинаем спорить о словах в стихах, и вдруг поезд вздрагивает так, что наше пиво подпрыгивает на столиках. Это значит, что совсем скоро мы выйдем в Вест-Энде вместе с шенфилдскими девушками и Рождественский вечер начинается замечательно - лучше не бывает!

Новогодняя ночь

Я листаю пожелтевшие страницы своего старого дешевого романа в бумажной обложке, а затем отодвигаю шторки на окне и смотрю, как мерцает месяц, обманчиво выглядывая из-за облаков и отбрасывая длинные тени на широкие дороги. Уже конец декабря, за окном так холодно, что моча замерзает на пути к земле, но в самом автобусе, в конце концов, включили отопление, поэтому сейчас здесь настолько тепло, что я сижу весь потный и смотрю, как конденсированная вода каплями ползет по окну, а затем скапливается внизу, на краю окна, на которое я опираюсь подбородком.

Мы с Никси игнорируем друг друга из-за постоянно включенного верхнего освещения, из-за пердежа, урчания, храпа и кашля, который постоянно витает в пространстве между его сиденьем и моим в полумраке. Мы как бы живем в лесу, как дикие звери. Это так круто - наше молчание; мы достаточно долго уже знаем друг друга, чтобы пытаться заполнить эту пустоту. Нам обоим нравится иметь свой свою нишу, особенно тогда, когда мы посрались.

Очень мило было со стороны Кайфолома пригласить Никси к нам, он сказал тогда, что это - самое малое, чем мы можем отплатить за его гостеприимство. А здесь он сразу сообщает мне, что решил остаться в Лондоне на Новый год, чтобы потусить с Андреасом и Люсиндой, потому что эта глупая «театральщина» Эдинбурга ему надоела. Он говорит мне, что до сих пор не может простить Бэгби, как тот его задирал, и поэтому не хочет встречаться с ним, пока он не попросит прощения. Я сказал ему, что он скорее смерти дождется, чем извинений от Бэгби. Но не могу сказать, что я расстроен из-за того, что он не едет с нами: ну его на хуй, тусить в Лондоне накануне Нового года.

Когда автобус подъезжает к Эндрю-сквер, мы направляемся к Монтгомери-стрит, прикупив по дороге немного пищи, чтобы перекусить дома. Мы довольно продолжительное время провели на подъезде к Эдинбургу из-за огромного количества машин, все мудаки едут домой на Новый год, поэтому где-то около одиннадцати мы в конце концов выходим на Монти-стрит и идем в квартиру, которую унаследовали от меня Кочерыжка и Кизбо. Вечеринка здесь в самом разгаре, и мы с удовольствием присоединяемся. Атмосфера замечательная, портит ее только Мэтти, потому что даже ни словом не перекинулся с старым другом Никси, который ходит за ним хвостиком, а тот ведет себя так, будто они вообще не знакомы. Не знаю, куда только подевался тот разговорчивый парень, который взял нас когда-то, в эпоху расцвета панка, под свое крыло и познакомил с Лондоном.

Я уже устал от этого говнюка. По крайней мере, Франко не растерялся:

- Ты из Лондона, друг? - спрашивает он Никси. - Я когда-то трахал одну девку из Лондона, кажется, в Бенидорме. Помнишь, Нелли? Бенидорм? Тех двух лондонских телок? Нелли сначала задумывается, а потом кивает, соглашаясь с Бэгби.

Кто-то достает инструменты, и мы начинаем валять дурака. Это все перерастает в импровизацию, Никси играет на акустической гитаре Мэтти с ловкостью, которую никогда не имел ее настоящий хозяин, а Франко подпевает ему сильным, чистым голосом:

Мы с Кизбо тоже что-то подвывает, пытаясь звучать в согласии друг с другом и выступить бэк-вокалом для Франко и Никси. Голос Франко - это что-то, надо его слышать, потому что такое случается только на Новый год, когда он выпивает достаточно алкоголя и находится в хорошем настроении; и здесь они берут эту прекрасную ноту, и он как бы превращается в другого человека - такого душевного, такого светлого ...

Я оглядываюсь по сторонам и вижу лица друзей в свете свечей: Никси, Кизбо, Томми, Кочерыжка, Элисон, Келли, Франко, Джун, Мэтти, Ширли, Нелли и какой-то пьяной девушки с длинными черными волосами, которую Нелли не побеспокоился познакомить со мной. У этого мудилы социальные навыки, как у штурмовика. Мы разожгли в камине огромный костер на углях, так что кто-то из местных может заткнуться, потому что мы здесь не курим, это строго запрещено в домах. Бэгби устал от своего сольного концерта, его глаза уже закрываются.

Бедный Кочерыжка, сентиментальный говнюк, уже вытирает слезы, когда Франко допевает своим низким, прекрасным голосом песню.Только Мэтти все еще не в настроении, хотя Ширли широко улыбается и пожимает плечами. Я вижу, как Келли и Элисон смотрят на Джун, которая наблюдает за Франко так, будто он - настоящая рок-звезда. И действительно, сегодня он - наша звезда.

Так, Франко сегодня выполнил первую партию, а Никси очень вдохновенно сыграл для нас на гитаре. Кизбо тихонько отбивает ритм, а я стараюсь ему помогать по мере своих возможностей на гитаре, мечтая о настоящей электрогитаре, ибо трудно разглядеть струны и аккорды в неясном свете свечей. Бэгби громко кашляет, чтобы прочистить горло перед новым, сильным пассажем. Мы встаем, чтобы поднять последний тост сегодня, я замечаю, что Франко делает только один, едва заметный глоток. Я тихонько подмигиваю ему, и для моего друга это становится наивысшей оценкой за прекрасный вечер. Мой маленький друг все еще молчит, потому что играет с гитарой, пытаясь взять эти аккорды.

У Кочерыжки глаза красные и мокрые.

- Франко, друг ... Это было ... невероятно, - признается он, но даже после его слов все взгляды прикованы к исполнителю.

- Да, - соглашается Бэгби; но я вижу, что его вывела сентиментальная реакция Кочерыжки. - Но Рода Стюарта никому не превзойти, даже в Новый год.

Он наливает Кочерыжке виски, чтобы как-то разрядить обстановку и вернуть всех в старое русло.

Бедный Кочерыжка не понимает, что он хочет просто избавиться от всеобщего внимания, и продолжает гнуть свое:

- Я никогда ничего красивее не слышал, хотел бы я петь так, как ты, Франко ...

- Заткнись, - говорит Бэгби, в его голосе заметна пока мягкая угроза; Никси испуганно смотрит на меня, подняв бровь.

- Но я просто говорю ... - Настаивает Кочерыжка.

- Сказал тебе, закрой рот, блядь! Сейчас же!

Кочерыжка покоряется, замолкают и все остальные. Мы все сейчас понимаем, что Бэгби стыдится того прекрасного в его душе, что мы только увидели, и несмотря на его огромное эго, все теперь видят в нем эту слабость и непременно напомнят ему о ней в один прекрасный день.

- Это просто песня, бля, понятно?

Никси осторожно прячет гитару Мэтти в чехол. Я смотрю на часы над камином:

- Ладно, пожалуй, время расходиться, можем просто пойти в бар Салли.

Мы все рады сменить обстановку. Вся наша компания выходит на улицу, наслаждаясь холодным, тихим ветерком. Весь город закован в лед; все улицы, стены домов и снег будто сделаны из пресс-папье. И люди, которые по Уок к центру, тоже. Мы идем вниз по улице, чуть не падая на скользком асфальте. Келли и Элисон держатся за меня, просто чтобы не стать жертвами коварной дороги, но это в любом случае очень приятно. Келли вертит головой, окидывает меня пристальным взглядом и тянется через меня к Эли, чтобы что-то ей сказать. Я нутром чувствую сияющий след, который оставляет в моей душе ее улыбка.

- Мне действительно, действительно очень жаль твою маму, - шепчу я Эли на ушко. -

И жаль, что не смог приехать на похороны. Я вообще тогда еще ничего не знал.

- Ничего. Честно говоря, эта смерть принесла всем только облегчение, потому что она очень страдала в конце своей жизни. Знаю, это звучит ужасно, но я умоляла ее: лучше уходи.

- Жаль, что ты так рано потеряла ее и тебе пришлось пережить этот страшное время.

- Какой Марк милый, - говорит Келли, глядя на меня и вызывая новый полет бабочек в моем желудке.

- С ним такое случается, - резко отвечает Эли, но только сильнее сжимает мой локоть.

Келли широко улыбается, на мгновение мне даже кажется, что ей нравятся такие рыжие и безбашенные, как я, но это маловероятно. Она встречается с Десом Финни, а он приходится каким-то дальним родственником нашего Кайфолома.

Только в твоих мечтах, Рент бой.

Девушки выглядят созданиями неземной красоты, когда щебечут, простираясь через меня друг к другу, когда яркие фонари освещают коварные глаза Келли и расстроенное лицо Эли. Я ступаю надменно через свой новый статус консорта, благодать согревает меня изнутри, как глоток виски. Ночь свежая, но ветра нет совсем. Когда я оборачиваюсь назад, то вижу, что Никси идет вместе с Кочерыжкой и Томми, и они вместе взрываются бешеным смехом, в то время как Франко, Джун и Кизбо пошли немного вперед.

- Он уже изрядно напился, поэтому не надо обращать на него внимание, - шепчет Эли, кивая в сторону Бэгби. - Дэнни же хотел сделать ему комплимент!

Я хочу ей ответить, но не успеваю, потому Бэгби вдруг резко останавливается и силком тянет Джун в ближайший подъезд. Мы проходим мимо и слышим, как она умоляет:

- Нет, Фрэнк, только не здесь ...

Кажется, он хочет оттрахать ее прямо здесь, на грязном полу.

- Смотрю, он - настоящий романтик, - говорю я, когда мы осторожно от ходим от этой пары немного дальше.

Элисон закатывает глаза в пренебрежении, а Келли склоняет голову на плечо, улыбаясь так мило, так сексуально, как умеет только она. Она такая красивая, даже со своим веснушками, со своим светло-русыми волосами. Она так уверена в себе, у нее непревзойденная кожа. Именно о такой рассказывал мне когда-то старик, но я таких девушек до сих пор еще не видел. Она расспрашивает меня об Абердине, рассказывает, вступившей в Эдинбургский университет. Я вру ей, что взял академический отпуск на год и хочу поехать в Глазго или даже куда-то на юг.

Остальные остановились, чтобы мы смогли их догнать, но мы нигде не видим Франко - видимо, он трахает Джун со всей жестокостью в том подъезде.

Мы сворачиваем на Истер-роуд, где находится бар Салли, это на перекрестке ее с Айона-стрит. Игру в дерби будут показывать только утром, поэтому мы практически одни в этом пабе.

- Эти мудаки ни разу не побили нас в канун Нового года с самого 1966-ого, - говорит Мэтти, прикладываясь к бутылке виски и с вызовом во взгляде, провоцируя Кизбо.

- Завтра покажут игру, - отвечает тот.

- Мудак, просто признай, что я прав, - сплевывает Мэтти и шепчет себе под нос: - Ебаный тупой пиздюк.

Действительно, непонятно, почему Мэтти затеял эту игру, но Кизбо не обращает на него внимания. Ширли надувается и смотрит в пол. Мэтти просто не может взять и не оскорблять Кизбо. Но однажды наш толстяк тоже разозлится и навешает ему. А я точно ни слезинки не пролью, когда это случится. Мы видим, как из подъезда выходят Бэгби и Джун. Они направляются к нам, Франко озабоченно и довольно улыбается, а скромненькая Джун чувствует себя неловко, когда они шагают по скользкой дороге. Мы молча ждем их. Франко уже не в таком плохом настроении, как после разговора с Дэнни. Хотя он всегда достаточно агрессивный и желающий подраться, все равно может умилиться, когда компания собирается хорошая. Правильно Кайфолом сделал, что не поехал со мной на праздники.

- Что с вами? - спрашивает Бэгби.

Мэтти решается нарушить наше молчание и указывает на Кизбо:

- Блядь, скажи этому толстому говнюку, что его команда - дерьмо!

- Я не хочу спорить с тобой о футболе до полуночи, Мэтти, - отвечает Кизбо.

- Правильно делаешь, - соглашается Бэгби и спрашивает Мэтти: - А что ты имеешь против Кизбо, блядь, уебок?

- Он не ту команду поддерживает.

Франко выбрасывает руку вперед и влепляет Мэтти пощечину. Это очень больно, но еще больше - унизительно, ибо вся эта сцена происходит на глазах Ширли.

- Закрой свой ебаный рот! Сегодня мы все здесь - лучшие друзья, посрать на ваш ебаный футбол! - Здесь он угрожающе смотрит на Кизбо и обещает: - увижу тебя утром - выбью все зубы за «твою» команду.

Затем он поворачивается к Мэтти и напоминает:

- Но сегодня ночью мы все - друзья!

Никто не имеет никаких возражений, и поэтому мы идем к Айона-стрит, карабкаемся полестнице наверх и заходим в бар «Айона». Я не могу дождаться, когда мы окажемся в конце концов в тепле. Салли искренне нас приветствует; хозяйка с резкими чертами лица и простой короткой стрижкой, которая лучше бы пошла каком-нибудь старом мужику. Я захожу на кухню и вижу там Лесли, Анну- Марию Комб, худую брюнетку с короткими волосами, которая работает парикмахером и которая чрезвычайно мне понравилась когда-то после изрядного количества водки. Еще там тусил Стю Хоган, коренастый парень с белокурыми волосами и склонностью к всевозможным розыгрышам, который сразу наливает нам виски. Я больше люблю водку, но кто-то говорит, что это - Новый год и все должны пить одно и то же. Сейчас я не прикасаюсь к героину и даже не думаю о спиде. Должен признать, сейчас мне хорошо и так. Стю расспрашивает меня о Лондоне, говорит мне, что Стиви Хатчисон недавно переехал туда, и дает мне его номер со старой оборванной адресной книги. Это - хорошая новость, Стиви - свой парень, замечательный певец, по крайней мере, был им, когда мы играли вместе в «Выбритой монахини». И как любой, не обделенный талантом, он перерос нас.

- Он живет в Форест-Хилле, - рассказывает мне Стю. - Это далеко от тебя?

- Нет, не очень далеко, - говорю я; и правда - не очень далеко, но точно нельзя сказать, в Лондоне всегда так бывает. - А он еще встречается с той взбалмошной?

- С Сандрой? - спрашивает Стю.

- Да, с ней, мы ее называли Сандра-Чипс. Она постоянно чипсы точила, вся в крошках ходила.

- Нет ... Они не встречаются, разбежались, когда он уехал в Лондон.

- Хорошо, мне она никогда не нравилась, терпеть ее не мог. Я рассказывал тебе о ней прикол? - спрашиваю я, но останавливаюсь, потому что вижу, как лицо Стю становится высокомерно-серьезным.

- Знаешь, сейчас Сандра встречается со мной, - отвечает он. - И она как раз направляется сюда. Прежде чем ты расскажешь что-то плохое о ней, я должен сообщить тебе, что мы обручимся на следующей неделе.

Ой бля ...

- О ... То есть ... Я не очень хорошо ее знаю ...

Стью улыбается во весь рот и хохочет так, что пол ходуном ходит.

- Купился, - кричит он, хлопает меня по плечу и идет в другую комнату.

- Подонок! Я тебе это еще припомню, Хоган! Это было как со стенкой разговаривать, но мне и самому на это похуй - вечеринка в самом разгаре. Томми наливает себе виски в бокал в полпинты.

- А где Второй Призер?

- Хуй его знает, не видел его. Может, уже лежит в какой-то канаве.

Томми соглашается и улыбается, мы чокаемся бокалами, но мне не нравится это пойло. Оно обжигает мне внутренности. Лесли замечает, как я морщусь от отвращения, и когда Тэм отвлекается на Никси, тихонько подходит ко мне.

- Есть героин?

- Нет.

- А хочешь?

- Ага, - отвечаю я.

Я сначала собирался всегда отказываться от шотландского героина, потому что это действительно убийственная наркота, но сейчас понимаю, что не могу сдержаться. Обычно коричневый воспринимается значительно легче - тебя не так сильно забирает.

Но на хуй, я на каникулах ... на каникулах, дома ...

Мы отступаем в спальню, где садимся на огромную кровать, покрытую шотландским пледом, и Лесли начинает варить. Это меня шокирует, я думал, она хочет только покурить, но теперь я вижу, что она принесла с собой целый пакет шприцев. Надо признать, свое дело он знает. Она зажигает свечу, ставит ее в банку из-под бекона и выключает освещение. Мы ширяемся каждый своим аппаратом, я - первый. Моя вена столь радостно встречает дурь, что мне, кажется, даже жгут не нужен.

О-о-о ... ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ ...

Бля ... Господи ... у-у-у ... прекрасно, клево, просто супер ...

Я уже и забыл, какой мощной силой обладает это дерьмо. Хотя Лесли и сварила для меня немного, я падаю прямо на этот роскошный плед ...

- Нашла это пакетик на днях в кармане джинсов, - объясняет она, заправляя свои белокурые волосы за уши и терпеливо отыскивая вены, пока я лежу на кровати, наслаждаясь кайфом. - Представляешь, забыла о нем на несколько недель. Даже носила его с собой в «Бендикс», чуть ли не смыла в унитаз, еле спасла ... Чего смеешься?

Как же, бля, прекрасно ...

Я хотел рассказать ей свой прикол с «Бендикс», но ни слова произнести не могу; в любом случае, она в конце концов ширяется и падает рядом со мной в таком же состоянии.

Мать Бендиксова, господь унитазный, благодарю вас за этот царский героин; благодарю за эту белую-белую гадость ...

Свеча гаснет, и мы начинаем чутко обниматься на этом гигантской постели, но делаем это так непорочно, так целомудренно. На Лесли голубой топ из какого-то гладкого материала, похожего на шелк, но это точно что-то другое. Однако мы совсем без сил, укладываю свою бедную голову у нее на животе, ее топ немного задирается, я слышу, как у нее урчит в желудке.

- Пузырьки и урчание, пузырьки и урчание, - повторяю я.

- Я под кайфом ...

- Я тем более. Мне холодно ...

Я разуваюсь, снимаю джинсы и забираюсь под этот прекрасный плед. Она делает то же, ложится рядом со мной и целует меня в губы. Затем сует указательный палец мне под свитер и проводит им по моим ребрам.- Ты такой худой, Марк ...

- Да, несколько потерял вес. Думаю, это все благодаря быстрому метаболизму, - говорю я и поднимаюсь на локтях, чтобы лучше ее видеть.

Лесли мрачно улыбается мне в этой полутьме. Из-под двери пробивается смутный свет, к тому же, в комнату проникают лучи уличных фонарей.

- Скорее, героиновый метаболизм. Ты странный парень, - говорит она, не отрывая пальцев от моего тела.

- Почему? - спрашиваю я действительно хочу узнать, что это значит в ее устах - странный в плане «крутой» или странный в смысле «сумасшедший».

Не то чтобы меня это как-то беспокоило, я слишком прекрасно сейчас себя чувствую.

- С остальными ребятами я всегда понимаю, нравлюсь я им или нет. - Глаза Лесли светятся, она похожа на кошку в этом неясном свете. - Но с тобой я ничего не понимаю...

- Да, ты мне нравишься, - отвечаю я, - ты всем нравишься. Такая красивая девушка ...

Я заправляю ей волосы за ухо так, как она сама делала это, когда варила для нас. И она действительно хорошая. По-своему.

- Понятно, - неуверенно отвечает она, кажется, я ее чем-то по смутил.

Вдруг ее ладонь оказывается у меня в паху, она забирается мне в трусы и начинает играть с моим членом.

- Как случилось, что мы в постели почти голые, а у тебя еще не стоит?

- Я под кайфом. Еще не скоро теперь встанет после такой дозы ... Просто не привык после коричневого, не расстраивайся, обычно у меня все в порядке, но не после ширки ...

Вообще-то Лесли - не мой тип, у нее слишком большая грудь, на мой взгляд, но я охотно трахнул бы ее, если бы не был так обдолбан. Мы снимаем с себя остальную одежду, обнимаемся и целуемся, но она тоже истощена, как и я, поэтому мы просто болтаем о каком-то дерьме, а потом крепко засыпаем. Ее рука так и остается на моих мягких гениталиях.

Когда я просыпаюсь, то понимаю, что уже наступило утро; в комнату заходят Элисон с Келли, а за ними - Кочерыжка. Они открывают двери, и нас заливает утренним солнечным светом.

- Упс ... - говорит кто-то из них, и двери стыдливо закрываются, но потом они снова врываются в комнату и кричат:

- С Новым годом!

Я пытаюсь ответить им, но никак не могу взять под контроль свое сознание. Мы с Лесли лежим вместе, раздетые до трусов, одеяло сползло на пол, потому ночью включили центральное отопление. Я тяну плед назад и прикрываю эт тяжелую, белую, как лилии, грудь.

- Бога ради, - просит она, просыпаясь от того, что эти подонки начинают смеяться, как дети, и закрывают за собой дверь.

- М-м-м ... - соглашаюсь я, чувствуя странный привкус во рту.

- Который час? - Лесли садится в постели, прикрывая грудь одеялом. - Она вздыхает и поворачивается ко мне.

- Хуй его знает ... - зеваю я, но потом слышу какой-то шум, кажется, вечеринка еще продолжается.

Я слышу «Сum On, Feel the Noize» Slade и понимаю, что проигрыватель монополизировал Бэгби. По мере того, как мы медленно приходим в себя, нам становится не по себе из-за аппаратов, которые все еще лежат на столике у кровати, и за истории с гене талиями. Мы провели вместе всю новогоднюю ночь и даже не переспали. Кто-то стучит в дверь, но не заходит. Это Кочерыжка:

- Футбол, кошак, футбол показывают. Дерби.

- Подожди минутку. Возьми с собой Никси, пожалуйста, а я подойду.

Мы с Лесли слышим, как компания потихоньку покидает квартиру. Часто случается так, что ты трахаешься с кем-то обколотый и возбужденный, а утром девушка кажется настоящим чудовищем. Но с ней все наоборот, она выглядит роскошно, будто я вижу ее впервые. И я чувствую, как член набухает у меня в штанах от ее привлекательности и сексуальности, но подходящий момент уже потерян, она уже встала и одевается, а не оставляя мне выбора. Поэтому я следую ее примеру.

- Ну что, увидимся, - говорит она.

Какой ты мудак, Рентон, ты просто тупица.

- Не хочешь выпить?

- Нет. Мне надо ехать в Клер к маме, она тоже устраивает новогоднюю вечеринку.

Мы выходим на холодную улицу и направляемся каждый своим путем. Я хотел бы поехать с ней к ее матери, хотя меня и не приглашали. В пабе происходит настоящий хаос, все поют гимн «Хиббс». Какой-то престарелый мужик в огромных очках разделся, влез на стол и начал танцевать, как гоу-гоу девушка. У него на жопе тушью нарисован ПЭДДИ СТЭНТОН, а из его члена на нас смотрит Элвис. Его старенькая жена пытается прикрыть этот стыд своим вязанием, но он все равно не унимается.

- Это - его мать, - объясняет кто-то.

Никси действительно наслаждается, кажется, будто эта смена обстановки пошла ему на пользу. Я отказываюсь от выпивки, меня тошнит от нее; королевский героин - это как ревнивая жена, он не позволяет другим наркотикам попадать в захваченное им тело. Особенно плохо он относится к принцессе-Пиву. Эли с Келли подозрительно поглядывают на всех, словно находятся в сговоре, Никси рассказывает Томми и Кочерыжке какую-то историю о Кайфоломе, и я вынужден сесть на проклятое место рядом с Бэгби, который сразу вознаграждает меня фирменным пинком по ребрам.

- Да ты с Лесли замутил, грязный говнюк! Ни стыда, ни совести, бля! А я только на минутку отвернулся! Первый приз - рыжему пиздюку, блядь!

- Нет, мы только поцеловались и пообнимались - отвечаю я. - Маленькое новогоднее происшествие.

Я смотрю на Томми, который почему-то не веселится, такой серьезный. Он недовольно качает головой, осуждая меня.

- Да, и ты хочешь, чтобы мы тебе поверили, рыжий подонок? Ты провел с ней всю ночь, блядь, - объявляет он и затягивается сигаретой, хотя вообще-то не курит. - Я на нее заглядываюсь уже целую вечность! Поэтому не лги нам, парень.

Все остальные присоединяются к его обвинениям, несмотря на мои честные оправдания. Легче всего было взять и согласиться, мол, да, трахал Лесли во все дыры, а она кричала, как сучка. И они тогда успокоятся. Но я хочу сказать правду, хотя они и верят только в то, что я трахал ее, как хотел. Сложно быть девушкой.

Я подхожу к музыкального автомата и ставлю «Lido Shuffle» Боза Скегза, рассуждая о том, что теперь мысленно буду называть себя исключительно «Героиновые яйца». Когда я возвращаюсь на свое место, Келли слушает разговор Никси и Эли о сложности серьезных отношений. Он все еще убивается по той Марше, живущей этажом выше в нашем далстонском доме, а Эли рассказывает о своем взрослом женатом парн с работы. Вдруг она заинтересованно смотрит на Никси и спрашивает:

- А что Саймон делал на Новый год?

- Не знаю, - пожимает плечами Никси.

- Я обожаю Саймона!

- Да, - осторожно говорит Никси, - он с девушками умеет себя вести.

Франко пододвигается ближе ко мне и тихонько говорит:

- Слушай, друг, ты единственный, кому я могу доверять в этой компании ...

-И? ..

- Толстяка Тирона знаешь?

- Слышал о таком, - отвечаю я.

Я слышал множество историй о толстяке Тироне, которого еще называют Дэйви Сила.

Он славился своими железными кулаками, а еще тем, что был настоящим мешком с дерьмом и трусом. Разное говорят, в зависимости от того, кто именно рассказывает очередную историю. Меня никогда не интересовали все эти гангстерские легенды.

- Я работаю на него иногда.

- И?...

- Но я не уверен ...

- Что ты для него делаешь?

- Помогаю ему устанавливать игровые автоматы. Мне для этого ни одной книги не пришлось прочитать, все просто замечательно. Деньги ни за что и все такое. Мы с Нелли и этим ебаным мудаком Сказзи просто бродим по пабам и раздаем повсюду его каталоги с игровыми автоматами. Обычно хозяева ведутся и заказывают у Силы хотя бы по одному, - рассказывает он, поглядывая на Нелли, который очень хорошо разбирается в этой работе, потому что постоянно зависает в игровых залах, несмотря на свою девушку, но сейчас сидит весь такой сосредоточенный; представить себе не мог, что с ним такое случается.

- Хорошо, но если ты не уверен, бросай эту работу.

- Ага, - поддакивает он, - но Нелли все равно на него работать, а я не хочу, чтобы этот мудак понтовался передо мной, как памятник шотландскому народу. Однако нельзя же отрезать хуй, чтобы досадить яйцам, понимаешь, к чему я веду?

Теперь понимаю, если Нелли работает на такого знаменитого гангстера, Бэгби тоже не надо вычеркивать эту строку из своего резюме. Эти ребята дружат, они очень близки, но всегда соревнуются друг с другом, еще с самой школы.

- Надо хорошо все обдумать, - предлагаю ему я, пытаясь всеми силами делать вид, будто мне не похуй, и чтобы ответить ему хоть что-то.

- Сначала я думал, что Нелли будет только тестировать новую технику, но он стал помогать мне. Теперь я вижу, что дела совсем другие. Он как бы пытается занять мое место, я, блядь, все понимаю, он хочет выжить меня с этой работы, чтобы я опозорил себя, - смотрит на меня Франко. Он кипятится так, что сейчас пар из ушей пойдет.

А я только киваю. Вдруг Томми подскакивает, его лицо красное, как китайский фонарик, и мы все вытаращиваемся на него, когда он прикрывает ладонью рот. Рвота лезет у него между пальцев, и он неистово несется в туалет под наши обнадеживающие крики.

И только Франко молчит.

Я ничего не понимаю в бизнесе, которым занимаются эти ребята, но эта бесконечная война между ними не должна развернуться здесь, в этом баре.

- Нет, мне кажется, Нелли - свой парень, Франко. Да, он соревнуется с тобой, поэтому так рвет жопу в этом деле с Силой, но он - просто парень, который таскает на спине автоматы, не больше.

Франко серьезно задумывается над моими словами. Затем смотрит на Нелли, затем - снова на меня. Кажется, я его убедил.

- Ладно, может, я слишком строг к этому мудаку. Нелли всегда был неплохим парнем, - говорит он, перехватывая взгляд Нелли.

- Нелли, мудила! Закажи виски для меня, а этому рыжему говнюк - пива с водкой! И вообще всем по рюмке, ребятам девочкам! Ах ты Тэм, легок на вес, - рычит он на Томми, который как раз вернулся из туалета, похожий на призрак.

Он болезненно морщится, когда кто-то предлагает ему выпить.

Нелли лихо подмигивает нам и отходит от игрового автомата, присоединяясь к нашей компании. Мы подхватываем припев гимна «Хиббс», который как раз звучит за соседним столиком, выпиваем и смотрим игру.

Заметки об эпидемии №5

Его звали Энди. Большинство людей приписывали ему американское происхождение за его акцент. Их не мог убедить даже его британский паспорт. Обычно, он вел себя очень осмотрительно, но люди все равно ему не верили. Люди приходили и уходили, кто-то молчал, кто-то рассказывал разные истории из жизни, прежде чем исчезнуть, как привидения. Если у тебя был героин или деньги, тебе никогда не задавали вопросов.

Одна из самых популярных историй его жизни заключается в том, что родители Энди переехали из Шотландии в Канаду, когда ему было четыре. Когда он повзрослел, то уехал от своей семьи в Америку и поступил там в морскую пехоту, чтобы получить гражданство США. Участвовал в боевых действиях во Вьетнаме. Вернулся домой с диагностированным посттравматическим синдромом. Впрочем, ему просто могло быть сложно приспособиться к жизни за пределами дисциплинированных военных структур. Дрейфуя по американским городкам, он в конце концов поселился в Тендерленском округе Сан-Франциско.

Там стал политическим активистом движения вьетнамских ветеранов. Вступил в конфликт с властью. Они узнали о его британском паспорте, стерли записи о его службе в американских войсках и выслали его на родину, которую он едва помнил.

Неизвестно, случилось это во Вьетнаме или Тендерлене, из-за общих шприцов, переливания крови или незащищенного секса, но в Энди поселилась болезнь. Вернувшись в Эдинбург, он присоединился к компании головорезов, которые охотно приняли его. Они имели доступ к лекарствам, которые были ему нужны. Среди них был Свон с Толкросс, Майки из Мьюирхауса, старый хиппи Дэннис Росс. Ловкий Алан Вентерз из Сайтгилла, маленький вор с Лейта по имени Мэтти и мрачный байкер Сикер. И это - лишь несколько из членов этой свободной, часто беспокойной части сообщества, которая экспоненциально возрастала по мере того, как закрывали очередную фабрику, склад, офис или магазин. В этому окружении, где жители эдинбургских притонов пользовались одними и теми же огромными больничными шприцами, незаметно для себя же и для окружающих Энди получил псевдоним Джонни - Яблочное Семя СПИДа.

Искусство беседы

Я уже сотню раз повторял своей ебаной Джун слава Богу, этот январь уже подходит к концу. Дерьмо, а не месяц. Холодно, и всегда кто-то просится переночевать. Вот и Рентон собирается вернуться в ебаный Лондон, а пока остановился со своим малым дружком у нас. Этот малый - нормальный парень, но жить, блядь, надо в собственном доме, а не где попало. Ну, Рентс хотя бы приехал, а Кайфолом совсем, блядь, носа домой не показывает.

Тот Ча Моррисон из Локенда успокоился после того случая с Ларри. Теперь следит хорошо за языком, по крайней мере, так мне рассказывали. Только обо мне, Фрэнке Бэгби, теперь некоторые говорят, что я - стукач. Это все ебаные инсинуации. угу, стукач, блядь. Так и дал бы по морде. Он понимает, что это конец, вот и сплетничает, как сумасшедший. Он завидует мне из-за того, что Дэйви Сила решил привлечь меня к деловому миру. Теперь я больше не местный попрошайка, который только и знает, что слоняется по ебаным улицам. Но тот пилтонский парень, которому я сломал тогда челюсть, когда он пытался вступиться за свою шлюху-сестру, - вот его я действительно сильно загасил. О нем совсем ничего не слышно, думаю, теперь ему приходится через трубочку есть. Ничего, составит компанию своему ебаному племяннику, когда он родится, я так и сказал Нелли недавно: это ебаный ребенок начнет есть твердую пищу раньше этого подонка!

Так, с Джун мне говорить не о чем, только трахаемся. Теперь, когда она беременна, она все время сидит дома и смотрит «ящик» вместе со своими сигаретами и детской одеждой. Поэтому я рад убраться отсюда и стать в очередь за пособием по безработице, после чего захожу в их конторы, чтобы дать взятки. Гэв Темперли - свой чувак, он не посылает меня на всевозможные ебаные собеседования, я шепнул ему то, что работаю на Толстяка Тирона.

Поэтому я оставляю там свой автограф, а потом еду на машине вместе с Нелли на Джордж-стрит, в наш офис. Поднимаюсь к Толстяку Силе, он у себя, разговаривает со Сказзи. Я смотрю на огромную карту Эдинбурга, которая висит за ним на стене, и вижу цветные пластиковые отметки на ней, показывающие те бары, где установлены игровые автоматы Силы. Почти все эти зажимы - зеленые, я вижу на карте только пару беленьких. Сила указывает толстым пальцем, похожим на ебаную сосиску в окне мясника.

- Этот ебаный пиздюк. Дерзкий старик не хочет заключать с нами договор. Не хочет ставить в магазине наш автомат. Ваша миссия, джентльмены, - заставить его согласиться, - смеется он, наслаждаясь собственным шутливым намеком на фильм «Миссия: невыполнима», но я храню серьезное выражение на лице, потому что я сюда не смеяться пришел, а если у этого мудака какие-то проблемы с юмором, это уже его беда. - Вы должны доказать ему серьезные преимущества, которые принесет ему наша фирма, если он согласится на наше предложение.

Нелли хихикает, как девчонка, и даже на ебаной роже Сказзи появляется улыбка. Сейчас я бы остался в героях против двух воров; если этот мудак действительно хочет привлечь к своей сети этого мясника, для этого ему достаточно подняться по лестнице к соседнему дому и «договориться». Поэтому мы с Нелли оставляем Сказзи и толстяка и направляемся в бар, чтобы увидеться с тем старым пердуном.

Мы заходим в паб, и я понимаю, что здесь подозрительно тихо, блядь. Что-то не так.

- Давай я начну, - говорю я Нелли. - А ты здесь оставайся.

Этот мудак хочет поспорить, но почему-то только ведет плечами, когда я выхожу из машины и захожу в бар.

Блядь, я был прав относительно этого места. Шестое чувство, бля. Я верю в то, что кто-то имеет такие особые способности; мне оно часто становится нужным. Я хорошо знаю этот магазин, но не знал, что здесь работает этот старик. Это же - дядя Дикки, Дикки Элис, и он - друг моего дяди Гуса, брата моей матери, но он мне - как родной. Он радуется, когда видит меня.

- Фрэнки, мальчик! Давно не виделись, сынок. Как ты? Как мама?

- Неплохо, Дикки, и у мамы все в порядке, - отвечаю я. - Когда ты стал здесь работать?

Он стоит за стойкой из красного дерева, за его спиной видно полки с различными сортами виски. Пол чистый, в воздухе пахнет мастикой. Бар старенький, но чистый, совсем как сам Дикки, который уже поседел, но ухаживает за собой, его волосы коротко подстрижены, на подбородке у него - аккуратная бородка и усы, а на носу - очки в тоненькой позолоченной оправе. Время коснулся и его лица.

- Да так, получил лицензию три месяца назад.

Я оглядываюсь по сторонам, разглядывая зал.

- А чего телевизора нет, мог бы скачки показывать?

- Ни телевизора, ни музыкальных и игровых автоматов, - говорит он. - Люди приходят ко мне выпить и пообщаться, Фрэнку. Это тебе не дом разврата!

- Хорошо, - говорю я.

Да, сюда действительно приходят обычные студентики и старые пердуны. Погово рить о политике. Дикки и сам это любит. Я понимаю, что ничего ему не сделаю, но не могу разочаровать Силу. Если я все же его разочарую, это будет означать, что я останусь без копейки в кармане, а к старому Дикки все равно нагрянут Нелли или Сказзи. А потом Сила отдаст мою работу каком Ча Моррисону! Я уже слышу, как это мудак говорит своим ледяным голосом: «Бэгби был слабоват для этой работы, слишком сентиментальный ... »

Я теряю - теряю контроль над ситуацией.

Кажется, старик о чем-то догадывается, потому что он говорит:

- Головорезы Силы заходили ко мне, навязывали свои игровые автоматы. Он совсем уже зажрался.

Старик не знает, что еще не видел настоящих головорезов.

- Я сказал им убираться прочь. Что они мне сделают? Побьют? Тоже мне. Я не боюсь Силы, я знал его еще тогда, когда ему денег не хватало даже на штаны, чтобы жопу прикрыть, - говорит он, широко улыбаясь. И не только Силу он помнит с тех времен.

- Ты же знаешь моего дядю Гуса, да, Дикки?

Старик удивленно таращится на меня

- Фрэнк, сам знаешь, мы с Гусом - как братья. Я всю твою семью по материнской линии знаю, всю семью Макгилвери. Хорошие люди, - старый хватает меня за рукав от излишков чувств. - Мы с Гусом, царство ему небесное, даже не как братья были; мы - настоящие родственники. А твоя мама, Вэл - они же с моей Мэйси лучшие подружки на всю жизнь!

Я пристально смотрю на него, он отпускает мой рукав и начинает беспокоиться.

- Слушай, к чему я веду. Ты мне не чужой, а я - не дерьмо собачье. Но я работаю на Силу, - рассказываю я. - Он прислал меня, чтобы выбить из тебя дурь..

Я вижу, как старик болезненно морщится, он от души расстраивается.

- О ... - выдыхает он.

- Но я знаю, что вы с дядей Гусом были как братья. Поэтому ты мне - как родной дядя. Помнишь, я тебя так и называл - дядя Дикки.

- Я все хорошо помню, Фрэнк.

- Ты мне как дядя, и ничего не изменилось. Помнишь, ты меня в кино водил?

Улыбка украшает его лицо.

- Да. По субботам водил тебя смотреть фильмы. Тебя и Джо. «Государство», «Салон» ... А кстати, как там Джо?

- Мы с ним больше не поддерживаем отношений, - отвечаю я.

- Жаль ... это слышать.

- Он связался с плохой компанией, - говорю я и меняю тему, потому что не хочу говорить о своем ебаном брате. - А еще ты нас на Истер-роуд с собой часто брал.

- Да ... Помню, попали когда-то на выступление Джимми О'Рурка, когда он забил тот второй хет-трик в игре против Лиссабона.

- Ага, - киваю я, и в самом деле помню ту игру - она была замечательной. - Джимми О'Рурк ... охуенно играл за Джерси, вот бы нашей сборной сегодня таких игроков!

Этот старик водил нас повсюду - в Гемпден, в Дэнс-парк ... Что я больше все любил в таких прогулках с Гусом и Дикки, так это то, что когда они брали тебя с собой и решали засесть в каком-то пабе, они позволяли тебе остаться в машине с чипсами и колой. Мой старик, например, закрывал наш паршивый фургон и приказывал мне поиграть где-то около паба, как правило, в каких-нибудь ебаных уидживских трущобах. «Я сделаю из тебя мужика», - обещал он. И до сих пор удивляюсь, как меня не похитили тогда ебаные извращенцы-педофилы. Клянусь, с моими детьми такого никогда не случится.

Но старик Дикки добродушно и грустно улыбается, будто собирается заплакать, и пожимает плечами.

- Каждый, в чьих жилах течет кровь моего друга Гуса, мне как родной, Фрэнк, - говорит он.

- Ага, а ты мне, как я уже говорил, как дядя родной, и ничего не изменилось, - отвечаю я, потому что так и было - этот старик почти заменил мне старого Гуса после того, как тот упал с того проклятого моста. И мне не остается ничего, кроме этого: - Именно такую историю и услышит Сила.

Дикки качает головой.

- Слушай, Фрэнки, сынок, я куплю этот автомат. Исключительно из уважения к тебе, - с обидой кивает головой старик. - Не хочу, чтобы у тебя были проблемы с Силой, ты работаешь на него.

- Нет, - возражаю я. - Ты не станешь покупать ебаный автомат, ты не хочешь этого, мне похуй, что скажет этот подонок. Если он захочет устроить мне сцену, я скажу ему, что иду по делам.

- Не дури! Я куплю его, Фрэнк, - почти умоляет меня Дикки. - Куплю, и все дело. Не так уж много он и стоит.

- Нет, я сам разберусь, - отвечаю я ему с порога, собираясь пойти к Силе. - Увидимся.

Я выхожу на улицу, сажусь в машину. Нелли спрашивает меня:

- Ну что, все устроил?

- Все будет хорошо, - отвечаю я. - Отвези меня обратно в Силы.

Нелли пожимает плечами, достает сигарету, зажигает ее. Он никогда их не гасит, что для меня всегда было признаком плохих манер. Мы трогаемся с места, возвращаемся в контору, у которой я выхожу из машины и шагаю в офис. Мой мудак-напарник остается в машине, наедине со своим оскорбленным, как всегда, лицом.

Я снова в офисе Силы, разглядываю телку, которая работает там на ресепшн. Раньше ее здесь не было, поэтому мое сердце ускоряет ход. Но я вдруг задумываюсь: что он со мной сделает? Видимо, ему придется убить меня, чтобы заставить передумать. Мне похуй на Силу, на Сказзи, на всех остальных его мудаков; они это непременно и сами знают. Но я сохраняю спокойствие. В конце концов, он всегда хорошо относился ко мне.

Когда я прохожу в его кабинет, Сказзи там уже нет, там только сам Сила - сидит, откинувшись на спинку огромного кресла.

- Садись, Фрэнк. Как все прошло?

- Слушай, Дэйви, - начинаю я, устраиваясь поудобнее на стуле по правую сторону его стола, - помнишь, как ты когда-то обещал, что сделаешь мне любую услугу, какую я только попрошу?

- Ага ... Помню, Фрэнк, - отвечает Сила, но вдруг настораживается; такие, как он, не любят, когда им отвечают на ебаный вопрос другим вопросом.

- Я о Дикки Элисе; я даже не подозревал, что он хозяйничает в том баре. Он, типа, мой родственник. Мой дядя. Знаю, ты всегда хорошо относился ко мне ...

- Ты хорошо служишь мне, Фрэнк, - с этими словами Сила достает из стола сигару. - Мне нравится, как ты работаешь.

- Я бы очень не хотел ссориться с этим стариком. Поэтому я был бы очень рад, если бы ты, как личную милость для меня не стал заставлять его покупать этот ебаный автомат. Я «уговорю» каждого, на кого ты мне пальцем укажешь, только не старого Дикки.

Сила уходит еще глубже в это ебаное мягкое кожаное кресло, потом вдруг подается вперед, ставит локти на стол и опирается тяжелым подбородком на свои огромные кулаки. Он смотрит мне прямо в глаза:

- Понимаю.

Я выдерживаю его взгляд и уверенно смотрю на него в ответ.

- Это будет маленькая услуга, о которой никто никогда не узнает. Ни одного напряга. Если откажешь, я вернусь туда и на следующий день там будет установлен твой автомат. Любой ценой, - обещаю я, уверен, что он знает, что я придерживаюсь своего слова.

Сила берет ручку и начинает барабанить ею по столу. Он ни на минуту не отрывает от меня взгляда.

- Ты - ответственный работник, Фрэнк, мне нравится это в тебе. И я понимаю, что моя просьба поставила тебя в затруднительное положение. Скажи мне, - теперь он барабанит ручкой себе по зубам и вдруг указывает ей на меня, - зачем мне было отправлять тебя туда?

- Чтобы договориться о ебаном автомате, - отвечаю я.

Сила качает головой.

- Мне похуй на автомат. В бизнесе невозможно решать любые вопросы силой и угрозами. Часто мы просто убеждаем своих клиентов, но если они все равно против - мы идем дальше, уважая их решение, если у них достаточно денег для того, чтобы остаться в безопасности.

Он замолкает на мгновение и поднимает брови, чтобы убедиться, что я внимательно его слушаю. Затем продолжает:

- Но со стариком Дикки ситуация особая. Я очень рад, что он не хочет устанавливать автоматы в своем пабе, но он видит в этом преимуществе какой-то недостаток. Короче говоря, он теперь думает, что я - он указывает ручкой на себя, а затем переводит ее на меня, - и ты - пара ебаных слабаков.

Я напрягаюсь, задумавшись об этом старом мудаке из бара. Он просто наебал меня, как хотел!

Толстяк Тирон Сила замечает, что я вдруг расстроился.

- Я предлагаю тебе, Франко, вернуться туда и пообщаться еще немного со своим дядей Дикки. Я позволяю ему не ставить автомат в пабе, и это - моя услуга тебе, - тут Сила улыбается, как огромный довольный кот, который только что съел целую миску сметаны, - но убедись, что он понимает, что так случилось только благодаря его знакомству с тобой, моему уважению к тебе, как к коллеге, и моему хорошему настроению.

- Хорошо, спасибо! - отвечаю я и встаю с места.

Но этот мудак останавливает меня:

- За все надо платить. Мне тоже нужна от тебя маленькая услуга.

- Ни о чем не беспокойся, - отвечаю я и сажусь на свой стул.

- Дело в героине, который распространился по всему городу. На него подсели все.

- Говори дальше, - прошу я. - Это - только для самых тупых подонков.

- Да, ты прав, хуйня полная. Но на этом можно заработать деньги, огромные деньги. Весь город утопает в наркотиках, а я остался на обочине. Хочу узнать, кто его поставляет и где они его берут. Смотри внимательно по сторонам и слушай все, что происходит вокруг. Буду благодарен.

- Хорошо, - соглашаюсь я, - все сделаю.

Я сразу вспоминаю Рентса, Кайфолома, Кочерыжку и Мэтти, они тоже из числа тех тупых мудаков, но они вращаются в этих кругах. Не слепой, вижу, что с ними сделала наркота, особенно с рыжим Рентоном, поэтому если узнаю, откуда берется эта дурь, ничего Силе не скажу - просто расхуярю там все к чертям, чтобы больше не травили моих друзей!

Я возвращаюсь к машине. Нелли читает газету «Рекорд» и жует булочку с беконом. Мудак, даже не признался, что затарился булками. А могли бы сейчас оба сидеть с газетами и жрать ебаные булки с беконом! Вот подонок. Я говорю ему отвезти меня опять к тому пабу. Он хмурится и спрашивает:

- Сила сказал настоять?

- Ничего мне Сила не сказал, - отвечаю я, и он, в конце концов, закрывает рот.

Нелли медленно кивает головой, он поражен, но ничего не говорит. Он откусывает вкусный кусок от булочки. Знает же, мудак, что это означает только то, что я - главный кореш Силы на Лейте, а не он, даже принимая во внимание то, что для меня это совершенно неважно. Когда мы подъезжаем к пабу, я говорю ему не глушить ебаный мотор.

Я захожу в бар и нахожу Дикки в глубине его подсобки.

- Все улажено, не будет у тебя никаких игровых автоматов.

- Спасибо, сынок, но не надо было тебе наживать проблемы, - чуть не плачет он, снова вспоминая о моем дяде, маме, бабушке, пока я не бью его по голове.

Его очки оказываются на полу, а я хватаю его за старую, морщинистую шею, дубася его о стену.

- А-а-а ... A-а ... Фрэнк ... Я куплю его ... Куплю авто ...

- МНЕ ПОХУЙ, КУПИШЬ ТЫ ЕГО ИЛИ НЕТ! - кричу я, а потом вдруг мой крик превращается в шепот: - Говорю тебе - я все устроил!

- И-и-и ... И-и-и-и-и ... Фрэнсис ... Нет ...

- Но ты - закрой рот и не говори лишнего о Силе, никогда, - я швыряю старика на стол и бью его по ребрам. - Этот ебаный автомат - последнее, о что тебе надо беспокоиться! Понятно?

- Понятно, - из последних сил выдыхает старый мудак.

Я бью его ногой в живот, он громко стонет и начинает блевать. На самом деле, ничего такого он бы и не сделал, но я ненавижу его за то, что из-за него я оказался в таком сложном положении. Поэтому он получает по заслугам. Чуть позже я вспоминаю, что это - мой старенький дядя Дикки, человек, водивший меня в кино и на футбол, в то время когда моему отцу всегда было насрать на меня. Я не мог просто взять и уйти. Поэтому я помогаю ему встать и найти очки, придвигает ему стул.

- Извини, Фрэнк ... Извини, что ты из-за меня так пострадал ... - скулит он.

Я чувствую какой-то мерзкий запах и понимаю, что этот старый мудак обоссался. Как ебаный младенец! Ебаный старый подонок! Огромное, черное, влажное пятно расползается по его яйцам и бедрам. Девушка из бара вообще выглядит так, будто обосралась.

- Как вы, мистер Элис, все в порядке?

- Ничего ... Все в порядке, Соня ... Стань за стойку, пожалуйста.

- А что, блядь, он выглядит так, будто у него, сука, все в порядке? - кричу я на эту тупую шлюху. - Он упал и сильно ударился. Я отвезу его в больницу.

Я сначала веду старика в туалет и говорю ему привести себя в порядок, а потом провожаю его к двери и сажаю в машину. Нелли удивленно смотрит на нас.

- Старый Дикки испугался и наделал в штаны, - объясняю я.

Нелли молчит, но по его лицу я вижу, что он не очень расстроен из-за этого. Вот блядь. Сплошное разочарование, этот старый мудак.

Кожа и кости

Сидя за кухонным столом, Кэти Рентон молча смотрит на стену перед собой, куря сигарету и делая вид, что читает газету «Радио Таймс». Ее муж Дэйви слышит собственное дыхание, тяжелое из-за усталости и стресса. Эти звуки заглушают даже бульканье кастрюли на плите. Такое впечатление, будто само время колеблется, слабое и безрадостное, как и они сами. Молчание жены еще больше разбивает сердце Дейви, оно кажется ему даже коварным и вероломным, чем ее постоянные слезы и мучительные монологи. Стоя на пороге и ковыряя старую краску на раме, он задумался о том, что на самом деле их всех связывал между собой лишь малый Дэйви. Теперь его больше нет, и Билли, безработный и неустроенный в гражданской жизни с тех пор, как вернулся из армии, нажил себе проблемы с полицией. А о Марке он даже думать не хотел, как и о том, что он делает в Лондоне.

Его средний сын стал ему совсем чужим. Когда он был еще ребенком, казалось, что у Марка есть какое-то напускное, но неоспоримое легкомыслие, что это именно в нем воплотились лучшие черты его и Кэти. Но были у него и недостатки, довольно странные и сразу заметны. В нем не было открытой агрессии Билли, но часто Марк казался невероятно, бесчеловечно холодным. Он странно себя вел с малым Дэйви, который в равной степени вызвал в нем сразу отторжение и увлечение. Когда он повзрослел, его скрытая сущность приобрела безукоризненный расчет. Дэйви Рентон оптимистично верил в то, что каждый из нас достигает определенного момента в жизни, когда мы начинаем хотеть стать лучше самих себя. С одним из его живых сыновей этого не произошло. Теперь оставалось надеяться только на то, что к этому переломному моменту они не зайдут так далеко на своем ложном пути, чтобы не суметь вернуться обратно. Что он понимал, так это злость Билли и Марка. Проблема в том, что он слишком хорошо их понимал. Сам он злился на свою любовь к Кэти, думал Дэйви, созерцая голубой дымок, который слетал с кончика ее сигареты. Он и сам часто пользовался этим средством убежать от реальности.

Встревоженный из-за кучи грязной посуды, которая накопилась в раковине с холодной, стоячей водой, Дэйви сам взялся мыть ее, он все тер и тер тряпкой этот проклятый фарфор и алюминий. Потом вдруг почувствовал то, чего давно уже не чувствовал - руки жены, которые обняли его за широкую талию.

- Извини, - нежно прошептала она, уткнувшись лицом ему в плечо. - Я немного растерялась.

- Время - лучшее лекарство, Кэти. Я и сам знаю все, - говорит он, проводя пальцем по вене на ее руке.

Он осторожно нажал на нее, словно прося ее не молчать, продолжать говорить.

- Просто ... - засомневалась она, - дела Билли с полицией, да еще и Марк в Лондон поехал...

Дэйви обернулся, на мгновение выскользнув из ее рук, но только для того, чтобы самому крепко обнять ее. Он заглянул в ее большие смущенные глаза - свет из окна разоблачил несколько новых морщин на ее лице и несколько старых, которые он уже когда-то видел, но которые углубились в последнее время. Он прижимает ее к себе, не только для того, чтобы успокоить, но и потому, что это внезапное осознание того факта, что она тоже смертна, вернуло его на землю. - Что с тобой, любимая?

- Я на днях была в церкви, ставила свечку за упокой малого Дэйви ...

Дэвид Рентон приложил все усилия, чтобы удержаться и не закатить глаза и не засопеть раздраженно. Именно так он обычно реагировал, когда узнавал, что его жена снова ходила в церковь Святой Девы Марии.

Кэти поднимает голову, касаясь острым подбородком его ключицы. Ее тело кажется таким хрупким рядом с ним.

- Так вот, видела там парнишку Мерфи, - она вдруг взрывается кашлем, освобождается от его объятий, подбегает к столу и гасит свою последнюю сигарету.

Она колеблется, но затем зажигает другую, неловко поводя плечами. - Видел бы ты, что с ним произошло, Дэйви, он выглядел просто ужасно, буквально кожа да кости. Он сидит на героине - Коллин рассказывала мне, когда мы виделись с ней на игре в канасту. Он украла его, Дэйви, это он заставил его. Он все тратит на него.

- Да, ужасная у него судьба, - грустно соглашается Дэйви, а сам думает о своей одинокой матри, которая живет в том старом доме в Кардональди, и о Марке, который сидит сейчас на диване в каком-нибудь низменном притоне где далеко- далеко.

Он почему-то испугался этой картины, но потом подумал и представил другую сцену:

Марк сидит в шикарном офисе рядом со своими городскими коллегами - прекрасными профессионалами.

- Я радуюсь только тому, что Марк в Лондоне вместе с Саймоном, как можно дальше от этих прожигателей жизни!

- Но ... но ... - Лицо Кэти стало таким озабоченным, сложно было узнать ее с этим гротескным лицом. - Коллин сказала, что Марк тоже наркоман!

- Нет. Он не настолько глуп!

Кэти закатывает глаза и смыкает губы, кожа на ее лице упруго натягивается.

- Но это многое объясняет, Дэйви.

Дэйви Рентон даже слышать об этом не хочет. Это не может быть правдой!

- Нет, нет, - в отчаянии качает он головой, - только не наш Марк. Коллин просто расстроена из-за этой истории с Кочерыжкой, она хочет сделать из нашего Марка козла отпущения!

Содержимое кастрюли резко закипело так, что с нее съехала крышка, и Кэти побежала к плите, немного уменьшила газ и помешала суп.

- Я тоже так подумала, Дэйви, но ... то есть, ты и сам знаешь, какой он скрытный, - смотрит она на мужа. - Он нам даже о том, что бросил университет, рассказал только недавно ... И о той девушке, с которой он там встречался ...

Дэйви нервно схватился за подоконник. Подавшись вперед, он перенес вес на руки и почувствовал напряжение в плечах. Задумчиво посмотрел в окно.

- Знаешь, - сказал он своему смутному изображению в окне, - я всегда думал, что как он навлечет позор на наш дом, как это произойдет, когда он приведет к нам беременную девушку или что-то в таком духе, никогда не думал, что это будут наркотики.

- Знаю, знаю ... Иногда он ведет себя очень странно ... Только иногда ... - Кэти выпускает новую струю дыма. - Думаю, это все малый Дэйви ... Это был трудное время для нас. Я знаю, нельзя говорить такое о своей плоти и крови, я очень его люблю ... А как я гордилась, когда он поступил в университет ... Но ...

Дэйви прижался лбом к холодному стеклу окна. Он вспомнил последний свой разговор с Марком, они кричали друг на друга в полном отчаянии, он сказал тогда сыну, что рабочему классу к образованию путь закрыт. Что универ - это последний шанс для таких, как он, получить специальность и стипендию, чтобы не влезать в банковские долги до конца своих дней.

А Марк в ответ просто кивал, говорил свое «ага» и яростно совал одежду в свой вещевой мешок. Затем он понес свои обычные глупости о том, что собирается основать группу в Лондоне, - одним словом, то же, что говорил когда тогда, когда впервые ездил туда.

- Это все проклятый панк-рок виноват, это он ему голову заморочил, - бурчит себе под нос Дэйви Рентон, отворачиваясь от окна, слово в слово повторяя слова, которые сказал тогда своему сыну. - А он теперь все испортил. Как теперь вернуть все назад?

- Наркотики, - начинает кричать Кэти, - вот что расставило для него все на свои места!

Дэйви качает головой.

- Нет, я все равно не хочу в это верить, Кэт. Он в Лондоне с Саймоном. Они оба скоро отправляются в плавание. А туда, Кэт, наркоманов не берут. Ты бы хотела, чтобы с тобой в плавание отправились наркоманы с героиновой галлюцинациями, которые только и знают, что жрать свои ЛСД, или как там они их называют, и общаться с розовыми слонятами? Вряд ли. Это же открытое море. Они в море себе такого не позволят, Кэти. Они сдают специальные анализы. Поэтому это все - ложь, пустые зависть. Он просто немного вялый. Это все его привычка слишком много думать.

- Думаешь?

- Да, я в этом уверен. Он не настолько глуп!

- Я тоже не могу в это поверить, Дэйви, - вздыхает Кэти, выбрасывая окурок и зажигая другую сигарету. - Только не после того, что случилось с малым Дэйви. Только не после того, как наш Билли предстал перед судом!

- С ним Саймон, он не даст ему пропасть, а еще там есть Стивен Хатчисон, он - тоже парень неплохой, играет с ними в группе. Он тоже не позволит, чтобы с нашим сыном что-то случилось ...

Дэйви не успевает договорить, потому что в коридоре звонит телефон. Кэти бежит туда, чтобы взять трубку. Звонит ее сестра. Дэйви показалось, что они болтали целую вечность, жаловались друг другу на свою щербатую судьбу. Почувствовав себя лишним, он идет на прогулку, к докам.

Порт, окутанный вездесущей ливнем, казался ему настоящим домом, потому что напоминал Дэйви о его родной Говане. Он вспоминал, как переехал на восток, чтобы быть вместе с Кэти, как они переезжали постоянно с одной квартиры в другую, как он переходил с верфи на верфь, пока не получил работу у Генри Робба. Старая верфь Лейта была теперь совсем пустая, и ее закрыли несколько лет назад, хотя на ней целых шестьсот лет строили суда. И Дэйви уволили отсюда последним.

Блуждая по старому запутанному лабиринту улиц Лейта, продираясь сквозь заброшенные трущобы, Дэйви насмотреться не мог на эти бесподобные здания, возведенные рядами, которые возили богатства в Эдинбург, когда судьба была благосклонна к морской торговле. Огромных каменных конструкций с позолоченными куполами и псевдоафинских храмов с колоннами в этом городе появилось еще больше в последнее время. Когда-то они были обычными церквями или железнодорожными вокзалами, как станция «Цитадель», на которой Дэйви приходилось останавливаться, но теперь они превратились в современные магазины или разнообразные культурные центры, оклеенные кричащими, неуместными плакатами флуоресцентных цветов с рекламой товаров и мероприятий. Многие здания заброшены из-за изношенности, потому что не выдержали и не примирились с вандализмом и пренебрежением. Некоторые из них превратились сейчас на государственное жилье - памятники утилитарному дизайну безрадостных шестидесятых. Но все особенности и создают неповторимое, уникальное лицо Лейта, во всем мире нет города, похожего на Лейт. Но это - город призраков. Дэйви смотрит на сеть старых железнодорожных путей, опутавших умершие здания, и вспоминает пчелиный рой работников, которые носились туда-сюда по верфям, докам и фабрикам. А теперь здесь можно увидеть разве что беременную девушку, которая ждет на углу улицы трамвай и спорит с какими-то молодыми людьми в спортивных костюмах. Одинокая булочная, вокруг которой возвышаются вывески современных магазинов; одно окно в ней разбито, а другое - забито досками. Женщина с высоко зачесанными волосами, обильно залитым лаком, настороженно смотрит на него, будто это он несет ответственность за эту разруху. Заблудившаяся черная собака обнюхивает кучу мусора, прогнав двух чаек, которые кричат в знак протеста и кружат над ним, как сумасшедшие. Куда делись все люди? Непонятно. Сидят по домам? А может, поехали искать лучшей доли в Англию

Когда городская торжественность Центральной Шотландии стала слишком сильно завить на Дэйви Рентона, он решил осесть в пабе. Он никогда сюда не заходил. В этом баре бурлит какой-то тяжелый, тревожный дух, его хорошо слышно даже через сигаретный дым. Однако здесь на удивление чисто, бар и столики просто сияют. Девушка за барной стойкой - удивительно красивая и молодая, ее робкая и неловкое поведение говорит о том, что она работает здесь совсем недавно, а то бы уж точно привыкла к этой обстановке. Он сочувствует ей, потому что трудно так взять и пойти работать в подобный паб, и поэтому приветливо улыбается ей, заказывая пинту «Особого» и виски, сам удивляясь своему желанию - в последнее время он редко выпивал. Так обычно ведут себя молодые, свободные от мучительных мыслей о собственной смертности. Но он быстро выпивает все, что заказал, и просит повторить. Ему нравится в этом уютном баре, здесь прекрасно. Дэйви становится тепло и спокойно. Все негативные эмоции будто корова языком слизала. Когда девушка приносит ему выпивку, он видит в углу своего старшего сына, Билли. Он сидит за столиком вместе со своими друзьями, Ленни, Гранти и Пизбо. Он кивает, и они зовут его к себе, но Дэйви отказывается, понимая, что у молодых - собственные дела. Чтобы скрасить свое одиночество, Дэйви берет со стойки старый номер «Вечерних новостей». Молодежь излучает силу и уверенность, но безработица сузило их горизонты в этой дыре, разозлило их, лишило покоя. Здесь явно не обошлось без руки дьявола, как любила говорить его бабушка из Льюиса.

Из подсобки выходит мужчина, чтобы занять выгодное место в баре. краем глаза Дэйви замечает, что тот таращится на него. Тогда он оборачивается и узнает в мужчине, который именно зашел в паба, того бывшего мента.

- Шахтер? - ехидно спрашивает тот Дэйви, указывая на его значок Национального союза шахтеров, доставшийся ему в Оргрейве. - Мэгги такие ленивым ублюдками давала!

Его слова затрагивают Дэйви Рентона до глубины души. Он вдруг чувствует другой версией себя, черты его лица становятся жесткими и грубыми. Он замечает тень понимания на лице Диксона, но тот мгновенно становится злим, когда Дэйви холодно напоминает ему о лондонском инциденте, во время которого полицейского забили до смерти.

- Слышал, одного из ваших лишили головы там, на юге.

Диксон стоит на месте и задыхается, не в силах произнести ни слова от злости.

- Я тебе покажу ебаную голову, ты, подонок уидживский, - рычит он. - Убирайся на хуй отсюда!

- Не нервничай, - спокойно улыбается Дэйви и выразительно смотрит на Диксона: - Здесь воняет жирными свиньями, я здесь и так долго не выдержу.

Он смотрит копу прямо в глаза, медленно допивает пиво, а потом разворачивается и выходит из бара, оставив хозяина одного.

Он снова оказывается на заброшенной верфи и вдруг чувствует себя таким разбитым, что у него слезы на глаза наворачиваются, когда он думает о полицейском, которого обезглавили, о его семье и вдове. О том, как в момент гнева он использовал ужасную смерть этого человека от рук сумасшедшего, полного ненависти, только для того, чтобы унизить какого-то подонка в пабе. Что случилось с этой страной? Он думал о поколении своего отца, о временах, когда представители всех классов вместе противостояли строжайшей по все время существования человеческой расы тирании (хотя один класс, как и всегда, потерпел наибольшие потери). Честь мундира, которая родилась в двух мировых войнах, и экспансивная империя - как давно все это было ... Мы медленно, но уверенно потеряли достоинство.

Когда ребята в углу видят, как Дэйви заходит в бар, Дэнни с самолюбованием пробегает пятерней по своим рыжим волосам. Его лицо малиновое от количества выпитого и высокого давления. Он спрашивает Билли:

- Твой старик не подойдет к нам?

- Нет, думаю, он просто вышел немного прогуляться, чтобы не сидеть дома, - отвечает ему Билли несколько разочарованно, потому что на самом деле любит проводить время с отцом. Старик никогда не навязывался, ему это было не нужно, но в нем жизнь и душа, он всегда рассказывал интересные истории, но никогда никого не принижал, не смотрел на его друзей свысока, внимательно слушал других и всегда шутил. Поэтому сейчас Билли чувствовал себя неловко, потому что ему показалось, будто отец решил, что помешает компании молодых ребят.

- Моя старушка совсем взбесилась тех пор, как умер малый Дэйви, а Марк вообще нас покинул, поехал в Лондон.

- И как он там? - спрашивает Пизбо, хороший парень с острыми скулами и суровым взглядом, наблюдая за дверью, на пороге которой как раз появился какой-то опрятно одетый пенсионер.

- Хуй его знает.

- Видел его кореша, Бэгби, в Тэм О’Шантер недавно, жаловался на каких-то мудаков из Драйло, которые избили его дядю Дикки, - лукаво улыбается Ленни и в шутку упрекает: - Кажется, какие-то джамбо. - Затем выдерживает интригующую паузу и продолжает:

- Якобы плюнули на портрет Джо Бейкера, а Дикки разозлился и выбросил их прочь. Ну ребята устроили ему кровавую бойню. Прямо среди бела дня.

Билли озабоченно задумался, но ответил довольно спокойно:

- Зайду на следующей неделе в клуб «Мерч Гертз» перед игрой. Попробую узнать у Франко их имена. Ненавижу таких мудаков, - вдруг взрывается эмоциями он. - Как можно так поступить со старым человеком!

Ленни одобрительно кивает, сжав кулаки и похрустывая суставами на руках; под кожей на его длинных руках напрягаются каменные мышцы.

- Вообще-то, мало кто пошел бы против Франко Бэгби.

Нельзя было с этим не согласиться, поэтому они молча вернулись к своему пиву. Билли снова поискал глазами отца, хотел попробовать еще раз пригласить своего упрямого старика выпить вместе с ними. Однако ему так и не удалось пересечься с ним глазами, ибо тот весь погрузился в газету. В следующее мгновение он уже видит, как его отец выходит из бара. Озадаченный от ярости, он даже не попрощался с ними. Кажется, у него случилась какая-то стычка с Диксоном, хозяином паба, Билли успел это заметить, но принял все за обычные расхождения во взглядах. Пожалуй, это было что-то серьезное, подумал он, наблюдая за дверью, все еще трещавшей после того, как его отец громко ей стукнул.

Билли внимательно посмотрел в сторону барной стойки. Он знал Диксона еще в Лоджи.

Они всегда были в неплохих отношениях, но он был странный, и все знали, что раньше он работал в полиции. Билли встал и быстро пошел к стойке. Заметив, что он встревожен, его друзья тоже напряглись и поняли, что приближается буря.

- Что у вас случилось, Дико? - спрашивает Билли, кивая в сторону двери.

- Какой псих ебаный заходил, блядь, грязная уидживская крыса. Сказал ему убираться прочь.

- Да, - задумчиво кивает Билли и направляется в туалет.

Он долго мочится, разглядывая свое лицо в зеркале над писсуаром.

Прошлой ночью они с Шэрон серьезно поссорились из-за денег. Она не хотела, чтобы он возвращался назад, в армию, но здесь ему нечего было делать. Она хотела собственный дом. Кольцо. Ребенка. Сам Билли тоже жаждал перейти к следующему этапу своей жизни, так же как и она. Он устал от такой ситуации - устал пить, вести пустые разговоры, драки. Устал терпеть то, что вместо тридцать второй размера джинсов ему нужен теперь тридцать четвертый, и даже он для него уже тесноват. Дом и ребенок были бы сейчас уместны. Но на все нужны деньги. И она этого не понимала. Если, конечно, вы не хотите попрошайничать на государственную помощь и не имеете никакого уважения к себе, вам в любом случае нужны деньги. А если ты их не имеешь, каждый ебаный подонок будет смеяться над тобой, как захочет. Шэрон, Марк, а теперь еще и этот хуй ебаный в баре.

Билли закончил, застегнул ширинку и вернулся к барной стойке. Он спокойно улыбнулся хозяину:

- Дико, а ты не подумал о том, что этот старый мудак, которого ты выгнал отсюда, ушел и не заплатил за выпивку? Кажется, он просто тебя наебал. Он сидит сейчас у твоих пивных цистерн.

Диксон разволновался.

- Как? Что? Где он? - яростно взревел он. - Ну я ему покажу! Мне похуй, куда он пошел, я найду этого мудака!

С этими словами он бежит на улицу, во двор. Билли шагает за ним. Диксон бегает по маленькому асфальтовому четырехугольнику и огорченно озирается по сторонам. На улице ни души. Диксон растерянно смотрит на пустые цистерны. Затем замечает, что все двери забиты и выхода из этого дворика нет, и что-то подозревает.

- И где этот мудак?

- Его здесь нет, - тихо отвечает Билли. - Но его сын здесь.

- О-о-о ... - У Диксона челюсть отпадает, когда он слышит слова Билли. - Я же не знал, что это был твой отец, Билли, случилась страшная ошибка ...

- Это ты правильно понял, - холодно сообщает Билли Рентон, ударяя Диксона ногой прямо по яйцам, и наблюдает за тем, как тот со стоном оседает на холодную землю, весь красный от боли.

Вторым ударом Билли подчистую выбивает Диксону два передних зуба и хорошо задевает остальных.

Ленни с Пизбо тоже выходят на улицу, быстро оценивают ситуацию и тоже добавляют впечатлений своими тяжелыми бутсами поверженному врагу в знак солидарности со своим другом. И тут в игру вступает Крис Монкур, его губы растягиваются в довольной улыбке. Алек Нокс, пьяница-завсегдатай этого бара, которого Диксон не раз выставлял, тоже охотно участвует в этой специальной операции, добавляя еще несколько ударов по голове неживого тела хозяина бара.

Пизбо быстро шагает к барной стойке, кивает Гранти, отталкивает перепуганную барменшу и открывает кассу. Выгребает из нее все банкноты и даже монеты, в то время как Лэнни хватает бутылку виски с полки и швыряет ее в телевизор. Три старших парня, которые играют в домино неподалеку от теперь разбитого экрана, испуганно оглядываются и снова возвращаются к своей игре. Гранти вознаграждает их взглядом, полным упрека. Вражеская сторона быстро убирается восвояси, дав инструкции персоналу о том, что они должны рассказать полиции. Они договорились на том, что трое джамбо из Драйло нанесли ущерб пабу и его хозяину.

Мусоропровод

Утренний свет совсем не красит эту комнату, потому что здесь воняет, как от рестлерской подмышки. Эти мудаки просто кидают мусор в угол, у нас есть небольшой пластиковый контейнер, которого уже не видно из-под кучи дерьма, и сейчас речь идет о выносливости - надо определить того, кто не выдержит первым и уберется. Особенно это касается ебаных бутылок из-под пива.

Звонит телефон. Я отвечаю.

- А можно Саймона? - наверняка какая-то роскошная телочка.

- Его нет сейчас. Что ему передать?

- Скажите ему, что Эмили Джонсон со станции «Южный Кен» хочет с ним встретиться, - просит она и оставляет мне номер, который я записываю в блокнотик, лежащий у аппарата.

Я иду на кухню и понимаю, что не могу больше этого терпеть. достаю пару огромных пакетов для мусора и начинаю набивать их хламом, который валяется по всей нашей квартире.

- Уже получил чек от Хакни, Никси? - спрашивает Рентс, мудак ебаный, который ходит по квартире в одном белье и футболке, демонстрируя свои худые ноги, чем очень напоминает Джона Бифрана, будь он таким же бледным и рыжим.

- Нет, пожалуй, еще не дошел, - отвечаю я и иду к мусоропроводу, потому что эти мудаки точно не оторвут задницы от дивана или матраса. Они все время под кайфом; ебаные отбросы считают, что когда героин курить, то это не считается, а нам уже в понедельник на работу выходить. Нас записали на один рейс с тем мудаком Мерриотом. Поэтому если они обосрутся ...

- Кто звонил?

- Очередная телка, искала Кайфолома, мог бы и не спрашивать, - отвечаю я, выходя в коридор.

Здесь довольно прохладно, но я чувствую в воздухе запах весны.

Вдруг я слышу громкое сопение, и когда поднимаюсь по лестнице этажом выше, то вижу, что соседский пацан несет в руках щенка, черную крошку, и запихивает его в ебаный мусоропровод! Маленький, милый детеныш!

- Эй! Сука, оставь его!

Я бегу к нему, но мои ноги запутываются в пакетах с мусором, я слышу, как он открывает дверцу, и щенок исчезает в трубе, как кролик в шляпе фокусника. Я слышу, как он летит вниз и кричит.

- Мудак, блядь, малый! - возвращаюсь я к малому подонку, еле держу себя в руках.

- Мама сказала, чтобы я от него избавился, - равнодушно отвечает он.

- Отнеси его обратно в зоомагазин, маленький говнюк!

- Он уже закрылся. Мама сказала, если я вернусь с ним домой, она меня убьет!

- Тупень, бля ... - я прыгаю в лифт вместе с пакетами, потому что не могу бросить их в мусоропровод прямо на бедную животное.

Я выбегаю на первом этаже возле комнаты, где собирается мусор. Она закрыта, я вижу, что мусор не вывозили с самого понедельника. Господи, выжил ли он после падения? Впрочем, здесь должно быть мягко. Надо проверить. Я оставляю пакеты у дверей. А здесь холодно, мне трудно сосредоточиться, и я возвращаюсь к летнице. Блядь! Я вижу, как из лифта выходит она. Одна. На ней голубой жакет. Сигарета в руке. Марша.

Она выглядит уставшей. Ее глаза опухшие и красные.

- Марша! Стой! Подожди.

- Чего тебе надо от меня? - спрашивает она и смотрит на меня, как на дерьмо.

Я не могу от нее взгляда оторвать.

- Я хочу поговорить с тобой. О ... ребенке.

Она резко поворачивается ко мне и заглядывает мне прямо в глаза.

- Нет никакого ребенка, понятно? У меня уже достаточно детей, - отвечает она и поправляет на себе желтую футболку.

- Что ты говоришь? Что ты сделала?

Она широко улыбается и говорит:

- Избавилась, разве непонятно?

- Что-что ты сделала?

- Моя мама сказала, что я совсем еще ребенок, чтобы иметь столько детей.

- Как-то поздно она спохватилась.

- Тебе надо знать только то, что ребенка больше нет.

- Как это? Что ты имеешь в виду?

- Не хочу тебя больше видеть никогда. - вдруг она начинает кричать на мне: - Сгинь с глаз!

- Но нам надо было все обсудить ... Мы были ...

- Чем мы были? О чем поговорить? - спрашивает она так, что ее, пожалуй, слышит весь Лондон. - Мы встречались, потом я тебя бросила. Я была беременна, теперь - нет.

- Но ты не сама себе ебаного ребенка сделала! Она была моя, я тоже имел право принять участие в решении ее судьбы!

- Нет, ничего ты не имел, - кричит она, на ее лице читается неописуемый боль.

Мой ебаный ребенок ...

Я чувствую, как кровь бежит по моим венам быстрее, и вижу, как она бежит от меня, как она идет мимо, а джинсы тесно обтягивают ее маленькую попу. Она всегда движется так изящно, как модель на подиуме во время показа.

- Пожалуйста, вернись, дорогая, - вырывается у меня, и я бегу за ней. Не знаю, слышала меня моя девочка, но она даже не оглядывается и тем более не останавливается, идя между домами Фабиана и Раскина.

Затем я слышу этот страшный шум, смотрю вниз и вижу, как огромная овчарка обнюхивает мои яйца. Какой-то толстый скинхед кричит ей:

- Хетчет! Фу!

Собака бежит к нему, а я снова вспоминаю о маленький щенке, запертом в комнате с мусором. Я спешу назад, в квартиру, где на диване сидят Марк и Кайфолом и курят героин. Господи, прямо среди бела дня ...

- Праздник ... Мы приступаем к работе ... - гнусавит Марк, совсем не понимая, что плетет. - Маленький праздник, Никси.

Я не хотел ебаного ребенка, она правильно поступила. Но я хотел помочь, вот и все. Чтобы задержаться хоть на немного в ее жизни.

Кайфолом говорит сам с собой, как и все обдолбанные наркоманы.

- Да Люсинда, бля, чем хуже с ней ведешь, тем больше она тебя хочет; она ищет в тебе отца. Ее уговорить - раз плюнуть. Только так у меня что-то останется, Никси ... Хоть какая-то копейка, бля ...

Рентс кладет трубку на журнальный столик. И здесь его тоже начинает штырить.

- Мне пришлось дать Бэгби совет по его криминальной карьере на Новый год. Мне! В этом моя проблема; я слишком стараюсь быть хорошим парнем из Лейта, мне не хватает лоска для того, чтобы стать типичным студентом. Все моя жизнь полна неопределенности... - говорит он и падает на диван.

Я становлюсь перед ними.

- Слушайте, - настойчиво говорю я, - мне нужно, чтобы вы оба постояли на стреме. Один - на четырнадцатом этаже, второй - на пятнадцатом. Не позволяйте никому выбрасывать мусор.

Конечно, Марк сразу начинает спорить:

- Но сейчас начнется наш любимый «Королевский суд» ...

- На хуй его! Там щенка заперли в мусорной внизу! Ебаные вы наркоманы тупорылые!

Когда я иду от них, то слышу, как Марк говорит Кайфолому: - Психоз. От спида. Классические симптомы.

Ах ты подонок; ебаный шотландцы, они мне весь мозг съели! Я изо всех сил лечу вниз. Сторожа уже давно у нас не работают из-за повсеместных сокращений в городе, но я встречаю полную чернокожую женщину, которая рассказывает мне, что у некой миссис Мортон с третьего этажа есть ключи.

Я бегу туда изо всех сил, потому что щенок, если это маленькое создание вообще пережило падение, уже может быть погребен под очередной порцией чьего-то мусора или прибито пустыми бутылками. Я взлетаю на третий этаж и нахожу табличку с именем «Мортон» на дверях квартиры 2/1. Я отчаянно стучу, пока мне не открывает мясная бочка, которая претендует на почетное звание женщины.

- Миссис Мортон?

- Да ...

- Мне нужны ключи от мусорной. Только видел, как соседские дети кинули щенка в мусоропровод, хочу его освободить.

- Не могу ничем помочь, - отвечает миссис Мортон. - Сначала покажите разрешение.

- Но сегодня суббота!

- Совет работает по субботам. По крайней мере, кто-то там точно есть.

Я спорю с ней, но старая сука не уступает. По крайней мере, позволяет мне воспользоваться ее телефоном. Я звоню в совет, и моя кровь закипает, когда я пытаюсь передать им всю серьезность ситуации, они перебрасывают меня на отдел очистки, те, в свою очередь, отсылают меня к жилищному отделу, там советуют мне связаться со службой окружающей среды и здоровья, которые соединяют меня с центральным офисом, где мне предлагают обратиться в их местный офис, а те рекомендуют позвонить в Королевское общество защиты животных от жестокости, блядь! Все это время миссис Мортон безжалостно таращится на меня, постукивая пальцами по стене.

Я весь вспотел, будто какой-то извращенец, потому что нервничаю из-за бедного животного, и решаю позвонить своему другу Дейву, который работает в местном совете; слава яйцам, он на месте.

- Пожалуйста, делай что хочешь, друг, но ты помочь мне получить ключи от мусорной дома Беатрис на Холле-стрит. Это срочно!

Надо отдать должное Дейву, он не задал мне ни одного вопроса.

- Попробую. Жди у телефона, я скоро с тобой свяжусь. Номер?

Я диктую ему номер, написанный на аппарате, кладу трубку и сразу натыкаюсь на нападение старухи, которая хочет выставить меня за дверь.

- Я не позволяла вам давать мой номер своим друзьям, - начинает она, - и тем более – каким-то незнакомцам.

- Я дал работнику совета, а не какому-то незнакомцу.

- Они все там проходимцы!

- Здесь вы правы, - соглашаюсь я, и она начинает жаловаться, как погано совет относился к ней все эти годы, но я думаю только о Марше и бедное щенка.

Через пятнадцать минут в конце концов звонит телефон, слава Богу, это Дейв, благослови, Господи, этот гнусавый ливерпульский акцент:

- Таксист уже везет тебе ключи. Придется ему заплатить, но он едет с соседской жилой службы, тогда это обойдется тебе лишь в пару монет. Ключи должны быть у меня в пять часов, сегодня.

- Я - твой вечный должник, друг.

- Это точно.

Я бросаю трубку, покидаю старуху и бегу на первый этаж. там очень холодно, поэтому я застегиваю куртку на все пуговицы. Мне не пришлось ждать долго, совсем скоро ко мне подъехало такси с каким чучмеком за рулем, который протянул мне ключи - огромную связку, которую я прячу в карман и отправляю его.

Я открываю огромные черные деревянные двери, и меня чуть не сносит волной ужасного запаха. Я нащупываю включатель, и слабая желтая лампочка тускло освещает комнату. Я направляюсь к алюминиевой цистерне на колесах. Она - почти семь футов. Как мне заглянуть в нее?

Затем я вижу в комнате множество старой, поломанной мебели, расставленной у стен. Я закрываю за собой дверь, чтобы ни один мудак не потревожил меня. Весь пол завален хламом, поэтому мне не так легко добраться до цистерны. Я приставляю старый буфет, запрыгиваю на него и заглядываю в мусорную цистерну. Она почти полная, всюду летают мухи, которые хотят сесть на меня, словно я - один с тех несчастных детей из Африки, фото которых я видел когда-то в журнале. Но я не вижу собаки.

- Давай, мальчик ... Ко мне, ко мне ...

Но я ничего не слышу. Я залезаю в цистерн, и мои ноги увязают в сжатом дерьме. Едва удерживаюсь, чтобы не блевануть, весь дрожу, что в ебаной лихорадке. Я запускаю руку в кучу какого-то редкостного дерьма, а когда достаю ее оттуда, то вижу, что теперь мои пальцы покрыты настоящими ебаными экскрементами. Я снова сдерживаю позыв к рвоте, снова и снова лезу к этой куче хлама. Это просто ужасно, здесь можно найти что угодно: подгузники, домашний мусор, баночки из-под джема, использованные гондоны, бутылки, окурки и картофельные очистки. Здесь было все, кроме ебаного щенка.

Вдруг я слышу громкий шум из трубы над своей головой и отпрыгиваю на другой конец цистерны. Едва успел, потому что в следующее мгновение на место, где я стоял, падает мешок с бутылками. Мудаки, чуть не убили меня! Пожалуй, это кто-то именно с тех этажей, которые я приказал сторожить этим ебаным шотландцам! Вонь стала еще сильнее, она чуть не обжигает мне ноздри, у меня даже в глазах начинает щипать, я почти ничего не вижу.

