Эдвард Уитмор

НИЛЬСКИЕ ТЕНИ

Для Джейн[1]

Часть первая

— 1 —

Граната из Австралии

В ясную ночь 1942 года в Каире, в полумраке арабского бара, полного работяг, собравшихся расслабиться после трудового дня, взорвалась ручная граната. Мгновенно погиб один человек и разбилось зеркало.

Граната, брошенная от избытка чувств выжившим в проигранной битве за Крит австралийским солдатом, влетела внутрь через заменявший дверь потрёпанный занавес.

Итог: один труп, да несколько порезов и ссадин у выживших. В смятении, последовавшем за взрывом, среди криков и пьяных воплей окровавленных арабов, виновный австралиец сбежал и потерялся в тёмных закоулках старого Каира.

В этом году такие инциденты случались частенько. В Западной пустыне шли бои, и солдаты британского содружества отрывались на всю катушку, прежде чем отправиться в пустыню навстречу наступающим танкам нацистов. Африканский корпус Роммеля угрожал захватом Египта и Суэцкого канала.

В такой ситуации одна случайная смерть в каирской трущобе — тьфу! и египетский полицейский быстро завершил привычное расследование.

Документы, найденные на трупе, принадлежали некоему Стерну, оружейному виконту, бродяге и морфинисту.

Сведения о жизни некоторых мутных личностей после их смерти приходится фильтровать.

Имя Стерна попадало в отчёты целого ряда полицейских департаментов Ближнего Востока. В досье каирского департамента отмечено, что он, по-видимому, не египетского происхождения. Однако, поскольку говорит на безупречном местном диалекте, предполагается, что по рождению это коренной левантиец, которого в 1930-х годах помотали по белу свету тёмные делишки.

История преступной деятельности Стерна особо не впечатляет. Вплоть до Второй Мировой он контрабандой доставлял оружие разным группам товарищей по всему Ближнему Востоку, чаще всего в Палестину. Однако ему не хватило хватки, чтобы заработать на этих операциях существенные деньги, и он жил практически в нищете. Несколько кратких сроков отбыл он за решёткой.

Короче говоря, Стерн вёл маргинальное существование. Прожил жизнь неясную и, похоже, зряшную.

Озадачивает лишь одна запись в его досье — рассказ о дерзком, беспрецедентном побеге из дамасской тюрьмы летом 1939 года. Побег этот явно был совершён спонтанно — сидеть тогда Стерну оставалось меньше суток. Странный, нехарактерный в ряду остальных записей, эпизод.

Гражданство Стерна в свидетельстве о смерти указано как неизвестное. Изначальное он давно потерял в ворохе своих поддельных документов. Его досье сохранило так много псевдонимов, что только Иблис теперь знает истинное имя покойника.

Или не Иблис? противоречивые сведения о его происхождении не позволяют с уверенностью определить был ли он мусульманином, христианином или евреем.

И спросить не у кого. Стерн, или кто бы он ни был, не только работал втёмную, но и жил в одиночестве, без семьи, друзей, близких знакомых или давних соседей, кто мог бы о нём хоть что-либо рассказать.

Тем не менее, когда пришло время избавиться от тела, в полицию пришла женщина и заявила, что хочет взять заботу о похоронах на себя. Бедно одетая женщина с греческим паспортом и правдоподобным рассказом о знакомстве с ныне покойным.

По её словам, она впервые встретила Стерна около года назад в небольшом ресторанчике по соседству со своим домом. В дальнейшем у них вошло в привычку ужинать там вместе; нерегулярно, не чаще одного раза в неделю, а порою и один раз в две-три. По её словам, для них обоих это общение было лишь ради компании. Она знала покойника только как Стерна, а он знал её под именем Мод. Американка по рождению, она жила в Восточном Средиземноморье в течение многих лет.

Поскольку Стерн никогда не знал заранее, сможет ли прийти вечером в ресторан, то оставлял ей записки, в которых сообщал когда появится. Ежедневно она заглядывала в ресторан проверить нет ли записки, даже когда не собиралась быть там вечером. Она не знала, где жил её визави и чем он жил. Военное время, люди приходят и уходят. Объяснения бессмысленны, причины не важны. Женщина предположила, что покойный занимал какую-то второстепенную должность клерка, как и она сама.

— Почему вы так думаете? — спросил полицейский за столом.

— Из-за его гардероба.

— Поясните.

— Вроде моего. Тоже пытаюсь свести концы с концами.

— Между собой вы говорили по-арабски?

— Нет, вы ведь слышите, что я не очень хорошо говорю. Мы говорили по-гречески или по-английски.

— Французский?

— Иногда.

Полицейский перешёл на корявый французский, который изучал по вечерам в надежде продвинуться по карьерной лестнице.

— Клерк, значит. — Полицейский ковырнул в носу. — Он рассказывал о себе? Вам известно, чем он занимался прежде?

Женщина изо всех сил пыталась себя контролировать. Она опустила глаза на поношенные туфли и в отчаянии сжала кулаки.

— Нет. Мне казалось, что он от чего-то бежит, что натворил однажды что-то несуразное. Да не всё ли равно? Разве не все мы хоть раз что-то да натворили? Мы с ним никогда не заговаривали о прошлом. Неужели вы не понимаете?

Женщина сломалась и тихо заплакала, и, конечно, полицейский всё понимал. Балканы захвачены, Греция пала, повсюду в Каире беженцы — люди которые не хотели, не могли вспоминать что они потеряли. Поэтому полицейский счёл, что хватит её мурыжить. Если эта женщина хотела взять на себя расходы по захоронению мужчины, которого едва знала, по каким бы личным причинам это ни было, то пусть.

Теперь уже не стоит сообщать ей кем, судя по записям в его досье, был этот Стерн. Очевидно, она готова его похоронить, и полицейского не интересовало, почему она решила так потратить свои, явно не лишние ей, деньги.

— Я буду через минуту, — сказал он, и вышел позвонить в её офис, проверить что она та за кого себя выдает. В трубке ответили из какого-то британского департамента, имеющего отношение к ирригационным работам.

— У нас служит такая, — и подтвердили описанную полицейским внешность.

Полицейский вернулся и заполнил документы на выдачу тела, скопировав записи из греческого паспорта трупа и отметив женщину его другом. Подписал бланки и карандашным планом на бумажке пояснил откуда забрать покойное тело. Мадам поблагодарила его и ушла.

Дело было закрыто, и египетские власти умыли руки.

Стерн погиб в полночь. Полицейский, прибывший в арабский бар после взрыва, работал там около получаса. Ещё минут десять или около того потратил его начальник на следующее утро, просматривая досье мертвеца, а вскоре появилась эта женщина, Мод.

Таким образом, прошло не более двенадцати часов с тех пор, как Стерн был убит. Вот такой короткий промежуток времени понадобился для завершения формальностей, связанных с его смертью. Осталась только пара вопросов, которые забыли задать:

1. Как получилось, что эта случайная знакомая Стерна, эта бедно одетая женщина американского происхождения, пришла в полицейский участок, если она привыкла, что записок от Стерна может не быть две-три недели?

2. Как она вообще узнала, что Стерн мёртв? Австралийская граната не попала в газеты. Такие «ежедневные гранаты» слегка приелись, если так можно сказать. Но британские цензоры по-прежнему не приветствовали огласку таких инцидентов.

Однако эти вопросы, как окажется далее, не имели большого значения.

В другом месте загадка этого убийства уже изучалась экспертами разведки, и для них даже самые незначительные факты, связанные с неожиданной смертью Стерна и его таинственной жизнью, складывались в чрезвычайно тревожную головоломку, совместив пазлы которой можно было решить исход войны на Ближнем Востоке и, возможно, за его пределами.

— 2 —

Армянин, третий в «семи пурпурных»

В кратком отчёте, составленном каирским полицейским, что расследовал инцидент с ручной гранатой, фигурируют имена четырёх свидетелей. Из этих четырёх человек один — владелец бара и, по-совместительству, бармен — как свидетель чего-то стоил, а два других араба ещё до заката так укурились опиумом, что всё пропустили.

Четвёртый свидетель предъявил транзитный паспорт натурализовавшегося ливанского гражданина, странствующего торговца коптскими артефактами. Имя этот четвёртый свидетель носил несомненно армянское. Составлявший протокол полицейский обратил внимание, что армянин в Египте проездом, но не стал выяснять откуда и куда тот направляется.

Негодные для смерти в бою британские солдаты — слепые, хромые, горбатые — круглосуточно проверяли каждое имя, попавшее в протоколы египетской полиции, без исключений. Эти имена сверяли со списками имён дезертиров, предполагаемых информаторов противника, проституток обоего пола, подозреваемых в заражении солдат, и иных подобных вредителей.

В одном из списков встретилось имя армянина, или такое же. Факт этот был должным образом передан в специальный отдел, где имя армянина дополнительно сверили с особым списком имён, обозначенных цветовым кодом. Совпадение имён под пурпурным кодом потребовало немедленной передачи информации в военную разведку.

В разведке значимость имени определили точнее, найдя его в списке, известном как «Пурпурная семёрка». О том, что засветилось имя из этого списка, следовало наискорейшим образом сообщить всем британским разведчикам в Леванте.

На рассвете офицер-курьер расписался за пакет и забрался в коляску мощного мотоцикла, с вооружённым до зубов сержантом за рулём. Мотоцикл протарахтел через половину Каира, и пакет попал в недра серого здания, вмещавшего гражданский институт ирригационных работ, находившийся под прямым контролем британского главнокомандующего ближневосточными силами, по-видимому, из-за стратегической ценности воды. На самом деле институт являлся прикрытием для штаб-квартиры отдела секретной британской разведки, в просторечии именуемого специалистами «жуки-плавунцы».

В полдень того же дня желтоватый негр с плохой печенью и рыжими зубами — каирский сутенёр, торговец и, по совместительству, британский агент — шагал с чемоданчиком по набережной Нила, приветствуя всех, кто мог бы нуждаться в услугах особого рода, отвратной улыбочкой.

Выбранное им для посиделок кафе случайно оказалось всего в нескольких шагах от бара, что накануне был повреждён гранатой.

Сутенёр аккуратно опустил опухшую печень под стол и попросил бокал дешёвого арабского коньяка. Потёр глаза и обратил внимание на соседний столик, за которым пострадавший от гранаты владелец взорванного бара — араб, размахивая руками, в сотый раз пересказывал события прошлой ночи. Он делал это с самого рассвета, обращаясь ко всем свободным ушам, а особенно — к тем развесистым, что ставили выпивку в обмен на его рассказ, на чистую правду о войне и мире.

* * *

Араб сражался со спиртным, словно борясь за независимость Египта. И к настоящему времени сильно проигрывал. Как и многие соотечественники, он смотрел на англичан как на угнетателей и готов был приветствовать в Каире немцев — как освободителей. Араба несло:

— На самом деле именно из-за моего хорошо известного патриотизма, — вещал он, — трусливые британцы послали элитный взвод замаскированных коммандос, чтобы напасть на бар под покровом темноты. Но я отважно отбил атаку. И как пить дать, когда непобедимые немецкие «панцеры» войдут в город, получу медаль от самого Роммеля. — К выходным, — он изрёк, и глаза его сверкнули от полуденного прилива джина в венах, — К выходным, согласно секретной информации, я посвящён. Не стоит хвастаться, — продолжал он, — но и скрывать правду больше нет необходимости. Не теперь, после того как британцы показали как сильно они боятся меня, напав на бар ночью целым полком с самым лучшим противотанковым оружием. — Он понизил голос и принял позу революционера в подполье. — Потрясающие победы нацистов и большие личные жертвы, которыми выстлан путь, — отметил он, — заслуживают глубочайшего уважения. Единственная правда? — прошептал он, — Вся правда в том, что Роммель больше не пишет мне через посредников. Теперь, когда он просит моего совета, то делает это собственной рукой, на гербовой бумаге.