Ебаный пес не мог пережить этого. Видимо, его раздавило мусором, и теперь он похоронен где-то на дне этой цистерны. Я вдыхаю старую пыль и запах дыма, и они достигают моих легких так ощутимо, что я взрываюсь кашлем и блюю. Я почти ничего не вижу сквозь слезы на глазах. Мне так плохо, я уже собираюсь выбраться отсюда, когда вдруг слышу, как кто-то возится в ближней кучке мусора. Я начинаю рыться в ней и вытаскиваю оттуда что-то похожее на мокрую газету, но это - щенок, он лежит в яичной скорлупе, использованных пакетиках из-под чая и остатках картофеля. Оно смотрит на меня своими огромными глазами. Но я вижу что-то в его рту.

Я снова чувствую готовность расстаться с содержимым своего желудка, когда разглядываю внимательно эту добычу. Это - кукла, маленькая кукла. Почти двенадцать дюймов пластика, увенчанных большой головой и костлявыми конечностями. Она похожа на какого-то пришельца, залитого томатным соусом и покрытого разнообразным грязью. Собака держит куклу за ногу. Мне это совсем не нравится. Кровь стынет в жилах, у меня стучит в ушах. То, как кукла свисает с челюсти щенка ... хорошо, хоть глаза у нее закрыты, но веки немного вздрагивают, когда щенка шевелится. У куклы черные грязные волосы. Рана на голове, из которой выливается какое-то светлое вещество. Это не кукла ... Это больше похоже ...

До меня доходит ...

Эта ножка ...

Мое лицо ...

Ее крошечное лицо ...

Я не могу пошевелиться. Просто сажусь прямо на мусор, смотрю на щенка и на этого окровавленного ребенка с кожей цвета кофе. Пес выпускает ее из зубов и ползет ко мне. Я беру его на руки, чешу ему шейку. Он такой теплый, тихонько скулит, я даже вижу, как его ноздрей вырываются струйки горячего дыхания в этой ледяной комнате.

Не могу отвести взгляда от этого ... создания, которое лежит в мусоре. Его глаза закрыты, будто оно спокойно спит.

Как мне плохо ...

Это - не ребенок. Язык не повернется назвать так это создание. Нужно быть больным на всю голову, чтобы называть это ребенком. Надо убираться отсюда. Но надо проявить хоть немного уважения к нему. Я не могу просто взять и бросить его здесь, будто какой-то хлам. Это же каким надо быть подонком, чтобы так поступить

Господи, что же она сделала?

Не знаю, что нужно делать в таких случаях, надо выбираться отсюда, и здесь позади меня падает еще один мешок с мусором, больно ударяя меня по спине, надо поторопиться. Щенок лижет мне руку, я прижимаю его к боку и лезу вверх. Затем покидаю эту комнату и закрываю за собой дверь.

И вот я, весь такой вонючий, целую вечность иду по улице, пряча щенка под курткой. Солнце уже садится, я все дрожу от холода, когда добираюсь до канала.

Щенок прекратил скулить, видимо, тоже замерз. Кажется, задремал малой. Все, о чем я могу думать, - это то создание из мусоропровода. Первый вопрос, который мучает меня, - почему, потом - как, и, в конце концов, - когда. Дата. Время. Жилищная служба совсем недалеко, я быстро добираюсь до нужного мне дома и оставляю ключи на ресепшн. Девушка за стойкой смотрит на меня, как на нищего, которого надо выбросить, но все же сдерживается. Не думаю, что я мог показаться ей хоть немного привлекательным тогда: я все провонял, весь покрытый каким-то дерьмом неизвестного происхождения, одетый в старую куртку, из которой виднеется ухо щенка. Я быстренько убираюсь оттуда и снова выхожу к каналу.

Что мне теперь делать ... О чем она думала? Уже поздно, но это противозаконно, я точно это знаю ...

Я гуляю по берегу, прохожу под мостами, потом на город начинает опускаться темнота. Щенок снова скулит, все громче и громче. Я понимаю, что время возвращаться домой, останавливаюсь только у супермаркета, чтобы купить немного собачьей еды. И вот, сделав огромный крюк по улицам, я снова в родном подъезде, шагаю к лифту. Добираюсь до квартиры, пускаю собаку на пол и иду на кухню, чтобы накормить этого малого говнюка ...

- Твой чек еще не пришел, Никси? Мне нужны деньги, друг, - начинает Рентон, но вдруг видит собаку, которая обнюхивает каждый угол нашего жилища. - У нас собака! Клево.

Только сейчас я замечаю, какие ужасные у Рентона мешки под глазами. Он сообщает мне:- Кстати, ты очень воняешь.

- Господи, Никси, а он прав, - подтверждает Кайфолом.

Я тоже не могу с ним не согласиться. Собака облизывает Рентону руку, они начинают играть со щенком.

- А давайте назовем его Чек, - предлагает Рентон.

Пока я насыпаю собаке еду в суповую миску, вижу, что они все это время курили героин.

- Он мне нравится, - говорит Рентон. - У меня ужасные вены. Я даже кровь сдавать не могу, потому что мне никогда не могут их найти.

- Пустая трата героина, - говорит Кайфолом. - Львиная доля сгорает в воздухе. Но я могу легко отказаться от героина. Я делаю это только потому, что в понедельник - наш первый рабочий день.

- Как можно, бля, так ничего не делать целыми днями? А?

- Отдыхать, - с этими словами Кайфолом довольно указывает в сторону кухни. -

Те ебаные бутылки, стоявшие там уже столько месяцев, как думаешь, кто их взял и выбросил?

- Что-что ты сделал?

Нет, ну это мудак меня натурально убивает!

Я сжимаю кулаки от гнева, но они ничего не замечают. Затем снимаю куртку. Зажигаю трубку, вдыхаю это ебаное дерьмо в свои легкие так глубоко, что у меня кружится голова, и вдруг я чувствую себя значительно лучше. Мне даже похуй на то, что Кайфолом сейчас пиздит по телефону с кем-то из самой Шотландии, я даже не думаю о счете, который мне пришлют за неделю.

- Да, я хорошо ем, мама, даже за двоих. Нет, никто не забеременел. никаких бамбино. - Он зажимает трубку ладонью и шепчет нам: - Господи, блядь, Иисус! Ох, эти итальянские мамы ...

Я прохожу через всю комнату, чтобы повесить куртку на место. Затем сажусь, хватаюсь за голову и пытаюсь напрячь извилины. Слышать не могу этой ужасной музни, которую они поставили. Кажется, какой-то альбом «Пог». Я кричу им, чтобы они сделали тише.

- Это «Red Roses for Ме», Никси, я специально ради песни «Морские волки» ее включил, потому что мы теперь тоже моряки! - возражает Марк и в очередной раз показывает мне сингл этих их северных исполнителей.

Я делаю вид, что мне очень весело, и Марк снова передает мне трубку; я снова глубоко затягиваюсь. Легкие, а затем и вся моя голова наполняются этим дерьмом. Я откидываюсь на спинку кресла, наслаждаясь ощущением того, как моим конечностям растекается тепло, а в голове становится так пусто, что я забываю обо всем.

- Мне вообще похуй, - говорю я Рентсу. - Зачем вообще нужна эта музыка? Пустая трата времени, ты просто начинаешь верить, что дела у тебя не так плохи, как тебе казалось в начале. Это все равно, что аспирина выпить, когда болеешь лейкемией.

- Но это клево, - продолжает он, хотя я его уже не слушаю, теперь мне еще больше похуй, если это вообще возможно.

Здесь вообще уже больше никто никого не слушает. И это их постоянное «клево», к чему они тычут его к каждому предложения? Почему я никогда не слышал, чтобы шотландцы на телевидении так говорили? Я задумываюсь над этим и чувствую, как моим телом распространяется героин, вдруг успокаивая меня. Щенок ссыт в углу, я начинаю смеяться. Марк качает головой и говорит:- Слушай, а уж у тебя здесь мебель, Никси.

- Все мое - твое, - отвечаю я, именно это и имея в виду; но чем они мне отблагодарили за все это время?

- Не говори только Кайфолому, а то все окажется на барахолке на Бервик-стрит так быстро, что ты даже слово «героин» произнести не успеешь, - смеется Марк, но сразу же осознает, что только что сказал. - Нет-нет, я не из таких, но за Кайфоломом смотри.

Кайфолом кладет трубку:

- Схожу в парикмахерскую, надо приссести себя в порядок, - кажется, он пародирует того крутого парня, которого я видел на Новый год, Господи, какой же он был сумасшедший! Кайфолом проводит рукой по волосам и говорит: - Гребанные обязанности верховой езды ночью. Это совсем не будет скромным.

Бедный старый Фрэнк, пожалуй, сейчас икает, как безумный, в своей Шотландии, потому что они все время смеются над ним. Да, он не из тех, с кого можно покритиковать в лицо.

- На это нужно много времени, - говорит Рент. - И я не о сексе, я о том, чтобы ты снова стал красавчиком.

Кайфолом показывает ему V пальцами и идет по своим делам.

- Ты не против, если я позвоню одному другу из Эдинбурга? Я оставлю тебе деньги за переговоры, - просит Рентон с обычной своей одурманенной улыбкой , подперев рукой подбородок.

- Звони уже, бля, - позволяю я, потому что мне сейчас действительно наплевать на все.

- Хорошо, - улыбается он, демонстрируя свои желтые зубы. - Только еще разок покурю ... коричневого ... всегда напоминает мне спелую дыню по цвету.

Затем подзывает к себе собаку:

- Чек ... Иди сюда, мальчик ... клевое имя для собаки. Господи, я же договорился встретиться со Стиви в Вест-Энде, бля, я - баклан ... Нормальный парень, свой в доску. Надо встретиться ... Только еще разок ширнусь...

И тут я понимаю, что тоже хочу еще, даже больше - я чувствую себя, как утомленный голодом российский деревенщина во французской кондитерской, потому что с понедельника мы приступим к работе.

Уотер-Оф-Лейт

Опять светает. Так всегда бывает. Лиззи помнила его еще со школы, он играл в футбол. Всегда казался неплохим парнем, к тому же выглядел очень хорошо. А она была честолюбивой художницей, продолжала получать образование с шестнадцати лет, посещала различные дополнительные занятия. Еще с детства ее окутывала завеса стремления, которая всегда разделяла их.

Вернувшись в колледж после Нового года, Лиззи сразу попала в очень неловкую ситуацию. Когда она несла портфолио в комнату своего наставника, случайно услышала, как Клифф Геммонд разговаривает с каким-то другим преподавателем. Она уже собиралась постучать в открытую дверь, но вдруг замерла на месте, услышав свое имя, и начала слушать, как они раскладывают ее жизни по полочкам:

- Выглядит девочка просто шикарно, но у нее нет никаких признаков таланта. Думаю, ее родные сделали ей медвежью услугу, когда поддержали ее и заставили поверить в то, что у нее есть хорошие навыки в рисовании и какие-то идеи, но, честно кажется, в ней нет ничего ... - говорил Геммонд тем самым усталым тоном, каким он всегда при ней упрекал других и который она никогда не надеялась услышать по отношению к самой себе.

Вдруг хрустальный пол, который Лиззи сама построила для себя в своем воображении,начал трескаться под ногами, и она полетела в бездну. Кровь стучала в ушах, ее тело охватило странное оцепенение. Она завязала волосы в хвостик. Затем глубоко вздохнула, сама не зная, сможет ли она теперь собраться с духом и пересечь этот коридор. Она оставила портфолио прямо на полу у его кабинета и побежала вниз по лестнице, стремясь оказаться за пределами колледжа как можно скорее. Было холодно, но Лиззи совсем этого не замечала, сидя на скамейке в парке и разглядывая грязь на своих сияющих кожаных туфлях. Затем она откинула голову назад и стала любоваться луной, которая нетерпеливо ждала тот момент, когда примет оранжевый свет солнца, которое пользовалось своими последними часами в сегодняшнем уже почти ночном небе. Как ей теперь можно считать себя художником? Это все было проклятое тщеславие и потворство ее прихотям!

Она почти не замечала футбольной игры, какую проводили всего за несколько ярдов от нее. Но он заметил ее, такую задумчивую и расстроенную, и едва дотерпел до того момента, когда судья просвистел о завершении игры, потом быстренько переоделся и побежал к ней. Томми Лоренс почувствовал, что это - его шанс, сама судьба повернулась к нему лицом; поверхностный душ совершенно отвергал возможность пригласить ее куда-нибудь выпить, поэтому он просто побежал к ее одинокой фигуре. Затем он присел рядом с ней, весь такой особенный со своим честным и хорошим лицом и копной мокрых русых волос.

Лиззи даже не стала отрицать, когда он сказал, что она выглядит расстроенной. Они купили кофе, он просто выслушал ее. Он заметил, что она даже не сердится - просто рассказывает свою историю с какой-то отрешенностью, впрочем, возможно, так у нее проявлялся шок. Томми инстинктивно знал, что ему надо заставить Лиззи почувствовать гнев и естественную гордость.

- Это просто видение одного человека, - объяснял он ей. - Вообще странная история, уверен, ты просто ему нравишься.

И действительно, она начала понимать, почему так случилось. Это все Клифф Геммонд, это исключительно его вина. Он не раз и не два приглашал ее выпить или просто посидеть вместе за чашкой кофе. У него была соответствующая репутация. Эта идея действительно имела смысл. Она всегда отказывала этом эгоистическом хлыщу, этому старому извращенцу, а сейчас он отплатил ей - очень жалко и горько для нее.

- Он просто предвзятый козел, - заявил Томми. - Нельзя позволять этом подонку так опускать тебя.

- Ага, - согласилась Лиззи, - у него нет ни единого шанса!

Она благодарно посмотрела на парня, вдруг поняв, что именно он воскреси только ее уверенность в себе.

- Надо пойти и забрать твою папку.

- Бля, точно, - встала Лиззи. Теперь ее жизнь снова казалось ей важной. И все это - благодаря Томми Лоренсу из Лейта.

Ее папка стояла на месте, именно там, где она оставила ее, в коридоре. Она взяла ее, и как раз тогда на пороге своего кабинета появился Клифф Геммонд.

- Лиз! Вот ты где. Разве мы не должны были встретиться час назад?

- Должны. И я приходила. Но слышала ваш разговор с Бобом Смерфитом.

- О-о-о ... - вздохнул мгновенно побледневший Клифф, заметив, что Лиззи пришла не одна.

Затем Томми подошел к нему опасно близко, и Геммонд ощутимо напрягся, невольно отступив назад.

- Да, мы о вас наслышаны, - обвинил его Томми и прищурившись посмотрел на него.

- Думаю ... случилось ... непон ... - Здесь Клифф Геммонд запнулся, и слово «понимание» безнадежно застрял у него в горле.

- Невежливо говорить о людях за их спинами. Особенно – говорить плохие вещи. Или вы хотите повторить то, что тогда сказали?

Как человек, который нутром чувствовал силу искусства и слишком любил молодых художниц из Глазго, Клифф Геммонд не мог позволить себе показать слабость перед глазами справедливо возмущенных. Если бы Лиззи пришла сама, он бы еще попробовал все объяснить, что-то придумать, но сейчас он чувствовал себя маленьким и совсемнезначимым по сравнению с этим высоченным, спортивным парнем, чьи манеры и акцент четко говорили о его происхождении из тех уголков карты города, которые Хэммонд и видел только на карте; оттуда, куда направляются автобусы с соответствующей надписью на лобовом стекле; оттуда, где случаются те жестокие истории, о которых он читал случайно в газетах; оттуда, куда он сам не поедет ни за какие деньги. Уголок его рта начал спазматически вздрагивать от этой нервной ситуации.

Именно этот неконтролируемый рефлекс спас Геммонда от избиения. Презрение Томми к трусости мучителя Лиззи мгновенно превратилось в отвращение к себе, потому что он понимал, какое впечатление он сам производит на людей. Оба мужчины стояли, будто парализованные, пока не вмешалась Лиззи.- Пойдем, Томми, - попросила она, дергая его за рукав; и они отправились в ближайший бар.

Так Томми появился в ее жизни две недели назад, и они стали неразлучными. Но быстрым Томми, кажется, был только на футбольном поле. Поэтому прошлой ночью Лиззи взяла дела в свои руки, пригласила его выпить, а потом затащила к себе домой и пригласила в постель. И ей так понравилось, что она готова была провести так всю жизнь.

И теперь полуденное солнце светило на них сквозь шторы. Лиззи смотрела, как Томми спит, по его довольную улыбку. Подобно книгам на полках и рисункам на обоях в ее комнате, он тоже обещал отнести ее на небеса. Хотя то, что она слышала о нем в городе, разбивали вдребезги эту однозначную позитивность; она знала некоторых из них, с кем он дружил, - точнее, слышала о них. И когда ей рассказывали всякие истории о них, слово «позитив» точно не приходило на ум. Пожалуй, это все - иллюзия, которая всегда возникает после секса, но может хоть кто выглядеть плохим во сне? Даже отбросы типа Фрэнка Бэгби, наверно, похожи на ангелов небесных, когда спят зубами к стенке. Не то чтобы она хотела это проверить ... Сложно представить, что Томми, такой милый парень, дружит с таким ничтожеством, как Бэгби. Лиззи не могла понять, почему он проводит время с этими извергами.

На подоконнике громко заворковал голубь, и Томми открыл глаза. Он несколько минут глаз не сводил от Лиззи, которая сидела рядом с ним и читала «Бойню номер пять, или Крестовый поход детей». Она надела очки; он никогда не видел их на ее лице. Ее темные вьющиеся волосы были собраны в высокую прическу. На ней была футболка. Ему стало интересно, когда она проснулась и успела ли надеть свои голубые трусики.

- Доброе утро.

- Доброе утро, - с приветливой улыбкой повторила Лиззи.

Он поднялся на кровати, опершись локтями на подушку, чтобы лучше разглядеть ее комнату, где так приятно пахло свежестью.

- Хочешь позавтракать? - спрашивает Лиззи.

- Ага ... - соглашается он. - Э-э-э ... А что у тебя есть?

- Думаю, в холодильнике найдется пара яиц. Будешь яичницу с тостами?

- Было бы здорово.

Вдруг они слышат, как кто-то очень зло стучит в дверь.

- Кто это, бля, может быть? - гневно спрашивает Лиззи вслух, но все же встает и надевает халат.

Затем девушка смотрит на Томми, тот смотрит в ответ на нее. Она надевает трусики, но он все равно сразу возбуждается, когда окидывает взглядом ее стройную фигуру.

- Забей, не открывай, - просит он.

Ей нравится ход его мыслей, но в дверь снова стучат - настойчиво, как обычно позволяют себе разве что полицейские.

- Звучит так, будто это действительно важное дело.

Лиззи на мгновение вспоминает о своей соседке, Гвен, но она уехала на выходные к родителям. Именно поэтому она так спокойно привела Томми к себе. Она находит свои тапочки со смешными кошачьими мордами и идет по коридору к двери, которые снова вздрагивает под чьими-то крепкими кулаками, которые выбивают по ним ритм, похожий на тот, что слышала вчера она в своей голове от крепкого вина.

- Ладно! Я уже иду!

Она открывает дверь и удивленно находит за дверью Фрэнсиса Бэгби.

- Томми у тебя?

Лиззи просто дар речи потеряла. Она привела к себе Томми, а этот мудак уже знает ее адрес!

- Извини, что побеспокоил, - Бэгби пытается скрыть улыбку, но хорошо заметно, что он совсем не переживает.

- Подожди здесь, - приказывает она и возвращается в комнату.

Бэгби остается на пороге, поэтому она даже дверь закрыть не может. Лиззи испытывает на себе его взгляд, пока шагает по коридору. Девушка заходит в спальню и видит, что Томми уже встал и одевается. Ему показалось, что он услышал голос Бэгби, конечно, это невозможно. Но лицо Лиззи четко говорит ему, что он не ошибся.

- Это к тебе. Когда он идет, Лиззи переполняют чувства, и она начинает снова тщательно все обдумывать.

- Высокие результаты, Томми, мальчик мой! - взывает Франко, только Томми появляется в коридоре.

Весь гнев куда-то сразу исчезает, и Томми не сдерживает улыбки.

- Что ты здесь делаешь?

- К тебе зашел, блядь, тупень! В этом подъезде живет моя кузина Аврил: ничего из того, что происходит в Лейте, не проходит мимо ушей Франко, никогда об этом, бля, не забывай. Смотрю, ты получил первый приз ночью, а, Томми? Маленькие ебаные художницы - самый сок! А я думал, по таким только Кайфолом ударяет, бля!

Томми улыбается и поворачивается в сторону спальни. Холод касается его оголенных рук, и футболка здесь бы пригодилась. Бэгби, одетый в адидасовские футболку и теплую куртку, от холода явно не страдает.

- Так что тебе надо, Франко?

- А сам, бля, как думаешь? Зачем я здесь распинался только что? Если ты толькоо всякой хуйне сейчас думаешь, это не моя, на хуй, проблема! Едем в Абердин. На один день. Встречаемся на Истер-роуд. Покажем этим мудаком, как надо тусить. Ты, я, Сейбо, Нелли, Декс, Салли, Ленни, Рики Монаган, Доп Сазерленд, Джим Сазерленд, Ченси Маклин и еще наши. Ларри выпускают из больницы!

Поиграем, как в старину! Старая школьная компания снова собирается вместе!

Только Кочерыжку не могу достать - он сейчас вместе с Рентоном и Кайфоломом в Лондоне, и небольшая потеря. Всегда они отмазываююся, когда дело до изрядной драки доходит, бля.

Томми возбужденно слушает тираду Франко, но не может поверить своим ушам.

- Да, мы все едем. И Второй Призер также. Он даже бухать не собирается, будто в последний бой идет! Ха-ха, ненавидит бухло этот мудак. Будет весело смотреть на него в компании тех Абердинских мудил типа Бобби Чарльтона! Напомни мне - это он в свои двадцать два лысый, как хуй?

- Ага, - улыбается Томми, вспоминая этого рыхлого парня с залысинами, которые тот пытался безрезультатно скрыть остатками тугих мелких кудрей; он как-то устраивал в Абердине засаду на Кинг-стрит возле бара «Питтодрай». - Кстати, я его видел недавно где-то неподалеку.

- Да, вероятно, это он и был, - яростно смотрит на него Франко. -Хотя он так просто по Лейту редко шатается. В последнее время много овцеебов понаехало на финал европейского чемпионата по футболу, бухают в наших пабах, трахают наших ... - вдруг Франко прерывается и смотрит на Томми.

Томми не сдерживается и спрашивает:

- Овец?

Франко затыкается на несколько секунд. Он спокойно молчит, однако, кажется, в коридоре становится мало места. Но затем на его губах появляется едва заметная улыбка, и вот он уже громко хохочет, и Томми успокоено выдыхает.

- Добрая шутка, бля! Ну что, собирайся, - говорит Бэгби и сбегает вниз по лестнице. Затем он оборачивается, пристально смотрит на Томми и говорит грозно, почти рычит:

- Не заставляй нас долго ждать.

Томми закрывает за ним дверь и пытается собраться. Из спальни сразу выходит Лиззи, скептически прикрывая рот рукой, выражение на ее лице будто спрашивает: ну так что?

Эта ситуация сразу ухудшает его дела, подавленность меняется чаем.

- Франко ... Я забыл, что договорился поиграть сегодня с ребятами.

- Мне не нравится, когда утром на моем пороге появляются какие-то психопаты, Томми.

- Франко - неплохой парень ... - говорит он, сам не веря в свои слова. - Его кузина живет, кстати, под тобой. Аврил.

- Да, я ее знаю. Трое детей, и все от разных отцов, - неодобрительно отвечает она, но вдруг он видит на ее оскорбленном лице раскаяние. - У нас нет молока.

- Я выйду и куплю нам к завтраку, - предлагает он.

Томми надевает свитер, прежде чем выйти из квартиры. Он чуть ли не подпрыгиваетот радости, оказавшись на лестнице. Одна только мысль бурлит в его голове: мы с Лиззи. Даже Франко нам не помешать. А это уже результат.

На улице появляется все больше и больше людей, особенно часто среди них встречаются иностранцы с нетвердой походкой, которые всю ночь тусили по барам, но бывают и те, кто вышел подышать утром свежим воздухом. Когда Томми проходит мимо телефонной будки, он вдруг чувствует, как она притягивает его к себе, он вспоминает слова Франко - хитрые и коварные, но к тому же еще и правдивые: «Смотрю, ты получил первый приз ночью, а, Томми? Маленькие ебаные художницы - самый сок! А я думал, по таким только Кайфолом ударяет, бля!».

Он возвращается к будке и звонит в Лондон. Слышит отдаленные голоса в трубке, закидывает в автомат пару монет.

- Алло? Алло? На связи!

Это Рентон, его чуть слышно.

- Марк!

- Томми ... Не поверишь, мы как раз собирались позвонить тебе ... Что я только что тебе говорил, Никси?

Томми сразу узнает знакомый говор кокни; это тот парень, с которым мы встретились в Блэкпуле и который потом пришел к нам на Новый год. Никси.

- Да, Томми, друг! Приезжай сюда и забери от меня этих проклятых шотландцев! Мы завтра отплываем, а они, бля, не могут ...

- Нет, друг, теперь ты за них отвечаешь. Нам эти говнюки здесь не нужны!

- Опять бесполезная попытка ... Хорошо, парень, пока ...

- Пока, друг!

Трубку снова берет Рентс.

- Как там старушка-Шотландия, Тэм?

- Как всегда. Бэгби только ко мне пришел, как всегда вовремя.

- Ага ... Парню просто не хватает внимания ...

- Хочет устроить игру в Абердине. В Локенде ему теперь плохо, поэтому он хочет, чтобы мы сыграли с какими-то мудаками, которых я даже не знаю И что мне с того, что эти абердинские ребята набили кому-то морду по его заказу? Бэгби воодушевлен этим дерьмом, как и всегда. Он на шесть или даже семь лет старше тех малых мудаков. Выглядит жалко.

- Ты же знаешь Генералисимо. Всегда такой агрессивный. Это у него в крови ... - Рентон заходится странным смехом, которого Томми никогда от него не слышал.

- Это что такое было?

- Кайфолом говорит, что это у Бэгби просто секса не хватает.

- Не знаю, не знаю ... Но Саманта Френчард из Пилтон родила, а он сейчас с этой Джун Крисхолм.

- Да, но заставлять Франко трахать себя в первую очередь - для этого нужна чертовская решимость. А ты сам как? Отношения, девушка? Или только наркота?

Пауза. Вдруг Рентон кричит:

- Ха! Угадайте, кто только потрахался и звонит нам, чтобы похвалиться?

- Да, я действительно встретил одну девушку пару недель назад. У нас все хорошо, хотя

мне и не нравятся всевозможные сопли такого рода.

- Да, только ты ей всунул теперь, пожалуй, ни на минуту не задумавшись. Мы ее знаем?

- Лиззи, Лиззи Макинтош.

- Не пизди!

- Правду говорю. Мы встречаемся, все серьезно.

- Ой бля! Ультрасексуальная Лиззи-ботанша ...

- Что? - доносится до Томми крик Кайфолома. - Томми трахает Лиззи Макинтош?

- Да, я и сам не верю, - отвечает ему Рентон и снова говорит в трубку: - Я и сам когда-то представлял ее, когда дрочил ... Ой, а я рассказывал тебе о дне, когда я спалил Бэгби, как он дрочил на нее на спортивной площадке в школе? То есть не на нее непосредственно, а просто представляя ее ...

- Марк, я сказал тебе - мы встречаемся! - запротестовал Томми, вспоминая, какую невероятную взрывоопасную комбинацию представляют собой Рентс и Кайфолом.

Быстро уставая от заебывания друг друга, они всегда переключаются на издевательства над другими, действуя синхронно, как бешеные близнецы.

Связь снова почти прерывается, но в конце концов Томми снова слышит Рентона:

- Да, извини, Тем, нам надо было быть ... более терпеливыми, больше уважения показать ... Результат, хвалю. Сам-то я ни с кем не трахаюсь, но Кайфолом ... Кайфолом - это Кайфолом, верно говорю?

- Да, у меня здесь фестиваль англоидских кисок! - кричит Кайфолом прямо в трубку.

- А мы взяли собаку, - продолжает Рентон. - Никси хочет назвать ее Клайдом,в честь Клайда Беста, потому что он у нас - черный лабрадор, но мы с Кайфоломом уже зовем его Чеком, а он отзывается ...

Гудки оповещают меня о том, что наше время почти вышло.

- Молодцы. Увидимся, Марк.

- Ладно ... Передай от меня Лебедю ... - начинает Рентон, но, к радости Томми, связь прерывается, прежде чем он сам бросает трубку.

В магазине Томми покупает молоко и газету. Его выбор сначала пал на «Рекорд», потом он решает, что «Скотсман» может сильнее впечатлить Лиззи. Он берет газету и уже собирается передать ее продавцу, но вдруг меняет ее на «Гералд», вспомнив в последнюю минуту недавние их разговоры о сексизме. Он не знает, феминистка Лиззи или нет, но утром здесь много клиентов, поэтому он просто платит по счету.

Лиззи против Бэгби. За всю жизнь он не видел серьезного соревнования. В свои двадцать два он уже староват для того, чтобы драться с ребятами из Абердина или Локенда, это - ерунда. Ты уже вырос из этого дерьма. И тот Кевин Маккинли из Локенда - хороший парень, они встречались недавно, поиграли немного в футбол. Они встречались и на поле, и в раздевалке, и Томми совсем не хотелось вступать с ним в противостояние, он не хотел бы заставлять его смотреть на себя презрительно или с ненавистью. К тому же каждый раз этот парень Маккинли просто кивал и приветливо улыбался, будто хотел сказать: «Что было, то прошло. Игры для глупых мальчиков. Сейчас это не имеет никакого значения».

С местными сложнее. Они никогда не будут относиться к этой игре так, чтобы можно было сказать «что было, то прошло». Ничего не проходит просто так.

Однажды они точно станут ЛКСВ - Лейтовской Командой Среднего Возраста - и будут раз за разом проигрывать бои своей молодости. Но он не из их числа. Уже не первый раз он догадывается, к чему все идет, он видит другой выход - такой простой, такой естественный. Не надо никуда бежать. надо просто встретить кого-то особенного и просто попасть в параллельную Вселенную.

Томми никогда еще не влюблялся. Он хотел почувствовать что-то особенное в другихдевушках, с которыми встречался, однако у него никак не получалось. Но теперь любовь поселилась в каждой клеточке его тела: прекрасная, глупая, навязчивая, она отнимала все его время и мысли. Он всем сердцем жаждал вернуться к Лиззи, и эта бесшабашность пугала его.

Элисон поставила поднос с тостами и чаем на стеклянный журнальный столик и осмотрела свой родной дом, в котором собрались мебель из всех возможных эпох.

Маленькая гостиная с камином с семидесятых, посреди которой стоит викторианский шкафчик из красного дерева, современный дубовый гарнитур с небольшими лампами, которые перегорели еще до того, как они переехали на север. Ее отец, Дерек, никогда не умел расставаться со старой мебелью, постоянно накапливая их в квартире. Сейчас его ум и вовсе превратился в совокупность бессвязных мыслей, что она ясно видела с его разговора с ее братом, Калум.

- Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься? По-твоему, я вчера родился?

Калум презрительно смотрел на него, словно говоря: «Если бы ты родился вчера, нам бы всем лучше жилось».

- Отвечай!

Калум молчал: за все время с тех пор, как умерла их мать, он разве что пару слов сказал. Элисон знала, ему плохо. В любом случае, она сочувствовала своем брату, ненавидя то, как вел себя с ним отец. Она всегда считала его умным человеком, но гнев и отчаяние превратили его в настоящего идиота. Если бы он только знал, как по-странному выглядит в окружении этих украшений, висящие над камином, в этом шотландском пледе, которым окутал свои худые плечи?

Дерек вылил на сына следующую порцию назойливых клише:

- Я не хочу, чтобы ты допустил те же ошибки, допущенные мной твоем возрасте.

- Это нормально, Кале, - вмешивается Элисон в разговор, чтобы поддержать отца. - Естественно, что отец беспокоится ... да, папа?

Дерек Лозински не обращает внимания на старшую дочь, сосредоточившись на сыне.

Калум тайком смотрит беззвучный телевизор, где Даффи-Дак в очередной раз обводит вокруг пальца свинью.

- Ты же знаешь эту компанию. Проблемы. Большие проблемы. Я и сам это знаю. Вот увидишь!

С этим нельзя было спорить. их отец постоянно утомлял Элисон своими бесконечными воспоминаниями о своей молодости. О засаде на Кроуфордском мосту, на Босвел-стрит; стенка на стенку, затем - погоня за фанатами «Рейнджеров». Калум тоже был на последнем событии, он ещё острым краем камня порезал себе руку. Когда она просила брата рассказать его версию, он не отрицал слов отца, но подчеркивал, что Дерек и его тупой друг не могли принимать в этом участия, только фанаты и их компания.

Калум взял пульт, чтобы переключить на другой канал. Элисон посмотрела на экран.

Почему эта старая разрисованная шлюха читает новости в полдень? Удивительно, она обычно работает вечером.

- С кирпичом в руке! Собирался уже швырнуть ее в толпу! - кричит Дерек к Элисон.

Она послушно качает головой, хотя и не может представить себе своего брата с кирпичом в руках.

Когда Калум смотрит на отца, Элисон почти слышит, как тот думает: «Камень, ты, старый дурак, а не ебаный кирпич».

Дерек вздрагивает, устало качая головой.

- Борстал, вот что тебя ждет.

- Сейчас такие учреждения называют исправительными школами, - сообщает Калум.

- Не умничай! Неважно, как их называют, ты больше не будешь участия в таких мероприятиях!

- Я ни в чем не участвую! Только хочу новости послушать…

Калум смотрит сюжет о месте, которое Элисон очень хорошо знакомо. Это – ресторан «Грейпз», неподалеку от Банана-Флэтс, где жил раньше Саймон. Она слушает голос диктора Мэри Маркес: -... начали новую кампанию с целью спасти владельцев местных пабов от насилия.

Затем показывают этого старого, хозяина одного бара, который сидит в инвалидном кресле, с кривой улыбкой рассказывая о дне, когда какие-то мудаки избили его и забрали всю выручку. Элисон уже слышала об этом случае - говорят, это были какие-то трое ребят из Драйло, но их так и не нашли.

Затем они снова переключаются на строгого полицейского, Роберта Тоула с Лотианской и пограничной полиции.

- Это только один из тревожных случаев, которые стали известны в последнее время, когда состоятельных членов общества жестоко бьют и грабят в собственных заведениях среди бела дня. В следующем случае из-за травм, полученных в результате нападения, жертва осталась инвалидом и не может продолжать работу в инфраструктуре, больше не может чувствовать себя в безопасности в своем же заведении. К несчастью, те из них, которые работает с наличными, особенно часто страдают от подобных налетов.

Здесь камера переключается на раздавленного и меланхолического Диксона, который подавленно сообщает: - Я только хотел заниматься своей работой ...

Затем показывают реку Уотер-оф-Лейт, лучи солнца играют в спокойных течениях, и камера медленно переходит к старой, заброшенной фабрике, которая стоит на берегах реки, после чего, в конце концов, показывают Мэри из студии. .

- Очень грустная история, - сочувствует она. - Но нам пора перейти к спортивным новостям; сегодня наш спортивный выпуск посвящен обзору футбольных событий. Том?

- Именно так, Мэри, - радостно соглашается непринужденный моложавый парень в костюме, - и сейчас перед вами Джон Блекли из «Хиббс», перед которым стоит непростая задача обойти непобедимого абердинца Алекса Фергюсона.

Но если тренер «Хиббс» и нервничает перед такой перспективой, он прилагает значительные усилия, чтобы успешно скрыть это ...

Камера переключается на господина Слупа с фирменными седеющими рыжими волосами. Элисон помнила, как однажды он приходил в их школу и раздавал какие-то подарки на День спорта. Но сейчас она радовалась только потому, что «Хиббс» отвлекли отца и сына от их ссоры и они заключили временное перемирие.

Элисон не понимала образа жизни брата. Он сначала тратил кучу денег на дорогую одежду, затем стал участвовать в уличных драках, что казалось ей порочным и унизительным. Отец начинал беситься сразу, как видел ценники на одежде сына. Он даже признался однажды, что каждый раз, когда видит, как глаза сына выглядывают из-под этой девчачьей челки, он еле сдерживает себя. Ему сразу хочется схватить ножницы и укоротить эти бесовские волосы. Есть в них какая-то дерзость, объяснял он.

В любом случае, Калум и Мхаири прошли через настоящий ад. Они были молодые, обозленные и напуганы. «Да и мне не очень лучше», - думала о себе Элисон, листая страницы журнала.

Только завершились новости о «Хиббс», Элисон увидела, как Дерек глубоко вздыхает, чтобы успокоиться, но опять напускается на младшего:

- Ты не пойдешь на футбол. Я не хочу, чтобы ты участвовал в этих ... - Он как бы сплевывает последние слова: - ... массовых мероприятиях.

- Я просто хочу посмотреть с друзьями футбол.

- Да, как в тот раз, с камнем в руке? Нет, я не позволяю. Тебе только пятнадцать, и ты живешь в моем доме. Господи, если бы твоя мама была с нами ... – Здесь Дерек резко останавливается, мечтая о том, чтобы забрать назад свои слова.

- Но ее нет! - Калум встает, выходит из гостиной и шагает по лестнице в свою комнату.

Дерек тихо произносит имя сына, но его голос тонет в дыхании. Он поворачивается к Элисон и ошеломленно ведет плечами:

- Не знаю, что с ними делать, Элисон, действительно не знаю.

- Они придут в себя. На все нужно время.

- Слава Богу, хоть с тобой все в порядке, - говорит Дерек и добавляет с гордостью: - Ты всегда была такой умной, такой благоразумной девочкой ...«Ты же нихуя обо мне не знаешь», - полагает она и слышит будто со стороны свой слабый протест:

- Но, папа ...

- Ты всегда была моей умницей. Ответственной. Вот и сейчас помогаешь мне. Не Калум и не Мхаири - им это кажется слишком сложным. Я действительно беспокоюсь, - качает головой Дерек, - кажется, у нашего малого совсем крыша поехала.

- А разве ты сам не так вел себя в его возрасте? Сейчас все ребята фанатеют от новой одежды, нового сленга, разной музыки, но это даже не самый серьезный момент в его поведении. Пожалуй, среди них найдется один какой-то чудак, который пронесет эти увлечения через всю жизнь, но на каждого такого психа приходится дюжина нормальных, просто переживают такой период и становятся обычными людьми, которым просто будет что рассказать своим внукам.

Дерек благодарно кивает своей дочери.

- Да, ты права. - Он, кажется, признает ее мудрость, однако затем качает головой: - Но это все такие глупости, надо постоянно ему напоминать о этом. Я себя ненавижу в таких нотациях, хотя он сейчас совсем не похож на меня или тебя. Он такой ... бедный, он - жертва, - заключает он.

Элисон ничего сказать, она просто сидит на диване в своем халате и смотрит на отца.

- То есть, - объясняет Дерек, сильнее закутываясь в кофту, - он стал легкой добычей для менее скрупулезных типов, для тех, кто знает, что когда эти глупости выветрятся из его головы, он действительно станет нормальным, обычным человеком.

- Ты всегда страдал паранойей.

- Нет, я знаю, кто обычно становится тем одним из пяти сотен погибающих в уличной драке, попадает на длительный срок в тюрьму, или просто падает и никогда не приходит в сознание, оставаясь «овощем» на всю жизнь. Надо постоянно наставлять парня, чтобы такого не случилось!

Элисон пыталась представить, как это отец собирается наставить малого, совсем не имея авторитета, сидя здесь в своих домашних тапочках и халате. Почему бы ему не принять душ и не одеться, как он ранее это делал, вместо того чтобы шататься по квартире каждое утро в поисках повода поссориться с сыном?

Открывается дверь, и заходит Мхаири. Элисон зовет сестру на кухню, чтобы заключить с ней соглашение о сотрудничестве и обсудить их дальнейшие действия в отношении заключения перемирия между мужчинами в их доме. Чтобы их никто не услышал, она включает на кухне радио.

«Дюран-Дюран» исполняют «Рефлекс», и Элисон рассказывает сестре о распорядке между отцом и сыном; но в один момент она замечает, что сестра перестала ее слушать и прикрывает ладонью рот; Элисон оборачивается и видит Калума, который спускается по желобу со второго этажа мимо кухни и спрыгивает на газон.

- Калум! - кричит она и бежит к задней двери, но успевает толькоувидеть его силуэт, который быстро скрывается за бельем, что сушится на веревках в саду.

- Что случилось? - кричит Дерек, вбегая на кухню.

- Кэл только убежал, - улыбаясь, отвечает Мхаири.

- Что? .. Я же сказал ему! - взывает Дерек и бежит к двери, но вдруг понимает, что одет в домашний халат, и останавливается.

- Я найду его, - обещает Элисон, но не успевает скрыть осуждение в своем голосе, и поэтому хватает свою сумочку и бежит на улицу.

Она оглядывается по сторонам, но видит повсюду только одинаковые газоны. Сохнущее белье на веревках.

Калум, пожалуй, перебрался через садовую ограду в соседний дом и побежал к другому кварталу. Для него еще рано знать дорогу к Истер-роуд, и поэтому она решает, что его понесло на Уок.

Она находит его, когда он болтает с Лиззи и Томми Лоренсом посреди ближайшей улицы. Когда она подходит ближе, он даже не пытается бежать.

- Привет, Эли, - говорит Лиззи, а за ней - и Томми.

- Привет и вам.

- Пойдете на игру? - спрашивает Калум, не обращая никакого внимания на свою сестру.

Лиззи смотрит на него, потом на Элисон так, будто считает Калума умственно недоразвитым.

- Нет, не пойдем. Там сейчас такая толпа, все просто сошли с ума. полно всяких недоумков, - огорченно говорит Томми. - Ты тоже лучше держись сегодня как можно дальше, малой.

- Именно это ему и отец сказал, - говорит Элисон, смотря на Калума.

- Я не вернусь домой, - отвечает ей тот.

- Делай, что хочешь, я тебе не тюремщик, - отвечает Элисон, надеясь, что эта ее податливость убедит его прислушаться к ее словам.

Затем она смотрит на Томми и Лиззи и кивает в сторону кафе через дорогу:

- Не хотите кофе?

- Было бы неплохо, - соглашается Томми.

Элисон не уверена, пойдет ли с ними Калум, но он все же заходит в кафе.

Они оказываются в «Джанкшн», здесь всегда полно клиентов, но есть один свободный столик, за который они и садятся.

Элисон расспрашивает Лиззи об обучении, а Лиззи интересно послушать о ее работе. Все время она старается прислушиваться к разговору Томми и Калума, чтобы узнать о планах брата на сегодняшний вечер. Неужели он действительно связался с хулиганами?

- В Абердине действительно хорошая команда, - говорит Томми. - Лейтон, Маккимли,

Миллер, Маклиш, Симпсон, Купер, Страхан, Арчибальд, Макги, поверь - они достигли невероятных успехов во главе с Алексом Фергюсоном.

- Да, - соглашается Калум, глупо пялясь на Лиззи, и Элисон сразу догадывается, что он безнадежно в нее влюблен, - но это дерьмо, что они лучше «Хиббс».

- И все же нельзя ненавидеть их так же, как «Рейнджеров» или «Селтик», - начинает спорить Томми. - Они сами достигли всего, без сутенеров или слабоумных сектантов.

- Да, - соглашается Калум, и тут его голос позорно срывается на высокой ноте, и он начинает откашливаться, - они разобрались со старыми героями и захватили всю Европу, и только «Хиббс» и «Хартс» могут сейчас составить им конкуренцию.

- И это все, о чем можно поговорить? - качает головой Элисон. – О футболе.

- У меня есть и другие причины хотеть сходить на игру, не только футбол, - отвечает Калум.

Элисон заинтересованно прикусывает язык.

- Можно собрать на стадионе всевозможных сувениров, - улыбается он и снова становится похожим на маленького мальчика, каким он и должен быть.

Томми кивает:

- Из таких приключений и состоит особое настроение массовых мероприятий. «Манчестер Юнайтед» ,«Челси» ,« Вест-Хемпшир»- все эти команды слишком известны, им надо как-то защищать себя от разъяренных местных фанов. Вот и «Хартсы» уже научились этому - Кизбо нам рассказывал о своих безумных путешествиях на матчи. В Дамфриз вокруг Палмерстон-парка даже вертолеты летают, когда происходят футбольные события такого значения.

- О, кровавая бойня тоже способствует командному духу «Хиббс»? – саркастически спрашивает Элисон.

Она видит, что тот пытается снисходительно относиться к ее брату. Вообще, он слишком хороший парень, чтобы тусить с хулиганами или даже своими старыми друзьями по команде. Элисон видела в нем новое будущее для Лиззи, какая как раз общалась с девушкой за барной стойкой - Элисон тоже ее знала, она училась в Лейтовской академии. Томми поднялся и пошел в туалет. Элисон не могла не воспользоваться своим шансом. Она умоляюще посмотрела на Калума:

- Пойдем домой. Посмотрим кино. Ты, я и Мхаири. Повеселимся, поболтаем.

- Нам не о чем говорить, и смеяться тоже не из чего, - резко отвечает Калум, откидываясь на спинку стула.

По тому, как он напрягает свое худое, но мускулистое тело, Элисон видит, что физически он уже перерос ее. «Мой младший брат может меня сейчас и побить», - мысленно признает она. Когда он успел так вырасти?

- Папа не хотел, чтобы ты ...

- Ничего он мне не сделает, и ты тоже, - кричит Калум и, тряхнув головой и ехидно улыбнувшись, выходит из бара.

Томми возвращается из туалета и прощается с парнем. Элисон видит, как тот быстро бежит по улице, будто Томми Лоренс ему под зад стукнул.

Лиззи снова присоединяется к ним.

- С ним все в порядке?

- У него немного крыша поехала, не обращай внимания, это из-за мамы, - объясняет Элисон.

- Все с ним в порядке, - уверенно говорит Томми. - Калум - свой парень.

- Да, - соглашается Элисон. - А вы куда собираетесь?

- Хотим посмотреть «Индиану Джонса и храм судьбы», - отвечает Лиззи.

- Это она выбирала, - быстро встревает Томми.

Элисон уверена, что он сказал так только потому, что уже не один и даже не двое их знакомых говорили ему, что он похож на Харрисона Форда. Она завидовала этой паре, представляя, как они сидят в теплом кинотеатре, и любовь растет, как в инкубаторе, в молчаливой темноте зала. Еле заметные улыбки и поцелуи, сжатие рук - все это будет происходить под звуки ударов хлыстом в исполнении экранного Харрисона. Она даже подумала позвонить Александру, но сразу вспомнила о Саймоне. Как бы она хотела, чтобы он был сейчас здесь! Хотела даже спросить Томми, не слышал ли от него новостей, но что-то остановило ее. Об ее отношениях с Саймоном почти никто не знал, было в них что-то таинственное и манящее. Однако сейчас, на фоне того, что происходило между Томми и Лиззи, их встречи показались ей настоящей бредом. Он держал ее за руку. Они так смотрели друг на друга ...

Не желая больше оставаться третьим-лишним, Элисон покинула их и ушла к реке, где нашла для себя свободную скамью. Солнце уже скрывалось за брошенными составами перед ней, неподалеку лаял какой-то пес, которого вел на поводке незнакомый старик. В ее сумочке лежала книга стихов, и она вытащила ее, чтобы просмотреть еще раз.

Но сейчас книга показалась ей совершенно бессмысленной. Настоящую жизнь нельзя было передать буквами или даже словами, нельзя было описать отношения между людьми так, чтобы это не казалось дешевой драмой. Она опустила книгу на колени и окинула взглядом спокойную, черную реку. Это была настоящая жизнь, в которой мы одни в собственных мыслях, теряемся в воспоминаниях.

Она сначала не заметила, как он подошел к ней. Когда она, наконец, посмотрела на него, он помялся на месте еще некоторое время, пока осмелился присесть рядом с ней.

- Хорошая книга?

Элисон растерялась, другой раз она бы просто встала и ушла. Но вместо этого она начала рассматривать своего собеседника. Он был молодым; даже моложе ее, еще совсем мальчишка. Наглая рожа, суматошные глаза, которые пялятся на нее из-под этой популярной среди молодежи челки.

- Так себе, - осторожно отвечает она.

- Ты, типа, старшая сестра Калума?

- Да, а ты что, знаешь моего брата?

- Да. Очень жаль вашу маму, типа.

- Спасибо.

- Сам знаю, каково это дерьмо. Моя мама умерла два года назад. Сейчас живу у тети.

- Мне тоже очень жаль ... - расстроилась она. - Ты прав. Это самое худшее в жизни.

Она хотела добавить что-то типа «попробуй не обращать внимания», но Келли как-то в шутку намекнула ей, что она слишком часто повторяет эту фразу и различные ее вариации. Она заметила, что он жует жвачку; он перехватил ее взгляд и предложил жвачку и ей. Она согласилась и угостила его сигаретой, чтобы как-то отблагодарить.

- Собирался на Истер-роуд, но еще рано, поэтому решил немного погулять, - объясняет он, поднося зажигалку к ее сигарете. - Как тебя зовут?

- Элисон.

Он протянул ей руку, и она пожала ее.

- А я - Бобби, - кивает он, встает и выдыхает немного дыма. - Хорошая ты девушка, Элисон, хотел бы я иметь сестру такую, как ты.

Он машет ей рукой и идет по улице прочь. Парень как-то странно держит сигарету, будто редко курит или не курит вообще. Она смотрит ему вслед, думая, как этому милому мальчику удалось разбить ей сердце на берегу реки и оставить ее саму. От воды повеяло холодом, но она просидела там еще целую вечность, пока всякие недоумки не начали предлагать ей наличные и секс. Один старый, немощный человек, который проходил, хромая, мимо, мрачно спросил:

- Чью пилотку надо вылизать, чтобы получить здесь место?

Время уходить отсюда.

Элисон перешла Конститьюшн-стрит и оказалась в начале Уок. Она увидела его прямо перед собой, он сидел на скамейке под статуей королевы Виктории - молчаливый и тихий. Будто ждет здесь на первого встречного парня, которому он сможет дать в морду.

- Фрэнк, как дела?

Он, прищурившись, смотрит на нее, когда она садится рядом с ним на скамью.

Она чувствует запах алкоголя от него, но его движения и реплики кажутся довольно взвешенными, он реагирует нормально, пожалуй, это - его разновидность трезвости, которой достичь можно только путем серьезных испытаний собственной силы воли.

Не сразу, но он все же отвечает:

- Хорошо. Жаль твою маму, всё такое.

- Спасибо, - говорит Элисон и вытягивает ноги вперед, разглядывая меховую оторочку на своих сапожках.

Она смотрит на Уок. Сияние месяца сполна окутывает их пеленой, она смотрит на облака в черном, туманном небе, которые отбрасывают странные тени. Королева Виктория нависает над ними, частично скрывая их от света уличных фонарей.

- Где ты был?

- В «Докерз клаб». Несколько ребят остались там еще. - С этими словами Бэгби бросает быстрый взгляд в сторону Конститьюшн-стрит. - Я вышел, потому что пара мудаков мне там нервы портили. Просто пришли посмотреть футбол, а потом забухали, как всегда. Я хотел еще по городу погулять, а они там осели и никуда не хотят идти. Играют в вооруженных гангстеров, такие все старомодные, опускают каких-то мудаков. Особенно меня Нелли достал своими Дэйви Сила то, Дэйви Сила - это ...

Элисон присматривается и действительно видит в стилизованном баре всю их компанию, одетую в соответствии указанного времени. Неудивительно, что Томми не захотел к ним присоединяться. Неудивительно, что Саймон с Марком поехали в Лондон. В свете янтарных фонарей она снова вспомнила о Калуме, потому что увидела, в кого может превратиться ее неуклюжий младший братик. Она хотела спросить Франко об игре, как прошел матч, не случилось ли чего среди фанатов.

- Почти вмазал том мудаку прямо в морду, - рычит Бэгби, - поэтому и вышел подышать свежим воздухом, может, в голове что-то прояснится. Ага, теперь у нас все по-другому. Не видел уже сто лет Рентса с Кайфоломом. Не знаю, куда делся Кочерыжка. Все подсели на наркоту. Томми вообще к нам перестал заходить.

Пока Франко жалуется на свою потерянную судьбу, вокруг них собираются дождевые облака; будет гроза. Элисон хочется спрятаться в каком-нибудь помещении.

- Это все Лондон, это он испортил Рентса и Кайфолома, - объявляет Бэгби. - Они были всегда нормальные, пока туда не поехали. Теперь ни ума у них, ни фантазии. Хотя тот малый говнюк, которого они на Новый год привозили, вообще нормальный парень, ничего не хочу о нем плохого сказать, но это именно Лондон уничтожил их. Это была явная ложь, но Элисон не хотелось с ним спорить. он - псих. Как психи держатся в этой жизни? Где они берут столько энергии, чтобы насыщать весь этот гнев и возмущение на весь мир? И как они не устают от этого?

- С Рентоном и Кайфоломом было весело. Нелли, и Сейбо, и другие мудаки наши совершенно не понимают моих шуток, - грустно рассказывает Бэгби и вдруг огорченно смотрит на нее. - Джун потеряла ребенка.

- О ... Мне действительно жаль, Франко. Бедная Джун ... Я даже не знала, что она была ... Как долго? .. Как она держится?

- Да, держится, - Франко смотрит на Элисон, как на сумасшедшую, а потом объясняет: - Это ребенок умер, с ней-то точно все в порядке.

Он зажигает сигарету и только потом, как бы случайно вспомнив о ее существовании, предлагает закурить и ей. Она несколько колеблется, но все же берет одну и тянется к нему, чтобы поджечь. Франко глубоко затягивается, его легкие наполняются дымом, и он довольно откидывается на спинку скамьи.

- Все, что она должна была делать, - это вести себя соответственно и просто выносить его, но она совсем безответственная. Как по мне, это - убийство; она убивала своего ребенка выпивкой, сигаретами! Я так ей и сказал, и она вдруг разревелась, из ее ебаных трусов полилась кровь. Я ей эти трусы прямо во влагалище и запихнул. Сказал: это ее вина, сказал: она - ебаная убийца!

Элисон молча уставилась на него, она отказывалась верить его словам.

- Да, я поймал ее на прошлой неделе с сигаретой. Сколько я должен говорить ей, чтобы даже не думала сигарету в рот брать, пока не родит?

Элисон ошеломленно выдыхает:

- Так нельзя, Фрэнк! Это - ужасная ситуация для любой девушки. Никто не знает, почему случаются выкидыши.

- Я знаю! Я хорошо это знаю, это из-за курения случается! А еще - через бухло, - кричит он и указывает на Уок сигаретой, которую держит в своих желто-коричневых пальцах. - Возможно, ей просто повезло, потому что если она такой плохой человек, какой бы матерью она стала ребенку, если бы ее родила? А?

- Это не его вина, Фрэнк. Ей сейчас очень больно. Иди домой и успокой ее.

- Я не умею всей этой хуеты, это не для меня, - качает он головой.

- Просто иди к ней, Фрэнк, ей это нужно.

На мгновение в ложному свете фонарей Элисон кажется, что она видит слезу на глазах Франко, но это, пожалуй, она сама плакала, потому что он говорит с холодной уверенностью:

- Нет. Для этого дерьма у нее есть подружки и сестры.

Элисон поднимается. Она еще больше убеждается, что беда не приходит одна. Поддержка - вот то единственное, что мы можем предложить друг другу. Она гладит Фрэнка по крепкому плечу, но понимает, что не может больше с ним оставаться. Она видит, что они переживают в одиночестве собственную боль, и прощается с ним:

- Ладно, Фрэнк, держись, увидимся.

- Увидимся.

И вот она уже шагает по Уок, вокруг так тихо, что она чувствует, как мороз обжигает ей кожу. Она видит огоньки автобусной остановки и слышит, как непрочный весенний лед трещит у нее под ногами. Она ищет ночной автобус, который отвезет ее на Толкросс, в гнездо Джонни Свона. Но на Пилрог, где она спрятала морфий мертвой матери, значительно ближе. Она инстинктивно быстро схватила его в руки, сообщив отцу, что вернет его в больницу своей подруге Рейчел, которая работает там медсестрой, а и передаст его куда надо.

Она сделала это мимоходом, вместе со всеми необходимыми мерами вроде получения свидетельства о смерти, заказе крематория, устройства поминок в «Докерз клаб», размещения объявления о смерти и похоронах в «Вечерних новостях», отправления одежды своей мертвой матери в благотворительный магазин.

Уок был весь забит поющими, воющими пьяницами, которых выгнали из пабов. Затем она услышала где-то позади звук разбитого стекла, чей-то крик, а затем - нечеловеческий вой. Элисон уверенно пошла дальше, точно зная, что случилось сейчас что на Уок. На каждом шагу на пути домой ее сопровождал болезненный, злорадный дух Бэгби. В ее собственном психозе, порожденном смертью матери, его голос звучал как голос самого дьявола, который заглушает все остальные звуков в мире: грохот машин по улицам, шум голых деревьев на ветру, пение подвыпивших девушек, крики мужчин, которые заходят и выходят из борделей. В е мозга кипела раскаяния, присыпанное грязной амфетаминовой пудрой страданий. Она думала о боли Джун, о смерти своей матери, затем - о той женщине из поэтического кружка, о тех девушках, которые, казалось, учились в школе на какой-то другой, отдаленной планете. О сексе с Саймоном и Александром, потом - о том парне, которого она встретила недавно в клубе, как там его, Энди? Нет, Адам. На мгновение ей показалось, что стоит только закрыть глаза, и она найдет некое подобие спокойствия и порядка, но Элисон слишком боялась этого.

Из темноты появилась полицейская машина с мигалкой, за которой на большой скорости неслась «скорая».

Океан

Морские волки

1. Таможня и акцизы

Шагая по улице с рюкзаком за спиной, действительно считал своего друга настоящим ебаным костлявым наркоманом; на его фоне даже Кочерыжка и Мэтти выглядели красавчиками. Пока они шли по таможенной зоне, ярко освещенной уличными фонарями, Кайфолом всеми фибрами души хотел закричать: «Он не со мной». Воздух казался таким тяжелым, он вонял застаревшим потом, запах которого не в состоянии были перебить дешевые ядовитые дезодоранты. Крепкий рабочий, руку которого украшала татуировка в виде паутины, держит сигарету и излучает само равнодушие, но Кайфолом готов бить об заклад, что тот их заметил. Ему придется проходить через эти ворота каждый день, и, если Мерриот не соврал, иногда ему придется проносить в трусах существенного веса пакет с первоклассной наркотой.

Никси, с большой дорожной сумкой из кожзаменителя, замечает тревогу Кайфолома. Он болтает с Мерриотом, но тоже замечает следы слюны, текущей по подбородку этого старика. Никси потрясен собственной дилеммой: если ему придется потерпеть еще хотя бы секунду, он сдохнет прямо здесь и сейчас, но если он сорвется, то потеряет работу раз и навсегда. Снова.

В конце концов, единственным, кого останавливают и обыскивают, становится Рентон, который волочит за собой два больших пластиковых пакета. Он глупо и нервно улыбается, пока мрачный таможенник достает из пакетов несколько выцветших футболок и трусов и выкладывает их на стол для осмотра. Между тем его тайный запас, скрытый в кроссовках, обжигает ему пальцы ног. К счастью, в последний момент он принял решение оставить футляр для очков со шприцами дома и теперь был безгранично рад, потому что его, в конце концов, пропустили на территорию. Никси уже пошел вперед, ни разу не оглянувшись.

Они проходят таможенную зону, затем - ряд стеклянных дверей, которые приводят их к доку, где их безжалостно обдувает сильный ветер. Раздутые облака цвета грязи будто высасывали с неба весь свет, пока они направлялись к трапу, чтобы подняться на борт большого белого корабля, который после приватизации сменил имя с «Морского оружия» на «Свободу выбора».

Хотя внешне он и выглядел солидно, интерьер этого корабля был полностью лишен привлекательности со своими зелено-белыми стальными палубами, каютами и лестницей. Пробравшись через лабиринт дверей со скрипучими голосами, они спускались теперь по очередной кошмарной лестнице все ниже и ниже к своим будущим каютам.

Рентон окинул презрительным взглядом узенькую каюту, больше похожую на гроб, в которой он будет жить вместе с Никси (об этом они договорились только после того, как его дружок-кокни согласился спать на нижней полке, потому что сам Рентон выбрал себе более сухое и уютное место). Он хотел уже было прилечь, вдруг команда - свистать всех наверх для подробного инструктажа, куда потные ребята понеслись с радостью, потому что их легкие умоляли о свежем воздухе. Там им выдали довольно красивые голубые вещевые мешки с логотипом «Силинк». В каждой сумке эти они нашли красный жилет, шелковый галстук или шарф, по две рубашки или блузки (в зависимости от пола «рабочего»). В эпоху постприватизации и ликвидации профсоюзов всех их называли просто «рабочими», а не «стюардами», чтобы можно было платить меньше. Их надзиратель, худой, низкий человек в очках, возрастом где-то около тридцати, постриженный а-ля «Битлз» и заметный в своей кремовой рубашке, рассказал дюжине новых рекрутов, что следить за тем, чтобы их форма была чисто выстирана - их новая важнейшая обязанность, потому что они должны все время работать в чистой форме.

- Это - вопрос чрезвычайной важности, - рассказывает Кремовая Рубашка (как они его уже успели окрестить), пялясь на Кайфолома, который стоит чуть позади всех остальных вместе с Рентон и Никси. - Я понятно говорю?

- Так точно! - рявкает Кайфолом, и все рабочие обращаются к нему, когда он добавляет: - Да кораблю с места не тронется, если придем неопрятные!

Кремовая Рубашка смотрит на него так, будто он какой хуйню мелет, но потом решает, что он прав, и поэтому спускает Кайфолому эту вольность. Они отправляются в тур по судну. Рентон и Кайфолом мгновенно узнают ту девушку с невероятной прической, которую видели тогда на собеседовании.

- Единственная девушка здесь, на которую взглянуть и не страшно, - презрительно говорит Кайфолом Рентону. Затем он кивает головой в сторону двух женщин, стоявших совсем близко к ним: - Вот те красотки, мохнатые бочко-девки, уже мне улыбаются. Но простите, девушки, вы обречены потеть на кухне до конца своей жизни, а не в постели удовольствия всевозможные познавать!

Рентон с интересом рассматривает их, решая, что одна из них - не такая уж и страшная, но в конце концов его взгляд останавливается на их первоочередной целью.

- Так что, охотишься на обезьянок?

- Ты такой неопытный, да еще и сексист ... Тот факт, что у красотки есть ребенок, еще не значит, что ее надо обязательно сбрасывать со счетов, - шепчет Кайфолом.

Рентон перестает обращать на него внимание.

- Сладенькая сучка, - облизывает он губы, снова и снова оценивая взглядом девушку с копной волос; это вероломное движение замечает и Кайфолом, но Рентон все равно говорит тихонько, пока они спускаются по ступеням: - Роскошная девушка.

- Приемлемая, Рентон, не роскошная. - Кайфолом вдыхает побольше воздуха, надеясь, что хотя бы незначительная его доля достигнет его ног.

- Иди на хуй, только посмотри на ее волосы, как у Роберта Планта, - отвечает Рентон, когда инструктор выводит их на следующую палубу, теперь они оказываются на корме.

Он видит Никси, который ковыряется в заметно покрасневшем ухе, но нигде не замечает Мерриота.

- Вы - слишком озабоченный молодой человек, мистер Рентон. Вы говорите «Роберт Плант». А мне приятнее думать о Фарре Фосетт-Мейджорз, - отвечает ему Кайфолом, пока Кремовая Рубашка, крепко сжав поднос в руках, недовольно смотрит в их сторону.

Он уже сделал для себя какие-то выводы, и для того, чтобы перекричать незаинтересованных слушателей, он говорит громче, но его голос срывается на ужасных децибелах. - Значит, когда слышите сигнал опасности, каждый должен выполнять свою определенную функцию в плане эвакуации.

- Да, но волосы просто замечательное, - убеждает Рентон - как на него не смотри. Кстати, Фарра Фосетт - это хуйня, а вот Кейт Джексон – самая сексуальная из «Ангелов Чарли». Этот ее низкий голос ...

Кайфолом смотрит на Кремовую Рубашку, который выдыхает горячий воздух через сжатые пидорские губы, благодаря которым он точно имеет чрезвычайную популярность в Пидорляндии, и рассказывает, что и как надо делать, если судно начнет тонуть. Ага, блядь, на хуй все эти правила - если такое случится, каждый побежит до ближайшей спасательной шлюпки, отталкивая каждого на своем ебаном пути. Он придвигается ближе к Рентону.

- Сейчас мы говорим о женщине, Рентс. О сексуальной женщине. Мы можем спорить, кто лучше - Фосетт или Джексон, Плант или Пейдж, но аналогия, которую ты выбрал в данном контексте, тревожит меня своей откровенной гомосексуальностью. Ты, часом, на этом судне ориентацию не изменил, Рентс? - спрашивает он, в результате чего Кремовая Рубашка хмурится еще больше и говорит еще громче.

- ... знать, где находится каждый эвакуационный пункт ...

- Отъебись, твой хуй - последнее, что я хотел бы взять в рот, - отвечает Рентон так громко, что его слова слышит Девушка-с-высокой-прической, которая сразу прикрывает рот ладонью, чтобы скрыть смех.

- Мой - возможно, но насчет других хуев я не уверен. Понимаешь, о чем я?

- Это была простая фигура речи, бля, - шепчет Рентон. - Я - в одной из тобой команде, инфа - сто процентов.

Девушка-с-высокой-прической снова оглядывается на них, на этот раз останавливая на них свой взгляд, и Кремовая Рубашка снова повышает тон:

- Согласно акту об охране труда от 1974 ...

- Рад это слышать, - говорит Кайфолом Рентону.

- Вот и не говори тогда ерунды.

- Господи, - саркастически вздыхает Кайфолом, - сам посмотри. Я всегда мечтал о том, чтобы увидеть твои плохо окрашенные волосы с рыжими корнями и твои гнилые зубы у своих яиц. Это же - моя лучшая сексуальная фантазия с тех пор, как я был маленьким, как кузнечик. И теперь ты берешь и разрушаешь все мои ожидания. Горе мне!

Возмущение в его голосе конце этой эмоциональной тирады привлекает внимание и вызывает смех других рабочих, и терпение Кремовый Рубашки иссякает.

- Возможно, - говорит он, окидывает Кайфолома встревоженным взглядом и смотрит в свой список, - Саймон ... поделится своей замечательной шуткой со всеми нами? Кажется, это гораздо важнее, чем охрана труда на этом корабле!

- Никаких шуток, э-э-э ... Мартин, - вдруг этот стильный шотландско-итальянский парень вспоминает, как зовут их наставника. - Я просто говорил своему другу, что как сын морских волков, которые поколениями путешествовали океаном между китами, траулерами и торговыми флотилиями, должен признать, что «Силинк» предоставил нам уникальную возможность.

Подозрительный взгляд кремовый Рубашки свидетельствует о том, что он все же догадывается, что его обманывают. Однако Кайфолом сохраняет каменное выражение лица, и его манипуляция проходит на «ура».

- Спасибо, Саймон ... Наверное, это не лучшая работа в мире, - эмоционально говорит он, - но и не худшая. Впрочем, эта часть инструктажа - важнейшая, поэтому попрошу всех и каждого уделить все возможное внимание.

- Да, Мартин, я просто не смог сдержать своего восхищения, - мило улыбается Кайфолом, - пожалуйста, простите меня.

Кремовая рубашка ограничивается вежливой улыбкой, от которой Кайфолома мутит, и его спасает только восхищенный шепот Рентона:

- Классика, Кайфолом, особенно эти твои «флотилии» вместо «судов». Я чуть не захохотал!

Никси пристает к Рентону с очередным вопросом о смысле жизни.

- О чем это он, Марк? А?

Хороший вопрос, думает Рентон, краем уха прислушиваясь к Кремовой Рубашки.

- ... законодательство было в значительной степени ограничено до уровня закона о чрезвычайных полномочиях. Его цель - возложить ответственность за здоровье и безопасность на рабочем месте на плечи каждого отдельного рабочего. Таким образом, все мы, в некотором смысле, инспекторы по охране труда, отвечающие по ...

Мы все берем на себя ответственность, вспомнил он слова отца о малом Дэйви. Тяжелый удар бескомпромиссной смерти снова поразил Рентона: он вдруг понял, что никогда больше не увидит и не услышит своего брата. Он глотает несуществующий клубок в горле но смерти не избежать, вспоминает он одну старую пословицу.

Мысли о малого Дэйви заставляют его вспомнить и о собаке Чека. В последнее время он начал гавкать ночью, эти резкие, ритмичные звуки напоминали ему кашель малого Дэйви. И поэтому Рентон был единственным, кто считал должное сделать хоть что-то для бедного пса, чтобы прекратить свои бесконечные страдания. Он один вставал ночью, чтобы накормить бедного щенка. Однажды ночью он нашел Чека у пакетов со спидом, которые лежали на журнальном столике.

- Плоховато тебе с нами жить, друг, - грустно сказал он тогда, с удивлением для самого себя заметив, что слишком привязался к этому животному.

Рентон с восторгом относился к тому, что Чеку не нужны все эти лишние ритуалы вроде умывания, чистки зубов, одевание ... Ему только все время хотелось погулять в парке. А еще ему нравилась внимание девушек, в котором постоянно купался пес во время прогулок по Лондонским полям. О-о-о, какая красивая собачка!

Ха-ха, эта собака сделает меня всю работу и найдет мне хорошенькую телочку.

Но Никси никак не хочет затыкать рот:

- Что, черт побери, мы здесь делаем, Марк? То есть ... зачем мы здесь … на самом деле?

Что это мудак знает о жизни? - думает Рентс, когда в его поле зрения конце- концов появляется Мерриот - он стоит, неподвижный, сложив руки на груди.- ... поэтому первое, что нам нужно, - продолжает Кремовая Рубашка, уже совсем отчаявшись привлечь к себе внимание всей дюжины рабочих, - это два волонтера, которые будут исполнять роль инспекторов по охране труда ... Нам нужны крепкие ребята ... или, конечно, девушки, поэтому, пожалуйста, поднимите руку, если вам это интересно.

Никто не поднимает руки, большинство голов опущены, взгляды блуждают по зеленому полу палубы.

- Давайте, - призывает Кремовая Рубашка - это же охрана труда! Это касается всех нас!

И снова никаких волонтеров. Все украдкой смотрят друг на друга. Горько качая головой, Кремовая Рубашка просматривает свой список и снова задает свой вопрос.

Рентон понимает, что у него начинается ломка. Ему надо остаться одному.

К счастью, Кремовая Рубашка волевым решением выбирает на роль инспекторов молодого человека с мордой, покрытой различными шрамами, который постоянно моргает, и одну из Кайфоломовых бочкообразных любимиц. Второй инструктор становится рядом с Кремовой Рубашкой и обреченно объявляет:

- Теперь, если вы готовы отправиться к своим каютам, чтобы переодеться в форму, мы встретимся через двадцать минут в столовой, где вас ознакомят с новыми рабочими местами.

Они покидают палубу, Рентон немного задерживается, надеясь познакомиться с Девушкой-с-высокой-прической, но ее внимание приковано ко второму инструктору, которого он окрестил Бежевая Блуза и поэтому он тоже спускается в помещения для персонала. Когда он добирается до каюты, то видит, что Никси уже там, переодевается в новую форму, а сумка «Силинк» лежит у его ног.

- Как ты?

- Хуево, друг, - отвечает тот, надевает кремовую рубашку на свое худое тело и застегивает ее на все пуговицы, затем завязывает на шее галстук и надевает жилет, который великоват для него, а потому висит мешком. - Давай, увидимся в столовой.

- Ага ... - отвечает Рентон, выпуская его из каюты.

Он оставляет героин в кроссовках и достает немного спида из пакетика, спрятанного в кармане джинсов. Это - единственный способ пережить эту первую смену. Как только дурь начинает действовать, он направляется в столовую, где встречается со всеми остальными. Чувствует себя он ужасно, будто его избила бешеная толпа, от спида всех героинщиков плющит только сильнее, и теперь его переполняет бешеная энергия.

Развязность амфетамина придает ему сил, и он чуть не влетает в столовую, не замечая бесконечной череды дверей. Удача любит смелых, поэтому очень скоро становится понятно, что Кремовая Рубашка считает, что он присоединился к команде Бежевой

Блузы, в то время как последний считает с точностью до наоборот. И чтобы не разочаровывать не одного из них, Рентон выбирает нейтралитет, свободу от расписания дежурств, или как там оно правильно называется; он просто станет бродить по кораблю как призрак.

За едой уже выстроилась очередь. Рентон не проголодался, но суп с чечевицей на раздаче выглядит довольно съедобным, и он понимает, что должен съесть хоть что-нибудь. Он издевается над поваром, такого надменного с его военной и высоким шляпой.

- Как дела, поваренок? - спрашивает он, играя на публику; токсичная энергия спида только подпитывается от бодрых возгласов дам, одобрительного хохота джентльменов и замечательной улыбки Девушки-с-высокой-прической. Повар никак на него не реагирует: со своими очками в черной толстой оправе и красным веснушками на шее, он кажется тлеющим вулканом с белой лавой. Несмотря на воздействие наркотика, Рентон вдруг понимает, что эта наглость может стать его последней ошибкой здесь. И это мнение только подтверждает опытный английский пидорас-стюард:

- Не заебывай повара, друг, он - настоящий ублюдок.

Рентон никогда не слышал такого выражения – «не заебывай повара».

Никси уже ушел, Кайфолома тоже нигде не видно, но красотка Фосетт-Плант как раз общается с одной из мощных девушек, и Рентон решает отказаться от супа и продолжить свои странствия, только бы избавиться холодного, опасного взгляда повара. Когда он выходит из столовой, то слышит, как кто-то на кухне спрашивает:

- Ну и кто такой этот малый шотландский мудак?

Поднимаясь вверх по лестнице, Никси начинает задыхаться. Он видит впереди бортовые иллюминаторы, через которые проглядывает море. Они выстраиваются на палубах - весь персонал ждет, пока загрузятся транспортные средства и пассажиры. Он видит, как Мерриот тайком курит сигарету, опираясь на лестницу, его покрасневшие глаза выделяются на его страшном, как у мертвеца, лице. Он смотрит куда-то в сторону, и когда Никси прослеживает за его взглядом, то видит Кайфолома, который разговаривает с той телкой с пышными белокурыми волосами. Окинув взглядом ее небольшую грудь, женственную фигуру и волосы, растрепанные ветром, Никси думает: сладкая. Привлекательная, но похотливой страсти не вызывает.

- Травка есть? - спрашивает ее Кайфолом.

- Да, немного запаслась, - отвечает она, пытаясь обуздать свои безумные кудри, когда на трапе появляются первые машины и пассажиры шагают по мостику, безнадежно надеясь, что бар уже открыт.

Кайфолом случайно слышит, как Кремовая Рубашка говорит своему молчаливому товарищу:

- Вот что меня вдохновляет. - Он радостно потирает руки, наблюдая за пассажирами, которые поднимаются на борт. - Именно в такие моменты я понимаю, почему работаю здесь.

Кайфолом тоже таращится на пассажиров и решает, что уже ненавидит каждого из них. Затем к нему доносятся чьи-то болтовня типа «Манчестер, бла-бла-бла ... », это на борт поднимается какая-то компания молодежи с бледными лицами, где-то одного с ним возраста. Он снова поворачивается к девушке с выдающимся волосами.

- В таком случае, я еще загляну в твою каюту позже. Ни за что не усну, не покурив.

- Договорились, - говорит она, кивая головой в ритме песни, которую напевает кто-то из пассажиров. - Я - Шарлин.

- Саймон, - коротко кивает Кайфолом.

Кремовая рубашка выкрикивает инструкции встречающему персоналу, пока британцы потоком поднимаются на судно. Никси бочком продвигается к другому пролету металлической лестницы, чтобы попасть на верхнюю палуб. Внезапно воет сирена и заводится двигатель корабля, от которого начинает все дрожать и грохотать. Корабль медленно выходит из гавани, набирая скорость, в суматохе криков чаек. И вот они в открытом море. Вдруг позади него слышится громкий звук шагов, и кто-то орет во все горло: - Никси, блядь! Он оборачивается и видит длинную челку Билли Гилберта, одного старого товарища из Вест-Хэма, одетого в светло-коричневую адидасовскую майку. Он сразу выделяется из команды ребят, которые идут по палубе за ним. Они все выглядят немного смущенно, как борзые, которые попали в ловушку и теперь ждут, пока откроется дверь и они смогут вырваться на свободу. Билли быстро окидывает взглядом униформу Никси:

- Хороший прикид, друг. Высокая мода - только так это и можно назвать.

Только Никси стерпел от одного скалозуба, как сразу встречает другого - одного друга из Илфорда, Пола Смарта, и еще нескольких ребят, с которыми он когда-то был знаком. Он не понимает, что происходит:

- Бля, в чем дело?

- Иди ты, Никси, настоящим нариком стал. Тебя что, совсем не кормят на этом «Титанике»?

Он задыхается, но быстро справляется и выжимает из себя улыбку:

- Да, извини, Билли, не все так плохо - корочки хлеба для нас здесь оставляют.

- Посмотрим игру в свободное время?

- Думаю, да, - врет Никси. Хотя он и читал в «Стандард» об игре, однако почему-то думал, что первая игра Кубка УЕФА состоится в Аптон-парке. - Если освобожусь вовремя после этой гребаной смены, обязательно зайду, - обещает он.

- Отлично, увидимся в баре, - улыбается Билли и осторожно оглядывается по сторонам, будто ожидая какой-то засады: - Слышал, на этом ебаном корабле много фанов «Манчестер Юнайтед».

- Впервые слышу об этом. А что, планируешь устроить охоту и высадить их еще в Суррее?

- Я бы не против, - смеется Билли.

Мальчик с бледным, одутловатым лицом, одетый в майку от «Серджио Таччини », быстро бежит к ним и кричит:

- Там фаны «Манчестера» все ебаный бар заполонили!

И вся компания бежит вниз, чуть не сбивая с ног Кайфолома, Кремовую Рубашку и еще нескольких рабочих; Никси мгновенно бежит в другом направлении, чтобы скрыться от них.

- Происходит что-то ужасное. Саймон, пожалуйста, найди своих друзей, - просит Кремовая Рубашка, заглядывая в свой список, - Марка и Брайана, и пойдем со мной. Где они, кстати?

Кайфолом понимает, что все куда-то исчезли - Рентон с Никси а также инспекторы по охране труда, которых назначил Кремовая Рубашка.

- Я точно не знаю.

- Первый рейс в этом сезоне, а у нас уже полно хулиганов, - с отвращением шипит Кремовая Рубашка. - Понаблюдай за ними, убедись, что все на местах.

- Э-э-э, ладно, - нехотя говорит Кайфолом.

Кремовая рубашка, кажется, решил для себя, что на Кайфолома можно возложить обязанности. А тот, в свою очередь, еще не придумал, как извлечь из этого наибольшую выгоду, но уже наслаждался одной такой возможностью.

На палубе Никси наталкивается на огромную женщину в стеганой безрукавке. Кажется, она расстроена - говорит, что потеряла свою дочь. - Идите со мной, мы найдем ее, - обещает он и ведет ее в трюм.

2. Обязанности сторон

Признаю, я слишком увлечен происходящим на этом судне, и чрезвычайной возможностью воспользоваться особым расположением начальника, но что-то странное происходит в рыжей голове Рентона. Он чувствует себя очень неловко, у него из носа постоянно течет, и еще этот его гнусавый голос; он отсосал бы любому ебаному англичанину, если бы у него были основания полагать, что ему за это поставят выпить или дадут ширнуться; он постоянно скрывается, это очевидно для всех и каждого. Но от кого? Кто охотится за ним, кроме его параноидального страха? Чего он так боится? Кажется, тот ген отсталости, который был в его ебаном fratello, попал и в его ДНК. Я точно это знаю, Рентс. Точь в точь.

Мне сначала было не столь плохо; я уже обзавелся девушкой, чтобы не грустить одинокими ночками после смен. Я скучаю по Люсинде, но кто-то должен согревать мою кровать. Эта Шарлин выглядит довольно опытной телочкой без всяких вопросов и потребностей, кажется искусной в сексе. Мы все жуем дерьмо, наблюдая за пассажирами, которых действительно можно причислить к подонкам этой планеты и которые сейчас одно за другим поднимаются по мостику на палубу, как рогатый скот. К счастью, я вижу нескольких красавиц среди этой толпы. И вот мы отплываем. На самом деле, мы, «рабочие», нужны здесь только для того, чтобы следить за пассажирами или, как их теперь надо называть, «клиентами».

Потом меня начинает бить нетерпение, я понятия не имею, где носит Рентона. Он, видимо, нашел себе какой-то темный угол и скрылся там, в этом я не нет никаких сомнений. Слово «держись» бесконечно звучит в моей голове, когда я отвлекаюсь от мыслей о Шарлин и шагаю за Кремовой Рубашкой, наблюдающим за компанией лондонских ребят, которые проходят мимо нас и направляются в бар. Я слышу нестройное пение, раздающееся с той стороны, но оно прерывается звонким звуком, похожим только на одно - на звук битого стекла. Затем слышны крики, и Кремовая Рубашка бежит к бару, маша руками, а пассажиры с паническими криками бегут ему навстречу.

Я иду за ним, продираясь сквозь толпу наших путешественников. «Клиенты» спорят в баре, кажется, это - «Вест-Хэм» против «Манчестер Юнайтед», но мне на самом деле похуй. Насилие - это очень полезное средство выяснения отношений, но мы работаем в развлекательной сфере, мы - не бойцы, как Бэгби, которого, как я слышал, посадили на год за избиение какого-то хуя из Локенда. Достаточно сложно разобраться, но я вижу нескольких клоунов, которые безрезультатно дерутся где-то на периферии, еще несколько - просто спорят, активно жестикулируя, а основной замес чертовой дюжины мудаков, напоминающий торнадо, разместился прямо в центре. Пассажиры в панике, с опаской глядя в бар, дети и женщины кричат, а какие-то трусливые мудаки просят «разнять этих животных». Crème de la Shirt хватает меня за плечо и орет:

- Надо остановить их! Они все здесь разнесут вдребезги!

- Все, что я могу сделать, Мартин, это передать дело в руки охранников, - сообщаю ему я, когда до нас снова доносится звук падения бокалов. - Или сразу полиции? Знаете, люди, которым платят такие деньги, не обязаны рисковать своей жизнью в подобных ситуациях.

- В списке ваших обязанностей четко сказано: «другие функции по усмотрению руководства».

- Так точно! - отвечаю я, резко отворачиваясь от драки. - Есть на этом дырявом ржавом корыте представитель профсоюза?

Кремовый смотрит на меня так, будто я его предал, но надо отдать ему должное, он уверенно трогается с королевским орденом прямо в сердце драки. Я осторожно иду за ним, и последняя партия храбрых пассажиров, которые оставались в баре, скрываясь по углам, и которые, в конце концов, поняли, что этот корабль не достоин их крови, теперь потихоньку пробиралась к выходу. Опять бьются бокалы, слышны крики, новые образы разносятся воздухом. Я тоже хочу убежать отсюда, но вижу, как Кремовая Рубашка пробирается сквозь толпу и кричит:

- ПРЕКРАТИТЕ! ПРЕКРАТИТЕ НЕМЕДЛЕННО!