Вздохи и проницательные кивки прошли по внимательной аудитории. В этот момент его безработных в основном слушателей было не узнать — мужчины с решительными взглядами, да и только.

От соседнего стола к «революционеру» наклонился желтоватый негр.

— Как у него с арабским языком? — прошептал он.

— У кого?

— У Роммеля.

— Превосходно, конечно же. Немцы не так глупы, как британцы.

— Я никогда не сомневался в немцах. Но уже в следующие выходные? Роммель скоро будет здесь?

— Он сам мне так сказал.

Негр вдруг поморщился. Он опустил пальцы на правую часть живота и попытался поддержать свою печень.

— Тогда у меня неприятности, — прошептал он, — Немцы пьют пиво, строго и исключительно пиво.

— ?

— Я много лет держал стакан только в левой руке. Думал, это принесет мне удачу, но всё бесполезно.

— Твоя печень? — прошептал араб.

Желтоватый негр кивнул и потянулся к чемодану, приоткрыв его настолько, что владелец бара смог заглянуть внутрь и увидеть бутылку ирландского виски с несломленой ещё печатью. Араб глянул, чемодан быстро захлопнулся.

— Прямо из «Отеля Шепарда». Извлечено с большим риском и ценой многих взяток. Но теперь я обречён по воле Божьей.

— Сколько? — подозрительно прошептал араб.

— Дешёвый. Так всё нелепо!

— Бог говорит загадочным образом, — возразил собеседник.

— Несомненно. И только достойные слышат его голос. Теперь, как один патриот-революционер другому, я предлагаю нам удалиться в ваше повреждённое заведение, чтобы осмотреть разрушения, нанесённые подразделением трусливых британских десантников, напавших на вас с небес под покровом тьмы.

— Подразделением… это больше походило на всю восьмую армию. Танки, огромные пушки, минные поля, бомбардировщики! всё в раз.

— Не сомневаюсь.

— И ими руководил… сам Черчилль.

— Как обычно в пьяном бреду, надо полагать. Но вы отбивались изо всех сил, и Роммель обязательно похвалит вас в эти выходные. А пока, может, побудем наедине?

Хозяин взорванного бара поднялся и высокомерным жестом распустил аудиторию, едва не рухнув на грязный пол. Желтоватый негр подхватил его, и в следующий момент, держа араба под локоток повёл по переулку. Тела их тёрлись одно о другое в традиционной левантийской манере искреннего сотрудничества.

* * *

Вечером некий британский майор после встречи с больным сутенёром и одной из его подопечных вернулся в институт ирригации. Положил на стол пробковый шлем и пошёл на доклад к своему полковнику, главному «жуку-плавунцу». Кабинет полковника выходил окнами в колодец институтского здания, и звуки улиц не достигали его.

— Насчёт «Пурпурной семёрки», — сказал майор, — Потребовалось некоторое время, чтобы узнать приметы армянина, потому что владельцу бара нужно было протрезветь.

Полковник кивнул.

— Назовём это расследование: «Дело пурпурного армянина», — сказал он, — Продолжайте.

Майор раскрыл блокнот:

— Бармен описывает его как маленького смуглого человека европейского происхождения, с коротко стриженой бородой, глубокими морщинами вокруг глаз и, вероятно, пьющего. Худой, жилистый, с виду лет сорока. Рыжеватый оттенок волос, по крайней мере, именно так показалось бармену в свете одной слабой лампочки. Одет был неприметно, в «сэконд хенд», похоже. Слишком свободный для его фигуры костюм, как будто мужчина сильно потерял в весе. Несвежая рубашка, мятая и без воротника. Потрёпаный, но в целом обычный, неприметный посетитель.

— Или опытный шпион, — вставил полковник, — Продолжайте.

— Он вошел в бар вскоре после Стерна, где-то около десяти, может быть. Бармен бесполезен, когда дело доходит до точного времени, живёт по солнцу. Стерн и армянин вместе сидели за стойкой. Они пили местный дешёвый бренди. Платил Стерн. Говорили по-английски, а бармен, араб, понимает совсем чуть-чуть: «дай, пить, сколько…».

— Как они расположились?

— В пол-оборота друг против друга, облокотившись о стойку, спиной к ней так, что бармен видел большую часть помещения не двигая головой. Бар был отгорожен от улицы только занавеской в дверном проёме. За разговором оба курили дешёвые арабские сигареты Стерна. Сначала беседовали тихо; приглушенные тона, жесты. По большей части говорил армянин. Потом Стерн что-то сказал, и ситуация накалилась, возникли какие-то разногласия. Армянин, казалось, не соглашался с чем-то, в то время как манера Стерна стала самоуверенной. Ну может быть слишком сильно сказано, ведь это только впечатление. Стерн похоже что-то узнал от армянина и от этого испытал облегчение.

— Исходя из чего такой вывод?

— С этого момента Стерн начал улыбаться, и время от времени похохатывал.

— Продолжайте.

— Реакция армянина на поведение Стерна, на его самоуверенность или что бы это ни было, наводила на мысль о недоумении, а не гневе. Казалось, армянин не понимал, что чувствовал, или понимал, но не хотел принять. Что-то в этом роде. Тут дискуссия приобрела более острый характер. Стерн, казалось, пытался объясниться, оправдаться или что-то ещё, а армянин отказывался с ним соглашаться. Стерн говорил тихо, настойчиво. Армянин перебивал его, хватая за руку. Оба выглядели уставшими. Возможно, спор был давний. И так у них продолжалось до самой полуночи. Стерн хоть и устал спорить, но смотрел орлом, в отличии от. Опять же, это только впечатление. Вот всё, что происходило до того как влетела граната.

Полковник кивнул:

— Давайте притормозим, — он встал и принялся неуклюже вышагивать взад-вперёд, как будто не привык ешё к своему протезу. Набил пенковую трубку девственным табаком и рассеянно оставил её на столе, — Кого вы посылали к владельцу бара?

— Джеймсона, этот алкоголик способен выудить детские воспоминания у крокодила.

— Охуительно, — заметил полковник, — Что ж, доверимся его впечатлениям и примем их за факты. «Pourquoi pas, пуркуа па, почему бы и нет?»

Полковник огляделся в поисках трубки. У майора были вопросы, но время для них придёт позже. Он ждал.

— Теперь давайте перейдем к ручной гранате, — сказал полковник. — С чего там всё началось?

— Сначала с улицы донеслись крики местных, британская ругань и звуки борьбы, становящиеся всё громче. Драка катилась вниз по переулку. Владелец бара и некоторые посетители занервничали. Армянин, сидящий спиной к занавесу, несколько раз обернулся чтобы посмотреть, но Стерн продолжал говорить, не обращая внимания. Он мог искоса видеть вход, так что, возможно, и проявлял интерес, не показывая его явно. В любом случае, Стерн продолжал говорить, а крики приблизились. Затем занавес распахнулся, и что-то влетело в комнату. Бармен даже не успел понять, что это было.

Полковник нахмурился, глядя на армянский ковёр с грустным выражением лица.

— Да, могу себе представить.

— Стерн сбил армянина с табурета на пол ударом в грудь, — продолжил майор, — Бармен видел лицо армянина в момент удара, тот был поражён. Естественно, ведь он понятия не имел, что происходит. Тут хозяин со страху, что вдруг, ни за что ни про что достанется и ему — не из-за гранаты! — бросился на пол за стойкой. И вовремя — рёв! свет погас… Бармен укрывал руками голову, пока сверху не перестало осыпаться стекло.

— Зеркало?

— Да.

Полковник взял трубку в зубы и уселся на диван. Поправил обеими руками свою искусственную ногу.

— А Стерн?

— Граната, должно быть, летела прямо на него. Он успел уложить армянина, и на этом всё. Накрыл её грудью, наверное. Выше пряжки ремня не осталось ничего целого.

Полковник крякнул:

— Когда-нибудь бывали близки к этому? — спросил он, — Случилось такое рядом с вами?

— Нет, слава Богу.

— Рёв взрыва, худший звук в мире. Что-то делает с мозгами. На мгновение перестаёшь быть человеком. Это другое существование, первобытное, чёрное. Заглядываешь внутрь себя. Брр! — полковник извлёк из кармана галифе клетчатый платок и добротно высморкался, — Продолжайте.

— Итак, раздался грохот. Когда бармен высунулся в дыму и смятении, повсюду были щепки, осколки стекла. И кровь. Армянин всё ещё лежал в углу, куда его ударом повалил Стерн. В другом углу два араба даже не очнулись от опиумных снов, а остальные что-то базлали, оглохшие. Армянин долго сквозь дым глядел на то, что осталось от собеседника. Потом не отрывая взгляда медленно поднялся на ноги и, ошеломлённый, просто стоял тупо уставясь. Бармен был в шоке, и тоже просто стоял и смотрел. Но краем глаза следил за армянином.

— Да, — сказал полковник, — от такого бывает невероятно сильный шок. Не знаешь, жив или мёртв и в своём ли вообще теле. Тела будто и нет. Это странно… что-то вроде внезапного ощущения чистого разума. Оглядываешься вокруг и первое, что подаёт признаки жизни, совершенно очаровывает. В этот момент в мельчайшем взмахе ресниц, кажется, заключена вся тайна мироздания… Но продолжайте.

— Армянин стоял и смотрел. Через некоторое время бармен пришёл в себя и начал кричать. И люди на улице кричали и заглядывали в бар, и ничего толком не делалось — бардак, пока не прибыл полицейский. Я с ним встретился.

— Что за человек?

— Верхов не хватает, к сожалению. Однако он обратил внимание на любопытную деталь. Когда он вошёл в бар, что-то в армянине показалось ему странным. Но только смутно. Это случилось, когда он впервые огляделся вокруг. Возможно, лишь игра воображения, или это мог быть фокус периферического зрения. Так или иначе, это было ощущение чего-то необычного, в смысле — неуместного или неправильного. По крайней мере, такова моя интерпретация. Полицейский не в состоянии уверенно это описать, видимо, это только мелькнуло тогда в его голове. Но у него было ощущение, что армянин улыбался. Смотрел и улыбался. И это всё, что у нас есть непосредственно по инциденту.

Полковник кивнул.

— Вы с Джеймсоном друг друга стоите.

— Но есть ещё один очень интересный факт, — добавил майор, — Бармен говорит, что армянин посещал бар вчера утром. Очень рано, бармен только закончил уборку, как вдруг ворвался армянин с каким-то дикарём.

— Что?

— Так бармен его описывает. Призрачная фигура в лохмотьях, араб, худой, маленький, облепленный пылью и грязью, волосы спутаны, глаза выпучены, как бывает при Базедовой болезни. По словам бармена, он выглядел как отшельник из какой-нибудь пУстыни. Казался сумасшедшим, царапал воздух и издавал странные хрипы, как будто задыхался. Армянин заказал кофе, и оба сели в углу. Затем дикарь неожиданно разрыдался, и через мгновение, армянин впереди, а дикарь следом, они выбежали наружу.

— Что ещё есть об этом дикаре?

— Бармен всё время упоминал глаза, безумно выпученные глаза. Страшные, дикие. Он убеждён, что дикарь сумасшедший. Это был единственный раз, когда бармен видел этого человека, и первый раз, когда он видел армянина. И, наконец, вот, — сказал майор, вложив в руку полковника потёртую, затейливо изогнутую металлическую пластинку, — Бармен нашел его на полу после ухода полицейского. Он лежал у подножия прилавка, где сидели Стерн и армянин. Насколько я вижу, это именно то, чем кажется, старый телеграфный ключ. Наверное, из девятнадцатого века.

Полковник зажал между пальцами маленький кусочек изношенного металла. Ключ был отполирован бесчисленным множеством касаний.

— Стерн постоянно таскал его в кармане, — пробормотал полковник, — Как талисман.

Полковник нахмурился. Он достал из шкафа бутылку виски и налил из неё в два стакана. Майор отхлебнул, ожидая.

Полковник пососал трубку, поднял стакан.

— Вы сейчас общаетесь с Мод, майор?

— Да. Мне следует с ней поговорить?

Полковник покачал головой.

— Нет. Видите ли, я думаю, мы наткнулись на операцию, которую затеял некто другой, и причина, по которой мы узнали об этом, в том, что в баре что-то пошло не так. Я уверен, что имя армянина никогда не должно было появиться в полицейском отчете. А что касается Мод, то она не имеет никакого отношения к этой операции, иначе я бы знал.

— Но ей было известно, что Стерн погиб, — сказал майор, — Кто-то ей сообщил. А мы, вроде, первыми узнали о смерти Стерна, и мы всё ещё единственные, кому об этом известно. Если, конечно, вы уже не передали информацию.

— Нет, — сказал полковник. — Позже передам. Но что касается того, что мы первыми узнали о смерти Стерна, то это не совсем так.

— Я имею в виду, в нашей разведке. А самый первый знающий, конечно же, армянин.

— Да. Человек с армянским именем, которому удобно перемещаться по Леванту, торгуя коптскими артефактами. Невзрачный человечек в подержаном костюме, водящий знакомство с диким отшельником из пУстыни.

— Это он сообщил Мод о смерти Стерна?

— Наверняка, — решил полковник. — Но к самой операции она не может иметь прямого отношения. Очевидно лишь, что у неё есть нечто общее с теми, кто в этом замешан. На мой выпуклый взгляд.

— Разве её связь со Стерном не была известна с самого начала?

— О, да. Стерн и рекомендовал её нам. Она стала ему прекрасным помощником. Но скажите, что вам известно о Стерне?

— Только то, что я прочёл в его деле, — ответил майор. — Что он, кажется, мог разузнать почти всё, что угодно.

— Не задумывались, каким образом?

— Отличные связи, полагаю.

— Да, самые обширные. Французы и немцы и итальянцы, турки и греки и арабы и евреи. И почему, как вы думаете?

— Потому, должно быть, что это была его работа, — сказал майор. — Налаживать связи. Жизнь этих людей была и его жизнью.

— Да. Я вот что думаю… Стерн давал информацию, покупал её, но истинная причина, по которой люди доверяли ему, заключалась в том, что они всегда чувствовали, пусть в глубине души, что он делает что-то важное для них. В конечном счёте, только для них, — полковник почесал нос, — И мы верили Стерну, не так ли? Доверяли ему.

Майор нахмурился. За то короткое время, что он проработал в Леванте, несколько чрезвычайно сложных операций было проведено почти полностью на основе информации, предоставленной Стерном. И, наверняка, в прошлом были и другие подобные операции.

— Это не значит, что он не работал на нас, — продолжал полковник. — Просто в конце концов…

Полковник прервался, пытаясь упорядочить свои мысли. Вдруг ему вспомнился непонятный инцидент, произошедший до войны, побег Стерна из дамасской тюрьмы летом 1939 года.

Неясный эпизод. Сидеть тогда Стерну оставалось двадцать четыре часа. Однако он рискнул жизнью, чтобы сбежать. Почему?

Позже полковник говорил об этом со Стерном, а тот перевёл всё в шутку, неуклюже ёрзая в кресле и тем, казалось, принижая свою мужественность. Стерн утверждал, что внезапно почувствовал себя более бесполезным, чем обычно, и из одной прихоти решил попытаться доказать своё превосходство над сирийскими охранниками. Он даже показал полковнику шрамы, которые заработал, выцарапывая из стены кирпичи, глубокие корявые борозды, уродующие тыльную часть большого пальца правой ладони. Полковник заметил, что раны, должно быть, весьма болезненны, но Стерн пожал плечами и убрал руку.

— Пустяки, — сказал он, смеясь. — Действительно существенные раны никогда не беспокоят тело, не так ли? Они режут глубже и оставляют шрамы в другом месте.

А потом перевёл разговор на качество виски. Но теперь инцидент в Дамаске вновь тревожил полковника, и он взял в руки досье Стерна. Насколько полковник помнил, Стерн сказал, что после побега из тюрьмы отправился в Хайфу и оставался там до тех пор, пока несколькими неделями спустя не разразилась война и не перетянула все взгляды к себе.

Полковник остановился на одной странице в деле. Сводный отчёт резидентов, подтверждающий присутствие Стерна в Хайфе в августе 1939 года. Перечитывая отчёт, полковник обратил внимание, что все разрозненные кусочки информации получены от людей, которые или точно являлись, или предположительно были сионистскими активистами, связанными с незаконной иммиграцией в Палестину.

Полковник перевернул страницу и подумал о Польше.

Почему вдруг такая ассоциация? Просто потому, что немецкое вторжение в Польшу последовало вскоре после побега Стерна?

Нет. Была связь, и он быстро нашёл ее. Короткий абзац из отчёта информатора турецкой полиции в Стамбуле. Информатор якобы видел Стерна в Стамбуле вскоре после побега того из Дамаска. Стерн делал поддельный польский паспорт и отчаянно пытался организовать тайную поездку в Польшу. В Пырский лес[2] под Варшавой, на загадочную миссию особой важности.

Или информатор хитрил чтобы оправдать свою нужность, подсовывая враньё без доказательств. Мелкая ложь за мелкий прайс?

При нормальных обстоятельствах полковник улыбнулся бы этой паутине догадок. Турецкая полиция была бюрократически безалаберна, много бумаги и мало толку. Слухи, принесённые шёпотом посетителей какого-нибудь кафе? стол и письменный прибор дрейфуют в затуманенном мозгу турецкого полицейского, лениво пыхтящего гашишем…

По перекрёстку Европы и Азии шарашились целые легионы информаторов, готовых подтвердить что угодно в обмен на незначительную подачку. Даже тот факт, что тело именно этого информатора позже выловили из Босфора, ничего не значил, учитывая ситуацию в Стамбуле тем предвоенным летом.

И всё же?

Полковник закрыл папку и нахмурился.

Пожалуй, он совершил серьезную ошибку, приняв на веру объяснения Стерна. Возможно, Стерн действительно совершил тайную поездку в Польшу, никому об этом не рассказывая.

Почему? удивился полковник. Что бы это значило и что он мог скрывать? Зачем солгал и позаботился о том, чтобы иметь ложное алиби?

Стерн был необычайно опытен и умён. Он посвятил себя делу, которое, вероятно, было слишком идеалистическим, чтобы когда-либо быть реализованным, но всё же понятному, ясному идеалу.

Вернее, так это выглядело раньше. Потому что теперь стало очевидно: кто-то другой наткнулся на польское приключение Стерна, решил раскопать его поглубже, а раскопав увидел нечто неожиданное. Некую загадку, разгадку которой армянин впоследствии пытался подтвердить, вопрошая Стерна.

Незадолго до того, как в бар влетела граната, и Стерн погиб, спасая чужие жизни.

* * *

— Так чём мы остановились, майор?

— Я не уверен. Вы говорили о важности работы, которую Стерн делал для нас, а потом у вас появились сомнения.

— Да, ситуация неясная. Потому что такова сама суть этой операции с участием армянина. Где-то у кого-то возникло сомнение в Стерне, как мне кажется. Сомнение с очень серьезными последствиями. И человек, откуда-то знавший Стерна, был завербован, чтобы узнать о нём что только возможно. Человек со стороны.

— «Пурпурный армянин», — сказал майор.

— Да, профессионал, который, возможно, был другом Стерна когда-то, или кто, возможно, пересекался с ним в прошлом. Ну, армянин сделал своё дело, и полагаю, успешно. Либо он узнал некий секрет Стерна, либо подошёл достаточно близко. — Полковник откинулся на спинку дивана. Он слегка захмелел и в его голосе слышались восхищение и даже трепет. — Боже мой, Вы просто не сможете оценить масштаб этой задачи, майор. Я-то лично курировал Стерна. Нюансы, тонкости. Он вырос в этих краях и знал каждый уголок и его окрестности, каждый язык и диалект. В этом с ним было попросту не сравниться. Он мог отправиться куда угодно и прикинуться кем угодно, и, казалось, был вездесущ. Держал в голове всё, что могло послужить его целям. Опишите крошечный кусочек пустыни, и он его узнает и назовёт координаты. Упомяните магазин в закоулках любого базара из сорока сороков — он бывал там и знал владельца. Необыкновенный опыт общения. И скромность. Вы даже не чувствовали глубины познаний этого человека, пока он случайно не упомянет какую-то неожиданную вещь. Цены на устриц и Авиценна… — Полковник поморщился. Он наклонился и передвинул протез. — Во всяком случае, армянин, должно быть, узнал всё, что смог, а затем отправился с этим к Стерну, что странно само по себе. Логичнее ожидать, что прежде следует пойти к тем, кто тебя нанял. Но очевидно, что армянин этого не сделал. Потому что эти люди теперь знали бы, что Стерн мёртв, а они не знают. Пока не знают, потому что я им ещё не сказал. Итак, армянин отправился прямо к Стерну, — продолжил полковник — Связался с ним и назначил встречу, а затем пришёл в бар и рассказал Стерну что обнаружил, выложил секрет если и не полностью раскрытый, то близко к тому. Поэтому Стерн и заулыбался. Ведь наконец, после всех этих лет увёрток, кто-то открыл правду о нём.

— Стерн отреагировал бы на это улыбкой? — спросил майор. — Почему не огорчением?

— Понятия не имею. Возможно, это связано с тем, кто таков армянин. Он, во всяком случае, выложил добытые факты, а Стерн улыбнулся «с облегчением». Выражение, использованное вами.

— Джеймсоном, — поправил майор.

— Да, Джеймсоном, нашим «альтер эго». Так что у нас есть эта улыбка Стерна и, следом, недовольство армянина. И вот тогда разговор накаляется. Армянин не соглашается с тем, что делает Стерн, не может согласиться, и спорит с ним об этом. Но Стерн уверен в себе. Он убеждён в своей правоте и продолжает оправдываться. (Опять ваши слова или, вернее, Джеймсона.) Потом влетает граната, и Стерн спасает жизнь армянину, — полковник помолчал, — Важно: что узнал армянин? Я пока не знаю почему, но это очень важно. В последнем акте этой игры-жизни Стерна, именно в нём и скрыта разгадка. Ещё виски?

Майор налил обоим. Из ходиков высунула нос кукушка. Когда оказалось, что полковнику больше нечего сказать, майор решил задать свои вопросы.

— Как вы думаете, чьих это рук дело? Монастыря?

— Да, без сомнения. Спереподвыподвертом — обычный для Монастырской операции подход.

— А что насчёт армянина?

— Мне никто не приходит на ум. Честно говоря, понятия не имею. Конечно, я знаю, кто первоначально использовал эту пурпурную семёрку, поскольку сам помогал собрать её для него. Три или четыре года назад в Палестине, в связи с арабским восстанием. Но сейчас это представляется неважным.

— Кто это был?

— Парень из рядового состава. Его звали сержант О'Салливан.

— Сержант О'Салливан, — пробормотал Майор. — Вы имеете в виду того самого сержанта О'Салливана? «Нашего Колли»?

— Oх, да! Мне даже в голову не пришло, насколько он был некогда знаменит. Полагаю, вы слышали о нём, хоть и были очень юны в ту пору.

— Конечно, — ответил майор, откинувшись на спинку стула, чтобы поразмыслить над этой удивительной информацией из прошлого.