К моему удивлению, некоторые из фанов действительно замирает на месте, но никому не хочется стать тем, кто первым выйдет из игры. Они все настороже, готовы продолжать, но их главари быстро понимают, что нельзя втягивать в драку этого пидораса, это только ухудшит их затруднительное положение. И тут какой-то молодой человек, нищенского вида солдатик, выступает вперед и вознаграждает Кремового замечательным хуком справа, затем дает ему под зад и разбивает нос. Северяне воспринимают этот жест как приглашение к примирению и отступают к выходу, выкрикивая на ходу угрозы. Неожиданно драка прекращается.

- Че, тоже хочешь на орехи, бля? - спрашивает меня какой-то сопляк.

Я слышу резкий, громкий удар кулака, который эхом отдается в моем ухе; честно скажу, я не хотел на орехи, но мне не оставили выбора, за что я благодарен каком-то северному подонку. Я жестом зову к себе других ребят, которые успокаивают этого малого джедая, указывая ему на остальные отступающих северян. Несколько пассажиров еще сидят за стойкой, парализованные страхом, но ребята из Вест-Хэма, за исключением разве что малого Скайуокера, кажется, достаточно уже устали, чтобы направлять свою агрессию на простых смертных.

- Простите, что мы помешали вам, ребята, - благодарно говорю я им, но они уже следуют за северянами.

Я помогаю Кремовой Рубашке встать и вывожу его из бара, пристально следя за тем, чтобы его несомненно инфицированная кровь из разбитого носа попадала только на его священную форму, которая подарила ему такое роскошное прозвище.

- Нет ... За ними ... - протестует он, указывая пальцем в сторону двойных дверей. - Они все здесь разобьют ...

- Сейчас это - не ваша забота, - уговариваю его я, незаметно залезая в его карман, вытаскиваю оттуда кошелек и быстренько запихиваю его в карман моих брюк; спишем это на неожиданное участие в драке. - Эти ребята скоро устанут. Пойдемте в медпункт.

Я веду избитого и окровавленного инструктора вниз по лестнице и оставляю его в медпункте, где толстуха-медсестра бинтует голову какому-то мудаку. Его два товарищи робко стоят рядом, глупо улыбаясь, пока раненый парень стонет с манчестерским акцентом:

- Не надо было лезть к Вест-Хэму ... Не для того я сюда приехал ...

- Подожди здесь, Мартин, а я попробую все уладить, - обещаю я оставляю Кремового, хотя сам собираюсь пойти в свою каюту и отдохнуть. Мне платят здесь не настолько много, чтобы я еще лез в драку и разнимал всяких пьяных мудаков. Никакие деньги не заставят меня рисковать жизнью.

En route, я заглядываю на палубу, чтобы пересчитать свою последнюю добычу; сорок два фунта, кредитная карточка и фото пидорковатого посмешища, пожалуй, его племянника, с белокурыми зализанным волосами и коком, который напоминает рожок мороженого. Я прячу наличные в карман, а остальное выбрасываю в волнующееся море.

Это замечательное чувство - знать, что я совершил идеальное преступление. Кошелек никогда, никогда не найдут, а если его вообще начнут искать, то только в Голландии и только в каютах сторонников «Вест-Хема» и «Манчестер Юнайтед», которых накажут по королевскими законами.

Вернувшись в каюту, я выкуриваю немножко коричневого и погружаюсь в полудрему. Я просыпаюсь, когда слышу, как кто-то стучит в дверь, но делаю вид, будто в каюте никого нет. Я знаю, что Рентон отказался жить со мной только из-за того, если я решу подрочить, он, несомненно, последует примеру .

Я решаю встать и поискать этого рыжего мудилу, но неожиданно замечаю, что корабль не движется, он пришвартовался у полуострова Гук. Слышно, как вывозят из ангара машины. Бар наверху закрыт, несколько говнюков и бочко-девка протирают пол, пока Бежевая Блуза оценивает убытки, видимо, по запросу страховой компании. На пирсе нас уже встречает голландская полиция, но кажется, что они не собираются никого арестовывать, потому что компания кокни спокойно сходит на берег, распевая «Мы - отбросы в сине-красном».

Какой-то шокированный англичанин обеспокоенно шепчет мне, что одного парня забрали в больницу с распоротым горлом; кажется, морской воздух сносит крышу.

Господи Боже мой!

Я возвращаюсь в кабинет, где вижу Кремовую Рубашку с повязкой на голове, он говорит с кем-то по рации - видимо, с полицией или портовой охраной. Он выключает ее и смотрит на меня так, будто хочет наказать за самоволку.

- Как вы? - спрашиваю я первым, изображая чрезвычайное беспокойство.

- Переживу ... Спасибо за помощь ... Но куда ты потом делся?

- Искал Марка и пытался успокоить некоторых разгневанных пассажиров. Одна старая леди очень расстроилась из-за все этого насилия. Мне показалось, будет правильно, если я посижу немного с ней.

- Да ... Ты все правильно сделал ... Господи, что с нами будет, когда мистер Бенсон узнает об этом ужасном случае ... - вздрагивает он от одной только мысли об этом. - Увидимся в баре.

- Хорошо, - бодро салютую я. Выйдя за дверь, я оказываюсь на начищенной палубе, где какой-то лентяй как раз ставит в сторону швабру. Господи, сколько же на этом корабле различных должностей, здесь даже обычный неудачник начинает чувствовать себя нужным независимо от того, как обстоят дела на самом деле.

И вот я возвращаюсь к разбитому бару и нахожу там Никси, который почему-то снял свой галстук и расстегнул жилет. Он сидит за стойкой и потягивает скотч. Бармен рассказывает, что его зовут Уэсли, он - из Норвиджа, и ему все похуй, ему просто нравится плавать. Я наливаю себе эль, потому что не хочу напиваться, как Никси. – Slàinte.

Что-то я не вижу нигде красавицы Шарлин, и где, черт возьми, носит Рентона?

3. Ангар

Мне нравится работать «мальчиком на побегушках», как частенько говорят футбольные знатоки: не надо зацикливаться на одной роли. Поэтому сейчас я гуляю по судну, общаюсь с клиентами, убеждаюсь, что все в порядке. Шопенгауэр говорил, что самим собой можно быть только в одиночестве, но Ницше утверждал, что все по-настоящему выдающиеся мысли приходят во время прогулок. Пожалуй, людям я кажусь капитаном корабля - прогуливаюсь свободно, расспрашиваю всех мудаков, как им здесь нравится, приглашаю всевозможных милашек составить мне компанию за капитанским столиком, а иногда - просто развлекаю их колоритными историями о морской жизни портового города Лейта.

Я - моряк, это в моей крови. Думаю, Кайфолом не прочь бы поменяться со мной местами, хотя уверен, его мошеннические ручки тоже не отдыхают.

Громкие крики где-то в стороне означают готовность к отплытию, нужно браться за работу - и я бегу вниз по металлическим лестницам. Подо мной - тонны автомобилей и фургонов. Парень в комбинезоне кричит, что мне нельзя здесь быть. Всегда так случается в моей жизни. Всегда меня заносит туда, где мне нельзя быть. Будто мне вообще нельзя быть на планете Земля.

- Да, хорошо. Увидимся, - машу ему и продолжаю свой веселый путь.

Надо мной звенят металлические конструкции, грохочущие как огромные тарелки . Я чувствую, как подо мной грохочут двигатели корабля, несущих его в Северное море. Я оказываюсь в самом низу, среди рядов машин. Я в экстазе - меня сильно вставило от этого коричневого, отличный героин. Поэтому я сажусь в проходе между машинами. Сам не знаю, проходит время или остановилось на месте. Да и какая разница? Я пытаюсь влезть в одну роскошную тачку, но потом решаю, что это подождет, у меня есть класс А. Вдруг я слышу звуки шагов и чьи-то голоса - кажется, это люди возвращаются к своим авто. Поэтому я поднимаюсь и бегу вверх по лестнице, потом иду в бар, который, оказывается, почему разнесен вдребезги.

- Я пропустил что-то интересное? - улыбаюсь я Кайфолому и Никси.

Кремовая Рубашка тоже здесь, раздает приказы направо и налево, персонал быстро убирает весь этот беспорядок. Одна из бочко-девушек протирает пол от пролитой выпивки. У Кремового на голове огромная повязка. Он смотрит на меня и кричит:

- Где ты был? - Потом придвигается ближе и спрашивает: - Ты выпивал?

- Меня тошнило, - отвечаю я, весь такой апатичный и вялый, - кажется, заболел гриппом. Надо немного отдохнуть. Выпил лекарства в медпункте. Она сказала, ничего страшного.

Я смотрю на Кайфолома в поисках поддержки. Он неохотно кивает:

- Если ты действительно слаб, как девчонка, то отдыхай.

Но Кремового не так просто провести.

- Если ты плохо себя чувствовал, надо было сообщить мне или моему супервайзеру..

- В этом проблема, - настаиваю я. - Кажется, я не попал ни в Вам, ни ко второму наставнику ... Не знал, кого выбрать ...

Верный способ столкнуть лицом к лицу двух человек во власти, а самому выйти сухим из воды.

- Джулиан! - зовет он Бежевую Блузу, и мудаки действительно не находят моего имени ни в одном из списков.- Хорошо, тогда будешь на кухне, будешь работать с поваром, - удовлетворенно решает Кремовая Рубашка.

В-оу ... Мне конец ...

Плохие новости. Но с этим я разберусь позже, меня начинает отпускать, и я снова хочу курить. Кайфолом не обращает на меня внимания, он все мысленно уже в Амстердаме:

- Через полчаса мы окажемся в самом замечательном городе на планете Земля, а ты собираешься сидеть в своем гробу, нюхать вонь, страдать от тошноты и безнадежно пытаться помастурбировать? Хорошо. Но это несерьезно! А я приглашаю тебя принять участие в приключении.

Я уже на грани, но чувствую, что все пялятся на меня, в том числе - и Фосетт-Плант, которая подмигивает мне и улыбается.

- Хорошо, - соглашаюсь я, - но мне нужен спид.

Один-ноль, Уильямсон.

Никси колеблется, но Кайфолом сейчас чувствует себя в своей стихии. Я узнаю, что Фосетт-Плант зовут Шарлин, и она с радостью соглашается: - Я в игре!

Я понимаю, что этот мудак уже подкатил к ней и обработал. Уверен более чем на сто процентов.

- Давайте, бля, зануды, - призывает Кайфолом, - купим спида и устроим вечеринку.

- Не знает, - говорит Никси, - ты же знаешь, Мерриот может ...

Он тоже смотрит на Шарлин.

А она перехватывает его взгляд и говорит:

- Ладно, пойду переоденусь. Увидимся через пятнадцать минут?

- Договорились, - отвечает ей Кайфолом и переключается на Никси. - На хуй этого Мерриота. Я уже не уверен насчет обещаний, Никси, надо еще все проверить.

- Согласен, - киваю я. - Это наша первая ночь в путешествии. Я не хочу тусить весь вечер здесь с этим обдолбанным мудилой и слушать его ебаные истории. Ему же просто хочется стать крутым в глазах новичков.

Я думал, Никси разозлится, потому что это он устроил нас на эту работу, но ему, кажется, похуй.

- Хорошо, - пожимает плечами он. - Он меня заебал, уже устал смотреть на его стремную рожу.

Мы переодеваемся, сходим на берег и чешем к причалу. Мы - это я, Кайфолом, Никси и милая Шарлин, которая накрасилась и надела действительно дорогую одежду. Могло бы показаться, что она - красавица из местных, которая собирается посетить какую-то презентацию или другую тусу, но всю картину портил вещевой мешок с логотипом «Силинк». Когда она отходит в туалет, Кайфолом шепчет мне:

- Что она здесь делает? Сумасшедшая, что ли?

- Нет ... Не тупи, - отвечаю я.

Он закатывает глаза, но вдруг сосредоточенно смотрит на меня.

- В любом случае, мне кажется, нам надо наварить в этом порту.

Надо перепродать беленький эдинбургский героин от Лебедя этим местным говнюкам.

Никси опустошенно таращится на него.

- Извини, друг, не хочу никого обидеть, но сам знаешь, это будет правильным решением, - улыбается Кайфолом. Шарлин приносит нам кофе, очень осмотрительно с ее стороны, потому что мы собираемся принять немного спида. Я разворачиваю свой тайный сверток, мы все принимаем хорошую дозу. Все, кроме Шарлин - она взяла совсем немного.

Мы выходим на центральном вокзале. Как и большинство туристов с нашего судна, мы тоже поворачиваем налево и идем в район красных фонарей. Дико видеть всех этих девушек в витринах и дилеров, которые продают наркоту прямо на улицах неподалеку от Нового рынка. Мы заходим в бар, где Кайфолом заказывает нам лимонад, в то время как Шарлин и Никси берут себе по пиву, которое здесь подают в маленьких бокальчик. Мы все говорим и говорим, особая болтливость нападает на нас с Никси, потому что мы вспоминаем кучу разных интересных историй с тех времен, когда тусили вместе с Мэтти в Шепердз-Буш. Шарлин говорит, что сейчас вернется, и уходит.

- Наверное, работает на какое-то агентство, подрабатывает здесь после смены в какой-нибудь гостинице, - говорит Кайфолом, но сразу теряет интерес к разговору и быстро покидает нас, чтобы «пошпионить»; мы договариваемся встретиться через несколько часов на центральном вокзале.

Вероятно, они с Шарлин договорились где-нибудь встретиться, вот уже ебаный мудак, как он только все успевает! Могли бы и не шифроваться так. Будто нам очень интересна их личная жизнь.

Никси много пьет, пустые бокалы выстроились перед ним в шеренгу. Сдается, он уже сильно опьянел. Рассказывает снова о своей Марше, затем - о своих родителях, о том, как он постоянно спорит с ними, хотя искренне любит их, от всего сердца. Какой же он милый, домашний мальчик. Так мило было с его стороны пустить нас пожить в своей квартире, хотя Кайфолома он вообще едва знал. Когда-нибудь я его за все отблагодарю.

Но мне все равно как-то неспокойно, я хочу пройтись, а потому оставляю его наедине с пивом. И вот я уже иду по мощеным улицам, смотрю, как пьяницы созерцают девушек в витринах, и думаю о том, насколько безумный этот город. Я иду вдоль реки и оказываюсь на огромной площади Лейдсеплейн. затем смотрю на часы и понимаю, что пора возвращаться назад. Один парень, происхождение которого я не могу угадать, даже услышав его акцент, пристает ко мне прямо посреди улицы. Он продает спид Я пробую, и он оказывается неожиданно хорошим. На самом деле, он действует на меня, будто какое-то ракетное топливо, меня мгновенно плющит, и я очень хочу вернуться к героину. Ебаный Амстердам!

Однажды я точно поселюсь в этом городе. Парень рассказывает мне, что он приехал из Сербии, а затем советует пойти по этой узкой улочке с магазинами, чтобы скорее добраться центрального вокзала.

Хотя уже совсем темно и поздно, все магазины еще работают. Великобритания в этот час уже напоминает кладбище, по сравнению с Европой. Шагая по улице, я вдруг наталкиваюсь на Шарлин, которая как раз выходит из какого-то женского бутика. Сначала мне в глаза бросается ее логотип «Силинк», и только потом я вижу роскошные волосы.

- Привет, - говорю я, она почему-то нервничает. - А где Кайфолом?

- Хуй его знает, мы не виделись. Он - твой друг, ты должен знать, - отвечает она, жуя жвачку и смущенно озираясь по сторонам.

Видимо, тоже еще спида где-то достала.

- Извини, я думал, вы ... э-э-э ...

- С ним? Господи Видимо, он сам себя любит, но не все к нему так относятся! Невозможно передать, какой сладкой музыкой ангелов звучат для меня эти слова.

- Шоппинг? - спрашиваю я.

- Типа того.

Мы заходим на кофе в уличное кафе, где она расспрашивает меня о Никси (кажется, я его потерял) и Кайфолома (кто знает, куда его могло занести). Я решаю не раскрывать ей его наполеоновские планы, мы просто говорим о всяком-разном, а потом едем к докам последним поездом. Я устал, но все еще кайфую от спида, пока поезд несется сквозь ночную тьму. Судя по тому, что я уже видел, мы немного потеряли, голландская провинция скучная и пустая. Я едва удерживаюсь, чтобы не запустить пальцы в ее невероятные волосы. Волосы девушек просто рулят, я бы даже выучился на парикмахера, только бы иметь правомерную возможность касаться таких волос. Кайфолом работал в парикмахерской некоторое время после школы, это была его первая и последняя легальная работа. Его босс сначала доверял его пальцам прически своих работников, а затем - и клиенток, но Кайфолома начало тошнить от их волос, и он ушел с работы.

Шарлин проводит рукой по художественному беспорядка на своей голове и говорит:

- Я одна в каюте, никого не подселили, повезло. Приходи, покурим.

- Договорились.

- И под курением я имею в виду секс, если ты не догадался, - мило улыбается она.

- Конечно, - киваю головой я; мне нравится, как она себя ведет, но я понимаю, почему употребляю наркотики.

Если бы я не был под кайфом, это не сумел бы адекватно отреагировать на такое приглашение. Но сейчас я чувствую себя в своей стихии. Я даже думаю обнять ее, а то и поцеловать, если она не будет против. И мне похуй, если я неправильно ее понял, похуй то, что она под кайфом, я просто пойду к ней вечером.

Мы возвращаемся на корабль. Здесь так тихо, мы не видим ни Кайфолома, ни кого-то еще. Пробираемся тихонько к ее каюте, где она сразу снимает куртку.

- Ну, давай, - зовет она, расстегивая пуговицы на блузке.

Господи, она действительно не шутила! Я тоже снимаю одежду, надеясь, что от меня не сильно воняет, я уже несколько дней не имел возможности нормально помыться, и изо рта у меня не цветами пахнет. И вот я стою наготове, обнаженный и смешной, мой грязный хуй стоит так, будто вобрал в себя всю кровь из моего тщедушного тела. Мне все кажется, что сейчас он отсоединится от моего паха, как паразит, который покидает тело носителя, как только насосется его крови.

Шарлин методично раздевается, развешивает на кровати свою хорошенькую куртку и юбку. Затем снимает блузку, но оставляет лифчик и трусики; сквозь прозрачную сиреневую ткань видно соски на ее маленькой груди и светлые лобковые волосы; кажется, она действительно натуральная блондинка. Эта маленькая, хрупкая девушка несется ко мне и берет в руки мой хуй.

- Ты такой худой, - шепчет она, обнимая меня за шею и смотря на меня своими узкими, почти азиатскими глазами.

Я понимаю вдруг, сколько усилий она возлагает на то, чтобы поддерживать свои волосы в форме, и начинаю щупать ее попу, потихоньку приближаясь к кровати. Я стягиваю с нее трусики, обнажая шелковистые волосы между ног, и она неожиданно говорит: - Не спеши...

Мое тяжелое дыхание свидетельствует о том, что я хочу совсем другого, но волосы Шарлин ложится на грязную дешевую подушку, и мы целуемся. Кажется, она не против, и я говорю ей заветные слова, которые всегда срабатывают и поражают меня больше, чем любую девушку:

- Хочу вылизать твою киску ...

- Плохая идея, - отвечает она, заметно напрягаясь.

- Почему?

- Мы не любовники. Это просто секс. Давай, Марк, просто трахни меня!

- Позже, - мурлычу я, спускаясь ниже и ниже.

Я провожу языком по ее животу, потом целую ее пупок и зарываюсь лицом в эту светлую, тонкую поросль. - Марк ... - протестует она, но я уже лижу ее клитор и чувствую, как он твердеет под моим языком. Она обнимает меня за голову, но потом стонет и просит:

- О Господи ... Продолжай, что бы ты там ни делал ...

Она немного расслабляется, а затем снова напрягается, но на этот раз - от удовольствия, и теперь она не позволяет мне оторваться, просит еще снова и снова.

Она отпускает меня и выдыхает:

- Я уже на грани ... Давай, трахни меня!

- Об этом не переживай, - говорю я и вхожу в нее. Несколько толчков, и она уже снова переживает очередной клиторальный оргазм. Это напоминает мне о ...

Блядь ... Сколько это уже продолжается?

Я понимаю, что из-за наркотиков мне трудно закончить, потому ложусь на спину, она садится на меня сверху, потом трахаю ее сзади, потом она снова сверху. Последняя поза нравится мне больше других, потому что так я могу наслаждаться ее копной волос. Меня накрывает волной удовольствия, и я, в конце концов, кончаю. Мне больно, но это - настоящее облегчение.

Мы ложимся рядом, задыхаясь от похотливого желания, устраиваемся на узкой постели на металлической полке. Клево, что мы такие худые. Представим, например, Кизбо с Большой Мел из мастерской Гиллзланда, или с одной из тех бочко-девок, просто смешно было бы с их стороны пытаться потрахаться здесь. Никаких шансов!

Эти мудаки попали бы в порочный круг: из-за невозможности потрахаться они бы больше расстраивались, а чем больше они бы расстраивались, тем больше бы жрали и толстели и тем сложнее им было бы потрахаться ...

- Это было фантастически ... охуенно ... - говорит она, ее слова - небесная музыка для моих ушей, я еще никогда не слышал такого от девушки; я сам не верю, что она обращается именно ко мне. - Где ты научился так трахаться?

Я не мог сказать ей, что этому меня научила одна абердинская шлюха.

- О, сам не знаю ... Наверное, дар от природы ...

- У тебя точно дар, - благодарно мурлыкает она, еще больше ублажая мое эго, но у меня очень болит хуй.

Он жжет, будто его лазером обожгли, теперь мне точно не заснуть, поэтому я спрашиваю ее:

- А чем ты занималась, прежде чем прийти работать сюда?

- В основном кражами, - улыбается она, касаясь серьги в моем ухе так, будто хочет украсть и ее. - Я и сейчас этим подрабатываю. Она кивает в сторону сумки с эмблемой «Силинк», которую бросила на столик.

Конечно, я и сам мог бы догадаться, посмотрев на ее одежду; слишком дорогую для такой девочки, как она. И я уже хочу рассказать ей о Мерриоте, но вовремя одумываюсь, потому засыпаю в дурманящей, странной дремоте в ее объятиях, зная, что утро совсем скоро и нам обоим надо будет вскоре вставать к утренней смене.

Утро приносит свежесть и прохладу, а еще - атмосферу недоверия, отравленную страхом и паранойей. Нет, это не из-за Шарлин, с ней все хорошо, хотя она и выгоняет меня в мою каюту где-то на рассвете. Я перелезаю через Никси, чтобы добраться до верхней полки, и сплю около сорока минут, пока не просыпаюсь от общей побудки.

Нет, плохо мне приходится за завтраком в столовой. Оказывается, Мерриот стучал в наши двери всю ночь и все утро. Он недоволен, у него даже челюсти от гнева трясутся. Он ставит рядом с нами свою поднос с миской каши и кофе, потом нависает над нами и дает хорошего нагоняя.

- Я вас, говнюков, этой ночью искал, - по-змеиному шипит он на меня, Кайфолома и Никси. - А что бы случилось,. Ели бы я должен вам отдать партию?

Мы молча смотрим друг на друга.

- Чтоб больше такого не было! - угрожает он, садясь на стул.

- Очень приятный способ пожелать доброго утра, - говорит Кайфолом.

Я начинаю психовать, моему терпению тоже приходит конец. Будто мы именно на это подписывались. Я начинаю просчитывать все; прибыль от партий, время, которое мы потратим на их доставку ... Кажется, этот мудак считает, что он - наш хозяин. Что ж, время напомнить ему, что я - не его собственность.

- Никто не обещал, что будет легко и приятно, - говорит Мерриот, и я замечаю, как в глазах Кайфолома вспыхивает возмущение, когда старый наркоманский мудила смотрит на него, чтобы убедиться, что он правильно его понял. - Я понятно объясняю, Саймон?

- Лучше о нем позаботься, - указывает Кайфолом на меня, точно догадался, что я переспал вчера с Шарлин. - Mancanza di disciplina.

- О чем это он? - спрашивает Мерриот Никси.

- Хуй его знает.

Этот мудак думает, что мы подсели так же прочно, как и он сам. Но мне кажется, дела у нас совсем другие - существует большая разница между тем, как изредка курим мы, и его сильным привыканием к наркотикам; он сейчас - как марионетка, которой руководит какой-то говнюк, которому похуй на всех и вся.

Мерриот заводит старую песню, он самовлюбленно и надменно отчитывает нас:

- Как только вас поймают, сразу отправят назад, в ваш городишко, где вы будете просить милостыню, чтоб ширнуться, потому что вас может спалить Кертис, когда заступит на смену, - предупреждает он, обводя нас суровым взглядом, но он не страшнее какого-нибудь Лэрри Грейсона в балетной пачке. - Не давайте ему никакого повода для обыска, потому что он обнажит вам жопы и залезет каждому в очко до самых кишок, только бы найти наркоту.

Я замечаю, как Кайфолом закатывает глаза в театральной жесте, но ужасная перспектива точно не прошла мимо его ушей. Мерриот злорадно смеется, но сразу становится мрачным; больше он не играет в игры и не пытается произвести лишнего эффекта.

- Если серьезно, то вы можете очень сильно вляпаться, и никто никогда не узнает, что вас заварили в цистерну и пустили в открытое море. Видимо, это дерьмо собачье или просто преувеличивает, но нас проняло, и мы сразу почувствовали в себе дисциплинированность. Я стыдливо смотрю на колени, затем - на Никси.

Мерриот встает, едва коснувшись своей каши, но так крепко опирается на стол, что у него аж костяшки пальцев белеют.

- Держите себя в руках, или я заменю вас, блядь, - рычит он и выходит прочь.

Кайфолом качает головой:

- Кто такой этот хуй, о котором он рассказывал? Во что ты нас втянул, Никси?

- Нечего было тогда подписываться, - отвечает Никси.

- Я подписывался только на наркоту для себя. Этот мудак только это нам и обещал. И все было хорошо. Сейчас мне это больше не нравится. Это - конец. Мой друг Андреас целые тонны коричневого где-то находит. Если бы мы только могли провезти его через таможню...

Кайфолом говорит тише, кажется, теперь к нам прислушивается Кремовая Рубашка. Вероятно, наши туристы как раз должны были вернуться, а потому нам было начать готовиться к плаванию в родные английские пенаты. Он откашливается, крутит свою вездесущую папку, указывает нам на часы, разворачивается на каблуках и идет по своим делам.

- Блядь, - ноет Кайфолом, - здесь даже вздохнуть нельзя свободно, чтобы ни один пидор к тебе не приебался. Официальная экономика, «теневая» экономика, без конца и края. Каждый хочет трахнуть тебя в задницу.

Он делает драматическую паузу и объявляет:

- Ладно, марш, марш. Начинается новое ебаное утро. Все по боевым постам!

Фастфудовский бак

Каким мрачным выдалось сегодняшнее и без того ужасное утро, друг ...

Я собрался навестить Франко в тюрьме, типа. Мы договорились с Джун, его мамой и братом Джо о встрече так, чтобы больше никого не встретить. Его приговорили к двенадцати месяцам, но выпустят через полгода. Бля, какие-то парни с Локенда заглянули в наш бар выпить после футбола, и Франко вдруг увидел, как Ча Моррисон резанул Ларри, и Фрэнку пришлось замесить двух ребят с Локенда. Но один из них оказался не другом Моррисона, а кузеном Сейбо. Возникло много «противоречий», в результате которых Сейбо теперь точно не захочет посещать Фрэнка в соутоновской колонии. Ага, слышал, Эли видела его в ту ночь, он тогда сказал ей, что вышел на тропу войны.

И вот мы заходим в тюрьму, там холодно и сыро, нас заставляют оставить свои вещи типа ключей и часов в маленьких ящичках. Не то чтобы я когда-то в жизни имел часы, типа, но вы поняли, о чем я. Затем тебе дают жетон, и только после этого ты можешь зайти в комнату для встреч и сесть за столик под пристальным наблюдением. Когда я вижу Бэгби, должен признать, в форме он выглядит неплохо. Еще больше накачался в тюремной тренажерке. Все, что его беспокоит, - или в Перте сейчас Ча Моррисон и ждет ли он мстительные когти нашего сумасшедшего кошака. Как он сам говорит, это единственное, ради чего он хочет выйти на свободу. Он расспрашивает меня о Лейте и все такое, а потом начинает воспитывать меня на предмет употребления наркоты.

Именно тогда, когда я решаю, что допустил ошибку, придя сюда, он будто устает от меня и говорит:

- Слушай, спасибо, что зашел ... Но я не люблю, когда ко мне приходят. Здесь скука страшная, совсем не хочется знать, как там дела вне зоны.

- Да, друг ... - киваю я, потому что вижу, к чему ведет этот кошак, мне и самому не нравились чуваки, которые посещали меня в «Док Гатри», понимаете?

- Поэтому не трать свое время на хождения ко мне, нам не о чем говорить, - говорит он, ища взглядом охранников. - Это тебе не за пивом болтать. У меня не будет ничего нового, лучше посети мою мать, она мне часто передачки сюда носит.

Пожалуй, я немного расчувствовался, обиделся, что мой порыв не оценили должным образом, но он смотрит на изгиб моего локтя, заклеенный пластырем, и говорит:

- Только не ной, у тебя на роже все написано, я не гоню тебя прочь! Неплохо, что ты пришел. Просто я тебе говорю: не надейся, что мы сейчас просто возьмем и поговорим, не тратьте свое время зря.

- Ладно ... Понятно. Э-э-э ... «Хиббс» сыграли хорошо в субботу.

- Знаю я, как ебаные «Хиббсы» сыграли, Кочерыжка. У нас здесь есть и газеты, и телевизор, ты совсем тупой, бля? - качает головой этот мудак.

Я захожу с другой стороны:

- А ты видел программу о гибралтарских обезьянах, показывали недавно? Клевая такая была. Никогда не думал об обезьянах, то есть думал, но не задумывался, если ты понимаешь, о чем я. Но теперь задумался по-настоящему, была там одна обезьяна ...

Он молча поднимает руку, жестом прося меня заткнуться, будто римский император или кто-то такой.

- Не видел этой программы, - ставит он точку в нашем разговоре, но вдруг спрашивает: - Как твоя рука?

- Хорошо, друг, как новая, будто ничего и не случилось.

- А я тебе с самого начала так говорил, что ты суету зря разводишь без никаких оснований! Ты, блядь, как мертвый лежал там, когда тебя ребята из дома выводили!

- Да, извини, друг, - соглашаюсь я и передаю ему привет из Лондона от Кайфолома и Рентса, что является чистой воды ложью, потому что они оба только плюются, когда я вспоминаю его имя, но мы, типа, друзья.

Не то чтобы Попрошайке были нужны эти приветствия, но все равно я делаю это. Однако я замечаю, что ему не похуй, что он где-то в душе очень рад видеть меня. Именно так и поступают настоящие друзья, не так ли?

Но встречи в тюрьме подрывают моральный дух, поэтому я, типа, радостно покидаю это место и прохожу через тюремную ворота, чтобы попасть в реальный мир. И здесь значительно лучше. Однако если в тюрьме нечего делать, то здесь то же самое, только стен и охраны нет. Но, по крайней мере, не ждешь передачку с едой, чтобы насытиться как следует. Скука, друг. Она - как ядовитая таблетка в твоих внутренностях, как кислота, которая разъедает твои органы. А самое ужасное начинается в постели, ночью. Я все хочу вытянуть ноги, но они начинают ныть, я вздрагиваю всем телом, сжимаю кулаки от страха и сворачиваюсь клубком. Пожалуй, хуево приходится кошакам, друг.

На улицах меня встречают закусочные, магазины и мусорные баки с кошаками, типа. Я всегда быстро хожу, ничего не могу поделать с собой с того времени, как еще в школе стал чемпионом по бегу. Но сейчас мне двадцать один, и у меня есть ключи от отдельного жилья, я уже мог присесть и отдохнуть. Но такое промедление просто убивает меня, друг. Порочный круг. Стресс, если ходишь на работу, стресс, если у тебя ее нет. Каждый думает только о себе и о том, как уцепиться кому-то другому в горло. Никакой солидарности, понимаете? Работы у меня больше нет, ничего вообще нет, мне некуда идти.

У меня очень сильный сушняк весь день, но я откладываю в сторону то странный коричневый героин, который я приобрел у Джонни прошлой ночью. Судя по его виду, этот мудак достал это вещество разве что из своей мочи, потому что этот героин больше был похож на какао-порошок с рекламы, понимаете? Мне даже рекламную песенку захотелось спеть, типа, «Свои чашки подставляй, горячего Кедбери получай!». Но он сказал, что другого сейчас нигде не достать. Я уже закатываю рукав и чешу болезненные струпья. Я сдираю их, и из раны течет желтый гной. Я резко опускаю рукав друг, смотреть больше на себя не могу ...

Когда автобус привозит меня назад, в Лейт, я встречаю последнего, кого ожидал увидеть на этих опустошенных ветром улицах, - Второй Призер.

- Эй, Рэб, - кричу я ему, когда этот кошак появляется на Боннингтон-роуд.

- Кочерыжка ... - отзывается он, останавливаясь рядом со мной, и начинает, задыхаясь от восторга, рассказывать мне о том, что он больше не бухает, что у него новая телка, Кэрол, подружка Элисон, что он начал снова качаться и слышал от одного чувака из Фолкирка о суде, но не мог позвонить от своего босса в Данфи.

Рассказывает мне все это и следует дальше в сторону Джанкшн-стрит.

Да, странно видеть, как у кого-то дела идут вверх. Он стройный и подтянутый, а не бухой, наслаждается горячим сексом с какой-то фройляйн, за хорошую игру он получит деньжат на корку хлеба и масло к ней. Когда задумываешься над этим, понимаешь, что у него есть все, друг, но это еще ничего не значит, и я в отчаянии и отчаянии шагаю к своей одинокой квартиры. Я завидую ему, от зависти я зеленый, как Джимми О'Рурк в своем клипе.

Но я отвлекаюсь и возвращаю на Ньюгейвен-роуд. Когда я захожу в назначенное место, Мэтти уже ждет меня. Должен признать, Мэтти - один из тех немногих ребят, с которыми я ну никак не могу найти общий язык. У нас с ним нет ничего общего, да? Однако меня одного он мог попросить помочь с переездом, потому Рентс с Кайфоломом поехали в Лондон, у Томми совсем нет свободного времени, он теперь тоже - влюбленный кошак, а Франко сейчас находится под опекой Ее Величества.

Я раньше думал, что он меня терпеть не может из-за того, что он сам из Форта, а я родился в Киркгейте, но нет - Кизбо тоже из Форта, а его Мэтти ненавидит даже больше, чем меня. Однако происхождения тоже имеет значение. У них там, в Форте, совсем другой менталитет, они не такие, как лейтовские кошаки. Типа, я из Киркгейта, а Кайфолом - из Банана-Флэтс. Но эти мудаки - настоящие нелюди, Форт в их крови, если вы понимаете, о чем я. И я стараюсь обсудить это с Мэтти:

- Вы, фортовские кошаки, всегда в защите, таков ваш менталитет, ибо вы из района Форт, который похож на настоящий форт, так вас воспитывали, что вы живете отдельно от Лейта, что вы заперты в своих стенах. Мы с Кайфоломом тоже родились немного в другом месте, записанном в Эдинбургской городском совете, но мы не такие ограниченные. Мы с радостью выходим в открытое море. Но ты, Мэтти, родился для того, чтобы сохранять свой иной менталитет. Понимаешь?

Рентс, например, Кайфолом, тот же Кизбо точно поддержали бы разговор, но Мэтти просто говорит:

- Блядь, а я еду за теми ключами от квартиры в Уэстер-Хейлс. Она ее хочет, но я не знаю...

В этом весь он, друг. Это - его уровень общения. Я даже думаю, что именно поэтому Мэтти так и не сумел выжить в мире рок-н-ролла: то есть не только из-за своей криворукости и полного отсутствия навыков игры на гитаре. Представьте, как этот кошак сидит в студии вместе с Фрэнком Заппой с «Mothers of Invention» , тот говорит ему о высоких материях, а он свое: «А я еду за ключами от квартиры на Уэстер-Хейлс». Что бы там, в студии, ему на это ответили? «Круто, парень, давай ударим по кислоте? »Это я все к тому, что надо знать, что и где отвечать, надо уметь общаться с людьми, понятно?

Мы выгружаем из фургона новые и новые коробки с различными вещами и заносим их в подъезд; и хотя на улице не жарко, я все вспотел. Я рассказываю Мэтти о странном коричневом героине Свона, но тот отвечает: «Да, это правда, сейчас белого не найти». Затем я говорю ему, что ходил к Бэгби, и оказывается, что он тоже у него был. Прогресс, мы хотя бы парой слов перекинулись! Он рассказывает мне, с кем водился Франко, что он был типа Лебедя и Сикера, работал на Дэйви Силу и я больше его не слышу, потому что во мне все смешалось, я все видел в ложном свете. У меня кружится голова, мне надо присесть, потому что теперь я не знаю, то ли от героина, который я уколол себе вчера, или еще что-то ... Я смотрю на гнойный струп на руке и радуюсь, что ширялся только своими шприцами, так же, как и Кизбо ...

Бля, да что с тобой происходит? - слышу я голос Мэтти, а потом вижу его лицо в неясном свете. - Давай, ты, придурок, говори, что случилось!

Но я не здесь. Что-то не так. Меня заразили. Меня тошнит, типа, вокруг сама темнота, за сотни миль от меня ...

- Мне надо в больницу, Мэтти, я умираю ... Типа ...

- Блядь, что с тобой?

- Мне пора, дружище, - говорю я и встаю на ноги, все вокруг кажется мне ночным кошмаром.

Мэтти спрашивается, как же он сам сможет все это разгрузить, но я, шатаясь, как пьяница, направляюсь к Ферри-роуд. Затем блюю и заваливаюсь на бок, хватаясь за перила на лестнице; какая-то женщина с ребенком спрашивает, все ли со мной в порядке, а я только встаю и иду еще немного по дороге ...

А потом ...

Открытое море

Первая неделя в «Силинк» бесспорно был полна событий; мятеж, немного героина и немало развращенного секса. Именно в такой пропорции. К тому же, Мэрриот спланировал наш первый выход в свет. У нас никаких шансов удержаться здесь до конца месяца.

Это - самое удивительное место, где мне приходилось работать; даже понедельные соревнования в туалете Гиллзланда вне всякого сравнения. По количеству работников «Свобода выбора» ничем не уступает «Марии Селесте». Мы стали экспертами по уходу от работы; кстати, этим не брезгуют не только сезонные работники типа нас, но и постоянные рабочие. Все они подписали новые контракты, по которым они должны работать дольше за значительно меньшую плату, поэтому, признаю, у них нет никакой мотивации. Так что если у пассажиров возникают какие-то вопросы, они физически не способны нас найти. А в тех редких случаях, когда нас можно увидеть на публике, мы просто прогуливаемся с солидным видом по палубам, всегда делая вид, что очень куда-то спешим. Кремовая Рубашка постоянно разыскивает привидения: именно с ними можно сравнить каждого, о ком спрашивает Кремовый. Конечно, никто никого не сдает.

Когда меня приставили к кухне, я сначала подумал, что это станет настоящим наказанием, но оказалось, что это очень весело; значительно лучше обычных обязанности стюарда. С одной стороны, не приходится разнимать футбольных фанов или усмирять буйные вечеринки. В такое дерьмо мне совсем не хочется лезть. Но, честно говоря, и в контрабандные дела Мерриота тоже. Конечно, я рад пронести через пошлину несколько граммов, но тянуть в трусах целые пакеты неочищенного коричневого героина только для того, чтобы перепродать их каком-то толстому чудиле, который приезжает к нам на БМВ и отвозит все в свою виллу на Коста дель-Сол - это совсем другое дело. Хуже этого - только в армии служить. В армии Тэтчер многие за такое берутся, мне Кайфолом рассказывал. Он, кстати, тоже со мной согласен. Осталась одна маленькая проблемка - сообщить о своем отказе Мерриоту. Но мне сейчас на это похуй, я думаю совсем о другом.

Щелк-бац-бац, говорит наш корабль, направляясь через Северное море, пугая крикливых чаек, которые летают вокруг, питаясь собственными экскрементами. Бац-бац-бац, грохочем мы с Шарлин, которая хватает меня за голову и толкает вниз; мы жестко трахаемся на корабельной койке, ее волосы разметались по подушке, я посасываю и вылизываю ее волшебное мохнатое влагалище, пока она не кричит от удовольствия или я не задыхаюсь. Ее маленький, кукольный ротик на моем члене, безумные глаза горят каждый раз, когда моя головка касается ее горла. Мы соревнуемся в оральном сексе: кто продержится дольше? Обычно, я побеждаю, благодаря тому, что могу представить пиздоподобную рожу Ральфи Гиллзланда в решающий момент, чтобы немногопридержать финал. Моя мужская сила не такая мощная, как раньше, но, по крайней мере, коричневый героин не лишает меня ее полностью, как беленький. Юношеское либидо против хронической привычки к героину можно сравнить только с первичной битвой между непреодолимой силой но не движущимся предметом. Но рано или поздно, победитель останется только один, и поэтому я стараюсь контролировать свое применение героина. Это для меня - своеобразный час расплаты, потому что после безумного возбуждения и усилий, которые я прилагаю для того, чтобы держать хуй в стойке, мне просто хочется расслабиться и отдохнуть. Никогда не думал, что я могу творить такое же пальцами и ебаным языком, я - как тот языкастый парень из «Kiss» или тот толстяк с «Bad Mannes», который всегда напоминает мне Кизбо ...

На палубе - бесконечная вечеринка, потому что наши пьяные клиенты никак не могут сопротивляться бухлу и постоянному разгулу. Кайфолом быстро пережил нашу связь с Шарлин, обнаружив, что красивые девочки действительно любят моряков и готовы отдаться им в каком-то корыте с огромным удовольствием. Из всех ребят только Кайфолом живет в каюте один, благодаря легенде, которую он рассказал Кремовой Рубашке:

- Я несколько необычно веду во сне, Мартин, и мое поведение может смутить возможного соседа. Я бы не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя неловко из-за меня, поэтому вынужден попросить, если это возможно, отдельную каюту. Этот придурок сочувственно посмотрел на него, сказал:

- Хорошо, я посмотрю, что можно сделать.

Но до сих пор нам приходилось проносить через пошлину только крошки наркоты.

Я чуть не обосрался, когда увидел впервые того таможенника, Фрэнки, с которым теперь мы спокойно пьем пиво в баре. Он - свой парень. Но однажды случилось так, что я нес очередную партию, а его не было на месте, работал какой-то незнакомый парень. Я быстренько начал убираться оттуда, подальше от корабля, пока не обнаружил Фрэнки, который стоял прямо за мной.

- Посрать отходил, - радостно сообщил он, отводя меня от того другого парня и проводя через пошлину.

Сначала самой большой проблемой для меня был повар. То есть не сам (он оказался замечательным парнем, когда мы познакомились ближе). Дело было в работе и особенно - в ебаной жаре. Если вы никогда не работали на кухне на предприятии, вы никогда в жизни не поймете, насколько там жарко и тяжело. Но я быстро научился бежать с работы, в основном благодаря Шарлин. Она называет нас «друзьями с привилегиями». Шарлин дала мне понять, что дома ее ждет парень и я - лишь временная замена.

Поэтому мне приходится контролировать и свою безрассудную страсть, и это нелегко. Мне она кажется девчачьим английским эквивалентом меня же самого; такая Доковская принцесса Рентон с Четгема. Но нельзя забывать о ее парне. Шарлин не хочет рассказывать о нем, меня это устраивает, однако она сказала, что он - не вор, так, иногда ворует, что меня немного успокоило. Не скажу, что это очень романтично - трахаться на этой узкой постели, но она так же неутомимая, как и я; после секса мы всегда идем на палубу, накинув на себя только самое необходимое, чтобы нас никто не спалил, и наблюдаем, как медленно встает солнце над портом. Ледяные капли дождя стучат по беспокойным водам гавани, докам и другим портовым здания, свистят мимо нас, попадая на палубы. Огромные лужи покрывают мостовую. Одинокие фигуры борются с ветром, завязывая тяжелые канаты на кнехты или просто гуляя по переулками с папкой в руках. Пышные волосы Шарлин развеваются на ветру, и мы стоим на палубе в одних футболках и штанах, пока - когда становится совсем холодно - один из нас не кричит «СДАЮСЬ», и мы быстро отступаем крабовой походкой по узкой лестнице в вонючую кают, где трахаемся снова и снова.

И вот мы сидим после смены в бильярдной на амстердамском побережье - мы с Кайфоломом просто наблюдаем, а Шарлин играет в пул с двумя ливерпульскими девушками, которые курят, как паровозы; эти телки - пассажирки с нашей корабля, которые почему-то соизволили уделить нам внимание. К нам выходит Никси, который выглядит как испуганный школьник, за ним следует Мерриот, который тоже еле сдерживает эмоции. Последний смотрит на телок и недовольно морщится. Затем кивает головой в сторону двери.

Я смотрю на Кайфолома. Мы вежливо извиняемся перед девушками и выходим вместе с Никси и Мерриотом в коридор, откуда отправляемся в забитую людьми кафешку на площади, где еле-еле находим себе свободные места на веранде. Подходит официантка, мы заказываем кофе.

- Сегодня, - объявляет Мерриот, - каждый из вас пронесет через таможню по десять граммов.

Я уже открываю рот, чтобы отказаться, но Кайфолмм успевает ответить первым:- Извини, друг. Предложение само по себе неплохое, но как раз в этом конкретном случае мы вынуждены отказаться.

- Что? Вы, блядь, что? Вы, наверно, шутите!... У меня это дерьмо прямо тут, с собой, - кивает он в сторону сумки с эмблемой «Силинк», которая стоит у его ног, затем раскрывает ее и достает оттуда пять пакетиков.

- Как я уже отметил, мы бы с удовольствием помогли тебе, но в этом конкретном случае вынуждены отказать.

- Сука ... Что мне теперь делать с этим дерьмом? - Он таращит на нас свои оголтелые совиные глаза и только потом замечает двух мудаков, которые сидят за соседним столиком.

У одного из них на одежде прикреплен флаг Канады с кленовым листочком. В Шотландии мы веками высылали таких мудаков назад, в их Канаду, чтобы соединились там со своими предками. И к чему это привело? Они - скучные уебки, а мы - ебаный низменные наркоманы.

- А это уже не моя проблема, - высокомерно отвечает Кайфолом.

Ослепленный страхом, Мерриот смотрит на меня.

- А ты, бля, ты что, тоже меня бросаешь?

- Ну если ты спрашиваешь, - отвечаю я, замечая, как его подбородок начинает дрожать так, будто он никак не может определиться, схватить меня за грудь, или взорваться слезами, - извини, друг, но ты слишком много возлагаешь на наши плечи. Я просчитал все - граммы, заключения, выплаты ... Мы не в прибыли.

- Не будет никакого заключения, - в отчаянии взывает он, - я договорился о вас с этими отбросами с пошлины! Все чисто!

- Тогда тебе будет совсем несложно найти себе других, более надежных компаньонов для своего уникального, кристально чистого бизнеса, - отвечаю я, на самом деле наслаждаясь собой; так же считает и Кайфолом, который от всего сердца улыбается мне.

Мерриот задыхается и возвращается к Никси:

- Ты сказал мне, на них можно положиться, сука ...

Никси вдруг набрасывается на него.

- Ты кого сукой назвал? - подскакивает он и склоняется над Мерриотом, который сильнее вжимается в кресло. - Я только теперь, бля, понимаю, что ты имел тогда в виду, рассказывая о своей ебаной торговле наркотой, ты, бля, пиздюк гребаный!

Канадские туристы побледнели так, что только веснушки осталось заметным на их лицах; так, теперь мы хорошо их видим, потому что они развернулись на сто восемьдесят градусов, чтобы пристальнее нас рассмотреть. Никси толкает ногой силинскую сумку, она переворачивается, и еще один пакетик с героином выпадает из нее прямо на брусчатку. Надо сказать, я еще никогда не видел десять граммов героина, и теперь, когда оказывается, что по размеру он напоминает скорее пакетик с конфетами, чем обычное полграммовое вместилище наслаждения, мне хочется схватить его и убежать куда-то, на хуй! Но Мерриот ловкий - он чуть не захлебывается слюной, мгновенно ныряет под стол, хватает пакетик и засовывает его в сумку, одним резким, истерическим движением застегивая ее.

Мы киваем друг другу и встаем, чтобы вернуться к бильярдной.

- Вы не заплатили! - кричит Мерриот, когда официантка приносит четыре кофе с молоком. А мы только оглядываемся и хохочем, наблюдая, как этот трусливый имбицил ищет деньги по карманам, чтобы заплатить за все.

- Хорошо ты ему расписал политику партии, друг, - говорит Кайфолом, хватает руку Никси и поднимает ее в воздух, будто объявляя победу одного из боксеров на ринге, пока мы идем по площади. - Это был нокаут!

- Кажется мне, что теперь понадобятся все мои связи, чтобы мы с вами вышли сухими из воды, - грустно отвечает тот, - он ведь не шутит, да?

- Ага, - соглашаюсь я, - он настоящим дерьмом оказался. Но ничего он нам не сделает.

- Я не насчет него беспокоюсь, - качает головой Никси, а потом заинтересованно смотрит на меня: - Ты же не думаешь, что это был его героин?

- Нет ... - вру я, но понимаю, каким тупым я был все это время, у меня аж внутри все сжимается.

- Господа, думаю, наша стремительная карьера в «Силинк» подходит к концу, - подводит итог Кайфолом, ногой открывая перед нами двери бильярдной. Когда мы с Никси соглашаемся, он распутно добавляет: - А сейчас нас ждут барышни, которых надо хорошенько развлечь!

Дезертирство

На следующее утро, за завтраком, Мерриот поздравил своих бывших товарищей перебежчиков кислой миной, на которую способен только человек, который провез в штанах через таможню пятьдесят граммов героина. Несмотря на успешность операции, он, по ощущениям, сбросил несколько фунтов веса сбросил в поту, поэтому его костлявое тело сейчас выглядело совсем изможденным. И он решил, что разберется с проблемой сам, не звоня боссу; это только навлечет беду, а ему и так хватит сил подтянуть все хвосты. На него вдруг нахлынуло страшное оскорбление. Он только нашел себе новых людей, а они уже не согласны оказать ему услугу. Теперь эти отбросы за все ему заплатят.

Тягостное молчание Мерриота убедило Рентона, Кайфолома и Никси в том, что тот вынашивает план мести. Поэтому они пришли к выводу, что глупо с их стороны будет пытаться продолжать работать в «Силинк» после своего возвращение в Хакни. Шарлин тоже решила завязать с открытым морем, и из-за этого Рентон совсем легко принял для себя это решение. Хотя и знал только то, что она зарабатывает на жизнь кражами и родилась в Четгеме, «обычно» живет в Кеннингтоне (который он опрометчиво путал с самого начала с Кенсингтоном, пока она его не исправила), однако девушка ему нравилась, и он хотел познакомиться с ней поближе. Первую ночь в Лондоне они провели вместе в доме Беатрис. Рентон был только рад, когда Кайфолом ушел куда-то на всю ночь, пожалуй, отправился к Люсинде или Андреасу, где ему очевидно больше нравилось. Лежа на матрасе в пустой комнате, она сказала ему после короткого утреннего секса, который согрел их тела:

- Я рада, что ты не хочешь больше возвращаться на этот гребаный корабль. Слышала, что вы попали там в беду ... с Мерриотом, все такое. Все об этом говорили.

- Что? - ошеломленно спросил Рентон, теперь еще больше радуясь тому, что они буквально сбежали с судна. И действительно, они вовсе не были осторожными, вдруг с ужасом понял он; но страшная правда в том, что всем было на это похуй. Но теперь все изменится, потому что в компании теперь все знают нашу историю. В конце концов, для нас начинается эпоха штрейкбрехерства и травки.

- Забудь об этом дерьме, - советует ему Шарлин, подпирая кулачком голову.

Яркое солнце сияет так, что освещает ее тонкие женские черты, и Рентону кажется, что она, несмотря на свой курносый носик и хрупкую фигурку, пожалуй, старше него.

- Бля, ты, наверное, крепко подсел, если так трясешься из-за этой истории. Ну что ты, я просто внимательно смотрю по сторонам и подмечаю детали. Кстати, в прошлой неделе Бенсон нанял охранную фирму, слышал об этом?

- Но это было только для безопасности пассажиров. Из-за постоянных скандалов и драк футбольных фанатов, все такое.

Шарлин подозрительно щурит глаза:

- Ты правда думаешь, что это - основная причина, дурачок?

Но он так не думал. Рентон знал, что происходит сейчас в компании «Силинк». Но ему хотелось, чтобы она и дальше думала, что он здесь ни чего, несмотря на месть Мерриота, который предложил ему когда-то определенную сделку.

Он не хотел признаваться ей, что не хочет возвращаться на «Силинк» еще и потому, что она не собирается этого делать. А чем она будет заниматься, в отдаленной перспективе? Но ее насущные потребности ему и так известны, и поэтому они проживают в Вест-Энде.

Свою роскошную шевелюру Шарлин завязала в низкий хвостик, оставив на свободе только два небольших локона по бокам, которые она накрутила и зафиксировала лаком для волос. По ее просьбе он тоже принарядился в свой единственный темно-синий похоронно-свадебный костюм. Пока он ждет ее на Карнаби-стрит, она крадет для него в магазине черные кожаные туфли и голубую рубашку с галстуком - он чуть не кричит от восторга, когда она делает ему такой щедрый подарок. Он насмотреться не может на ее профессионализм, на то, как ее набитая краденым сумка с эмблемой «Силинк» мастерски обходит турникеты. Спрятавшись за низеньким газоном, он переодевает старые кроссовки и рваные футболку и выходит на свет, чтобы покрасоваться перед девушкой.

- Вот теперь ты готов, - одобрительно говорит она, поправляя ему галстук, будто он собирается первый раз в первый класс.

Затем они идут в магазин «Джон Льюис» на Оксфорд-стрит, где заполняют сумки по полной, Рентон успевает заглянуть даже в любимый «Фред Перри». В туалете он курит коричневый, который он приобрел у Тони, затем глотает хорошую дозу кислоты, разглядывая свою добычу. Он сидит там целую вечность, выпуская дым в маленькое окошко, пытаясь избавиться неприятного для покупателей запаха. В конце концов, он выходит, еле передвигая ноги и опасаясь, что Шарлин убежала или ее поймали, но радостно улыбается, замечая ее озорную улыбку. Они берутся за руки и выходят из магазина, наслаждаясь своим успехом.

Они целуются и обнимаются всю дорогу до «Гайбери-энд-Айлингтон», Рентон все время отхаркивает слизь, которая выделяется в его горле, стараясь не дышать на Шарлин. Его ладонь лежит на ее животе, прикрытом поясом юбки, не дает ему опуститься ниже. Она держит руку в его кармане, на ходу ее ладонь постоянно шевелится, вызывая у него эрекцию.

Пока он придумывает вялые планы на будущее, Шарлин огорченно взвешивает все возможные способы напомнить ему, что она любит другого и совсем скоро бросит своего шотландского любовника. Когда они покидают Виктория-Лейн и шагают к Далстон-Кингзланд, из-за собственного чувства вины она становится холодной и отстраненной, но Рентон слишком кайфует от героина и имеет мало опыта в таких вещах, чтобы заметить это и уделить внимание изменению в ее настроения. Они заходят в лифт в доме Беатрис и одновременно печально вздыхают, и только тогда он грустно признает, что в отчаянии у них одно дыхание на двоих.

Зайдя в квартиру, они видят Никси, который сидит в кресле и делает вид, будто смотрит повтор «Королевского суда», пока они обмениваются грустными взглядами. Там показывают, как далеко можно зайти, только бы все осталось в пределах закона. Говорят, что можно выпотрошить человека с помощью хирургических щипцов, а потом спрятать все по отдельным мешках или даже разрубить конечности, если речь идет об опытном «пользователя». Но, конечно, выбрасывать мусор в мусоропровод в тот день было очень и очень серьезной ошибкой со стороны преступника.

Он безразлично здоровается с Рентон и Шарлин, когда те заходят в комнату и падают на диван, но их внимание сосредоточено исключительно на телевизоре.

- «Королевский суд» ... Клево ... - говорит Рентон, и Никси смотрит в сторону кухни.

- Марк ... Мне надо серьезно с тобой поговорить ... - говорит Шарлин, манерно держа осанку, но Рентон обнимает ее и закрывает девушке рот долгим поцелуем.

Они начинают в шутку бороться и истерически смяться, и вот вам - опять лижутся. Никси замечает, что его шотландский друг и эта Девушка-с-высокой прической выглядит так, будто только что собственноручно изобрели секс; так часто ведут себя те, у кого секса уже сто лет не было. Рутинный трах этих Бонни и Клайда снова напоминает ему о собственном целибате, и он думает о Марше, которая находится буквально за семь этажей над ним, о уничтоженном абортом плоде их любви, который превратился в навоз на каком-нибудь городской свалке.

Вдруг Шарлин с силой отталкивает от себя Рентона, настаивая на своем:

- Нет, я серьезно, надо поговорить.

Но он все равно продолжает валять дурака, кусая ее за пальцы, будто щенок, который лежит у их ног.

Никси не любитель таких мышевидных девушек, как Шарлин, но ему кажется, что она слишком самовлюбленная. То, как она манерно проводит рукой по волосам, наблюдая за восторгом в глазах окружающих, навсегда записало ее в ряды позеров в книге воспоминаний Никси. А еще он думает, что она далеко не так хороша, как ей самой кажется, хотя надо признать, волосы у нее очень оригинальные.

Рентон и Шарлин шушукаются о чем-то и ретируется к свободной комнате и своему матрасу. Никси решает сходить в «Далстон». Один его друг из Илфорда где-то раздобыл кучу контрабандных «Walkman», а он знает профессионального скупщика краденого индийского происхождения, который никогда не задает лишних вопросов.

На улице погода не летная. Идет дождь, и тяжелые тучи еще сильнее затягивают небо. Никси вступает в грязную лужу, морщится от пренебрежения к самому себе и делает еще один шаг в своей хаотической жизни. Как и карьера в «Силинк», срок аренды в Беатрис тоже, видимо, подходит к логическому завершению.

Видимо, он поедет вместе с Чеком и дисками с северной музыкой прямо к своей матери, к Илфорд. Она любит собак, он будет с ней счастлив, будет бегать в саду позади дома. Но сначала надо ее все же спросить: не хотелось бы устраивать после Рождества настоящий собачий холокост.

Когда он возвращается домой, то видит, как Шарлин и Рентс играют с Чеком в гостиной. Они бросают ее кожаный кошелек туда-сюда по комнате, а щенок каждый раз приносит им его в своих жадных челюстях. Показав этот фокус уже в седьмой раз, собака держит добычу очень крепко, и Рентон решительно берется за другой край кошелька.

- Отдай его нам! Бля, ты сейчас все зубы себе испортишь, Чек, - просит Шарлин, которая смотрит печально сначала на собаку, а затем - на Рентона, сожалея, что они снова занялись любовью, а она еще не сказала ему, что хочет кинуть его.

Это точно был последний раз.

- Не уходи, - говорит он.

Его слова так точно совпадают с тем, о чем она только думала, что она даже не успевает увернуться от его нежных объятий.

- Что?

- Не уходи, - повторяет он и снова берется за кошелек, за что Чек вознаграждает его высокомерным рыканьем, - иначе мы так собаку никогда не выдрессируем. Он тогда решит, что это он здесь главный.

- А у нас что, соревнование какое-то гребаное за звание главного? - спрашивает она.

Рентон смотрит на нее и собирается сказать: «На хуй все, я люблю тебя». Хотя он и не уверен, что испытывает к ней именно это, а если это и так, то не факт, что ей нужно об этом знать. Он колеблется. Но Шарлин поворачивается к нему и говорит:

- Нам надо прекратить все это.

- Что именно? - спрашивает Рентон, чувствуя, как тошнота поднимается по его горлу.

Он раскрывает пальцы, и счастливый Чек бежит прочь, наслаждаясь победой. У Шарлин тяжелый взгляд, она сосредоточенно сообщает ему:

- Ты знаешь, о чем я.

- Да, - опустошенно отвечает Рентон, но потом с болью в голосе продолжает: - Но ... Нам было так хорошо ... вместе. Трахаться и все такое. Ты и сама говорила ...

- Да, говорила, - настаивает она. - Но я все время повторяла тебе, что мы - не пара.

- Я и не говорил, что мы пара. - Он сам понимает, что ноет сейчас, как ребенок, и вспоминает, как малым еще мальчишкой ошивался у стен Форта; потом перед его внутренним взором возникает собственное лицо, залитое слезами после того, как на прогулке в Блэкпуле его толкнул какой-то незнакомец.

- Ты - хороший парень, но я тебе говорила - у меня есть другой.

- Ты выбираешь его, - горько констатирует Рентон, думая только о том, что у того парня, пожалуй, хуй больше его, но потом собирается с мыслями и говорит: - Понимаю, пожалуй, он - настоящий красавчик.

- Наверное, да. Тебе бы он понравился. Он похож на тебя.

- Да, - равнодушно отвечает Рентон. - Чем?

- Ну, он тоже немного подсел на наркоту, ему нравится северная музыка, панк-рок ... Я с самого начала говорила тебе, что у меня есть парень. Слушай ... Я не обещала тебе серьезных отношений.

- Конечно, - неуверенно соглашается он, потом качает головой и спрашивает, обращаясь к самому себе: - Смешно, но я всегда мечтал иметь девушку, с которой мы как бы не в отношениях, с которой мы - просто друзья. Друзья, как ты говоришь, с привилегиями. Как у Кайфолома еще там, дома, никаких осложнений и всего такого. И вот у меня есть ты, в то время как такие отношения ...

- Ну что же, проблема решена.

- Нет, именно сейчас мне хочется большего, - отвечает он и вспоминает своих бывших девушек, Фиону, затем - ту красавицу из Манчестера по имени Роберта и еще нескольких телок, которых он даже вспоминать не хотел.

- Сдается мне, мы хотим разных вещей.

Рентон пожимает плечами.

- Я хотел только трахаться, дружить и тусить вместе. Это - лучший вариант отношений.

- Не смотри на меня так!

- Как?

- Как осиротевший детеныш тюленя, пойманный льду, которому сейчас вышибут мозги!

У Рентона на лице появляется досадная улыбка:

- Извини, я это бессознательно ... Просто ты - классная девушка ... - Он с нежностью качает головой. - И в этом моя трагедия.

Шарлин смотрит на него, потом садится на диван и представляет своего Чарли. Из-за отсутствия двух передних зубов у него простая щербатая улыбка, которая ей так нравится в нем. Они всегда были вместе: с самого детства их называли «сладкой парочкой» с Мидуэй-Таунз. Потом - Рочестер и Четгем. Да, она действительно искренне его любит. Марк, конечно, в постели лучше, но мужская сила не вечна, особенно учитывая, сколько героина он курит. Но он ей тоже нравится.

- Ты - первый парень, не дергает меня за волосы в любой момент; мне это всегда портило нервы, - неуверенно говорит она.

Плечи Рентона обессилено опускаются.

- Отлично, но иногда мне кажется, что лучше бы ты их сделала покороче. Чтобы люди чаще обращали внимание на твои невероятные глаза, - говорит он, чувствуя ту нечеловеческую жажду, которая толкает его снова и снова к героину.

Шарлин улыбается ему, думая, говорит он правду или шутит, как всегда. Но он так расстроен ... Она любит Чарли, но понимает, что в тюрьме он вряд ли научился чему-то хорошему и светлому. Шарлин предполагает, что ее еще ждут неприятные открытия. И девушка не хочет ставить точку. Хорошо знать, что где-то существует Марк, который любит ее. Она встает, идет к телефону, находит у него блокнотик и пишет там имя «Милли» вместе с номером. Рентон тоже встает, просто зная, что сейчас надо так сделать. Она вырывает листочек с номером и вкладывает этот клочок бумаги в карман его джинсов.

- Это номер не мой, а моей подруги из Брикстона. Она знает, как со мной связаться, если ты когда-нибудь будешь в наших краях. Оставь ей свой номер, а она передаст его мне, и я тебе позвоню.

Рентон неподвижно стоит перед ней, и Шарлин даже думает, что он не хочет выпускать ее из квартиры, но потом понимает - Рентон не станет устраивать таких сцен. Когда она обнимает его, то чувствует, что он принял ее желание как должное и теперь легко воспринимает эту ситуацию. Ее накрывает волна жалости.

- Хороший ты парень, - повторяет она, сжимая его в объятиях. Но он такой чужой, как какая-нибудь тетка, изредка посещающая семейные праздники.

- Ага ... Клево ... Ты - замечательная ... Увидимся, Шарлин, - говорит он холодным, как у робота, голосом.

Уходи, уходи, уходи ... Героин, героин, героин ...

Шарлин отступает назад, держа его за руки. Любуется неуклюжестью его тела, его желтоватыми зубами.

- Ты мне позвонишь? Было замечательно ... в постели ... все такое ... - спрашивает она.

- Да, я обещал, - отвечает Рентон, пока каждая клетка его тела просит ее - УЙДИ; и вот - наконец! - Шарлин выходит из квартиры с сумкой «Силинк» на плече, повернувшись к нему своей прекрасной попой, которую он так любил.

Хотя ему и было приятно разглядывать ее тыл, могла бы и оглянуться на прощание.

Бросил студентку, остался брошенным магазинной воровкой.

Переживу, все это переживу.

Только Рентон слышит, как трогается с места лифт в коридоре, сразу же бежит к своей нычке в холодильнике. Героин тщательно сохраняется в прохладе на одной полке с гнилым луком и сельдереем. Прихватив свой футляр для очков, он направляется к дивану, расставляет все свои богатства на косом журнальном столике и начинает варить. Он слышит, как кто-то открывает дверь, беспокоится, это может быть Шарлин, но это всего лишь Никси, который неодобрительно смотрит на него, а затем идет на кухню, где сразу хуярит две дорожки спида и объявляет со своим ебаным панковским британским акцентом:

- Все пиздой накрылось, друг.

Рентон поджигает героин, нагревает ложку зажигалкой. Он несколько нервничает, потому что еще не ширялся неочищенным героином, но, кажется, он так же растворяется в пузырьках. - Вместе со всей Шотландией, - выразительно говорит он, глядя на Никси.

И это была чистая правда; от послевоенного оптимизма не осталось ни одного следа. Процветающее государство, полная занятость, закон Батлера об образовании - все это накрылось пиздой и уже почти забылось. Каждый был сам за себя. И мы больше не являлись гражданами одного государства. Но не все так плохо, подумал про себя Рентс; по крайней мере, у нас остался большой ассортимент наркотиков.

Никси встает и становится на пороге между кухней и гостиной. Он указывает пальцем на ложку и ее содержимое, на Рентоновы дрожащие руки и челюсти, сведенные судорогой, на его редкие волосы, прилипшее к коже.

- Отдохни, Марк. Ты же собирался бросить эту гадость.

Рентон непокорно, упорно смотрит на него:

- Это ты, блядь, отдохни, Никси. А меня только что бросили.

- О ... Понял. Жаль это слышать, друг, - говорит Никси, возвращаясь на кухню.

Он сам не знает, почему не может найти себе места. Ходит по комнате, затем шагает в гостиную.

- Нельзя сидеть на месте, - повторяет он себе.

- Ты все видел, мальчик, - обращается к нему Рентон, подсвечивая лампою свой тощий бицепс и зажимая в зубах жгут. - Не очень приятная ситуация, да? Блядь. Я действительно гнусавлю, как настоящий наркоман.

- Да, неприятно.

- Вот. Шарлин съебалась от меня. У нее есть парень. Должен как раз выйти из тюрьмы, - говорит Рентон и нащупывает вену на своем запястье.

- Но тебе все равно не поможет.

- Это - не помощь, это - моя сущность. Это все равно, что быть шотландцем, все равно, что быть вечным неудачником, - объясняет Рентон, медленно втыкая иглу в свою плоть. - Для нас наркота - это так, смех и только, это - как наше врожденное право. Это - образ жизни, наши политические убеждения. Наш Роб Бернс сказал когда-то так: виски и свобода всегда идут рука об руку. Что бы ни случилось в будущем с нашей экономикой, какая бы партия не пришла к власти, мы все равно ширялись и будем ширяться.

Он жадно наблюдает, как шприц сначала всасывает его темную кровь, а затем выпускает его, поить ядом его прожорливые вены.

Домой, мальчик ...

Bay ... Клево, как, блядь, клево ...

Рентон откидывается на спинку старого дивана, чьи хрупкие ножки едва выдерживают движения его тела, и хохочет в призрачном восторге: - Курить ... Невыгодно ...

У Никси нет времени на просмотр телевизора или видения его друга-наркомана. Он просто не может найти себе места, спид начинает действовать, и поэтому он просто сворачивается клубком в кресле. Почувствовав слабый запах собственных кроссовок, он снова поднимается. Смотрит в потрескавшийся кремовый потолок.

Марша.

Он выбегает из квартиры, словно там начался пожар.

Дилемма торчка №1

Никси снова исчезает за дверью. Этот мудак слишком смущен в последние дни. Что бы ни происходило с этим малым кокнивским мудаком, это точно не от ширки, потому он до сих пор не позволяет себя уколоть.

Пожалуй, это все из той девушки, Марши, которая живет над нами. Точнее, из-за той женщины. Это - как ебаное минное поле. Студентом ты всех трахаешь, а потом бросаешь, а теперь какая-то воровка украла твое сердце и ...

ВНЕЗАПНАЯ ПУЛЬСАЦИЯ ...

Да ну на хуй ...

ЕБАНАЯ ПУЛЬСАЦИЯ ...

Упс ... Я спрыгивает с дивана и лечу к туалету. Долго мочусь, кажется, этот процесс продолжается целые месяцы. Рядом со мной стоит пес, он упирается передними лапами на край унитаза и смотрит на мою длинную струйку. Он тянется к нее носом, я отталкиваю его, и собака визжит, пританцовывая вокруг и возмущенно смотря на меня, будто я предал ее доверие.

- Чек ... Извини, дружище.

Я уже устал ссать ... Хватит, хватит, хватит ...

ХВАТИТ ...

ХВАТИТ ...

ТУК-ТУК, ДУФ-ДУФ-

Кто-то стучит в дверь. Так, встряхнуть. Надеть трусы. Пройти по коридору. Открыть дверь. Это и была чернокожая красавица. Марша. И она почему-то кричит на меня. Кричит что-то о Никси, о выступлении ... Что-то о ребенке в чреве ...

Ебаная сумасшедшая ...Но потом полиция... Господи, это же гребаная полиция ... женщина-полицейский в медном шлеме, которая предписывает нам быстро спускаться на лифте вниз.

Мы садимся в лифт, а она все еще взывает о Никси, потерянного и безрассудному, о том, что он сделал с ней, а я думаю о своем ...

БЛЯДЬ.

Героин-то мне никто не вернет ...

А ЭТО МОЙ ЕБАНЫЙ ГЕРОИН!

Лондонский Тауэр

Люсинда - это мой билет в красивую жизнь. Хватит ходить просто так, надо взять дела в свои руки и надеть ей кольцо на палец, затем переехать к ней, в Ноттинг-Хилл, на постоянной основе, затем - развести ее на страховой полис. Придется познакомиться с ее англоидским стариком, который наверняка приедет, чтобы убедиться, что молодой Уильямсон никуда не денется от его девочки. Несколько лет мне придется потерпеть всю эту семейную рутину. И сейчас у меня в кармане лежит ключ ... Нет, его значение настолько велико, что называть его можно только Ключом, и с большой буквы «К» - Кольцо, которую я приобрел у какого-то подозрительного ювелира на Оксфорд-стрит.

Она - из тех девушек, которых можно познакомить с мамой, и я именно собираюсь сделать это, потому что мы с Рентсом чувствуем зов родины. Для этого нам нужно только сесть на «Национальный экспресс», который ходит раз в две недели. Никси тоже думает съехать из квартиры и вернуться на некоторое время к матери. А я хочу навестить бедного Кочерыжку. Видимо, ему там сейчас совсем херово.

И Люсинда тоже хочет посетить наши трущобы. Меня это удивляет, а еще больше удивляет то, что большинство ее друзей поддерживают такое ее решение. На первый взгляд, мои земляки выглядят, ведут себя и даже разговаривают, как бедные, но где-то впереди у каждого из них маячит желтая кирпичная дорога, где их ждет вожделенный приют и множество халявной добычи. Последняя может изменить всю их жизнь. А эти англоиды будто говорят мне: «Иди на хуй, ты, пустая подделка», когда рассказывают о своей искусственной кокнивской жизни. В этом ирония - моя девушка хочет привыкнуть к моему образу жизни, глотнуть этого дерьма, но мы с ней знаем, что это - не фигура речи, я никогда не пожелаю ей такой судьбы.

Она говорит мне, что я говорю, как Шон Коннери, меня смущает интерес, с которым она расспрашивает меня о Лейте и Банана-Флэтс. Но должен признать, меня будоражит перспектива трахнуть ее на матрасе, покрытом пятнами от спермы и различных других веществ, выделенных из разных мест сотней прохожих посетителей где-то в башне Хакни. И потом я достану кольцо, после чего мы отправимся на север, к моей матери. Конечно, здесь останутся лица (не говоря уже о влагалищах), по которым я буду скучать дома, но все, чего я хочу, - это убедиться, что мудак, хуй которого дал мне жизнь, больше не беспокоит мою мать.

Мы выезжаем на север Лондона, в Далстон-Кингзланд, единственное преимущество которого - сейчас туда можно добраться бесплатно, а затем идем на Холл-стрит. Люсинда растеряла всю свою смелость и крепко держит меня за руку, и я лишний раз убеждаюсь, что она слабовата для этого ужаса. Не бойся, моя прекрасная леди, Саймон с тобой.

И воровка Шарлин Фосетт-Мейджорз-Плант, которую недавно трахал Рентс, как раз переходит дорогу перед нами. Будто по взаимному соглашению мы не смотрим друг на друга, делая вид, что просто ничего не заметили. Я бы лучше сейчас подошел к той красотке, но Люсинда еще крепче сжимает мой локоть, болтая о том, как здесь «по-настоящему». Если бы я хотел «настоящих» трущоб, остался бы в Лейте, но чего не сделаешь, лишь бы удовлетворить прихоть этой богачки. Но она замечает, как мы с Шарлин намеренно отворачиваем носы друг от друга, и ее охватывает подозрение, она забывает про экстремальные обстоятельства и спрашивает:

- Что это за девушка?

- Это одна сучка, с которой встречается Марк.

- А как же Пенни? - неуверенно спрашивает она.

- Точно, - подтверждаю я. - У него морали, как у канализационной крысы. Думаю ...

Блядь, что здесь происходит?

- Что здесь происходит? - озвучивает мои мысли Люсинда, тоже замечая толпу, собравшуюся вокруг дома Беатрис.

Они все смотрят куда-то вверх, я прослеживаю их взгляды и вижу человека, который стоит на самом краю подоконника на верхнем этаже! Кажется, одной рукой он держится за что-то в квартире, держась тем самым на краю своей жизни. И блядь - это Никси!

- Ебаный в рот! Это мой сосед! Никси!

- Саймон ... Это ужасно ... Что он делает ...

Должен признать, сначала я даже надеялся, что он хочет выпрыгнуть; просто ради того, чтобы ему тоже уделили внимание, чтобы сыграть главную роль в драме своей короткой трагической жизни. Я думаю о его коллекции дисков, которую мы с Рентоном поделим между собой. Так же поделим его тайник коричневого, который он приобрел во время нашего путешествия. Ни один мудак не узнает, что когда-то был такой товар. Но вдруг я понимаю, что он стоит на подоконнике не нашей квартиры, он значительно выше. Но это же квартира той малой чернокожей шлюхи!

Затем я отыскиваю глазами в толпе эту малолетнюю Марша, вокруг нее собрались ее черные подружки и какие карибские бабушки, которые ради такого случая даже покинули очередь за рисом и бобами, что выстроилась неподалеку. Девушка видит меня и бежит к нам, ее бешеные глаза горят.

- Он пришел в мою ебаную квартиру, начал кричать на меня! А потом полез на подоконник!

- Он - сумасшедший, - говорю ей я.

Марша смотрит на меня и понимает, что мне на самом деле похуй, так тоже не видит смысла ничего изображать. Они с Люсиндой, две лондонские леди различного социального уровня, такие роскошные и одинаково обнищавшие, смотрят друг на друга осмотрительно и испуганно, и вдруг Марша поворачивается ко мне и кричит:

- Надо было лучше присматривать за своим другом! Он твой сосед!

- Que sera, sera, - отвечаю я, и красавица отворачиваются от меня и таращится своими огромными глазами на фигурку на четырнадцатом этаже. Нам нечего сказать друг другу. Я отыскиваю в толпе рыжую голову Рентса, мы идем к нему, но мне достаточно сложно отвлечь на себя его внимание, потому что он сразу таращится на сиськи Люсинды.

- Полиция выгнала нас всех сюда, - объясняет он. - Хотят, чтобы никто не ходил по лестнице. Выслали какого-то мудака, чтобы тот поговорил с ним. У нас героин прямо на журнальном столике, шприцы, все!

Вот теперь я слушаю его внимательно, в отчаянии схватившись за голову.

- Если он наделает глупостей ...

- Ебаная полиция найдет наше гнездо, - грустно улыбается Рентон, демонстрируя ужасные пожелтевшие зубы.

Люсинда тянет меня за руку.

- Все в порядке, Саймон, - уговаривает она меня, - городская полиция знает, что делает. Их готовили к подобным ситуациям.

Готовили. Брикстон. Бродвотер. Ньюингтон. Дэвид Мартин. Блэр Пич. Колин Роуч. - Да, они в этом разбираются.

Он все еще стоит на этом узком выступе. Как он вообще попал туда? Это же надо было открыть окно, взобраться на подоконник, пройти по выступу дальше ... Полиция окружила вход в подъезд, они никого не пускают. Одна старуха хочет прорваться через оцепление, вопит, что забыла покормить кошку, но полицейские будто не слышат ее. Марша подскакивает на месте, затем начинает рыдать, сестра пытается успокоить ее. Эта красавица выглядит довольно сильной, но рыдает, как ребенок, такая неутешимая. Жаль, што он не может этого увидеть, так, Шон? Любовь - шлепа, Шаймон. Шон, почему штолько людей страдают от комплекша спасителя? Кто шнает, друг.

Я никак не могу разглядеть лицо Никси, не могу понять, он собрался спрыгнуть, или, наоборот, решил, что это - плохая идея, видимо, там очень холодно. Я замечаю краем глаза, что Рентс ворчит себе что-то под нос, что-то типа:

- Ебаный эксгибиционист, привлекает к себе внимание ...

Не могу с ним не согласиться. Но потом он все портит.

- Если кто и имеет там стоять, то это я, - поворачивается он ко мне своим бледным наркоманским лицом. - Шарлин ушла от меня!

- Жаль это слышать, - отвечаю я, содрогаясь от страха, потому что точно знаю, о чем сейчас думает Люсинда. «Я думала, он встречается с той Пенни», - читается у нее на лице. Этот рыжий подонок только потрахался с той телкой, а трагедию такую разыграл, будто они - какие-то Ромео и Джульетта.

- Кажется, он застрял, - говорю я, сжимая руку своей «Золушки» и указывая пальцем на четырнадцатый этаж, чтобы отвлечь ее от опасного для меня хода мыслей.

Она широко открывает глаза и открывает рот от страха.

Я думаю о том, что если Никси просто сделает шаг вперед, то его размажет по асфальту, а если он все же прыгнет с самоубийственным толчком, то приземлится на траву. В любом случае, ему пиздец. Надо будет очень, очень много убираться. Представьте, это же все тело полностью разлетится. От этой мысли я весь дрожу, я всеми фибрами души не хочу, чтобы он упал, хочу, чтобы его спасли. Этот мудак дал мне убежище. Он - свой парень. Я нащупываю в кармане небольшую пластиковую коробочку, в которой лежит золотое кольцо, украшенное бриллиантом. Я хотел подняться с Люсиндой в квартиру, трахнуться с ней от души, а потом, когда она будет на седьмом небе от счастья, задать ей самый важный в жизни вопрос и надеть эту ебаную мелочь ей на палец. Должен был выиграть гейм, сет и матч, Уильямсон, а этот эгоистичный подонок Никси все испортил!

Золушка должна попасть на бал!

Затем мы видим в окне полицейского, он разговаривает с Никси, тот выглядит совсем напуганным. Хотел бы я иметь с собой бинокль, но ясно одно - ведутся переговоры. Полицейский спокойный, как удав, я вижу это по его движениям, ибо его лицо с моего места невозможно разглядеть. Этот цирк продолжается целую вечность, хотя на самом деле, наверное, прошло только несколько минут, но Никси оглядывается по сторонам, делает шаг по карнизу и тянется к полицейскому.

Тот хватает его за руку, ободряюще улыбается ему и помогает забраться в квартиру.

Когда наш парень оказывается в безопасности, вся толпа с облегчением вздыхает, кто-то вежливо аплодирует, как на крикетном матче. Несмотря на то, что все уже кончилось, два мудака в полицейской форме - тупой дебил и белокурая толстуха с низкой самооценкой - отказываются снять окружение.

- Надо подождать, - отвечает всем жирдяйка, цепляя на бедро рацию.

В конце концов, их руководитель решает, что больше никто не собирается прыгать с крыши сегодня, и нас милостиво пускают домой.

Спасибо тебе, незнакомый мудила.

Лифт снова сломался, поэтому нам приходится подниматься вверх пешком. По крайней мере, вспотевшая Люсинда узнает на собственном опыте, как живут другие, пока Рентон буровой то о несправедливости ебаный жизни, которая не позволила ему оказаться на месте Никси. Вдруг я слышу смех с лестницы впереди нас, это Марша, которая смотрит вниз и прикрывает рот ладонью в кажущемся недоумении.

- Это - твоя роскошная подружка? Это из-за нее ты больше не приходишь трахать меня, мальчик мой?

Люсинда и Рентон ошеломленно пялятся на меня, я чувствую, как кровь приливает к лицу. Люсинда разворачивается и бежит вниз по лестнице, я несусь за ней.

- Золушка! Подожди!

Она резко останавливается и смотрит мне прямо в глаза:

- Оставь меня! Просто иди на хуй!

- А раньше каждую ночь заходил, - добавляет Марша, которая нависает над нами с лестницы, как карибская ведьма вуду, ее белоснежные зубы сияют в полумраке подъезда.

- Она - сумасшедшая, Золушка! Она - телка Никси!

- У него огромная родинка прямо на белом яичке, - заходится и смехом, ее черная сестра тоже ржет, как лошадь.

- На каком яичке? - истощенно уточняет Рентон, будто это мне хоть как-то поможет.

Я в отчаянии хватаюсь за голову, пальцами массируя виски.

- Уйди! Иди на хуй от меня - кричит Люсинда, но вдруг успокаивается и с истерическим смехом добавляет: - Хотя ... если подумать ... ты такой жалкий лгун ... Мне тебя жаль.

Ей вторят эти кокнивские ямайские лошади, их смех разносится по подъезду.

- Блядь! - даю себе пощечину я, когда этот ужасный звук стихает и Марша с сестрой продолжают подниматься до своего этажа.

- Вот ты вляпался ... Нам всем теперь пизда, - тупо констатирует Рентон и добавляет: - Что стоишь? За ней!