* * *

Во время Первой мировой войны, по крайней мере, в самом её начале, подвиги славного сержанта Колумбкилла О'Салливана были на слуху в каждом доме и дворце Великобритании, после того как за необычайный героизм, проявленный им в ужасной бойне, известной как первая битва в Шампани, он был награжден сразу двумя крестами Виктории. Единственный человек, удостоенный такой чести во время Великой войны. В прессе его называли «наш сержант О'Салливаном» или «простак-ирландец», а порой — с ещё большей любовью — «Наш Колли».

Но репутация знаменитого сержанта резко ухудшилась после того, как его соотечественники подняли Пасхальное восстание в 1916 году. К лету того же года в Лондоне распространился слух, что «простак-ирландец» слишком много пьёт, а к осени по всей Англии стало известно, что его безрассудная отвага в бою всегда вызвана выпивкой.

Далее стали говорить, что он имеет наглость на людях делать вид человека малопьющего, а оставшись один, радостно глотать всё алкогольное, до чего только дотянутся дрожащие руки.

Таким образом, сержант О'Салливан был полностью забыт к концу Великой войны. Майор не припоминал, чтобы за время своей профессиональной армейской карьеры когда-либо слышал известное некогда имя в каком-либо контексте, историческом или ином. Тем не менее для него, как и для десятков британских школьников, «простак-ирландец» оставался героем.

* * *

— Боже мой, — воскликнул майор. — А что сталось дальше с «простаком-ирландцем»?

— О, он снова был в деле после войны, — ответил полковник.

— Наш «Колли»?

— Да. Из-за всей той сомнительной известности, полученной в столь юном возрасте, он решил уехать из Англии и был зачислен здесь в Императорский Верблюжий Корпус. Он даже назвался другим именем, просто рядовой такой-то. У него развилась страсть к анонимности.

— Верблюжий Корпус?

— Именно. Но вскоре его снова повысили до сержанта, и, конечно, исключительные таланты «простака-ирландца» не могли остаться незамеченными, даже если бы он просто блудил по пустыне на верблюде. Так что однажды мы пригласили его работать в разведке. Анонимно, конечно, под прикрытием. Можно сказать, это занятие оказалось именно тем, что он искал. И все эти слухи о его пьянстве оказались полной чепухой. «Простак-ирландец» наслаждался бокалом так же, как и все остальные, но не на задании. Очень серьёзно относился к такого рода мелочам. Будучи на задании, даже не притронулся бы в пять часов к чашке чая. И теперь о нём рассказывают истории, в которые трудно поверить. К примеру, некоторые его уникальные операции в Абиссинии против итальянцев, а затем работа в Палестине, когда нам пришлось иметь там дело с арабским восстанием.

— Палестина? — прошептал майор. — Я был там именно в это время. А в каком районе работал О`Салливан?

— Вокруг Галилеи. Он использовал два разных обличья: армянского торговца коптскими артефактами, и капитана шотландского Королевского полка. Каждые несколько недель он возвращался в Хайфу и менял облик. Прямо наслаждался этой возможностью обмана и мистификации!

— «Наш Колли», — прошептал майор. — А что он делал в Галилее?

— О, он выполнял сразу несколько заданий, как это обычно бывает, но, пожалуй, самым важным из них было — помочь еврейским поселенцам организовать специальные ночные отряды, первые настоящие мобильные ударные силы, которые у них тогда появлялись. О`Салливан, одетый в мундир капитана шотландского полка, тренировал людей. Разработанные им методы вскоре стали одними из важных принципов функционирования Палмаха[3]. — Полковник улыбнулся. — Он был азартен, чорт возьми, для него это было естественно. Я позже разговаривал с одним из молодых людей Хаганы[4], которого О`Салливан взял себе в качестве заместителя, парнем по имени Даян, и он сказал мне как они все были удивлены, когда впервые встретились с шотландцем. Арабское восстание было в самом разгаре. Даян, Аллон и другие поднялись на защиту поселения вблизи ливанской границы. Ну, в одну лунную ночь к их пикету подъехало такси с выключенными фарами и горящими задними фонарями, перенесёнными на переднюю часть автомобиля чтобы запутать врага, и из такси вылезла щуплая маленькая фигура с двумя винтовками, Библией, барабаном, англо-еврейским словарём и канистрой с пятью галлонами рома.

— Наш «простак-ирландец»?

— Никто другой. Даян сказал, что такая смелость — появиться ночью, без сопровождения — произвела на ополченцев огромное впечатление. Они никак не ожидали такого поступка от кадрового военного, и он сильно повлиял на их мышление. Сама идея о том, что война — нерегулярная война, во всяком случае — может быть основана на чём-то другом, кроме учений на плацу.

— Изумительно, — прошептал майор. — Наш Колли.

— Да. O`Салливан часто работал на меня в самых сложных ситуациях, и не раз я пытался убедить его поумерить безрассудство. Он был настоящим мужчиной, без сомнения. А что касается роли, которую он сыграл в гражданской войне в Испании, то я храню память о ней особенно близко к сердцу.

— Почему так? — спросил майор, голова у него кружилась от этих откровений о герое его детства.

— Потому что там, официально будучи в отпуске, О`Салливан сражался на стороне республиканцев.

Майор был поражён больше, чем когда-либо.

— Наш «простак-ирландец». — повторил он мечтательно, блуждая взглядом. Тут что-то привлекло его внимание и он резко засмеялся.

— Вы сами выбрали это имя, сэр?

— Какое имя?

— Название обложки для «пурпурной семерки» О`Салливана. «А. О. Гульбенкян».

Полковник улыбнулся.

— Нет, это его выбор. Это имя, под которым он служил в Императорском Верблюжьем Корпусе. Что говорит о его чувстве юмора, полагаю. Он решил, что будет забавно перемещаться по Ближнему Востоку, используя фамилию известного армянского нефтяного миллионера.

— А что означают инициалы?

Полковник засмеялся.

— Альфа и Омега, наверное.

— Герой Шампани, — прошептал майор.

— Да. И он был маленький и смуглый от загара, худой и жилистый, и, несомненно, профессионал. И вам больше не наливать. Итак, я признаю, что описание армянина на мгновение меня встревожило.

Майор смутился и понюхал стакан.

— Почему «на мгновение»? Разве он не мог работать с Монастырём?

— Мог, и работал, бывало. Но теперь монахи привлекли кого-то другого. Вы помните похищение немецкого коменданта Крита?

— Конечно. И здесь замешан «простак-ирландец»?

— Его шоу с самого начала. Придумал и проработал детали, а потом присматривал на месте, чтобы всё прошло гладко. Ну, операция-то прошла как задумывалась, почти. Они схватили коменданта и повели через остров к южному побережью. И даже подводная лодка вовремя была там, где должна была быть. Но в ту ночь удача ирланца иссякла. Он слишком долго бросал вызов судьбе.

— Что случилось?

— Он и его группа пересеклись во тьме с немецким патрулём. Ирландец поднял шум и направился в горы, чтобы увести патруль со следа. Он был ранен, но продолжал идти, пока перед рассветом не пришлось искать, где бы спрятаться. Горы там голые, как лунный пейзаж, и единственное место, в котором он смог скрыться из виду, нашлось внутри одного из подземных каменных резервуаров-цистерн — критские пастухи используют их, чтобы собирать весной талые воды. — Полковник нахмурился. — Ирландец долго пережидал, чтобы прошёл патруль, а затем, решив оглядеться, высунул голову из цистерны. Дрожащий, онемевший, едва способный двигаться. К тому моменту он битый час простоял по самый нос в холодной воде. И по случайности одинокий немец со спущенными галифе как раз сидел на корточках прямо за спиной ирландца. — Полковник поморщился. — Нелепо, правда, не люблю вспоминать. Испуганный немец бросил ручную гранату и смерть была мгновенной. Обезглавливание.

— Как же так?

— Таким образом, Колумкилл О`Салливан мог бы участвовать в нынешних событиях только в том случае, если б воскрес. А значит, этот «пурпурный армянин» не он. Где-то сейчас гуляет ещё один Гульбенкян.

Майор на мгновение задумался.

— Емнип, не было никакого упоминания о британском сержанте в связи с похищением на Крите.

— Правильно, — сказал полковник. — Мы подали это как «работу неких британских офицеров». Там и была парочка таких, да. И мы постарались, чтобы противник об этом узнал. Чтобы немцы перестали собирать жителей острова и расстреливать их в отместку, ища партизан.

— Но почему немцы не растрезвонили, что убили О'Салливана?

— Потому что не знали, кто этот погибший, — сказал полковник. — На нём была форма горного стрелка, и противник, надо полагать, решил держать нас в неведении жив он или нет, на случай, если он окажется кем-то важным для нас. И ещё, чтобы мы не знали, что он мог им рассказать. Говорит им сейчас, если на то пошло.

Майор кивнул. Для него было очевидно, что поскольку полковник точно знал, как умер О'Салливан, у него имелся свой источник на Крите. Скорее всего, один из партизан стал свидетелем произошедшего. Но Крит был вне зоны ответственности майора, поэтому он больше ничего не сказал на эту тему.

Полковник тем временем проследовал по новой цепочке мыслей, которая показалась ему любопытной. У него, как и подозревал майор, на самом деле был свой источник на Крите сообщивший об обстоятельствах смерти О'Салливана, но агент гораздо более ценный, чем партизан в горах. И именно для того чтобы защитить очень ненадёжную позицию этого агента среди немцев, полковник до сего дня никому ещё не раскрывал факт гибели сержанта О'Салливана.

Пока ностальгические воспоминания о «простаке-ирландце» не заставили его забыться перед майором.

Но до этого момента никто не знал. Ни офицеры элитного разведывательного подразделения, с которыми О'Салливан отправился на Крит, ни закулисное командование в пустыне, в монастыре.

Таким образом, полковник пришёл к вопросу:

Как монастырские узнали, что О'Салливан мёртв?

Ибо они непременно должны были знать. Иначе они бы не присвоили его код в «пурпурной семерке» другому. И всё же монастырь пока не знал об особом агенте полковника на Крите. Тогда… был ли кто-то ещё, кто мог испить из источника полковника помимо полковника? Один из тех агентов, возможно, что побывал на Крите уже после смерти ирландца?

Полковник потянулся за следующим документом, остановился и кивнул сам себе. Не было необходимости перебирать имена. Кто, в конце концов, предоставил полковнику возможность использовать этот ценный источник?

Действительно, кто? Стерн, конечно. Стерн завербовал женщину вскоре после того, как Крит накрыло куполами разноцветных парашютов[5]. Она была знакома со Стерном на протяжении многих лет, и именно Стерн пошёл к ней и убедил взять на себя роль коллаборациониста, со всей опасностью и унижением, которые это влекло за собой. И вскоре после того, как ирландец не вернулся с Крита, Стерн отправлялся туда на другое задание. Но теперь очевидно, что настоящей целью Стерна было узнать о судьбе ирландца.

Должно быть, они были знакомы с того времени, как ирландец попал в Палестину.

Возможно, тогда же они стали близкими друзьями, потому что были людьми одного сорта. Ирландец с его находчивостью и артистичным безрассудством, эксцентричный мечтатель, более религиозный, чем рациональный, твёрдо верящий Писанию и ставший ярым сионистом за время пребывания в Палестине, мистически убеждённым в особой миссии евреев.

Да. Ирландец и Стерн, вероятно, стали близкими друзьями, о чём не знали полковник и Монастырь.

Головоломка складывалась. Попав на Крит, Стерн, должно быть, встретился с ранее завербованной женщиной и узнал от неё о смерти О`Салливана. А позже выдал факт смерти ирландца Монастырю.

Всё сходилось, и это обеспокоило полковника. Стерн действовал сам по себе. «Придумываю правдоподобное задание на Крите и отправляюсь туда, чтобы узнать о друге».

Но на данный момент полковник решил отложить в сторону эти интригующие соображения. Прежде чем заниматься ими, следовало закончить разговор с майором.

* * *

— Боюсь, я только что дал вам неверные сведения, когда сказал, что О'Салливан убит. Мы точно не знаем, мёртв он или нет. В конце концов, Колли может быть жив-живёхонек где-нибудь в горах Крита.

— Я понимаю, — ответил майор.

— Хорошо. Вы много слышали о нём в детстве и понимаете, что этого вояку не так-то просто «вычеркнуть». Совершенно удивительно, если подумать. Сержант О'Салливан. Герой Шампани, верно? Итак, единственное, что мы можем утверждать здесь и сейчас, так это то, что ирландец не может быть «пурпурным армянином». И это всё, что мы можем сказать в отношении ирландца.

— Я понимаю, полностью, — сказал майор.

Полковник умолк. Его посетила другая мысль. Он вернулся к докладу, составленному египетским полицейским, к информации из паспорта армянина. Физические данные — рост, возраст — армянина были такими же, как и у А. О. Гульбенкяна.

Монастырь даже не потрудился изменить ни одну из записей в паспорте, хотя они, конечно, изменили бы их, будь на то необходимость. Значит ли это, что армянин не просто похож на ирландца, но и чуть ли не его копия?

Майор тоже приметил это совпадение.

— У Колли есть брат? — спросил он.

Полковник застонал.

— Сэр?

— У него неимоверное количество братьев. Все они старше, насколько я помню. Ирландец утверждал, что столько братьев народилось потому, что отец ел очень много картошки. (Это их местное суеверие.) Большинство из них один за другим эмигрировало в Америку, в место под названием Бронкс, где все они стали кровельщиками или пьяницами, или и тем и другим.

— Кровельщики?

— «Тянуться к звёздам в новом мире», как говорил О`Салливан. «И стали пьяницами, к сожалению, когда звёзды оказались вне досягаемости даже там». Но не важно. Это интригующая зацепка, но она не может нас никуда привести. Бронкс просто слишком далеко. — Полковник покачал головой. — Стерн, — пробормотал он. — Армянин. Бар в старом Каире. Так или иначе, не думаю, что в монастыре будут счастливы, когда я расскажу им об этом.

— Им обязательно знать? — спросил майор.

— Да. Если взрыв на их совести, то это значит, что они намеревались убить обоих. А если граната случайна, это скажет им, что армянин с тем что узнал пошёл к Стерну, а не к ним. И теперь, когда Стерна больше нет, у монастыря — по их операции против Стерна — остались только сведения армянина. Боюсь, у армянина нет выхода из этого положения. У него серьёзные неприятности.

— А мы могли бы продолжить своё расследование?

— Да, можно попробовать в наших собственных интересах. Но это всё ещё операция Монастыря, так что я не стану больше тянуть с сообщением о гибели Стерна. Даже такая мелочь, как то, что мы отправляли Джеймсона осмотреть место, может их разозлить.

— Что насчет Мод? Она могла бы передать весточку нынешнему Гульбенкяну. Может быть, он поделится секретами Стерна в обмен на безопасность?

— Может быть. Я всё равно собирался с ней встретиться, она ждёт. — Полковник вздохнул. — Дело в том, что вы не хуже меня понимаете, что если работаешь с Монастырём против Стерна, который, вероятно, был и нашим самым ценным агентом и, возможно, самым ценным агентом Монастыря, тогда «пурпурному армянину» жить осталось не долго. И теперь, чтобы протянуть ещё хотя бы денёк-другой, ему придётся стать «незаметным армянином». Я могу только надеяться, что он хотя бы наполовину так же умён, как его предшественник.

Полковник снова поправил протез. Майор поднялся, чтобы уйти.

— Сэр?

— Хм.

— Я разберусь с этим как можно тише, но не могли бы вы подсказать мне в каком направлении копать? В деле Стерна так много имён, дат и событий, что можно потратить год, пытаясь в них разобраться. Вы вообще представляете, что искал армянин?

— Это только предположение, — сказал полковник, — но я бы предпочёл начать с Польши.

Майор выглядел совершенно растерянным.

— Польша? Здесь, в Каире?.. Война, впрочем, началась с Польши, — добавил он безучастно.

— Так и случилось, — сказал полковник. — Как ни странно, так и случилось. Но война войной, а истоки должны лежать глубоко в прошлом, как это всегда бывает с истоками. До того, как что-то всплывёт на поверхность, проходит некоторое время, не так ли? Стерн торил свой собственный путь годы, и даже десятилетия. Так что хотя на вашем месте я начал бы с Польши, стоит также имел в виду, что это только первая зацепка. Мы должны вернуться в прошлое, пройти по следам армянина. Потому что секрет Стерна прячется там. Это звучит сложно для вас?

— Честно говоря, да, — сказал майор. — Но Стерн — человек, армянин — человек, а Польша — только одно из многих мест на белом свете. Раз армянин сумел сделать это в одиночку, а в нашем распоряжении огромные ресурсы, то сделаем и мы.

— Почему вы считаете, что он работал один? Ведь за его спиной был Монастырь?

— Нет, я совершенно уверен, что он не использовал их возможности. Монастырь никогда не раскроет своих связей постороннему, есть определённые принципы. Именно на следовании принципам держится их имя, бренд; такова история становления большинства существенных имён в этом мире. Так что я думаю, армянин работал в одиночку.

Полковник посмотрел вдаль.

— Должно быть, это чрезвычайно важное дело, — размышлял он.

— Сэр?

— Вот только на первый взгляд из того немногого, что нам известно: Стерн и преемник ирландца предположительно работают друг против друга, но в то же время встречаются и общаются? Боже мой, если бы вам понадобились двое для совместной работы, само собой разумеется, вы бы выбрали Стерна и ирландца.

— А преемник ирландца?

Полковник покачал головой.

— Да, знаю. Это загадка, и к сожалению…

— Сэр?

— О, просто я всегда был неравнодушен к ирландцу, и, полагаю, неосознанно переношу эти чувства на его преемника. — Полковник почти застенчиво улыбнулся. — Странно, я ведь пока понятия не имею кто он. Просто человек, которого мы для удобства называем «армянином». Но я не могу не грустить, когда задумываюсь о нём. Где он сейчас, и что он знает, и к чему это всё его приведёт. Конечно, моим чувствам нет рационального объяснения, но всё равно, человек, который мог бы раскрыть правду о Стерне… — Полковник вздохнул. — Что ж, думаю, надо просто подождать, вот и всё.

* * *

А в пустыне в глубоком подземелье древней крепости по узкому коридору быстро шла с факелом власяница под капюшоном, с монахом внутри, коренастым, с неопрятной бородой, лишь частично скрывающей отсутствие части челюсти. У низкой железной двери он остановился, а затем распахнул её, встряхнув подземную тишину.

Монах стоял на пороге крошечной кельи. В ней, спиной к двери, однорукий человек преклонил колени перед простым деревянным крестом, тяжёлые цепи вились от его лодыжек до ржавого железного кольца в стене. Молился он в темноте, теперь келью осветил факел. Волосы узника были спутаны, а босые ноги черны от грязи.

Когда открылась дверь, человек подался вперёд, отшатываясь от шума. Но не повернулся и не опустил сухую руку, протянутую в молитвенном жесте.

На какое-то время оба застыли в мрачных и неподвижных позах своих отдельных миров: мощный коренастый монах, обрамленный в низкий дверной проём, и скованный человек, стоящий на коленях. И тут вдруг откуда-то высоко над ними в стенах древней крепости раздались отдаленные вступительные аккорды баховской «мессы си-минор».

Монах перекрестился, достал из-под рясы хлыст и опустил болтаться вниз эту уродливую многоязыкую плётку. Мужчина на полу слегка дёрнулся, опустив голову.

В келье было холодно, но на верхней губе монаха выступили капли пота. Он слизал пот и звонко произнёс:

— Армянин пережил взрыв.

Звон слов затих и судорога охватила закованного в кандалы человека. Его лицо озарило мистическое, почти чувственное, духовное рвение. Судорожно, с отвращением он начал сдирать с плеч тряпки, оголяя свою потраченную плоть, мертвенно-белую кожу, скрещенную с тёмными неровными шрамами. В один миг, стоя на коленях, мужчина обнажился до пояса и уткнулся лицом в свою единственную руку, ожидая.

Монах стал, широко расставив ноги. Он поднял плеть, и со всей силой опустил её на бледную спину стоящего на коленях человека. Уродливые кожаные языки зашипели и заскулили, снова щёлкнули вверх… После третьего удара монах бросил окровавленную плеть в угол. Он вновь облизнул губы и уставился на избитого. Закованный в кандалы мужчина был повален на пол силой ударов, и только с большим усилием ему удалось подняться на колени.

Он тяжело дышал, стараясь не упасть. Снова поднял свою тонкую руку к кресту на стене в мольбе; ладонь его теперь была мокрой от слёз, а тело била дрожь.

— Армянин — покойник. — Пробормотала замученная фигура. — Он уже мертвец, разве что сам он ещё не понял этого. Убить его.

— Но он ускользнул от нас, — пробормотал монах с большим почтением. — Мы не знаем, где он, Ваша Милость.

— В таком случае, — прошептал закованный в кандалы человек, — найдите его, а затем убейте.

— Да, Ваша Милость.

Монах задержался на несколько минут, чтобы узнать, будут ли дальнейшие инструкции. Но закованный человек поправлял лохмотья на своих плечах, казалось не замечая больше его присутствия, поэтому монах медленно попятился в коридор и закрыл дверь в крошечную келью, оставив подвергнутого бичеванию настоятеля монастыря в темноте, наедине с его разорванной плотью и простым крестом, молящимся.

— 3 —

Hopi Mesa Kiva

За несколько месяцев до гибели Стерна, по вечерней грунтовой дороге, вьющейся через засушливые пустоши американского юго-запада, тихо ехал большой чёрный автомобиль.

На его широком заднем сиденье молча сидели трое седовласых мужчин, одетых в белые льняные костюмы. Под широкополыми панамскими шляпами скрывались лица, смятые долгим путешествием на военном самолёте из Вашингтона.

Все трое успели стать героями ещё в Первую Мировую, а сейчас, к новой войне, охватившей землю, достигли положения управляющих тайными силами, действующими во всех уголках планеты. Каждый из них являлся виртуозом в своей области деятельности.

Справа сидел и вязал на спицах что-то чёрное британец. Выпускник Итона и член двух лондонских клубов, профессиональный военный, успевший дослужиться до звания полковника «медвежьих шапок» прежде чем попасть в разведку.

Слева от него маленький сухощавый канадец шуршал льдом в шейкере.

Первую известность он приобрёл в небе — как воздушный ас, удачливый жокей двукрылого «верблюда»[6], затем — как чемпион мира по боксу в лёгком весе и человек, который усовершенствовал метод отправки фотографий по радио. Со временем он стал миллионером-промышленником с деловыми интересами по всему миру. Про него говорили, что «он видит всё с закрытыми глазами».

Прижатый к дверце крупный американец ирландского происхождения смотрел на угасающий свет пустыни. Одноклассник нынешнего американского президента и бывший командир знаменитого нью-йоркского полка, известного как «боевой шестьдесят девятый»[7], он сделал себя сам, став юристом по международным отношениям. Офис его находился на Уолл-Стрит.

Британец первым нарушил молчание.

— Давайте прикинем по длине, — вязальные спицы издали последний шквал щелчков.

Он взялся за один угол и протянул другой американцу. Чёрный экран накрыл маленького канадца, тот скользнул по сиденью вниз и заглянул под вязание, чтобы удержать в поле зрения шейкер.