- Ни шанса. Это конец. Моя жизнь накрылось пиздой, - говорю я, обгоняю его и лечу вверх по лестнице.

Затем я слышу змееподобное: -Блядь! И затем он прорывается мимо меня, демонически робегая по ступеням. Когда я попадает в квартиру, Рентон маниакально убирает героин и сопутствующие предметы с журнального столика.- ПОМОГИ МНЕ, Я ПЫТАЮСЬ ПРИБРАТЬСЯ! Там особо нечего делать, но я подчиняюсь, и мы заканчиваем как раз вовремя, когда захлопывается дверь. Они привели обратно Никси, он вместе с тем копом и какой-то женщиной, которая смотрит на нас с осуждением. Рентон ставит чайник и делает нам чай. Женщина нервно держит облупившуюся и покрашенную кружку Вест Хэм, в то время, как полицейский с Никси уселись на диван Мне плохо, я хочу полежать и отдохнуть, чтобы оценить свои последние перспективы, которых осталось так мало. Я подхожу к окну и вижу, как Люсинда бежит прямо по газону в сторону Кингзланд-роуд, к станции метро, скоро электричка понесет ее на запад, к реальной жизни.

Моей жизни пришел конец. Это - конец.

- Бля, как ты, держишься? - спрашивает Рентс, появившись у меня за спиной.

- Переживу, - отвечаю я.

- Я вообще к Никси обращался, - указывает он на нашу жертву, которая сидит в кресле.

- Ага ..., - отвечает Никси, который выглядит, как жалкая крыса с помойки.

Полицейский кладет руку на его щуплое плечо.

- Брайан должен поехать с нами, он вернется домой позже.

Никси смотрит с неприязнью на девушку, пожалуй, она - социальный работник. Как по мне, это - не худшая в мире работа, но недаром говорят, что все социальные работники - ебаный сволочи.

- Мы не имеем в виду ничего плохого, - объясняет он, замечая агрессивное лицо Рентона, - ему просто надо с кем-то поговорить.

Золушка ...

А я же ее, типа, любил ...

- Он может поговорить с нами, - протестует Рентс, - мы - его друзья.

«Говори за себя, Рентон», - думаю я. Успокаивать ебаных бедолаг (если них, конечно, нет влагалища) - это не в моем стиле.

Золушка, вернись ко мне ... Я даже заплатил за ебаное кольцо!

Коп устало смотрит на нас и качает головой. Никси пожимает плечами, будто прося прощения за то, что он вел себя, как мудак, хотя он и на деле им был. Я снова меняю мнение. Если ты решил пойти на такое, доводили дело до конца, не становись кастрированным клоуном без признаков силы воли. Посмотрите на бедного Кочерыжку, он борется за жизнь, как ебаный вентилятор, а этот бесхребетный англоидский мудак, у него даже не хватило сил взять и спрыгнуть с того карниза. Посмотрите на меня, меня бросила моя без двух минут невеста, а я все равно в игре. Все равно борюсь.

Рентон провожает его к лифту. Я остаюсь в одиночестве, потому что не знаю, что мне теперь делать. А вдруг Золушка еще вернется ...

У подъезда дома Беатрис Никси ждет машина с женщиной, видимо, тоже социальным работником, которая отвозит его прочь, чтобы вести с ним задушевные разговоры в другом месте. Полицейский, который разговаривал с Никси там, на крыше, выглядывает в окно, смотрит на голубое небо и обращается к своему товарищу:

- Долго бы он летел.

Какая необычайная сила наблюдения, бля! Нам выпала честь встретить настоящего гения сегодня! Но в любом случае, я тоже смотрю вверх, придумывая способы отомстить той черной нимфоманке, ебаный шлюхе. Если бы этот Никси трахал ее так, как надо, она бы не захотела играть со мной, и я бы сейчас планировал светскую свадьбу!

Рентон, кажется, очарован этим спасителем - высоким, стройным, бритоголовым мужчиной с оливковой кожей. У него веселые глаза, излучающие смех, и это плохо сочетается с его жесткой улыбкой.

- Как вы уговорили его вернуться?

Полицейский чуть презрительно смотрит на него, но потом его взгляд несколько смягчается:

- Просто выслушал его. Не столь говорил, сколько слушал.

- Что с ним случилось?

- Вы же его друзья, - пожимает плечами этот коп, - он сам расскажет вам, когда придет время.

Рентон, кажется, разочарован. Он неловко крутится в кресле и сосредотачивается на полицейском.

- Но что именно вы сказали ему, после чего он послушался вас?

Мент искренне улыбается:

- Я сказал ему, что неважно, как плохо себя чувствуешь прямо сейчас, это нормально для такого молодого возраста, это - неотъемлемая часть юности. Потом станет легче. И он всегда помнить это. Жизнь - это дар.

Моя жизнь с Люсиндой. Пошло псу под хвост. Мой большой шанс. Исчез. И все это - благодаря Никси!

Рентон задумывается над его словами. Он сидит, так по-наркомански обхватив себя руками, будто ему очень холодно. Этот героинщик привлекает к себе внимание полиции даже больше, чем самоубийца Никси, ему бы спрятаться, но нет - маячит у копов перед глазами.

- А это правда? Ну, что потом станет легче? - смущенно спрашивает он.

Но полицейский качает головой:

- Ложь, конечно. Становится только хуже. Такое обычно случается, когда ты понимаешь, что все твои надежды на будущее идут прахом. Но к этому быстро привыкаешь.

Рентон выглядит таким же возмущенным, как и я, мы смотрим друг на друга и понимаем, что этот коп ни разу не шутит. Я снова думаю о бедном Кочерыжке. Рентон решительно спрашивает полицейского:

- А что, если к этому никогда не привыкнешь? Если просто не сможешь этого сделать?

Полицейский оглядывается по квартире, пожимает плечами и криво улыбается:

- Возможность выпрыгнуть из окна никуда не денется.

Ботулизм

Тэм неторопливой походкой заходит в палату, видит меня и садится на краешек моей кровати. Он так смущен, но я хочу кричать, друг, я могу дышать, я могу дышать самостоятельно! И это действительно клевое ощущение! Я хочу рассказать ему, что врачи сказали; со мной все будет в порядке, но, типа, молчу, потому что не могу ответить ему с этой трубкой в горле. Зато я могу дышать. Тэм понимает, поэтому просто сжимает мою руку. Затем он, запинаясь, рассказывает мне, что его было в городе целую неделю, что он ездил на север погулять с этой Лиззи, а как только узнал обо мне, то сразу приехал в больницу. Мне кажется, если бы он сразу поехал сюда, то была бы и она, это понятно, но я знаю, что он имеет виду, и вообще очень мило с его стороны посетить меня.

- Дэнни, бля, ну ты нас напугал. Что же нам с тобой теперь делать?

Я указываю рукой на трубку, но на пороге появляется дежурная медсестра, Энджи. Томми расспрашивает ее о моем случае.

Я слышу, как она рассказывает ему все подробности моей болезни, она, пожалуй, уже устала повторять это каждому, кто приходит меня навестить.

- Поступил с двоение в глазах, тремором век, головокружением, глазные мышцы ослаблены.

Томми кивает ей и смотрит на меня, словно ожидая подтверждения ее слов с моей стороны. Но я не услышал от нее ничего нового.

- Диагноз - раневой ботулизм, - говорит ему Энджи.

- Что это такое?

Энджи качает головой. Но надо отдать ей должное, она ведет себя очень профессионально, хотя она и джамбо с Сайтгилла! Или джамбийка, или как там надо называть девушек джамбо. Нет, пожалуй, это было бы проявлением сексизма.

- Это очень противная штука, - объясняет она Томми. - Но к счастью, мы быстро поставили диагноз, поэтому мы сумели провести соответствующее лечение, подключили Дэнни к аппарату искусственного дыхания и ввели ему антитоксин ботулина. Теперь ожидаем полное выздоровление.

- Это из-за ... героина с ним такое случилось? - задает Томми те же самые вопросы, что и моя мама неделю назад, когда я пришел в себя.

Они так открыто обсуждают меня, что я начинаю нервничать; тот факт, что у меня в горле эта трубка, еще не значит, что я ничего не слышу, типа. Понятно?

Энджи не дает ему прямого ответа, но на ее лице появляется милое, но несколько высокомерное выражение, так умеют только школьные учительницы. - Он хороший парень, так, Дэнни?

Здесь нечего ответить, даже если бы у меня не было этой трубки, типа.

- Делай все, что они тебе говорят, скорее выберешься отсюда, - советует мне Томми; его сияющие карие глаза смотрят прямо мне в лицо, и он снова сжимает мою руку.

Я пытаюсь произнести слово «хорошо», но чувствую, как моя гортань начинает сокращаться и отторгать эту ебаную трубку, я начинаю биться в конвульсиях и поэтому решаю просто кивнуть. Томми снова болтает о тех местах, куда он ездил, мол, что в горы ездил. Мне не очень интересно слушать о приключениях влюбленного парня и его красивой девушки, потому что он постоянно повторяет: «мы с Лиззи это» , «мы с Лиззи то». Понимаю, это - его жизнь, но дело в том, что слушать о счастливых чуваках всегда скучно, особенно, когда себе ты так никого и не нашел.

И вот он снова сжимает мою руку к судороги и говорит:

- Увидимся на поле.

И он идет, но сразу за ним ко мне заходит этот пакистанский врач, мистер Неру; именно он спас мне жизнь. За ним шагает какая-то девушка. Она в костюме и очках, но на социального работника не похожа. У нее прекрасное сияющее черные волосы, примерно до плеч.

- Дэнни ... Дэнни, мальчик ... мы собираемся снять тебя с аппарата завтра! И это отличные новости, - сообщает мне мистер Неру.

Я показываю врачу большой палец, потому что он действительно крутой, действительно лечит меня, друг. Мне нравится его монотонный голос, нравится, как качается его голова, когда он мне что-то рассказывает. Он в таком восторге, что я и сам начинаю верить, что все у меня наладится, типа, понятно? Все, что мне нужно сейчас, - это мотивация, каждый день. Он как бы воспитывает меня, всегда подбадривает. Вообще, просто надо, чтобы кто-то иногда говорил, что со мной все в порядке, и я сразу хочу жить дальше. Кто-то такой, как этот мистер Неру.

Мистер Неру поворачивается к красотке, она поправляет свои крутые очки в красной оправе и подходит ближе, позволяя мне рассмотреть ее стройную фигуру; стройную настолько, что она напоминает мне какое-то длинноногое насекомое. Он объясняет ей:

- У Дэнни диагностировано раневой ботулизм. Эта болезнь считается смертельной, она возникает в результате попадания в раны бактерии Clostridium botulinum, которая начинает размножаться и производить токсин, влияющий на нервную систему. Этому мальчику очень повезло, так, Дэнни?! - поет он, и я моргаю ему, соглашаясь с этим утверждением.

Затем он рассказывает этой девушке, что в последнее время случаи раневого ботулизма участились из-за введения героина подкожным или внутримышечным путем.

- С чем это связано? - спрашивает хорошим, низким голосом красавица в очках.

- Причины роста количества подобных случаев еще не выяснены, но болезнь может распространяться с какой-то определенной партией героина или при использовании общих шприцев.

- Ситуация опасная. Можно с ним поговорить?

- Да! Он вас хорошо слышит. Я оставлю вас наедине, познакомьтесь.

Девушка напряженно улыбается мистеру Неру, но когда она садится на краешке кровати, глаза горят, она искренне обеспокоена моим тяжелым состоянием. Я не понимаю, что происходит, но все равно не могу ничего сказать!

- Дэнни ... Я понимаю, у тебя сейчас тяжелые времена из-за твоей болезни и зависимости от героина. Но я здесь, чтобы помочь тебе, чтобы ты мог забыть обо всем и оставить позади все плохое.

Я не могу ей ответить, но вижу, как в окне за спиной садится солнце, окутывая ее своими длинными ослепительными лучами, будто у нее над головой появляется нимб. Это - как ответ на все мои молитвы, друг, а она - как сама Пречистая Дева Мария.

- Я хочу помочь тебе, поработать с тобой в этом новом для всех нас направлении. Будут и другие люди, такие, как ты, которые тоже находятся в подобном сложном состоянии. Мы будем работать с парнем по имени Том Карзон, он - один из лучших в своем деле. Можно сказать, лучший специалист по реабилитации после лечения наркотической зависимости, лучший на все Соединенное Королевство. Ты хочешь работать с нами, хочешь, чтобы мы помогли тебе двигаться дальше?

Я киваю ей, хочу прокричать: «Да, да, да!», Но могу только поднять большие пальцы вверх.

- Это очень, очень отличные новости, - улыбается она, - и как только ты немного выздоровеешь, я вернусь и заберу тебя в наш реабилитационный проект.

Кажется, она действительно хочет это сделать, столько энтузиазма.

- Меня зовут Амелия Маккерхар, и я помогу тебе, Дэнни, - пожимает она мою потную ладонь.

Господи, я уже чувствую спасения небесное, друг, меня уже спасает этот милосердный ангел! Теперь я стану на путь выздоровления.

Засуха

Дилемма торчка №2

Волосы этого ебаного мудака давно не видели расчески; сейчас его заботило только одно - где найти наркоты и как ею ширнуться. Я ступаю на холодную, грязную, отбитую плитку, которой покрыта здешний кухонный пол, и прикладываю ухо к его груди: слышу чуть заметное, неровное сердцебиение.

- Мэтти, просыпайся.

Очень скоро я жалею о том, что его побеспокоил, так как этот мудак вдруг оживает, и его очень плющит; он в отчаянии. Сначала он приходит в себя, затем - Элисон, которую я сначала вообще не заметил на диване. они начинают ныть по поводу того, как плохо себя чувствуют, как они обдолбались и как сильно хотят бросить наркоту. Затем на пороге спальни с появляется Мария, она вся дрожит от холода. Она плачет по своим папой и мамой. За ней входит Кайфолом, его тоже трясет, как новорожденного котенка. У него дергается один глаз, он кричит:

- Закройте пасть! Бля, вы все здесь совсем в дрова! Я здесь единственный умею ?

Я иду в туалет и долго мочусь, но избегаю зеркала - боюсь увидеть свою отвратительную рожу. Когда я заканчиваю, то вижу, как из спальни выходит Дженни, подружка Марии. Я вижу в ее больших глазах слезы, она дрожит от ужаса, девочке, наверное, лет десять. Она нерешительно приближается ко мне.

- Они хотят еще наркотиков поискать, - шепчет она, потирая красную точку от укола на сгибе руки. Что это? Коммерческий шаг? Культура? Несчастный случай.

- Это Мария меня уколола, прямо сюда, - продолжает девочка. - Я больше не хочу, можно я пойду домой?

Она смотрит на меня, будто я здесь - главный тюремный надзиратель, которого она умоляет отпустить ее на волю.

- Что мне делать?

- Иди домой, - говорю я, шокировано качая головой, а потом смотрю в сторону двери гостиной и добавляю: - Туда не ходи, даже не прощайся. Иначе так просто не уйдешь.

Я открываю дверь и указываю ей на лестницу.

- Я скажу им, что тебе стало плохо и ты пошла домой. Просто беги, - прошу я девочку, и вдруг слышу истерические высокие голоса, доносящиеся из той комнаты; надо поторопить малую, пусть сматывается отсюда, пока не поздно. - Беги домой! Скорее!

Она выходит, робко и одновременно благодарно кивая мне. Я закрываю за ней двери и возвращаюсь в холодный, душный коридор, шум из гостиной становится все громче. Кайфолом падает на кресло-мешок у стены и пытается перекричать этот гам:

- Я-на охоту, - окидывает он всех пристальным взглядом. - Кто со мной?

Они все молчат, только дрожат и ноют. Это утро напоминает мне массовые похороны какого-то выдающегося палестинца, за гробом которого следует целая толпа плакальщиц. Мария говорит что-то, типа она хочет сдохнуть, и Эли, которая до сих пор не может встать с дивана, пытается успокоить ее:

- Нельзя так говорить, Мария, ты такая молодая ...

- Но я бы уже мертва ... Это не жизнь, а сущий ад, - плачет она, вся такая забитая и жалкая.

- Опять ебаная мелодрама, - комментирует Кайфлом и смотрит на меня, подходя ближе к батарее. - Кто со мной?

- Пойдем, - вызываюсь я, и мы выходим в коридор.

Он поднимает на меня свои большие печальные глаза и ласково ведет рукой мне по плечу.

- Спасибо, Марк, - шепчет он. - Надоели эти ебаные девушки. Уже прошли те дни, когда можно было удовлетворить их одним хуем, теперь им нужен только героин, героин, героин ...

- Ага, - киваю я, - но надо жить как-то.

Он тоже кивает, и мы открываем входную дверь.

- Не надо нам было возвращаться сюда, - жалуется он, качая головой. Я бы мог устроить нас обоих к Андреасу ... Могли бы работать на Тони ... Там было бы все в ажуре, друг, все в ебаный ажуре ...

Я слышу, как Мария взывает:

- Где Дженни? Если она съебалась, ох я ей пизды дам!

Эли пытается снова ее успокоить, а мы с Кайфломом тихонько ускользаем за двери, будто какие-то воры, которые бегут с места преступления. Но на прощание мы вздрагиваем от страха, когда слышим, как голос Мэтти перекрывает общий шум:

- Заткнись, блядь, суки продажные!

Мы не останавливаемся ни на минуту, даже не оглядываемся. Когда мы выходим из подъезда на улицу, то слышим, как кто-то кричит нам из окна, но нам похуй.

Заметки об эпидемии №6

Лотианский отдел здравоохранения

Строго конфиденциально

Зафиксированные случаи заболевания вирусом иммунодефицита человека за февраль

Гордон Ферриер, 18 лет, северный Эдинбург, мотокурьер, боксер-любитель, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Роберт Макинтош, 21 год, северный Эдинбург, чистильщик окон, принимает наркотические препараты внутривенного введения.

Джули Мэттисон, 22 года, северный Эдинбург, студентка театрального факультета, мать-одиночка, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Филипп Майлз, 38 лет, северный Эдинбург, безработный повар, трое детей, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Гордон Маристон, 31 год, северный Эдинбург, безработный сварщик, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Брайан Николсон, 31 год, западный Лотиан, безработный инженер-строитель, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Джордж Парк, 27 лет, южный Эдинбург, безработный чернорабочий, есть ребенок, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Кристофер Томсон, 22 года, северный Эдинбург, безработный булочник, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Тихая гавань

У меня всегда холодные руки. Будто кровь больше не циркулирует по моему телу.

Они не привыкли к такому. Даже в теплый день я все потираю и потираю ладони, грею их о чашки, грею собственным дыханием. Мне трудно дышать; будто какой-то толстый слой слизи постоянно блокирует мои респираторные пути.

ДУФ, ДУФ, ДУФ ...

Но я сам сделал это с собой. Никто больше в этом не виноват; ни Господь, ни даже Маргарет Тэтчер. Это я сделал; разрушил суверенное государство Марка Рентона еще до того, как до него добрались эти мудаки со своей разрушительной силой.

Удивительно оказаться снова в родительском доме. Здесь стало так тихо после смерти малого Дэйви. Даже когда он был в больнице, здесь все равно чувствовалась его присутствие; мама с папой постоянно готовились к посещениям, собирали для него вещи, сообщали о его состоянии родственникам и соседям. Теперь уровень жизни упал в этом доме до нуля, словно у всех исчезла цель в жизни. Родители уже пошли спать, когда я вернулся домой в одну пятницу очень поздно. И только Билли не спит.

Я зашел только взять несколько пластинок в свою комнату, но завершилось все тем, что я остался смотреть с Билли бокс, а потом просто заснул в своей старом постели. Мое тело научилось перерабатывать героин все быстрее и быстрее. Когда-то я мог продержаться без дозы несколько дней. Теперь ломка начинается уже через четыре ебаных часа. Я стал еще более апатичным и вялым - храню энергию, чтобы она меньше тратила героин в моем организме. Меня все бесит. Я быстро устаю. Становлюсь рассеянным. Но самое страшное, что мне теперь все безразлично. Встать с дивана (если только не за героином) требует теперь монументальных усилий.

Мы с Кизбо сейчас проходим программу лечения метадоном, к которой собирается присоединиться и Кайфолом. Мы уже давно не употребляли, но чувствуем себя хуево. И мы все равно продолжаем искать героин. Я рассказал об этом девушке из клиники, и она ответила, что нам надо набраться терпения, что через некоторое время после прекращения употребления наркотиков все эти тревожные симптомы исчезнут. Ага, дождаться бы!

В те дни, когда я не ищу, где ширнуться, я читаю «Улисса» Джойса, которого я, к своему удивлению и радости, нашел в библиотеке на Макдональд-Роуд. Я никогда раньше не читал этого произведения, он всегда казался мне скучным неразберихой, но сейчас я просто потерялся в этой книге, выискивая слова и образы, которые напоминают мне о тех временах, когда я употреблял кислоту. Хотел бы я, чтобы мама тоже ее прочитала.

По метадоновой программе надо появляться каждую неделю в клинику в Лейте и сообщать о своем нынешнем состоянии. В следующем году эту больницу собираются закрывать, но нам все равно надо заходить туда для отметки и за сиропом, который по вкусу можно сравнить разве что с жидкостью для чистки унитазов. Звучит очень грустно, но там мы чувствуем себя нужными. Там мы встречаем много наркоманов. Некоторые из них выглядит расстроенным, кто стыдится, а кому-то на все похуй, они даже не боятся спросить у нас героин. Некоторые совсем чистые и простые. Не будь героина, они бы подсели на другое, уверен в этом. Но подавляющее большинство - обычные ребята, которые подсели на иглу и накололись до полусмерти, чтобы убежать от стыда и безработицы. От скуки здесь все сходят с ума не менее, чем от наркоты. Часто они держат все это в себе, нацепив на себя маску спокойствия, постоянно шутя и много разговаривая. Они не могут позволить себе обратить на что-то внимание, и я точно знаю, что даже если их накрыло волной апатии, это произойдет рано или поздно, им не уйти.

Метадон - полное дерьмо. От него гудит голова, но они говорят нам употреблять его и дальше, иначе нам не дождаться свое «улучшения». Метадон снимает дискомфорт, и, пожалуй, лучше он, чем ничего. Иногда в клинике на нас смотрят, как на лабораторных крыс, говорят с нам этим особым приглушенным и рассудительным голосом, который используют только в разговорах с пациентами. У нас берут кровь на анализ: парень из лаборатории постоянно подчеркивает, что это не только ради проверки на ВИЧ. По крайней мере, они пытаются что-то для нас сделать. Наконец общество признало трагедию, которая происходит во всей стране.

В доме моей матери всегда тихо. К моему удивлению, когда мамы с папой нет дома, мы с Билли прекращаем бороться, забываем о том, что ненавидим друг друга, и просто общаемся, как нормальные братья. И вот мы смотрим, как чернокожий американский боксер выбивает из белого ничтожества последнюю надежду.

Затем Билли говорит что-то типа:

- Не могу больше сидеть так, ничего не делать.

- Опять хочешь в армию?

- Пожалуй, да, хочу.

Я поборол в себе желание развить эту тему. Мы с Билли никогда не сходились во мнениях относительно таких вопросов, и хотя я считаю его набитым дураком, это - его жизнь, не мне указывать ему, как жить. Но он рассказывает мне об армии: об идиотах-офицерах, о ебаном пешем патрулировании, но говорит, что там друзья всегда готовы за тебя заступиться, там чувствуешь себя частью чего-то большего. На следующей неделе ему придется предстать перед судом за избиение того мудака из бара, поэтому у него голова только проблемами и забита.

Билли переехал в старую комнату Дэйви, из которой открывается красивый вид на реку. Когда эта святая комната отошла тогда к человеку, который был бы счастлив и в погребе или на чердаке, мы с Билли не скрывали своего недовольства после того, как переехали сюда из Форта несколько лет назад. Он до сих пор говорит, что комната перешла к нему по завещанию малого Дэйви, мудака, бля; но, честно говоря, я не имею на нее прав, потому что не собирался сюда возвращаться. Теперь его половина комнаты кажется мне слишком пустой. Он забрал свой старый портрет Дональда Форда в прикиде джамбо и сверток с каллиграфической надписью, который он сделал когда-то еще в школе (единственное его достижение за все одиннадцать лет государственного образования). Там он записал темно-бордовым чернилами текст песни Даррена Гейеса «Hearts, Glorious Hearts». Пластмассовый король Билли на коне, который стоял когда-то на подоконнике и неодобрительно смотрел на это жилище фанатов «Хиберниан», также таинственно исчез.

Изолента, которой он разделил когда-то нашу комнату пополам, все еще здесь, проходит прямо по ковру. Я убираю ее, и она оставляет после себя широкую темную линию, такую заметную на голубом полу, освещенном солнцем. Он называл это невидимой Берлинской стеной, отделяющей его от меня - от моей территории постеров Кубка Лиги чемпионов в 1972 году, фото «Хиббс» в 1973-м, где они держат в руках сразу два кубка, плакат с Аланом Гордоном, который намеренно дурачиться и позирует. Затем здесь есть еще снимок Джукбокса. А еще на стене висит огромная фотография церкви, на улице Святого Стефана, на которой Томми баллончиком написал «ИГГИ - БОГ». Чуть дальше висит коллаж из изображений панков и исполнителей соула, прически у них невероятные, потрясающие. Теперь я могу придвинуть кровать ближе к окну, так как Билли сюда точно больше не вернется.

Теперь у него есть двуспальная кровать, которую он поставил в старой комнате Дэйви, чтобы было удобнее трахаться с Шэрон, когда и остается у него на ночь. Ебаный джамбо, ему бы только трахаться. И как они так могут, когда в соседней комнате спят мама с папой? Как он себя уважает после этого? Я никогда не приведу телку сюда, в дом своей матери.

В субботу я всегда просыпаюсь поздно, сейчас уже почти двенадцать часов. Я не голоден, но мама с папой не ожидали меня, поэтому они уговаривают меня, чтобы я полакомился субботним бифштексом с ними. Это у нас такая традиция - мама всегда готовит рубленый бифштекс рано, еще в первой половине дня, поэтому мы всегда успеваем пройтись по Истер Роуд или в Тайнкасл; отец иногда даже до Иброкса добирался. Надо сказать, что почти все футбольные традиции ушли из нашей жизни в последние дни, но этот бифштекс, пожалуй, останется с нами навсегда. Мама застилает белую скатерть, я вижу, как в большой сковородке булькает этот бифштекс, прямо посреди красуется лук. Затем она перемешивает какую кашу, засыпает ее бобами. Но в молчаливом спокойствии материнских рук я вижу что-то значимое, надрывное; она даже трясется, так хочет сделать что-то именно для меня. У старушки уже глаза на лоб лезут, потому что кончились сигареты. Она просит их у Билли, но тот пожимает плечами, мол, нет, нет. Ага, помню, он говорил что-то о том, что хочет курить меньше, а может и вообще бросить.

- Надо выйти за сигаретами, - говорит она.

- Тебе они не нужны, Кэтрин, - говорит ей старик таким тоном, будто обращается к ребенку.

Он редко называет ее полным именем, только в особо серьезных спорах, о чем свидетельствует и то, как они пялятся друг на друга. Я накладываю себе в тарелку бифштекса. Съедаю и немного каши, но, кажется, бифштекс пересоленый, мне больно, когда он попадает на мои сухие потрескавшиеся губы, и хотя я сам видел - мама довольно долго держала его на плите. Старушка всегда готовила так себе, но даже если бы она была Делией Смит, я бы все равно не смог съесть столько, чтобы ее удовлетворить, потому что я все дрожу и моргаю от света, слепящего меня из окна.

Господи, я же только хотел взять пару пластинок!

Краем глаза я вижу, как мама обшаривает ящички в серванте, перекладывает подушки на диване и креслах, чтобы хоть немного сбить запах сигаретного дыма, который неизбежно витает по всей нашей квартире. Она меня раздражает, я хочу сказать ей: «Сядь уже и ешь», но ко мне вдруг обращается старик, и есть что-то угрожающее в его тоне:

- Я хочу спросить у тебя кое-что. Нечто очень серьезное. Ты такой бледный из-за препаратов?

Думаю, он не о лечении, а о наркоте сейчас спрашивает.

- Сынок, скажи нам, что это не так! - умоляет мама, становясь у стула, на который она должна была давно уже сесть; она сжала руки в кулаки так, что костяшки побелели.

Сам не знаю почему, но я не хочу им больше врать.

- Я сейчас на метадоновой программе, - признаю я, - пытаюсь соскочить с иглы.

- Идиот ты ебаный, - кричит Билли.

- Угу, теперь мне многое понятно, - холодно констатирует папа и спрашивает: - Ничего не хочешь нам сказать?

Но я только пожимаю плечами.

- Ты - наркоман, - щурит глаза отец, - грязный лживый наркоман. У тебя наркозависимость. Я правильно говорю?

Я смотрю на него.

- Навешивая на меня ярлык, ты позоришь меня.

- Что?!

- Так Кьеркегор говорил.

- Что ты говоришь, бля? - спрашивает Билли.

- Сёрен Кьеркегор, датский философ.

Мой старик ударяет кулаком по столу.

- Для начала прекрати нести все это дерьмо! Теперь всему крышка - твоему обучению, твоим перспективам! Ебаный философ тебе не поможет! Сейчас не время потакать своим прихотям, Марк! Это не игрушка, с которой можно побаловаться, а когда устанешь - выбросить! Это все серьезно! Ты сейчас играешь со своей жизнью!

- Марк ... - начинает всхлипывать мама, - поверить не могу. Наш Марк ... университет ... как мы им гордились, помнишь, Дэви? Как мы гордились!

- Эта гадость убивает тебя, Марк, я читал об этом, - объявляет отец. - Это самоубийство! Ты кончишь в больнице, как тот твой дружок, Мерфи; Господи, он же чуть не умер там!

Мама плачет; она вздыхает, вопит, задыхается от слез. Я хочу успокоить ее, пообещать, что со мной все будет хорошо, но не могу сдвинуться с места. Сижу, как парализованный, на своем стуле.

- Торчок ебаный, - Билли, - плохую игру ты затеял, это полное дерьмо.

Начинается наш обычный спор; я сразу наношу ему удар в ответ:

- Да, зато избиения незнакомцев в публичных местах - это же так по-взрослому, так разумно, а главное - одобрено обществом.

Билли злится, но почему-то спускает мне это, ограничившись снисходительной улыбкой на наглой роже.

- Это мы уже обсуждали! - кричит отец. - Его глупости мы уже обсудили на прошлой неделе! А сейчас нужно поговорить о тебе, сынок!

- Слушайте, - говорю я им, примирительно поднимая ладони, - здесь нет ничего страшного. Да, я немного переиграл, у меня возникла зависимость. Знаю, это ужасные вещи, но я во всем уже разобрался. Я лечусь, по метадоновой программе бросаю героин.

- Но это не так легко, - вдруг кричит мама. - Я слышала об этом, Марк! Ты можешь заразиться СПИДом!

- Надо ширяться, чтобы заразиться СПИДом, мама, - качаю головой я, - а я только курил. Но я перевернул эту страницу.

Хуевую игру я замутил, как говорит Билли, я не могу удержаться и смотрю на изгиб своей руки. Папа следит за моим взглядом, понимает, что я имею в виду, подскакивает и закатывает мне рукава, чтобы представить на всеобщее обозрение струпья и подтеки гноя.

- Да? А это что такое тогда?

Я машинально прячу руку за спину.

- Я очень редко ширялся и всегда только своим шприцем, - оправдываюсь я. - Слушайте ... Знаю, я ступил, но теперь все будет иначе.

- Да ты что? - визжит мама, испуганно пялясь на мою руку. - Не вижу я, чтобы ты слишком большие усилия для этого приложил!

- Делаю, что могу.

- Калечишь себя!

- По крайней мере, он признает, что у него проблемы, Кэти, - уговаривает ее папа – По крайней мере, он хочет с этим завязать.

Затем он вознаграждает меня горящим взглядом:

- Это все в Лондоне началось?

Я не сдерживаюсь и хохочу, от всего сердца, когда слышу его слова. В Лондоне наркоту было получить гораздо сложнее, чем здесь, где ее чуть ли не на каждом углу продают.

- Посмейся мне, - горько отвечает он, - Саймон же не такой? Стиви, то малый Хатчисон, он не из этих?

- Нет, - отвечаю я, почему-то не хочу разоблачать Кайфолома. - Они этого дерьма никогда не касались. Только я.

- Да, один только такой идиот нашелся, - рыдает мама.

- Но почему, сынок? - спрашивает папа. - Почему ты начал употреблять?

Я никогда не думал об этом, поэтому мне сложно ответить на этот вопрос.

- Кайф - это замечательное чувство.

Его глаза вылезают из орбит, словно кто-то его по затылку бейсбольной битой ударил.- Господи, пожалуй, с обрыва прыгать - тоже замечательное чувство, пока о землю не ударишься. Когда ты поумнеешь, сынок?

- Я словно в кошмаре живу, - кричит мать, - да, это просто ужасный кошмар!

Вдруг наступает такая желанная для меня тишина, слышно только «тик-так» наших роскошных часов с маятником, которые мой старик когда-то приобрел у своего всегда мрачного друга Джимми Гаррета на Инглстонском рынке. И вот этот часы начинают бить полдень. Двенадцать медленных ударов, хотя стрелки и показывают уже чуть больше двенадцати часов, двенадцать ударов измеряют наши жизни сокращениями сердца ... Дум ... Дум ... Дум ...

Я стараюсь съесть еще немного бифштекса, но не могу проглотить ни крошки. Я чувствую, как пища попадает мне в гортань, но застревает там, будто у меня мышцы не работают. Все застревает в моем пищеводе, я давлюсь каждым кусочком, пока один из них вдруг не проскакивает в кишки и меня не посещает неожиданное облегчение. Мама тщательно изучает мое лицо, рассуждая о чем-то очень для нее важном, потом встает и с неожиданной поспешностью, которая поражает нас всех, шагает в другую комнату, достает из серванта письмо и передает его мне. - Это – тебе.

На письме я вижу почтовую марку Глазго. Я и сам не знаю, что это может быть.

Вдруг я чувствую на себе разъяренный взгляд трех пар глаз, который просто не позволяет мне скрыть письмо в карман, чтобы прочитать позже. Поэтому я отрываю краешек конверта. Это - приглашение.

Господин и госпожа Рональд Дансмеры имеют честь пригласить Марка Рентона на свадьбу своей дочери Джоанны Эйприл и господина Пола Ричарда Биссета, которое состоится в Шотландской церкви Святого Колумба по адресу: Ренфришир, Килмакольм, Дачел-роуд 4 мая 1985 в 13:00, и на банкет в гостинице «Боуфилд» по адресу: Ренфришир, Гаувуд, Боуфилд-роуд, Хоувуд

- Что это? - спрашивает мама.

- Ничего такого, просто приглашение на свадьбу. Мой старый друг из универа, Бисти, - объясняю ей я, удивленный новостью об их свадьбе и тем фактом, что они решили пригласить меня.

Пожалуй, Джоанна просто залетела; это - единственная возможность, при которой могла случиться такое, потому что их впереди ждал еще один год обучения в Абердине.

Последний раз я видел Джоанну на Юнион-стрит. Я тогда очень спешил, потому что искал встречи с Доном. А она шла по улице с какой-то подружкой. Девушка заметила меня, но сделала вид, что не узнала, и, отвернувшись, перешла на другую сторону улицы.

Мама подозрительно смотрит на меня, качает головой, у нее на глазах проступают слезы. Она с болью говорит:- Это мог быть ты ... С той девочкой, Фионой, - всхлипывает она. - Или даже с Хейзел.

Она поворачивается к старику, тот кивает ей и обнимает за плечи.

- Да, я вовремя убежал с Абердина, - говорю я.

- Не начинай, Марк! Просто не начинай, на хер! Ты хорошо понимаешь, что подразумевает мама, - кричит папа.

Что я хорошо понимаю, так это то, что я слишком задержался на этом завтраке и чтонаркоманская тема все еще открыта, а я больше не могу слушать все эти стагнации по поводу того, «где мы ошиблись». Вообще, ошиблись они только тогда, когда решили подарить этому миру новых людей. Я не просил, чтобы меня рожали, и не боюсь смерти. А она точно за мной придет, если продолжать и дальше в таком духе; и я был бы рад такому завершению, все это дерьмо кончилось бы, по крайней мере мне бы стало на все похуй. Блядь, а я просто пришел сюда за пластинками. Билли смешливо смотрит на меня, потому что прекрасно знал все время, чем я занимался, но никому ничего не говорил.

Я захожу в ванную, чтобы украсть материнский валиум, и выхожу на Уок, еле волоча на себе тяжелую сумку «Силинк» с пластинками. К счастью, в Киркгейте я встречаю Мэтти и Кайфолома. Выглядят они так же хуево, как и я, энтузиазма у них намного больше, даже когда я предлагаю им ширнуться и помочь мне с сумкой. Мэтти, к моему удивлению, тянется к сумке, но, как оказалось, ему просто интересно заглянуть в нее. А там лежит все, что важно для меня: Боуи, Игги, Лу. Именно с ними я собирался попрощаться.

- Блядь, тяжелая утрата, - читает мои мысли Мэтти.

- У меня есть такие же на пленках, - пытаюсь защититься я.

- Бля, и не жалко было время на этот хлам тратить, - ноет он.

Кайфолом идет молча впереди, иногда оглядываясь на нас.

На хуй мне надо объяснять все этому мудаку - непонятно, но я говорю:

- Попрошу Хейзел переписать их на кассеты, у нее куча свободного времени.

Мэтти ведет плечами, и мы заходим в магазин. Кайфолом остается на улице, чтобы покурить, а я сразу выкладываю на прилавок все свои пластинки. Продавец быстро просматривает их с выражением лица, который я сто раз уже видел; типа, у него еще много дел, а я его отвлекаю, и бла-бла-бла.

- Боуи я всегда смогу перепродать, - говорит он. - Но никому не нужны Игги, «Студжиз», Лу или «Вельвет». Семидесятые уже устарели для наших клиентов.

МУДАК ЕБАНЫЙ.

Я получаю за пластинки сущие копейки. Мэтти делает вид, будто просматривает стеллажи с кассетами в витрине, но я точно знаю - мысленно он подсчитывает монеты на моей ладони. Когда мы выходим оттуда, то встречаем Олли Каррена, который идет по своим делам по Уок, ебаный борец невидимого Национального фронта.

- Как дела, Олли?

- Хоорошшо... - шипит он и смотрит сначала на меня, потом на Кайфолома и, в конце концов, на Мэтти.

По его презрительному взгляду видно, что он считает нас настоящими отбросами общества.

- Это ты - Коннелл? - спрашивает он Мэтти, однако тон у него такой, будто он обвиняет в чем-то этого парня. Мэтти крутит сережку в ухе так интенсивно, будто пытается настроить свой мозг на правильную волну. Он даже забывает о сигарете, которую держит в руках.

- И что?

- Ты больше не живешь в Форте? - качает головой Олли.

- Нет, я теперь в Уэстер-Хейлсе, - отвечает тот.

Олли молча таращится на нас, у него профессиональный вид охранника или какого-либо полицейского. Поэтому я решаю спасти ситуацию:

- Ты в этой одежде выглядишь, как настоящий воин, Олли.

Он улыбается, его глаза сначала наполняются какой-то имбецильной ненавистью, но потом он надменно скалится и говорит:

- Да, большинство из нас все же придерживается заведенных порядков.

- Выглядит совсем новеньким. Кстати, недавно встретил твою жену в Бендикс.

- Агаси-с-с-сь ... - радостно свистит он. - Такое могло произойти.

Кайфолом кивает и говорит:

- Знал я одну телочку, она была помешана на стирке. Все время тянулась к стиральной машине, а то и к Бендикс.

- Да, иногда она у меня за свое чистоплюйство тоже получает, - соглашается Олли, - но сейчас у нее замечательная стиральная машина.

- Но все равно таскается к Бендикс, - посмеивается Кайфолом.

Я стараюсь все это время оставаться серьезным, Мэтти вообще открыл рот, не понимая, зачем мы болтаем с этим стариком.

- Да, - соглашается Олли, - мать у нее такая же глупая была.

- Она, конечно, иногда и машинкой пользовалась, моя девушка, - говорит Кайфолом.

- Моя очень редко о ней вспоминает.

- О заклад готов подраться, ты чаще стираешь дома, чем она, да? - спрашивает Кайфолом.

- Да, я иногда стираю, действительно, но она все время ходит в этот Бендикс, у нее сам Бендикс в голове.

- А ты сам бывал когда-то в Бендиксе? - спрашиваю я.

- Да, мы тогда не были еще в браке, я был совсем молод. Служил моряком. Там было чисто ... Что ... Что случилось? - смущенно спрашивает Олли, когда мы не можем больше сдерживаться и хохочем как бешеные. - Что вы хохочете? Бля, опять что-то затеяли! Знаю вас и ваши игры!

- Какие еще игры? - наивно спрашиваю я.

Он смотрит на мое запястье, по которому течет гной, по моему бледную кожу, покрытую струпьями.

- Производственная травма - подмигиваю я, но он смотрит на меня с отвращением и шагает прочь по Уок.

- Бендикс - прямо по курсу! - кричит ему вслед Кайфолом.

Мне уже больно смеяться, аж в боку закололо. Но мы хорошо повеселились, то есть я повеселился, и когда боль унимается, я понимаю, что все окружающие смотрят на нас, как на прокаженных. Прохожие испуганно пялятся на нас и шепчутся, я почти физически ощущаю, как они осуждают меня.

- Давайте убираться отсюда, - предлагает Кайфолом.

Боль. Психологическая боль.

Становится только хуже, когда мы добираемся до Толкросс. Мэтти решает подождать нас на улице.

- Блядь, мне там больше не рады, здесь постою, - говорит он.

Внутри мы видим, что его старенькие помидорные кусты на подоконнике совсем сгнили и засохли, а сам Джонни сидит за столиком, склонившись над дорожкой спида. Я допускаю большую ошибку, отдав ему всю свою наличность. Он занюхивает его, вздыхает и отказывает нам.

- Один маленький пакетик, друг.

- Простите, нищие, но это бизнес.

- Но я недавно платил тебе, знаю, там было много, должно хватить.

- Нет денег - нет героина. И я не дам вам наркоту только потому, что вы смотрите на меня сейчас, как бедные щенки. Найдете деньги - и я сразу вас угощу.

- Ты что, Джонни, мы же друзья ...

- В этой игре нет друзей, парень, только сообщники, - объясняет он. - Белый Лебедь - лишь пешка в этой игре, друзья.

Он всасывает еще одну дорожку спида.

- Я - подчиненный работник, а не владелец магазина «Брюс Рекордз», к примеру. Если вы понимаете, о чем я.

Он говорит правду. Белого героина нигде больше не найти, теперь в ходу только коричневый. Лебедь всегда понтуется, но он действительно только выполняет чьи-то приказы. Поэтому мы выходим на улицу с пустыми руками. Мэтти сразу начинает ныть, когда мы появляемся на лестнице.

- Что? Ничего не взяли? Блядь, что же происходит, - обвиняет нас этот подонок, заставляя оправдываться. - Дауны ебаные.

- Прекрати называть всех вокруг даунами, Мэтти.

- Что? Потому что твой брат был дауном? - нагло спросил он, игнорируя наше табу на упоминание о моем младшеньком.

- Нет, синдром Дауна был единственным болезнью, которую диагностировали у моего малого брата, - отвечаю я ему, и нам обоим становится стыдно.

- Говорил тебе, не будет у нас сегодня героина, - набрасывается на него Кайфолом. - И прекрати ныть, в конце концов. Всегда только и знаешь, что ныть, блядь, как тебя только люди выносят. Нихуя не делаешь, а туда же, со своими ебаными претензиями.

Мэтти закрывает рот, и дальше мы идем в полной тишине. Мы добираемся начала Уок, нас уже трясет от ломки, мы все вспотели, и вдруг слышим визгливый крик: - СА-А-АЙМОН!

Две дерганые малолетние девочки, идут к нам со стороны центрального вокзала. Они - последние, кого бы нам хотелось сейчас встретить, но никто нас не спрашивает. Это - милашка Мария Андерсон со своей подружкой Дженни. Оказывается, что Дженни - кузина Ширли, потому Мэтти не слишком рад ее видеть. Так же, как и я. Я сказал ей тогда прекратить общаться с Марией, больше никогда не встречаться с ней, и она кивнула, будто обещая выполнить мою просьбу, но все равно тусит с этой дурой. В центре нас и на порог нигде не пустят, поэтому мы идем в бар «Дельфин». Садимся в углу, заказываем «Пепси», потому что в ней много сахара, мимо нас шагает Нелли, который решает перебросить по пинте с нами. Начинает пиздеть о Бэгби и Сейбо, но мне не интересно, я всякий раз стараюсь вернуть наш разговор в правильное русло и узнать, у кого еще сейчас можно получить героин. Он наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

- Как думаешь, правильно ли я поступил?

Я совсем его не слушал, поэтому понятия не имею, о чем он спрашивает, и отвечаю:

- Это - твое решение, Нейл. - Я пожимаю плечами, поймав на себе взгляд Дженни; она как бы просит прощения у меня за свое появление.

На хуй эту малую сучку, ей рано или поздно наступит конец, а я - не ебаный социальный работник, по крайней мере, так мне кажется.

Нелли сжимает губы:

- И что?

Еще две девочки присоединяются к гарему Кайфолома.

- «Силинк», - указывает один из них на мою пустую сумку, правда, произносит она это название весьма своеобразно - «Силанк», так по-нашему, по-лейтовски. Обычно я стараюсь ухватить кусочек с роскошного стола телок Кайфолома. Игги, Боу, Лу, их нет. Сейчас мне вообще ничего не хочется.

- Посмотри на мир, приятель, не стоит его отрицать, - философски говорю я.

- Ты прав, как всегда! - соглашается Нелли, думая, что мне не насрать на его драмы. Кажется, это тот самый Сёрен сказал когда-то, что всегда можно советовать человеку найти свою тихую гавань, но равнодушие - это даже лучший помощник.

Внимание Кайфолома сконцентрировано на малой Марии, скрытой красотке Банана-Флэтс. Хорошая, но тоже героиновая сучка. Ходят слухи, что это Кайфорлом ее подсадил; всегда находят какого-то стрелочника , который запустил это стихийное бедствие, люди постоянно ищут виноватого, говоря: все это дерьмо типа «где этот ублюдок, который подсадил моего сына или дочь на наркоту». Только наркотики появились, сразу нашлись и те люди, которые захотели их попробовать. Бессмысленно и тупо пытаться обвинять чужого ребенка, заболевшего гриппом и заразившего других детей в классе. Это даже не заражение, это - распространение, естественный процесс. Однако все равно такие родители обманывают себя, потому что просто не хотят верить, что их ребенок стал совсем другим.

Кайфолом, конечно, мудак, вряд ли он стал бы помогать кому-то подсаживаться на иглу.

- Где же мои шестнадцать, эти золотые годы, - улыбается он и нежно проводит своими коварными пальцами по ее опухших губах, - жаль, что я бросил школу. Это бы нас сблизило сильнее, да, я правильно понимаю? Союз, благословлённый государством.

У него на голове почему-то появилась плоская тюбетейка, которую он, видимо, взял у этих девушек, я вижу, что Нелли уже начинает раздражать эта компания. Он замечает, как я таращусь на эту шапку. Улыбается мне, словно говоря: «Вот так хуйня». А потом тихонько говорит мне: - Слышал, наш Гогзги заболел. Его видели в клинике.

- Наверное, за метадоном ходил. Мы все туда ходим по программе.

- Нет, он сам раскололся недавно в баре, что лечится. Рыдал, как ебаная девчонка, - шепчет Нелли.

Я смотрю на Кайфолома, который якобы занимает Марию, но одновременно флиртует с Дженни.

- Сладенькая моя девочка. Была бы моей, если бы я не был настолько предан тебе, Мария, - щиплет он свою подружку, Дженни тихонько посмеивается.

Мэтти напряженно пялится на него.

- Сука, ты меня заебал уже, я лучше пойду, - говорит он с кривой улыбкой.

Я поворачиваюсь к Кайфолому:

- Ты идешь?

- Нет ... У меня встреча здесь с Рикки Монагэном. Подожду, посмотрю, что он может мне предложить.

- Бля, ничего у Монни нет, - презрительно сплевывает Мэтти.

- Дело твое, красное или черное, крути колесо. А я остаюсь здесь, - говорит тот и сильнее сжимает Марию в объятиях, которая все время агрессивно таращится на меня.

Я киваю Мэтти. Хочу поскорее уйти отсюда, и мы оставляем Кайфолома с телочками.

Так мы оказываемся на улице под светом злостных фонарей, где мимо нас проходят какие-то мудаки, для которых мы - не более, чем бактерия или кучка дерьма. Я весь трясусь , будто модель-анорексичка, которая подносит ко рту кусочек хлопьев Кэдбери.

- Слушай, Марк, прости за те ... те слова о Дэйви, типа. Мне очень жаль.

- Забудь, - советую ему я.

- Я просто на грани из-за наркоты, не могу себя контролировать.

- Забудь, - повторяю я, не имея никакого желания спорить с ним сейчас.

Мы заходим в магазин, Мэтти нужно там что-то купить. Миссис Райлэнс встречает нас за прилавком: яркие окрашенные волосы подчеркивают красный цвет ее толстого лица. Она видит, как я пробегаю глазами по копилке в форме кошки.

- Животные никогда не станут жаловаться, сынок. Честно говоря, этим они нравятся мне больше людей. По крайней мере, кроме некоторых людей, - жалобно смотрит она на меня, замечая, как я смотрю на кошку. - Как там мой мальчик, Дэнни? Милашка такой.

- Кажется, ему уже лучше, - грубо отвечаю я; мне хочется сплюнуть, когда я смотрю, как Мэтти рыщет в карманах в поисках денег и ненавидя себя, раба нищеты и бессмысленной зависимости от других. - Он тоже участвует в проекте.

- Проект ... - бездумно повторяет за мной старая мышь, забирая драгоценные копейки у Мэтти за туалетную бумагу.

В магазин заходит компания подростков, и ее ястребиные глаза сразу щурятся за линзами толстенных очков. Я вижу, как у Мэтти глаза на лоб лезут, когда я хватаю с прилавка копилку и запихиваю ее в сумку. Это Шарлин меня научила - держи сумку начеку. Кража не принадлежит к тем делам, которые надо тщательно планавать. В процессе я не отвожу взгляда от затылка миссис Райлэнс, которая полностью переключила свое назойливое внимание на детей. Мэтти тоже настороже.

Мы выходим на улицу, и только за нами закрываются двери, миссис Райлэнс кричит:

- МОЯ КОПИЛКА! МОЯ КОШАЧЬЯ КОПИЛКА! КТО ЗАБРАЛ МОЮ КОПИЛКУ?! Но это она обращается к тем малым говнюкам, а мы тихонько исчезаем на другой стороне дороги. Мы собираемся вернуться к Лебедю, только бы эту копилку открыть. Мы задерживает дух и осторожно несем пластмассовую «кошку» по улице Королевы Шарлотты. А она увесистая - видимо, там полно новых фунтовых монеток. Но вдруг нам приходит в голову, что мы можем сесть на автобус у полицейского участка; и вот мы уже тарахтим по шестнадцатому маршруту, который направляется на Толкросс. Джонни нет дома, но, к счастью, нам открывает Рэйми.

- Заходите, покупайте, мальчики мои, - поет он в стиле эпохи Боуи-Тони- Ньюли, а потом вдруг подмигивает нам и смотрит на Мэтти. - О, а ты еще жив, Мэтти, мой мальчик? Может, хочешь подождать, пока придет Лебедь, и с ним и будешь вести все дела?

- Ага ...

Мы начинаем искать нож, потому что никак не можем открыть копилку! Мэтти колет ее ножом, но тот неожиданно соскальзывает и попадает ему прямо в другую руку, и вот он уже заливает красной кровью копилку и прожженную бесчисленными сигаретами деревянный пол.

- БЛЯДЬ, СУКА! - кричит он, посасывая свою кровь с пальца, как вампир.

Я тоже пытаюсь открыть, но у меня ничего не получается. Мы точно знаем, что в этой ебаный коробке полно десятипенсовиков и фунтовых монет, но не можем воспользоваться одной из них, эти ебаный кошачьи зубы не дают добраться к сокровищам.

Ебаные отбросы, которые придумали эту хуйню!

Рэйми выносит из другой комнаты молоток и хуярит им по копилке, но ей на все похуй.

- Я серенады напеваю, а они украшают .. - поет он, откладывая инструмент в сторону. Эти его обычные ремарки, всегда бессмысленные, но довольно смешные, сейчас звучат ну совсем не в тему. Я сам берусь за молоток и ударяю по этому дьявольскому изделию, но на этом синтетическом, канцерогенному полимере, который даже природному разложению не поддается, не остается ни одной по царапины. Не помогает даже слесарная ножовка, здесь нужна бензопила.

Рэйми теряет покой:

- Джентльмены, оставьте эти безрезультатные попытки, пока Джонни не вернется. Мы - не единственные поставщики, друзья мои, а пока вы эту хуйню откроете, в Шотландии вообще министерство по торговле наркотой открыть успеют.

Рэйми, конечно, странный товарищ, но надо отдать ему должное - дела с ним вести значительно легче. Джонни очень тщеславен, жесток из-за огромного количество спида и прочей химии, которую он употребляет. Если он думает, что может оставаться царем горы вечно, то он сильно ошибается.

Мы с Мэтти смотрим друг на друга и решаем узнать, не удалось ли Кайфолому договориться с своим знакомым, Монни. Мы возвращаемся в порт, но останавливаемся в начале Уок и заглядываем в Киркгейт, где в Форте живет Кизбо. Этаж «Д» в доме Форт - за две квартиры от него я провел большую часть своего детства.

- Хочу к Киту заглянуть, Мэтти, подожди меня здесь.

- Зачем?

Я открываю сумку, достаю копилку и трясу ею, чтобы привлечь его внимание. Половину его лица будто судорогой сводит, такое случается разве что при сердечных приступах.

- Потому что я собираюсь отдать тебе это вместе с сумкой, чтобы ты зашел в какую-нибудь мастерскую и открыл ее. Или сам разбей, главное - собери все-все-все и спрячь в этой сумке. Договорились?

Мэтти моргает так сильно, что ему кто-то перца в глаза насыпал.

- Но ... Я же могу вечность так ходить ...

ЧТО ЭТО БЫЛО, НА ХУЙ?

Мы оба слышим ужасное эхо, которое доносится сверху. Оно болью отдается в моей голове. Панический холодок пробегает по моему позвоночнику. Блядь, я в порядке, это все - проклятый метадон ... Я тяну Мэтти за рукав куртки:

- Мы с Кизбо сейчас спустимся, поможем тебе, я не хочу попусту тратить время на этот глупый спор!

Мэтти вытирает сопли и кивает, он панически оглядывается по сторонам и дрожит от страха. Я поднимаюсь по лестнице и оказываюсь на этаже «Д». И тут я встречаю маму и папу Кизбо; Мойра, с ее заметным кудрявыми темными волосами и очками в роговой оправе, и Джимми, который до сих пор похож на бочку, в белой рубашке и черных трениках, стоят под дверью собственной квартиры.

Когда я подхожу к ним, крики, которые доносятся из квартиры, становятся громче; я понимаю, что там, внутри, Кизбо. Джимми и Мойра смотрят встревоженно друг на друга, но все же осмеливаются зайти в квартиру и даже пытаются закрыть дверь перед моим носом.

- Что случилось? Это Кит кричит?

- Ты здесь не желанный гость, - отвечает Мойра, наваливаясь всем весом на двери, но я успеваю вставить в щель плечо и протискаюсь в квартиру.

В одной руке у меня наша копилка, я не могу оставить ее в коридоре, поэтому вынужден почти ворваться в чужую квартиру. Кто-то выпустил из клетки всех птиц, они сейчас истерически барахтаются коридору.

- Не выпускайте птиц на улицу! - кричит Мойра, позволяя мне войти в гостиную и закрывая за мной дверь.

Перед моими глазами возникает безумная сцена: несколько волнистых попугайчиков и зебровая амадина летают вокруг Мойры; одна птичка садится ей на плечо, другая устраивается на тыльной стороне ее ладони. На женщине ангорская кофта, но под ней нет ничего, кроме лифчика. Большинство верхних пуговиц расстегнуты, я вижу какой-то розовый шрам у нее на груди, а главное - вижу что-то большое и подвижное, пожалуй, ее сиськи. Она закутывается в кофту теснее, застегивает еще пару пуговиц, и мы оба смущенно смотрим в сторону. Джимми тупо стоит на пороге, раскрыв глаза и рот заодно. Вокруг нас летают сумасшедшие птицы, кричащие без умолку.

- Пожалуйста, Мойра ... Джимми, - прошу я, - мне надо увидеться с Китом.

И потом я слышу этот бешеный крик:

- МАРК! ВЫЗЫВАЙ ЕБАНУЮ ПОЛИЦИЮ!

Птичка оставляет руку Мойры и летит на кухню, как вдруг Джимми несется за ней и кричит:

- ЗАКРОЙ ИХ!

- Джимми, что здесь, черт возьми ...

Господи, словами передать не могу всего, что мне хочется сказать обо всем этом беспорядке, когда вижу высокий забор из проволоки, который отделяет лестницу от остальной квартиры. Повсюду настелены газеты, уже полностью засранные ебаными птицами. Выглядит все так, будто хозяева превратили весь дом - гостиную, спальню и даже туалет - в одну большую клетку, себе оставив только коридор и кухню! Мойра с неприязнью смотрит на меня, Кизбо зовет на помощь ... Женщина открывает клетку над лестницей и загоняет туда всех этих неугомонных птиц. Они летят за ней, как крысы за Дудочником, а она коварно заводит их в клетку и, закрыв их там, поворачивается ко мне.

- Иди отсюда, - приказывает она, открывая передо мной дверь.

Кизбо все еще кричит, но теперь мне кажется, что его голос идет с улицы. Может быть, у них есть старый птичник на балконе, в который можно попасть из кухни?

- МАРК! ПОМОГИ МНЕ! МЕНЯ ЗАКРЫЛИ ЗДЕСЬ!

- Что происходит, блядь? Кизбо, ты там, на балконе?

К нам выходит его сестра Полина, она появляется на лестнице, внутри клетки, желто-зелено-бело-голубое гнездо попугайчиков вьется вокруг нее.

- Они закрыли его на балконе, - говорит она и со слезами возвращается в комнату. -Нельзя держать его там, мама! - кричит матери.

Мойра все еще держит двери, она не сдерживается и кричит на меня:

- УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

На этаже появляется старая карга, любопытная Маргарет Каррен, которая сегодня представляет собой образец плачевности. - Мы не станем этого терпеть, Мойра, мы позвоним в полицию, если этот шум не прекратится. Это уже целый день продолжается! А эти птицы ... Мне никогда не нравился этот ваш птичник на балконе, но когда вы и весь дом в него превратили... Это же антисанитария! Сколько еще нам терпеть?

- Сколько надо, столько и терпеть! Это касается только нас!

Они начинают ссориться, но я встревайте и спрашиваю Мойру:

- Что вы, черт возьми, сделали с Китом?

- Его закрыли на балконе, - хнычет Полина, прижавшись зареванные лицом к сетке, отгоняя от себя крикливых птиц.

Я бегу мимо Джимми и Мойру на кухню. Провода и стекло, которые разделяли комнату

на птичник и проход к балкону, теперь полностью убраны. Кизбо на улице, он карабкается в комнату и кричит: - ПОМОГИ МНЕ, МАРК! БЛЯДЬ, ПОМОГИ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА!

- Он не зайдет в комнату, пока это дерьмо не выйдет из его организма, - сурово говорит Мойра.

Я разворачиваюсь и кричу ей прямо в лицо:

- Ты что, блядь, совсем с ума сошла? Он в отчаянии, - кричу я, вспоминая о Никси. - Он точно попытается выбраться оттуда, полезет вверх или вообще спрыгнет вниз! Дайте мне поговорить с ним!

Я хватаюсь за огромные засовы на дверях, толкаю их, пытаясь открыть эту клетку. Джимми не мешает, но побелевшие пальцы Мойры впиваются мне в запястья:

- Нет ... Нет ... Мы хотим помочь ему ...

- Вы убиваете его, ему надо пройти ебаную реабилитацию! ОН НАСТОЛЬКО БОЛЬНОЙ, ЧТО ПРОСТО СПРЫГНЕТ ВНИЗ! - кричу я ей в лицо, и она вдруг успокаивается и ослабляет хватку.

Ебаная Каррен тоже забегает в дом. Я слышу, как она кричит мне вслед:- А ты куда карабкаешься? Стой на месте! Тебя сюда не пускали! Сука, вали в свой дом вниз по реке, который по праву принадлежит нам!

- Мы там больше не живем ... Переехали уже, - огрызаюсь я и насмешливо смотрю на ее тупую рожу, которая вытягивается от невыразимого шока.

Есть, я справился с одним запором. Я слышу стоны Кизбо по другую сторону двери.

- Они нам еще лучше квартиру дали, в самом центре, - вру я Каррен, работая с другим запорами. - Окна выходят на реку ... Отдельный балкон, солнечная сторона … Чудесное место.

Она аж на дыбы становится от ярости:

- Балкон ... Река ... Как, какого черта ... Как вы это делаете? - задыхается она, но вдруг в ее глазах появляется надежда: - А ваш старый дом ... Он сейчас пустует?

Я открываю еще один засов. Краем глаза замечаю, что у Мойры кофта сползла в сторону, обнажив ее маленькую сиську. Господи, бля ...

Ангорская кофта снова расстегивается, между ее сиськами находится несколько малых птенцов, которые широко раскрывают клювики, просят, чтобы их покормили. Что за на хуй ... Я смотрю на нее, а она мне таким же взглядом отвечает: «Ну и что?»

Я проворачиваю последний засов ... Смотреть на это больше не могу ...

- Ваш дом! - настаивает Маргарет Каррен. - Он должен стоять пустым теперь!

- Нет ... На прошлой неделе туда заехала семья пакистанцев.

Я получаю победу над последним запором, Джимми говорит Мойре успокоиться.

- Как они ... Именем Господа, как они могли? .. - плачет Каррен и выбегает из квартиры - пожалуй, несется в жилищную ассоциацию.

Я открываю дверь. Кизбо, одетый в длинный плащ, он напоминает мне сейчас огромную розовую сосиску в черном пудинге.

- Они хотели убить меня! Вы, - указывает он на Джимми и Мойру, - ЭТО ВСЕ ВЫ!

Большой попугай вылетает из кофты Мойры; она испуганно таращится на Кизбо, поправляя одежду и пытаясь прикрыть птичье гнездо у себя на груди.

Она понимает, что пришло время расплаты за то, что они заперли сына на балконе.

- НЕ ВЫПУСКАЙ ТУДА ЭТОГО МАЛОГО! ДИКИЕ ПТИЦЫ УБЬЮТ ЕГО!

- НА ХУЙ ВАШИХ ПОПУГАЕВ! ОНИ МЕНЯ ЧУТЬ НЕ УБИЛИ!

- МЫ ХОТЕЛИ, БЛЯ, ТЕБЕ ПОМОЧЬ, СПАСТИ ТЕБЯ! - ревет Мойра ему в лицо, я замечаю, что у нее не хватает нескольких зубов, но она уже повернулась к Джимми: - СКАЖИ ЕМУ, ДЖИММИ!

- Я там замерз! - опустошенно сообщает ей Кизбо. - Замерз и проголодался!

- Проголодался ... Своими ебаными наркотиками ты проголодался, - визжит Мойра, - СКАЖИ ЕМУ, ДЖИММИ! БУДЬ МУЖИКОМ, ХОТЬ РАЗ В ЖИЗНИ, СКАЖИ ЕМУ, ЧТО ОН ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ!

- Мойра ... да ладно тебе ...

- Есть деньги, - говорю я Кизбо, потрясая копилкой. - Надо ее открыть, сможем ширнуться.

- Я знаю, как открываются такие штуки, мистер Марк, - говорит он с сияющими от счастья глазами, пока Мойра продолжает пилить Джимми и хлопает дверью, пряча в своих фальшивых буферах малого попугайчика.- Сейчас нам всем надо успокоиться, Мойра, - призывает Джимми.

- УСПОКОИТЬСЯ, БЛЯДЬ? СЕЙЧАС Я ТЕБЯ, СУКА, УСПОКОЮ ЭТО ЖЕ ТВОЙ ЕБАНЫЙ СЫН ТОЖЕ!

- Нет времени, - намекаю я Кизбо и иду на балкон, чтобы позвать Мэтти, который ошивается внизу, в переднем дворике.

- МЭТТИ! - кричу я, но на улице сильный ветер, мой голос относит в другую сторону. - МЕ-Е-ЭТТИ!

В конце концов, тупой мудак запрокидывает голову и смотрит наверх.

- Что у вас там происходит? - спрашивает Джимми, тоже выходя на балкон, оставляя Мойру наедине с ее ложными мыслями.

Но женщина вдруг прибегает к угрозам:

- Я сейчас вызову ебаный полицию, вас обоих заметут! Посмотрим, как вам это понравится!

- Это ты правильно говоришь, Мойра, - присоединяется Маргарет Каррен.

- Если ты ... Только попробуй, - задыхается от ненависти Кизбо, - я позвоню в Королевское общество защиты животных от жестокости и пожалуюсь, что ты держишь птиц в своих сиськи! На это у тебя нет ни одного права!

- Я не держу их в сиськах! У меня вообще нет сисек! А теперь и сына нет!

Опять разгорается скандал, но я трясу копилкой, и Мэтти салютует мне в ответ. Я бросаю ее вниз, смотрю, как она падает и ударяется об асфальт с громким треском. Проклятая штука разлетается на куски, монеты катятся по всему переднему дворику. Блядь, я и не думал, что их так разбросает! Мэтти там, но сразу набегает толпа малых говнюков, которые соревнуются с Мэтти в сборе наших драгоценных деньжат! - БЛЯДЬ! СУКА, ТВАРИ МАЛЫЕ ... НЕ ДАВАЙ ИМ! БЛЯ!

Мы с Кизбо летим через кухню, несемся мимо мамы, папы, Полины и ебаной Каррен, выбегаем через переднюю дверь и несемся со всех ног по лестнице.

- НЕ ВЫПУСКАЙТЕ МАЛОГО! - кричит Мойра.

Мы оказываемся на улице, где Мэтти вступил в жалкие переговоры с двумя малыми отбросами: - Отдай их мне ...

Мы подбираем как можно больше монет, эти малые говнюки их изрядно потоптали, но потом из-за угла выходит миссис Райлэнс, которая сразу узнает желтые обломки копилки и кричит:

- ЭТО МОИ ДЕНЬГИ! ЭТО ЖЕ ДЕНЕЖКИ ИЗ МОЕГО КОТЕНКА!

На сцене появляется миссис Каррен, она кричит нам с балкона:

- ВОРЫ! ЗЛОДЕИ! РЕНТОН И КОННЕЛЛИ ... ГРЯЗНЫЕ ЦЫГАНСКИЕ ОТБРОСЫ! ВСЕ ПИЗДЯТ, ЧТО ПЛОХО ЛЕЖИТ!

Мы быстренько собираем остатки монет, но - как назло - к нам подъезжает полицейская машина, из которой выходят двое ментов, и нам приходится сматываться. Наши карманы набиты деньгами, мы слышим, как полицейские вызывают помощь, и поэтому бежим вниз по Мадейра-стрит, потом добираемся до Ферри Роуд, а затем - Ларго-плейс, где спускаемся к реке под дружный перезвон монет. Один мусор, пожалуй, вернулся к машине, но другой, весь такой коренастый, несется за нами до самой Уотер оф Лейт. Но, блядь, когда я случайно оглядываюсь, оказывается, что он нас почти догнал; его узенькие белесые глаза на опухшем бледном лице злобно сощурены, он переводит дух, на мгновение надувая щеки, и этот толстяк, похожий на хомяка, вдруг кажется мне таким смешным, что у меня снова начинает колоть в боку. Зачем они послали этого чмошного жирдяя на охоту за тремя шустрыми местными парнями? За парнями, которые воспитывались специально для того, чтобы убегать от полиции? Там что, совсем отупели в их диспетчерской?

Когда я снова оглядываюсь, то вижу, что он остановился, стоит, задыхаясь и опираясь ладонями на колени. Мы же оказываемся в безопасности на мосту на Джанкшн-стрит. А мент все стоит, как некомпетентный футбольный игрок, хорошо накосячил, но сам в это не верит, поэтому и ждет свисток рефери, который остановит игру и отправит его на скамейку запасных красной карточкой. Ни единого шанса, толстяк! Этот зеленый берег любит нас, эти ряды составов, брусчатка и многоквартирные дома обожают своих сыновей и ненавидят этого старого полицейского, который принесет сюда печаль. Даже Кизбо насмехается над этим неудачником, потому что дышит он довольно легко, хотя его лицо немного покраснело, а сам весь вспотел. Мэтти оказался впереди и теперь, оглядываясь, ждет нас.

- Блядь, - говорит он, задыхаясь, - эти отбросы были повсюду ... Кажется, это - малые Максвеллы ... Можно в Форте теперь не показываться.

Я задумываюсь над его словами, мы и действительно в нескольких шагах от дома моих родителей. Нельзя срать на собственный пол, поэтому мы продолжает держаться реки Форт, по которой плавают стаи уток на фоне заброшенных и новых домов. Мы видим, как над последними возвышается Банана-Флэтс, который выделяется на фоне остальных новых зданий. Сейчас надо успокоиться и слиться с окружающими. Но Кизбо дышит тяжело, стоит на месте, уперев руки в бока, Мэтти встревоженно оглядывается на каждый звук. Кажется, мы забыли где-то мою сумку «Силинк», но хуй уже с ней.

Эта дорога должна привести нас к какой-то улице, откуда мы попадем во двор к яппи, а там уже разберемся. Хотя могут возникнуть проблемы, местные вряд ли захотят сэкономить и позвонят в полицию, если увидят, что кто-то бродит по их территории. Поэтому мы переключаемся на быструю ходьбу, надо поторопиться. Добравшись до моста Сэндпорт Плэйс, мы сначала даже не замечаем их, они затаились на дороге в Колгилл, ждут нас, полицейского фургона нет, но машин теперь две.

БЛЯДЬ ...

У нас не осталось больше сил, чтобы снова прибегнуть к бегству. Мы - наркоманы, наши внутренности выжжены наркотой.

На нас с Мэтти надевают одни наручники, Кизбо достаются индивидуальные кандалы, которыми его сковали спереди. И вот нас ведут цепочкой по Хай-стрит. Удивительно, но хотя меня и ждут настоящие страдания, я чувствую своеобразное облегчение, потому что все наконец закончилось. Теперь судьба бросает мне вызов: курс лечения от наркозависимости. Уверен, менты мне в этом помогут, не позволят остаться в таком состоянии, я уже весь дрожу, действие метадона подходит к концу.

Кизбо совсем обосрался. Идет и чуть не плачет, пока его ведут в участок.

- Бля, я выбрался с того балкона, - стонет он, - и теперь меня запрут здесь!

Ты еще не понимаешь своего счастья, толстый мудила.

В камере Мэтти садится на скамью, прислонившись затылком к стене. Два полицейских заходят к нам с чашками чая, он смотрит на них и говорит, снимая слова у меня с языка:

- Нам срочно надо в больницу, друг, - обращается он к одному копу. - Нам очень плохо.

Но полицейский сохраняет равнодушное выражение лица. Он очень спокоен, однако его глаза горят - его только что унизили собственные заключенные. Впрочем, думает он сейчас, пожалуй, только о перспективе пожрать каких-либо помоев.

- А я думал посадить вас в «Северный Британский» отель на пару недель. Пока не станет лучше. Или вам больше нравится «Каледониан»?

Мэтти, как всегда, тупит - он поворачивается к нам с Кизбо спрашивает:

- Даже не знаю, что выбрать, что вы, ребята, думаете?

- Думаю, нам надо сейчас заниматься исключительно дисциплиной, Мэтти, - отвечаю я.

- Да, хорошо ...

Копы хором смеются над его жалкой тупой мордой. Кизбо тоже садится на скамью, и она наклоняется к стене. Мне становится стыдно, я будто предал Мэтти, но не могу сдержаться, и сам смеюсь над собственной шуткой, превозмогая боль.

Дилемма торчка №3

В глазах копа читается именно презрение. Никаких сомнений - он видит перед собой в этой комнате для допросов обычного торчка, дрожащего и жалкого.

- Я участвую в программе, - объясняю я. - Проверьте сами, если не верите. Мне плохо, потому что мне дали мало метадона. Говорят, еще надо отрегулировать мою дозу. Позвоните той девушке из больницы, если мне не верите.

- Господи ... - жестоко говорит он. - Сейчас заплачу, милый, милый мой друг!

У этого мудака холодные глаза и бледная кожа. Если бы у него не было этих коротко стриженных темных волос, а его нос был немного больше, он мог бы стать одним из птенцов Мойры и Джимми. Второй полицейский, немного сомнительный, по-моему, из-за своей женоподобности, сегодня выступает в роли доброго полицейского. - Просто скажи нам, Марк, кто продал тебе дурь. Давай, парень, назови нам хотя бы несколько имен. Ты - хороший парень, ты достаточно умен, чтобы разобраться во всем и помочь себе, - он качает головой и внимательно смотрит на меня. - Ты из Абердинского университета, не меньше.

- Проверьте, я на программе ... в клинике, типа.

- Готов об заклад побиться, эти красотки университетские трахаются лучше всех! В своих общежитиях. Я бы там все время трахался, друг, - замечает первый Мудак.

- Только одно имя я, Марк. Пожалуйста, друг, - умоляет Капитан Умник.- Говорю вам, - настаиваю я так искренне, как только могу, - я встретил этого парня в магазине случайно, знаю только, что его зовут Олли. Даже не знаю, настоящее ли это имя. В клинике вам подтвердят ...

- Думаю, в тюрьма несколько похожа на общежитие, одна только разница, говорит этот Мудак, - потрахаться тебе там вряд ли удастся. По крайней мере, так, как ты привык.

- Просто позвоните в клинику, блядь! - умоляю я.

- Если я еще хоть раз услышу твоей пасти слово «клиника», сынок ...

Этот дерьмо-допрос продолжается еще некоторое время, пока ко мне наконец-то не приезжает назначенный государственный защитник, прекращает мои страдания. Полиция отходит, и этот юрист сообщает мне долгожданные новости. Выбор довольно суровый: в тюрьму (по крайней мере до слушания) или на реабилитацию, участие в новом проекте, который продлится сорок пять дней. Иначе меня обвинят по всем статьям.

- Выбор сложный. Тебе придется полностью отказаться от наркотиков, - объясняет он, - не будет даже метадона.

- Бля ... - выдыхаю я. - Так меня еще не точно посадят в тюрьму, если я откажусь? Что мне еще припишут, кроме похищения копилки из магазина?

- Пока я ни в чем не уверен. Но перспектива не слишком блестящая, сам понимаешь. В этой копилке были деньги, которые старая торговка собирала на благотворительную помощь животным.

- Если это предстает в таком свете ... - я пожимаю плечами, соглашаясь с ним.

Парень устало снимает очки. Потирает переносицу, на котором остался след от оправы.

- С одной стороны, правительство поощряет внедрение жестких мер в отношении тех, кто употребляет наркотики, с другой - он понимает растущую серьезность проблемы героиновой зависимости в нашей стране. Поэтому вероятность вынесения приговора лишения свободы в случае отказа от реабилитационной программы очень высока. Твои родители ждут за этой дверью, им уже сообщили подробности твоей ситуации.

Какое твое решение?

Решения, решения ...

- Я согласен на реабилитацию.

Святой Монан (обучение сверстников)

Конечно, меня не радует перспектива реабилитации, но сейчас она кажется мне лучше тюрьмы, суд пока точно рискованное для меня дело. Не знаю, что там для себя решил Мэтти, но Кизбо согласился на такое же соглашение. он переехал к нам, на Монти-стрит, подписался на метадоновую программу, но на улицах было полно героина, поэтому мы все равно торчали все вместе. Весело было, когда я впервые привел его в больницу и они взяли у него кровь на ВИЧ. Медсестра задавала ему кучу вопросов о вероятности заражения.

- Вы сексуально активны?

- Обычно да, - не теряется Кизбо, не поняв, что именно ее интересует, - но иногда я просто лежу на спине, телка сверху, делает всю работу сама. Я правильно объясняю?

- Нет, меня интересует, есть ли у вас сейчас сексуальный партнер.

- О, - широко улыбается Кизбо, - то вы мне в подружки набиваетесь?

Итак, было очень весело. Обычно здесь задают очень много вопросов. Я несколько раз был на собеседованиях у того мозготраха, гномоподобного врача Форбса, однажды встречался с толстой англичанкой, которая работала здесь типа клиническим психологом. Всем им я говорил то, что они хотели услышать, просто чтобы они отъебалисьот меня. Кизбо сделал то же.

Сначала, когда мы возвращались домой, то пытались играть музыку - Кизбо на барабанах, я - на гитаре, но потом моя электрогитара «Фендер» переселилась в бостонский секонд-хэнд на Уок, на вырученные деньги мы купили героин.

По крайней мере, у меня осталась «Шерголд».

Некоторым программа нравилась, но я выбрасывал метадон, потому что мне становилось от него только хуже. Когда у меня хватало сил выйти прогуляться, город будто вымирал. Кайфолом куда-то исчез, его матушка сказала, что он уехал к тетке в Италию. Лебедь залег на дно, Кочерыжку из больницы сразу отправили в реабилитационный центр. Бэгби сидел в тюрьме, Томми и Второй Призер – были с девушками, о Лесли говорили, что она залетела, а Эли, которая все еще встречалась с своим старпером с работы, не брала трубку.

Но самой большой загадкой для меня стал Мэтти - о нем вообще не было ничего слышно. Он выбрал тюрьму, ожидал приговор, но потом поползли слухи, что его приговорили к условному наказанию; но если так, то копы должны обыскать его дом. А в таком случае они бы нашли все те краденые вещи. Не знаю даже, как это ебаный торчок мог это объяснить там, сидя под палящим светом лампы. А на всех остальных жителей Лейта - юношей, девушек, даже «Хиббс»- мне было насрать. Меня интересовал только героин.

Когда мы в следующий раз пришли за дозой метадона в клинику в старенькую лейтовскую больницу, то Кизбо передали письмо, согласно которому он со следующего дня должен был отправиться в реабилитационную программы. Пожалуй, я показался им расстроенным, потому что медсестра, хорошенькая девушка по имени Рейчел, подружка Эли, подбодрила меня:

- Ты - следующий, Марк. Просто подожди немного.

Теперь я остался совсем один в своей квартире. Я читал и думал о Мэтти. О том, что он сдержался и не стал стукачом. Здесь все просто: ты или становишься чмом и стукачом, или остаешься нормальным человеком. И он не сдался. Однажды он даже приполз ко мне, неожиданный визит с его стороны. У него даже рожа была какая-то непривычно честная, обычно он больше похож на лживого мудака. Спросил, куда подевался Кизбо, я рассказал.

- Это все хуйня, - отвечает он, - я так и не соскочил. Мне не выжить без наркоты.

- Но там тебя поддерживают какими препаратами.

- Хуйня! Тебя даже с метадона там снимут! Как бы ты ни старался, все равно из говна конфетку не сделаешь. Нет, бля, ни в коем случае, - вздрагивает Метти. - Знаешь, а я был там, продержался целых четыре дня, потом не выдержал и попросил об условном заключения на шесть месяцев. Я бы лучше в тюрьме посидел, чем неделю на той реабилитации и месяц промывания мозгов в этом проклятом центре!

Не хочу этого признавать, но теперь я чувствую, что этому мудаку удалось меня напугать. На метадоне не так уж плохо, но как жить без него - не представляю, да еще и домой не пойдешь ... Ужасная перспектива. Я говорю ему, что героина у меня нет, поэтому он болтает со мной еще немного и уходит. На прощание бросает свое любимое: «На телефоне».

Через несколько дней после того, как забрали Кизбо, ко мне приходят родители. Узнают, что я остался здесь один, и настаивают на том, чтобы забрать меня к себе, пока я не получу место в реабилитационном проекте. Я протестую, но они приводят умный аргумент - у меня может случиться передоз, а рядом никого не будет. К тому моменту, когда меня привозят домой, метадон уже начинает действовать, я чувствую в руках и ногах тяжесть, поэтому позволяю родителям уложить меня в постель. Не то чтобы что-то сильно изменилось для меня в родительском доме - я лежал, читал, смотрел «ящик». Помню, Никси звонил, сказал, что хорошо устроился вместе с Чеком у матери, но теперь ему скучно, и он хочет переехать к Тони. Мне знакомы его чувства. То же происходило и со мной, только Джеймс Джойс спасал мой мозг от стагнации, пока не пришел мой отец и не сказал мне собирать вещи. Когда он сообщил мне, что я «получил место» в реабилитационной программе, лицо у него было так же счастливое, как несколько лет назад, когда он сказал мне, что я «получил место» в универе. Он не мог скрыть радости в своем голосе.

Вот только плохо, что они сообщили об этом и в клинику, поэтому мне перестали давать метадон в рамках подготовки к полной детоксикации. Я беру с собой немного одежды и книги. Нахожу на полке почтовую бумагу, которую мне сто лет назад дал Норри Мойес, совсем о ней забыл. Это мы собирались тогда писать Карренам угрожающие письма, но так и не собрались. Я складываю их в папку и запихиваю в сумку.

И вот мы оказываемся где-то у черта на рогах, в ебаном Файфе. Я усаживаюсь на заднем сиденье, папа молча ведет машину, а мама нервно затягивается бесконечными сигаретами. Вскоре мы добираемся до указанного места, проехав через какое-то ебаное село, которое состояло из нескольких домов, церкви и паба. Мы останавливаемся рядом с одноэтажным белым домом, перед которым раскинулся небольшой парк. Я чувствую себя ужасно, коченею от страха, меня всего трясет из-за отсутствия метадона в организме. Я даже не могу вылезти из машины, когда старик открывает дверцу с моей стороны; холодный воздух морозит мое лицо, меня охватывает ужас.

- Я не хочу!

Я слышу, как мама бурчит что-то типа «неплохое начало», а отец говорит:

- Сейчас это зависит не от тебя, малыш. - Он уговаривает, берет меня за руку и начинает вытаскивать из машины.

Я держусь за спинку сиденья:

- По какому праву ты заставляешь меня проходить реабилитацию?

Мама таращится на меня своими кукольными глазами и отдирает мои пальцы от сиденья.

- Мы заботимся о тебе, сынок, это дает нам такое право ... Пойдем!

Папа чуть не выталкивает меня из машины, я спотыкаюсь, он помогает мне удержаться на ногах, держа за куртку, будто тряпичную куклу.

- Давай, сынок, возьми себя в руки, - мягко подбадривает он меня.

Когда я нахожу точку равновесия и беру под контроль свои дрожащие ноги, то вдруг чувствую, что у меня по лицу бегут слезы, и я вытираю их вместе с соплями своим рукавом. Мама тоже выходит из машины, она качает головой и шепчет:- Не знаю, как с нами такое случилось ...

- Наверное, такова воля Господня, - издеваюсь я, чувствуя, как отец крепко сжимает мое плечо, - пожалуй, это еще одно испытание.

Она снова таращится на меня и вдруг отскакивает подальше, начинает кричать на отца:

- Слышал его, Дэйви? Он - зло! - Она указывает на меня пальцем. - Послушай, что ты говоришь, неблагодарное маленькое ...