— Немного не хватает? — предположил американец.

Обычно известный как «Дикий Билл», американец на время совместного проекта трёх секретных служб был переименован в «Большого Билла», чтобы отличать его от канадца, известного как просто «Билл». Канадец этот и сам считался диким, как никто другой.

Помятые белые льняные костюмы и панамские шляпы.

Большой Билл, маленький Билл, Минг.

Сорок часов назад в Вашингтоне, Оттаве и Лондоне каждый из этой троицы получил идентичное предписание прибыть в этот затерянный край для выполнения секретной миссии особой важности.

Минг согласился с Большим Биллом насчёт длины. Он кивнул головой и продолжил прерванное вязанье. Маленький Билл достал из ведёрка со льдом бокал на длинной ножке и перелил в него содержимое шейкера. Добавил лимонную дольку, а затем осторожно отхлебнул.

— Вкусненько получилось, — пробормотал он и уселся поглубже, чтобы не пролить мартини.

Следующие несколько минут трое мужчин снова провели в молчании, в то время как автомобиль мчался по бесплодным пустошам. Тишину нарушали только ровное гудение мотора и ритмичные щелчки вязальных спиц Минга. Вскоре Минг отложил вязание, достал мундштук и вставил в него чёрную турецкую сигарету с крепким табаком. Не зажигая, он три-четыре раза энергично втянул воздух сквозь мундштук, а затем сунул совершенно целую сигарету в пепельницу на подлокотнике, выпрямился, похрустев спиной, и посмотрел в окно справа от себя. Над пустошами всходила Луна, высвечивая на холме силуэт шакала. Автомобиль приближался к месту назначения, крошечной деревне индейцев пуэбло, где их ждала встреча с главным знахарем племени Хопи.

— А действительно, что может заставить его на это пойти? — вопросил Минг, ни к кому конкретно не обращаясь. — Конечно, не патриотизм, наши заботы его не касаются. Законно нам на него не надавить. Зачем человеку оставлять мир и покой, отправляться куда-то за тридевять земель и сталкиваться там с возможностью быть убитым? Война отсюда кажется такой далёкой, как будто её и нет.

— Приключения? — прошептал маленький Билл, потягивая из стакана. — Исходя из того, что известно о нём от ваших людей в Каире, он, кажется, должен уже считать жизнь в этих пустынных местах чересчур тихой и мирной. Ведь прошло около семи лет с его приезда сюда.

— Весьма возможно, — согласился Большой Билл. — Что касается его до сих пор незаконного в Штатах статуса гражданина и тёмных делишек, которые он провернул, въехав в страну, то вы правы, они ничего сейчас не значат, даже не стоит вскрывать эту карту. Такой человек может исчезнуть в любое время, и всплыть где угодно когда сочтёт нужным. Для него это привычные навыки. Нет, если он согласится, я думаю это будет из любопытства.

— Но не ради победы над Роммелем, — сказал Минг. — Подозреваю, что для него это не имеет никакого значения.

Где его досье?

— Здесь, — сказал маленький Билл, извлекая папку из стопки конфиденциальных материалов. На обложке фиолетовыми буквами было напечатано настоящее имя шамана племени Хопи — О'Салливан Медведь, (младший).

Маленький Билл раскрыл папку у себя на коленях, отпил мартини и глянул на первую страницу:

— Что вы хотели просмотреть?

— Ничего особенного. Просто прочтите основные факты, если не трудно.

Маленький Билл начал читать:

«Джозеф и Колумбкилл Киран Кевин Брендан О'Салливан Медведь, Дж. и К.К.К.Б. (МЛАДШИЙ, НЕ СЛИШКОМ ИЗВЕСТНЫЙ)[8].

Объект родился на островах Аран, формального образования не получил. Известен под первым из своих имён. Все христианские имена даны ему в честь святых соотечественников. Этот крошечный, ветреный и дождливый островок произвёл больше святых и пьяниц на душу населения, чем любая другая область в христианском мире».

— Ваш архивариус, — сказал он Мингу, — похоже, имеет какое-то историческое образование.

Минг молчал, его вязальные спицы методично щелкали. маленький Билл улыбнулся и прочёл далее:

«Родной язык — гэльский. Мальчиком вместе с отцом ловил рыбу. Он самый младший из большого выводка братьев, только один из которых, как известно, отличился. Этот брат, по старшинству первый перед нашим объектом, отбросил прозвище „Беар“ и был известен как Колумбкилл О'Салливан, или иногда как „простак-ирландец“, под каковым прозвищем упоминался в вульгарной прессе, где он достиг краткой известности как лютый пьяница во время первой битвы при Шампани, в Великую войну 1914–1918 гг.».

— Имя из нашей молодости, — размышлял маленький Билл. — Хотя в нашей эскадрилье, обсуждая подвиги этого ирландца, его называли «Наш Колли».

— Как и в моём полку, — добавил Большой Билл.

«Объект присоединился к Пасхальному Восстанию в 1916 году, в возрасте шестнадцати лет, и сумел сбежать из Дублинского почтового отделения, когда его брали штурмом силы правительства. Ушёл в подполье и партизанил в одиночку, пока чуть не попал в ловушку, откуда ему удалось выскочить, отправившись „паломницей“ в Святую Землю в образе бедной монахини ордена Святой Клэр. В Иерусалиме объект, сменив маску, поселился в доме героев Крымской войны, местной британской благотворительной организации. Там, от имени благодарного народа, он был удостоен стандартной почётной награды для всех героев Крымской войны — одеяла цвета хаки. С тех пор одеяло с ним как некий сувенир».

Маленький Билл улыбнулся.

— Вещица на память, — пробормотал он.

Большой Билл откашлялся, а спицы Минга тихо щёлкнули. Маленький Билл ещё отпил из стакана и, найдя где остановился, продолжил чтение:

«Вскоре после прибытия в Иерусалим объект встретился со Стерном и взялся работать на него, переправляя оружие в Палестину. Ещё одной его знакомой стала американка по имени Мод; объект жил с ней несколько месяцев и от этого союза у них в Иерихоне родился сын, как раз когда объект находился в одной из своих частых поездок за границу. Вскоре американка покинула Палестину вместе с ребёнком, сбежав от объекта, который впоследствии порвал со Стерном, обвинив Стерна в своём расставании с Мод. Затем объект принял участие в затее с так называемой Великой Иерусалимской игрой в покер, богохульной азартной игрой, которая длилась целых двенадцать лет, или до 1933 года, когда президент Рузвельт объявил о „программе Новых Возможностей“[9] для простого человека в Соединённых Штатах. Тогда же объект покинул Иерусалим и Ближний Восток, но не ранее, чем у него произошло полное примирение со Стерном, инициированное Стерном и приветствуемое объектом. С тех пор объект, насколько известно, поддерживал связь со Стерном, по крайней мере на нерегулярной основе. Есть также доказательства того, что он отправлял деньги Стерну на протяжении многих лет, вероятно, по договоренности, в соответствии с которой объект мог передавать средства американке Мод так, чтобы она не знала об их истинном источнике. В 1934 году объект проник из Канады в Соединенные Штаты, снова замаскировавшись и используя поддельные документы. Потратив некоторое время в Бруклине на организацию незаконного бизнеса, он отправился на запад и оказался в резервации Хопи, где внезапно стал знахарем. Теперь там, у костра, заворожённый огнём, он бормочет на гэльском языке, который его неискушенные прихожане считают таинственным языком Великого Духа».

— Какой незаконный бизнес в Бруклине? — спросил Минг.

— Мусор, — ответил маленький Билл.

— Иногда, — объяснил Большой Билл, — мусорный бизнес контролируется мафией.

Минг выглядел озадаченным.

— Вы хотите сказать, что можно делать деньги из мусора?

— О, да. И ещё какие.

— Деньги в мусорных баках, — размышлял Минг. — Хотя вы, американцы, и наши родичи, похоже, на вас странно повлиял Новый Свет.

* * *

— Ну, и какой сделаем вывод? — сказал Большой Билл. — Ваше мнение?

— Хороший человек, случись быть плечом к плечу в передряге, — прокомментировал маленький Билл. — Находчивый, самостоятельный, способный принимать решения на ходу. И, прежде всего, опытный. Маскировка и так далее. Мне это нравится.

— Знает свои силы, — добавил Минг. — В политику не лезет. Двенадцать лет играть в покер в Иерусалиме и бросить всё только потому, что Рузвельт объявил о «новых возможностях» на другом конце света? Романтик, идеалист. Тем не менее, сразу по приезде в Штаты — эпизод с мусором в Бруклине; гангстеры, вы говорите. Итак, романтик с изюминкой, идеалист с оттенком цинизма. Здесь есть противоречие, внутренний конфликт, очевидно. Теперь семь лет в пустыне как отшельник, полностью отрезанный от своего круга. Хотя кого он сейчас считает своим? В том-то и дело.

— На первый взгляд, нет никакого способа узнать заранее.

— Короче говоря, человек сам по себе, — заключил Минг, — и мне это нравится. Я просто не представляю, как мы можем обратиться к нему за помощью.

— Я тоже, — сказал Большой Билл. — Но думаю, что наша главная карта и, возможно, единственная — это его прежняя близость к Стерну. Любопытство, что происходит со Стерном и почему. Не то, чтобы Стерн тайно работал на немцев, когда нам кажется, что он работает на нас. Мы знаем, что Стерн имеет дела со всеми, и в этом его ценность. И хотя нашему знахарю-Хопи, возможно, наплевать чья сторона права в этой войне, но я думаю, что его могут заинтересовать лики Стерна: почему Стерн занят тем, чем занят на самом деле. Я подозреваю, что они всё ещё близки, несмотря на годы, прошедшие с их последней встречи. И это может заставить О`Салливана взяться за дело по собственному почину. Просто поговорим с ним о Стерне и посмотрим, к чему это приведёт.

— И давайте не будем забывать американку, — добавил маленький Билл. — За свою жизнь я убедился, что лучше никогда не упускать женщину из виду.

Большой Билл покосился на соседа:

— Сочувствую.

— Ладно, замнём, — маленький Билл улыбнулся. — Теперь давайте рассмотрим к чему мы пришли. Интересующий нас человек из деревеньки Хопи когда-то был увлечённым революционером, и хотя с тех пор романтизм его несомненно поугас, мы должны учесть, что Ближний Восток в своё время много для него значил. Юный ирландский католик внезапно попадает в Святую Землю и живёт в мифических местах с такими названиями как Иерихон и Иерусалим. Всё это должно было казаться ему чистой магией. Солнце, пустыня и женщина. Любовь в Священном городе. Сын, родившийся в Иерихоне. Полёты на «верблюде» в прозрачном небе Леванта. Такое оставляет волшебные сны.

Минг, собираясь продолжить вязание, искоса глянул на бокал мартини, стоящий на колене товарища; тонкая ножка бокала была лишь слегка зажата между большим и указательным пальцами маленького Билла.

— Вы сами романтик, — сухо сказал он. — С изюминкой, конечно.

— Конечно, — маленький Билл улыбнулся вновь. — Также учтём тот факт, что наш Джо всё ещё в пустыне. Или ещё раз в пустыне, что должно нам о чём-то говорить.

— О чём же? — пробормотал Минг.

— О том, что на основании имеющихся данных, — подытожил маленький Билл, — меня не удивит, если наш знахарь-Хопи окажется готов променять безопасность своей деревеньки на путешествие через полмира. Там его женщина Мод и его друг Стерн… Путешествие в собственное прошлое.

Минг возразил, что нынешний шаман был ещё очень юн, когда играл в революцию. Это было двадцать лет назад, и прошло почти столько же времени с тех пор, как он видел эту свою женщину. Люди с годами меняются.