- В нем говорят наркотики, Кэти, - объясняет папа с мрачной уверенностью, теперь, когда у матери сорвало крышу, он играет хорошего полицейского.

У моего старика огромный терпение, которое он ненавидит терять. Моя мама всегда быстро заводится, поэтому я решил вывести ее из себя своим ужасным поведением, что странным образом утоляет гнев отца. Я чувствую себя беспомощным щенком, у меня нет больше времени. Мой кадык дрожит, глаза горят так, будто в них песка насыпали. Я дважды всхлипываю, мое тело трясется в сейсмических конвульсиях, и отец озабоченно смотрит на меня.

Я оглядываюсь по сторонам, но бежать здесь никуда. - Давай, - командует отец, в его голосе слышно нетерпеливость. Мы шагаем по дорожке из гравия к белому сооружению и заходим внутрь. В этом месте чувствуется вездесущая атмосфера государственного контроля; стены цвета магнолии, коричневые коврики, яркое освещение.

Нас встречает здешняя директриса, сухощав женщина с темными кудрявыми волосами, забранными в хвостик. Ее тонкое лицо украшают очки в красной оправе. Она не обращает на меня никакого внимания и жмет руки родителям. Ко мне же подходит огромный тип с белокурыми волосами, подозрительно мило улыбается мне.

- Меня зовут Лен, - представляется он и поднимает мою сумку. - Я проведу вас в комнату.

Старик кивает мне и радостно говорит:

- Кажется, не так здесь и плохо, да, сынок? -Он пожимает мне руку, на его глазах слезы. - Мы верим в тебя.

А худощавая телка все болтает и болтает с моей матерью, которая испуганно смотрит на нее:

- Наше заведение Святого Монана работает на основе эффективного сотрудничества между двумя министерствами здравоохранения и тремя департаментами социальной работы. После детоксикации нашего каждого нашего клиента ожидает индивидуальная терапия и групповые встречи.

- Ага ... Это хорошо ...

- Групповая работа имеет решающее значение в нашей философии. Во всех остальных учреждениях контакты с себе подобными запрещены, потому что считается, что это может негативно повлиять на поведение клиента.

- Да ... наверное, это для вас удобно, - бездумно отвечает мама, всматриваясь в занавески и касаясь их, будто проверяя их качество.

- Мы поняли, хуже вы ему точно не сделаете, - говорит папа. Затем поворачивается ко мне и добавляет: - не упусти такого шанса. Договорились?

- Ага, - соглашаюсь я, изучая расписание, которое висит на стене за его спиной. Там написано, что ПОДЪЕМ здесь в семь утра. Блядь.

Я не упущу первого попавшегося шанса убежать отсюда.

- Наконец останешься дальше от тех улиц, от всех своих друзей-неудачников, типа Кочерыжки твоего. И Мэтти. Никаких амбиций у тех людей, - качает он головой.

- Да, исключение из привычного окружения, которое только поощряет употребление наркотиков - это один из ключевых элементов нашей программы. Мы предлагаем дисциплинированный и четко структурированный образ жизни, который предоставляет клиенту, зависимом от наркотиков, возможность пройти полную реабилитацию, - говорит эта Тощая телка.

- Это они тебя к такому приучили, я всегда это знала, - кричит мать, агрессивно пялясь на меня.

- Они - мои друзья. Я имею право общаться с кем хочу, - отвечаю я, слыша, как где-то громко хлопают двери, а потом кто-то выкрикивает проклятия и угрозы.

- Они - торчки, - настаивает она.

- И что? Они никому не вредили, - отвечаю я, замечая на себе исполненный сочувствием взгляд Тощей.

Видимо, не очень ей приятно слышать всю эту семейную ссору, но это ее работа - в этом центре, уверен, случалось и не такое. Кажется, никто, кроме меня, не слышит отчаянных криков и громкого топота дальше по коридору.

Пожалуй, здесь очень весело, можно поиграть.

- Не нанесли никому вреда? - жалко стонет отец. - Тебя поймали на горячем, сынок, когда ты обокрал тот магазин! Старую женщину, сынок. Пенсионерка, едва концы с концами сводит, но хочет еще и животным помочь. Вероятно, ты и сам понимаешь, как сильно ошибся, сынок, - пристально смотрит он на меня, потом украдкой поглядывает на равнодушную Тощую в поисках поддержки. - Ты же сам понимаешь, что натворил?

Обокрал старую каргу, которая скоро подохнет ... старая стукачка, блядь.

- Лучше бы ты больше общался с Томми, Фрэнсисом и Робертом, сынок, - умоляет мама, - играл в футбол, все такое. Ты же всегда любил футбол!

Неожиданный укол паники, и я готов согласиться на что угодно, лишь бы съебаться из этого холодного холла. Я поворачиваюсь к своей новой хозяйке:

- Если мне будет очень плохо, я могу получить метадон?

Взгляд Тощей взвешенный и равнодушный. Она будто только сейчас меня замечает и медленно качает головой.

- Этот проект полностью лишает вас наркотиков. Это значит, что мы избавим вас и от метадоновой зависимости. Вы станете частью группы, общества, нашего сообщества Святого Монана, вы станете работать, отдыхать и играть вместе, а также больше не совершите ничего плохого, все будет хорошо, - говорит она, смотря на моих родителей. - Что ж, господин и госпожа Рентон, если вы не против, мы займемся Марком.

Блядь!

Мама сжимает меня в объятиях так крепко, что у меня кости трещат. Отец, заметив это неудобство, просто тепло кивает. Ему приходится оттянуть ее от меня, потому что она взрывается ебаными слезами.

- Он же мой ребенок, Дэйви, он всегда будет моим маленьким мальчиком ...

- Пойдем, Кэти.- Я сам разберусь, мама, вот увидишь, - пытаюсь я приободрить ее.

Просто идите отсюда на хуй! Немедленно!

Мне хочется полежать. Я не хочу становиться частью тупой паствы этой Тощей, не хочу вливаться в ее ебаное общество. Но только мои родители ушли, мне уже всеми фибрами души хочется трахнуть ее, я представляю себя и эту Тощую на Карибах, мы отдыхаем, а нам бесконечно преподносят новые дозы героина, причем не кто-нибудь, а ее же работники из Национальной службы здравоохранения.

Она напоминает мне сексуальную библиотекаршу, которая горячее проститутки – для этого ей надо только распустить волосы, достав из пучка шпильки.

Лен ведет меня в мою новую комнату. Хотя он и ведет себя очень вежливо и обходительно, но меня пугают его размеры, он - настоящий великан, поэтому вряд ли мне удастся убежать от него. Он включает флуоресцентную лампу, которая сначала мигает, напоминая мне освещения в ночном клубе, но затем выравнивается. Она наполняет комнату мягким светом и еле слышным жужжанием. Я падаю на кровать и оглядываюсь по сторонам. Это некий местный гибрид общежития в Абердине и каюты на «Свободе выбора». Такие же встроенные столик, полки и стулья, которые были у нас в универе, простенький шкаф и комод. Но Лен говорит, чтобы я не расслаблялся - меня ждет вступительная встреча в конференц-зале. Будто бы мне очень интересно встретиться с другими ... Интересно, встречусь я там с Кочерыжкой или Кизбо, или их отправили куда-то в другое место. - Сколько человек в группе?

- Сейчас - девять.

Но сначала он дает мне распечатку с расписанием, таким же, которое я видел на стене в холле. - Просмотрите сейчас его быстренько ...

Лотианская служба здравоохранения /Лотианский региональный департамент социальной работы

Группа лечения наркотической зависимости Святого Монана

Ежедневное расписание:

7:00 ПОДЪЕМ

8:30 ЗАВТРАК

9:30 МЕДИКАМЕНТОЗНАЯ ТЕРАПИЯ

10:00 МЕДИТАЦИЯ

11:30 ГРУППА ОЦЕНКИ ПРОГРЕССА

13:00 ЛАНЧ

14:30 ИНДИВИДУАЛЬНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ

16:00 ГРУППОВОЕ ОБСУЖДЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКОЙ ЗАВИСИМОСТИ

18:00 ОБЕД

19:30 ОТДЫХ, ФИЗИЧЕСКИЕ УПРАЖНЕНИЯ

20:30 УЖИН

23:00 ОТБОЙ

- Просыпаться в семь? Вы, наверное, шутите.

- Да, сначала трудно, - признает Лен - но к этому быстро привыкаешь. Таким образом в хаотичной жизни наших клиентов появляется какой-то порядок.

Завтрак обязателен для всех, даже если идет тяжелый период детоксикации, затем вас ждет обязательный прием лекарств.

- Семь утра - невозможно! - стону я. Последний раз я просыпался так рано только тогда, когда работал на Хиллзланда.

- А медитация? Зачем она нужна? Я не молюсь, не пою гимны, ничего такого!

Лен смеется и качает головой:

- Это не связано с религией, мы же не монастырь. Мы не требуем от вас обращаться к Господу или любой другой высшей силы, хотя, конечно, если вы захотите, мы будем только рады. Раньше это было очень эффективной и популярной формой лечения зависимости.

Единственная высшая сила, которую я признаю - это Пэдди Стэнтон и Игги Поп.

- А что такое эта зависимость?

- Так мы называем привычку к наркотикам.

- Хорошо, - пожимаю плечами я.

Перед моими глазами снова маячат толстые пальцы Лена с листком бумаги, он трясет ним, пытаясь привлечь таким образом мое внимание.

- Группа оценки прогресса дает вам возможность стать полноценным членом нашего общества, обсуждать существующие проблемы, которые возникают у вас из-за зависимости. Сами понимаете, проблемы эти довольно серьезные. После ланча у нас индивидуальная терапия, будете работать с Томом или Амелией. Затем мы собираем еще одну групповую встречу, чтобы обсудить вашу зависимость. После обеда у Вас свободное время; у нас работает телевизор, есть бильярд и спортивное и музыкальное оборудование. Немного, только несколько гирь и гитара, но мы ожидаем пополнение запасов в ближайшее время. Затем у Вас небольшой ужин, как правило, дают горячий шоколад либо молочный Хорликс с печеньем. В одиннадцать мы выключаем освещение в общих помещениях и телевизор. В течение сорока пяти дней нашей программы вам не разрешено звонить кому-либо без особых уважительных причин или разрешения квалифицированного работника. Вам можно писать письма, но вся корреспонденция, которую вы будете получать в ответ, будет раскрыта и проверена, прежде чем попасть в Ваши руки. На территории лечебного центра запрещено употреблять наркотики, в том числе - алкогольные напитки. Единственное исключение мы делаем для никотина и кофеина, - улыбается он. - Вам запрещено покидать нашу территорию в течение периода лечения, если это не предусмотрено программой проекта.

- Это настоящая ебаная тюрьма!

Лен пренебрежительно качает головой.

- В тюрьме вас сначала просто держат, а потом выбрасывают на улицу. Мы же хотим вылечить вас, - объясняет он. - Что ж, пойдем на вступительные сборы, я помогу сориентироваться.

Он показывает мне «территорию», как они ее здесь называют. Рассказывает мне, что наш корпус находится неподалеку от села Святого Монана, это восточная часть Файва. Еще неподалеку Анструтер, небольшой живописнй рыбацкий городок, но все равно мне не удастся выйти отсюда и посмотреть здешнюю окружающую среду, хотя до города всего несколько миль. Село и этот проект были названы в честь Святого Монана, святого, о котором никто никогда не слышал. Святой покровитель Пошловсенахуй - идеальный чувак для этой дыры. Центральную часть здания в форме буквы «П» украшает небольшой садик, обнесенный стеной. Внутри находятся десять спален, кухня, столовая и комната отдыха с бильярдом и телевизором. К комнате пристроена небольшоя теплица, оттуда есть прямой выход к дворику и саду, засаженному какими-то высоченными деревьями.

- А это - наш конференц-зал, - говорит Лен, открывая дверь.

И только я захожу к ним, сразу слышу: - РЕНТОН, БЛЯДЬ! - и громкий смех, за которым следуют аплодисменты. Поверить не могу. Они все здесь!

- Бля! Привет, мудаки, - слышу я свой радостный голос. Будто бы в ебаную вечеринку-сюрприз попал.

- Теперь полный набор, ребята, - смеется Джонни Свон, одетый в рубашку и галстук.

Затем я вижу ошеломленного Кизбо, который сидит в кресле, подпирая голову кулаком, и Кочерыжку, который дрожит от холода, обнимая себя за плечи и поджав ноги, такая классическая наркоманская поза. – Привет, Кошак, - гнусавит он.

В дальнем углу сидит Кайфолом. Я киваю и сажусь рядом.

- Неплохая у тебя итальянская тетушка.

Он устало улыбается:

- Пришлось.

Кочерыжка спрашивает Лена, нет ли у него каких-то лекарств от его дрожи, Лебедь знакомит меня с одним парнем из Ниддри, его зовут Грег Касл, но почему-то все зовут его Роем. Еще здесь с нами один нервный парень, Тед с Батгейта, черноглазый отжима с длинным кривым носом, его здесь зовут Скрилом. Он прибыл только вчера, тоже трясется, как неистовый. Среди нас одна девушка, кудрявая красавица Молли, которая косится на меня с нескрываемым враждой в взгляде. Я замечаю многочисленные следы от уколов на ее тонком запястье, оно покрыто розовыми шрамами от глубоких рваных ран. Однако больше всех меня пугает тот огромный байкер, Сикер, с которым я вживую никогда не встречался, но слышал о нем по-настоящему страшные вещи. Он смотрит на меня так пристально, будто в глаза рентген встроен, но потом он наконец отворачивается и уходит, будто мы его уже утомили и ему стало скучно.

Лебедь хитро подмигивает мне и украдкой показывает маленькое лезвие от бритвы.

Я успеваю заметить, как он делает небольшой порез себе изнутри рта, и вот ему на руки уже хлынула кровь. Все смотрят на Лена, тот теряется от страха.

- Болит ... Так сильно болит ... - скулит Свонни.

- Медсестры сейчас нет ...

- Я учился, я ему помогу, - быстро вызываюсь я.

- Ладно...

Кайфолом, Кизбо и Кочерыжка завистливо пялятся на меня, когда я веду Джонни вниз по лестнице, к нужнику. Он достает из ботинка шприц и начинает варить.

- Последние летние запасы, друг. Наслаждайся, потому что наступили тяжелые времена ...

Он сдирает с шеи галстук и затягивает его вокруг моего бицепса. Мы быстренько глотаем по таблетке спида, он укалывает меня, и вот героин уже несется по венам в мой мозг, убивая на пути всю мировую боль.

Блядь, клево, сука ...

Я падаю на пол этой параши, пока Лебедь ширяется и рассказывает мне, что у него были определенные запасы, но это - последняя доза. Затем достает пакет со спидом, и мы приканчиваем и его, хотя мне сейчас этого совсем и не хочется.- Давай! - командует он, пока я пытаюсь завязать ему галстук. - Если они догадаются, что мы обдолбанные, всему конец. У меня все на мази, много связей.

- Правда, Джонни, - выдыхаю я, - крутой ты чувак.

- Никаких проблем, - отвечает он.

Когда мы возвращаемся, Лен и тощая уже начали свою игру, но никто их не слушает, все просто отдыхают на стульях и думают о своем. Да тут нам неплохо. Это - мои люди, эта команда Святого Монана.

Перекресток

Для Элисон время превратился в оборванную ряд базовых биологических импульсов.

Билл и Кэрол, другие их сотрудники, прекрасно знали об их отношениях, но вели себя достойно, честно и даже пытались поддержать их и сохранить.

Однако, как и Александр, они стали замечать, в каком состоянии Элисон начала приходить на работу, если она, конечно, вообще туда приходила. Так не могло больше продолжаться. Сегодня она снова появилась на работе незаметно, как призрак, - и в десять тридцать. Александр целое шоу устроил, вызвав ее в свой кабинет, где с горящими глазами и слюной на губах начал отчитывать ее.

- Слушай, возможно, для тебя это ничего не значит, - сказал он, - но сейчас мы на переломном этапе эпидемии в этом городе. Я не могу так выделять тебя среди других. Давай, Эли ...

Вдруг он прерывается и сексуально шепчет вещи, достойные скорее любовника, чем босса: - Ты здесь хуйней страдаешь!

- Извини ... Я просто ... - моргает она в серебряном свете от лампы. - В автобусах сейчас просто не протолкнуться ...

- Я действительно думаю, что тебе надо куда-то перевестись, возможно, вернуться в колледж. Это моя вина, я не должен был сближаться с тобой ...

В глазах Элисон вспыхнул какой-то потусторонний свет. Ее рот скривился в сердитом неповиновении:

- Если это твоя вина, почему это именно я должна переводиться куда-то?

Александр сейчас увидел в ней ту, кем она была на самом деле, - напуганного молодую девушку, но впервые дрогнул от собственного снобизма: она – паразит, из тех ужасных районов. Ему стало стыдно за такие свои мысли. Он даже не сумел придумать достойный ответ. Это было нечестно - он хорошо знал, что пришло время попрощаться. Конечно, он мог воспользоваться властью своей должности и ролью во всем проекте борьбы с болезнью, но понимал, что ее интересует другой вопрос. Пришло время быть честным, показать такую же бездушную прямолинейность, которую она демонстрировала ему все это время, когда рассказывала, что трахается с другими.

- Мы с Таней ... Мы решили попробовать еще раз, ради детей.

Эта новость ошеломила Элисон. Она и сама не знала, почему так, ведь никогда не испытывала ничего особенного к Александру, не надеялась на какие-то длительные отношения. Возможно, она просто не могла поверить его словам, а возможно, что он значил для нее больше, чем ей казалось.

- Очень рада за тебя, - ответила она настолько тактично, насколько позволяли ее актерские способности.

Его страдальческий взгляд свидетельствовал о том, что он ожидал более эмоциональную реакцию.

- Я действительно рада, я именно это имею в виду, - объясняет Элисон, хотя это - опять ложь. - Детям нужны мама и папа, я никогда не собиралась выходить за тебя, Александр, это был просто секс. Мне безразлично.

Фальшивые, несколько высокомерные ее слова глубоко поразили его сердце. Он любил ее, поэтому очень страдал из-за своего решения. - Я не уверен, что теперь мы сможем работать вместе...

- Блядь, ты сейчас меня действительно доставать начинаешь, и это мягко сказано. - горько смеется она. - У меня были плохи дела, у тебя - тоже, мы бы могли в тот вечер заснуть в разных кроватях, но случилось иначе. И теперь наша история закончилась, а еще я совсем не заинтересована в том, чтобы сообщать об этом на весь мир.

- Ладно ... - нерешительно говорит он, чувствуя себя слабым и ничтожным.

Его пассивность просто потрясала ее. Элисон думала сейчас о своей умершей матери, на которую она так и не сумела как следует за это разозлиться. В голове звучали строки классической поэмы Дилана Томаса. В той палате она просто стояла и пялилась на бездыханное тело, такое жалкое и падшее. Мать уже давно превратилась в труп, еще до того, как умерла. Тогда Элисон поняла, что не знает, куда приведет ее жизнь, все ее надежды и идеалы пошатнулись в тот день. Зачем ей нужна работа в совете, эта проклятая чушь с деревьями? Эти вещи превратились сейчас в бессмысленную кучу дерьма, в пустую суету каких-то кретинов, которые на самом деле думают только о себе.

- А знаешь что? Я облегчу тебе жизнь, - говорит она неожиданно низким голосом. - Я уволюсь. Из совета. Меня все это достало!

- Не теряй разума, ты не можешь остаться без работы, Элисон, я не заставляю тебя делать это, - протестует Александр, чувствуя, как его слова безнадежно пропадают в огромной пропасти, которая пролегла между ними.

- Нахуй я вообще с тобой разговариваю? - спрашивает она и выходит из его кабинета, проходит по открытому залу, не смотря на Билла и Кэрол, и громко хлопает дверью.

Она направляется по дубовым коридорам, спускается по мраморной лестнице, проходит через тяжелые двери и оказывается на площади перед городским советом. Элисон идет по Королевской миле, оставляя позади свой дом и чувствуя себя значительно лучше из-за того, что в конце концов она поступила правильно, зная, что нет ничего вечного на земле.

Он был такой жалкий, презрительно думала она. Она раньше тоже такой была, но раньше ее окружали исключительно вялые люди. Возможно, небеса послали ей благословение. Кто его знает.

Ничего нельзя знать наверняка.

Город был прекрасным. Непревзойденным. Конечно, трущобы выглядели ужасно, там не на что посмотреть, но в центре есть абсолютно все. Элисон гуляла по улицам, позволив себе наслаждаться потрясающим видом своего родного города. Свет льется на замок, отчего улицы Старого города сияют серебром. Пожалуй, это - самое прекрасное место на свете. Несравненное. И деревья такие красивые. Нельзя позволить вырубить их.

Элисон идет мимо какой-то помост, где четверо пьяных девушек носятся в стремительном вальсе, кажется, у них девичник, хотя сейчас только утро. Она останавливается и завистливо смотрит, как они плавно двигаются улице, ей хочется знать, почему они так чрезвычайно счастливы. Девушки вдохновляют ее еще раз испытать судьбу, и она входит в случайный бар у самого замка. Еще очень рано, так что бар был почти пустым. Коренастая, полная девушка осуждающе смотрит на нее, но все же подает бокал белого вина. Элисон садится за столик у окна и поднимает выброшенный «Скотсман». Вдруг ей пришла в голову интересная мысль: «Я подцепила старого оборванного Шотландца в ужасном баре. Снова».

Она поглаживает длинную ножку бокала, наполненного жидкостью цвета мочи. Один глоток отвратительной кислятины вызывает у нее тошноту. Второй глоток показался получше, а третий и вовсе удовлетворил ее вкусовые потребности. Она развернула газету и в передовой статье прочитала: Шотландское ведомство и Эдинбургский окружной совет должны прокомментировать своих поспешные действия по борьбе с наисерьезнейшей эпидемией из всех, с которыми приходилось сталкиваться шотландской столице. Отравление наших парковых зон, а значит - нашей истории и культурного наследия, возникает в результате заражения голландских вязов, и эта угроза касается каждого. Эта болезнь уже уничтожила значительное количество деревьев, но ситуация могла бы быть значительно хуже, если бы не были приняты соответствующие меры по спиливанию и сожжении зараженных деревьев.

Элисон быстро пробежала статью до конца и перешла к письмам от читателей. Один из них поступил от терапевта из центрального района Эдинбурга. Он переживал о растущей чрезвычайными темпами угрозе вируса СПИДа. Здесь она сразу пристально посмотрела на следы от уколов на собственной руке. Вдруг она провела неожиданные параллели: деревья гниют изнутри у Вест-Грантон-роуд, а люди распадаются в своих квартирах. Все это - деяния смерти. Чума. Откуда она берется? За что нам это наказание?

Что с нами будет?

Она выходит из бара и шагает домой. Сильный ветер гуляет по переулкам и улочкам, от него весь город качается, как декорации к какому-то фильму. Удивительно, что город, построенный вокруг каменного замка, может казаться неустойчивым, но сейчас местные скалы украшены разнообразными подпорками и полками, которые должны укрепить их и предотвратить обвал. Она решила срезать путь до Лотиан-роуд и пошла на восток через сады Принцесс-стрит. Она шагает по Лейт-стрит, затем – по Лейт Уок и в конце концов добирается до своей квартиры в Пилриге. Девушка снимает куртку и смотрит на себя в зеркало в ванной. Думает о маме, как они любили встречаться в каком-нибудь кафе за кофе, как хвастались обновками, как сплетничали о соседях или родственниках, как просто обсуждали телепередачи. Она моет руки и вспоминает, что все полотенца бросила в корзину с грязным бельем. Она идет к шкафу, чтобы найти чистых. Вдруг ей бросается в глаза пакетик, спрятанный в глубине полки: сумочка с бритвой Александра. Она открывает ее и достает помазок, бритву и крем. Затем намазывает помазок, проводит им по подбородку, вырисовывая кремом замечательную эспаньолку. Затем она прячет все в пакетик и достает бритву. Обнажает лезвие. Оно выглядит таким светлым и смертоносным в ее руке. Элисон закатывает рукава выше локтя и перерезает вену и артерию. Теплая кровь льется на выложенный плиткой пол.

Мама ...

Это довольно приятно, что вся ее боль покидает ее тело вместе с кровью, будто она лишается какого-то страшного бремени. Она успокаивается и сползает вниз по стене.

Мама ...

Но когда она оказывается на полу, ощущения становятся совсем другими: там много крови. Сначала ее охватывает отвращение, но потом в ее сердце начинает расти отчаянный страх. Ее мысли спутались, он чувствует, что вот-вот потеряет сознание.

Папа, Мхаири, Калум ...

Она хватает с батареи полотенце, тесно заворачивает в него руку, оказывая давление на нее как можно сильнее. Ползет в гостиную, хватает телефон. Пульс стучит в нее в висках, когда она набирает 999 и вызывает «скорую».

- Я сделала страшную ошибку, - повторяет она снова и снова. - Пожалуйста, поторопитесь.

И это мягко сказано ...

Весь полотенце уже пропиталось кровью. Она ползет к двери и открывает ее. Сидит у порога и чувствует, как ее веки тяжелеют.

Мягко…

Она приходит в себя уже в больнице, где ее окружают грустные лица врачей, которые объясняют, что успели вовремя, рассказывают, как близко она была к смерти, все время повторяя, как сильно ей повезло.

- Пожалуйста, не говорите отцу, - умоляет она, когда они спрашивают, с кем с ее ближайших родственников можно связаться.

- Мы должны сообщить кому-то, - объясняет низенькая медсестра среднего возраста.

И лучшее, что она может придумать, - это дать им номер Александра.

Они подключают ее к капельнице и вливают еще полторы пинты крови.

Позже приходит Александр, который забирает ее на следующий день домой, в ее квартиру в Пилриге. Он заказывает ей китайскую еду и проводит ночь у нее на диване. Она еще спала утром, когда он проверил, с ней все в порядке, и пошел на работу. Пока его не было, она заглянула в его кошелек и нашла там фото его детей. Они с Таней должны быть вместе, ради них. Но вечером он возвращается к Элисон и рассказывает, что подписал ей двухнедельный отпуск. С мрачной улыбкой он говорит, что не принимает во внимание ее заявление об увольнении.

- Я не получил никаких формальных документов.

Они устраиваются поудобнее - она садится на диван, а он - в кресло, и говорят о тяжелых потерях в жизни. Александр хорошо понимает, что у нее в этой сфере более богатый опыт.

- Отец Тани умер три года назад. Тяжелый коронарный тромбоз. С тех пор она изменилась. Хотя на самом деле, наверное, дело во мне. Но что мне делать? Это не я его убил. Это не моя вина.

- Но и не ее.

Александр задумывается на минуту. - Да, не ее, - соглашается он, - как нет и твоей вины в том, что умерла твоя мама. Нельзя наказывать себя так, будто ты в чем-то виновата.

Она молча смотрит на него встревоженным взглядом и вдруг впервые разражается слезами в его присутствии. Она совсем не кажется ему слабой; ее слезы большие, мужские. Ее лицо перекошено, он видит на нем неописуемую боль и бессилие от того, что ничего уже нельзя изменить.

- Я не хотела умирать, - плачет Элисон, выглядя по-настоящему напуганной, и закрывает глаза, будто пытаясь защититься от страшной картины из своих воспоминаний. - Ни на миг о смерти не думала. Врач сказал, что если бы порез был глубже хотя бы на миллиметр, я бы умерла за несколько минут. Я просто хотела избавиться от этого ужасного давления ...

- Ты не можешь от него избавиться. Никто не может. Ужасно, но нам всем приходится учиться жить каждом из своей тяжестью.

Она несчастно смотрит на него, когда он говорит эти слова. Она благодарна за то, что он поддерживает ее, но чувствует облегчение, когда он прощается с ней. Надеется, что он никогда не вернется. Кажется, он понимает.

- Я искренне желаю тебе выздоровления, Элисон, - говорит он.

Когда он выходит, она лежит на диване в полной темноте, все еще наслаждаясь запахом его лосьона после бритья, который все еще витает в воздухе, и острым ощущением боли на запястье, где он только что нежно касался ее. Затем она устало засыпает, несмотря на писк сообщений, поступавших на ее автоответчик. Через некоторое время она просыпается, переходит в спальню и сворачивается клубочком под одеялом. Элисон просыпается около полудня с определенным умиротворением, чувствуя себя сильнее, чем когда-либо. Разогревает суп, съедает его, одевает кофту с длинным рукавом и направляется вниз по Уок, чтобы навестить отца.

Реабилитационный дневник

День первый

Очень хуево после того укола от Джонни. Я знал, что это - мой последний укол на длительное время, а потому это дерьмо начало выводиться из моего организма быстрее, чем я успел насладиться кайфом. Через несколько часов меня уже начало трясти и записывать все стало некомфортно. Большую часть дня пролежал на крошечной постели, пытаясь дышать ровно и потея, как незадачливый любовник, пока моя кровь очищается от ебаной дури.

Узкие окна, которые не открываются, открывают вид только на высокие, непривлекательные деревья, которые нависают над садом, в комнату почти не попадает свет. В помещениях не хватает воздуха, единственный звук, который я слышу - это стоны какого-то бедного мудака из соседней комнаты. Я здесь точно не единственный страдающий от детоксикации.

По мере того, как опускаются свинцовые сумерки, в редких просветах между деревьями начинают суетиться летучие мыши. Я хожу от кровати к окну, затем опять к кровати, шагаю по комнате, как сумасшедший, но просто боюсь выходить отсюда.

День второй

Ненавижу, блядь, всех.

День пятый

Они оставили мне на столе этот большой дневник с листами на кольцах, но в последние дни мне слишком хуево, чтобы я еще что-то в нем писал. Были такие моменты, когда мне искренне хотелось подохнуть, такую сильную боль и страдание от слезания с иглы я испытывал. Мне редко дают обезболивающее, которые больше похоже на бесполезные плацебо. Кажется, что они хотят, чтобы ты обязательно прошел через все эти пытки.

Если бы вчера у меня появились способ и силы покончить с собой, я бы серьезно задумался над таким вариантом развития событий. В последние дни у меня такое ощущение, будто я вот-вот утону в собственном поту. Ебаные мои кости ...

Я бы внутри машины, которая находится, в свою очередь, внутри дробилки.

Мне очень, очень трудно. Я все думаю о Никси и Кизбо, а еще о том, почему я попал в такие обстоятельства, вынужден переживать такие тяжелые времена.

За что мне такое наказание?

ХОЧУ ШИРНУТЬСЯ, БЛЯ.

Очень хочу, мне это нужно.

Я выхожу из комнаты только для того, чтобы посетить туалет или сходить на завтрак - единственный по-настоящему обязательный прием пищи вместе со всеми членами группы. Я беру себе чай с пятью кусочками сахара, хлопья и молоко, а потом глотаю их так быстро, как только могу. Только это я здесь и им: я обычно беру то же на обед и ужин, которые всегда забираю с собой в комнату.

Прошлой или позапрошлой ночью я проснулся и пошел помочиться. Коридор освещали лишь несколько тоненьких лучей месяца, поэтому я чуть не обосрался, когда мне навстречу вышла эта немощная вспотевшая тварь. Часть моего мозга кричала мне идти дальше молча по своим делам, но это чудовище мимоходом посмотрело на меня и пробубнило что-то непонятное. Я ответил: «Все хорошо?» - и пошел дальше. К счастью, когда я вышел из туалета, его уже не было. Не знаю, был ли это сон или галлюцинация.

День шестой

Проснулся от какого-то пьяного, полного кошмаров сна из-за неугомонного пения за окном. Заставил себя встать. Едва сумел посмотреть в зеркало. Мне было здесь неудобно бриться, поэтому у меня выросла чахлая рыжая бородка, которая выглядит густой и яркой из-за безумного количества прыщей на моей роже. Их желтые головки уже готовы взорваться, но все равно осталось еще два этих огромных ублюдков на щеке и лбу, которым еще расти и расти.

Они проникли мне глубоко под кожу и причиняют мне сильную боль, когда я пытаюсь их выдавить. Но что меня поражает больше всего, так это глаза; они, кажется, глубоко ввалились в глазницы, что придает мне вид мертвеца.

«Чудовищем» прошлой ночи оказался тот чмошный байкер, Сикер. Этот мудак и днем не лучше выглядит.

Вижу, как Кайфолом болтает с той истеричной Молли. «Любовь - самый страшный наркотик», - торжественно провозглашает он с серьезной рожей. Конечно, такие, как она, западают на эту хуйню, я даже дальше слушать не хочу. Мне было слишком плохо, чтобы наслаждаться его сладкими речами, и еще Кочерыжка жужжит над ухом о том, что детоксикация - не такая уж и страшная вещь. «Мне просто приятно, что кому-то на нас не похуй, Марк».

Когда я встаю из-за стола, то слышу, как какой-то дурак - пожалуй, Лебедь или Кайфолом - называет меня Кетвизлом, как того тупого персонажа из сумасшедшего детского шоу, которое мы смотрим по «ящику». Принимая во внимание мое взъерошенные волосы, бородку и сутулую походку, я понимаю, что выгляжу точно, как он. Поэтому чувствую облегчение, когда мне щедро позволяют вернуться в свою комнату.

Очередная встреча с врачом Форбсом, который посетил меня из клиники по борьбе с наркозависимостью. Он, по сути, вновь ставит мне те же вопросы, которые мы уже обсуждали ранее. Смотрю только на его голову: она великовата для его тела, поэтому кто-кто, а он точно напоминает марионетку из шоу Джерри Андерсона.

Опять хлопья на обед, потом я возвращаюсь в свой номер. Счастливые дни. Лен иногда заходит ко мне, и мы болтаем, в основном - о музыке. Сегодня говорили о преимуществах Clear Spot (по-моему, клевая песня) и недостатках Trout Mask Replica (по его мнению, дерьмовый альбом). Он напоминает мне о гитаре в комнате отдыха.

День восьмой

На завтрак взял немного овсяной каши. Соленой. Тощая отпустила какое-то замечание по поводу соли в каш (она-то сахар кладет), и мы все начинаем издеваться над ее типично английскими привычками. Она настаивает на своем шотландском происхождении, но Тед и Скрил говорят ей, что крутые шотландцы всеми привычками и стремлениями косят под англичан. Я напоминаю всем, что в Англии живут преимущественно представители рабочего класса, а принадлежность к определенному классу сейчас вытесняет значение национальности (блядь, смотрите - среди нас студент!).

Меня внимательно слушают Том, Сикер и какая-то новая черноволосая девушка с голубыми глазами, которую Тощая представила нам, как Одри из Гленроутс, будто участника Игры Поколений, реалити-шоу Брюса Форсайта.

РАД ПОЗНАКОМИТЬСЯ, РАД ПОЗНАКОМИТЬСЯ, РАД!

Одри взяли на место Грега (Роя) Касла, который стал первой потерей в нашей команде участников реабилитационной программы. Видимо, не справился и выбрал честную жизнь в тюрьме за счет Ее Величества. Одри раздражающе кивает нам и молча устраивается на стуле, обкусывая ногти. Мне ее жалко, я видел, как она, трясясь, выходила из кокона своей детокс-комнаты. Все же почти единственная девушка в группе. Она выглядела даже хуже меня, еле на ногах держится, как невавляшка.

«Уверен, тебе здесь понравится, Одри», - липнет к ней Свонни, его голос полон ядовитого сарказма. Затем он добавляет: «Не обязательно иметь зависимость от тяжелых наркотиков, но если есть - здесь будет легче».

День девятый

Начинается еще одно тупое, жуткое утро. На аккуратном газоне распускаются маргаритки и желтые, белые и красные крокусы. Они волной находят прямо на каменную ограду. Тут неплохо.

Сижу здесь и пишу эту хуйню, сам не знаю почему - видимо потому, что мне болье нечего делать. Блокнот разделен на две части: сам дневник, который состоит из сорока пяти листов, и приложение, которое называется «журналом».

Тощая объясняла, что здесь мы можем «поднимать любую тему из дневника, которую хотелось бы развить во время обсуждений». Дневник предназначен только для наших глаз, а страницы из журнала мы можем зачитывать во время групповой терапии. Но никто не собирается как-то заполнять эти страницы (по крайней мере, чем-то важным) - на дверях нет замков, нельзя оставлять ничего интересного. Видимо, те, кто найдет мой хлам, совсем не заинтересуются хуйней, которую я сюда записываю. Вести личный дневник, когда Кайфолом или Лебедь могут зайти сюда тайком любой момент? Ни за что!

Непонятно только одно: на хуя нас всех здесь собрали? И как отсюда убежать?

День двенадцатый

ЧТО ЭТИ ПОДОНКИ ХОТЯТ ОТ НАС?

День тринадцатый

«Честность», - говорит мне Тощая, когда я поднимаю этот вопрос за завтраком. Я всмятку и тосты. «Ты начнешь понимать лучше эту программу, если присоединишься к групповым занятиям».

Вот что она мне ответила. Меня чуть не тошнит, когда она добавляет: «Именно для этого вам нужны дневники и журналы».

Но когда я возвращаюсь в свою комнату, я снова и снова вывожу эти караули. Если все остальные не пишут ничего (по крайней мере, мне так кажется), то я записываю тупо все.

Тощая кружит вокруг меня и говорит, что хотела бы, чтобы я присоединился к медитационной группе. Я согласен, но исключительно для того, чтобы проводить с ней больше времени. Мы садимся на полу, скрестив ноги, она ставит музыку и садится впереди нас. Я таращусь на ее маленькие сиськи, которые выпячиваются через тугой, эластичный черный топ, когда она вытягивается вперед, как кошка, и выгибает спину, переходя в другую позицию. Она учит нас дыхательным упражнениям, учит расслаблять различные группы мускулов. Мы должны производить эти изыски с закрытыми глазами, но я рассматриваю ее, и вдруг вижу, что Джонни смотрит в том же направлении. Он сексуально подмигивает мне, и я закрываю глаза и выы-дыы-ха-а-аю ...

После этой встречи я еще немного задерживаюсь с ней. Она рассказывает мне, что когда я научусь расслаблять определенные группы мышцы, то таким образом смогу постепенно снизить уровень возбуждения. Я не верю в эти нелепые теории, включающие в себя причину и следствие, поэтому не показываю слишком заметного энтузиазма. Но когда я добираюсь до комнаты, то все же повторяю изученные упражнения.

Кизбо тоже оставил нас. Кочерыжка рассказал мне после ланча, пока я читал Джойса и пялился в окно. Наш фортовский толстячок должен был завершить процесс детоксикации, но его забрали в больницу из-за «осложнений от лекарств», что бы это ни значило. Говорят, он скоро к нам вернется. Этот толстый джамбо сидит, пожалуй, сейчас где-то в баре за пинтой холодного пива, тоже мне, освободился от всех химикалий. «Клевая книга, Марк?» - спрашивает Кочерыжка. Думаю, он, видимо, целую вечность формулировал эту высокоинтеллектуального сентенцию в загадочных переулках лабиринта внутри своего мозга.

«Ага».

Затем он оставляет меня наедине, и я снова сажусь за столик. О чем писать? О ваших чувствах, подсказывает Тощая. Что я чувствую? Ну, мне хуево, будто палками били. Могу сказать, детоксикация в процессе; вот я подавленный и жалкий, а внезапно становлюсь озабоченным и смущенным. Единственный приют я нахожу в плотских удовольствиях. Думаю о Лесли, как мы лежали с ней в постели у Салли на Новый год. Жаль, я тогда не вылизал ей все места, не прокатил свой член между ее тяжелых сисек или просто не оттрахал ее. Сейчас мне это кажется потерянной возможностью, я чувствую себя обманутым и слабым со всем этим самобичеванием - просрал еще один шанс, что и говорить. СУКА, СУКА, СУКА, СУКА, СУКА ...

Позже, во второй половине дня, дрочил, думая о Джоанне Дансмер.

Так я и прохожу детоксикацию - тихо дрочу и читаю Джойса.

День четырнадцатый

Перечитав все написанное, я понял, что так тщательно пересказываю все диалоги каждый день, что моя писанина больше похожа на роман или ряд рассказов, чем на дневник. И меня это вполне устраивает. Никогда не хватало терпения на то, чтобы вести дневник каждый день.

Впервые посетил группу оценки прогресса. Проклятые сумасшедшие! Люди тупо кричат друг на друга, бить никого не разрешается; первый матч по кричанию начинается между Джонни Лебедем и Молли. Сразу вмешиваются Том и Ряба. Это слишком для меня, учитывая мой нынешнее состояние, поэтому я забираю обед в комнату, чтобы сполна насладиться одиночеством. Разваренную рыбу, которую все равно не съем из-за своих вегетарианских убеждений.

В этот вечер неуверенно решаю присоединиться к остальным ребятам в бильярдной.

На бедному столе не хватает желтого полосатого шара. Подозреваю, это Джонни Лебедь, который одобрительно потрепал меня по свеже-побритой голове, коварно выкинул его за садовую стену, потому что он единственный из всех нас не умеет играть в бильярд. Кайфолом и Лебедь шифруются, болтают о Элисон. Кайфолом все говорит: «Лозински - строгая феминистка. Как может сосание хуя за героин способствовать освобождению женщин? Объясните, пожалуйста. И это все потому, что я трахал еще кого-то, пока встречался с ней. Эта злобная сука хотела запретить мне трахать лучших телок этого города, представляешь? Будто яйца в тисках, понимаешь? »

«Хорошее влагалище, качественное такое», - соглашается Джонни.

Не знаю, кого именно они сейчас имели в виду, но, видимо, она действительно особая, если эти двое пришли к согласию. По крайней мере, я заметил, что даже Кочерыжка прислушивается к ним, но потом встает и уходит в сторону, весь такой вялый, как хомяк в микроволновке.

Возвращаюсь в свою комнату, чтобы снова подрочить на Джоанну Дансмер.

Джоанна Дансмер,

Откуда у нее эти чары? Она даже не хорошая, характер дурной, как в ослицы, но я никогда ни на кого так не дрочил, как на нее. Я удобно устраиваюсь и чудесно дрочу. Представляю, как Джоанна лежит на животе, а я задираю ее черно-коричневую юбку, стягивает с нее блестящие черные трусики и любуюсь ее тугим, круглым задом.

Не успеваю развить эту фантазию, потому что кто-то стучит в дверь - заходит Кочерыжка. Он расстраивается, когда видит, что я держу руки в брюках. Он садится на низенький табурет, взволнованный, закусив нижнюю губу.

- Слухи ходят ... Здесь просто кошмарно ... Мне хуево, Марк, действительно хуево, а люди хуйню какую-то говорят.

Я успокаиваю его, что это только Кайфолом с Лебедем выебываются. Пиздят, что от этого нет никакой пользы.

- Но как они могут такое говорить об Элисон? Элисон - клевая девушка!

- Он - просто подонок, когда дела касаются девушек, друг. Мы все такие. Но, надеюсь, станем лучше. Забудь об этом сексистском дерьме, они просто позерствуют. Между собой все так разговаривают, как насильники ... Но все мы когда-то станем безумными родителями, которые заботятся о своих дочерях. Такова жизнь.

Он ошеломленно смотрит на меня, как ребенок, которому сказали, что Санта Клауса не существует. Он таращится на пол, потом опять на меня, будто собирается с мыслями и наконец говорит:

- Вы с Мэтти ... украли тогда ту копилку! У миссис Райлэнс! Прямо из магазина!

БЛЯДЬ, ПРИ ЧЕМ ЗДЕСЬ ЭТО?

Да, мы сделали это. Из-за этого мы сюда и попали, из-за ебаной мелочи. Пока ты думал, как принести денег в копилку, мы открывали ее. Да, именно это мы и сделали. И именно поэтому я оказался здесь, из-за пары ебаных фунтов из ебаной пластмассовой копилки. Как мы измучились, пока ее открывали ... А потом попали в ебаные камеры! За эту хуйню, даже не за наркотики! За ебаную копилку!

- Как вы могли это сделать, Марк, - причитает Кочерыжка, - тем более, со старой миссис Райлэнс, которая копила денежки для котов. Это - не кража в самом магазине, это - благотворительность, типа, старуха просто хотела помочь брошенным животным.

- Понятно, понятно, друг, - отмахиваюсь от него я. – Когда разбогатею, обязательно выпишу чек для лотианских котов на кругленькую сумму.

- Чек ... - тупо повторяет он, будто это его успокаивает, хотя на самом деле для меня никогда не значили ничего наши братья меньшие, и вряд ли эти маленькие твари получат от меня хотя бы копейку. Именно так я звучу у себя в голове. Иногда. И зачем мне думать, как все? Хотя я до сих пор не понимаю, какая мне от этого польза.

- Вот что я тебе скажу, Кочерыжка. Видишь, я хочу очиститься здесь, побороть свою зависимость. И никогда не употреблять потом больше, скажем, чем два-три грамма в неделю. Сделать это своим незыблемым правилом. А остальное буду тратить на выпивку, и даже если с наркотой наступит засуха, мне будет легко соскочить, я обойдусь болеутоляющим из клиники, пока все не придет в норму. Это наука, Дэнни. Или математика. Для каждой проблемы существует оптимальное решение. Просто я зашел слишком далеко.

- Эта новенькая, Одри. Кажется, неплохая девушка, да? Сидела рядом со мной за завтраком, - лепечет он, как младших классах, когда у нас появлялась какая-нибудь новая девочка. - Говорит она неохотно, типа, поэтому я просто посмотрел на нее и сказал: «Не надо ничего говорить, но если хочешь, типа, излить душу - я всегда готов выслушать». Она просто кивнула в ответ.

- Очень разумно с твоей стороны, Кочерыжка. Пусть тебе везет, друг. Я бы сразу ее трахнул, тотчас, когда остался бы с ней наедине.

- Да я вообще не о том, - стыдливо протестует он, - она такая милая, я просто хотел ей помочь.

- Но скоро ты выйдешь отсюда, Кочерыжка, и легко найдешь себе хорошую девушку из Порта, тебе достаточно рассказать что-то из своего почти потустороннего опыта или о реабилитации.

- Нет, я не хочу в Лейт. Мне там нечего делать, - качает он головой. - Я к этому не готов, друг ...

Он хватается за голову, и я замираю на месте от удивления, когда он начинает плакать. По-настоящему, хнычет, как ребенок, еще и подвывает тоненько.

- Как я тогда испортил многое ... с мамой ...

Я обнимаю его за плечи. Это как пневматическую дрель держать, так сильно он дрожит от волнения.

- Ну, давай, Дэнни, держись, друг ...

Он смотрит на меня, его лицо покраснело, по подбородку текут сопли.

- Если я опять не найду работу, Марк ... и девушку ... кого-то, о ком смогу беспокоиться ...

К нам врывается Кайфолом. Он манерно морщится, когда Кочерыжка поднимает на него свои покрасневшие глаза глаза.

- Я пропустил что-то интересное?

Кочерыжка аж на месте подпрыгивает и кричит:

- Прекрати болтать об Элисон! Держи язык за зубами, блядь, понятно? Как ты можешь так с девушками ... ЭТО НЕПРАВИЛЬНО, ПОНИМАЕШЬ? ЭТО ВСЕ ХУЙНЯ!

- Дэниел ... - говорит Кайфолом, поднимая ладони вверх, - что не так?

- ТЫ! ТЫ ВСЕМ НРАВИШЬСЯ!

Они ссорятся, кричат друг на друга, хотя их разделяет только пара дюймов.

- Иди отдохни, бля! - кричит Кайфолом.

- А ты научись уважать людей!

- Расскажешь мне еще о каких-то аксиомах жизни с людьми?

- Не думай, что выйдешь сухим из воды, если будешь употреблять умные слова, - кричит Кочерыжка с нездоровым румянцем и слезами на лице. - Говорю тебе, начни уважать людей!

- Да, тебе, например, это много добра в жизни принесло!

- ТЫ ПОПАЛ В ПРОГРАММУ РЕАБИЛИТАЦИИ, ДРУГ!

- ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, МНЕ, В ОТЛИЧИЕ ОТ ТЕБЯ, НЕ ХВАТИТ ОДНОЙ РУКИ, ЧТОБЫ ПО ПАЛЬЦАМ ПЕРЕСЧИТАТЬ, СКОЛЬКО ТЕЛОК Я ПЕРЕТРАХАЛ!

- ТЕБЕ ЛУЧШЕ ЗАТКНУТЬ СВОЙ РОТ, БЛЯДЬ!

- А ТО ЧТО? ЧТО ТЫ МНЕ СДЕЛАЕШЬ?

Эта болтовня разносится сквозь тонкие стены на весь коридор, и очень скоро к нам прибегают Тощая и Лен. Я сам не хотел ввязываться между ними, зачем мне такое счастье? Добрая душа Кочерыжка только и может, что скандалить, потому что в физическом плане против Кайфолома он не попрет. Но хотел бы я посмотреть, как они бьются.

- Мы не так решаем конфликты, мы не кричим и не угрожаем друг другу. Так, Саймон? Правильно, Дэнни? - риторически спрашивает Тощая, еще больше напоминая мне школьную учительницу.

- Это он начал! - визжит Кочерыжка.

- Что ты говоришь? Я пришел вообще к Марку, а ты начал вопить, как безумный!

- Ты ... - колеблется Кочерыжка. - Ты ... говорил глупости о других!

- Тебе срочно нужно потрахаться!

Когда Кочерыжка разворачивается и выходит из комнаты, я кричу ему вслед:

- Думаю, нам всем это нужно сейчас, это - аксиома для всех.

Так я забираю в активный словарный запас слово, которое, видимо, Кайфолом последним нашел в своем преданном словаре, надеясь на то, что смогу таким образом произвести впечатление на Тощую и пофлиртовать с ней или, по крайней мере, повеселиться, но она вообще не обращает на меня внимания. Бедный Кочерыжка не сдержался сегодня, но потом он еще десять лет извиняться будет за этот случай перед Кайфоломом, как и все католики, страдающие от раскаяния.

Если хочешь извиниться перед кем-то, то надо, чтобы сначала тот человек сделал тебе что-то плохое, что будет иметь для тебя значение. Он всегда допускает такую ошибку. Лен шагает за ним, а Тощая остается с нами, будто мы можем броситься друг на друга.

А мы просто таращимся на нее.

- Это - внутренние ссоры, Амелия, - улыбаюсь я, - наши, лейтовские дела.

- Так решайте такие вопросы в Лейте, - отвечает она.

- Нелегко это сделать, когда половина Лейта находится в этом центре, - делится наблюдениям Кайфолом, и Тощая закрывает рот.

Наконец, она уходит. Кайфолом смотрит ей вслед.

- Амелия, Амелия, дай мне трахнуть тебя, - говорит он про себя, подняв бровь, и щупает себе ширинку. - А у тебя не будет выбора ... если условия будут способствовать.

День пятнадцатый

Оказалось, что те беззаботные птички, которые пробуждают меня утром, - это черно- белые сороки, которые свили гнездо на дереве прямо у моего окна. Я живу здесь только две недели, но кажется, что прошло уже два года.

Каждый день меня все сильнее душат чувства. Прошлое имеет особый, неповторимый аромат: густой, богатый запах маминого шоколадного торта, резкий аммиачный запах мочи Дэйви, от которого глаза режет, когда сидишь перед телевизором.

Кайфолом меня достает тем, что постоянно переодевается. По вечерам он выряжается так, будто собирается в клуб, а еще воняет этим лосьоном после бритья. Зато весь день ходит в трениках и футболках. Мы оба много стираем, потому что часто потеем. Видел Молли в прачечной после завтрака, она забрасывала в машинку свое белье. Она мне не нравится, но при виде нее мне сразу хочется вернуться в комнату и подрочить. Ковер в моей комнате уже похож на каток, потому что весь покрыт засохшей спермой.

Молли также посещает медитации, где ее непрерывно обрабатывает Кайфолом.

- Я устала от ребят после своего Брэндона, - доносится до меня ее неизменный ответ.

А он всегда отвечает:

- Ты не должна замыкаться в себе. У тебя есть сердце и есть душа, есть определенная эмоциональная жизнь. Ты - прекрасная девушка, которой есть что привнести в этот мир. И однажды появится тот самый парень, - провозглашает он с глубоким честным взглядом.

Она растерянно запускает пальцы в волосы и разочарованно шепчет: - Думаешь?

- Я это точно знаю, - помпезно объявляет он.

Группа оценки прогресса напоминает мне, почему я когда-то начал употреблять наркотики.

Мы должны были общаться здесь так, будто живем в обычном обществе, но нет - здесь нас ждут только бесконечные ссоры и проблемы, которые, как правило, решаются с помощью неискренних объятий от Тома или Амелии. Вообще, мне наши групповые занятия напоминают тусовку в «Центральном», «Вайни» или «Уолли» перед самым закрытием. Молчаливая поддержка, которую мы предоставляем друг другу, имеет больший эффект, чем все эти обдумывания и обсуждения, которые завершаются неважной для всех нас похвалой. Например, лучшее, что Молли сумела сказать о Джонни во время их мирных переговоров, это то, что ей нравится его моряцкая голубовато-белая куртка. И хотя спор затеял Джонни, он психует, встает и объявляет:

- На хуй это все. Мне не нравится ваше дерьмо. Я ухожу.

- «Я хочу уйти» означает «я снова буду использовать», - кричит Том ему вслед. - Не делай этого, Джонни. Не убегай. Останься с нами.

- Ага, щас, - отвечает тот, выходит из комнаты и хлопает дверью.

- Когда мы начинаем отделяться от остальных, - объясняет Томми, - повышаем риск рецидива.

Встреча заканчивается в полном смятении и раздоре. Том считает, что мы «достигли определенного прогресса», называя эти конфликты «здоровым развитием событий».

Записать бессмертный ответ Белого Лебедя: ага, щас.

Нам разрешили записать собственные кассеты, чтобы их проигрывать в комнате для отдыха. Лебедь, который уже пережил свою стадию отказа от программы, просидел там в одиночестве несколько часов и принес кассету с песнями «Героин» группы «Вельвет, «Кокаин» Клэптона,«Комфортно оцепеневший » Флойда, «Сестричка-морфий» от группы «Стоунз», «Игла» Нейла Янга и другие мелодии в таком духе.

На стороне «В» были записаны «Больно самоубийство» (тема из сериала «МЭШ»), «Солнечная пора» Терри Джекса, «Ода Билли Джо» Бобби Джентри, «Сладкая» Бобби Голдзборо и «Конец» группы «Дорз» и другие. Тощая конфисковала записи из-за «неуместности».

Большую часть утра я сейчас провожу в дворике. В его углу я нашел кучку гантелей разного веса. Тот огромный байкер, Сикер, единственный пользуется ими, а теперь к нему присоединяюсь и я. На улице холодно, но вскоре я перестаю это замечать и даже потею от физической нагрузки.

На обед - жареный цыпленок. Я его съедаю.

Дрочил и читал до самого обеда. Я как раз собирался немного подремать, но ко мне зашел Лебедь. Глаза вытаращил, весь такой нервный, падает на мою кровать и сообщает, что Рэйми поехал в Ливерпуль (или в Ньюкасл?), а Элисон «Исправилась и предала всех нас».

- Полиция нагрянула в гнездо и все там обыскала. Еще повезло, что сейчас тяжелые времена и у Джонни нашлось только немного травки и спида. Вот так она меня сдала, и так мне предложили проклятую сделку. Это же очевидное доказательство, Рентс, - доказывает он, - Я не хочу быть чистым. Ненавижу это все. Я уже не могу терпеть эти невероятные дни без единой капли героина. Он мне нужен!

- Понимаю, о чем ты говоришь.

- Но кто-то, какой-то мудак взял и подставил всех нас. В полиции мне сразу показали блокнот, в котором записаны все имена. Но кто мог это сделать? Я сам никогда такого бы не совершил, Белый Лебедь так не поступает, ему больше нравится грациозно плыть по реке любви и просвещения; но среди нас есть только одна крыса, которая недавно попадала в полицию и на всех нас настучала.

Я, конечно, понимаю, на кого он намекает, но решаю валять дурака.

- Это ебаный Коннелл, точно говорю. Знаю, Мэтти - твой друг, Марк, старые связи из Форта, все такое, но он всегда ставил мне странные вопросы, все вынюхивал о моих делах, будто хотел узнать, откуда я беру героин и остальное.

Я помню одну старую фотографию - на ней мы с Мэтти стоим у стены Форта в футболках «Хиббс». Нам тогда было лет по десять.

- Он просто вор, Джонни. Просто хотел попасть в твой бизнес. Никого он не сдавал.

Я говорю совершенно искренне. Конечно, как и большинства наших, мне кажется странным, что он так легко получил условный приговор и пробыл в тюрьме всего несколько ебаных дней вместо подлежащего ему срока или болезненной детоксикации, но я не верю в то, что он - стукач.

День шестнадцатый

У меня сегодня первая консультация с Томом Карзоном, «суперзвездой реабилитации », если верить Тощей. Она на него молиться готова.

Том, кажется, ожидал, что львиную долю разговора я возьму на себя. Ан нет: я замкнулся и почти ничего не говорил, не напиться ему этого абердинского кокосового ореха. Сложная получилась встреча: скрытая борьба двух волевых мужчин за место под солнцем.

День семнадцатый

Опять проснулся от птичьего щебета. Пошел прогуляться по саду, хотя ничего, кроме грусти, мне это не принесло. Увидел тревожный знак под кустом у садовой стены: все больше и больше ворон собирались там над мертвым голубем и клевали его снова и снова, пока не выпустили ему кишки.

Затем они выстроились в ряд и начали жрать бедную птичку. Ужас от этой сцены приковал меня к месту, я никак не мог понять, был голубь еще жив, или умирал, когда ворона нанесла ему первый удар огромным клювом.

Я не прекращаю думать об этом случае в течение всего завтрака; меня мутило, и смятение раздирало мне душу.

Возвращается Кизбо, но он запирается у себя в комнате и вовсе из нее не выходит. Хотя мне хочется, я все же запрещаю себе стучать к нему в дверь, лучше его оставить в одиночестве, точно знаю - именно этого он хочет сейчас больше всего на свете. Тедди из Батгейта говорит, слышал, что Бэгби побил какого-то мудака в Соутоне, но это точно не про Ча Моррисона.

Успел привязаться к одному Уиджи-бою, Скрилу. Попал он сюда, когда пытался ограбить такси. Жил в различных приютах для бездомных по всему Глазго. У него до сих пор синяки под глазами от постоянных драк. Когда он приехал сюда, ему побрили все волосы, будто вшей набрался - мы еще тогда ему сказали, что только вшей от уиджи и можно ожидать. Его руки и ноги украшали такие нарывы и гнойники, которые я за всю жизнь не видел, но он носил их с гордостью, как знаки почета. Парень немного хромает, когда-то очень неудачно упал, к тому же на нем места живого не осталось, где можно было бы найти подходящую вену, чтобы ширнуться, поэтому он начал колоться в артерии. Он рассказал, что в прошлом году принимал семьсот пятьдесят миллиграммов героина в день, и я охотно в это верю. Гнилые зубы неизменно придают ему какой-то жуликоватый вид; в этом он обвиняет барбитураты, которые любит не менее героина. Скрила есть за что уважать, он крутой. Надо отдать уижи должное: они никогда не останавливаются на полумерах.

- Я скоро умру, друг, - радостно сообщает он мне за ланчем, который состоит из несъедобного сырного салата в моем случае, и пирожков, картофеля фри и бобов для всех остальных (Скрил, кстати, около шести футов ростом, на дюйм выше меня).

Он немного молчит, потом говорит:

- Хочу держать марку до самой смерти, понимаешь, о чем я?

День восемнадцатый

Просыпаюсь и вижу золотое солнце, сияющее в голубом небе. На дворе я подставляю свои голые руки его теплу и слушаю чудесное пение тех милых птичек, которые сидят на платановых деревьях и кричат пронзительно, как свистки - на футбольном матче пятидесятых годов. Хочу перелезть через те огромные стены из темного камня и побежать через лес прямо за освещенный яркими лучами горизонт.

Продолжаю качаться. Мы с Сикером обычно занимаемся немного утром, потом еще - после обеда. Мне нравится этот дисциплинированное расписание, нравится, как спешит кровь, когда бежит по венам моего тела, а еще мне нравится результат - я замечаю, что эти физические упражнения уже поспособствовали тому, что у меня на руках обозначились маленькие мышцы. Я бы хотел выглядеть так же круто, как, например, Игги Поп. Мускулистый и подтянутый, но стройный и худощавый. Сикер учит меня системному подходу: показывает правильный порядок выполнения силовых упражнений, как правильно увеличивать нагрузки и отдыхать, все такое. Раньше я просто тягал гантели, пока не уставал или мне не надоедало. А оказывается, что общение - большая сила, потому Сикер вообще-то, не слишком склонен к пустой болтовне. Но на самом деле мне нравится его привычка молчать. Он никогда не снимает черных солнечных очков.

Очередная ебаная терапия с Томом. Он спрашивает о моих встречах с ебаный мудилой, врачом Форбсом, из клиники.

- Ты в депрессии, Марк?

- Я на реабилитации, где стараюсь избавиться от героиновой зависимости, - напоминаю я.

А потом немного молчу и ехидно добавляю: - Ну конечно, блядь, у меня все на пять с плюсом.

- А раньше? В прошлом году умер твой младший брат. Ты оплакал его?

Мне хочется спросить его, почему бы я, блядь, должен оплакивать потерю причины своего постоянного унижения и стыда. Как он сам вел бы себя на моем месте, если бы рос чувствительным, очень эгоистичным ребенком в Лейте, разве не обрадовался бы тому, что лишился источника своих пожизненных пыток? Но вместо этого я говорю ему:

- Конечно. Такая тяжелая утрата.

День девятнадцатый

Я поторопился с выводами! Сикер умеет говорить! Он рассказал мне о страшной аварии, в которую попал несколько лет назад. Ему вставили тогда по железной пластинке в яичко и в ногу. Летом боль еще можно терпеть, но зимой помочь может только героин, именно поэтому он и подсел. Также я узнал, что он никогда не снимает солнечных очков том, что его глаза стали очень чувствительными к свету после того случая. Но не могу с ним не согласиться - солнце здесь сияет так ярко, что я и сам всегда зарабатываю себе во время прогулок головную боль, которая растет постепенно до уровня мигрени, когда я возвращаюсь в комнату.

С удивлением узнаю, что мы оба любим вставать рано, чтобы потягаться гири перед завтраком.

Теперь я знаю, как Том чувствует, общаясь с нами всеми. Для меня это настоящий прорыв.

День двадцать второй

Эта хуйня с дневником затягивает не меньше, чем героин. Но она так же не безопасна - надо писать сюда все эти личные вещи. Вчера вырвал одну страницу отсюда и пару листов из журнала, скомкал их и выбросил в мусорную корзину.

Не знаю, прочитал их кто-то или нет. Говорят, что вся информация здесь - строго конфиденциальная, но кто их знает ...

Лен как-то увидел меня за упражнениями вместе с Сикером, поэтому, наверное, снова считаюсь готовым говорить с ним на групповых встречах о наркоманской хуйне – ИЗВИНИТЕ, ПЕРЕПУТАЛ! - о зависимости.

В то время как на встречах по поводу оценки нашего прогресса мы общаемся об общих проблемах своего поведения, этот мудак сосредотачивается исключительно на зависимости от наркотиков, будто зациклился на ней. Мы сидим вокруг него, косточки моей худощавой задницы больно упираются в кривую и неровную поверхность покрытого лаком деревьев стула. Все, что мы можем приносить сюда, - это свою писанину и ручку. Том то сидит перед нами, соединив кончики пальцев на уровне груди, то держит себя за колено так, будто тоже чувствует себя неловко, очевидно, напряжение в его теле ухудшает и без того нелегкую обстановку в комнате, каким бы равнодушным он не хотел показаться. Он всегда надевает эти ебаные тапочки и даже не догадывается, что процентов восемьдесят членов нашей группы считают его неисправимым дрочуном из-за них.

Меня чуть до бешенства не довели сегодняшние ссоры в группе оценки прогресса; то Тед оказался очень агрессивным типом, сцепился с Кайфоломом и Лебедем, которые решили поиграть в лучших друзей. Остановились они только тогда, когда Сикер вдруг сказал:

- Тише, блядь. Голова разболелась.

И они сразу заткнулись. Здесь все Сикера боятся.

Том представляет меня, хотя каждый мудак меня здесь знает.

- Хочу представить вам Марка. Марк, расскажи нам, пожалуйста, что ты ожидаешь от наших встреч?

- Хочу полностью очиститься от наркотиков и разобраться в себе. И помочь в этом всем остальным, - слышу я вдруг будто со стороны свой неожиданно писклявый голос. Лебедь хихикает, а Кайфолом поджимает губы.

Лед тронулся, все вступили в обсуждение, но эта бессмысленная болтовня, конечно, так ни к чему и не привела.

После этого я решил сходить в гости к Кизбо, который после групповой терапии сразу убежал в свою комнату.

Когда я вошел, то увидел, что Кизбо сидит на кровати, листая страницы фотоальбома. Благодаря этим старым фотографиям у нас с этим мудилой завязался разговор. Многие снимки, где мы с ним - еще маленькие мальчишки - гуляем по Форт. Я выше всех в нашей компании, а волосы у меня даже рыжее, чем сейчас.

Одна фотография привлекает особое внимание, только потому, что я никогда ее раньше не видел. Мы все стоим на каком пустыре, где-то за Фортом. групповой снимок, мы все тогда договорились надеть футболки команды «Волков», так как планировали на рождественскую вечеринку. Нам где-то по пять лет.

В любом случае, я с теплом вспоминаю «Волков», потому что тогда они раздавили «Хартс» на Техасском чемпионате в Тайнкасле, хотя сначала, в Молино, и просрали им стыдно, как никогда. На фотографии - я, Кизбо, Томми, Второй Призер, Франко Бэгби и Дик Лоу, который стоит позади. Впереди нас сидят на карачках Гэв Темперли, Джордж (Англичанин) Стейвли (который вернулся в Дарлингтон), Джонни Крукс, Гэри Маквей (погибшего в автомобильной аварии, когда спешил куда-то на чужой, краденой машине несколько лет назад), метис Алан (Шоколадка) Дьюк («подарок» одного западноиндийского морячка) и Мэтти Коннелл.

- Никогда раньше не видел эту фотку, - говорю я Кизбо.

Меня поражает то, что уже на этом детском снимке Мэтти будто исчезает из жизни - он похож на привидение, или, если он и вправду крыса, крадется со снимка. С его лица исчезли все краски, он такой бледный, из-под длинных волос виден только один глаз.

- Ну, точно видел, - отвечает Кизбо, глядя на меня так, будто видит впервые. - Знаешь, кто ее сделал?

- Нет. Твой отец?

- Не-а. Твой.

- Но как это случилось?

- Я видел негативы. Твой отец отдал пленку моей маме, потому что тогда мы все встретились на вечеринке в честь Нового года. Он переворачивает дальше и показывает мне остальные фотографии, где я вижу наших общих друзей, каких-то незнакомцев - они все бухи, праздник удался.

А вот сидит тот фашистский мудак, Олли Каррен, худой, как никогда, и волосы у него здесь еще рыжие, а не серебристые. Но в глаза мне бросается другой снимок. У меня чуть сердце не останавливается, когда я вижу на глянцевой фотографии кодак светлую, бездумную улыбку малого Дэйви. Отец смотрит на него с любовью и печалью. Эта фотография мне всегда казалась одновременно трогательной и отталкивающей.

Я хочу сказать то Кизбо, но все, что слетает с моих губ, это: - Странно, что я никогда не видел ту фотографию.

На обед давали хаггис, репу и кашу. Я не хотел брать хаггис, но тогда мне полагалась бы яичница, которая просто ужасно пошла с кашей и репой, поэтому я рискую и беру наше национальное блюдо.

На ебаной индивидуальной консультации Том спрашивает меня о дневнике.

- Ты его ведешь?

- Да. Каждый день.

- Это хорошо. А как насчет журнала?

Это та часть блокнота, которая идет после дневника. Мой журнал (буквально) залит спермой, но Том так серьезно спрашивает о нем, что я решаю соврать.

- Мои записи напоминают больше роман или эссе. Кажется, я экспериментирую, работаю сейчас над несколькими вещами.

- Какими, например?

- Пишу эссе, который не закончил в универе, - я начинаю нести хуйню, - то есть я сдал его тогда, но не думаю, что мне удалось полностью раскрыть тему. Я получил тогда двойку. Оно о Скотте Фицджеральде. Читал его произведения?

- Признаю, никогда не читал. Даже «Великого Гэтсби», - сказал он с плохо притворным сожалением.

- Мне все равно больше нравится «Ночь нежна», - когда я говорю это, в моем сердце разливается нежность, потому что перед глазами возникает образ Фионы на Босфорском пароме, освещенный неверным светом; ветерок треплет волосы, закрывая ее прекрасное лицо. Даже когда я был кайфом, она выглядела такой красивой и возвышенной. Я любил ее, любил всем сердцем. Как бы мне хотелось вернуть ее. Без нее будто какая-то кислота разъела меня изнутри. До сих пор не понимаю, как мне хватило ума уйти от нее и променять наше общежитие в Абердине на эту комнату с Томом. Я помню лица, одно за другим - Джоанна, Бисти, Дон, Шарлин, - и вдруг мне к горлу подступает комок, будто эти темные воспоминания тянут меня к пропасти. Что написано пером, не высечешь топором, и я помню, что было дальше, наши грязные рты с токсичными сигаретами, которыми мы выжигали собственные жизни. По окну вдруг застучали тяжелые капли дождя, застучали так громко, будто просились внутрь. Когда я отвел взгляд от окна, то заметил, что Том нетерпеливо смотрит на меня, желая услышать продолжение.

- Именно об этом я пишу свой роман, - вдохновенно вру я, чтобы отвлечь его внимание от своего беспокойства. - Только здесь я понял, что действительно не понял тогда этой книги, так же, как и сам Фицджеральд.

- Как это?

И вот, когда я сижу в этом аду и собираю по кусочкам свою личность, случается настоящее откровение: я заново переосмысливаю то, что пришло мне в голову на том пароме в Стамбул: все это дерьмо можно записать.

- Фицджеральд думал, что писал о психической болезни своей жены. Но на самом деле он писал о своей алкогольной зависимости. Вторая часть книги состоит исключительно из шатаний богача от одной пивной к другой.

КАК Я МОГ НЕ УВИДЕТЬ ТАКОЙ ПРОСТОЙ ВЕЩИ?

- Интересная мысль, - кивает Том, пронзительно глядя на меня. - Но разве не могло случиться так, что именно психическая болезнь его жены заставила его приложиться к бутылке?

Я хорошо понял, к чему он ведет. Вместо психической болезни жены надо понимать брата-инвалида. Я думал и об этом, но на хуй - не согласен. Время пускать дымовую завесу.

- Существует мнение, что Фицджеральда всегда затенял собой Хемингуэй, более динамическая фигура, привязанности которой первый желал всем сердцем. Но все это - ложь. Несколько больше похож на правду тезис о том, что Фостер так и не стал популярным из постоянного внимание критиков к менее выдающемуся Лоуренсу. Но важными самом деле были именно алкоголизм Фицджеральда и страх Фостера перед последствиями выражения собственной сексуальности - а он играл за другой команду - ну, то есть был гомосексуалистом. Но я не хочу сказать, что Хемингуэй и Лоуренс не сыграли на слабостях своих хрупких соперников, как настоящие сукины дети. В конце концов, в литературных кругах конкуренция жестче, чем где-либо.

- Надо почитать эти книги, ты очень интересно рассказываешь. Что я читал в универе, так это «Леди Чаттерли» ...

- «Сыновья и любовники» лучше.

- Прочитаю и эту, - обещает Том и вдохновенно протягивает мне книгу Карла Роджерса «Как стать человеком».

Обязательно почитаю ее, когда закончу Джеймса Джойса.

Позже ко мне заходит Кайфолом, рассказываю ему о своей консультации.

- Они все думают, что мир вращается вокруг секса, - пренебрежительно говорит он. – Есть в этом какой-то смысл, конечно, но совсем не такой, какой им кажется. Я вообще с этим ебаным Томом не могу найти общий язык, попросил, чтобы меня перевели к Амелии. Во время первой нашей встречи он сказал, что хочет от меня только одного - искренности. А я ему сказал, что тоже хочу только одного - перетрахать всех телок, которые попадутся на моем пути. Хотя нет, не только этого - еще хочу, чтобы они умоляли меня, чтобы я их трахнул. Он ответил, что я эксплуатирую женщин и имею ложные представления о сексе. А я ему свое: «Нет, друг, это называется мужской сексуальностью. А все остальное - просто уход от нашей природы». Ой, как ему это не понравилось! Ему не нравится реальность, он живет в своем «Гардиан», тщательно выстроенном мире ебаного среднего класса.

- Молодец ... - бессмысленно отвечаю я, потому что устал от его компании и хочу, чтобы он ушел, а я смог подрочить в одиночестве. - Странно, что Амелия взяла тебя к себе после таких заявлений ...

- Да. Возможно, она воспринимает это как личный вызов, а может, я ей просто нравлюсь. Одно из двух. Обе ситуации мне на пользу.

Я с сомнением поднимаю бровь, но вижу, что он не шутит.

- Слушай, если мы уже о сексе заговорили ... - переходит он на осторожный шепот, - хочу спросить тебя кое о чем. Слышал недавно историю об одном парне ... который позволил одной девушке трахнуть себя в задницу ...

- Что ты за хуйню несешь? Девушка трахнула парня в задницу? Эта так называемая девушка что, трансвеститом оказалась?

- Нет ... Нормальная, настоящая девушка. Они пошли к ней, а она нацепила на себя огромный страпон и трахнула парня прямо в ...

- Bay ... - выдыхаю я и чувствую, как мой сфинктер невольно сжимается.

- А ему это понравилось ... По крайней мере, ей так показалось.

- Что-то мне не очень верится!

- Ага ... - говорит он, задумывается на мгновение и продолжает: - Ну, парень ей сразу сказал, что не хочет, чтобы его так трахали, но девушка очень просила.

- Понятно...

- Так что, этот парень считается гомосек или нет?

- Я его знаю?

Он крепко сжимает руки, будто нервничает. - Да. Не говори никому ... - делает он выразительную паузу, собираясь с мыслями. - Но мне эту историю рассказала Элисон.

- Подожди ... Так это Эли трахнула парня страпоном?

- Ага ... Сказала, что он поставил ей такое условие - типа, переспит с ней только тогда, когда она такое с ним сделает. Наверное, ты уже догадываешься, о ком идет речь!

Перед моим мысленным взором сразу возникает лицо моего бывшего приятеля по группе, красное и потное, когда он играл тогда на сцене в Пилтон.

- Гемиш? Гетеросексуальный гомосек?

Кайфолом мрачно улыбается.

- Гетеросексуальный гомосек по имени, а теперь и по природе. Элисон была непреклонна, что с мужчинами он этого никогда не делал. Так каков твой вердикт: безнадежный пидорас или просто экспериментирует?

- И он не трахнул Элисон после того, как она это сделала?

Кайфолом подумал немного и ответил:

- Нет ... - А потом добавил, более уверенно: - Нет, он ее точно не трахал тогда.

- Если бы он ее потом трахнул, то я бы склонился к эксперименту. Но тот факт, что он этого не сделал, лишний раз доказывает, что он скорее пидор, чем гетеросексуал.

- Вот и я так думаю! - с триумфом кричит Кайфолом, которому вся эта история кажется чем-то очень важным. - Нихуя он не экспериментировал, а тот факт, что она вонзила ему того дилдо прямо в «куплет и припев», делает его - Гемиша, конечно - королем пидорв! Он сразу убежал из ее квартиры, будто у него черная дыра в заднице разверзлась! Но мне это доверили под строжайшим секретом. Поэтому я, конечно, надеюсь на то, что ты будешь держать язык за зубами.

- Договорились, - вру я.

Интересная история, конечно, но Кайфолом сидит у меня еще целую вечность. Болтает о девушках, о своей семье, о «Хиббс», Лейте, Бэгби и снова о девушках.

- ... есть у большого хуя и недостаток - можно сделать девушке больно, - рассказывает он, но меня это вообще не интересует. Я чувствую, как засыпаю, а когда просыпаюсь через несколько часов, то вижу, что свет до сих пор горит. Думал, он до сих пор сидит на моей кровати, но чудо – Кайфолом в конце концов ушел.

Запись в журнале: Алан Дьюк

Всегда расстраиваюсь, когда вспоминаю, как обошелся с Аланом (Шоколадкой) Дьюком, когда мы были еще совсем детьми. Помню, отец Мэтти, Дрю, ласково назвал меня когда-то «Рыжим орешком». И все дети Форта мгновенно подхватили это прозвище, но из уст это звучало очень обидно. Однажды мы выходили из Лейтовской библиотеки, мне что-то шибануло в голову, я вернулся к Дьюку и ляпнул:

- Что смотришь на меня, шоколадка?

Ребята засмеялись и начали дразнить его вместо меня.

Я видел, как он страдает, хотя и непременно взрослеет. Он стал козлом отпущения. Мэтти, недоносок ебаный, хотя и ходил в поношенной одежде, но тоже смеялся над Дьюком так же, как и Бэгби с отцом-арестантом, Кизбо, толстяк сын безумной мамаши, и я, брат ебаного отчаявшегося инвалида. Мы всегда переводили стрелки на этого парня, когда сами попадали под огонь. А позже и другие соседи, например Каррены, начали злобно над ним смеяться.

Но хотя это делали все, именно я совершил это преступление, это моя вина. Постоянно помню эту страшную историю и не знаю, можно ли еще что-то сделать.

День двадцать третий

Я получил почту! Там музыкальный сборник от Хейзел (записи групп типа «Psychedelic Furs », «Magazine», Siouxsie, «Gang of Four»- у Хейзел всегда был прекрасный вкус к музыке). Целый день наши руководители проверяли конверты на предмет скрытых наркотиков. Если бы они знали Хейзел, то могли бы не беспокоиться - единственной наркотой, которую мы с ней употребляли вместе, была водка. Я рад получить весточку крайней мере от кого-то. Кстати, среди всех нас здесь только Кайфолом ранее получал целые пакеты - от всех своих девушек.

Вернувшись в свою комнаты, я ставлю песню Боуи, который поет что-то об автомобильной аварии, и раскрываю письмо.

Дорогой Марк.

Надеюсь, твоя реабилитация эффективна и ты найдешь в себе силы побороть эту болезни. Видела твою маму недавно на Джанкшн-стрит. Сказала, что идет в церковь, чтобы поставить свечку за твое здоровье и помолиться за спасение твоей души. Знаю, ты только посмеешься над ней, но это свидетельствует о том, что ей действительно не безразлично, что она искренне заботится о тебе, как и вся твоя семья. И я.

Я все еще в Биннз, но планирую поехать с Джеральдини Клуни и Морагом Гендерсоном до Майорки. Джерри работает вместе со мной, а Морага ты помнишь еще со школы.

Ходила на выступление «Roxy music» в «Плэйхаус»! Честно, Марк, это было невероятно!

Встречалась недавно с нашей бывшей компанией в баре «Матерз», что на Броутон-стрит: с Кевом Стюартом, Гвеном Дэвидсон, Лорой Макэван, Карлом Юартом. Все спрашивают о тебе, говорят, что скучают по тебе, так же как и я.

ПОЖАЛУЙСТА, верни нам старого-доброго Марка.

Береги себя.

С любовью,

Хейзел.

Когда я читаю это письмо, то чувствую, как сжимается мое сердце. Я комкаю бумажку и выбрасываю его в пустую мусорную корзину (видимо, уборщица, в конце концов, забрала мои компрометирующие записи из дневника и испачканные салфетки Клинекс), но потом невольно достаю его обратно, разглаживаю и прячу в карман.

Старый Марк? О ком это она?

Я успокаиваюсь и иду медитировать вместе с Кочерыжкой и Сикером. Затем, после перерыва на кофе, за которым Сикер рассказывает мне свои байки, Тощая приглашает нас посетить группу оценки прогресса, и мы все, как зомби, направляемся в конференц-зал. Я весь такой положительный из-за огромного количества сахара в кофе, у меня такое чувствительное настроение - наша встреча полна объятий и кажущегося благоговение. Но это - только затишье перед бурей групповой терапии, посвященной зависимости.

Том сегодня беспокойный, его глаза постоянно блуждают по комнате, будто он мысленно совсем не с нами. Его короткая красно-черная рубашка вся засыпана крошками от сахарного печенья, которое мы пустили в ход как оружие во время «боевых действий» сегодняшней терапии.

- Хочу вам представить Одри, которая впервые присоединилась к нам в этой групповой терапии. Привет, Одри!

- На-а-солождаайся ре-э-а-а-а-бели-тациеэй, - смеется Лебедь со своим ямайским акцентом.

О, теперь понятно, откуда такой же раздражающий акцент подхватил Мэтти. Ха, ненавидит Джонни, а сам просто косит под него, хочет занять его место.

Молли, рядом с которой устраивается Одри, кажется, пытается ухаживать за Томом, все остальные ей не нравятся, кроме, конечно, Кайфолома.

- Что же, - высокомерно говорит она, -я пришла сюда, чтобы открыть свое сознание и дать Тому шанс выполнить свою работу. Думаю, Одри ищет здесь то же самое.

Все взгляды прикованы к молчаливой Одри, которая сосредоточено обкусывает ногти и нервно обводит нас огромными смущенными глазами.

- Спасибо, Молли, - говорит Том, пока по всей комнате проносятся смешки и вздохи.

Том смотрит прямо на меня, как бы передавая мне слово, но извини, напарник, - я сегодня покоюсь в гавани Тишины. Сикер вытягивает ноги перед собой, держа руки за головой, громко зевает и откидывает свои космы назад. Он напоминает мне льва, который только что съел питбуля.

Никак не могу глаз отвести от Одри - она такая растерянная, но все мы такими были после детоксикации. Кайфолом сразу придумал ей прозвище - Орри Странная, просто поменяв пару букв местами в ее настоящем имени - Одри Ривне. Неудивительно, что она почти все время проводит в своей комнате. Сейчас на ней надеты голубые выцветшие джинсы, и я ручаюсь - у нее просто прекрасные ноги, если хорошо присмотреться. Том снова обводит всех взглядом и обращается ко мне:

- Марк?

Это вторжение в мое частное пространство обусловлено тем, что он недавно поймал меня на горячем. Неловко? Ни в коем случае. Поэтому я хочу просто скорее избавиться от этого лишнего внимания и быстро тараторю ответ, который он хочет услышать: - Никто меня не заставит больше употреблять наркотики, друг. Этого больше никогда не случится.

- Я б заставил, - говорит Лебедь, - если бы у меня был героин, типа, ты бы ширнулся, как миленький.

С этими словами он взрывается бешеным смехом.

- Я не собирался никого заставлять, - качает головой Том. - Только ты сам можешь себе это позволить.

Я киваю, признавая эту непоколебимую правду, но спрашиваю:

- Так зачем ты нам здесь нужен?

Я вижу, как Молли почти подпрыгивает на месте, желая дать ответ на мой вопрос.

- Я здесь, чтобы помочь вам, - отвечает Том.

- Подожди, ширнуть ты меня не можешь, но можешь помочь мне. Дать мне шанс. Облегчить мои страдания. Для этого ты здесь? А какая от этого личная польза?

- О, разумеется. Ты хочешь узнать о моей мотивации.

- Нет, - улыбаюсь я, - хочу внести ясность.

Я применил оружие из коммуникационного арсенала самого Тома. Он всегда прощупывает тебя, пока ты не начинаешь с ним спорить, а потом говорит с невинным видом: «Просто хочу внести ясность». Он ненавидит, когда против него применяют его же собственное оружие. Его ноздри раздуваются, он как бы задыхается.

- Марк, мы торчим все время на одном месте, в этих бессмысленных разговорах, так тебе никогда не добиться успеха. Давай оставим это за пределами группы, для наших индивидуальных встреч, как мы и договаривались ранее.

- Это ты договаривался.

- Какая разница, просто давай не выносить это на групповые обсуждения.

Молли не сдерживается и подливает масла в огонь:

- Хах, и так может быть весь день! С Марком всегда так, в этом его главная проблема!

Как я рад это слышать - такая замечательная возможность унизить эту малую шлюху!

- Bay. Наркомана обвиняют в эгоцентрической поведении! Поместим это на первую страницу какой-нибудь газеты?

- По крайней мере, кто-то из нас действительно хочет вылечиться. А ты устраиваешь показуху перед своими друзьями, - обводит она взглядом наше тесный круг пациентов.

Одри грызет ногти.

Вообще-то Молли попала в точку. Я-то все это время думал, что она остановилась в развитии где-то на уровне табуретки, но, оказывается, я ошибался: у нее замечательная интуиция. Единственная причина, по которой я посещаю эти занятия - это поржать вместе с парнями. Мне бы не хотелось, чтобы Томми понял, что она права, и поэтому я напускаю на себя самую искреннюю из всех моих физиономий и пронзительно говорю:

- Мне просто очень тяжело. Я хочу разобраться, что стоит за помыслами каждого из вас, вот и все.

Надо отдать Тому должное - он немного раздраженно ведет бровью, но все же возвращается к работе с группой.

- Сегодня я хочу поговорить с вами о первопричине. Что стало первопричиной, по которой вы начали употреблять?

- День, который начинается с утра, - откликается Кочерыжка, и его ремарка становится первопричиной того, что все пялятся на этого бедного парня. Том не обращает на него внимания (хотя тот на самом деле был серьезный до усрачки), потому что это не то, что он ожидал. Ему нужно за что-то зацепиться.

- Меня оставили на улице, - говорит Кизбо с серьезной миной.

Я волнуюсь за него, он полностью потерял ощущение радости, которым можно наслаждаться во время этих наших групповых встреч, которые он посещает в огромных количествах.

Однако на этот раз Том оценивает его доверчивость:

- Спасибо ... Кит.

- А я просто тусил с этими мудаками, - говорит Кайфолом, глядя на меня, Кочерыжку и Свонни.

- О, кажется, что-то уже вырисовывается, - заключает Том, устраиваясь удобнее в своем кресле. - Кита выгнали из дома. Выставили на улицу, где он столкнулся с жестоким миром. Саймон отметил определенные отношения, дружеские отношения. Давление окружения - вот что вызывает неподходящее и самоубийственное поведение.

Я хотел сдержаться, но не могу и взрываюсь издевательским смехом:

- И поэтому вас посетила клевая мнение собрать нас, отбросов этого общества, вместе - в одном доме!

- Рентс прав, - поддерживает меня Скрил. - Не поймите меня неправильно, среди нас есть несколько здоровых на голову ребят, не хочу никого обижать, но вряд ли такая компания поможет нам соскочить с иглы.

Том сохраняет спокойствие. Возможно, Тощая и не пиздила, когда говорила, что он - «один из лучших в своем деле».

- Конечно, в любой организации есть свои недостатки. Но разве нельзя использовать групповую терапию для того, чтобы создавать для всего окружения хороший, позитивный настрой?

- Ожидали, что мы будем трезвыми? Благоразумными? - заливаюсь смехом я. - Да, здесь все именно этого и хотят.

- Но ты хочешь очиститься?

После этого вопрос повисает тяжелая тишина, и мы все смотрим друг на друга.

Между нами существует соглашение о Великой Лжи. Существует она только на словах. Великая Ложь дала нам затеять всю эту игру в реабилитацию: создала этот абсурдный, бессмысленный культ. Что ему на это ответить? Лебедь хорошо понимает, насколько высоки наши ставки, а потому ласково улыбается, сохраняя при этом чрезвычайно серьезную рожу, и уводит разговор в другое русло:

- Мне похуй на окружающих, потому что если каждый из нас очистится, нас всех вместе охватит чувство вины и сожаления. А оно этого не стоит.

- Он прав, - поддерживаю его я, снова ввязываясь в разговор и ненавижу себя за это.

Но я сказал это совершенно искренне, понимая, что Джонни тоже говорит от самого сердца. Какой страшный груз он понесет на себе через всю жизнь? Здесь надо или учиться быть лучшим и как-то примириться с тем, что ты натворил, или просто забить на все и вся.

- Ну ... Наверное, да, - говорит Том, - но помни, что наш проект носит экспериментальный характер. И если вам он не поможет, его закроют.

Кайфолом яростно таращится на Тома, его уже изрядно задолбали наши философские разговоры. - Да объединим усилия, чтобы спасти проект! Большей хуйни я во всей жизни не слышал.

Но Тома это совсем не обеспокоило.

- Ты знаешь, какая альтернатива тебя ждет ... Саймон. Каждый из присутствующих , по сути, или де-факто, отбывает здесь условное наказание.

Мы сразу приходим в себя. Да, конечно, все эти разговоры сильно раздражают, но это - значительно лучше, чем быть гомосеком в тюрьме. Все, что я помню из той странной похмельной ночи в камере, так это то, что я задыхался в той неволе. Я поклялся тогда и клянусь сейчас: я никогда не попаду в тюрьму из-за наркоты! Подпишусь под любым дерьмовым реабилитационным предложением от системы, только бы никогда больше не попасть за решетку.

Том поворачивается к Скрилу.

- Мартин ...

- Зови меня Скрилом.

- Простите, Скрил. Чего ты ожидаешь по выходу из этой группы?

- Просто хочу прекратить употреблять, хочу, чтобы моя жизнь изменилась в лучшую сторону, - врет тот.

Том медленно кивает, задержав на нем изучающий взгляд, а затем смотрит снова на Джонни.

Свонни- полный мудила, дай ему Господь здоровья. Он действительно умеет любого вывести из себя.

- Конечно, это трудно, - ведет плечами он, - потому что мы все знаем, как это очень прекрасно, как это охуенно - ширнуться, особенно - после гнетущей, мучительной ломки.

Он замолкает, облизывает тонкие губы и безумно улыбается, становясь похожим на ящерицу, которая только поймала языком жирную муху прямо в воздухе. Скрил дрожит, Молли делает каменное лицо. Одри отрывается от своих ногтей и начинает жевать кончики волос, Кочерыжка прячет лицо в ладонях, тяжело вздыхая, а Джонни безразлично продолжает:

- О, помню это прекрасное, захватывающее ощущение свободы, когда героин по венам попадает в твой мозг, эту невероятную эйфорию, которая позволяет тебе забыть обо всех проблемах этого низменного мира, о всем дерьме, которое просто рассыпается прахом вокруг тебя. Вся боль исчезает. И все это - благодаря укольчику, одному маленькому укольчику ... - сексуально расписывает он, пока Молли, Одри, Кочерыжка, Тед и Скрил корчатся на своих стульях.

- Хватит, спасибо, Джонни, - перебивает его Том.

- Просто вспомнилось, типа, - отвечает тот роскошной улыбкой, - это не так плохо, потому что если бы это было неприятно, никто бы этого не делал.

- Да, потому что кто-то на этом наживается, - начинает Молли их старую ссору.

Том жестом приказывает ей заткнуться.

- Я слышу тебя, Молли, но хочу, чтобы сейчас мы сосредоточились на обратной стороне употребление наркотиков. Подумайте только, что вы потеряли из-за героина. - Он встает, подходит к доске и берет маркер.

- Опийку, - восклицает Кайфолом.

Том удивленно моргает:

- Опийка - это прозвище твоей подружки?

- Да, опий - моя лучшая подружка во все времена, - улыбается Кайфолом, все хохочут.

Бедный Том стоит как вкопанный, не в силах сдвинуться с места - совсем как вибратор, к которому забыли вставить батарейку.

- Э-э-э, бабло, - приходит на помощь Кочерыжка.

Его попытка стать на сторону «хороших парней» была жалкая, шея Тома краснеет еще больше, когда он пишет «ДЕНЬГИ» на доске крупными ровными буквами.

- Кореша, - подсказывает Тед.

Красный маркер Тома выводит на доске слово «ДРУЗЬЯ».

- За других говорить не буду, но то, что вы сказали о девушках, господин Саймон, - подает голос Кизбо, смотрит на Кайфолома, а затем - на Молли и Одри, - или о ребятах, чтобы представительницы прекрасного пола не считали меня сексистом, мне кажется исключительно желанием потрахаться.

По комнате проносятся нервные смешки.- Не обязательно, - вступает в разговор Свонни. - Лучший секс, который у меня случался, происходил именно под героином, по крайней мере, так было в начале.

- Да, в начале, - улыбается Кайфолом, - пожалуй, ты сейчас о том единственном разе рассказываешь, когда тебе не пришлось платить за секс.

Лебедь показывает ему два пальца знаком V:

- О, а разве это не тогда было, когда ты прибежал ко мне, как собака, и умолял о наркотиках?

Кайфолом корчится на стуле и закрывает рот. Все молчат. Пожалуй, сейчас всех охватило это знакомое ощущение - когда хуй стоит в штанах, давно не использующийся и просящий о действии. В случае Молли и Одри мы, конечно, говорим о жадных влагалищах, которые, возможно, и принимали радушно многих, но почти ничего при этом не чувствовали.

Мы еще немного говорим о нашем обычном дерьме. Однако вся компания уже немного устала, о чем свидетельствует наше бесконечная зевота, которая обычно становится сигналом перерыву на кофе - самую маслянистую смолистую жидкость, которую только можно представить. Кофеина в ней было столько, что он бил по мозгу с силой изрядной порции спида. И все это - под песочное печенье с сигаретами. Почти все здесь заработали себе серьезную никотиновую зависимость, даже Том от нее страдает. Поэтому ко мне здесь относятся с подозрением - я ненавижу сигаретный дым.

Обожаю такие перерывы. За это время люди обычно успевают рассказать краткую историю своей жизни. Кроме Одри – именно поэтому она нравится мне за свою осмотрительность. Кайфолом с малой Марией Андерсон разошлись, когда ее мать выпустили из в тюрьме - и забрала ее к своему брату, в Ноттингем. Кайфолом тогда очень обиделся.

- Они обвинили меня в том, что я якобы был ее сутенером, - ноет он Сикеру. - Да, без наркоты люди быстро впадают в истерику и видят очень, очень жуткие галлюцинации.

- Лучший способ удержать сучку под своим контролем, - отмечает Сикер, с этого момента я снова начинаю его бояться, - это - подсадить ее на героин.

Так можно целый гарем держать. Ты просто переводишь их за невидимую линию, а затем отпускаешь, когда тебе надоест.

Кайфолом презрительно морщится, хотя ему обычно и нравятся все эти женофобские приколы от Сикера. Молли бесится от этой болтовни, и Том пытается отвлечь ее и заводит с ней разговор. Но она не обращает на его потуги внимания, поворачивается к Сикеру и говорит:

- Господи, ты просто дно, ниже тебя уже ничего нет!

- Чего? Очень высокая и надменная речь от такой шлюхи, как ты, - усмехается он, а затем добавляет: - Наверное, именно так случилось у тебя с твоим дружком, да?

- Ты ничего о нас не знаешь!

Кайфолом нетерпеливо смотрит на нее:

- Да, одно мы знаем наверняка - что ты только и делала, что раздвигала ноги перед хуями всех размеров и цветов, но он первым предложил тебе героин.

- Брэндон был болен. Что еще нам оставалось делать?

- Вот смотрю, у тебя от него мозг совсем наперекосяк, хорошо он тебя выдрессировал, тот парень, - одобрительно смотрит на нее Сикер. - Обошелся с тобой, как сам того хотел. Молли прижимает ладони себе к груди, будто пытаясь извлечь оттуда болезненное копье. Она взрывается слезами, разворачивается на каблуках и выбегает из столовой в свою комнату.

- Таким образом вы ей не поможете, - говорит Сикеру Том и встает, чтобы пойти за ней, но Кайфолом останавливает его, видя в этом свой шанс.

Остальные допивают кофе, и мы возвращаемся к групповой работе. Через несколько минут к нам присоединяются Молли и Кайфолом. Он меня разочаровал - я-то думал, что именно сейчас он забирается в ее трусы. Мы говорим о том, что чувствуем под героином, и кто-то предлагает ему другое название - «анестетик». Том сразу цепляется за это слово:

- Если героин занимает вашу боль, то от чего у нас вообще с появляется боль?

Когда ты стал одним из нас, Мистер Большой-Белый-Главарь?

Этот мудак разделяет нас на две группы, выдает нам по маркеру и по листу бумаги и приглашает нас устроить коллективное обсуждение, во время которого мы должны записывать каждую свою идею. Первая группа состояла из Кочерыжки, Одри, Молли, Теда и Кизбо. Во вторую вошли все «проблемные мальчики»: я, Сикер, Кайфолом, Лебедь и Скрил.

В конце этой работы каждая группа должна выдвинуть собственное предложение и записать его на голубых листах, прикрепленных к стене.

ГРУППА 1

ОБЩЕСТВО

ЖИЗНЕННЫЕ ИСПЫТАНИЯ

ДРУГИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ТРУДНОСТИ

ВЫМЕРАЮЩИЕ ЖИВОТНЫЕ

(ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЖАДНОСТЬ)

КРАСНЫЕ КАРТЫ

НАНИМАТЬСЯ НА РАБОТУ И ДОЛГИ

ПОЛИТИКИ

СКУКА

ПРОИГРЫШ ФУТБОЛЬНОЙ

КОМАНДЫ

АНГЛИЙСКИЕ КОММЕНТАТОРЫ

BIAS NEWS МЕДИА

ПОДРУЖКИ / БОЙФРЕНДЫ

СЕМЕЙНЫЕ ССОРЫ

ГРУППА 2

ЛЮДИ

ЛЖЕЦЫ

АМБИЦИИ

ДЕНЬГИ

МАШИНЫ

КОМПЬЮТЕРЫ

ТЕЛЕФОНЫ

ТЕЛЕВИДЕНИЕ

ДАНТИСТЫ

ВРЕМЯ

ПРОСТРАНСТВО

МУЗЫКА

СЕКС

ИСТОРИЯ

ДЖАМБО

РЕГБИ

БОРОДЫ

ТАПОЧКИ

РЕАБИЛИТАЦИЯ

Том изучает эти списки, комично потирая подбородок рукой с будто с озадаченным выражением. - Кто из первой группы хочет высказаться от имени всей группы?..

Кочерыжку выдвигают спикером, он встает и ноет о своих ебаных животных:

- Когда я вижу, как они страдают, то очень сильно огорчаюсь, ребята. Не могу ничего с собой сделать, типа. Как подумаю, что животные вымирают исключительно из-за человеческой жадности ...

Мы тихонько посмеиваемся, но просим Кочерыжку продолжать. Кажется, свою речь он обязательный завершит «ссорами».

- Поэтому я считаю, - подводит итоги он, -в всем виноваты ссоры, типа.

Когда очередь доходит до нашей группы, никто не хочет брать на себя этот тупую обязанность и выступать от имени всех нас. Мы сидим в полной тишине. Том вызывает нас одного за другим, но мы все даже и не шелохнулись.

В конце концов, Кочерыжка хочет поддержать нас, указывает пальцем в сторону плода нашего творения и говорит:

- Согласен с компьютерами, настоящая хуйня; типа, полная хуйня, когда из-за безработицы тебя отправляют на ебаные курсы.

Начинается длинная, мерзкая дискуссия о безработице и все эти учебных курсах, мы все болтаем и болтаем, не зная конца и края.

В часах на стене сдохли батарейки, они все время показывают четыре тридцать. Вдруг заметно уставший Том призывает нас прервать заседание, а после перерыва мы должны перейти к следующему мероприятию в нашем расписании.

Результат.

Кайфолом сразу исчезает куда-то вместе с Молли. Никогда не сомневался в этом любящем поебаться мудиле.

«Я держу его так, он входит в меня спереди, чтобы чувствовать аромат моей груди, да, его сердце бешено стучит, и да - я говорю ему: да; я говорю: да».

Вернувшись в свою комнату, я ставлю Город мертвых Игги Попа и Джеймса Уильямсона и устраиваюсь на кровати с плеером в руках. Особое возбуждение я чувствую, когда перехожу к песне «Джоанна», которая сразу напоминает мне о Джоанне Дансмер.

Я едва хуя себе не отрываю, когда дрочу, представляя себе ее тело.

Я порчу стенку туалета, вырисовывая там огромное лого просто ради того, чтобы мы на следующий день начали дебаты о граффити.

День двадцать пятый

Начинается очередной пасмурное утро, но по крайней мере хотя бы дождь прекратился. Как и всегда, на пути мне попадается только Сикер, еще одна ранняя пташка, и мы молча делаем упражнения с гантелями.

Остаток утра я пишу, пишу, пишу. Обожаю этот тоненький резкий скрип, с которым ручка оставляет буквы на листе бумаги. Я начинаю даже думать, что все, что я пишу здесь, каким бы тривиальным и хуевым оно ни было, имеет какой-то смысл. Пока я писал эту заметку в журнале вчера, то вспомнил, что почти сразу после того Рождества, которого мы сфотографировались все вместе в футболках «Волков», «Хиббс» побили «Хартс» со счетом 7: 0 в Тайнкасле. Мы тогда вышли на улицу только для того, чтобы сфотографироваться - там было очень холодно. После Нового года Билли поехал в Бутс в Кикрейт, чтобы проявить праздничные снимки. Но я никогда не видел своими глазами этой фотки в футболках «Волков». Помню, Бэгби еще тогда спросил меня о ней в школе и прописал мне праздничных пиздюлей, когда я ответил ему, что фотка вышла плохая. Думал, наебываю его.

Пожалуй, это мудак Билли уничтожил ее из-за моих постоянных фанатских поддразниваний.

Все, тайна разгадана. Хуй ебаный.

Но этот дурак не учел негативов, которые мама передала Мойре Юл. И вот, почти через десять лет, я вижу эту фотографию в альбоме Кизбо.

Слава «Хиббс». Стивен Коэн, победитель Джукбок Дьюри, переходит в Фир Парк.

В каждой стае находится свой вожак, для нас таким стал Сикер, что заметно разочаровывает Лебедя. Причина очевидна - оба они черпали героин из одного и того же источника, а потому находились в достаточно холодных отношениях. Когда остальные из нас собираются в комнате отдыха в субботу, чтобы посмотреть матч по телевизору, Кайфолома нет, пожалуй, трахает Молли, но потом он присоединяется к нам и рассказывает Сикеру о нашем плачевном опыте работы на круизном судне, хотя и не называет ему имени Мерриота или даже Никси. Однако я замечаю, что и Сикер, и Свонни очень заинтересовались нашей историей. Скрил рассказывает о Глазго и каких-то знакомых ребятах из Поссила. Хотя Тед из Баргейта, но большую часть своего детства он провел там, а потому подтверждает, что это очень живописный край. Я вспоминаю Дона из Абердина, оказывается, они с Сикером знакомы.

- Да, знаю такого.

- Как у него дела?

- Да понятия не имею, - вдруг слишком холодно отвечает он.

Нам дали печень, которая отвратительно пахнет луком, и я начинаю радоваться, что пришел к вегетарианству. Честно говоря, даже мясоеды воротят нос от этой хуйни и завистливо смотрят на мою довольно съедобную яичницу, твердую, как сиськи старой монахини.

Несмотря на то, что меня часто накатываются чувства, с которыми мне не под силу справиться, я все же рад, что мне удалось отвыкнуть от метадона. он напоминал мне огромный гандон, который покрывает полностью твое тело. Конечно, ломка у меня уже прошла, но все равно случаются перепады настроения. Один момент говорит, что жизнь - абсолютно бессмысленная штука, а следующий тебя уже наполняет оптимизмом и ты даже думаешь о будущем. Кизбо постоянно портит всем настроение, болтает обо всех этих планах с группой. Все время об этом говорит. Я хочу окунуться в музыку, ставлю песню «Сигареты - как люди», но Кизбо мешает мне:

- Ш-ш-ш, мистер Марк, здесь «Дураки и лошади» идут.

Я возвращаюсь в комнату и снова читаю «Улисса».

Через некоторое время в дверь стучит Сикер. Он садится на мой маленький стул, занимая своим упитанным задом все сиденье.

- Читал «Ангелы ада»?

- Хантера С. Томпсона? Ага, обожаю эту книгу.

- Тот мудак какое-то дерьмо там написал. Придумал все. Знаю я пару ребят из Окленда ...

- И?

- И, - продолжает Сикер, пристально заглядывая мне в глаза. - В любом случае, можно очень хорошо заработать на торговле наркотой. Но наркота - это настоящее дерьмо. Когда пробуешь впервые, все замечательно. Просто куришь, никаких последствий.

Удивительно, но я абсолютно согласен с каждым его словом, хотя и понимаю, что сделаю сейчас почти все, что угодно, лишь бы получить немножко героина. У меня под кожей будто мурашки бегают по всему телу. Это - исключительно физическое явление, что-то вроде того, что боксеры называют «мышечной памятью».

Сикер таращится на обложку «Улисса» с мрачным интересом, будто пытаясь узнать о содержании книги, не открывая ее. Затем смотрит вверх, отбрасывает волосы на спину и продолжает: - Я, значит, считаю, что «Дураки и лошади» - это полное дерьмо.

Я вспоминаю свое сегодняшнее дерьмо - огромную какаху, которую я выжал сразу после завтрака. Вот она бы точно победила в нашем славном состязании у Гиллзланда. Сейчас все действительно происходит так, как должно быть. Чувствую я несколько неловко, а в целом - клево, как никогда. Пожалуй, это просто эйфория, но я чувствую какое-то досрочное облегчение. Мне классно, но я понимаю, что система в очередной раз выебала меня во все дыры.

Вот в чем моя проблема!

День двадцать шестой

Из-за нашей вынужденной изоляции и бесконечного дождя за окном я представляю, что весь мир затопило, а мы - последние из тех, кто сумел спастись. Будущее человеческой расы в наших руках! Мрачные, нерешительные звуки шедевра Боуи «Low» звучат в унисон стуку ливня по подоконнику.

Мы попрощались с Кочерыжкой. За завтраком мы дарим ему совместное письмо, в котором пишем, как сильно будем скучать по нему. Это еще одно упражнение от Тома, гения от реабилитации, где каждый из нас должен закончить предложение, написанное на открытке:

Я буду скучать по Дэнни потому, что ...

Я пишу от себя

... он - мой лучший друг.

Кочерыжка читает письма и обводит нас всех благодарным взглядом, но особое внимание то уделяет Одри и Молли. Молли уткнулась в какой-то журнал, Одри обкусывает ноготь на большом пальце правой руки. Он почему-то прямо-таки таращится на них. Когда все мы выстраиваемся в очередь для почти родственных объятий, он подозрительно долго держит в объятьях взволнованную Одри, а затем - Молли, которая морщится так, будто ей больно. Даже Тощей достается от его зашкаливающих чувств. Он едва сдерживает слезы и смятение, не отводя от девушек трогательного взгляда.

После того, как Кайфолом с усилием сжимает челюсти, я догадываюсь, что этот мудак что-то выкинул другу на прощание!

Приезжает такси, и мама Кочерыжки, Коллин, забирает его от нас. Я даже духом упал под ее пристальным, оценивающим взглядом, когда задерживаюсь на пороге, чтобы помахать парню рукой. Когда такси отправляется по знакомой всем нам гравийной дорожке, Кочерыжка грустно смотрит назад, на наш маленький сумасшедший дом. Кайфолом тянет меня в свою комнату. Его сгибает пополам от хохота, он не может даже говорить.

- Ты ... ты видел ... рожу? Ой, бля, неужели ... не видел? Господи.. Видел ... как он на девушек смотрел? Своими огромными щенячьими глазами? Как отчаянно их обнимал? - лает он сквозь смех.

Я медленно начинаю понимать, что он совершил.

- Я написал ему на открытке: «Я буду скучать по Дэнни потому, что он - самый красивый парень из всех, кого я встречала, кажется, я влюблена в него». Ха, я знал, что он на кого-то из девушек сразу подумает! Вот он, результат! Ты видел, которую он физиономию сделал?

Мне не оставалось ничего, кроме как присоединиться к Кайфолому в его истерике.

Бедный Кочерыжка.

- Сука ты ... Бедняга теперь с ума сойдет ...

- Положительный ответ, но это все - групповая терапия, - заливается смехом он.

- Да, но все базируется на искренности.

- Я только немного смазал социальные колеса нашего проекта.

Мы идем в комнату отдыха, хихикая, как шкодливые дети, а Том радуется по поводу нашего хорошего настроения.

На группе оценки прогресса мы обсуждаем журналы, которые Том попросил нас взять с собой. Конечно, написал что-то только я, а если и не только, то все очень технично это скрыли. Я озвучил свое порочное, но весьма и весьма правдоподобное предположение по поводу того, что все эти мудаки, вероятно, целую торчковую версию «Войны и мира» написали уже и заныкали у себя в комнатах.

Так мы в очередной раз огорчили Тома (такая уж, бля, у него хуевая работа!), и наша встреча закончилась обычным молчаливым пожиманием плечами, обгрызанием ногтей, тупыми шутками и виртуозными вульгарностями.

Мы с Кайфоломом придумали маленький план, поэтому я спрашиваю Тома, можно ли нам воспользоваться пишущей машинкой в его кабинете.

- Хочу начать писать роман, но почерк у меня просто ужасный, поэтому хотелось бы получить разрешение на использование пишущей машинки.

- Конечно можно! - отвечает он, радостно подпрыгивая от перспективы обсуждения раскрытия моего истинного «я» во время терапии. - Чувствуй себя, как дома. А я прослежу, чтобы тебе никто не мешал.

Чувствуйте себя, как дома.

Бедный Том, мои журнал и дневник никогда не увидят свет, но пусть этот мудак и в дальнейшем думает, что у меня ожидается неизбежный прорыв. Вся соль в том, что я решил с помощью Кайфолома отомстить тем Карренам, моим старым соседям из Форта, за ту ужасную сцену, что они устроили на похоронах малого Дэйви и прокляли весь наш клан Рентонов. Я достаю свою печатную бумагу, которую получил от Норри Мойеса. А Кайфолом поможет мне составить деловое письмо, он даже принес свой верный словарь Коллинза.

Городской совет Эдинбурга, Жилищный Департамент

Ватерлоо-плейс, Эдинбург

Телефон: 031 225 2468

Директор Д. М. Гибсон

Мистер и Миссис Оливер Каррен

«Форт», кв. Д 104

Лейт

Эдинбург ЕН6 4HR

25 марта 1985

Уважаемые мистер и миссис Каррен,

как Вам уже, вероятно, известно, политика распродажи муниципального жилья, которую проводит сейчас центральное правительство Шотландии, привела к снижению уровня жизни в районах города, в результате чего некоторые граждане нашего города не имеют даже минимальных коммунальных удобств.

В соответствии с этим и исходя из необходимости обеспечения равных возможностей с нашей стороны для всех жителей города и в рамках программы поддержки поликультурного Эдинбурга, городской совет начинает инновационную программу, известную как «Жилая опека поликультурной Англии» («Ж.О.П.А.»). По этой программе наши сотрудники ищут беспризорные семьи, совет выделяет им помещения в уже существующих жилых помещениях (особое внимание мы уделяем семьям, принадлежащих к национальным меньшинствам) и дает им возможность совместного пользования коммунальными услугами вместе с состоятельными жителями нашего жилищного кооператива.

Нам стало известно, что ваша дочь недавно вышла замуж и уехала с вашего комнатного помещения по указанному адресу.

Настоящим уведомляем, что в понедельник, 15 Апреля 1985 одна комната в Вашей квартире перейдет в собственность господина и госпожи Ренджит Патель.

Кухня и гостиная и будут принадлежать исключительно Вам, поскольку в комнате новой семьи будет установлено новое кухонное оборудование. Однако это условие подлежит дальнейшему рассмотрению. Вы обязаны позволить совместное пользования санузлом господину и госпоже Патель, детям и родителям пожилых возраста.

Для облегчения процесса перехода к программе «Ж.О.П.А.» городской совет при поддержке Лотианского отдела образования организует курсы в языковом центре, расположенном неподалеку от Вашего дома, посвященные изучению бенгальского языка и культуры, которые, согласно условиям Вашего договора аренды, Вы должны посещать обязательно. Этот проект будет проходить под эгидой новой программы «Социальная унификация культурной Англии» («С.У.К.А.»). вам в скором времени сообщат адрес, по которому будут проходить учебные курсы, и дату начала занятий.

Вам дан срок в три рабочих дня, чтобы обжаловать это постановление. Для этого свяжитесь с г-ном Мэтью Хиггинсом по указанному номеру телефона с добавочным номером 2065, указав такую причину нарушения Д 104, «Форт», Каррен, «С.У.К.А.».

Спасибо заранее за понимание в этом вопросе, с нетерпением ждем дальнейшего сотрудничества с вами и другими членами Вашего кооператива в этом невероятном и чрезвычайно инновационном проекте.

Искренне Ваш,

J. M. Gibson

Д. М. Гибсон.

Директор жилищной ассоциации.

Контактное лицо, Хиггинс, был надзирателем из другого отдела. Норри ненавидит его так же, как и Карренов, поэтому, можно сказать, мы сделали ему услугу. Мы поставили точку и захохотали, как бешеные. В комнату сразу примчались, привлеченные нашей вопиющей фривольностью, Тощая и Том.

- Что случилось?

- Ведем журналы, как вы нам и приказывали.

- Не думал, что это будет так забавно ...

- Да, у нас случаются светлые моменты, - отвечает Кайфолом, подмигивая, как Роджер Мур, Тощей Амелии.

- Хорошо, мы можем использовать ваш опыт при групповой терапии, - любезно сообщает Том и Тощая вознаграждает его этим обожающий взглядом, который появляется у нее каждый раз, когда речь идет о ебаной групповую терапию.

День двадцать седьмой

Наша с Кайфоломом злобная диверсия, к сожалению, обязывает меня написать что-то для Тома. Поэтому прошлой ночью я не спал, смотрел на тоненькие деревья, озаренные светом месяца, который прокрался в наш сад через забор. Эта старая каменная стена свидетельствует о том, что когда-то здесь был возведен старинный дом, пожалуй, какая-то огромная вилла, которую снесли потом ради того, чтобы построить на этом месте эту отвратительную, утилитарную конструкцию.

Но, держа в руках ручку с черным блокнотиком и глядя в окно, я понимаю, что никогда не чувствовал себя таким сосредоточенным и живым. Примерно в таком состоянии я находился, когда писал эссе в универе, но все же это было не то.

Вместо того, чтобы строить план рассказа, ставить проблемные вопросы и приводить доказательства определенной гипотезы, теперь я свободно пишу о личных вещах, а потому чувствую, что истина уже близка. В рассказе можно использовать свой опыт, а можно придумывать собственные истории. Все равно, это тоже будет своеобразная правда, живущая в твоем сердце. Те случаи, которые ты придумываешь, объясняют и вносят ясность иногда даже лучше, чем те, которые случались с тобой в настоящей жизни.

Затем я возвращаюсь к «Улиссу». Если я и пройду реабилитацию, то это исключительно благодаря Джимми Джойсу; прекрасно оказываться каждый день в его версии Дублина. Когда-нибудь я поеду туда и увижу все собственными глазами.

Когда я погружаюсь в сон, меня будит Кайфолом - этот мудак, кажется, никогда не спит - и рассказывает, что отныне ему запрещено посещать индивидуальные консультации у Тощей и что он возвращается к Тому. Он не очень радуется, и я понимаю подтекст этой истории:

- Она сказала, что я веду себя недопустимо. Конечно, эта Снежная Королева просто боится, что однажды я порву ее целку. А я ей прямо в лоб сказал: «Хочу быть откровенным с тобой, Амелия. У нас есть проблема. У меня очень сильные чувства к тебе». А она мне сразу: «Это не соответствует нашим условиям». Блядь, она говорит как Далек: "Не-до-пус-ти-мо! Не-до-пус-ти-мо!».

- Блядь, Уильямсон, я сейчас расплачусь. Я только заснул. Это не могло подождать до утра?

Но так же я мог говорить сам с собой.

- А я ей говорю: «Ты не можешь запретить мне рассказывать о своих чувствах, не можешь прятаться за этой ледяной маской. Почему мне нельзя замыкаться в себе, а ты сама устанавливаешь границы всегда, когда это тебе удобно? Это - лицемерие. Это абсолютно нечестно!».

Несмотря на усталость, мне становится интересно.

- А она что? - спрашиваю.

- Ой, да обычную всякую хуйню начала нести: о том, что она здесь для того, чтобы облегчить мой процесс реабилитации, о том, что это я манипулирую и обманываю ее - сам знаешь эту ее пустую болтовню. Сказала, что мне еще нужно научиться относиться к женщинам не только как к объектам сексуальной страсти.

Я все усилия приложил, чтобы остаться серьезным: - А ты ей что?

- А я ей говорю: «А кто здесь говорил о сексе?» Сказал, что не собирался соблазнять ее, что меня обвиняют в том, чего я не делал даже близко. Согласился, что для нас обоих это недопустимо, так как между нами должны быть исключительно отношения пациента и врача, это испортит мою реабилитацию и подорвет ее репутацию в этом проекте; а я слишком уважаю ее, чтобы допустить такой ошибки. Сказал, что я рассказал ей о своих чувствах только для того, чтобы добавить искренности нашим консультациям, а она просто меня неправильно поняла.

- Прекрасно. Ты - больной на всю голову, но настоящий ебаный гений. А она что тебе сказала? Что ответила?

Я вижу, как он пытается скрыть свое негодование, но потом решает все же похвастаться:

- Она растерялась, поэтому я немного нажал на нее, мол, я бы не против встретиться с ней после завершения программы, но предполагаю, что у нее уже, наверное, есть парень, даже какие-то серьезные отношения ... Она сидела молча, но я прочитал по ее лицу, что у нее никого нет. А я тогда дальше: «Я хочу встретиться только как с другом, выпить кофе, пообщаться. Это - все, о чем я могу просить на этой стадии». А она в ответ смотрит на меня так непостижимо и говорит: «Ты еще так молод, Саймон ...» А я ей в ответ: «Ты тоже очень молодая девушка ». - «Думаю, я немного старше, чем ты думаешь», - отвечает она. «Странно ... Мне казалось, мы где-то одного возраста, - ответил ей я. - Наверное, принимая во внимание твое образование, ты действительно на год или два старше меня, но это неважно ». - «Да, - переходит в контратаку эта ледяное стерва - это действительно неважно, потому что теперь наши рабочие отношения скомпрометированы. Я договорюсь, чтобы Том взял тебя обратно на индивидуальные консультации». Я забегал по комнате, потому что искренне запаниковал с этого момента: «Блядь, я совсем не могу общаться с ним так, как с тобой». И знаешь, что она мне ответила?

- Нет. Что?

- «Именно то, как ты общаешься со мной и как относишься ко мне, и есть суть нашей проблемы». Больше она мне ничего не сказала.

И снова он проводит большую часть ночи на моей кровати, наслаждаясь собственным монологом, будто он хочет оправдать все дерьмо, о котором мне рассказал. Через некоторое время я перестал совсем разбирать, что он несет, но вот в чем неожиданность - я не хочу, чтобы он уходил, потому что его голос странным образом успокаивает меня и помогает заснуть. Но несколько раз он хлопает мне по лицу, когда я погружаюсь в сон, поэтому я посылаю его на хуй. Но когда он идет в свою комнату, я опять не могу сомкнуть глаз.

День двадцать восьмой

Сколько еще продлится этот ебаный дождь? Кажется, так хуево мне за время здесь не было. Сколько можно смотреть на эти костлявая ветви, на котором пережидают дождь птицы, не имеющие теперь пути к небу? Сколько можно видеть ебаные облака, нависающие даже не над земной твердью - над всей твоей жизнью?

У меня депрессия. Чувствую, как Нил Армстронг, который гуляет по Луне в скафандре, оглядывается по сторонам через толстое стекло и видит всю Вселенную. Армстронг, Олдрин - все космонавты, кроме того третьего мудака, которого никто не знает и который прошел весь тот путь, но так и не выходил за пределы командного модуля - не понимаю, чего они вернулись обратно?

День тридцатый

Завтрак: овсянка, тост, чай.

Медитация: трепетная, неконструктивная дрочка в моей комнате, сплошное разочарование.

Группа оценки прогресса: Молли обращается с Одри пассивно-агрессивно, сознательно заставляя ту чувствовать себя неудобно, не желая раскрываться перед нами.

- Мне просто жаль тебя, Одри, когда ты сидишь одна-одинешенька и как молчишь, я знаю, ты многое можешь нам рассказать, хотя сейчас и не рассказываешь ничего на групповых занятиях. Я вообще чувствую себя очень одинокой, потому что я - единственная девушка, которая выступает во время групповой терапии.

Одри обкусывает кожу вокруг ногтей.

Без комментариев.

Том медленно кивает и обращается к девушке: - Одри, как ты себя чувствуешь?

Она поворачивается к нему и уверенно говорит:

- Я заговорю тогда, когда сама того захочу, а не тогда, когда мне укажут другие.

Затем она вознаграждает стальным взглядом Молли. Та шокирована так же, как и мы, но сразу затыкается и корчится на своем стуле. О, как клево это видеть, какое наслаждение!

ОДРИ РУЛИТ!

Группа обсуждения зависимости: Молли Блум после психической атаки снова обрушилась на наш патриархат. В ее круг зрения попадают старые враги - Сикер и Лебедь.

- Как они могут быть членами нашей группы, когда распространяли наркотики? Если они растили в людях привычку - о, простите, зависимость от наркоты? - спрашивает она Тома.- Я этого не понимаю. Вообще не понимаю.

Они бесстрастно сидят на стульях, наслаждаясь ее гневом. Но меня уже утомила постоянная критика с ее стороны по отношению к нашим ребятам, которые действительно были когда-то дилерами. Что бы с нами произошло, если бы не они? Страшно подумать! Героин, героин, героин – как мы любим его! Это очищенное, белое дерьмо, которое мы так радостно принимали у Джонни! Он называл его китайским беленьким, хотя ни для кого из нас не было секретом, что его изготавливали значительно ближе к нашим краям, точно не на Востоке. Для меня это была любовь с первого взгляда, свадьба после первого поцелуя. Да, я люблю героин. Жизнь становится лучше, когда ты под кайфом.

- Наверное, дело в том, что наша зависимость нам всем чем-то нравится, - ввертываю я, вдруг испугавшись того, что я заговорил, как Том.

А он сразу добавляет:

- А разве природа вашего заболевания не такая?

- Это - не заболевание.

- Ладно, скорее состояние, - соглашается он, показывая пальцами мнимые «лапки» и наблюдая за нашими лицами, на которых четко написано «нам-похуй-как ты это называешь», - если вам удобнее пользоваться таким названием.

Он немного молчит, потом продолжает:

- Вообще-то цель нашего обсуждения - не медицинский аспект вашей зависимости.

Не могу удержаться и поднимаюсь на стуле с видом триумфатора, и все громко вздыхают от моей бестактной выходки.

Замечательное выступление, Рентон, думаю, Карзон еще долго корить себя за то, что допустил такую роковую ошибку.

Индивидуальная консультация: чувствовал хуево, а потому не выдал ничего «значимого». Том спросил меня о личных отношениях. Мне неудобно было рассказывать ему о своей семье, Фионе и Хейзел, поэтому я все время вяло болтал о Шарлин, описывая ее как «любовь всей моей жизни». Кажется, его очень смутил тот факт, что я назвал ее «профессиональной воровкой».

- Что тебе нравилось в ней?

- Волосы. Они были просто невероятные, настоящая сила природы. Еще у нее попа была хорошая, все при ней.

- А как насчет личных качеств?

- Мне нравился ее профессионализм. То, как она могла обокрасть любой магазин, легко обходя любого охранника. Все они были мужчинами возрастной категории тридцати пяти - сорока пяти лет, поведением они почему-то мне всегда напоминали воров-любителей. Перебирая товары, они стреляли глазами по покупателям, оценивали их одежду, а уже после того смотрели внимательно за их лицами и руками. Если ты одет просто, тревожный радар срабатывает у восьмидесяти процентов из этих ребят. Если ты одет бедно, на твоей одежде видны какие-то местные ярлыки - они глаз с тебя не сведут. А бренд, например, «Адидас» на шмотках всегда утоляет их недоверие. Шарлин всегда носила с собой в сумке за спиной теннисную ракетку, производя впечатление спортсменки. Она всегда делала заметный макияж, когда собиралась на «дело», поскольку это поднимало ее ставки от портовой попрошайки до молодой представительницы Консервативной партии. Как ей не нравился хлам, который я тогда носил!

«Ты похож на вора-торчка, Марк», - всегда говорила она.

Наблюдаю, как мышцы на лице Тома медленно ослабевают и опадают.

Запись в журнале: Обзор моего нынешнего состояния

Признаю, мне до сих пор неясно, почему я стал употреблять героин. И я не согласен с тупой мыслью этого низменного неудачника о том, что это - болезнь.

НА САМОМ ДЕЛЕ, ЭТО - СМЕРТЕЛЬНОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ.

И я сам сделал это с собой. Пожалуй, глупо я тогда отказался от университета, возможно, сейчас я был бы уже помолвлен с какой-нибудь прекрасной девушкой. Да, можно, конечно, называть зависимость недомоганием, углубляться в медицинскую сущность этой проблемы, но теперь, когда я пережил детоксикацию, официально у меня больше нет физической зависимости от героина. Однако сейчас мне хочется этого дерьма, как никогда; мне хочется снова влиться в наше семейное наркоманское общество: хочу покупать, варить, ширяться и тусить вместе с другими человеческими подобиями. Хочу бродить по городу ночью, как вампир, отыскивая запущенные гнезда и заброшенные лачуги, обсуждать всякое дерьмо вместе с другими психически неуравновешенными типами. Как я мог выбрать этот вид деятельности, вместо любви милой девушки, походов в кино, общения с нормальными друзьями парой бокалов пива и игрой в футбол, ФУТБОЛ, ЕБАНЫЙ ФУТБОЛ вместе с корешами? Но таков был мой выбор. Моя психологическая зависимость сильна сейчас, как никогда. Героин разрушает мою жизнь, но он нужен мне.

Я не готов остановиться.

Но если я скажу это, собрав всю свою искренность в кулак, Тому или Амелии, игра будет окончена.

День тридцать первый

От нас уходит Лебедь: срок его заключения здесь кончился. Большинство из нас чувствуют облегчение, потому что этот мудак уже всех здесь заебал. Думаю, такой у него защитный механизм. Он чего-то боится: этот страх прячется где-то глубоко в его сердце, но он очень хорошо ощутим для всех нас. Ко мне он всегда хорошо относился, с тех пор, как мы вместе играли в футбол. Когда он заходит ко мне попрощаться, говорит, что хочет затариться опиумом и поехать в Таиланд.

Рассказывает сказки о восточных девушек, об их огромные глубоких влагалищах, и я совсем расклеиваюсь. Трудно слушать о чужих похотливых фантазиях, когда у самого пока нет никаких перспектив.

Сейчас я убил бы человека, лишь бы потрахаться хоть с кем-то.

Запись в журнале: О кражах со взломом

Надо быть честным с самим собой и признать я обожаю кражи со взломом! И даже не из-за финансового положения или политики классовых войн (хотя, конечно, я ненавижу - хочу ненавидеть - эти богатые роскошные дома).

Нет, в первую очередь мне интересно посмотреть, чем живут другие. Обычно я с уважением отношусь к местам, куда вламываюсь, и того же прошу от своих напарников.

В одном доме, судя по картинам на стенах и холодильнике, семья, на тот момент отдыхала в теплых краях, была очень милой, и поэтому я оставил им записку, где извинялся за неудобства и эмоциональные травмы, которые я нанес им своим поступком. Я отметил, что в этом нет ничего личного, что мне просто нужны деньги, объяснил, что мы очень легко попали в их дом, и даже выложил азы использования сигнализации в домашних условиях.

Поведение, которое я показал в своем последнем доме, который принадлежал тому королевском адвокату, где я написал на стене какую-то хуйню о Ча (исключительно для того, чтобы произвести впечатление на Бэгби, который мог тогда больших дел натворить), в общем мне не присуще.

Я знал, что поступаю неправильно, но мне всегда нравилось думать о себе как о госте, а не о воре.

День тридцать второй

Скучаю по Кочерыжке и Лебедю (последнего, вероятно, не хватает здесь только мне). Кизбо впал в глубокую депрессию. Твердит все время одно и то же дерьмо. Каждый раз мне кажется, что сейчас он расскажет нечто чрезвычайно важное, и я сажусь рядом с ним, насторожив уши, а он снова и снова возвращается к тем временам, когда Мойра и Джимми заперли его на балконе в Форте. Люблю этого парня, но он начинает меня раздражать, и я ловлю себя на мысли, что постоянно стараюсь избегать его компании.

Теперь я даже сочувствую Тому и Тощей: видимо, они чувствуют себя так же постоянно в этом проекте. Но хуй с ними, им за это неплохо платят.

Запись в журнале: О маме и бабушке

Однажды мама повела меня к дантисту. Мне было лет десять. Было очень жарко, и мы остановились в садах Принцесс-стрит, чтобы заказать чай для нее и сок для меня. Какая-то группа туристов спросила у нас на ломаном английском дорогу куда-то там, а она ответила им на изысканном французском, и в них завязался разговор.

Потом, когда они ушли, я увидел на ее лице выражение вины. Она огорчилась из-за того, что сделала такое передо мной. А я все расспрашивал ее, где она так прекрасно выучила французский, и никак не мог успокоиться. Постепенно она рассказала, что даже получила стипендию, когда училась в школе для девочек имени Джеймса Гиллеспи, но ее сука-мать, старая бабушка Фитцпатрик, не пустила ее. Сказала, что это «слишком далеко» от Пениквика, целыми «двумя автобусами» придется ехать. Хуже всего, что я ответил тогда маме: «Наверное, это к лучшему».

Даже тогда я подумал: «Хуй там, к лучшему».

День тридцать третий

После завтрака к нам присоединились новички. Маленький мальчик, который чуть запинался, когда говорил, и постоянно пускал слюну, и очень толстая телка, даже толще Кизбо. Никогда не поверю, что она - героинщица, это я точно говорю. Но в этой ситуации меня никто не спрашивал, а я и не хотел привлекать лишнего внимания, а потому решаю помалкивать.

С удивлением замечаю, что даже сочувствую этом бедному дуэт - они такие одинокие, такие напуганные. Понимаю, сейчас они чувствуют себя очень жалко и неловко, но все равно эти люди мне чужие, они как бы вторгаются на мою сцену.

День тридцать четвёртый

Вечером всегда кто-то ссорится, поэтому каждый завтрак начинается с слабых, неуверенных попыток помириться. Каша сегодня вкусная, густая, а не водянисто-комковатая, как всегда.

Молли, которую до сих пор регулярно трахает Кайфолом, огорчила Сикера, который, как настоящий альфа-самец, считает, что первым должен получать все, что ему заблагорассудится. В человеческом обществе все гораздо сложнее, чем в царстве зверей, и поэтому ему приходится довольно сложно. Здоровяк не всегда становится лучшим торговцем; нет, даже не так - он почти никогда не станет таким, потому что в очереди на секс его точно оставит позади хороший парень, чрезвычайный успешный трахарь, спортсмен, юморист или интеллигент. Поэтому совсем не удивительно, что они с Молли постоянно грызутся.

Мы с Сикером все еще занимаемся физическими упражнениями. Этого ритуала мы придерживаемся значительно внимательнее, чем групповых или индивидуальных занятий с Томом, в последнее время еще глубже вгоняющих меня в депрессию. На днях, когда я попытался рассказать этому мудаку свою историю, он просто не захотел меня слушать.

- Блядь, тягай гири молча.

Я достаточно хорошо разбираюсь в психопатах благодаря Бэгби, чтобы почувствовать момент, когда они готовы сорваться, а потому молча возвращаюсь к упражнениям. А когда я занимаюсь физическими нагрузками, чувствую, как кровь обжигает мои вены, ускоренно двигаясь по моему телу, мое настроение мгновенно улучшается.

Так что я был спасен от известного городского наркодилера!

Он стоит рядом со мной, пристально следя за моими движениями темными, нахмуренными глазами, готовый схватить гантели и перейти в атаку сразу, как я допущу ошибку. По иронии судьбы, благодаря упражнениям с гирями мои вены сейчас очень хорошо заметны, прямо выпячиваются, перекатываясь у меня под кожей. Интересно, станет ли это для меня настоящей мотивацией?

На прошлой неделе я нашел в шкафу скакалку и теперь каждый день работаю по программе, обычной для боксеров - три минуты прыгаю, затем минуту отдыхаю, затем отжимаю шесть подходов веса и в конце концов отрабатываю отжимания в упоре и качаю пресс. Я настаиваю и уговариваю Сикера тоже позаниматься со скакалкой, несмотря на его циничное отношение.

Удивительно смотреть, как он скачет на заднем дворике, обнаженный по пояс, с связанным в хвостик волосами и в солнечных очках, которые до сих пор никогда не снимает.

Стал больше писать в журнале. Думаю, что со мной произойдет, когда я выйду отсюда. Пожалуй, поеду работать вместе со стариком в Оргрейв.

День тридцать пятый

Опять чувствую себя прекрасно! Скакалка рулит. Никак не могу остановиться во время индивидуальных встреч с Томом. Хотя я знаю, что завтра, наверное, я сам с собой не соглашусь, но сегодня он кажется мне невероятным парнем. Он прочитал «Ночь нежна», и я очень рад, что здесь можно хоть с кем-то поговорить о книгах, фильмах и политике. Бесконечная дискуссия о Скорсезе и Де Ниро, в которой он утверждал, что лучший фильм этого дуэта - это «Таксист», а я выступал за «Бешеного быка».

- «Таксиста» снимал Шредер, - настаиваю я, - это он - тот гений, который стоит за этим шедевром.

После обеда я отдыхал в саду, в то время как все идут смотреть «ящик». Длинные вечерние тени от низких ветвй деревьев, воробьи прыгают по травке, собирая застаревшие крошки. Я почти не слышу гнусавых, скучных голосов этих торчков из-за громкого голоса телевизионного ведущего новостей.

Запись в журнале: Эрик (Эк) Уилсон из школы

Я учился тогда во втором классе, было занятие ебаного рисования, а учитель куда-то вышел. Я получаю два смачных удара по затылку, сопровождавшихся мерзким хохотом. Такое случалось уже не раз, поэтому я заранее знал имя моего агрессора. И вот я поворачиваюсь вокруг своей оси, инстинктивно выставляя перед собой тонкий нож. Хуяк! Прямо в руку Эка Уилсона. Ужас! Надо было видеть его ебаную рожу. Хуяк! Прямо в грудак. Хуяк! В живот. Последний удар. Раны были не тяжелые, но кровь лилась рекой, а Эк почти потерял сознание от шока. Как и я сам. Среди невольных свидетелей был, кстати, тот чувак из Форта, Гэри Маквей (покойся с миром), который похищал машины, просто чтобы покататься. Он забрал у меня нож. «Отдай его мне, Марк», - вежливо попросил он, пряча его затем в карман. Он крикнул всем, чтобы те сидели смирно и закрыли рты, и почти все послушались его, только пара сопливых мудаков выбежали из класса, когда вернулся наш учитель, господин Брюс. Я испугался, что он увидит кровь, и тогда приедет полиция, а меня заберут в тюрьму. Но прозвучал звонок, и Эк попросился выйти, нетвердой походкой плетясь в туалет. Он на меня не настучал, хотя после того неоднократно грозился меня убить. Но тогда он просто ушел и пошел искать помощи.

Через несколько дней я встретился с ним на географии. У меня не было ножа, я испугался, страх заполнил мои внутренности. Я ожидал физическую драку, и был уверен, что Эк мне рога на жопу натянет. Но нет - он сел рядом со мной и угостил конфетками – лимонным щербетом, это я помню, как сейчас, и сказал, что «всегда считал меня другом»... Конечно, это был полный бред.

Я сидел, наслаждаясь молчанием и вкусом конфет и черпая силы в его отчаянном страхе, и мой страх растворялся так же, как фруктовый десерт в моем рту.

День тридцать шестой

Теперь вещи собирает Кайфолом, он забирает с собой все, даже словарь Коллинза. Этим инструментом просвещения многие владели до него, но в его руках он приобрел могущество револьвера. Его сестра Карлотта заберет его на своем Датсане. Какая она горячая штучка ... Я сорок раз на нее дрочил потом ночью! Точно говорю! Ее несколько огорчили мои неприкрытые ухаживания. На каком-то этапе я даже обнял ее за обнаженные руки и ощутил аромат ее черных сияющих волос. Хотел просто почувствовать как можно больше. Она захихикала, и Кайфолом даже оторвался от последнего разговора с Молли, которой разбил сердце, чтобы полушутя-полусерьезно дать мне в ребра.

- Хорошо присматривай за моим другом, - прошу я Карлотту, искренне обнимая своего друга и наслаждаясь его неловкими, беспомощными попытками извернуться в моих накачанных руках.

Я уже очень давно подружился с этим мудаком, а потому спокойно мог нежно посматривать в сторону его сестер и даже матери, пока та не поправилась. Раньше к ним домой можно было попасть только тогда, когда тот мудозвон, его отец, куда-то выходил. Если он возвращался, то сразу насмешливо спрашивал: «О, это твой друг из Форта?» Сноб, сука, типа Банана-Флэтс были фешенебельным районом! Всегда стоял за дверью, пока Кайфолом собирался, и меня всегда осмеивали в коридоре местные ребята, которые точно знали, что я живу на другой стороне Джанкшн-стрит.

- Веди себя хорошо, - приказывает мне Кайфолом, прищурив глаза, - и мы увидимся через несколько недель.

- Меня выпускают на следующей неделе, - напоминаю я.

- Я еду в Италию, на этот раз - на самом деле. Поэтому сделай мне одолжение, выбирайся из этого дерьмового болота, - просит он, презрительно окидывая взглядом раскидистые деревья, которые верхушками достают до мрачного серого неба, а потом поворачивается к смущенной Молли.

- Позвони мне сразу, как вернешься в страну! - обнимает она его своими тоненькими ручками.

Из-за ее плеча мне видно его морду. Он подмигивает мне и шепчет ей на ухо: - Ты просто пытаешься остановить меня, крошка моя. Просто пытаешься остановить.

Затем он резко вырывается из ее объятий и идет к машине.

Мы смотрим, как они едут. Молли в отчаянии бежит внутрь. Том осторожно кладет мне руку на плечо.

- Дэнни уехал, Свон, а теперь и Саймон. Но держись, ты освободишься следующим.

В комнате отдыха я вижу Молли, она разбита, Кизбо утешает ее, став у меня на пути к сексу.

Я иду в свою комнату и беру в руки книгу.

Мой покой нарушает Тощая, которая сообщает, что у меня сейчас должна произойти встреча с Молли. Не понимаю, о чем она, и, видимо, это отражается на моем лице, потому что она объясняет: «С другой Молли».

Другая Молли - статная англичанка с лошадиным лицом, ее полное имя я - Молли Гривз, она - внештатный психолог из клиники. Эта Молли как две капли воды похожа на нашу Молли. Впервые я встретился с ней в больнице, когда отвечал на ее осмотрительные, но настойчивые вопросы с вялой податливостью. Сейчас я более подготовлен и могу оказать достойное сопротивление, поэтому наша консультация проходит не слишком гладко.

Ночью я сажусь у подъезда с гитарой и смотрю в чернильно-черное небо, но струна рвется, и мне ничем ее заменить, поэтому моя одинокая вечеринка очень быстро подходит к концу.

День тридцать восьмой

Том заглядывает мне в самую душу. Меня должны выпустить в следующей неделе, но он не просто записывает меня на тупые консультации с психологом, он еще и сам меняет тактику, становится агрессивным. Сегодня он смотрит мне в глаза и холодно приказывает:

- Не ври себе, Марк.

- Что? - Его реплика просто сбивает меня с ног, и я снова вспоминаю Большую Ложь, готов прибегнуть к ней, как только он еще немного нажмет.

- Поработай со мной.

- Что ты имеешь в виду?

- Ты же умный парень. Но не настолько умный. Для такого опытного и начитанного человека ты слишком долго не можешь понять, почему сделал с собой такую страшную вещь.

- Думаешь? - вызываю его на бой я, хотя и знаю, что мудак прав.

- Ты не знаешь, почему стал наркоманом, и это выбивает землю у тебя из-под ног. Это незнание порочит твое интеллектуальное достоинство и уважение к себе. Он будто под дых мне заехал. Потому что это опять правда. Я был озадачен, но более того, немного шокирован тем, как он резко повернул к этому более конфронтационному подходу, так и тем, что он сказал.

СУКА.

Я потрясен, а я едва слышу собственный ответ из-за громкого стука крови в моем мозгу, мне остается только одно - прибегнуть к пустословию. Несу что-то типа:

- Не могу понять этого ебаного мира. Мне плохо здесь, в этой дыре, которую мы сами создали и которой нам уже никогда не выбраться. Вот что порочит меня. Я просто не хочу вмешиваться в мирские дела, хочу «выбыть», если тебе нравится этот ебаный хипповский термин!

Получилось даже эмоциональнее, чем я планировал.

- Это ненормально для такого молодого парня, - отвечает Том. - Ты просто в депрессии. Почему ты в депрессии, Марк?

Черт, ничего не могу придумать.

- Из-за этого мира, - отвечаю я.

- Нет, дело не в мире, - многозначительно качает головой он. - Да, нам не очень легко живется, но такие люди, как ты, могут сделать наш мир лучше. Кроме того, ты достаточно умен для того, чтобы преодолеть любое давление общества. Так в чем дело?

- Мне хорошо под героином, - сообщаю я, приводя следующее положение Большой лжи. –а я люблю, когда мне хорошо.

- Ты сейчас дорос до того возраста, когда все понимают, что этот мир - хуйня и его уже не изменить. Так учись жить с этим. Повзрослей уже, - настаивает он с каким-то новым холодным, стальным взглядом. – Дай себе справиться. Что скажешь?

- Это скажу, - закатываю рукава я и показываю ему огромный рубец на сгибе локтя.

Большая Ложь.

Мы все играли в одну и ту же ебаную игру под названием «реабилитация». Мы все должны мириться с мифом, согласно которому мы все хотим прекратить употреблять героин.

Но мало кому из нас (если вообще такие были) не похуй на эту ересь. Мы хотели только очиститься, чтобы вернуться к наркотикам, но употреблять теперь меньшем, умеренном количестве. Господь с вами, кто здесь хотел забыть о героине?! Мы хотели только получить новое право на существование в те тяжелые времена, когда нет денег или наркоты. Успех этой игре основывался на нашей способности прожить без героина и их способности верить в миф, что все мы хотим избавиться от зависимости и окунуться в новую жизнь, свободную от наркотиков.

ЭТО И ТОЛЬКО ЭТО.

Разве что Сикер хотел несколько другое - найти себе тихое место на Тенерифе, чтобы холодная зима не беспокоила металл в его теле.

Пишу о том приключении в Йоркшире вместе с отцом. Эти страницы - мое убежище, без них моя жизнь становится невыносимой. Ради эксперимента я пробую излагать свои свободные мысли в виде романа, записывая все события, которые каким-то образом повлияли на меня.

Запись в журнале: Размышления об Оргрейве

Даже невероятная жесткость этого старого неубиваемого дивана не может помешать моему телу расслабиться и погрузиться в воспоминания. Она напоминает мне об университетском общежитии в Абердине; о том, как я лежал в темноте, нежась в возвышенной свободе от страха, который заполнял мою грудь, в то время как скользкий комок мокроты внутри все рос. Что бы я не слышал за окном - скрип автомобилей, что ездили туда-сюда по узким улицам, и свет от их фар, который иногда заглядывал в эту старую затхлую комнату; пьяниц, которые бросали вызов всему миру орущих свои серенады; душераздирающие крики котов, которые прибегали к своим мучительным развлечениям, - я верил, что все равно не услышу этих звуков.

Ни кашля.

Ни крика.

День тридцать девятый

Великая драма - оказалось, что вчера ночью Скрил отправился в самоволку. Утром он вернулся под кайфом с глуповатой улыбкой на морде и закипевшей кровью под большим сопливым носом. На все наши вопросы только плечами пожимал. Судя по его виду, он разжился в Киркелди каким-то царским героином. Как по мне, этому мудаку надо медаль дать за такую похвальную инициативу.

Где-то полчаса он служит нам плохим примером, достойным разве что осуждения, а потом приезжает полиция и забирает его в тюрьму.

Мы собираемся на внеочередную группу оценки прогресса, чтобы обсудить - как и следовало ожидать - «наши чувства» по поводу этого случая. Эмоции зашкаливают, Тед, который сильно сблизился со Скрилом, кричит на Лена, Тома и Амелию, дергая всех присутствующих, и называет их «ебаными стукачами». Молли визгливо повторяет, что Скрил «всех сдаст». Что ж, этот мудак предал меня лично уже тогда, когда вырвался отсюда и ширнулся у каких-то таинственных знакомых. Я бы точно убежал с ним, если бы он признался заранее. Но я - от природы похуист, поэтому сохраняю спокойствие и равнодушно говорю: «Его больше с нами нет. Не вижу никакого смысла что-то обсуждать сейчас или спорить. Нам остается только смириться с его поступком».

Толстуха - ее зовут Джина - очень посвежела во время детоксикации, но пиздит все время, уже сил нет терпеть - все ноет: «О, как мне плохо, я этого не переживу ... » Она всегда прячет ладони под свою толстую задницу, прижав локти к бокам. Второй новенький робко представляется - его зовут Лехлен, или просто Лехи. Раб системы, думаю я о нем, когда узнаю, что он находится под опекой государственных органов.

Молли с Тощей Амелией, кажется, стали лучшими подружками - мисс Блум теперь превратилась чуть ли не на клона своей подруги, настолько похожими стали их поведение и даже жесты. Вечером в комнате отдыха она начинает нести что-то о «разрушительных отношениях, которые вызывают несоответствующее поведение», и о том, что она бы «никогда не связалась с такими ребятами, как Брэндон или даже Саймон, снова ... Он изысканными словам ввел меня в заблуждение».

Как быстро все забывается! Да, я не скрываю презрительной улыбки, пялясь на эту дуру и зная, что если бы сейчас Кайфолом вошел в ее комнату, ее трусы мгновенно оказались бы где-то в районе колен.

- Хорошо, что ты научилась хотя бы чему-то, - отзывается Сикер и мрачно улыбается мне своей заговорщической улыбкой, пока Кизбо сосредоточено обгрызает сухую кожу вокруг своих окровавленных ногтей.

- Да, я получила неплохой урок! - напоминает она, презрительно смотрит на нас, но почему-то сразу успокаивается.

День сороковой

Сегодня в нашем «гнезде» происходит обмен: ВЫХОДИТ: Сикер, ПРИБЫВАЕТ: старый лейтовский знакомый, вечный хиппи Деннис Росс и какой-то мудак из Сайтгилла, Алан Вентерз, чем-то похожий на грызуна. По кому я точно буду скучать, так это о Сикеру (и опять я оказываюсь единственным членом фан-клуба человека, которого выпустили из нашего дурдома) - преимущественно потому, что теперь мне будет труднее поднимать свою тушку каждое утро и заниматься физическими упражнениями.

День сорок первый

Еще одно прекрасное утро, я встаю раньше, чтобы успеть позаниматься и с гирями, и со скакалкой. К моему удивлению, в дворике с появляется Одри. Она напоминает мне ту девушку Боуи своими серыми глазами. Скажи мне что-то, скажи хоть слово ... Но она присоединяется ко мне в привычной уже тишине, берется за гантели, немного прыгает через скакалку. А потом мы садимся на скамейку в саду и говорим. Одри не сказала этого прямо, но я понимаю, что отсутствие Сикера ее, мягко говоря, не огорчает. Конечно, я понимаю почему. Мы еще немного болтаем и идем на завтрак, остальные приветствуют нас на входе какофонией аплодисментов и криков.

Сегодня в меню: яичница и на удивление съедобные вегетарианские сосиски под тонной коричневого кетчупа. Обратная сторона монеты: этот Вентерз сидит отдельно от остальных, но все дрожит так, что всем становится жутко. Одри и Молли заметно испугались - кто знает, что он выкинет? С этим парнем точно не все в порядке. Впрочем, это не моя проблема.

В конце концов, я закончил с Джойсом и теперь перехожу к Карлу Роджерсу. Он оказывается интересней, чем мне раньше казалось, я хочу дочитать эту книгу до того, как выйду отсюда, Тому это будет приятно.

День сорок второй

Целых полчаса льет, как из ведра, пока дождь не прячется снова в серебристом небе, покрытом пухлыми рваными облаками.

Одри стала моей новой компаньонкой в физических упражнениях вместо Сикера. По окончании мы всегда садимся в саду и говорим о музыке и жизни. Она рассказывает мне, что работала медсестрой у неизлечимых больных, но попала в серьезную депрессию и начала тырить морфий из государственных медикаментов.

Так мы с ней подружились, и мне пришлось исключить ее из списка «особенно желаемых». Нельзя дрочить на друзей, даже если у них есть сиськи и влагалища, - со мной такое не проходит.

От нас уходят Молли и Тед. Срок их пребывания здесь кончился. Тед подходит ко мне и говорит: «Сначала ты мне не нравился, потому что мне казалось, будто ты весь такой напыщенный и отвратительный, все время тусил отдельно от всех и не хотел общаться. А потом я понял, что тебе просто нужен покой, чтобы пережить эту историю по-своему».

Я на удивление искренне обнимаю его. Еще больше меня удивляет Молли, которая тоже раскрывает передо мной объятия, целует в щеку и говорит: «Мне будет не хватать наших споров, бля». Я чмокаю ее в ответ и желаю всего наилучшего. Тед и Молли - это те два человека, которые нравились мне меньше всех в нашей первой группе, но я буду скучать по ним, потому что новый состав мне точно не нравится. Слава Богу, я съебываю отсюда в четверг. Дождаться не могу.

Никак не могу решить, чем сейчас заняться - почитать Роджерса или написать еще немного о Оргрейве.

День сорок третий

Кизбо выпускается из наших наркоманских курсов избавления от зависимости с красным дипломом, но я что-то не вижу у него особой радости по этому поводу.

- Держи нос по ветру, друг, - поддерживаю я его, - тебе скоро исполнять соло на барабанах в нашей обновленной фортовской группе. Самые крутые лыжники.

- Самые крутые лыжники ... - мрачно отвечает он.

И что происходит с этим толстым джамбо? Какая у него расстроенная рожа! Он просто разбивает мне сердце! Прежде чем уйти, он обнимает меня, по всем признакам напоминая мне толстого, выбритого, вспотевшего медведя.

- Я буду скучать по тебе, - признается он так, будто мы никогда не увидимся!

Затем этот жирный мудак передает мне конверт. Когда я его открываю, то вижу в нем тот групповой снимок всей нашей компании в футболках «Волков».

День сорок четвёртый

Брайан Клоу сорок четыре дня провел в составе сборной Лидса. Сейчас я чувствую себя им, никак не меньше. Совсем скоро я оставлю этот клуб по интересам. Совсем скоро я вернусь к обычной жизни. Сразу вспоминаю высокопарного Джона Купера Кларка, точнее - его номер «Бизли-стрит», где прозвучали такие слова: «Жарко под воротничком -инспектор звонит ... » Да, сегодня мы ожидаем целых трех инспекторов - одного из Национальной службы охраны здоровья, второго - из отдела социальной работы и третьего - из соответствующего шотландского министерства. В «Дейли экспресс» наталкиваюсь на крохотную заметку о «побеге» Скрила - в ней говорится о «наркоманском пятизвездочном отеле». Завершается эта новость доброжелательным примечанием о том, что это гнездо надо закрыть. Лен рассказывает, что прямо за воротами каждый день тусит какой-то ебаный педофил с блокнотом и умоляет о каких-нибудь комментариях по этому поводу.

Удивляюсь, как ебаные мудилы (пресса) могут писать такое дерьмо, а эти слабоумные отбросы (общество) вдруг сплачиваются в совместных усилиях в борьбе с этой проблемой, пока оппортунистическая дрянь (политики) вдруг забывает об общем массовое движение. Так и живем в Британии. И поэтому сейчас нужно «полностью пересмотреть существующие условия».

Впрочем, если честно, мы все очень рады этой статье. Чувствуем, типа, знаменитостями, очень лестно отзываемся об этой странице желтой прессы. Как ветеран, большую часть групповой терапии говорю именно я, хотя и Одри добавляет пару слов, и Деннис Росс, старший, опытный и авторитетный член нашего маленького сообщества, тоже вносит свою лепту (в саду, полном евнухов, даже чувак с двухдюймовым членом начнет хвастаться). Но мы видим лицах наших наблюдателей, дела не так хороши. Что усугубляет обстановку.

Том, Амелия и Лен очень нервничают. Проект могут прикрыть. Я отказываюсь идти к «экстренное собрание дома», потому что мне не хочется жевать эти обычные сопли - я хочу посмотреть новости. В последнее время была проведена масштабная героиновая облава, и полиция вместе с политиками выстроились в очередь, чтобы отсосать друг у друга, крича в один голос: «Мы победили в войне с наркотиками»

Ага, как же. Конечно, вы выиграли. Тупые подонки.

День сорок пятый

И следующий участник программы «Реабилитация» - это ... не кто иной, как мой старый друг Майки Форрестер! Опять он будет извиваться и потеть в своей комнате со следующей недели, будет мешать всем на пути и бояться собственной тени.

Я замечаю в его глазах страх и печаль. «Лучшей кандидатуры и найти нельзя было», - думаю я.

Затем он замечает меня, и его глаза горят от счастья, он бежит ко мне и кричит: - Марк ... как ты?

Он весь дрожит, постоянно на стреме.

- Что здесь происходит? - спрашивает.

И я понимаю, что только несколько недель назад я выглядел так же, один в один.

Поэтому я приглашаю его в свою комнату, где он садится на мою кровать и дрожит, весь покрыт мурашками, как общипанный цыпленок, пока я рассказываю ему, что здесь и как. Оказывается, он, это тупое чмо, ворвался в аптеку в Либертоне.

Этот мудила начинает рассказывать мне все, что случилось, пока меня не было, и я даже стараюсь слушать его, но думаю исключительно о маме с папой, которые приедут завтра и заберут меня из этого кошмара. Потом к нам заходит Лен, и у Майки из груди вырывается тяжелый стон, после чего я отвешиваю ему пинка в рамках программы физической реабилитации, и мудака отводят в его комнату, где его ждут долгие, очень долгие дни детоксикации.

Но мысленно я уже был далеко отсюда, поэтому начал собирать манатки заранее. В последний день я кладу в свою сумку дневник и журнал. Они стали мне хорошими друзьями, но сомневаюсь, что я когда-нибудь еще вернусь к ним.

Можно понять собственную жизнь задним числом, но жить надо только настоящим.

Я прощаюсь с Одри, которой остался еще одна неделя, говорю ей, что ее стратегическое решение посылать всех на хуй и скрываться от наставников – самое правильное из всех, которые я видел. Мы целомудренно целуемся, обнимаемся и обмениваемся номерами, и вот я уже шагаю в кабинет, где меня должны «выписать».

Постскриптум: День сорок пятый (обед)

Правду говорят: никогда, никогда не подслушивай, ведь можешь услышать что-то такое, чего не хочешь знать. Я собрал вещи и сел в холле, ожидая маму с папой, но вспомнил, что надо еще занести Карла Роджерса Тому. Двери его кабинета были открыты, и я услышал оттуда голос Амелии, она как раз говорила что-то о Кайфоломе. То есть она не упоминала его имени, но я сразу понял, о ком идет речь:

- ... постоянно манипулирует. Думаю, он бы создал себе собственную религию.

Я затаился под дверью, этот разговор притягивал меня, как огонь - бабочек.

Вдруг слышу, как ее тон меняется.- Но чего мы о Саймоне, сегодня от нас уезжает Марк.

Здесь я совсем замираю на месте.

- В перспективе я за него спокоен, - говорит своим пронзительным голосом Том. - Если он доживет лет так до двадцати шести - двадцати семи, это его тяготение к смерти исчезнет, он оставит свой экзистенциальный бред, с ним все будет в порядке. Если у него не будет передоза и он будет держаться как можно дальше от ВИЧ-инфицированных, просто перерастет эту привычку к героину. Он слишком образованный и глубокий человек; очень скоро ему надоест водиться с этими неудачниками.

Я не выдерживаю и захожу в комнату, дверь скрипят от каждого моего шага.

- Марк ...

Тощая (вот уж точное имя!) сразу стыдливо краснеет. Том старается сохранять спокойствие, но я вижу, как его зрачки расширяются. Оба искренне стесняются. О, я не просто поймал их с поличным, когда они обсуждали меня, я услышал из уст запрещенное слово «привычка» и это непрофессиональное и позорное «неудачник»! В любом случае, я наслаждаюсь моментом и протягиваю «Как стать человеком» Тому.

- Интересная книга. Тебе бы тоже не помешало почитать.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду в комнату отдыха, где устраиваю поверхностную сцену прощания со всеми этими мудаками, которых никогда больше не увижу. Из всех них для меня имеет значение только Одри, ей я говорю искреннее адью. Том остался в кабинете, видимо, ему слишком стыдно предстать сейчас на глаза недавнем своему пациенту.

Я выношу сумку на улицу, где жду мама и папа. Ванильно-молочные облака проплывают голубым небом, изредка закрывая собой яркое солнышко.

Сходи за моей спиной поскрипывают, и вот я вижу, как ко мне украдкой направляется Том, все так обеспокоен и расстроен. Видимо, хочет поцеловать и обнять меня на прощание: - Марк, слушай, извини меня ...

Он может взять все свои елейные заурядности и неискренние объятия и засунуть их в своей обманчивую вероломную задницу.

- Тебе никогда не понять моего гнева. Никогда, - отвечаю ему я, вспоминая почему-то Оргрейв и Бэгби. - Да, я нанес себе вред, едва не уничтожил себя, но я никогда не оскорблял тех, кто на это не заслуживал. И поэтому таких, как ты, мне никогда не понять - на вашей же стороне закон.

Я задыхаюсь от желчи, которая подходит к моему горлу, но продолжаю:

- Если бы я знал с самого начала, какая ты дрянь, то никогда бы не позволил тебе помогать мне разобраться со своей жизнью!

Здесь я слышу знакомый рокот мотора - и лица мамы и папы, такие радостные и сияющие, сводят на нет все мои слова. Всю ту боль, которую я им причинил, разрушают все мои пустые аргументы, все мое достоинство и уверенность в себе, уничтожают все мое мнимое благородство до конца. Но хуй с ними. Я отворачиваюсь от Тома и ебаного центра реабилитации и иду в сторону машины.

- Пусть тебе везет, Марк, - говорит Том. - Действительно, желаю тебе счастья.

Я злюсь на себя, но еще больше - на этого мудака. Ебаный лжец, коварный бюрократ.- Мы оба знаем, что ты сейчас пиздишь. Если бы ты хоть иногда думал о нас, все было бы иначе, - говорю я, пока отец выходит из машины. - А если хочешь сделать что-то полезное, лучше иди и присмотри за малым Вентерзом.

Я раздраженно выдыхаю, у меня больше нет сил говорить. Отец сердится, ему не нравится эта сцена, но он очень рад видеть меня, так же, как я рад видеть их, и вот наконец я забираюсь на заднее сиденье.

- Мальчик, мой мальчик ... - говорит мама, пересаживается на заднее сиденье, крепко обнимает меня и сразу закидывает кучей вопросов, пока папа общается с Томом и подписывает какие-то бумаги.

Интересно, блядь, что это за документы такие? Подписка об увольнении?

Отец вскоре присоединяется к нам.

- Что это было? Ты поссорился с господином Карзоном?

- Нет. Просто немного поспорили. Здесь иногда бывает довольно сложно.

- Интересно, он ответил мне то же самое, - улыбается папа, качая головой, когда у меня в груди вдруг что-то обрывается.

- Сынок, сыночек мой, - причитает мама, слезы струятся ее щеками, заливая широкую, счастливую улыбку; целая вечность проходит, но я терплю, потому что только сейчас понимаю, как долго ее не видел, - Ой, как ты хорошо выглядишь! Правда, Дэйви?

- Да, настоящий красавец, - соглашается мой старик, сжимая мое плечо, как фермер, который обнимает своего призового быка.

- Господи, спасибо, что весь этот кошмар закончился!

У меня аж сердце замирает, когда старенький мотор не хочет заводиться, но в конце концов папе удается вернуть его к жизни, и мы быстро уезжаем прочь от центра. Успеваю заметить, что кто-то из наших вышел на лестницу, но не хочу поворачиваться и разглядывать, кто именно. Мама гладит меня по колену, а сама поджигает сигарету - до сих пор не может избавиться от этой плохой привычки. Мы едем через мост в Эдинбург, когда по радио вдруг начинают Так соблазнительно беседуя о том, чтобы ехать по белоснежной линии трассы.

Они не замечают ничего, просто болтают о том, какой сегодня прекрасный день, пока я умираю от жажды, снова и снова. Все мое тело, вся моя душа, чисты, как манна небесная, вены пустовали целых шесть недель, бьются в унисон с барабанами, требуя принять в себя первый пакетик героина. Одна только мысль о нем вызывает у меня холодный пот, заставляет пылать мои поры. Дождаться не могу. Но я решаю для себя, что попробую пожить новой жизнью, ради них. Мой старик что-то очень спешит, и наши шины визжат на каждом повороте дороги.

Июнь 1969, Блэкпул. Месяц все еще напоминает огромную головку сыра, которую скоро завернут в бумагу, наградят следами Янковский астронавтов и прежде чем засунуть в холодильник. Гуляем по Золотой миле. Учащенное, возбужденное дыхание дедушки Рентона становится аккомпанементом для нашей с ним прогулки. Помню, как мы с ним рассматривали его медали. И тогда жестоко заметил: «Они хотят, чтобы эти медали на нашей груди закрыли все шрамы, которые сами оставили нам на память». А я думал тогда все время: нет, дедушка, это немцы оставили тебе шрамы.

А британцы дали тебе эти медали!

И только сейчас я понял, что бедный старик имел в виду тогда.

Мы едем по городу в лейтовский порт. Рабочий день подходит к концу: торговцы на Уок опускают железные решетки на окна. Когда мы добираемся до родного дома, мое настроение сразу улучшается. Но вдруг открывается дверь, и ко мне бежит вся честная компания: Хейзел, Томми, Лиззи, Второй Призер (весь такой подтянутый, привел с собой новую блондиночку), Билли, Шэрон, Гэв Темперли, миссис Макголдрик, наша соседка, корефаны Билли - Ленни и Гранте. Такие улыбающиеся, все они, за исключением Второго Призера, который ограничивается апельсиновым соком, держат в руках бокалы с шампанским. На кухне, над столом, заваленным пирогами, бутербродами и маленькими хот-догами, которые обычно подают на свадьбах или похоронах, развернут огромный плакат, а на нем зелеными цветом на белом фоне написано:

ТАК ДЕРЖАТЬ, МАРК, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ!

Жаль, что они не устроили мне такого праздника, когда я окончил школу, думаю я, в то время как отец передает мне бокал.

- Держи, сынок, но полегче, не забывайся.

Полегче.

Я заглядываю в бокал, наполненный пузырчатой, оранжевой жидкостью, в которой отражаются огоньки из камина, и глотаю шампанское; оно проходит по моей глотке и желудку, разливается по печени, почкам и кровеносной системе, и мой мозг начинает работать быстрее. Пузырьки ударяют мне в голову, когда Хейзел нежно берет меня за руку и улыбается:

- О, это у тебя мышцы появились?

- Типа того, - киваю я и делаю еще один глоток этого резкого напитка, купаясь в теплом чувстве всеобщей любви.

Я хочу еще поговорить с Хейзел, но подходит Томми и обнимает меня.

- Забудь все то дерьмо, Марк, - жалобно просит он меня.

- Так и будет, Тэм, - я уже выучил свой урок, - говорю я, не чувствуя раскаяния за свои слова, потому что в действительности я не вру - я действительно выучил свой урок, но только не тот, о котором они все думают. - Как там Кочерыжка?

- Лучше не спрашивай. Херово, как и всегда. Все время жалуется на реабилитацию и все остальное.

- Ага, - киваю я якобы печально, хотя внутри искренне радуюсь, продолжай в том же духе, Мерфи! - А Мэтти?

- Не лучше Кочерыжки, только он сейчас сидит в «Уэстер-Хейлсе».

Я вижу, к чему ведет Томми, - я бы мог оказаться там вместе с нашим бедовым господином Коннелли. Хейзел общается с Вторым Призером и его телкой, поэтому я решаю не тратить времени, хватаю сумку и шагаю в свою старую спальню, где сразу прячу свой дневник в глубине шкафа с книгами и всяким старым хламом.

Когда я возвращаюсь в гостиную, то вижу, как мама ругается там с Билли, она размахивает какой-то открыткой перед его мордой.

- Ни в коем случае не подпишу! - качает он головой. - Для Карренов ничего не подпишу. Ты что, забыла уже, что они устроили на похоронах малого Дэйви?- Но они были нашими соседями, сынок ... - Здесь она умоляюще смотрит на меня: - А ты подпишешь эту открытку для старого Олли? Хотим пожелать ему скорейшего выздоровления.

- Не знал, что он ... Что с ним случилось?

- Конечно, ты не мог знать ... У него случился серьезный сердечный приступ, - мрачно рассказывает мама. - Он сказал, что получил ужасное письмо от совета. Так разозлился, что бросил его сразу в камин. А потом пошел туда, начал кричать в совете о цветных, ты же знаешь, их часто видят с ... с ...

- бомжами, - подсказывает Билли.

- ... и он устроил настоящий скандал, когда в совете сказали, что об этом письме и слыхом не слыхивали. Но он все свирепствовал и злился, потом даже хотел ударить одного из их клерков, поэтому они вызвали полицию. Впрочем, он успокоился и вышел оттуда, но его прихватило прямо на Ватерлоо-плейс, откуда его привезли уже в больницу.

Я чувствую, как холодок пробегает по моему позвоночнику, и краснею. Мама сует мне в руки открытку и ручку. А Билли пристально смотрит на меня

- Ты же не станешь этого подписывать? Ты всегда ненавидел этого подонка!

- Надо жить дальше. А это - только открытка, такого я никому не пожелаю.

Затем я смотрю на открытку, на которой изображен больной мальчик в постели, который держит термометр под мышкой, и читаю напечатанный на ней текст: СОЖАЛЕЕМ, ЧТО ТЫ ЗАБОЛЕЛ. Затем я открываю открытку, и вижу там другого парня, всего такого горячего, в руках у него бокал шампанского. Он подмигивает сексуальной медсестричке, какая поправляет волосы. Здесь написано уже другое: ЖЕЛАЕМ ТЕБЕ СКОРЕЕ ВЕРНУТЬСЯ К НАМ!

Я прижимаю открытку к буфету и выцарапываю на ней: Выздоравливай скорее, Олли. Марк.

- Это мой мальчик, - снисходительно улыбается мама, а потом шепчет мне на ухо: - Это - настоящий ты, сынок. Сейчас я вижу опять всю твою доброту, которую затмили собой когда-то наркотики.