— Или растут, каждый по-своему, — сказал маленький Билл. — Будем надеяться, его романтика неизлечима, несмотря на два десятилетия. Кто знает, чего ожидать от индейца с ирландскими корнями.

Минг кивнул и трое мужчин опять растянули чёрное полотно. Большой Билл прикинул размер.

— Теперь столько, сколько нужно, — сказал он. — Мне сказали, Хопи относятся к церемониям очень серьезно.

Минг убрал свои вязальные спицы, а маленький Билл срезал свободные концы шали маникюрными ножницами. На темнеющем впереди автомобиля горизонте появились несколько клубов дыма. Минг заметил:

— Сигнальная служба Хопи объявляет о нашем прибытии.

Он вставил в держатель ещё одну крепкую турецкую сигарету и три или четыре раза глубоко вдохнул, а затем раздавил незажжёную сигарету в пепельнице, уже до краёв полной его «окурками».

— Но это задание! — вдруг взвился он. — Совершенно абсурдная ситуация. Выдернуть нас троих ради одного шамана.

Большой Билл засмеялся.

— В основном это был предлог, чтобы заманить вас, Минг, сюда, в Штаты, и дать представление о размере и масштабах нашего континента, вашего нового союзника.

— Большие пространства, да, — пробормотал Минг. — Но всё равно, и вы двое должны быть слишком заняты для такого рода вещей.

— Мы заняты, — ответил Большой Билл. — Тем не менее, мы хоть один раз должны завербовать агента вместе, втроём. Всего один раз, как ритуал.

— Уникальный момент в истории великих демократий, — пробормотал маленький Билл. — Если немцы победят, всё закончится, потому что человеку проще быть несвободным. Так что кажется уместным отметить этот момент таким манером… И надеяться на лучшее.

Минг повернулся и посмотрел на них двоих.

— Всё это понятно, и я буду последним, кто скажет, что ритуалы бессмысленны. Но если поразмыслить над этим холодным умом? Начальники трёх спецслужб, в такой сложный момент истории Запада, на закате размышляли над дымовыми сигналами Хопи? Ритуал, согласен, но по возвращении домой, об этой части работы разведки я докладывать не стану, особенно Уинстону.

Маленький Билл улыбнулся:

— Тогда это сделаю я, ему понравится.

Минг выглянул в окно и помолчал.

— Да, — пробормотал он через некоторое время, — может понравиться, пожалуй.

* * *

Пустоши залила тьма. Автомобиль покинул дорогу и медленно начал подниматься по участку запечённой пустыни, направляясь к огромной одинокой скале[10], что парила над ними в сумерках. Её подножие, в розовых и фиолетовых оттенках, поддерживало чистые золотые утесы в небесах. Наконец автомобиль остановился и водитель трижды поморгал фарами. Пассажиры вылезли наружу и уставились на удивительный пейзаж.

— Закат и миф о семи затерянных городах Сиболы, — пробормотал Большой Билл. — Конкистадоры, должно быть, не подымали глаз от земли. Неудивительно, что они так и не смогли разобраться в мечтах и реалиях Нового Света и в конечном счёте испанцы всё просрали. — Большой Билл откашлялся.

Не более чем в десяти ярдах от них стоял индеец, его молчаливое присутствие здесь, в этом месте казалось вечным, родственным огромным монолитам, величественно парящим над пустошами. Индеец не показывал никаких признаков того, что путники им замечены, никаких признаков даже осознания их присутствия. Казалось, он остался так же одинок, как и всегда, укоренённый в тайном месте песков и камней, назначенном ему на заре творения. Он простоял так ещё несколько мгновений, затем глаза его резко замерцали и он поднял голову к скале, словно услышал шепоток, спускающийся с массивных золотых стен. Трое мужчин проследили за его пристальным взглядом вверх, прислушались, но ничего не услышали, даже прикосновения ветра, который мог бы ласкать возвышающийся над ними сон камня.

Индеец повернулся и пошёл прочь. Помятые белые льняные костюмы под панамскими шляпами последовали за ним.

— Нелепо, — пробормотал Минг.

С индейцем во главе они начали восхождение. Тропинка постепенно превратилась в обвивавший скалу выступ, часто не более нескольких футов в ширину. По мере подъёма золотой блеск скал отступал, и тёмные пространства внизу заполнялись всё большей мистической таинственностью. К тому времени когда они достигли вершины скалы, слабое свечение на горизонте, последнее «прощай» умирающего солнца, оставалось лишь тусклой тенью.

Они находились теперь среди невысоких глинобитных жилищ, прилепленных уступами одно над другим — на центральной площади пуэбло. Пока они отряхивали пыль и поправляли одежду, их индейский проводник испарился. Деревенька хопи не подавала никаких признаков жизни.

— Это не совсем то, что ты ожидаешь увидеть, когда поднимешься по трапу и вестовой пустит тебя на палубу, — прошептал Минг. — Возможно ли, что мы опоздали на несколько сотен лет?

— Местные жители могут быть на вечерне, — так же шёпотом сказал маленький Билл. — В такой обстановке, как эта, на закате определенно захочется собраться в тесный кружок.[11]

— Но почему мы все шепчемся? — вступил Большой Билл. Он огляделся и показал пальцем. — Разве это не кива вон там?

В центре двора над поверхностью земли на четыре или пять футов возвышался холмик из подогнанных камней — купол подземной камеры. Из отверстия в вершине холмика торчал конец лестницы. Путники взобрались на лестницу и один за другим спустились через отверстие вниз, вглубь кивы.

Под каменным сводом оказалось круглое просторное помещение с гладкими стенами. В центре зала стоял невысокий алтарь без украшений, а перед алтарем сидел на земле, скрестив ноги, одинокий индеец, закутанный в одеяло. Тут и там, отбрасывая смутные тени, на стенах шипели факелы. Камера была разделена примерно пополам; полукруг, где сидел индеец, был пониже чем та сторона, где они спустились, и теперь оказались неловко стоящими. Их мятые льняные костюмы утратили белизну, панамы сидели вкось.

Индеец бесстрастно наблюдал за вошедшими. Его тёмная кожа была изрезана глубокими морщинами. Длинные жирные волосы торчали из-под толстой шерстяной шляпы, нахлобученной до ушей, некогда ярко-красной, но теперь, под временем и стихиями, сильно поблёкшей. Несмотря на грубую ручную вязку, шляпа, казалось, была не местного производства. Она, похоже, была изготовлена в какой-то лачуге Старого Света, неким стареющим крестьянином, влачащем жизнь в вечном дожде и сумерках. Возможно, в Ирландии.

Вид шляпы смутно встревожил трёх посетителей. Как будто они, в дрянных костюмах странствующих торговцев пограничья, пришли сюда обменять бесполезные бутылки какого-то универсального оздоровительного тоника, укрепленного джином и опиумом, на ценные меха.

Что касается верхней одежды индейца, одеяла цвета хаки, покрывавшего его от шеи до лодыжек, то оно было настолько изношено и изодрано, что выглядело как реликвия военной кампании другого века, и действительно, текст, отпечатанный по его краю, гласил, что первоначально оно предназначалось для вооружённых сил Её Величества в Крыму, 1854.

Как только мужчины сошли с лестницы, индеец сделал жест, повелевающий тишиной. Следующий жест, и они уселись в ряд лицом к нему и алтарю, выше, чем он, и потому, что он был таким маленьким человеком, и из-за более низкого уровня пола на его стороне. Они ждали, а он полез рукой под одеяло и вытащил что-то, зажав в горсти. Индеец торжественно взмахнул рукой и пробормотал гортанное заклинание, потом замахал рукой в сторону гостей.

Сверху вниз. Слева направо. Индеец бросал в них кукурузную муку, посыпал кукурузной мукой. И, как ни странно, рука его рисовала в воздухе крёстное знамение.

Хмуря лицо, индеец снова пошарил под одеялом и на этот раз извлёк горсть грубого доморощенного табака и кукурузную шелуху вместо бумаги. Ловко скатав толстую сигарету, он ударил фосфорной спичкой по подошве босой ноги и поднёс пламя к кончику, который ненадолго вспыхнул. Индеец несколько раз затянулся и протянул сигарету своим посетителям, они по очереди вдохнули дыма, кашляя и вытирая слёзы. Индеец кивнул и забрал сигарету обратно. Он натянуто улыбнулся и заговорил с мягким ирландским акцентом.

— …привычка нужна. Вы, несомненно, слышали, что индейцы приветствуют путников трубкой мира. Ну, это собственно, что? «добро пожаловать». Хопи всегда курили табак в том, что мы теперь называем сигаретами. — Индеец засмеялся. — Кстати о мифах, Хопи считают, что первые слова во Вселенной были такие: «Почему я здесь?» Ну, вы понимаете, это вопрос вопросов. У хопи есть просто прекрасный способ говорить прямо и по существу, я понял его. Только когда мы пытаемся найти ответы, мы сбиваемся с пути и блуждаем, как звёзды над головой. Ведь звезды так делают, не так ли? Я имею в виду, разве небеса не так выглядят? Блуждающие и непостижимые? Вы сбиты с толку?

* * *

Ну, согласно мифу хопи о создании, это были самые первые слова, когда-либо сказанные во Вселенной. Почему я здесь? И чем дольше мы живём, тем лучше постигаем их смысл. И мне следует сказать вам, что этот первый и самый простой вопрос был произнесён женщиной, прародительницей. Да, хопи считают, что первая жизнь в пустоте имела женское начало. И в этом есть смысл, изначально не было напыщенных мужчин, потому что от нас никогда не исходит жизнь, мы лишь наблюдаем за рождениями. Хопи сохранили традиционный матриархат. Насколько я знаю, это есть и в некоторых других старых сообществах.

Мои босые ноги торчат наружу не потому, что я дикарь, а только чтобы выказать смирение. По той же причине, по которой я должен сидеть в нижней половине Круга Жизни здесь, в Киве. Среди хопи так принято, что чем сильнее ты, тем скромнее. Но я думаю, это всегда истинный путь где угодно.

Итак, эта прародительница в качестве следующего шага творения создала близнецов, на этот раз, для баланса, — мужчин, и как вы думаете, каковы были самые первые слова, которые появились в головах этих двух парней? Те же самые, что и у матери, но с той добавкой тоски по самоопределению, что столь распространена у нашего пола. «Почему мы здесь?», конечно, но главная для мужчины загадка, вопрос, который всегда беспокоит нас до гробовой доски, ещё и «кто мы?».

Таким образом, основные человеческие загадки, похоже, берут истоки в прошлом, и это подводит нас к здесь и сейчас. Посланная вами передовая группа, которая забралась сюда пару недель назад, мало что сообщила о том, кто вы будете, когда вы появитесь, и, в первую очередь, зачем вы придёте. Так что, может, пора вам высказать соображения по этому поводу? Почему мы здесь, вместе, я имею в виду? — Индеец полез под одеяло и почесался. — Не стесняйтесь советоваться между собой. Я просто уйду в себя, а вы окликните, когда будете готовы. — Индеец закрыл глаза и захрапел.

Трое его посетителей переглянулись, и один из них откашлялся. Мгновенно глаза индейца распахнулись.

— Мы не знаем, как к вам обращаться.

— О, всего то. Ну, услышьте ответ в звуке ветра. Хопи верят в отголоски, эхо. Индейцы убеждены, что всё сущее во Вселенной — это звук, проходящий сквозь пространство и время. Веруют хопи настолько, что большая часть моей работы здесь в качестве местного шамана — это вслушиваться, не более. Стараясь услышать эти самые отголоски. А, вы их не слышите, ну ладно… Тогда, почему бы вам не обращаться ко мне «Джо»?

— Хорошо.