И она целует настоящего меня в щеку. Я подмигиваю ей и поворачиваюсь к Билли:

- Помнишь тот год, когда «Волки» побили «Хартс» на финале чемпионата? Сколько игроков назовешь из их состава?

- Бля ... - удивленно поднимает брови он. - Я даже «Хартс» по имени не знаю. Ну что, давай попробуем ... Дерек Даген, это точно, Фрэнк Манро ... Или Билли Гиббитт? Кэтти Гиббит ... Кстати, о Каррене, был такой шотландец Каррен, он еще дважды забил ... Хью Каррен! Кто еще ... - Билли поворачивается к отцу, который болтает с Томми и Лиззи, и кричит ему: - Пап! Помнишь состав «Волков», которые «Хартс» побили в финале ...

- Да, были такие, - отвечает отец, вытирая нос бумажной салфеткой. - Ой, а помните, как вы все оделись на то Рождество в футболки «Волков»?

- Конечно. Наша команда, «Фортовские бродяги». Ты нас тогда сфоткал. Только я этого снимка чего никогда не видел, - пронзительно смотрю я на Билли. - Жаль, да? Но ничего страшного, мне все равно попалась на глаза копия. Слева направо, верхний ряд: я, Кизбо, Франко и Дик Лоу. по центру сидят перед нами Гэв, англичанин Джордж, Джонни Крукс, Гэри Маквей. Помнишь бедного Хезба? Шоколадка Дьюк и Мэтти еще были одеты в форму вратарей.

Билли несколько расстроен, а отец радостно говорит:

- Рад, что то дерьмо, которое ты употреблял, не уничтожило твою память!

Конечно, не уничтожило. Сейчас я четко помню только две вещи: один адрес на Альберт-стрит и семь цифр телефонного номера, который оставил мне Сикер.

Я шагаю к Хейзел и обнимаю ее за стройную талию. Она улыбается мне, такая безупречная в этой желтом платье и гольфах, я чувствую ее приятный аромат. Она напоминает мне американскую провинциалку из фильмов пятидесятых годов. В штанах у меня начинает что-то происходить. Я думаю о том, как замечательно было бы забрать ее в нашу квартиру на Монти-стрит и потрахаться, как никогда. Но не хуже было бы встретиться и ширнуться вместе с Джонни, Кочерыжкой, Мэтти, Кизбо и всей компанией. Всегда остается и третий вариант: пойти к моему новому товарищу, личному тренеру Сикеру.

Аванти

Когда я говорю, что лучшее место в этом аду - это вокзал, то можете искренне верить мне на слово. Конечно, я никогда не признаюсь там, в Лейте, что родина моей матери - это настоящая дыра, которая точно не похожа на тосканские пейзажи, освещенные яркими солнечными лучами, которые представлял себе я как место, где берет свое начало род Маззолов. В самой потрясающей стране всего мира это город - шип среди роз. В Италии тоже есть трущобы, на которые смотрят пренебрежительно даже местные. Теперь я понимаю, почему мамины родители поехали в Шотландию.

С самого детства я еще никогда не чувствовал себя так плохо. И это при том, что надо понимать, что большую часть моего детства похоронили победные выборы тысяча девятьсот шестидесятых годов. Все, что я помню об этих землях, - это некое мистическое место, которое существует разве что в детском воображении. А в реальности я получаю лишь жалкое убежище самодовольства и коррупции. Даже вовсе не вдохновенная старая семейная ферма, которая всегда казалась мне романтической, возникла сейчас перед моими глазами обычными сельскими трущобами, а также огромная автостоянка с кучей ржавых «Фиатов», которая служила нам тогда площадкой для игр, мало украшает эту местность. Раньше я не замечал, что весь поселок стоял на огромном пустыре, поросшем кустарником, а все его жители находятся в столь глубокой депрессии, не замечают ничего вокруг.

Единственные места, которые привлекают меня хоть немного, - это кафе-бар у вокзала, где я люблю пить фантастический итальянский кофе, и старый сарай, где кузен Антонио бездумно оставил кучку подушечек из церкви, прежде чем жениться на своей подружке и поехать в Неаполь, чтобы стать там жалкими младшими государственным служащим. По семейной традиции, именно здесь я и встречался с Массимою. Прежде чем мне было разрешено снять пробу, две недели я потратил на бесполезные поцелуи, прощупывания и минеты от этой маленькой католички, знакомые мне еще по Шотландии (слава Богу, я ходил в общую школу, которую разрешено было посещать сторонникам любой религии, хоть что-то хорошо отец для меня сделал), но сейчас эти сомнительные удовольствия сопровождались кучей обещаний, лестью, угрозами и, в конце концов, отчаянной болтовней о любви и свадьбе. А Массим уже почти двадцать лет! Кузина Карла подчеркнуто предупреждала меня, правда, после того, как почти уложила нас в одну кровать, как это часто случается в итальянском матриархальном мире: у девушки есть жених. Поэтому мы постоянно скитались по городку, как беглецы - от вокзала до сарая и обратно.

Но упорство - мое второе имя, поэтому как раз сейчас я наслаждаюсь вкусным кофе, и меня совсем не беспокоит, что поезд, которым едет ко мне Массима из соседней деревушки, опаздывает на тридцать минут. И куда денется Дуче, когда он так нужен? Впрочем, какая разница; пока я не могу представить зала для ожидания лучше, чем этот маленький бар со стеклянной дверью, где можно подсматривать за игрой в карты за соседним столиком. Потягиваю кофе под успокаивающий аккомпанемент сияющей, шипящей кофеварки, которая напоминает мне древние паровые двигатели. Сейчас я думаю о том, что для этих несчастных местных подонков действительно мало что изменилось за это время: здесь надо на всю жизнь взять на себя обязательства, чтобы просто потрахаться! Сегодня день буквы «Ф», и мое новое слово - «финт».

ФИНТ (существительное) - обманчивое движение, кажущийся выпад, хитрая уловка.

Кофе вызывает у меня сонливость, солнце уже заходит, я вижу его в окно.

Бармен с щелчком открывает кассу. Толстый рыжий кошак, который напоминает мне Кизбо, шагает по освещенным последними на сегодня лучами плиткам и лениво смотрит на посетителей с такой миной, что они расступаются перед этой напыщенной животным.

Через грязноватое окно, украшенное узорами, я вижу на улице двух ребят, которые только встали от игрового автомата и теперь в шутку пихают друг друга. Один одет в футболку «Ювентуса» - команды, которую поддерживает и наш Антонио. Видимо, она приобрела здесь огромную популярность после того, как от неаполитанцев ушел Марадона. Бедные сволочи: выдающийся футбольный игрок дал им лишний повод для разочарования в их и так плачевной жизни, fratellos. А еще очень странно видеть, как здешние мудилы держатся за руки - прямо как девушки в том же столетии, которое порадовало нас появлением паровых двигателей. Это делают даже дети и взрослые!

Представьте себе, шагаю я по Уок и держу за руку Рентона, Кочерыжку, Томми или Франко! Впрочем, Франко это даже понравилось бы - уже представляю, как он бежит к «Свободе выбора» в своем комбинезоне и тащит за собой целую ватагу корешей! Вспомнив о доме, я сразу думаю о Марке и реабилитации и вытягиваю из кошелька смятые листы бумаги. Я спас их из мусорной корзины в его комнате, это несколько страниц из его дневника и записей в журнале.

Это все, что он заслуживает, надо расплачиваться за свою грубость, и я обязательно получу свое вознаграждение, когда мне представится возможность обговорить с ним определенные моменты этой писанины. Такая беспечность всегда имеет свои последствия, в нашем современном мире нельзя забывать о безопасности и возможности получить по заслугам.

День двадцать первый

Уже под утро мне приснилась Фиона. Я почти чувствую здесь ее присутствие, пытаюсь схватить руками ее обманчиво тело, которое приобретает какие-то невероятные, непостоянные демонические формы. Даже если бы она чудовищем, мне все равно очень хотелось бы трахнуть ее, прежде чем я окончательно проснусь ... Но ее эктоплазменные призрачные черты ускользают из моих объятий, как золотая рыбка в аквариуме ...

Я просыпаюсь и дрочу под сумеречное пение за окном.

После завтрака (каша, тосты и чай) я приступаю к привычному своему ритуалу тренировки, конечно, встречаю во дворике Сикера. Возвращаюсь в комнату уставший, но вдохновленный - прекрасное состояние для здорового чтения, однако я не могу сосредоточиться или, по крайней мере, успокоиться. Меня охватило жуткое чувство страха и ужасной потери - так сильно, что я все дрожу. Затем начинаю задыхаться. Комната будто крутится вокруг меня, я понимаю, что у меня начался какой-то непонятный приступ паники или беспричинного страха, и стараюсь взять свой организм под контроль. Все быстро проходит, и вот все снова по-старому, но я чуть не обосрался.

На встрече с Томом меня, на хуй, раздражает абсолютно все. Он замечает это и начинает расспрашивать, что случилось. Я говорю ему, что мне плохо, я повел себя как полный мудак со всеми, кого люблю, но не могу и не хочу говорить об этом. Он предлагает мне записать все свои ощущения в журнале. Меня снова трясет, но на этот раз - от нападения сардонического смеха, и наша встреча подходит к концу.

Меня никак не хочет оставлять тревога, я чувствую, как что-то пожирает меня изнутри. У меня снова перехватывает дыхание, хотя сейчас моя респираторная система крепка, как никогда. С гантелями и упражнениями, воздух циркулирует ней так же легко, как героин – по шприцу. Но только не сейчас. Я хочу бороться, помню, что Сёрен Кьеркегор сказал когда-то: «Тревога - это головокружение от свободы». Но, пожалуй, мне не суждено быть свободным.

Долгими часами я думаю о своей жизни, мысли мечутся с такой скоростью и силой, что я чувствую, что мой череп вот-вот лопнет. Том прав: у меня нет выбора. Надо выплескивать свои мысли, иначе они просто взорвутся. Я перехожу к страницам журнала и начинаю писать.

Запись в журнале: Как я предал Фиону с ебаной Джоанной Дансмер

Меня просто спровоцировали: это случилось на станции Вейверли, в баре «Талисман». Мы с Джоанной, Бисти и Фионой все время пили, пока ехали в поезде из Лондона. Мы все чувствовали себя так, будто не могли поверить в то, что все кончено, что наше невероятное путешествие подходит к концу. Мы с Джоанной оставляем в поезде Бисти, который направляется в Абердин, и выходим на Вейверли. Они прощаются довольно сухим, целомудренным поцелуем, который очень сильно отличается от страстной сцены, которую устроили мы с Фионой в Ньюкасле.

Мы заходим в привокзального бара и выпиваем еще по рюмке. Джоанна расстроена, она говорит, что не хочет, чтобы кто-то узнал, что они с Бисти встречаются. Затем наш разговор возвращается в обычное напряженное и фундаментальное русло, в котором у представителей разных полов всегда начинаются споры. А потом по каким-то бешеному внутреннему импульсу я прошу у нее разрешения поцеловать ее, и вот мы уже вовсю лижемся. Мы оба уже на грани.

- Что нам теперь делать? - спрашивает она, настойчиво пялясь на меня. А я шепчу ей на ухо:

- Думаю, нам надо срочно переспать ...

Я чуть не кончил тогда от удовольствия, так мне хотелось трахнуть ее. И мы выходим из бара и идем вместе с героином (ее пакетик лежит в рюкзаке, мой - в старой сумке) до выхода из вокзала, потом идем по парку Келтон-Хилл, где уже зажгли все фонари. Впрочем, еще не так поздно - еще даже солнце не полностью скрылось за горизонтом.

Я только попрощался с Фионой, девушкой, которую безгранично люблю. А это будет просто обычный секс. Мы с Фионой никогда не брали на себя никаких обязательств, никогда не ставили друг другу каких-либо условий относительно нашей дальнейшей жизни. Мы никогда не обещали друг другу не встречаться с другими. Не хотели быть патетическими и буржуазными (я чувствую раболепный страх, когда пишу это слово; только ебаный ботан может придумать такое, но именно так я это чувствую). И мы с Джоанной молча поднимаемся по лестнице, оставляя по левую сторону высоченный монумент Дагелда Стюарта. Молодцеватый мудак в старинном прикиде проходит мимо нас, когда мы, наконец, замечаем впереди большой, фалосоподобный памятник Нельсону, который сразу напоминает мне о том, ради чего мы вообще сюда приперлись. У меня кружится голова, но мы все идем и идем, волоча за собой свой тяжелый багаж. Даже шагаем в ногу. Я разглядываю ее красные кроссовки, черные леггинсы, короткую рубашку и джинсовую куртку, наблюдаю за тем, как ее волосы лежат на плечах, мне даже нравятся ее резкие черты, ее грубоватый профиль. Эта ситуация казалась мне такой нереальной и призрачной, что я даже хочу убежать, как ребенок. Но, хотя она и выглядит такой холодной и чужой, я никогда не хотел трахаться так сильно, как сейчас. Огни автострады начинают потихоньку угасать. Следующий символ моих ощущений - это португальская артиллерия, которая будто обвиняет меня, когда мы приближаемся к памятнику Нельсону.

И зачем ему понадобился еще один, здесь? Он стоит прямо на верхушке того места, где люди несут бесконечную стражу демократии, на том месте, где раньше находился шотландский парламент. И, конечно, здесь также высечены соответствующие слова:

АНГЛИЯ ОТ КАЖДОГО ТРЕБУЕТ ИСПОЛНЕНИЯ ЕГО ОБЯЗАННОСТЕЙ.

Мы останавливаемся, чтобы лучше рассмотреть этот монумент, но поражает нас разве что непостижимой и позорной степенью запущенности нашей Шотландии.

Джоанна противно сплевывает:

- Ненавижу это! Мы как бы ничто для них! Здесь, в своей собственной стране! А они получают все, что пожелают!

Меня раздражает ее злость на всех и вся: на меня, на себя самого, на весь мир.

Момент секса уже безнадежно упущен. Джоанна вдруг поворачивается ко мне и грубо целует в губы. Меня опять охватывает желание, и мы снова лижемся. Джоанна хорошо умеет целоваться.

- Давай, - нетерпеливо прошу я.

Почему-то мне кажется сначала, что она сейчас развернется и уйдет от меня, но она остается, и мы вдвоем идем к дальней части парка, из которой видно весь Солсбери.

Вдали мы видим густую поросль папоротника, которая нас вполне устраивает. Среди кустов, деревьев и папоротника просматривается небольшая полянка. Такой оазис для желающих потрахаться на лоне природы. Мы бросаем сумки на землю и устраиваемся на траве, будто собрались на пикник. Каким-то странным, деланно-скромным движением Джоанна стягивает с себя юбку. Над ее глазом я вижу тоненький шрам, которого никогда раньше не замечал. Затем притягиваю девушку к себе и крепко целую. Затем провожу по шраму языком и лижу ее лицо, как верный пес.

Она целует меня, прикусывая мою верхнюю губу. Моя рука забирается под ее футболку и нащупывает сиськи, она снимает с себя остальную одежду, расстегивает лифчик и предоставляет мне полную свободу. Я пользуюсь моментом и глажу ее маленькие, упругие сиськи, пока она расстегивает мне джинсы и достает мой член, нетерпеливо говоря:

- Давай трахнемся! Скорее, трахни меня!

Затем она прерывается и быстро расшнуровывает свою обувь. Я тоже стягиваю с себя кроссовки. Спрашиваю, лизали ей когда влагалище, на что она отвечает:

- Нет, а что, ты собираешься это сейчас со мной сделать?

А я ей в ответ:

- Да, бля, именно это я и собираюсь сделать ...

С этими словами я одним движением снимаю с нее трусики и спускаюсь к ее сладкому бархату. Мой язык погружается в ее вульву и начинает двигаться в ней туда-сюда. Я не был готов к такой дикой реакции, но она сразу застонала и завыла: - Я буду сосать твой член ... сосать, пока не протру ... До дыр не протру ...

И вот она уже устраивается на спине, опираясь на траву локтями, и я чувствую ее языка на своих висячих яйцах, а затем ее рот заключает в сладкие объятия мой член. Мы оба увлечены этим процессом, и я разглядываю кусты, чтобы как-то отвлечься от неимоверного напряжения, которое растет в моем теле. Вдруг она отталкивает мои бедра и отпускает моего члена, крепко впиваясь ногтями в мои ягодицы. По резким и лихорадочным движениям ее тела я понимаю, что она уже кончила, потому поворачиваюсь и начинаю трахать ее медленно, осторожно, потом жестче, и вот она кончает еще раз. «Артур-Сит» и скалы Солсбери надежно скрывают нас, поэтому мы не переживаем за прохожих или бегунов на дорожках у нашего притененного убежища. Мы верили, что клены и папоротники прикроют нас собой во время невероятного секса на фоне линии горизонта Эдинбурга. Мы стараемся не шуметь, но она стонет, как эпилептик, мне пришлось даже спросить, все ли с ней нормально, на что она покраснела и страстно прошептала:

- Ради Бога, не останавливайся ...

Она сказала это так, будто ненавидела себя за последний оргазм, потому что хотела отобрать все до последней капли от своего экстаза. В тот момент меня будто замкнуло, меня охватило удивительное чувство - я никогда не занимался сексом так отчаянно с такой распущенной телкой. Но я все еще не кончил, так я выхожу из этой неугомонной, переворачиваю ее и провожу членом по ее телу, развожу ее мягкие ягодицы, смачиваю слюной ее тугую дырочку и сую ей сначала палец, на один сустав, а затем и на два. Она молчит, ее сфинктер заключает мой палец в тесные объятия, и она на удивление спокойна, что мне показалось довольно диким - как правило, всякий раз, когда я пытался войти в девушек пальцем, они всегда противились. Я сообщаю ей, что собираюсь сделать, и начинаю вставлять свой член в ее задницу. Потребовалось немало времени, я двигался очень медленно, потихоньку дело шло. Я покусываю ее ухо и шею, любуюсь волосам, а она как закричит: - Довольно, хватит!

Эта девушка сильная, как тренер по боксу, и когда я понимаю, что дальше мне не протиснуться, мой ум взрывается от похоти, и я кончаю ей прямо в анус.

Мой вялый член выскальзывает из нее, и мы ложимся рядом, как будто пострадавшие от аварии, и вдруг нас охватывает паника и отвращение. Я лежу бревном, Джоанна осознает все первой. Я сразу вспоминаю о Фионе, затем - о Бисти, который, может быть, еще с абердинского поезда не сошел. Меня поглощает страх и ненависть к самому себе, я осознаю только теперь последствия того, что я только сделал.

Джоанна садится на колени, застегивает лифчик, надевает трусики и топ. Затем натягивает леггинсы и зашнуровывает обуви. Лежа там, в этом заблуждении, я окончательно решаю бросить универ и никогда туда не возвращаться, потому что сейчас я могу думать только о героине. Героин, героин. Сейчас он нужен мне больше, чем когда-либо, и поэтому я отыскиваю свои разбросанные вещи и одеваюсь. Джоанна украдкой смотрит на меня, встает и говорит:

- Я пойду. - И идет, даже не оглядываясь на меня.

Я еще глубже погружаюсь в беспорядок своей души и понимаю, что ей совсем не стыдно - она не хотела от меня ничего больше за то, что уже получила.

ФИОНА ...

Я попытался взять себя в руки.

ФИОНА ...

Я вынул бы из груди сердце, разломал бы его, как кусок хлеба, и скормил бы уткам, только бы побыть с ней снова.

ДУША РАЗРЫВАЕТСЯ, КОГДА Я ПИШУ ВСЕ ЭТО ДЕРЬМО.

Это был просто секс. Мы с Фионой никогда не обещали ничего друг другу, не заключали никаких договоренностей о планах на будущее. Так почему же я тогда чувствую себя так плохо? Почему же мне кажется, что я напрасно сделал что-то страшное, разрушил нечто драгоценное?

Суровый, опустошающее взгляд Джоанны и ее кривая улыбка только подгоняли меня, пока я мчался по лестнице с холма, чтобы оказаться в родном Лейте и узнать об ужасной трагедии в нашей семье.

Вот ты думаешь, что знаешь человека. Верный друг, Марк Рентон, который никак не может забыть свою школьную подружку, ту высокомерную шлюху Хейзел, которая может испортить атмосферу любой вечеринки, просто надув губы. Затем этот парень переключается и надоедает всем болтовней о том, как ему понравилось заниматься сексом с новой девушкой, Фионой. Но его дальнейшие утомляющие и женофобские, сугубо мужские претензии показали, что он такой же мешок с дерьмом, как и все остальные. Дело в том, что такие маленькие финты - это обыденность для большинства ребят, но этот парень будет мучиться с этим еще долгие годы, ведь он такой слабак ... Вот зараза, ни разу не вспомнил обо мне! Своем гуру секса! Он бы никогда ни девушка не трахнул, если бы я его не научил! Помню ту историю с Тиной Хейг, мне еще тогда пришлось чуть ли не собственноручно доставать его член из штанов и запихивать его ей в задницу, как делают со щеткой, когда засовывают ее в унитаз, чтобы почистить. Я почти расстроился; почти - потому что поезд уже подъезжает к платформе.

Я борюсь с первичным импульсом, который толкает меня встать и при приветствовать Массиму, и вот уже вижу, как она выходит из поезда, идет по платформе, так грациозно, оглядывается, ловит мой взгляд и машет мне рукой, озабоченно и виновато улыбаясь. Надеюсь, это не ее ебаная католическая вина, из-за которой она собирается мне отказать. Печати сорваны, дело сделано. Остается только от души потрахаться, отпраздновать, а потом уже каяться в своих грехах.Кстати, недавно здесь, в этом городе, грешников даже прекратили обслуживать в некоторых супермаркетах! Якобы некоторые товары перестали продавать. У нее такие красивые большие глаза, волосы черные, как смоль, и две брови-полумесяцы - классическая итальянка! Казалось, что я вот-вот сойду с ума от такой необычайной красоты. Например, эти условно симпатичные блондинки Марианна и Эстер, которые сидят неподалеку, выглядят абсолютно как куклы, на их лицах можно легко заметить каждое косметическое средство, которым они мазались больше часа. Когда они смывают весь свой макияж до того, как пойдут в постель, то чувствуешь, что трахаешься с приведением.

Массима входит в стеклянные вращающиеся двери, она одета сегодня в короткое синее ситцевое платье, такой же марки одежды, как я носил когда-то - «Бен Шерман». Ее платье выгодно открывает ее голые ножки, которые могли бы возбудить любого здорового человека, вызвав необычайный эффект рога носорога между ног.

- Добрый день, Саймон, - здоровается она со мной, чеканя твердый «р», как и большинство итальянских девушек.

Нет, что-то точно не так. Она как-то смущенно садится рядом со мной, я вижу необъяснимый страх в ее глазах.

- Я очень боюсь, - признается она, потом добавляет что-то по-итальянски, но я не понимаю, о чем она; по выражению моего лица она, видимо, поняла, что моих знаний иностранного языка на это не хватает, и поэтому снова воркует на английском: - У меня ... не начинаются особые дни.

Вот это финт! Помогите мне, высшие силы.

- Ты о задержке? - спрашиваю я и с трудом глотаю слюну. - У тебя задержка?

- Si ... - жалко смотрит она на меня своими стеклянными глазами.

Главное не очковать. Не опускать голову. Ты это уже когда-то слышал и обязательные услышишь еще раз ... У тебя есть ноги, и поезда никто еще не отменял. Ты никогда не станешь одним из тех, кто берет на себя какую-то ответственность, как только красавица призналась тебе, что залетела.

Я беру ее за руку и вдохновенно говорю:

- Не спеши с выводами, девочка моя. Давай ты сделаешь тест ... Что покажет тест, как получится. Что бы ни случилось, мы вместе переживем этот финт, который выбросила наша судьба. Пойдем отсюда.

Мы выходим из бара и идем с вокзала, следуем по каменистой тропинке к старой ферме, планируя по дороге, чем будем заниматься. К тому моменту, когда мы подходим к сараю, где пасутся на жухлой траве козы, я уже убедил ее в своей правоте. Я ее так успокоил, что бретельки сами сползают с ее худеньких плеч, когда я расстегиваю молнию на ее платье. Я убираю ее волосы на плечо, чтобы добраться до ее шеи,- Ты покажешь мне Эдинбург, Саймон? - спрашивает она, стеная от моих нежных укусов.

Пытаясь дотянуться до ее беленького бюстгальтера, чтобы расстегнуть его и полюбоваться ее коричневыми сосками, я шепчу ей на ушко:

-Ты просто пытаешься остановить меня, детка, просто пытаешься остановить.

Хотя знаете что? Я сейчас не думаю ни о церкви, ни о детях, я просто смотрю на ее тяжелые груди и думаю о том, что она осмелилась представить себе, что я променяю флирт с местными красавицами на утренний секс по субботам и бытовые хлопоты, нет-нет - она перепутала Саймона с кем-то другим. Я смотрю сейчас на ее невероятно тонкую талию, но мысленно уже еду на местной электричке до Неаполя, потом еду в Турин, Париж, Лондон и, в конце концов, добираюсь до Эдинбурга.

- Сама, дорогая, всегда сама, - хрипло шепчу я и лезу руками ей под трусики. - Если в тебе зародилась другая жизнь, моя католическая принцесса, езжай на север, где хладнокровные немецкие знахари незаконно делают аборты, или плати цену за жизнь матери-одиночки в католическом захолустье...

Она стонет что-то в ответ, и это хорошо, что она не поняла, о чем я, поэтому я трахаю ее до последнего; достойное соглашение со Святым Папой, но дома меня ждут мои горы, и мои долины, моя славная Каледония!

Снова коричневый

Я не поднимаю головы, потому что до сих пор чувствую себя, как Shakin’ Stevens, после больницы и реабилитации. Я потел всю минувшую ночь - мой организм, пожалуй, запаниковал. Боюсь, я до сих пор страдаю от последствий детоксикации.

В какой-то момент я совсем не мог дышать; это было похоже, будто я вообще забыл, как это делается. Понимаете, я, типа, сдал анализы, и врачи сказали, что все нормально, но что-то было не так. Говорят, эта болезнь встречается только у гомосексуалистов. Поймите правильно, я не хочу сказать, что педики этого заслуживают, но все равно волнуюсь, потому что понимаю, что мог этим заразиться от того, что мы с Джереми Бидлзом ширялись одним шприцем. Я провертелся всю ночь, пытаясь перевести дыхание и слушая, как на улице кричат коты и какие-то мудаки, которые то ли дрались, то ли трахались - вот у них ночка веселая. Лучше мне стало только утром, и только тогда я смог заснуть.

Сейчас все колются. Сначала было только несколько крутых престарелых мужиков типа Дэнни Росса, Самбуки Агнес, потом у них появились наследники - Рентс, Кайфолом и, собственно, я. Возможно, я просто по уши погряз в «да-пошел-ты» рок-н-ролльной культуре, тем самым стараясь как можно больше шокировать публику вокруг, понимаете? Если те мудаки когда-то и беспокоились о наших местных, то мне на них точно похуй. Сейчас такая наша ебаная правда, последние бастионы Эдины (как их называл Кайфолом) и все остальные ребята, которые сидели в баре с бутылками со светлым пивом «Теннет» и смеялись над нами еще шесть месяцев назад, упали под давлением героина. Джонни Лебедь деньги лопатой загребает, и этот риск вполне оправдан, хотя он и знает, что в один прекрасный день к нему обязательно придет полиция и непременно найдет в его квартире наркоманский притон.

Поэтому я сейчас стараюсь держаться подальше. В конце концов, нашел общий язык с мамой, уже перемены к лучшему. Она настаивает, чтобы я вернулся домой, но мне гораздо больше нравится на нашей Монти-стрит. Круто иметь свое собственное жилье, хоть ненадолго, и неважно, что оно очень и очень простенькое, понимаете? Рентс еще не вернулся из реабилитации, но скоро его должны выпустить. Кайфолом все еще гостит на материнской родине. Точнее, на родине матери своей матери. Наша квартира очень удобная для двоих, но, видимо, несколько маловата для трех человек; поэтому когда они оба вернутся, я, пожалуй, поеду домой. Но сейчас так хорошо сидеть здесь, смотреть фильм со Сталлоне, хотя я что-то никак не могу на нем сосредоточиться. слишком много жестокости, друг, pour moi. Кошаки, которые попали в тюрьму, типа Бэгби, например, делали ужасные вещи в реальной жизни, а такие актеры, как Сталлоне, только шутят над ними и получают неплохую зарплату. По сути, они только делают вид, что так же крутые, как Франко или Нелли! И таким образом они только уничтожают в таких юношах, как Франко, любое желание стать лучше, а могло бы все сложиться по-другому, если бы каждый богатый голливудский кошак не просто хотел поиграть в плохого парня, а занял их место, например.

Правильно я говорю?

Поэтому я нахожу кассету с «Волшебником страны Оз» и пересматриваю ее. Я понимаю, этот фильм немного староват, но я же не веду себя, как гомик, хотя и с удовольствием смотрю это кино почти каждый день. Потом я вдруг вспоминаю, что видел один раз гомика, который принимал кокаин, просматривая «Волшебника страны Оз». Это просто глупо, нельзя быть слишком суеверным чуваком. И все же прекрасно сидеть и смотреть кино в своем родном уголке, тихо и мирно, вообще без наркотиков. Понимаете?

Я приношу себе чашку чая, точнее, суповую миску чая (у нее даже ручка есть, я не неуч!) с символикой «Хиббс» и полпачки шоколадных Mc’Vities Digestive. Это настоящий рай! Однако я чуть не бешусь, когда роняю одно печенье прямо в чашку. Но хуй с ним, я просто кайфую, когда делаю глоток из этого океана горячего, сладкого удовольствия. Смотрю я на Манчкинов, которых показывают по телеку и которых голливудская студия отождествляет со средним классом и понимаю, что они больше похожи на нас, страдающих от безработицы, обрушенной на нас Тэтчер, типа. И вдруг я слышу, как кто-то открывает дверь ключом!

Вот блин!

Это должно быть Рентс, это точно не Бакстер, хозяин квартиры, о котором Гэв Тамперли рассказал нам, что бедного старика нашли с пробитой головой в своей квартире на Лондон-роуд. Помню, Кайфолом говорил, чтобы мы держались подальше от его сына, коварного мудилы, но я сейчас мог сделать? Да, друг, такова жизнь - старик со всеми своими домами и клиентами, домовладелец, умер в одиночестве, хотя никаких наркотиков не употреблял. Надо как-нибудь позвонить Элеонор Бакстер ... Мне всегда было жалко таких одиноких людей.

Я встаю с дивана и шагаю к двери: на пороге появляется Кайфолом, у которого в руках сумки и выпуск «Ивнинг Ньюс».

- Кочерыжка!

- Кай.. Саймон, как дела?

- Дэнни-бой ... Сильно ты похудел, - разглядывает он меня, а потом продолжает: - Все путем?

- Конечно! - радостно отвечаю я, потому что сейчас меня все только и спрашивают, что о СПИДе, я, бля, сейчас известен, как Дэвид Боуи, понимаешь? - Что ты здесь делаешь?

Ты же сейчас в Италии должен быть?

У Эль-Кайфоломос появляется знакомый мне овечий взгляд, и он начинает рассказывать.

- Э-э-э ... Обычные сельские дела. Ты не можешь вести себя там так, как привык вести себя здесь, Дэнни, - объясняет он, почесывая яйца, - это надо просто видеть; Папа Римский там держит руль, отчаявшимся там ни шагу тронуться. Трудно мне там пришлось, поэтому я решил заблаговременно уйти с той сцены, - с этими словами он бросает «Ньюс» на стол. - Ты посмотри, Клаудиа Розенберг сегодня выступает. Хочу обзавестись билетами, для нас обоих.

Он идет в гостиную и кричит оттуда:

- А где наш телефон?

И вдруг видит, что я смотрю по телевизору.

- У-ла-ла-а, Джуди Гарланд выглядит очень сексуально в том полосатом платье . Прости, приятель, ты подрочить собирался?

- Нет ... Просто хочу посмотреть кино, - говорю я. Кайфолом кивает, берет трубку и начинает набирать номер.

- Здравствуйте! Могу ли я поговорить с Конором? Передайте ему, что это Саймон Дэвид Уильямсон, он поймет. - Кайфолом зажимает трубку ладонью и говорит мне: - Ебаные секретутки, «могу я узнать, кто звонит..» Он закатывает глаза. Вдруг ему отвечают, и он сразу переключается на обычную приветливую, льстивую речь: - Здравствуйте! Кон! Неплохо, приятель, совсем неплохо. А ты? Прекрасно! Слушай, друг, у меня сейчас совсем нет ни одной свободной минутки, поэтому я прошу непростительно быстро перейти к главному. Какие шансы есть бесплатно получить билеты на ту певицу из Дании на сегодняшний вечер? Ага, меня это вполне устраивает! Дружбан, ты, блядь, гений!

Не хочется мне иметь с ним дело. Я вообще не употреблял ничего, пока он не приехал, а в трезвом состоянии просто ненавижу толпы людей, у меня настоящая клаустрофобия. Но Эль-Кайфоломос выглядел таким счастливым, и я не мог бросить этого кошака, когда он в таком прекрасном настроении. К тому же, это - Клаудиа, певица из Дании, она настоящая легенда!

Кайфолом подходит к своим сумкам, расстегивает одну из них и достает бутылку вина.

- Неси два чистых стакана, Дэнни, время пить кьянти! Объявляю охоту на лейтовских телочек, у нас два билета на вечеринку после концерта! Давай, друг, поторопись!

Я пошел на кухню, но там остался только один чистый стакан. Этот будет ему. Я выливаю из миски чай, который уже совсем холодный. Мы усаживаемся на диван и выпиваем по паре стаканов. Смотрим «Волшебника страны Оз». Затем отправляемся на концерт, а по дороге останавливаемся выпить пивка у Джо Пирса. Я чувствую себя прекрасно, просто клево, даже не переживаю из-за толпы людей, когда мы добираемся, наконец, до клуба. Есть у Кайфолома одна замечательная черта - он пробивной, у него что-то типа ... э-э-э ... авторитета, пожалуй, будет правильно так назвать его привлекательность. Он был итальянским ребенком, который вырос и мамой и сестрами, и те испортили его постоянными ласками, присущими женской компании. Так о нем говорит Рентс, и он прав. Но все же он хороший парень, наш Кайфолом. Может быть высокомерным в общении с телочками, но ему это только на руку. Мне остается только удивляться, потому что на меня не распространяется правило: «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей».

Здесь собралась безумная толпу, главное сейчас - это протиснуться мимо этих ебаных курильщиков травки. Кайфолом проталкивается сквозь толпу с видом владельца этого клуба, я шагаю вслед за ним. Вижу нескольких куколок, которые вытаращиваются на меня, как будто мы знакомы, но мой друг улыбается всем настолько роскошно, что вскоре мы оказываемся у сцены. И вот группа из четырех человек - гитарист, басист, барабанщик и клавишник - выходят на сцену и берутся за свои инструменты. Эта красивая куколка, которую я полюбил сразу, начинает вопить: - КЛАУДИА! КЛАУДИА! МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ!

И, понятное дело, - эта Настоящая Женщина появляется на сцене под бурные аплодисменты в готическом черном наряде.

Я знаю, что не имею права говорить так, но я был несколько разочарован, так как считал, что Клаудиа Розенберг выглядит всегда как кудрявая, грациозная супермодель с обложки «Уличных Сирен», но это, пожалуй, было даже до восьмидесятых годов.

Эта винтажная леди-доброта напоминает мне разве что соседскую мамку. Считаю, так оно и есть, ведь она, по сути, обычная лейтовская женщина средних лет, как раз в самом расцвете. Девушка позади меня снова выкрикивает:

- МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, Клаудиа!

Клаудиа слышит это, дарит публике прохладный, кисловатый взгляд и заводит «They Never Stay». Ее голос такой клевый и мощный, раньше она пела даже хуже, и группа играет просто волшебно, поэтому я внимательно прислушиваюсь к этой прекрасной музыке. Но Кайфолом остается Кайфоломом и кричит мне:

- Посмотри-ка, как наша невероятная нацистка постарела. Вспомнить только, какой куколкой она была прежде!

- Она стареет, но, друг, она не нацистка, посмотри только на нее, - кричу я в ответ.

- Она из Нидерландов, а все голландцы - просто морские немцы, - улыбаясь, сообщает он. - Нахуй Северную Европу, Юг рулит, - кричит он и улыбается красавице, которая стоит передо мной.

- Но она уже не молода, ты не думал, что она будет выглядеть так же, как во времена расцвета своей славы, - настаиваю я.

- Это все гера, - указывает он на сцену, - так стареть - это не природный процесс. Мы вовремя сошли с дистанции, Дэнни-бой.

Ага, здесь он прав, согласен. Не хочу снова подсесть, типа, очень сложно было слезать с иглы. Я слышал, что героин употребляли, чтобы, наоборот, выглядеть красивее, сохранять свою молодость, но я не знаю наверняка, поэтому не могу продолжать нашу с Кайфоломом тупую дискуссию, и вообще - мне так здесь нравится!

Замечательная песня - «Му Soul Has Died Again». Она о том, как хуево все может быть, а это я знаю, как никто другой. Она переходит к лучшей песни из всего последнего альбома - «А Child to Bury», а затем выполняет абсолютно безупречную «The Nightwatchman's Cold Touch».После концерта Каййфофлолом говорит: - Пойдем за кулисы. Как же Рентон будет завидовать!

Согласен - Рентон сдохнет, когда узнает, что пропустил, типа.

За кулисами весело, но охранники посылают всех прочь. Кайфолом подмигивает их главному, и вот мы гуляем по просторной комнате, которая вся заставлена разнообразными блюдами и выпивкой. Сразу замечаю парочку сладеньких куколок - но нет, Кайфолом уже рядом с ними. Я действительно хотел бы иметь его уверенность в общении с чиксами; но мне никак не удавалось творить такие чудеса, друг, совсем не удавалось. Чуть позже к нам присоединяется группа, они сразу садятся на диван и начинают обсуждать концерт, и вот вдруг заходит Клаудиа и садится прямо рядом со мной! В руке она держит бокал с каким-то алкогольным напитком.

Я хочу сказать ей, что концерт был просто офигенный, но чувствую себя неловко, и я тупо улыбаюсь и нервничаю. А она вдруг заговорила ко мне своим глубоким певучим голосом:

- Как тебя зовут?

Ее дыхание воняет сигаретами. Хотя на самом деле сейчас от всех так смердит, кроме Рентса, который не курит, или Томми, который занимается спортом. Я сейчас, типа, о нормальных людях говорю. Но от нее воняет совсем как от какого-либо мистера Робинсона.

- Э-э-э ... Дэнни ...

- Ты мне нрааавииишься ... - говорит она, искренне улыбаясь, и я вижу, в каком ужасном состоянии находятся зубы; друг, они тупо желтые, а некоторые из них вообще гнилые, впрочем, бля, у меня такие же, наверное. - Где ты работаешь, Дэнни?

- Вообще, я не работаю, я безработный.

Она с силой толкает меня в бок, прямо как Бэгби!

- Я знаю, что такое остаться без работы. Ты тоже одна из многомиллионных жертв Мэгги, понимаю.

Чистейшая правда, друг. Я, типа, тоже жертва тэтчеризма. Она оглядывается по сторонам и шепчет мне на ухо:

- Думаю, мы могли бы пойти сейчас в мой номер в отеле, выпить бренди, - приглашает она, поднимает свой бокал к свету и улыбается. - Настоящего бренди. Хочешь, Дэнни?

- Круто! - загораюсь я. - Только скажу своему приятелю, что убираюсь отсюда.

Она грустно смотрит на Кайфолома, который сейчас в своей стихии - сидит между двумя куколками рядом с музыкантом из группы. Замечаю кривую, презрительную улыбку на ее лице, кажется она действительно полюбила не Кайфолома, а меня. Я подхожу к нему и отвожу его в сторону.

- Эй, кошак, у меня есть результат. Клаудиа хочет взять меня с собой. Но я не очень уверен ...

Мой друг смотрит на нее, она разговаривает с какой-то обезьянкой, и затем говорит мне:

- Она старая курица, но ты просто должен это сделать! Только подумай о перспективе! Как Рентон будет завидовать! К черту все, Игги делал это с ней! Леннон тоже. И Джаггер. И Джим Моррисон. Твой член должен побывать в том влагалище, которое трахал Игги!

Об этом я даже не подумал, но это же будет ужасно - трахать такую старую тетю, типа.

- Да, ты прав, кошак. Ты все так описал, что я просто не могу отписаться от этого дерьма, ага.

- Бога ради, - отвечает Кайфолом и добавляет шепотом: - Кстати, о дерьме - трахни ее лучше в жопу!

-Что?

- В задницу трахни. Затолкайте ее дерьмо назад, в желудок, трахни по самые уши.

Так и не научился уважать женщин. Я строго отвечаю ему:

- Э-э-э ... Я не очень хотел бы обсуждать такие вопросы ... Э-э-э ...

Кайфоломовы глаза горят. Он точно уже что-то принял, пожалуй, нюхнул кокаин, типа. Я видел, как тот гитарист тоже загнал дорожку.

- Слушай сюда, - дергает он меня за рукав. - Ее потный древний пирожок похож на Большой каньон. Игги Поп написал песню «Rich Bitch», «Богатая сучка», о ней. Помнишь строку: «В ее влагалище можно на грузовике заехать»? Это точно о ней. А это, не забывай, сказал сам Игги, у которого хуй был большой, как у осла, и это было еще в семидесятых, после чего она еще двести штук детей нарожала. А потом ей еще и гистерэктомию сделали, всю матку удалили. Если у тебя в штанах не Эйфелева башня, твой хуй в ней просто потеряется. Поэтому лучше оставь эту тупую идею и трахни ее в карий глаз, - командует он, запихивая мне какой-то пакетик в карман куртки.

- Что? .. Что это? У меня есть гандон, - удивляюсь я.

После всех этих историй о СПИДе и прочем, друг, я, типа, постоянно с собой их ношу. Никогда не знаешь, чем закончится этот день, да.

- Это - лубрикант. Смажьте член, раздвинешь ей ноги, типа, в миссионерской позе, а потом спустись чуть ниже. Ей понравится. Европейские девушки только так и трахаются. А в Италии так делают для того, чтобы девушка не забеременела и чтобы Папа Римский ни о чем не узнал. Ты - ирландец, ты должен знать все эти приколы! Воткни ей в очко и услышишь, который у нее родной язык, говорит она по-голландски, или закричит на всех языках сразу, блядь!

- Ладно...

Я возвращаюсь к Клаудии, она встает со стула, высоко поднимает голову и выходит из комнаты. Шагаю за ней, оглядываюсь на мгновение и вижу, что Кайфолом провожает меня взглядом и показывает большие пальцы, мол, все будет супер, а гитарист жестом показывает, будто перерезает себе горло. Я отворачиваюсь от них и начинаю беспокоиться. Замечаю, как к машине идет еще один парень; она что, хочет секса втроем? Я волнуюсь, потому что слышал, как либеральны во всех сферах голландцы, они позволяют себе все и вся, но потом догадываюсь, что это просто водитель. Мы с ней устраиваемся позади, он садится за руль. И красотка, которая стояла рядом со мной на концерте, ждет певицу на улице и кричит:

- МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ!

Я бы не хотел, чтобы нас видели вместе, но Клаудиа просто отвечает ей:

- Иди на хуй, идиотка.

И мы трогаемся с места. Едем в гостиницу «Кейли». Господи, я нервничаю, как никогда раньше, а потому начинаю болтать, как неистовый, болтать что-то о концерте, как мне понравилась новая версия «The Nightwatchman» с гитарными рифам Даррена Фостера. Она закрывает мне рот и просит:- Ш-ш-ш ... Мне не нравится, когда ты так много говоришь.

Я закрываю рот, и скоро мы оказываемся в «Кейли», швейцар открывает двери нашей машины, и мы заходим в гостиницу. Мы с водителем похожи на обычных пьяниц с улицы, но весь персонал ультравежливый с нами из-за этой женщины. Точно говорю, приди я сюда сам, меня бы даже на порог этого роскошного лобби не пустили. Огромные хрустальные люстры, мраморные колонны, под ногами - бархатный ковер ... Мы проходим под высоким альковом и попадаем к лифту ... О Господи ...

Затем заходим в ее номер. Он просто огромен - в этот номер, типа, можно вместить целых две обычных киркгейтских квартиры. В нем есть гигантская ванная комната. Клаудиа бухается на огромный траходром и поглаживает место рядом с собой, приглашая меня. Я очкую - у меня всегда так с девушками бывает, и хотя никому из ребят я об этом никогда не рассказывал, но у меня уже был секс. Трижды. Будь спокоен, как слон, друг, приказываю себе я, но мои нервы скрутились в тугой клубок. Если мне так сложно с девушками, которые мне искренне нравятся, то это точно завершится катастрофой, ага. А если честно, то Клаудиа мне вообще не нравится, потому что она выбралась из своих узких джинсов и обнажила отвисшие бедра, а я смотрю на ее двойной подбородок и вспоминаю ту обложку альбома снова и снова. Вот что мне интересно: там действительно была изображена Клаудиа Розенберг?

Она достает из кармана какой-то пакетик; Господи - это героин; она высыпает его в фольгу, свернутую в трубку. Ее легкие наполняются дымом, она вся обмякает и расползается по кровати. Предлагает трубку мне, и я не могу удержаться в этой ситуации. Но я так сильно нервничаю, что взрываюсь кашлем, и она надрывно смеется надо мной, но мне похуй, потому что мои конечности становятся тяжелыми и неподвижными, мой страх постепенно исчезает.

Клево.

Никаких нервов.

Я быстренько избавляюсь от одежды и оказываюсь рядом с ней на огромной постели. Она поворачивается ко мне своим пухлым пожилым лицом и говорит, пробегая пальцами по моим соскам так, будто у меня были какие-то особенные манящие сиськи:

- Ты такой милый ...

- Я всегда ... всегда любил ... твою ...

- Ш-ш-ш ... - Опять я чувствую ее палец на своих губах, пока другой рукой она лезет мне в трусы, которые я забыл снять; блядь, как давно у меня не было секса - даже под героином у меня прочно стоит. - У тебя такой длинный, замечательный пенис ... Очень длинный. Не толстый, но очень, очень длинный!

Не толстый ...

Я сразу вспоминаю, что говорил мне Кайфолом, лезу в карман, достаю лубрикант и натираю им свой член. Она снимает трусы, я чувствую какой-то сильный лиственный аромат, но ничего не говорю. Уже понятно, что она долго сидит на героине, так чего бы мне ожидать, что она будет заботиться о личной гигиене? До реабилитации я был точно таким. Но в связи с этим мне приходит мысль: неужели Дженис Джоплин или Билли Холидей жили в том же смраде?

Клаудия начинает стонать:

- Давай ... Давай ... Трахни меня!

- Ладно ... - соглашаюсь я и нависает над ней в миссионерской позе, развожу ей ноги и двигаюсь прямо в жопу.

Она вся вдруг напрягается, чуть глаза не вылезли:

- ЧТО ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ДЕЛАЕШЬ?!

- Я ... типа ... трахаю тебя, - отвечаю я.

Друг, после этого она просто отталкивает меня прочь и хватает за волосы.

- УБИРАЙСЯ ОТСЮДА СЕЙЧАС ЖЕ!

Я вырываюсь из ее рук, оставив у нее в ладони половину шевелюры, и, как в замедленной съемке, поднимаюсь с кровати, потому что обдолбанный, как и она. Пытаюсь найти свои штаны, но никак не могу их натянуть, поэтому все время повторяю:

- Извини, извини меня ... Успокойся!

Она встает, обнаженная ниже пояса, в одной черной футболке, и кричит:

- Ты что, думал, как я уже старая, то можно воспользоваться мной, как туалетом?

- Нет ... Я только думал ...

Она подбегает и хуярит мне кулаком в глаз.

- УБИРАЙСЯ НЕМЕДЛЕННО! - ревет она, и я снова прошу ее дать мне минутку, чтобы я мог одеться, но она все время бьет меня, отвешивает мне пендель; хуже всего то, что я даже не могу ударить ее в ответ, потому что она - женщина, поэтому я закрываюсь от нее в ванной комнате, надеясь на то, что она успокоится.

- Покури еще! - советую я ей через дверь.

Но она все равно кричит, чтобы я шел отсюда, поэтому я выбираюсь из своего укрытия и выбегаю в другую дверь, попадая прямо в коридор, а эта сука сразу закрывается внутри на замок!

О-о-о-о-о-о, бля-я-я-я ...

Я оглядываюсь в пустом коридоре, потом начинаю стучать в тяжелые двери и умолять впустить меня назад, чтобы хотя забрать одежду, а она визжит:

- Одежду свою ебаную заберешь под окном!

- НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! - прошу я, стирая кулаки в кровь, но тут в коридор выглядывает парень из соседнего номера, и прошу его: - Пожалуйста, помоги мне ...

Парень возвращается в комнату и тоже закрывается на замок. Я снова окидываю взглядом коридор и вижу неподалеку тележку, на которой нахожу пару подносов, одним из которых прикрываю себе яйца, а другим - зад. Таким образом я шагаю по коридору, вызываю лифт, и когда тот приезжает, оттуда на меня смотрит какая-то парочка, которая сразу взрывается громким хохотом. Я захожу в лифт, жму на кнопку первого этажа, но эта зараза останавливается уже на следующей этаже, и передо мной появляется женщина с маленьким сыном, которые удивленно уставились на меня и решили подождать другой лифт.

- У этого человека нет одежды! - говорит мальчишка, и мать ведет его прочь, куда-то дальше по коридору.

Я еще раз жму на кнопку, и лифт едет вниз, останавливаясь на этот раз прямо в битком набитом холле.

Господи, что же мне делать, что я скажу полиции? Что старая голландская певичка выбросила мою одежду через окно, потому что я пытался трахнуть ее в жопу? Меня точно отправят в тюрьму! Поэтому я просто бегу к двери мимо ресепшн, несмотря ни на кого и крепче держу свои спасительные подносы, и слышу громкий хохот посетителей.

Швейцар бежит за мной и кричит:

- Эта посуда - собственность отеля!

Но я уже на улице, я вижу, что моя куртка лежит в луже, прямо на тротуаре возле стоянки для такси, а чуть дальше замечаю своего «Фреда Перри» в сточной канаве ... И где мои джинсы? Блядь ... я смотрю вверх и вижу, что они зацепились за флагшток, но их вот-вот сбросит ко мне ветерком ... Я слышу, как ехидно мной смеются девушки в пабе через дорогу. Это - Ратленд, друг ... Лучшее место в этом мире ... И вот ко мне летят мои джинсы. Нахожу один кроссовок. Затем отбрасываю в сторону подносы, быстро надеваю белье и стараюсь натянуть на себя грязную одежду. Швейцар, который все это время кричал что-то о полиции, подбегает ко мне и подбирает подносы, а я бегу с голой задницей по улице, держа в руках одежду, лишь бы оказаться подальше от этого ужасного места. Один таксист, который смотрит на меня из машины и хохочет, как лошадь, выкрикивает какие-то отвратительные вещи, но мне похуй - я спускаюсь в какой-то старый, заброшенный подвал, там влезаю в джинсы и бегу дальше босиком по грязной, мокрой улице, и тут начинается дождь, поэтому я одеваю еще и рубашку с курткой, лишь бы хоть немного согреться. Когда я добираюсь до центральных улиц, то понимаю, что мне придется снова пройти мимо «Кейли», или «Блядоленда», как я теперь всегда буду его называть, чтобы попасть на автобусную остановку. Мои босые ноги замерзли, но я уверенно шагаю мимо нарядных адвокатских контор и роскошных офисов на Джорджиан-сквер, украшенных колоннадами, и рад, что сейчас уже поздно и улицы почти пусты. Мои лапы грязные, холодные и избитые, так я точно подхвачу какую-нибудь пневмонию и снова попаду в больницу, это я точно тебе говорю, друг. Поэтому я просто рассматриваю каждую трещину на асфальте и напеваю тихонько старую детскую песенку:

Наступишь на линию – сломаешь хребет

Наступишь на трещину – и спину сломаешь.

Никогда не обращал внимания, но эта детская песенка о трещинах на асфальте напоминает мне Шотландию, типа. Чистая правда о нашей жизни, да. Я добираюсь до Шендвик-плейс, перехожу дорогу у бара «Квейч» и становлюсь на автобусной остановке возле большой церкви Святого Дода. Окружающие пялятся на мои босые ноги, считая, видимо, что я - больной всю голову. Подъезжает двенадцатый автобус, и слава Богу - у меня хватает мелочи на то, чтобы оплатить проезд. Как только эти мелкие монетки не выпали из моих карманов, когда это бешеная стерва выбрасывала их из окна? Автобус останавливается, я кладу деньги в специальное окошко. Водитель смотрит на мои ноги:

- Плохая ночь?

- Да.

И я нахожу себе удобное место у окна и думаю, что, пожалуй, это - карма.

Видимо, Господь действительно не для того создал девушкам жопы, чтобы мы пользовались ими с такой ужасной целью. Видимо, на это намекали «Zeppelin» в своей песни «In Through the Out Door». Я выхожу на Монти-стрит, поднимаюсь по лестнице и захожу в квартиру. Кайфолом вместе с теми красавицами с вечеринки и гитаристом курят коричневый. Увы, и Рентс уже приехал - выглядит подавленным, когда лениво машет мне рукой. Он с Хейзел, которая даже не касается наркоты и выглядит очень и очень несчастной.

Кайфолом насыпает еще немного героина на фольгу:

- Что-то ты рано, супертрахарь. Но я понимаю, почему ты не остался на всю ночь! Все кровавые детали потом, мудила, - предупреждает он.

- Слышал, ты сегодня показал результат, - со смехом отзывается Марк.

- Привет, друг ... Как твоя реабилитация?

- Сам видишь, - пожимает плечами он, виновато глядя на Хейзел, которая, больше не в силах смотреть на это, отворачивается от него.

- Мужик сказал - мужик сделал. Обожаю в тебе эту черту. Покажи класс, - просит Кайфолом, подходя ко мне с трубкой. - Попробуй, парень. А где твоя ебаная обувь?

- Долгая история, - отвечаю я, принимая из рук этот дар богов, сейчас у меня просто нет сил отказаться от чего-либо, понимаете?

В деле

Это была длинная, беспокойная поездка. Дождь хлестал по лобовому стеклу, и почти ничего не было видно. Усталость накрыла его неожиданно, в один миг. Глухие удары и шорох резиновых дворников убаюкивали, глаза закрывались сами собой. Он понял это только тогда, когда зевнул несколько раз подряд. Встряхнув головой, он поморгал глазами и крепче сжал руль. Дорожный знак, сверкнув под светом фар его автомобиля, сообщил, что он уже почти на месте.

Рассел Мар раньше никогда не бывал в Саутенде, однако слышал, что здесь достаточно людно. Но как только он въехал в этот приморский городок графства Эссекс, то понял: дождь «смыл» людей с улиц. Он съехал с шоссе А13, промчался мимо железнодорожного вокзала вниз в Восточную Эспланаду, где самая большая в мире набережная сверкала своими прелестями, но была практически пуста. Казалось, большинство людей скрываются сейчас в барах и клубах, отсиживаются там до лучших времен. Лишь несколько не по погоде одетых гуляк бежали под ливнем вниз по улице, ища очередного убежища.

Рассел медленно ехал вдоль набережной в поисках нужного поворота. Он остановился у фонаря в тот момент, когда две девушки, насквозь мокрые, как будто на них только что вылили ведро воды, вышли, покачиваясь, из сырой темноты перед ним, заставив его ударить по тормозам.

- Подбрось, а! - воскликнула одна из них, ее окрашенные светлые волосы спадали мокрыми кудрями на лицо.

Он бы точно соблазнился, если бы не спешил; если бы не этот груз, он бы, вероятно, согласился. Вместо этого он нажал педаль, заставив их поспешно продефилировать на каблуках к краю дороги.

- Мудила! - услышал он вдогонку хриплый крик из зловещей темноты, стремительно удаляясь прочь от случайных «попутчиц».

Он не сразу нашел место встречи. Это был довольно аккуратный и чистый паб, почти на окраине города, с характерной для провинциальной Англии претенциозностью. Он заехал на небольшую парковку позади паба. Решетчатая ограда с трудом справлялась с нажимом кустов и деревьев соседних садов. Несколько лучей искусственного света прорезали почти кромешную тьму, освещающие только одну машину - черный «БМВ». Рассел специально припарковался чуть дальше от нее. Это, пожалуй, они, и они уже внутри. Он открыл дверцу и вышел под дождь, понимая, что его руки предательски дрожат. Те, с кем он должен был встретиться, - закоренелые преступники или, что более вероятно, только шестерки, как и он сам, которых угнетает страх изнутри, заставляя их делать это так же, как его мучил бывший зять?

Он вошел в ресторан через заднюю дверь, прошел по узкому коридор и очутился в просторном баре-салоне с низким потолком. Даже несмотря на рост в несчастных шесть футов, Расселу приходилось нагибаться, чтобы не удариться об одну из перекладин над головой. Паб был почти пуст. Даже учитывая ужасную погоду, такое мизерное количество посетителей казалось невероятным в ночь выходного дня. Кроме него самого, в баре было двое мужчин, которые стояли у трескучего камина, бармен был поглощен просмотром телевизора. Его профиль точно соответствовал профилю актера, игравшего Артура в ситкоме «На автобусах».

Рассел решил не подходить первым и не привлекать к себе внимания мужчин, стоявших у каменного камина. Это могло показаться им дурным тоном, если вообще существует некий этикет в такого рода вещах. Он предположил, что все же существует, во всем есть свои правила, чем же в таком бизнесе их должно быть?

Когда бармен вернулся, чтобы принять заказ, на Артура он был не так уж и похож, хотя что-то все равно напоминало ему о том актере. Рассел взял пинту «Лондон Прайд» и крайне расстроился, заметив, что у бармена акцент, характерный для северной части Англии, а не скрипучий голос типичного кокни, как у Артура. Он пытался вспомнить имя актера, который его играл, но ничего не приходило в голову.

Мужчины в конце концов посмотрели на него. Один из них, худощавый, с прической в стиле пятидесятых, направился к нему, двигаясь судорожными рывками. С виду он действительно казался лишь жалкой марионеткой в руках другого мужчину, который стоял рядом с ним, - сильного, угрожающего, улыбавшегося одновременно безумно и дружелюбно. Рассел сразу подумал, что его лицо ему знакомо, но понял, что это все из-за его улыбку. Такая улыбка есть у каждого урода и бандита, которых он встречал в своей жизни.

У обоих мужчин ничего не было в руках. Рассел обрадовался, что оставил передачку в багажнике авто. Было бы целесообразно сделать обмен на улице, в темноте, на безлюдной автостоянке. Он почувствовал себя более уверенно, когда один из мужчин поравнялся с ним.

- Как дела? - прошепелявил тот мягким, но со стальной ноткой голосом. Его акцент был едва уловим, в глаза сразу бросалась заметная, болезненная слабость, поднявшая моральный дух Рассела.

- Неплохо. А твои как?

- Не жалуюсь. Откуда приехал?

- Из Эдинбурга.

Лицо мужчины слегка передернуло. Очевидно, это была какая-то проверка, плохая, как и он сам. Мужчина представился Мерриотом, сразу напомнив Расселу Стива Мерриота из группы, всегда ему нравилась - «Small Faces».

- Пойдем выпьем.

После такой поездки не было никаких причин отказываться. Огонь в камине обольстительно манил к себе усталого путника. Когда Рассел подошел к огню, то второй человек повел себя странно. Он не протянул ему руки, только едва заметно улыбнулся и пошел к барной стойке. Вернулся с тремя стаканами виски. - Скотч. Шотландский для шотландцев, - подчеркнул он, довольный собой, ставя стаканы на каминную полку.

Рассел мог бы и дальше пить свой бренди, однако, отпив лишь глоток предложенного напитка, понял - он был замечательный, с запахом дыма и торфяным ароматом, который указывал на то, что этот нектар родом с острова Айла. Глоток виски согрел его, как огонь, трещавший у ног. Его пиво осталось на баре, и его это совсем не волновало.

- Ваше здоровье!

Коренастый наконец представился, его звали Гел.

- Некоторые считают, что это непрофессионально - знакомиться перед делом, но я не согласен. Стоит знать имена и лица. Надо обязательно иметь представление о том, с кем работаешь. В этом бизнесе люди вынуждены доверять друг другу.

В его голосе промелькнула нотка скрытой угрозы. Быстрая, приветливая речь этого парня не вязалось с близко посаженными глазами, над которыми низко нависали густые брови. Рассел мысленно снова и снова проклинал глупую сестру, ее бывшего мужа и собственную слабость, по которой сейчас оказался в такой ситуации. Он знал, что родители считали его скорее таким самым неудачником, как Кристен, а не деятельным лидером, каким был Александр. Но, с другой стороны, они не знали, что он сделал. Неделей ранее он ехал по Лейт Уок, центральной улицы Эдинбурга, и видел девушку, которую трахал когда-то его брат. Она шла по городу и выглядела совсем иначе - растрепанная, разбитая, совсем как этот Мерриот напротив. Наверное, это проклятие лежит на всей его семье - неизбежно катиться на самое дно.

После сравнительно несдержанного знакомства Мерриот смотрел довольно отстраненно и холодно, так как решил, что Рассел был полным ничтожеством, чтобы продолжать вежливое общение. Вдруг он заговорил:

- Не очень люблю единбуржцев. У меня был как-то неприятный опыт общения с некоторыми из ваших.

Рассел взглянул на него, не уверенный, как следует реагировать на эту ремарку, но Гэлу это также очевидно не понравилось, и он бросил суровый взгляд в сторону Мэрриота.

- Мы говорим о Сикере. Он мой друг.

Мерриот заткнулся.

Гэл смотрел на него пристально еще несколько секунд и снова повернулся к Расселу с той же угрожающей улыбкой.

- В таком случае, ты, наверное, знаешь Этого Человека?

- Он муж моей сестры, - ответил Рассел; ему показалось разумным промолчать, что он уже бывший муж.

Гэл посмотрел на него сверху вниз и, казалось, полностью разочаровался - определенно в Расселе и, вероятно, в Сикере также.

- Бедняга.

Рассел сидел с тем же невозмутимым лицом. Его могли неправильно понять, если бы он отреагировал понимающим улыбкой или неодобрительно нахмурился.

- Короче говоря, - нетерпеливо заговорил Гэл, - мы так можем елозить всю ночь. Покончим с этим.

С этими словами он залпом выпил стакан виски, тем самым заставляя других сделать то же самое. Рассел заметил, что Мерриот трудом справлялся, его руки дрожали, но Гэл искоса смотрел хищным взглядом до тех пор, пока тот не допил.

- Крепкий этот шотландский виски, - сказал он с упреком Мерриот, борясь с рвотным рефлексом.

Дорога к автостоянке была настоящей пыткой. Рассел чувствовал страх, ему казалось, что его вот-вот ударят по голове и сокрушат ему череп, свяжут и закинут в багажник черного «БМВ», словно мешок с картофелем. Он будет лежать бок о бок с той же передачкой, завернутой в подарочную бумагу, на пути к заброшенному пустырю, который и станет его последним пристанищем. Или же у него отберут деньги Сикера, и ему придется объяснять это уже ему. Удары сердца отмеряли шаги в темноту, все это напоминало похоронную процессию на пустынной парковке.

Неожиданно Гэл пошел к своей машине, вернулся уже с коробкой, завернутую в ту же подарочную бумагу. Обмен состоялся. Рассел и не думал открывать и проверять содержимое коробки. В этих передачках могло быть все что угодно. Все произошло в условиях строжайшей секретности.

- Желаю успеха, и поторопись. Я слышал, многие покупатели ждут твоего возвращения, - снова улыбнулся Гэл, напоминая удалого торгаша. - И передавай привет Сикеру от старого Гела.

Он повернулся к Мерриоту, на первый взгляд, совершенно несчастному. Рассела съедало изнутри сострадание - еще одна марионетка, человек, пересекший границу.

- Эй, мудила, пошли, блядь, отсюда.

Рассел подошел к машине и поставил коробку на заднем сиденье. Он видел, как «БМВ» тронулся с места и уехал со стоянки. Руки вспотели и дрожат, но облегчение взяло верх. Он сделал это. Триумф! Теперь Сикер ему серьезно должен. Он сделал свою часть дела, и можно наконец покончить с этим. Он завел машину и уехал с парковки, направляясь прочь из города, на север, в сторону Кембриджширу. Он остановился у старого таксофона и переложил коробку в багажник, преодолевая неудержимое желание заглянуть внутрь.

«На автобусах».

Звездой шоу, безусловно, был Рэг Вэрни. Стен. А кто же играл его ближайшего кореша, Джека? Блэки, кондуктор автобуса, которого играл Стивен как-там-его, он был уверен в этом. Оливия, жена Артура, которую играла Анна Карен. Это имя застряло в голове Рассела, поскольку в нем фамилией этой женщины было другое женское имя. Он набрал номер на старом черном пластмассовом телефоне, словно из прошлой эры, выкрутив тоненькую проволочки. Бывший муж его сестры снял трубку:

- Алло?

- Это я. Все прошло без инцидентов. То есть я не смотрел, что там внутри, я только забрал коробку, как ты и сказал мне.

На другом конце повисла раздражительная тишина.

- А Гэл еще передавал привет.

- Хуй с ним. Езжай назад, прямо сейчас, вместе с коробкой.

Он говорил так, будто Рассел был всего в нескольких кварталах, а не за четыреста километров от Эдинбурга. Он невероятно устал, ему было нужно передохнуть. Было опасно садиться за руль, он мог привлечь внимание полиции в таком состоянии ...

- Слушай, я очень устал. Если я попаду в беду или аварию, никому от этого хорошо не будет, - сказал он.

- Блядь, тащи свою жопу сюда. Или я тебе устрою аварию. Не заставляй меня повторять дважды.

Алкоголь бушевал в желудке и голове, Рассел хотел закричать в ответ: «Пошел ты! Пошел на хуй, ты, блядь, набитый дерьмом говнюк!»

Но вместо этого вырвалось:

- Хорошо, я постараюсь приехать как можно быстрее. - И связь оборвалась.

Почувствовав от злости слезы в глазах, Рассел Мар задумался о обратной дороге, в Эдинбург.

И только он повесил трубку, имя актера, который играл Артура в «На автобусах», прошло в голову, словно насмехаясь над ним.

Дилемма торчка№4

Знаю, я - другой. Я могу принять эти обстоятельства и преодолеть их. Я не только точно знаю это моей способности осмыслить все, но и на эмоциональном уровне. Эмоциональный и умственное интеллект: я справлюсь с этим дерьмом. Я - не ебаный торчок, я просто играю в эту игру. Настоящие наркоманы - мудаки типа Лебедя, Денниса Росса или даже малого говнюка Мэтти Коннелла. Они уже сто лет, как на игле сидят. Том прав, это - такой период в жизни, я просто молодой парень, который пытается найти себя. Я перерасту это.

И все будет хорошо.

Я слишком умен, чтобы попасть в такую глупую ловушку. Да, звучит нагло и высокомерно, но это, блядь, чистая правда. Знаю, я нравлюсь некоторым девушкам, а тех, кому не нравлюсь, все равно могу заинтересовать, если приложу усилия.

Это дерьмо ничего не значит для меня. Знаю, все говорят, что оно затягивает, да, но в моем случае я говорю правду, это просто обычная сделка. Я преодолею это и сделаю это с легкостью. Я могу остановиться в любой момент, одним усилием воли.

Просто завязать.

Но не сейчас.

Камера, милая камера

Тот мудак рассказывал, что попал сюда за нарушение правил дорожного движения, но я сразу понял, что он, блядь, лжет, потому что как-то скрыл, что посадили его за изнасилование ребенка. Думал, никто не узнает, за что он попал за решетку. Но Бэгби всегда найдет способ узнать правду, ага, блядь. Я получаю информацию из надежного источника, от одного настоящего, бля, друга. И это - не тюремные слухи, нет. Мне похуй, что говорят здешние отбросы про здешнее дерьмо.

Я не один здесь догадался, что он нас наебывает; когда я разговаривал с этим ебаный уиджи, Элбоу, который раньше сидел в одной камере с педофилом, он все вилял и вилял, никак не хотел доходить до самой сути. Ага, в нем никто здесь не уверен. Для меня это - верный признак того, что с этим мудаком что-то не так.

Все получилось очень легко. Договорился с охранниками, чтобы они сделали вид, что меня не видели; согласились они сразу, ибо сами ненавидят педофилов.

И вот я оказываюсь в камере Элбоу после обеда и вижу там зверя. Он сидит на койке и читает ебаную книгу, но когда я захожу, смотрит на меня очень и очень неприязненно. Ага, он обманул меня, сказав, что ничего такого не сделал. Но я теперь знаю правду, это Рентс мне рассказал об этой суке, а Рентс никогда не обманывает, он не из таких чуваков.

Поэтому я говорю этому пидору:

- Ты, значит, здесь за нарушение правил?

А он смотрит на меня и бормочет:

- Что? О чем ты? Что тебе нужно?

У него так невинно челюсть отпадает, что можно мух ртом ловить, он откладывает книгу в сторону. Я позволяю ему встать и говорю:

- А детей не трахал? Собственную дочь, например? - спрашиваю и бью его прямо в рожу.

Заехал я ему сильно, даже услышал, как косточка хрустнула под моим кулаком. Он визжит, как ебаная свинья, которой перерезают горло на бойне. Что ж, я хотел бы порешить этого мудака, забить его до смерти, порезать его педофильскую рожу, но без заточки мне остается только отвесить ему тумаков, наслаждаясь тем, как он скулит, но потом он громко стонет и теряет сознание.

Я мочусь на этого чудилу, жаль, правда, камеру бедного Элбоу. Последнему я все объясняю на пороге, и он просто заходит туда и делает то же самое.

Так я отомстил за бедную девочку, одной крови с этим чудовищем, это - мой хороший поступок сегодня, только время вылечит эту педофильскую тварь. И только позже я узнал, что этого парня на самом деле зовут Альберт Маклеод, а не Артур Маклеод, о котором рассказывал мне Рентс. Того парня едва не закололи недавно в тюрьме, а потому его переправили в другую тюрьму в Петергеди, ради его же безопасности.

Так что я чуть не убил не в того чувака. Очень легко запутаться с этими ебаными Маклеодами, это - довольно распространенное имя, все такое. Как же хуево выглядит этот парень, которого я случайно наказал ... Когда выйду отсюда, обязательно расскажу Рентсу, что чуть не забил до смерти не того человека. Каждый может допустить ошибку, но я, по крайней мере, умею посидеть с друзьями за пивом и посмеяться над такими неловкими историями.

Заметки об эпидемии №7

Лотианский отдел здравоохранения

Строго конфиденциально

Зафиксированные случаи заболевания вирусом иммунодефицита человека за март

Аласдер Берд, 28 лет, северный Эдинбург, учитель английского, есть один ребенок, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Кристофер Беллентин, 20 лет, северный Эдинбург, безработный мебельщик, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Мишель Беллентин, 18 лет, северный Эдинбург, помощница парикмахера, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Шон Беллентин, 23 года, северный Эдинбург, безработный, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Дональд Кэмерон, 26 лет, восточный Лотиан, бармен на полставки, двое детей, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Бринсли Коллинз, 17 лет, северный Эдинбург, школьник, атлет, футболист, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Мэтью Коннелл, 22 года, северный Эдинбург, безработный, есть один ребенок, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Эндрю Катбертсон, 19 лет, северный Эдинбург, безработный, есть один ребенок, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Брэдли Дэвидсон, 17 лет, южный Эдинбург, сотрудник Лейтовского департамента Эдинбургской городского совета, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Алекс Фулис, 19 лет, северный Эдинбург, безработный, страдает гемофилия, заражение через переливание крови.

Джордж Френчард, 20 лет, северный Эдинбург, безработный, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Эндрю Гарнер, 23 года, южный Эдинбург, безработный, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Колин Джорджсон, 16 лет, северный Эдинбург, школьник, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Дэвид Гарровер, 26 лет, северный Эдинбург, актер, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Дуглас Гуд, 17 лет, западный Лотиан, каменщик, работает в строительной промышленности, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Джон Госкинз, 30 лет, северный Эдинбург, безработный официант, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Дерек Хантер, 42 года, западный Лотиан, безработный торговец, есть четверо детей, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Найджел Джеммисон, 18 лет, южный Эдинбург, безработный, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Колин Джеффриз, 22 года, южный Эдинбург, работник почты и солист/ гитарист в рок-группе, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Дэвид Маклин, 20 лет, северный Эдинбург, безработный, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Анна Макленнан, 23 года, центральный Лотиан, медсестра в государственной поликлинике, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Лилиан Макноутон, 22 года, северный Эдинбург, швея, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Майкл Макквейл, 28 лет, северный Эдинбург, безработный, есть четверо детей, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Льюис Мэнсон, 21 год, северный Эдинбург, безработный, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Дебора Маршал, 25 лет, северный Эдинбург, учительница младших классов, заражение через сексуальный контакт с лицом, употребляющим наркотические препараты внутривенного введения.

Дерек Пейсли, 26 лет, северный Эдинбург, безработный инженер, студент курсов по компьютерному программированию, есть двое детей, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Грег Роув, 18 лет, северный Эдинбург, плотник-стажер, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Скотт Семюелз, 27 лет, южный Эдинбург, инструктор по карате, вступил в незащищенный сексуальный контакт с лицом, употребляющим наркотические препараты внутривенного введения.

Брайан Скотт, 19 лет, северный Эдинбург, сотрудник биржи труда при Эдинбургском городском совете, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Шарлотт Смит, 26 лет, северный Эдинбург, безработный инженер по транспорту, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Кеннет Стерлинг, 24 года, южный Эдинбург, безработный, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Майкл Саммер, 20 лет, северный Эдинбург, слесарь, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Джордж Тейк, 22 года, южный Эдинбург, студент бухгалтерского факультета Эдинбургского университета и стипендиат Эдинбургского гранта на обучение, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Эрик Тьюлис, 27 лет, северный Эдинбург, безработный инженер отопления и вентиляции, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Анджела Тауэрз, 20 лет, южный Эдинбург, занимается розничной торговлей в сети «Британские супермаркеты», способ заражения - неизвестен.

Эндрю Тременко, 21 год, северный Эдинбург, студент четвертого курса факультета бизнеса в университете Хэриот-Уатт, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Норман Винсенте, 45 лет, южный Эдинбург, владелец винного бара, имеет трех детей, заражение через незащищенный сексуальный контакт с лицом, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Сьюзан Вудберн, 20 лет, южный Эдинбург, работник «Виски Бондза», есть ребенок, заражение через незащищенный сексуальный контакт с лицом, употребляющим наркотические препараты внутривенного введения.

Кайли Вудберн, 6 месяцев, северный Эдинбург, получила антитела при рождении.

Кит Юл, 22 года, северный Эдинбург, безработный каменщик и барабанщик в любительской группе, употребляет наркотические препараты внутривенного введения.

Глазея на поезда на станции «Горги»

Даже в объятиях Морфея Рентон почувствовал, что у него началась ломка, когда его сонное тело подало знак о критическом дисбалансе в лишенных героина клетках. Сквозь дремоту он чувствовал, как его сущность хочет вырваться на свободу, откуда-то из ткани матраса или даже глубже, из-под половиц здания, где она была похоронена в теплой мягкой земле, пока не захотела снова поселиться в его отчаявшемся теле.

Ему снился героин (или он просто думал о нем?). О том невероятном экстазе под кайфом. Он рассматривал стены, его мысли медленно растекались по всей комнате, как золотистый сироп выливается из перевернутой банки. Неожиданное осознание того, насколько эти размышления были бессвязными, последовало сразу за появлением этого ненавистного зуда: одинокий приступ в уже расслабленном организме, который еще можно удовлетворить беззаботным ночным сном. Тем не менее, если утолить этот зуд, станет просто еще хуже, и тогда начнется настоящая пытка. Все еще совсем отчаянно уставший, он никак не мог удобно улечься. Слабые покалывание вытеснили сильные судороги, которые сначала распространились на ноги, а потом поднялись к спине. Когда началась лихорадка, он понял уже точно, что это не его воображение - это наркота снова завоевывала его тело.

Он проснулся в постели рядом с другим телом и задрожал. Это была Хейзел.

- Бля, который час? - неожиданно услышал он как бы со стороны свой хриплый, смутный голос.

Его следующая мысль: мы не трахались. Вообще. По крайней мере, это было невозможным. В течение трех недель он ширялся, как неистовый, продержавшись только восемь часов после того, как его выписали из реабилитационного центра Святого Монан. Дважды за все это время им удалось заняться привычным напряженным, неудовлетворительным сексом. Но это было более двух недель назад. Вообще моя жизнь в последнее время происходит по сценарию «кури, ширяйся, больше трахайся», который они с Кайфоломом придумали в ответ на надпись с одной чертовой футболки, которая встречалась в нашем районе на каждом шагу: «ешь, молись, люби».

Но она все еще с ним. Время от времени, иногда приносит еду, иногда - даже более предпочтителый парацетамол. С нежным трепетом он смотрит, как она спит: прекрасная, спокойная - никаких признаков страха, который преследует ее во время секса.

Он нюхает ее волосы. Их аромат сливается с менее приятными запахами от кровати, в котором часто спали вместе он, Кайфолом и Кочерыжка, устраиваясь двойным валетом, ногами к голове. Он догадывается, что Хейзел, вероятно, относится к нему, как к торчку, который в постели вообще ни на что не способен, а потому ничем ей не грозит. Он вспомнил тот ужасный разговор, когда она зашла к нему ночью, а он впервые после реабилитации был обдолбанный; наверное, если бы он был трезв, она бы никогда не осмелилась рассказать ему свою тайну.

- Секс мне неприятен. Дело не в тебе и не в парнях вообще ... Просто мой отец ... Он когда-то...

Он слушал, но ничего не слышал - ее голос доносился до него откуда-то издалека, будто через какой-то наркотический и психический глушитель. И он стал просто повторять ей виновато:

- Все в порядке. Извини меня...

- Дело не в тебе. Сам знаешь. Я пыталась научиться получать удовлетворение, но мне так и не удалось. К тому же я знаю, что ты с другими встречаешься.

- Да ... То есть, ну, не совсем, - сказал он, благодарный ей за это признание.

Она сделала из него какого-то коня, почти Кайфолома. Конечно, у него было больше девушек, чем, например, у бедного Кочерыжки. Он сразу подумал о Шарлин, ее мелких чертах лица, которые так хорошо контрастировали с ее пышным волосами. Затем о Фионе с ее постоянно жирным лбом, который он так любил. О том, как она превратилась в другого человека, когда он порвал с ней. О том, как он сильно боялся принять ту любовь, которую она ему готова была предложить.

Трусливый и никчемный.

- А что случилось между тобой и той девушкой из Абердина? Казалось, у вас все было серьезно.

- Ну, знаешь ... Наркотики, - соврал он. Трусливый и никчемный. - Она не разделяла со мной это мое новое увлечение.

Он заглянул в печальные зеленые глаза Хейзел. Странно, а раньше они всегда казались ему карими. Видимо, так случилось из-за ее пышных кудрей - она, вероятно, сразу на свет появилась с такой прекрасной копной темных волос, он мог только позавидовать. От этой внезапной мысли его чуть ли не вырвало, потому что он представил, как ее мама показывает новорожденного улыбающемуся отцу-извращенцу, а тот в ответ так трогательно: «Какие же у нее замечательные каштановые волосы! Назовем ее Хейзел». Рентон почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и быстро спросил:

- Почему тогда ты встречаешься со мной, ну, то есть почему гуляешь со всеми нами?

Сказав это, он любуется лучом света, который светит среди этих синих штор и играет теперь с ее волосами. Она прикрывает глаза и улыбается, демонстрируя мелкие зубки.

- Ты мне действительно нравишься, Марк, - отвечает она ему.

- Но как же я могу тебе нравиться, - растерянно говорит он, глядя на нее страдальчески и огорченно.

- Ты милый. Всегда таким был.

Это дало Рентону повод для размышлений, он понял тогда, что вовсе не важно, каким дерьмом ты себя чувствуешь, для некоторых эти глупые игры просто не существуют.

И поэтому в ту ночь он сказал ей: - Останься со мной. Я тебя не трону.

И она знала, что он сдержит свое обещание.

С тех пор большинство ночей они проводили в одной постели, наркоман и жертва инцеста, добровольные и призваные новобранцы в армии сексуально немощных. Только вместе им удавалось заснуть. Пожалуй, это тоже была своеобразная любовь, этого они наверняка не знали. Однако они точно знали, что их связывает тяжелая потребность близости друг к другу.

Рентон глубоко вдыхает. «Силвикрин», «Возен» или «Хэд-энд-Шолдерс»? Он вспоминает, очень сокрушаясь, как однажды попытался заставить ее принять героин. Он думал, что так у них появится что-то общее. Она категорически отказалась, и тогда он по-настоящему обиделся на нее. Но сейчас все изменилось. Теперь он никогда бы такого никому не пожелал.

Он нежно гладил ее волосы, наслаждаясь его невероятной шелковистостью. Он вспомнил тот день, когда впервые встретил Хейзел. Тогда они учились в средней школе, он был на год старше. Она постоянно ему улыбалась в коридорах, на детских площадках и улицах. Затем, через какого-то друга, который посещал с ним одни и те же занятия, подсунула ему записку:

Марк,

Будь моим парнем.

Хейзел ххх.

После этого она со своими одноклассницами заговорщицки хихикала каждый раз, когда он проходил мимо их компании. Его приятели начали смеяться и издеваться над ним. Все сразу решили, что они встречаются, что она - его подружка.

Тили-тили тесто, жених и невеста ...

Его это просто убивало, они же даже никогда не общались, так, парой слов перекинулись. Хейзел была тогда такой милой, хрупкой и крохотной девчонкой в смешных очках, которая в свои тринадцать выглядела на девять.

- Трахни уже ее, - угрожал ему Кайфолом, - или я сам это сделаю.

Но детская влюбленность прошла. Он не видел ее почти год. За это время она заметно изменилась в физическом плане: у нее выросла грудь, она познакомилась с макияжем, надела крутые очки, от которых у него сразу хуй вставал (контактные линзы появились позже). Ее ноги стали такими красивыми, что вся кровь его организма отливала от мозга и концентрировалась в члене. Но так же в ней появилось еще кое-что - дерзость, и казалось, ребята ее теперь вообще не интересовали. Вместо этого она искала друга. И они подружились. Они записывали друг другу музыку, ходили на концерты, стали эмоционально близкими, но, чтобы не было лишних вопросов, всем говорили, что встречаются. Они прошли вместе через вечеринки в честь восемнадцатилетния, свадьбы, похороны - и все это они посещали с одинаковым единодушием и неизменным недовольством. А эта ебаная дрянь, ее отец, взял и изнасиловал ее, еще маленькой девочкой. Узнав об этом, Рентон сразу позвонил Бэгби и попросил о помощи. Пожалуй, этому мудаку сейчас было очень, очень больно.

Рентон с трудом сполз с кровати. Хейзел все еще тихонько посапывала. Он схватил джинсы одним быстрым, бешеным движением и начал шарить в карманах, как полицейский во время обыска подозреваемого. Сначала выпадают мелкие монетки, затем - несколько смятых пятерок и турнирная таблица «Хиббс». Последним из кармана появляется сверток, от которого у него сразу улучшается настроение. Но потом он вдруг видит, что тот не просто пустой - он чистейший, почти вылизанный. Он снова смотрел на Хейзел: да, сейчас ему слишком плохо, чтобы быть другом хоть кому-то. Время искать героин.

Он надел свои лохмотья и пошел в гостиную, где под пуховым одеялом дрожал слабый Кайфолом, у которого на лице написано, что он так же страдает. По своей загадочной привычке, он не признает кровать и всегда спит на полу, положив голову на дырявое кресло-мешок, наполненный полистиролом, похожим на личинок, которые высыпаются прямо на коричневый коврик. Услышав шаги, Саймон Уильямсон мгновенно открывает глаза и вопит, умоляя о помощи:

- Позвони Сикеру еще раз!

- И повторится вчерашняя история, - с этими словами Рентон находит свою куртку, которая висит на ручке двери, и закутывается в нее, чтобы немного согреться. Электрический камин, который они приобрели сразу после того, как обрезали газ за неуплату, оставался включенным всю ночь и выбрасывал в морозную комнату сухой горячий воздух. Но он все равно дрожал.

- Просто позвони ему!

Просьбы Кайфолома были излишними: Рентон и сам всеми фибрами души чувствовал такую же жестокую жажду. Послонявшись по комнате, как призрак, он все же взял телефон и набрал номер. К удивлению, его немного отпустило, когда он услышал резкий голос Сикера из трубки:

- Слушаю.

- Сикер! Это я - Марк. Ничего не изменилось?

На том конце линии трудно вздыхают; Рентон даже почувствовал, как дыханием его визави пахло прямо в трубку.

- Слушай, я позвоню тебе, как только что-то появится. Я не скрываюсь. Просто у меня проблемы с поставками, и прямо сейчас я ничего не могу с этим сделать. Понятно?

- Ага ... Извини. Просто решил позвонить ...

- Скрил говорит, в Глазго сейчас тоже голяк. Звони кому хочешь, блядь, героин все равно не появится. А я позвоню тебе, как только будут какие-то новости. Теперь не мешай мне, ага, Марк?

- Ладно. До встречи.

В ответ он услышал одни гудки.

Ага, этому мудаку сейчас совсем неплохо - он действительно прекратил употреблять после реабилитационной программы. А за деньги, которые заработал торговлей наркотиками, он купил квартиру на Гран-Канария. Там он будет скрываться с ноября по март, чтобы избежать болевого воздействия погоды на его бедное тело. С того времени, как Сикер завязал, он все время повторяет пренебрежительно, что героин - это детские игры, глупая чушь; но все равно продолжал продавать качественные наркотики ребятам за драгоценную наличность, которую сам теперь стал тратить исключительно на секс и минет от наркозависимых женщин.

Однажды ночью, когда Рентон решил посетить Альберт-стрит, где жил Сикер, он встретил там Молли, одетую в рваные майку и старенькие кроссовки. Она жарила яичницу на кухне. Вся ее бывшая живость куда-то делась, она казалась теперь такой растерянной, что даже темные, заброшенные улицы этого города казались ей небесами светлыми. Девушка выглядела старой и истощенной, ее вьющиеся волосы висели грязными прядями, лицо было бледным и потным. Она уставилась на него стеклянными глазами и чуть заметно улыбнулась, типа, узнала. Он сразу отвел взгляд, помня, что если очень долго смотреть в бездну, она может поглотить тебя. Чтобы не осталось никаких недоразумений, Сикер с ледяной улыбкой рассказал ему о том, что в городе появился новый шериф, и ему пришлось «переброситься словцом» с ее дружком и по совместительству сутенером и дилером.

Только его сломанная скула срослась, то подонок сразу стал работать на Сикера.

Сикер был в очень хорошей форме. Он сжал вялый бицепс Рентона и сказал, что ему следует уже завязывать с наркотиками и возвращаться к физическим упражнениям. Ему также удалось заставить Рентона почувствовать его разочарование по поводу того, что он снова употребляет.

- Марк Рентон, - улыбнулся он, - мне никогда не понять, что происходит в твоей глупой голове.

От слов Сикера прямо-таки воняло легким оттенком угрозы, по крайней мере, Рентону так показалось. Но он знал, что это - лучшее, что может предложить его новый знакомый, и это, скорее, проявление дружбы с его стороны, чем что-то другое. Рентон отказался от сомнительных услуг Молли и снова подумал о том, как здорово, что Хейзел отказалась тогда от героина. Он бы не хотел, чтобы его чистой девочке пришлось прибегать к таким средствам, чтобы просто продержаться до следующего дня. Да, у нее уже и так были ужасные душевные раны, но героин только бы принес ей новой боли, надо ей держаться подальше от Марка и его компании.

Кайфолом поднялся, обмотавшись стеганым одеялом, будто плащом. Затем упал на соседний диван и в отчаянии простонал:

- Что нам делать?

- Хуй его знает. Наберу Лебедя еще раз ... - говорит Рентон и снова берет трубку, набирает номер, но слышит лишь длинные гудки. Он кладет трубку.

Кайфолом вдруг предлагает:

- Так мы зайдем к нему!

- Хорошо ... Хейзел еще спит ...

- Пусть спит, - отвечает Кайфолом и кисло смотрит на Рентона: - Тут ее точно никто не побеспокоит. Cavoli riscaldati, то есть перезрела капуста, как говорят в Италии. Ей вообще ничего не светит.

- О, спасибо за ценный совет, - мрачно отвечает тот и отправляется в спальню.

Хейзел все еще спит, ее тихое посапывание стало заметным в повисшей тишине, и Рентон решает оставить ей записку:

Хейзел, мне надо быстренько сбегать вместе с Саймоном на одну важную встречу.

Не знаю, когда мы вернемся, следовательно увидимся позже. Спасибо тебе за то, что ты записала мне те кассеты. Мне тогда было очень важно узнать, что ты не забыла обо мне. Ты дала мне что-то очень ценное, то, что я потерял по собственной глупости. Я всегда думал, что люблю пластинки просто как некие артефакты, люблю их коробки, списки треков, примечания, обложки и так далее.

Но сейчас я понимаю, что аудиокассета с записанными тобой треками, с твоими собственными рисунками и короткими рецензиями - это то, что я люблю больше всего в мире.

С любовью,

Марк.

P. S. Я действительно считаю, что ты - самая красивая девушка из всех, кого я встречал.

Он положил записку на подушку возле ее головы и вернулся к Кайфолому с разбитым сердцем. Они поискали по всей квартире хоть какие-то медикаменты, способные утолить их страдания, но так ничего и не нашли. Они глотают по паре таблеток валиума и выходят из квартиры, чтобы погулять немного по Лейту. Они шли жесткой, молчаливой походкой, без шуток и ремарок, и даже Бендикс сейчас не удостоился их внимания. Они добираются до Пилрига и заходят к Элисон. Она выглядит ужасно без макияжа, на ней страшный длинный синий халат, она сильно похудела. Ее волосы заколоты, под глазами - синяки. Рентон сначала даже не верит своим глазам, ему не хочется думать, что перед ним стоит сейчас настоящая Элисон. она шмыгает носом, не в силах остановить сопли, которые заливают ей лицо, поэтому девушка просто вытирает их рукавом.

- Простуда просто ужасная, - оправдывается она в ответ на их голодные, циничные улыбки.

Они предлагают ей позвонить Кочерыжке, точнее, его матери, которая точно не будет рада слышать одного из них. Но Элисон качает головой и отвечает, что Дэнни снова поссорился с Коллин. Недавно просился перекантоваться у нее хоть одну ночь, сейчас роде бы остановился у Рикки Монагана.

Они звонят Рикки, Кочерыжка берет трубку. Кайфолом не успевает даже ничего сказать, а тот уже кричит:

- Саймон, наркотики есть? Меня ломает, как отравленную крысу, кошак!

- Придурок, мы сейчас все в одной лодке. Как только что-то будет, сразу позвоним. Увидимся, - отвечает Кайфолом и кладет трубку.

В течение всего разговора он глаз не мог отвести от Элисон.

- Ты уверена, что ни у кого из наших знакомых нет наркоты в округе? - спрашивает он умоляющим, режущим сердце тоном.

- Уверена, - категорически ведет плечами она.

- Понятно ... - надувает губы Кайфолом, и они с Рентоном решительно шагают к выходу.

Элисон очень обрадовалась, когда они ушли, даже Саймон. Потому что она собиралась раскрывать свою секретный тайник морфия. Пусть идут все на хуй, кто знает, сколько еще продлится эта наркоманская засуха. Она достает материнский шприц с серебристой иглой, вкалывает морфий себе в вены и только тогда замечает, что в шприце осталась еще со старых времен последняя капля крови ее умершей матери. Мама была бы не против.

Рентон и Кайфолом оказались снова на хорошо знакомом пути к Толкросс. Они прошли по Уок, пересекли мост и Медоуз, не говоря ни слова, даже не глядя друг на друга. Это молчание было важным соглашением; они все еще находились на том этапе, где они могли попытаться отрицать худшие из своих личных страданий. Они заходят к Джонни и видят, что там пусто – дом больше похож не на квартиру, а на заброшенные декорации, которые забыли убрать, хотя фильм уже отсняли.

- И что теперь? - спрашивает Кайфолом.

- Будем двигаться дальше, пока не найдем что-то или не подумаем о чем-то. Или просто ляжем на землю и подохнем, как собаки.

Идти сквозь ветер ...

Идти сквозь дождь ...

Мы с Билли сильно устали от этой прохладной утренней прогулки и замерзли, пока ждали дедушку, который задыхался от нашей быстрой ходьбы. Это просто бессмысленно. Сколько можно это терпеть. Но вдруг он остановился, как только мы прошли башню, и глубоко вздохнул. Он будто хотел, чтобы вся шрапнель, которую врачи обнаружили после войны в его теле, добралась, в конце концов, до его сердца - надо только набрать побольше воздуха в легкие. На его губах играла странная улыбка, но вдруг он взорвался кашлем и начал оседать на пустой площадку. - Оставайся здесь! - кричит мне Билли. - Я позову на помощь! Он бежит вниз по улице и требует некоторых тупых мудаков помочь мне, а затем отправляется куда-то через дорогу. Он хотел зайти в магазин и вызвать «скорую», но в тот момент мне показалось, что он решил улизнуть отсюда и бросить меня здесь, в этой ужасной ситуации.

Мысли материальны ...

И вот я смотрю, как умирает мой дедушка, иногда отвлекаюсь и перевожу взгляд к морю, потому что это невероятное, почти гротескное событие - это слишком серьезно для моего, еще детского ума. Он задыхается, его нездоровое лицо краснеет, глаза вылезают из орбит. От этого у меня возникает ощущение, что он - огромная рыба из океана, которую выбросило волнами на берег. Я хочу попросить тех чуваков отнести его назад, к воде, хотя на самом деле в этом и нет никакого смысла. Замечаю, как какая-то женщина где-то одного возраста с моей мамой, пожалуй, немного моложе, спешит успокоить меня, а я утыкаюсь в ее грудь, чтобы заглушить рыдания, которые вырываются из моего горла непроизвольно, пока те два парня пытаются помочь дедушке. Но он уже мертв.

Идти вперед ...

Билли возвращается и смотрит на меня так, будто я во всем виноват, он вот-вот набросится на меня с кулаками за то, что я не сумел спасти дедушку Рентона, чтобы тот продержался крайней мере до приезда «скорой». Женщина хочет отвести меня куда-то, и я не против, потому что она хорошая, но Билли яростно смотрит на нее и берет меня за руку. Но когда дедушку забирают, он обнимает меня за плечи и покупает нам по мороженому. И мы так же молча возвращаемся домой. Мама, папа и бабушка куда-то ушли, но нас встречает тетя Элис.

Когда мы возвращаемся на автобусе домой, бабушка Рентон никак не может отойти от шока, а мама с папой ухаживают за мной, пока я вклеиваю фотки футболистов в альбом. «Манчестер Сити» Колин Белл, Фрэнсис Ли, Майкл Саммерби, Фил Билл, Глен Пардо, Алан Оукс. «Килмарнок»: Джерри Куинн, Джон Гилмэр, Эдди Моррисон, Томми Маклин, Джим Макшерри.

- Почему он молчит, Дэйви? - спрашивает мама тихонько у папы, качая совсем еще крохотного Дэйви-младшего в объятиях. Отец находится в трансе, но все же находит в себе силы сжать мамину руку и ответить: - Это - шок ... С ним все будет в порядке ... - шепчет он.

Идти вперед ...

Они шли целую вечность, дрожа и опуская монеты в каждую телефонную будку, чтобы узнать, не слышно каких-то новостей, но все повторяли им одно и то же: товара нет, свободных номеров нет. Им уже надоели эти усталые, измученные голоса на другом конце провода: все они такие убитые, что уже признали верную смерть, которая скоро нарисует на их дверях похоронные кресты. Но они все идут и идут: только так они могут забыть о крови, кости и дыхании. Они шагают по улицам, лишенные воли, по инерции, совсем ни о чем не думая и ничего не чувствуя. Только так можно было удержать под контролем их ускоренные биологические процессы. Разглядывая свое изображение в зеркальных витринах, Рентон сам себе напоминает какого-то орангутанга: руки раздулись, словно он надел огромные кожаные браслеты, жирные пряди рыжих волос похожи на грязное птичье гнездо.

Вдруг они поняли, что дошли до самого Горги. Эта часть города всегда заставляла их чувствовать себя чужими. Здесь чувствуется за милю запах фанатов «Хиберниан», размышляет Рентон. И это касается всех - ребят, которые выходят из магазинов и баров, молодых мам с детскими колясками и даже пожилых бабушек. Больные параноики ебаные.

Кто эти люди? Кто эти чужаки, среди которых мы блуждаем в такой печали?

Рентон думал сначала, что у их прогулки нет цели, нет ни одного определенного маршрута. Но вдруг в его мозгу фрагменты информации и воспоминания начинают складываться в цельный паззл, и он уже знает, куда им можно еще податься.

Кайфолом чувствует эту новую уверенность в своем друге и следует за ним, как голодный пес - за мясником, который может смилостивиться и накормить его.

В мертвой тишине они спускаются по Уитфилд-роуд, над которой в их воображении сияют сейчас неоновые буквы, которые складываются в слово «Г-Е-Р-О-И-Н», когда Рентон начинает чувствовать знакомый по Альберт-стрит опустошительный дух наркоты.

- Что мы здесь делаем?

Он шагает по пустырю, Кайфолом все еще следует за ним, как щенок, его так трясет, что даже вены на шее вздулись. Трава была высокой, прорастала прямо между галькой на дороге. Здания в викторианском стиля, казалось, прятались от солнца, доходившего до их крыш, выходили на стадионы «Тайнкасл» и «Витфрид», напоминая о старых матчах дерби, которые проходили под их навесами. Вниз по мертвенно-тихой улице стоит спиртовой завод, а там змейкой проходит узкая тропинка, которая ведет влево, под железнодорожный мост.

Такую сложно заметить, если не знаешь о ее существовании.

- Ну вот, - сказал Рентон, - здесь все и происходило у них.

Они обошли открытое место, и здесь всего лишь за пару метров над ними прогремел поезд. Справа от моста находилось трехэтажное викторианское сооружение из песчаника, которую украшала надпись: БЛЕНДФИЛД.

Это здание - первая часть крупного фармацевтического предприятия, там находятся офисы, где изучают спрос и налаживают связи с новыми клиентами. Другие сооружения, стоящие ближе к железнодорожным путям, не так популярны, они ограждены со всех сторон колючей проволокой. Рентон сразу замечает кучу камер наблюдения, охраняющих двор. Он также видит, что и Кайфолом делает то же: его огромные глаза бегали от окошка к окошку. Рабочие суетятся по двору туда-сюда, пожалуй, сейчас готовилась к работе новая смена.

По дороге Рентон решает озвучить, наконец, свои мысли:

- Это, наверное, то самое место, где Сикер и Свонни добывали тот первый героин, тот клевый беленький порошок. У Сикера здесь был свой человек, он к любому подберет ключики.

- Да Это все отсюда! - сказал Кайфолом, вздрагивая всем телом. - Давай с ним снова свяжемся!

Рентон игнорирует его просьбу, он только пытается собрать остальные части этого загадочного паззла. У Сикера и Лебедя было по своему «человеку», и те несчастные мудаки брали тогда на себя огромный риск, они ставили на кон все, так сильно их запугали эти двое. Но в любом случае, всему наступает конец: их «контакты» или сидят в тюрьме, или того хуже. На заводе каким-то образом разоблачили их темные дела и улучшили надежность своей охраны, чтобы оттуда вообще ничего нельзя было вынести, в том числе - их любимый беленький. Сейчас Лебедь и Сикер под давлением национальной финансовой пирамиды вынуждены завозить коричневый героин из Афганистана и Пакистана. Рентон заглянул через забор.

- Он там, внутри. Эта охуеннейшая штука на земле, чистейшее вещество, которое нам приходилось когда пробовать. Прямо за этими воротами, ограждениями и стенами.

- Но как мы туда доберемся? Попросим работников вынести нам героина? - насмешливо спрашивает Кайфолом.

Рентон снова его игнорирует, только продолжает свой блиц-марш по местности, заставляя Кайфолома ускорить шаг. Последний прослеживает по направлению движения своего друга и наконец понимает, что он затеял.

Этот мудак не может .... Нет, он на это не решится!

Но Рентон еще никогда не был таким серьезным. Логическая сторона его мозга уступила власти боли. Напряженные мышцы его тела, внутренняя дрожь его костей и кончики его рваных нервов кричали: ДА, ДА, ДА ...

Опиумная фабрика. От спирто-водочного завода ее отделяют только эти пути. И вот они идут мимо парковки для работников, осматривая сквозь большой забор самую потрясающую часть здания, украшенного разнообразными архитектурными экземплярами, присущими промышленным сооружениям: фабрика напоминала огромную серебряную коробку с большим количеством блестящих труб и переходов, некоторые из них просто объединяли между собой различные блоки, а некоторые уходили ввысь.

- Наверное, именно здесь драгоценное вещество проходит химическую обработку, - подмечает Рентон. - Именно здесь они делают ебаный героин.

- Да ... Но как, блядь, мы внутрь попадем?

Следующее, что привлекает внимание Рентона - это грузовой отсек, в который один за другим загружали огромные пластиковые контейнеры.

- Состав. Интересно, что там в этих контейнерах?

Они пробираются в хранилище, искусно обходя ограждения и камеры. И только один из них точно знает, чего добивается.

- Но ... Все же ... Ты не можешь просто ... - начинает протестовать Кайфолом.

И только когда они добираются до заброшенного промышленного пустыря, на котором, судя по билбордам, должен появиться очередной новый супермаркет, они останавливаются и обдумывают план.

- Где же они его производят? И где хранят? - рассуждает вслух Кайфолом.

Им обоим настолько хуево, что просто не остается выбора.

- Сначала мы придумаем, как попасть внутрь, а потом уже как достать порошок, - подает голос Рентон.

- Этот завод скорее всего производит всевозможные лекарственные препараты, а не только героин, - бубнит Кайфолом. - Если только у нас был какой-то знакомый внутри!

- Ну, Лебедю или Сикеру мы точно звонить и спрашивать имена и пароля не станем, - отвечает Рентон. - Ни за что!

Все еще пробираясь по краю завода, они уверенно движутся в сторону Западной железной дороги, наблюдая, как автомобили стремительно въезжают в город. Когда-то здесь была еще одна колея, которая вела к ныне заброшенного Каледонскому вокзалу, на западной Принс-стрит. «Ну я, блядь, ебаный трейнспоттер!» - думает Рентон, наблюдая за грузовым поездом, проезжающим мимо. Те две линии, проходящих через завод, не участвовали в новых разработках, как большая часть старой сети железных дорог Эдинбурга , пассажиров здесь уже не перевозили. Почему же тогда южная часть пригородной линии Эдинбурга осталась нетронутой, в то время как городская часть была безжалостно разрушена еще во времена сокращений железных дорог Бичинга шестидесятых? Это, пожалуй, и есть героиновый завод. Руководство просто хотело оградить это место от людей.

- Вот оно, - догадывается Рентон, - Мы проберемся туда через железную дорогу.

- Сильно они здесь окопались, а вот о ебаной железной дороге забыли. Мы найдем способ, - надменно выпячивает подбородок Кайфолом.

Однако эта его высокомерная уверенность пробудила в Рентоне внутренние сомнения.

- Ну, это уже слишком! В Эссексе пару пакетиков с наркотой из-за пошлин зассали пронести, а сейчас будем прорываться с боем к этому укрепленному заводу?

- Ага, будем, - таращится в синее небо Кайфолом, а потом окидывает взглядом пути. - У нас просто нет выбора!

С запада они не видят никаких входов и выходов, куда бы заезжали залитые солнцем автомобили. Шагая в сторону стадиона «Мюррэйфилд», который находится напротив производственного комплекса, они идут по дороге, которая вьется по пустырю, а затем ведет через железнодорожную насыпь. На этом холме видится заметное кирпичное викторианское сооружение, вход в которое расположен с противоположной стороны, а сам он отгорожен каменной стеной по всему периметру; так же была забаррикадирована и железная дорога. На улице стояла группа рабочих в защитных шлемах, которые сразу подозрительно уставились на них.

- Ну на хуй, съебываем, - решает Кайфолом, когда видит, как к ним шагает один из здешних.

- Спокойно. Я разберусь, - настаивает Рентон.

- Что вы здесь делаете?

- Простите, друг, это - частная собственность?

- Ну типа того, собственность шотландской железной дороги, - объясняет рабочий.

- Ах, как жаль, - сокрушается Рентон. - Я - художник. Такой красивый образчик сооружения викторианской эпохи ...

- Да, - соглашается тот, воспринимая эти слова чуть ли не как личную похвалу.

- Мы бы очень хотели сделать парочку эскизов. Простите за вмешательство.

- А-а-а, нет вопросов! Если хотите войти, просто получите соответствующее разрешение на вокзале «Вейверли».

- Прекрасно! Я сейчас же пойду и сделаю то, что вы сказали! Спасибо за помощь.

У Кайфолома не было сил, чтобы участвовать в этой ебаном спектакле. Его истерзанный желудок урчал от волнения, его сухая плоть молила о дозе героина, его мозг вот-вот должен взорваться из-за гнилого запаха, которым отдавали его тело и одежда.

Он с облегчением вздохнул, когда разговор закончился, и они пошли вниз по дороге, проходившей по периметру завода. Рентон снова остановился, чтобы лучше рассмотреть железную дорогу, которая проходила между викторианским комплексом и надземным мостом. Увидев кое-что интересное, он сразу быстренько толкнул Кайфолома под локоть.

Там была расположена небольшая пристройка из красного кирпича со старым дырявой крышей. У нее были шаткие зеленые дверцы. Она примыкала к другой старой постройке, которая и вовсе больше напоминала руины, но вела к их заветной цели. Они уставились на тот домик и вдруг ускорили темп, когда из офиса вышли два сотрудника, одетые в роскошные костюмы. Они пошли к парковке, к счастью, увлекшись деловой беседой. Но они теперь знают, что им делать. Вернувшись в Горги-роуд, они снова бродят по городу и заглядывают в универмаг возле моста Георга V, чтобы украсть оттуда карту города, на которой хорошо видна местность западного Эдинбурга, которая вызвала у них такой пристальный интерес.

Когда они вернулись к своей квартирке на Монтгомери-стрит, Хейзел там уже не было. Рентон молчал. И как только они присели, как в дверь робко постучали. Они открыли дверь и с удивлением увидели на своем пороге Кочерыжку и Кизбо, понурых Лорела и Харди, сильно страдавших из-за отсутствия героина. Вернувшись в гостиную, Рентон и Кайфолом начали рассказывать о своем гениальном плане, как вдруг в дверь кто-то постучал, на этот раз - нагло и настойчиво. Это был крайне разбитый Мэтти. Рентон заметил, что тот даже не смог скрыть шрамы под своей шевелюрой. От него доносился запах, как от трупа, а одна сторона его лицо вздрагивала, словно от нервного тика. На вид ему было значительно хуже любого из них. Они переглянулись и решили, что обязательства требуют ему помочь.

- Это безумный план, он точно не сработает, нас посадят, и надолго, точно говорю тебе, нас бросят за решетку! Точно, друзья, не надо ... - вздыхает Кочерыжка.

- Кажется, у нас нет выбора, - ведет плечами Рентон. - Я связывался со знакомыми из Лондона, Глазго, Манчестера. Полиция и таможенники усилили меры безопасности, даже коричневого теперь нигде не достать. Полная засуха. Поэтому мы или сделаем, как я говорю, или просто подохнем. Все очень просто.

- Я слишком много, - мотает головой Кайфолом. - Не думаю, что Амелия и Том в приюте Святого Монана будут рады снова приветствовать нас на новом курсе реабилитации. Кто знает, что скорее случится - новую партию наркоты привезут или нас менты заметут? Не могу уже ждать!

- А вы что думаете, ребята? - смотрит Рентон каждому в стеклянные, измученные глаза.

- Звучит неплохо, я в деле, - говорит Мэтти с сомнением в голосе.

- Я тоже, мистер Марк, мистер Саймон, - поддакивает Кизбо.

Все смотрят на Кочерыжку.

- Ну ладно, - чуть слышно соглашается он с отчаянным вздохом.

Рентон разворачивает перед ними две карты. Первая - карта местности, которую он всю разрисовал ручкой какими-то таинственными линиями. На другой, самопальной, нарисованный план их действий.

- Первое условие - не рассказывать никому о наших планах, вообще никому - даже друзьям, - пристально смотрит он на каждого из присутствующих. - Блядь, хорошо хоть Франко в тюряге. Он назвал бы нас всех мудилами под солнцем и настаивал на захвате завода. Или предложил нам выбить дух из охранников, вместо того чтобы их обойти стороной!

Все улыбнулись, кроме Мэтти, - все только начинается, а он уже ведет себя, как полный мудак, как подметил Рентон, указывая на линии на карте.

- Едем к старому вокзалу «Горги», выходим на Горги-роуд. Паркуем машину, вытаскиваем доски и идем с ними к Мюррэйфилд ...

- Доски? Которые, на хуй, доски? - не понимает Мэтти.

- Простите, забыл сказать - нам надо будет еще заглянуть на склад лесоматериалов, приобрести там две доски по пятнадцать футов в длину.

- Блядь, я думал, это ты ебаная доска, Рентон.

Рентон вспомнил, что когда-то они были лучшими друзьями. Летом 1979 года, они еще тогда ездили в Лондон, панковали вместе. И теперь все это осталось в прошлом. Но он усилием воли поборол свою злость.

- Потерпи с шутками, друг. Линия расходится перед Мюррейфилдом. Правая ветвь отделяет фабрику от водочного завода. А мы пойдем по левой, потому что она ведет прямо к фармацевтическому заводу; там есть место, где забор находится близко к железнодорожному полотну, - рассказывает он, указывая на схему. - За оградой, несколько шагов в сторону, находится эта пристройка. Мы возьмем доски и положим их на железнодорожный путь ...

- Нихуя себе, - говорит Мэтти.

- Потом переберемся через забор - один из нас залезет самостоятельно, чтобы после держать для остальных доски. Тогда мы перекинем доски с ограждения на кровлю пристройки и окажемся таким образом на ее крыше.

- Блядь, круче человека-паука, - шмыгает носом Мэтти.

- Но там не очень высоко, типа, да? - спрашивает Кочерыжка с широко распахнутыми от страха глазами.

- Нет, это ерунда. Кстати, именно ты - самый ловкий среди нас в этом плане, - напоминает Рентон.

Кочерыжка робко поднимает руку и возражает:

- Но по заборам я еще не лазил, друг ...

- Хорошо, лучше я сразу вас предупрежу, чего молчать ... Да, дело рискованное, мало кто на такое решился бы. Но все, о чем я говорю, в пределах обычных человеческих способностей, - настаивает Рентон, снова склоняясь над картой. - На той пристройке есть водосточная труба, мы можем залезть по ней на завод. Затем мы найдем там героин, который, видимо, хранят в одном из тех контейнеров, - он указывает на отмеченный участок на карте, - или в этом здании, мне кажется, скорее всего в нем они хранят героин.

Мэтти смотрит внимательно на Рентона, потом окидывает взглядом остальных и качает головой.

- Блядь, хуевый какой-то план выходит!

- Буду рад услышать твой, Мэтти, - отвечает Рентон.

- Наверное, думаешь, ты очень умный, потому что пару лет в ебаном университете отучился, Марк, - пренебрежительно проводит рукой по карте Мэтти. - Но это тебе - не Великое ограбление поезда, а ты - не Брюс Рейнольдз. Сука, ты здесь сейчас болтаешь, как Брюс Форсайт, подрочить на эти тупые карты и схемы не забыл?

Кочерыжка с Кайфоломом тихонько хихикают, и только Кизбо сохраняет серьезный вид. Рентон задыхается от злости, но говорит:

- Слушайте, я вам тут не Мистер Большое Время, мне нужен героин. - С этими словами он указывает на схему. - А он - здесь.

- Блядь, ты к этому относишься, как к школьному проекту! Это же - как иглу в стоге сена искать! Ты даже точно не знаешь, где они хранят это дерьмо! Там охрана и, наверно, собаки ... - призывает к восстанию остальных друзей Мэтти.

- Первый признак опасности - и мы съебываем, - говорит Кайфолом. - Никакие псы или ебаные охранники не полезут за нами по доскам.

- А я все равно думаю, что ваш план - дерьмо собачье! Блядь, друзья, как мы выйдем из такой передряги?

Рентон медленно выдыхает. Мэтти просто сводит его с ума, сука, из себя прямо выводит. Ломка скрутила ему кисти, скрутила мозг, ему просто не до пустой болтовни сейчас.

- Ладно. Давайте остынем немного, - огрызается он.

И Кайфолом таращится на Мэтти.

- Слышал об элементе неожиданности? Прорыв легкой пехоты? Триста спартанцев? Баннокберн? В истории описаны полно случаев, когда люди впадали в такое отчаяние, шли в бой, несмотря на обстоятельства, которые складывались не в их пользу. У нас что в Лейте девиз сменился, мы теперь не «стойкие», а «трусливые»? А почему мне забыли сказать?

Мэтти сдавленно молчит, но тишина длится всего несколько секунд, ее прерывает телефонный звонок, от которого все чуть не подпрыгивают на месте. Рентон с Кайфоломом одновременно летят к аппарату, но Марк хватает трубку первым и заметно расстраивается, слыша на другом конце провода голос отца:

- Марк?

Синапсы его мозгу уже играют в чехарду от ломки.

- Папа? Что случилось?

- Нам нужен героин, - слышит Рентон голос Кайфолома, который все еще пытается уговорить Мэтти. - У них есть наркота, а больше нигде нет. Конец истории.

- Куда ты делся? Ты что, опять употребляешь это дерьмо? - спрашивает отец.

- Хотелось бы, но его нигде нет, - холодно отвечает Рентон отцу, слыша гневный спор позади него.

- Что ж, мне это только в радость!

- Чего тебе надо, а? Это мама тебя попросила позвонить?

- Нет, не мама! У меня здесь сидит Хейзел! Ты разбил ей сердце, она рассказала нам, что ты снова подсел на иглу!

Малая стукачка, ебаная фригидная шлюха ...

- Слушай, давай не будем. Скажи, что тебе надо от меня, иначе я просто положу трубку.

- Ты так просто от меня не отделаешься, сынок!

На Рентона накатывается волна знакомого адреналина, который на мгновение даже перекрывает собой боль.

- У тебя десять секунд на то, чтобы убедить меня не делать этого.

- Ты же разрушаешь и наши жизни, Марк ... Мамину, мою жизнь ... После того, что случилось с малым Дэйви ...

- Девять ...

- О чем мы тебя просили прежде?

- Восемь ...

- Тебе действительно безразлично? Мне всегда казалось, что для тебя все это только игра...

- Семь ...

- Неважно! Я знаю, тебе..

- Шесть…

- ТЕБЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЕЗРАЗЛИЧНО!

- Пять, чего ты хочешь?

- Хочу, чтобы ты остановился! Прекратил употреблять это дерьмо! Хейзел, она ...

- Четыре ...

- ПОЖАЛУЙСТА, ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ, СЫНОК! ПОЖАЛУЙСТА, ВОЗВРАЩАЙСЯ!

- Три ...

- МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, Марк, пожалуйста ...

- Два ...

- Не клади трубку, Марк!

- Один ... Так если ты ничего особенного не хотел ...

- МААААРК!

Рентон осторожно, медленно кладет трубку. Затем поворачивается к ребятам, которые пялятся на него, открыв рты, как толстые золотые рыбки в пруду, в ботаническом саду, когда их собираются кормить.

- Старик решил вступить в «комитет бдительности» и заняться моим воспитанием, поэтому будет очень хорошо, если мы быстренько примем решение и смотаемся отсюда, вдруг он решится посетить наше гнездо. Надо решать прямо сейчас.

Солнце уже село, и облака заливались розовым светом. Рентон подумал про себя, что нет разницы, прождал ты всю ночь или намеренно проснулся раньше, ты все равно никогда не увидишь этого волшебного момента, когда первый луч солнца из ночной темноты появляется на хрупком небе, никогда не увидишь этой страшной, непостижимой мудрости, с которой идет смена дня и ночи. Они едут к цели в фургоне Мэтти, останавливаются возле кафе «Канаста» на Боннингтон-роуд, якобы перекусить, но на самом деле - принять валиум, который Рентон похитил из аптечки своей матери. Они запивают таблетки кофе с молоком.

Рентон смотрит, как Кизбо жрет два пончика и слизывает сахар еще с двух. Наркота действует: этот толстяк действительно заметно похудел. Он сам чуть глотает яичницу вприкуску с черствым тостом. Еда обдирает ему внутренности. Кайфолом заказывает то же самое. Кочерыжка с Мэтти берут только кофе и выкуривают по шесть сигарет. К ним подходит менеджер, обеспокоенный тем, как у Мэтти дрожат руки и он постоянно проливает кофе на стол. Кайфолом успокаивает его: - È stanco: influenza.

- Ты же годами со Свонни зависал, - шепчет Рентон Мэтти. – Можно было бы и узнать, где он героин берет.

Мэтти морщится и яростно отвечает:

- Он вообще ничего не рассказывал, понятно?

- Но у тебя есть глаза и уши. Ты же не дурак, Мэтти.

Кизбо встает и направляется в туалет. Мэтти провожает его взглядом, ведет плечами и подается к Рентону. - Блядь, только между нами, договорились?

- Ага ... Насчет нас не переживай, типа, - поддакивает Кочерыжка.

- У Лебедя есть один друг, Майкл Тейлор, он работает на том заводе. Он работал на складе. Ты его видел, кстати, - рассказывает он Рентону, который кивает, но никак не может вспомнить лицо парня, о котором идет речь. - У Майка друг работал в магазине, из которого возили продукты в их столовую. Видели те огромные алюминиевые контейнеры?

- Типа тех, что в школьных столовых используют? - спрашивает Кочерыжка.

- Точно, - соглашается Мэтти, явно раздраженный тем, что его перебили. - В таких штуках он героин и вывозил. Майкл договорился с Лебедем и еще несколькими чуваками. Но его схватили и уволили, слава Богу, хотя бы не осудили за это преступление. Прикрыли тихонько, для них это плохая реклама. Поэтому охрану сейчас установили просто невероятную: камеры, неожиданные обыски, все такое. Блядь, я просто в штаны накладываю, когда о этом думаю.

- А как насчет Сикера? - спрашивает Кайфолом.

- О нем я и знать не хочу, - вздрагивает Мэтти и крепко сжимает свои желто-коричневые зубы, чтобы они не стучали. - Он - коварная тварь, от него всем жутко становится.

Из туалета возвращается Кизбо, и Мэтти сразу закрывает рот. Они все завершают свой скудный завтрак и выходят на улицу. На глаза им попадается первая полоса какой-то местной газеты:

«ГОРОДСКИЕ УЛИЦЫ НАВОДНЕНЫ ГЕРОИНОМ».

Они смотрят друг на друга и взрываются бешеным смехом.

- Если бы, - улыбается Кайфолом.

Затем они направляются к лесопилке, где берут пару деревянных досок, каждая по пятнадцать футов в длину. Винс, крепкий местный рабочий с темными, лохматыми волосами, не очень-то рад таким гостям, но он знает Рентона, Мэтти и Кизбо еще с древних времен, когда все они жили в Форте, а потому стучать не станет. Визг и неугомонное движение пилы огорчают Кочерыжку. Он представляет, что дерево, из которого выпиливает этот ужасный инструмент доски для их мероприятия, - это его конечности, которые постоянно кромсает острое лезвие. Мэтти совсем хуево - он выходит на улицу и пытается прикурить сигарету, но из-за дрожания рук только зря тратит спички. Он наконец сдается и просит Кайфолома ему прикурить.

Загрузив доски в фургон так, что они торчат над передним пассажирским сиденьем, Мэтти почувствовал, что у него не остается сил даже на то, чтобы сесть за руль. Валиум не помогает. – Я не могу это сделать.

Все смотрят друг на друга, и Кизбо протягивает свою одутловатую руку. Мэтти колеблется, но после многочисленных просьб остальных друзей отдает ему ключи. Сам садится спереди, рядом с Кизбо, а другие устраиваются позади, чтобы придерживать нависающие по диагонали доски. Они никак не могут закрыть дверцу, Кизбо приходится выйти из машины и закрыть их самому.

- Блядь, нам пизда всем, нас точно поймают, - жалуется Мэтти.

Кайфолом вскидывает пальцами V, когда Кизбо оглядывается назад, чтобы тронуться с места. Рентон чувствует, как у него по бритому затылку и шее стекает холодный пот, будто он запотевшая холодная бутылка пива. Когда они добираются до Ферри Роуд, видят Второго Призера, который бежит куда-то по своим делам, и стыдливо смотрят в другую сторону. Когда он поравнялся с их машиной, Рентон сразу заметил, как хорошо выглядит его друг.

Они поворачивают на Горги-роуд, а затем на пустырь, где оставляют фургон у стены. Им слышен оттуда шум автомобилей, который доносится с улицы, но самих машин с их места остановки не видно. Рентон со Кайфоломом выходят первыми с двумя сумками с эмблемой «Силинк». Хотя Рентон и потерял свою, оказалось, что Кайфолом прихватил с предыдущего места работы не одну такую. В одной из этих сумок лежит маленький ломик. Но Кайфолом, оценив размеры тяжелых досок, все равно выбирает нести сумки. Подхватив сумку Рентса, он шагает вперед, оставив самого Рентона и Мэтти наедине с первой доской, которую те несут вдвоем, держа ее за два конца, в то время как Кочерыжка с Кизбо берутся за вторую, таким же образом. Все они потеют и дрожат, медленно шагая в сторону ограждения.

- Сука, плохая это идея, - снова заводит Мэтти.

- Так придумай что-то лучше, - резко обламывает его Рентон, когда они водружают доску на железнодорожный путь.

Кайфолом, пробежавшись вдоль металлической ограды, нашел в ней дыру, даже не прикрытую колючей проволокой. Он просовывает туда сумки «Силинк» и сам карабкается вслед за ними. Все ребята протискиваются через эту щель, хотя им пришлось нелегко, когда дело дошло до Кизбо, который никак не мог пролезть сквозь узкий проход со своим огромным пузом. Мэтти скулит, когда рукой хватается случайно за крапиву, которая безжалостно оставляет на его ладони белые ядовитые точки. - Ай, сука ...

– Тебя ужалила зубчатая крапива, - Кочерыжка заботливо сообщает ему, когда мизантропия обжигает Мэтти, как яд в его руке. Но ощущение эйфории вдруг накатывает их из-за этого мимолетного успеха, и Мэтти тоже не сдерживается и присоединяется к довольному смеху. Всех охватывает чувство ожидания, когда они смотрят сверху вниз на разрушенный, старенький железнодорожный путь, который сверкает в затухающем свете.

Они спрыгивают на твердую землю и шагают вдоль железнодорожной насыпи. Они едва держатся на ногах, и поэтому решают изменить тактику и выбрать путь полегче: они лезут на деревянные шпалы, по которым идут вперед, пока дорога не приводит их к желаемой цели.

Горизонт совсем темный, потому что солнце уже скрылось за разрушенными зданиями и старинным замком, холодный воздух наполнен озоном, и свежий ветер приносит от близлежащего фармацевтического завода ароматы спирта, которые щекочут их утомленные ноздри. Перед ними устремлялась ввысь фабрика. «Почему именно здесь, - спрашивает Рентон сам себя, - почему ее поставили именно в этом месте?» Шотландское Просвещение. В одно мгновение Эдинбург превратился из города, известного своим величием на весь мир, в европейскую столицу СПИДа из-за всех этих фабрик, заводов и складов, скрытых за ограждениями. Это была особая идея Эдинбурга в медицине, технологии и экономике благодаря аналитическому уму Блэка и Каллена, пропущенному через фильтр идей Юма и Смита. От изобретений и блестящих идей лучших сынов восемнадцатого века они скатились сейчас к худшим представителей нации, которые травят себя героином. У Рентона слезы выступили на глазах.

Мы - шотландцы ...

Они шагают дальше вдоль пути; густую темноту нарушали изредка только странные огоньки, которые зажигались в задних окошках зданий. - Надо дождаться товарных поездов, они вывозят по этой колее ядерные отходы, - шепчет Рентон.

Приподнятое настроение куда-то исчезает, когда они спускаются с железнодорожного пути. Доски особенно тяжело давят им на плечи. Они решают немного отдохнуть и садятся прямо на шпалы. Кайфолом, который все это время тащил на себе сумки, делая вид, что они значительно тяжелее, чем это было на самом деле, просит сменить его.

- У меня уже ебаные мозоли на пальцах, - жалуется он, обсасывая палец.

- Сука, чем ты себе мозоль мог натереть? Ты же ничего тяжелого не нес, - шипит Рентон.

- Я их еще раньше заработал, - стонет Кайфолом, обвиняя Рентса одним лишь взглядом. - Что? Блядь, сейчас сдохну, прямо здесь!

Мэтти тянется рукой к земле, находит там пару листочков щавеля и растирает их пальцами. Плечо горит из-за этой проклятой доски. Он тупо упадет, если ему придется еще раз поднять эту огромную штуку. Кочерыжка нервно таращится на Рентона.

- Как же мне хуево, Марк, хуже еще никогда не было, - говорит он, распахивая глаза еще больше. - Мы умрем, правда?

- Конечно, нет, успокойся, друг, все с нами будет хорошо. Да, нам плохо от ломки, но от этого еще точно никто не умирал, это не передоз какой-нибудь.

Своими огромными, как теннисные мячи, глазами Кочерыжка смотрит на него, пока вдруг не взрывается фонтаном соплей, которые сразу вытирает рукавом своего страшного желтого свитера, а затем поворачивается к Кайфолому:

- А что бы ты делал, если бы нам, типа, осталось максимум пару недель прожить? То есть мы же могли подхватить эту заразу, СПИД. Сейчас он почти у всех, типа.

- Да это чушь.

- Но что бы ты тогда делал? Просто скажи.

Кайфолом отвечает сразу, даже не задумываясь:

- Купил бы сезонную карточку на посещение всех игр «Тайнкасл».

- Шутишь!

- Нет, просто тогда я умер бы удовлетворенный осознанием того, что среди их болельщиков было бы на одного мудака меньше.

Кочерыжка выжимает из себя кривую улыбку. Кизбо смотрит на Кайфолома, будто желая добавить что-то, но потом просто молча отворачивается к рельсам: коричневые от ржавчины, они когда-то сверкали серебром. Его совсем подкосила эта ломка, он теперь постоянно вялый и усталый от бессонницы.

- По праву этот героин принадлежит нам. Его производят в нашем городе ... - в конце концов говорит он.

- Правильно ты говоришь, Кизбо, - поддакивает Кайфолом, мгновенно воспламеняясь от гнева. - Ебаные акционеры из Глазго ширяются, пока мы страдаем! Нам плохо, нам он нужен!

- Тогда по праву этот героин принадлежит жителям Горги, - отмечает Кочерыжка, - ведь это городок джамбо. Как и шотландская нефть. Эх, если бы мы смогли построить настоящий социализм, типа ...

- С вами «Вечерние новости», - Кайфолом изображает мелодию передачи. – Динь! Оставайтесь с нами, не переключайте канал!

Рентон замечает расстроенное лицо Кочерыжки и пытается хоть немного подбодрить его.

- Кизбо - тоже джамбо, а мы просто помогаем ему получить должное. Попробуй воспринимать это в таком ракурсе.

- Даже не знаю, как кто-либо из Лейта может болеть за «Хартс», - говорит Мэтти.

- М-м-м, легко, я их поддерживаю, и его брат, кстати, тоже, - Кизбо встает и смотрит на Рентона.

- Мудак, они построили эту ебаную героиновой фабрику рядом с Тайнкаслом, хорошо зная, что у них здесь будет целая толпа подонков, которым нужно средство, чтобы унять боль от всей этой ебаной жизни, - мрачно усмехается Мэтти Кизбо. Хотя он все еще задыхается, но стоит высокомерно, уперев руки в стороны.

- А мне когда-то Дрю Эббот сказал, что Лейт - это извечная территория джамбо, - объясняет Кочерыжка, - и только последние несколько поколений переключились на «Хиббс», типа, они были им ближе.

- Что? - недоверчиво спрашивает Кайфолом.

- Да, рабочие доков всегда относились к джамбо, потому что туда, в доки и верфи, только каменщиков и каменотесов брали.

- А мы не можем отложить эту ебаную дискуссию на другое время?! - раздраженно кричит Рентон. - Если бы я хотел послушать ебаную лекцию по истории, остался бы в универе! Пошли уже!

- Я просто говорю ... - начинает Кочерыжка.

- Я все понимаю, Дэнни, - перебивает его Рентон, обнимая его за плечи.

Почти полная луна, которая проглядывает сквозь облака, освещает их серебристым сиянием. Где-то снизу до них доносятся звуки автомобилей, которые проезжают по дороге.

- У нас сейчас очень серьезное дело. Мы должны сосредоточиться на нем, или нас заметут. Ты - мой лучший друг, ты сам это знаешь, извини, что я накричал на тебя, - оправдывается он и хлопает Кочерыжку по спине. Он такой худой и слабый, что его даже к человеческим созданиям можно отнести очень и очень условно.

- Извини, Марк, я просто никогда не умел вовремя остановиться, все болтаю и болтаю, понимаешь? Просто хотел немного отвлечься, потому что мне все хуже с каждой секундой, друг.

- С нами все будет в порядке, - повторяет Рентон, подхватывая один конец доски, и смотрит на Кайфолома, который сразу понимает намек и недовольно хватается за другой.

Кочерыжка с Кизбо кладут на плечи вторую доску. И они все медленно бредут вдоль путей. На этот раз Мэтти приходится нести сумки. Он идет на пару шагов позади Рентона, вдруг резко кричит ему:

- Блядь, я сейчас вспомнил, ты когда-то носил форму «Рейнджеров», Рентс. Еще в младших классах.

- Слушай, я уже сто раз всем объяснял: старик купил мне и Билли одинаковые «рейнджерские» футболки и заставил носить их везде, мы тогда были совсем еще малые, - огрызается Рентон, даже не поворачиваясь к остальным, а потом продолжает: - Билли хотел болеть за Эдинбургскую команду, поэтому отец повез нас в Тайнкасл и купил нам всю эту «хартсовскую» хуйню.

Затем он оглядывается на Мэтти и Кочерыжку, который поравнялся с ними, неся свою доску вместе с Кизбо.

- Как мне тогда не понравилось здесь, все эти ямайские негры, этот запах спирта, который разносится по всему городу ... Я попросил тогда дядю Кенни отвести нас на Истер-роуд. Потом, когда я подрос, то начал тусить с этими чуваками, - с этими словами он кивает в сторону Кочерыжки и Кайфолома. - Я тогда вообще тусил со всеми, кроме тебя, Мэтти, ты, блядь, вообще никуда не хотел идти!

Последнюю реплику Марк почти прокричал Мэтти прямо в лицо, агрессивно и язвительно.

- Я тогда сам выбрал сторону, за которую хочу болеть, сделал все по собственному выбору, поэтому я - истинный болельщик «Хиббс», получше тебя! Поэтому закрой рот, мудила ебаный! Посмотри, блядь, на себя, ты же совсем опустился ...

- ПРЕКРАТИТЕ ЭТО! - кричит Кочерыжка, и они с Кизбо опускают свою доску, останавливаясь на месте. - Ну прекратите эту хуйню! Ненавижу, когда друзья ссорятся!

- Да, действительно, хватит уже, мудила, бля, - качает головой Кайфолом и показывает в сторону высоченного здания, в котором кто-то включил свет. - Тише, иначе кто-нибудь сейчас полицию вызовет. Поторопимся!

- Все пошло не так, - ворчит Кочерыжка, но Мэтти, хоть и бормоча что-то про себя, поднимает Кочерыжкой деревянную доску, и они продолжают свой путь.

- Все у нас получится, мистер Денни, - шепчет Кизбо Кочерыжке, который в жалкой благодарности хватает сумки. – Когда мы достанем героин, то часть придержим, а с другой частью станем отучать себя от героина.

- Ага! Именно так, - одобрительно отзывается Рентон. - Определим, сколько нам нужно будет на каждый день, просто осуществим математические подсчеты, будем работать на сокращение употребления. Научным путем.

- Научным ... - тупо повторяет Кочерыжка.

Мэтти шагает молча, не принимая участия в общей беседе. По его шеи катится вонючий пот, доска все время натирает ему кожу и обдирает его больную руку. Синее темное небо впереди теперь освещено зловещим светом завода. Он думает о Ширли, Лизе и их квартирке в Уэстер-Хейлсе. Она всегда напоминала ему тюрьму, птичью клетку; но сейчас он с радостью отдал бы все, что угодно, только бы вернуться к ним. Он вдруг вздрагивает и роняет на пол доску, и Кизбо инстинктивно роняет свой конец.

Рентон и Здихля сразу спрашивают:

- Что случилось?

- Блядь, я не могу ... Не могу так больше, - Мэтти приседает, потирая свой живот. - Я пиздец как сильно устал!

- Мы должны это сделать, это - единственное, что нам остается, - просит Кочерыжка и подхватывает конец доски вместо Мэтти.

Только сейчас он понимает, что Мэтти досталось больше, чем им, - он дольше всех нес эту тяжелую хуйню. Кайфолом поправляет доску, которая давит ему на плечо, и умоляюще смотрит на Мэтти:

- Не бросай сейчас!

Мэтти разворачивается и шагает позади них, держась за живот. Затем вспоминает, что оставил сумки, и возвращается за ними. У него чешется вся кожа, он раздирает ее ногтями, и она чешется еще сильнее, потому что теперь в нее попадает грязь и всякая другая зараза. Его глаза покраснели от ломки.

Они семенят, как страдающие запором пингвины, к тому месту, где пристройка стоит совсем близко к ограде. И вот они видят ее. Сооружение кажется Кайфолому теперь значительно больше, чем тогда, когда он увидел его впервые. У Рентона болят глаза, ему трудно сосредоточиться из-за яркого света прожекторов по всей территории фабрики. Никаких признаков жизни. Это напоминает концлагерь, думает Рентон, а они - как те, кто выжил в Белсене, и им надо прорваться.

Огромное серебристое здание, похожее на картонную коробку, появляется в поле их зрения. Его обвивают трубы, совсем как спагетти, а сверху его украшает огромный дымоход. Затем они слышат резкий звук, и несколько колец дыма вырываются из труб и летят прямо к темному небу. Несмотря на несколько отдельных темных облаков, сияющее небо пустое и чистое. В нем сияют чужие галактики, которые смотрят благосклонно на грязные, разваливающиеся сооружения.

- О-о-о, бля ... Как думаете, они что, ночью тоже работают? - вздыхает Кочерыжка.

- Да нет, - отвечает Мэтти, затаив дыхание, - это же все машины, типа, роботы все там обрабатывают. Они же не могут выключать каждый день всю аппаратуру и включать ее утром. Поэтому она работает всю ночь. Кайфолом сейчас экспромтом выдает реплику, которая сразу напоминает всем о Бэгби:

- Любой ебаный автоматизированный сумасшедший, блядь, будет разгромлен, робот он или ебаный андроид.

Они взрываются счастливым смехом, превозмогая боль, и снова вспоминают о том, как много их связывает, пока Кочерыжка не заходится сухим, надрывным кашлем и почти теряет сознание. Все они стали особенно беспокоиться о нем после той болезни, но он просто оседает на землю, из его глаз льются слезы, когда он пытается вдохнуть хоть немного воздуха в свои слабые легкие.

- Бля ... - говорит он, постоянно качая головой.

- Парень, что случилось? - спрашивает Рентон.

- Да ладно ... Просто ... Задыхаюсь ... ох, бля ...

Рентон смотрит на Кайфолома, тот кивает в ответ, и они кладут доску одним концом на насыпь, а другой устанавливают на толстых проводах ограждения. Доска со скрежетом проезжает по проволоке, сдирая с нее старую ржавчину, но потом прочно устраивается на заборе. Опасаясь, чтобы их не заметили, они залезают снова на покатую насыпь, падают ниц и смотрят на эту искусственную дорожку, которая открывает им путь к фабрике.

Кажется, можно идти.

Через несколько минут Рентон уже поднимается и осторожно ступает на доску, держа равновесие. Он неуверенно шагает по доске, которая лежит под углом сорок пять градусов, в сторону проводного ограждения, сверкающего в лучах луны, пока колючие иглы проводов впиваются все глубже в плоть их деревянной помощницы, только крепче закрепляя ее в нужном положении. Надув щеки, Рентон оказывается на вершине ограждения, его вдруг освещает луна, которая выглянула из-за пухлых, мрачных туч, сбегает обратно на насыпь.

- Все чисто, - кричит он оттуда ребятам, которые поражаются атлетическим способностям своего друга. - Весь секрет в том, чтобы не смотреть вниз. Передавайте мне конец второй доски.

Он берет один конец доски, Мэтти – другой. Из-за веса еще одного тела и доски, которую ребята держат в руках, первая доска сильно прогибается. Но Рентон уверенно шагает наверх и затем тянется к Мэтти, который идет за ним, пытаясь передать свою драгоценную ношу.

- Просто положи ее ... - шепчет Рентон, глядя на лица своих друзей, похожих на зомби, старается побороть свою мысль: мы больше не люди. Мы сбросили кожи, как ящерицы, лишились не только прошлого, но и будущего. Мы теперь - просто тени. Его руки дрожат, когда он смотрит поверх второй доски на Мэтти, и тот хватается за нее, балансируя неуверенно на первой. На какой-то момент они едва не пускают ее, но Мэтти держит крепко. Рентон демонстрирует такую ловкость и силу, о которых раньше даже не догадывался, и хватается за другой конец, просовывая доску дальше. Он кладет конец второй доски на верхушку ограждения, его сердце пропускает пару ударов, потому что он опасается того, что доска не дотянется до крыши пристройки и просто упадет на чужую землю, полностью подорвав успех их миссии, но она приземляется прямо на просмоленную крышу с глухим грохотом. Эйфория преодолевает страх, он стоит, будто прикованный к своей доске, на верхушке забора, ожидая вой сирены и появления охраны с собаками. Но вокруг тишина, и ребята собираются на краю склона. Он переставляет доску на крыше так, что она спускается к ней под еще большим углом, чем первая.

Теперь обе их доски напоминают стрелки часов, показывающий без двадцати минут пятого. - Давайте, - шепчет он сквозь темноту.

Мэтти, несмотря на боль, движется ловко, по-кошачьи, и через мгновение присоединяется к нему. Они начинают передавать сумки с эмблемой «Силинк». Только теперь, когда план, кажется, имеет шансы на успех, Рентон позволяет себе подумать: как же сильно они ступили, когда взяли такие легко заметные сумки; лучше подошли бы «Адидас» или «Хед». Надеясь на то, что это не сыграет роковой роли, он почувствовал хрустящий, шершавый треск крыши под тонкими подошвами поношенных кроссовок.

Пришла очередь Кочерыжки. Он начал медленно, осмотрительно, одна нога за другой, ускоряясь только на склоне. Добравшись верхушки ограждения, он нерешительно посмотрел вниз и быстро спустился на крышу, прямо в руки Рентона.

Следующий - Кайфолом; он движется со злостью и отвращением на лице, будто пересекая в одних носках поле, сплошь покрытое собачьим дерьмом. Но когда он преодолевает вторую доску, то садится на корточки на крыше, нервно хватая ртом воздух. Они смотрят вниз на мертвенно молчаливый завод, освещенный ночными фонарями, которые тускло сияли по периметру территории. Оттуда было видно два металлических поста с камерами, но объективы смотрели в другую сторону, куда-то за ворота, через которые должны проходить рабочие. Рентон думает о незамеченных где-то в тайной будке охранниках, которые наблюдают за зернистыми образами на экранах телевизоров. Что уж разберешь через несколько дней, кроме расплывчатых черно-белых силуэтов?

- Скажите кто-нибудь, чтобы жирный мудила ждал нас там, - рявкнул Мэтти, смотря на Кизбо, который как раз пытался ступить на первую доску. - У него не получится. Он повалит ту доску и оставит нас здесь в ловушке.

В панике все пялятся друг на друга.

- Он задержит нас всех, - в конце концов соглашается Кайфолом, поворачиваясь к Рентону, но Кизбо уже начал опасный подъем.

- Давай, Кит, - шепчет Рентон ободряюще. - Тебя выбрали в «Казино Уиган », это дорогого стоит!

Кайфолом хватается за голову, испуганно глядя на Мэтти, в то время как доска прогибается под весом Кизбо. Но барабанщик настойчиво шагает дальше, будто слон по канатной проволоке. - Как доберешься, не останавливайся, просто беги на другую сторону, - выкрикнул Мэтти, сжимая и разжимая кулаки от напряжения.

- Дух «Казино Уиган», Кизбо! - продолжает уговаривать друга Рентон.

Кизбо достигает верхушки. Они наблюдают за тем, как тот продвигается дальше, у них чуть сердце не выскакивает из груди, когда парень неловко пошатнулся на секунду, переходя на другую доску, а та, в свою очередь, качнулась и едва не соскочила с забора; он открыл рот, глаза заискрились. - Ты у меня самый крутой лыжник, Кизбо Юл, - приветствует Рентон Кизбо, целуя его вспотевший лоб, когда он подходит к группе на скрипящей крыши. Кайфолом с восторгом хлопает его по обеим объемных ягодицах.

Они на пристройке из красного кирпича высотой пятнадцать футов и площадью двадцать квадратных футов. С этого выгодного места они пристально ищут глазами охрану. Никого. Ни одна камера не направлена на них. Они смотрят друг на друга с каким-то детским удивлением. Они, пятеро лейтовских торчков, закрытые на огороженной территории с наибольшим на этих островах количеством чистого морфия.

Рентон слезает со здания вниз по водосточной трубе. Она пластиковая, а не металлическая, как ему показалось на первый взгляд. Он волнуется из-за того, что Кизбо тоже придется слезать по ней со своим весом, но вслух ничего не говорит. Следующим слезает Мэтти, за ним - Кочерыжка, потом Кайфолом. Они с ужасом снова смотрят на Кизбо, потом на тот участок завода, где расположены главные здания завода, чувствуя, что желоб вот-вот рухнет и разрушит всю их хрупкую конструкцию, захлопнув их в этой мухоловке, а затем рано или поздно придет утренняя смена и вызовет полицию. Кизбо качнулся на попути к земле, однако спрыгнул удачно на ноги и широко улыбнулся. - Мы на месте, мистер Марк, мистер Дэнни, мистер Саймон, мистер Мэтью.

Рентон ограничивает свою радость лишь легким хлопком по его груди. Его глаза выглядят так, будто они собираются выскочить из его головы, и он ненадолго приседает вниз на пристройку на секунду, как будто с большой болью, а затем снова встает на ноги. Они направляются к столбам с прожекторами, к грузовой площадке перед хранилищем, где поддонах лежали сложенные друг на друга пластиковые контейнеры.

- Там точно героина не будет, - цедит Мэтти, - только лекарства. Морфий где-то запирают на ключ.

Видя логику в его словах, Рентон все же настаивает.

- Хотя они и запечатаны, - говорит он и берет металлический лом из своей сумки «Силинк», - мы должны убедиться в этом, прежде чем вторгаться в их лабораторные склады.

Кизбо и Кочерыжка берутся за руки и прыгают вместе по кругу в неистовом торчковом танце. - А вот и мы, а вот и мы ... - задыхаются они в эйфории, как вдруг их внезапно заставляет умолкнуть пронзительный, разрывающий, турбированный вой сирены. Кажется, он вырывается из недр земли, отражаясь в их резиновых подошвах и приковывая их к месту. От этого звука чуть не лопаются барабанные перепонки, оглушая их. Они едва слышат крики охранников и лай собак. Страх побуждает их удрать из-за изнуряющей какофонии обратно на пристройку.

Они не оглядываются, ни один из них. Первым подбегает Рентон, он смыкает ладони, опираясь на которые сначала Кайфолом, затем Кочерыжка залезают на желоб. Взбираясь на крышу, он видит, как озаренный луной силуэт, похожий на скелет, Дэниэла Мерфи, исчезает в темноте, что означало, что Кайфолом тоже уже пересек насыпь.

Рентон только теперь решается взглянуть назад. Бросается в глаза куча преследователей, стоят кучей на затененном двору собаки и люди неистово вопят, отдавая указания друг другу. Несмотря на крики и рычание внизу, он забирается на доску. Наверху он оглядывается через плечо и зовет Мэтти и Кизбо к себе на крышу. Здесь его ослепляет свет, и он оступается на доске, и, к счастью, падает на безопасную сторону барьера, где Кочерыжка подхватывает его руку на покатом склоне и выводит на рельсы. Припав ниц, они наблюдают за желто-белым силуэтом Кайфолома, который крадется на юг по пригородному железнодорожном пути.

Рентон с Кочерыжкой видят, как Мэтти забирается на крышу, освещенный фонариками охранники. Кизбо уже на водосточной трубе, охранники почти схватили его, овчарке не хватило дюйма, чтобы схватить его за ногу. Когда Мэтти доску к забору, Рентон и Кочерыжка наблюдают за тем, как Кизбо каким-то странным образом заползает на крышу, собаки рычат на него снизу. Кажется, теперь в спектакле участвуют только восемь человек и четыре собаки, гавкают друг на друга, пока их укротители орут в рацию, пытаясь перекричать сирену, пронзительный звук которой похож на крик огромной механической птицы, потомство которого под угрозой. Кизбо уже на крыше. Но когда Мэтти наступает на верхушку ограждения, чтобы начать спуск, он оступается, доска съезжает в сторону и падает в темноту между ограждением и пристройкой. Кизбо скрутили.

Собаки лают, люди окружают здание. Они видят, как Кизбо сначала горестно, потом печально смотрит на них с другой стороны забора. Его лицо искажено болью и безысходностью. Впоследствии оно умиротворяется, его глаза стекленеют в равнодушии. Он садится на крыше, как изможденный наркоманский Будда, окруженный собаками и мужчинами, которые продолжают кричать под ним.

- Пиздец ... Кизбо ... - хрипит Кочерыжка, когда Мэтти присоединяется к их компании на путях.

Рентон вдруг подпрыгивает на месте и бежит, выкрикивая в сторону огороженной территории:

- НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО, ВЫ, ФАШИСТЫ ЕБАНЫЕ! ЭТО НАША НАРКОТА! ОНА НАМ НУЖНА! ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА! - С этими словами он поднимает камни с насыпи и швыряет через забор в охранников и собак. Одним камнем он попал в собаку, и она громко заскулила. - НУ ЖЕ, БЛЯДЬ, СВОЛОЧИ!

Мэтти оттягивает его назад.

- Прекрати! Сука, нам надо разделиться.

Они неожиданно увидели, как Кочерыжка бежит по рельсам, и ринулись за ним.

Рентон несколько раз оглянулся по сторонам, а потом поднажал на кеды, чтобы догнать остальных.

- Проклятый жирдяй ... По-любому ... Сдаст нас копам, - проскрежетал Мэтти.

Жадно хватая воздух, они направляются к обломкам заброшенного вокзала «Горги» и останавливаются, чтобы передохнуть. Кайфолом прячется в тени. У Рентона кружится голова, он изо всех сил старается набрать воздуха в легкие.

- Никто, блядь, никого не сдаст, - отвечает Кочерыжка Мэтти, задыхаясь.

Кайфолом пристально окидывает взглядом всех своих друзей и соглашается с Дэнни: - Кизбо - свой парень.

- Что случилось с ебаной доской? - тяжело переводит дыхание Рентон. - Почему он не смог забраться?

- Она упала, когда мы залезали, - ведет плечами Мэтти и замечает что-то осуждающее во взгляде Рентона. - Это был несчастный случай. Сука, чего пялишься на меня?

Рентон отворачивается, сохраняя напряженное молчание, но тут вмешивается Кайфолом:

- Я скажу за него. Не тебе, ебаному вору, называть других стукачами.

- Что? - резко поворачивается Мэтти.

- Тот бирюзовый фирменный свитер, - обвиняет его Кайфолом, и он сразу обиженно замолкает. - Помнишь его? Конечно, помнишь, это ты его украл тогда в нашем дворике в Банана-Флэтс, где моя мать оставила его сушиться после стирки.

- Не брал я твоего долбаного свитера! - кричит в ответ Мэтти, ища поддержки в Кочерыжке. - Сука, это было очень давно, мы тогда малолетками еще были, тогда все что-то воровали!

- Да, но другим-то ума хватало не носить то, что воровали! Они продавали и покупали новое. Только бомж одевает то, что ворует, - гнет свое Кайфолом, закуривая и глубоко затягиваясь дымом. - Помню, как сказал маме, мол, это Мэтти Коннелл украл тот свитер, он сейчас в нем до школу ходит. Знаешь что она ответила? Говорит: «Да пусть носит, сынок. Коннеллы бедно живут, парню он больше нужен, чем тебе». Так сказала моя мама. Она и дальше вывешивала старые вещи на той веревке на улице, просто чтобы помогать вшивым бродягам, - жестко чеканит он слова, - просто потому, что ей было жаль таких, как ты.

- Вы так думали о нас? Да? Ты так относился ко мне на протяжении всех этих лет?!

- Да, - пожимает плечами Кайфолом, - давай, блядь, заплачь, как обычно. Бедный маленький Мэтти. Бедный вшивый бомжара.

Мэтти жалобно смотрит на Кочерыжку и Рентона.

- Мэтти, ты и сам знаешь, что я думаю, - подается вперед Рентон, кладя руки на колени и глядя ему прямо в глаза. - Мы все знаем, почему ты так относишься к Кизбо. Это все потому, что он спал с Ширли. Они с самого детства встречались, ебаный в рот! А теперь она с тобой! Забудь уже об этом!

- Что? При чем тут это? - неуверенно, устало отрицает Мэтти.

Кайфолом присоединяется к их ссоре: - Слышал, у них все было, ага, у нее с Кизбо.

- Что-о-о? - удивленно открывает рот Мэтти. Он смотрит на друзей, весь в ярости, будто не из этого мира, а их холодные взгляды и мертвенная бледность ясно говорят ему, что лучше бы он остался там, с собаками.

-Ну это то, что я слышал, - продолжает Кайфолом, наслаждаясь выражением лица Мэтти.

- От кого слышал? - огрызается тот. – КАКОЙ МУДИЛА ЭТО СКАЗАЛ?

- Да так, девушки говорили.

- Что ты, черт возьми, говоришь, Уильямсон?

Кайфолом таращится на Мэтти.

- Кизбо был у нее первым. Этот толстый рыжий гигант первым трахнул твою жену, лишил ее девственности, ее девичья кровь была на его члене. Да, она точно всегда будет помнить его. И это естественно, что она всегда думает о том моменте, каждый раз, как видит случайно нашего Кизбо. Понятное дело, что это будет капать тебе на мозги до конца жизни.

Мэтти стоит, как вкопанный, и не хочет верить своим ушам.

- Что-о-о? - повторяет снова с недоверием.

Кочерыжка начинает жалко ныть:

- Ну, ребята, хватит, хватит, так не должно быть.

Рентон с Кайфоломом наслаждаются моментом, когда Мэтти раскрывает перед ними душу, свою настоящую сущность.

- Это. Будет. Капать. Тебе. На. Мозги, - медленно повторяет Кайфолом.

В Мэтти, кажется, пылает адский огонь, и он в конце концов взрывается.

- АХ ТЫ ЕБАНЫЙ, ГРЯЗНЫЙ СУТЕНЕР! - кричит он, выпячивая свою жилистую шею, и из его носа летит мерзкая куча соплей. Затем он смотрит себе под ноги, наклоняется и подбирает камень. Рентон бросается к нему, чтобы схватить товарища.

- Ну, блядь ...

- СУКА, Я УБЬЮ ЕГО! Я УБЬЮ ЭТОГО ЛЖИВОГО ПОДОНКА! - И он бросается вперед, но его сразу хватают Рентон и Кочерыжка.

Кайфолом стоит расслабленной позе и демонстративно затягивается сигаретой. - Да, ага. Конечно.

- УИЛЬЯМСОН, ТЫ, БЛЯДЬ, ЕБАНЫЙ МЕРТВЕЦ! - пронзительным голосом завопил Мэтти, а затем развернулся на сто восемьдесят градусов и исчез в темноте. Кайфолом пренебрежительно смотрел ему вслед, глубоко затягиваясь очередной сигаретой.

- Эй, Мэтти, подожди меня ... - Кочерыжка побежал за Мэтти.

- Кочерыжка ... - неуверенно окликает друга Рентон.

- Оставь этих ебантяев, - хватает Кайфолом Рентона за запястье. - Это даже лучше, что они ушли. Вчетвером мы бы привлекали излишнее внимание.

Они наблюдали, как Кочерыжка перебирается через насыпь вслед за Мэтти, затем они оба скрылись из виду на Горги-роуд, Мэтти шел не к фургону, а вниз по дороге, проходя бар «Стретфорд», и было весьма непонятно, почему он выбрал такое направление, а еще более неясным было то, почему Кочерыжка решил проследовать за ним.

Рентон и Кайфолом шли и шли, оставляя завод позади. Они шагали по железной дороге, которая вилась, как змея, вокруг бара и оживленных улиц. Луна, прятавшаяся за паутиной облаков, напоминал Рентону бледное мрачное лицо Кочерыжки.

- Мэтти, ебаный мудак, ничтожество проклятое, - говорит Кайфолом, спускаясь вниз по тропинке. - И кто только выпустил это животное из клетки? Нам сейчас всем хуево до мозга костей, это понятно, но надо человеком оставаться даже в таких условиях.

- Он всегда ведет себя как последний мудак, неважно, ломка у него или кайф, - отвечает Рентон и только сейчас осознает, как сильно жалеет, что не дал Мэтти по морде. - Всегда хотелось из этого подонка выбить все дерьмо. Наш Кит теперь надолго в тюрьму попадет, и все из нас. А этот мудак еще пытался над ним смеяться!

Боль усиливалась ... Рентон проклинал неосторожность всех тех нелепых поступков, на которые его толкнули жалкие остатки героина в его организма. Скоро они совсем не смогут на ногах держаться. необходимо добраться домой, к заначке с валиумом. Обнявшись за плечи, по тропинкам они вышли к виадуку на Юнион-канале. Какая-то непонятная сила толкала их к этой похожей на череп арке, к жуткой полости внутри нее. Казалось, что эта величественное сооружение разделяет сонные улицы города и потусторонний мир. Эти резкие склоны вели к центральным улицам, тем холодным, серым главным артериям, так же хуйня происходила сейчас и в их артериях, Рентон с Кайфоломом вспотели и начали чесаться, как цыплята, которые только вылупились из скорлупы в своем тоненьком пушке.

Во Вьюфорте, когда они отошли от канала, начал накрапывать дождь. Шагая в направлении Брантсфилда, они наблюдали за яркими оранжевыми пятнами натриевых ламп, которые тускло освещали влажные улицы. Дальше они прошли напрямую через луг и направились к мосту Норд-Бридж. Улицы были совершенно пустыми, а потому свободными от пьяниц, которые заблудились в поисках такси, ночных баров или вечеринок. Сирена «скорой помощи» нагло встревожила ночную тишину и посеяла панику в их сердцах, заставив их, как крыс, бежать вниз по слабо освещенным задворкам Королевской мили, которые они быстренько пролетели, направляясь на Келтон-роуд. - Не могу больше терпеть этой бесконечной суеты! - кричит Кайфолом, вздрагивая от отвращения.

Пока они шли по темной и безлюдной улице, на Рентона нахлынули воспоминания о малом Дэйви. В доме стало так пусто и холодно без постоянного хаоса, который он привносил в их жизни. Семья распалась. Иногда что-то кажется ненужным, бесполезным, но, когда это что-то исчезает, все превращается в руины, в полную хуйню. Наконец он решил ответить Кайфолому на его высказывание.

- Согласись, странно, вот сейчас один миг, и вдруг его уже сменяет другой. Так и следующим поколениям будет насрать на нас. Для них мы будем парочкой смешно одетых онанистов, поблекшее фото которых потомки поставят в рамочку и иногда будут смотреть на него. И ни один известный мудак-режиссер не снимет о нашей жизни фильм.

Кайфолома испугали слова Рентона, он вдруг останавливается посреди пустой улицы.

- Ты сдался, друг! Вот в чем дело. Ты сдался.

- Может, и так, - соглашается Рентон. А может, Кайфолом в самом деле прав? В конце концов, у каждого в жизни наступает такой момент, когда исчерпывается запас слез и желание цепляться за этот мир.

- Нам пиздец. Если даже ты сдался, то мы точно обречены, - говорит он и шагает дальше; и вдруг позади них загрохотала одинокая машина. - Знаю, мы уже устали друг от друга, но ты - наша опора, тебя мы равнялись. Помнишь, тогда, когда мы ворвались в тот дом, ты спас ту девушку. Точнее, вы с Томми. Бэгби оставил бы ее там умирать, а мы с Кизбо и Кочерыжкой просто растерялись бы, не знали, что делать. А вот ты тогда не растерялся. Откуда ты знал, что надо делать?

Малой Дэйви ...

Рентона бросает в жар, он пожимает плечами, словно говоря: я и сам, блядь, а не знаю. Но потом говорит своему бедному приятелю:- А мне всегда казалось, что ты у нас главный, Сай. Впереди всех на много миль. И так всегда было. И с телочками, и вообще ...

- Но я столько глупостей наделал, Марк! - Кайфолом в порыве внезапной ярости бьет себя по лбу, когда они проходят мимо заднего входа вокзала «Вейверли». - Я так много времени проебал! - говорит он.

Рентона задело за живое, и он отвечает другу со слепым страхом, не давая Кайфолому и слова сказать: - Тебе до меня точно далеко. И ты даже знаешь, о чем я ...

- Ты имеешь в виду Олли Каррена? Мы же договорились ...

- Да хуй с ним, тем мудаком! - язвительно усмехается Рентон. - Он сам во всем виноват, дерьмо расистское! Я ему совсем не сочувствую, этому старому хрену. Я сейчас о Фионе.

С этими словами он вдруг чувствует, как внутри что-то оборвалось.

- Бля, я действительно искренне любил ее, а затем взял и все просрал! Мне нравилось проводить вместе с ней выходные, я даже думал о нашем будущем, - кричит он и смотрит вверх на холм Келтон-хилл, который высится над ними, - она и я, навсегда. И именно это испугало меня ... Именно это, блядь. Когда я вернулся ...

Опухшие глаза Рентона покраснели, но он продолжал:

- Та девушка, о которой я тебе рассказывал, кстати, ну да, с Пейсли, она еще встречалась с моим товарищем ... Мы напились, начали целоваться, и я повел ее вон туда, - указывает он на темный, мрачный холм, когда они вышли на Лейт- стрит. - Наверное, она сама затянула меня именно туда, потому что Фиона, вероятно, рассказала ей, что мы занимались сексом в парке в Восточном Берлине ... Она хотела расстаться с тем моим другом, а мне просто хотелось потрахаться, поэтому я трахнул ее в парке ... девушку своего друга ... Она мне даже не нравилась...

- Держу пари, секс был клевый, - отвечает Кайфолом, стараясь предать своему голосу вопросительную интонацию. В конце концов, он знал все подробности этой истории. Когда-то в наркологическом центре Святого Монана, после того как Рентон заснул, Кайфолом украдкой вытащил из ведра для мусора скомканный лист, исписанный его другом. Его удивила последовательность мыслей Рентона и большое количество деталей; он не понимал, как эти предложения, написанные неразборчивым почерком, могут отражать столько эмоций. Он сохранил эту исповедь, чтобы потом вместе посмеяться над ней, но понял, что сейчас не время признаваться в своем поступке, потому что из груди Рентона начали вырываться гласные рыдания.

Рентон чувствовал себя жалким и несчастным. Он предал Фиону, поэтому он положил отношениям конец. А потом он дважды предал Бисти, он просто не смог бы снова посмотреть когда-нибудь ему в глаза. Ему не было оправдания. Он такой, какой есть - полное дерьмо, он даже думает ничтожно ... тогда он вспомнил слова Тома Карзона: может, он просто перерастет эту привычку.

Он посмотрел на Кайфолома, который шел опустив голову, и ему показалось, что друг понимает все слишком хорошо.

- Что? Что ты сделал? - Рентон останавливается посреди темной улицы и поворачивается лицом к приятелю.

Кайфолом чувствует, что какие-то лишние слова сейчас сорвутся с его губ, но понимает, что имеет прикусить язык. Он выдавливает из себя:- Мэтти ...

- Да хуй с ним.

Кайфолом мысленно поблагодарил Рентона за эту фразу, потому что он чуть не разоблачил себя. «Хорошо, блядь, что он всегда думает только о себе», - подумал он.

- Но ... Я всегда думал, что это именно он настучал на Дженни Андерсон с ее махинациями с пенсией ... этот малый мудак. Я как-то упомянул при нем эту историю, тупо было с моей стороны, но я не рассказывал, только вспомнил мимоходом, - смотрит он жалобно на Рентона одновременно придумывая ложь, более масштабную. – Думаю, это он, сука, донес, Марк.

- Нет ... - отвечает Рентон неуверенно, - даже он не смог бы упасть так низко.

Кайфолом согнулся, потому что почувствовал приступ тошноты. Он собрал в кулак все свои душевные и физические силы, чтобы удержаться на ногах. - Как же мне хуево ...

- Меня тоже. Но, друг, мы уже почти пришли. Надо еще немного потерпеть.

Они уже прошли Элм-Роу и оказались на Монтгомери-стрит. Стоя перед входной дверью, они попытались собраться с мыслями.

- После того, как мы проглотим эти таблетки валиума, - вдруг говорит Кайфолом, и на его глазах появляются слезы, - нам конец. Они - последние. У нас ничего не осталось, Марк. Героин кончился, вообще весь кончился.

Рентона явно тронула такая сильная и абсолютная уверенность друга в близкой смерти. Он был готов зарыдать, когда в его воображении возникает образ Кизбо, который бродит по чужой земле с горящими глазами.

- Ты полностью прав, - говорит Рентон, слегка касаясь плеча товарища, - нам нечего здесь делать.

И они оба смотрят на небо, не в силах войти в дверь к лестнице, полностью истощившись от ужасного ожидания этого холодного множества шагов к своей квартире на верхнем этаже.

Нам нечего здесь делать.

Осознавая это, несмотря на бесчисленное количество сияющих звезд, Рентон чувствует какое-то возвышение, будто он снова оказался в детстве, что он владеет целым миром и может разделить его с каждым живым существом. Скоро он снова будет свободным. Он вспоминает, что Ницше лишь перед смертью понял, что нельзя просто так взять и стать нигилистом; ты должен пережить какое-то событие, которое кардинально изменит твое мировоззрение.

Героин.

И девушка в доме, в который они ворвались. Откуда он знал тогда, что делать?

Малой Дэйви.

Если бы они не попали тогда в тот дом, Рентон никогда не сделал для себя таких суровых выводов: она выпила кучу этого химического дерьма, надо ее спасать. Как? Нужна соленая вода. Те смутные ощущения, которые возникали в голове Рентона, когда он видел страдания своего брата, научили его заботиться о ком-то во время любой болезни. На небе замерцала яркая звезда, будто подмигивая ему. И Рентон не смог удержаться от мысли: это - его Малой Дэйви.

Кайфолом чувствует себя заложником своей собственной лжи. Каждый день, стоя перед зеркалом с принадлежностями для бритья в руках, он смотрел, как его глаза становились все более холодными и жестокими из-за употребления наркотиков и всеохватывающей жестокости этого мира. Но это ложь, в которой он убеждает себя и остальных, кто позволяет ему это сумасбродство . Но теперь он чувствует, что изнутри его гложет что-то невыносимое, и он как-то даже с радостью осознает, что, возможно, это - правда, которая пытается вырваться наружу. И Кайфолом с кашлем достает ее из себя.

- Единственное я знаю наверняка, Марк. Что бы ни случилось, что бы нам не пришлось пережить, мы всегда будем поддерживать друг друга, - говорит он с усилием, тяжело дыша. - Мы преодолеем это вместе.

И он начинает подниматься вверх, увлекая Рентона за собой.

- Знаю, друг, - отвечает Рентон, охваченный сиянием звезд. Он приходит в себя только тогда, когда тяжелые двери на пружине закрываются за ними и неба больше не видно.

- Что ж, остается только лежать на полу и умирать, покончить разом с героином. Для меня это конец, - говорит он, улыбаясь в темноте и поднимаясь по лестнице. - Я завязал. Это были только детские игрушки, эта шняга не даст нам больше ничего нового. На хуй это дерьмо.

- Правильно! - радостно соглашается Кайфолом. - Самый крутой лыжник, ха-ха.

Они дошли до слабо освещенной лестничной площадки. Только они открыли входные двери и вошли в холодную квартиру, как их чуть ли не до смерти напугал телефонный звонок.

Друзья смотрят друг на друга только какую-то секунду, но кажется, что они торчат на месте целую вечность.

Content

Уэлш Ирвин Героинщики

Ирвин Уэлш Героинщики

Соблазн

Пролог: Записи из реабилитационного журнала

Сделал, что сделал

Блэкпул

Заметки об эпидемии №1

Слишком скромный

Первый укол. Просто скажи «да»

Контроль за рождаемостью

Путь Дракона

Держаться до конца

Голландский вяз

Падение

«Интеррейл»

Страдание любит любовников

Погребальный костер

Заметки об эпидемии №2

Любовь и кошаки

Свобода

Заметки об эпидемии №3

Беда не приходит одна...

Как всегда

Холод

Юнион-Стрит

Балтик-Стрит

Небесный танец

Теневая экономика

Ученный студент

Гости дома

Ча Моррисон не виноват

Неприличные связи

Героинщица

Заметки об эпидемии №4

Свет причинял боль его глазам

Оттепель

Седьмой этаж

Плохая циркуляция

Северная классика

Грязные члены

Новогодняя ночь

Заметки об эпидемии №5

Искусство беседы

Кожа и кости

Мусоропровод

Уотер-Оф-Лейт

Океан

Морские волки

Фастфудовский бак

Открытое море

Дезертирство

Дилемма торчка №1

Лондонский Тауэр

Ботулизм

Засуха

Дилемма торчка №2

Заметки об эпидемии №6

Тихая гавань

Дилемма торчка №3

Святой Монан (обучение сверстников)

Перекресток

Реабилитационный дневник

Аванти

Снова коричневый

В деле

Дилемма торчка№4

Камера, милая камера

Заметки об эпидемии №7

Глазея на поезда на станции «Горги»