Индеец улыбаясь кивнул:

— Да, просто и вполне подходяще. А вас мы скроем под экзотическими именами Гаспар и Бальтазар и Мельхиор. Поскольку мы сейчас находимся в пустыне Запада, далеко от места их первого исторического появления, я просто представлю вас себе как трёх мудрецов с Востока, традиционные фигуры, которые человек может понять и принять. Так, теперь скажите мне: вы пришли с дарами золота, ладана и мирры, как говорится в сказках?

— Мы можем обеспечить вас золотом.

— Верю, но, к сожалению, золото не панацея. Что нужно знахарю, так это лекарство, которое помогает душе. Теперь, когда правила установлены и фигуры на доске, продолжим, и мы перейдём к деталям этой эпохи. Вы проделали долгий путь, потому что, должно быть, хотите, чтобы я кое-что для вас сделал. Интересно, где именно?

— На Ближнем Востоке.

— Ах да, я слышал о тех краях. Говорят, что почва там в основном сухая, но много следов Востока в истории мира. А интересно, где на Ближнем Востоке?

— Каир.

— Ах да, и о нём я слышал. Рассказывают, город этот в древней земле фараонов, место для пирамид и мумий и потерянных секретов. В земле, известной повсюду своей великой рекой жизни, а также теми укромными местечками, которые всегда появляются вдоль любой долго-обжитой реки. Но я вообще не знаю Каира. Я никогда там не был. И это должно означать, что вам нужен человек со стороны, чтобы покопаться и поискать что-то, либо в оазисах, либо в пирамиде или двух. Но что, интересно? Возможно, Утерянный секрет? Странствующий фараон? Мумия, которая отказывается отвести вас к своему некроманту?… Что именно вы хотите, чтобы я нашёл?

— Человека.

— Человека. — Джо задумчиво потянулся под одеяло и почесался. — Один из вас американец, другой британец, а акцент третьего где-то между. Канадец?

— Да.

— Значит ко мне пожаловала международная делегация в высшей степени особого, не моего, уровня, и это предполагает два варианта. Либо я знаю искомого человека, а вы нет, либо вы знаете его, а я нет. Какой верен?

— Вы его знаете. Мы знакомы с ним только по документам в досье и через посредников.

Джо погладил свой подбородок.

— Я снова смогу отрастить бороду. Индейцы не признают бородатых. Но есть и другой аспект. Вы знаете, что «хопи» означает «мирные люди»? Ну, это так, и хотя нас осталось не так много, вот кто мы — люди мира. Наша религия запрещает причинять вред кому-либо, угнетать кого-либо, убивать кого-либо. Мы просто не можем этого сделать, это наше мировоззрение, а также и объяснение тому, почему нас так мало. Пуэбло окружают племена свирепых навахо, и они прорежали нас в течение многих лет. Что вы на это скажете?

— Мы не просим вас делать что-либо, что противоречит вашим убеждениям.

— Знаю, никто и никогда меня не заставит. — Джо ткнул указательным пальцем в землю у ног. — Ну, думаю, пришло время написать здесь имя. Кого именно вы ищете?

— Стерна.

Джо посерел лицом. Несколько долгих минут смотрел он на свой палец в земле и ничего не говорил, а когда наконец поднял глаза, в них стояла глубокая печаль.

— Я знал, что так и будет. В тот момент, когда ваши люди появились здесь пару недель назад, со всей своей секретностью и недосказанностью, я знал, что это начало чего-то, что приведёт к Стерну. Всё, что они сообщили, это что у меня будут важные правительственные гости, но я знал. Он ведь не пропал, не так ли? Вы не его самого хотите найти?

— Нет.

— Нет, я так и думал. Ваша проблема в том, что Стерн кое-что знает, а вы не знаете, что.

— Что-то вроде этого.

— Ну и что конкретно? Я думаю, он работает не только на вас, но и на другую сторону. Но вы всегда полагали, что в конечном счёте он ваш, а сейчас уже не так уверены. И это всё?

— Да.

— И, естественно, важно, чтобы вы знали точно. Насколько важно?

— Очень. Это имеет решающее значение.

— Решающее значение? Стерн? Вы не преувеличиваете?

— Нет, вовсе нет. Мы не можем подчеркнуть это ещё сильнее.

Джо перевел взгляд с одного лица на другое, и трое мужчин мрачно отвели взгляды.

— Верю, — сказал Джо. — Решающее. И всё же морфинист Стерн до сих пор был известен лишь как мелкий контрабандист, так как могло случиться, что такой никто, как он, внезапно стал решающе важен для всей войны на Ближнем Востоке? Или я должен напомнить себе, что почти каждый, кто когда-либо был важен в истории, сначала был никем, и что, может быть, самые важные из всех всегда остаются таковыми?… Не на виду. Как глас свыше. — Взгляд Джо затуманился. Он пошевелился, почесал тёмное лицо своё. — Конечно, любой, кто знает Стерна, никогда не воспринимал его лишь как мелкого поставщика оружия и наркомана. У него просто дар лезть без мыла в жопу, нравиться людям. Даже в разлуке этот большой неуклюжий медведь с загадочной улыбкой, немного согбенный под градом ударов судьбы, всегда в моём сердце. Он полностью располагает к себе одним только голосом, нежным прикосновением мягкой речи трогает души людей. Помощь людям, вот его забота. Стерн так незаметно это делает, что окружающие даже не подозревают, чем он занят, а сам он об этом никогда не говорит. Может быть, спустя годы вы ненароком узнаете то, что он однажды сделал. Изменил чью-то жизнь. Спас жизнь. Да… И поступив при этом как-будто близкий, родной человек. Я помню один случай, много лет тому. Кто-то другой рассказал мне об этом, не он конечно, и не та женщина. Он оказался в ужасно дождливый день на Босфоре, и свет умирал, и отчаявшаяся женщина, готовясь умереть сама, опёрлась уже на перила, чтобы броситься в воду, и подошёл этот большой неуклюжий человек, укрыл от дождя своим плащом, чужой, мрачный незнакомец, вот он подошёл и встал у перил рядом с женщиной и смотрел вместе с ней на тёмный водоворот и начал говорить, слегка заикаясь… искренне, и прошло немного времени, и вскоре он убедил её вернуться к жизни… Один маленький случай давным-давно. Мне случайно повезло услышать о нём.

— Продолжайте, пожалуйста.

— И я знаю, что нет понимания без памяти, и, конечно же, помню каждый поворот моих отношений со Стерном так же ясно, как когда он только произошёл. Это было сразу после Первой мировой войны, когда мы встретились в истинном Иерусалиме, мифическом Иерусалиме Стерна. И тогда я почти ничего не знал, и Стерн взял меня и научил меня всему, и я очень любил его в начале, любил его всем своим сердцем. Он способен достаточно легко произвести на вас такой эффект. Его идеалы, вы их не знаете… А потом кое-что случилось, и я возненавидел его со всей страстью молодого человека, который чувствует себя преданным. Потому что он способен и так повлиять на окружающих. Снова эти его идеалы. Они могут поразить тебя до глубины души и опозорить. Идеалы Стерна. Неудивительно, что вы не уверены, работает ли он на вас или нет, в конце-то концов.

— Сложные, вот они какие, его стремления. …Разгадать их, и вы запросто сможете очень многое для себя прояснить.

— Ну, прошло ещё немного времени, и мои чувства к нему снова изменились, как чувства могут меняться со временем. Годы и потери высушивают сердце человека так же, как ветер и солнце выдубливают лицо. Я понял, что мои проблемы в общении со Стерном, были проблемами с самим собой. И это просто ужасно, как мы это делаем. Мы чертовски эгоцентричны, проклятие расы, так и есть. Просто так трудно научиться хоть немного чувствовать других, чтобы, глядя на людей, вы видели в них самих себя, а не какую-то часть вас, которая вам нравится или не нравится в данный момент… Именно так, с насквозь чёткой ясностью. Видите ли, я тогда впервые столкнулся с поистине суровыми и безжалостными ветрами жизни. Со Стерном я впервые услышал ревущее забвение вселенной во всей её ужасающей тишине. — Джо ткнул пальцем в землю. — Да. Так что всё сводится к тому, что я никогда не мог отдалиться от Стерна. Потратил годы, пытаясь забыть его, и даже уехал за полмира в этот маленький уголок, думая, что так избавлюсь от Стерна и всего остального. Но не имеет значения, не имеет значения… Он по-прежнему стоит перед глазами, шаркающая развалина человека, которая никогда ничего не делала, кроме как проигрывала, просто проигрывала, одно за другим год за годом… Никто из вас никогда не встречал его лично?

— Нет, никому не довелось.

— Естественно, конечно. Нет причин, почему вы должны были бы. Вы успешны и могущественны, а Стерн никогда вам не соответствовал, и не будет, не так. Но я должен сказать вам, что эти ваши досье не позволяют уловить чувства человека, особенно его мягкость. Раньше я думал, что деяния Стерна неправильны, неуместны порой, но, может быть, я ошибался, кто знает. Как говорил сам Стерн, наши души всегда принадлежат только нам, и именно для того, чтобы делать то, что мы хотим делать… — Джо покачал головой. — Так это снова Стерн, не так ли? Двадцать лет спустя, и вот я всё ещё смотрю в зеркало и пытаюсь разглядеть тени, пытаюсь расшифровать шёпот ветра. Пытаюсь, что-то получается совсем смутно, что-то — получше… Стерн. Конечно.

Тишина накрыла Киву. Джо, погрузившись в раздумья, смотрел на землю. Трое посетителей ждали его решения. Прежде чем снова заговорить, он полез под одеяло и рассыпал перед ними кукурузную муку.

— Последний раз я видел его перед самым отъездом из Иерусалима, как раз на исходе двенадцатилетней игры в покер. Была зима и шёл снег, и Стерн был обут в ужасные старые ботинки, те же самые, что были на нём в Смирне, когда мы оказались там во время резни в 1922-м. Сколько сотен миль он прошел в этой обуви, чтобы попасть в Смирне в тот ад огня, криков и смерти? Так вот, после Смирны прошло более десятка лет, и мы встретились в Старом городе, в грязной арабской кофейне, куда, бывало, захаживали в прежние времена. Холодное и пустое место, голое и безрадостное, бесплодная маленькая пещерка, поздняя ночь, и мы вдвоем жмёмся у свечи, попивая за разговором жалкий арабский коньяк. И шёл снег, когда он появился шаркая в ночи, руина человека. И он улыбнулся своей таинственной улыбкой и сказал, «Как хорошо видеть тебя снова», и я взглянул на него, и мне захотелось закричать, вот и всё, просто прокричать ему те вопросы, на которые у него найдутся лишь печальные грустные ответы… Как это происходит, Стерн? Как мужчина может выбрать такую жизнь? В каком аду ты живёшь? И ради чего? Зачем? Но я не закричал, не тогда. Вместо этого вытащил сверток с деньгами, потому что у меня они были, и положил его на стол рядом с его рукой. Это всегда самый простой способ общаться с людьми. Я имею в виду, он был передо мной спустя все эти годы, что мы не виделись после Смирны. Он всё так же торил свой путь в том же старом плаще, в той же кошмарной обуви, неся пожизненную каторгу, но ещё пытаясь улыбнуться так, чтобы разбить твоё сердце, и какая ему от такой жизни польза, что такое он волок на себе, я вас спрашиваю?

— Что, ради всего святого?

— То же самое, что и всегда. Мечты — вот и всё. С ним были его мечты; такие, полагаю, были и у всех нас. Я знаю, имел такие и я. Но Стерн никогда не перестанет мечтать. Неважно, насколько это бесполезно, неважно, как это уничтожает его, он продолжит свои безнадежные мечтания. Просто без толку, вообще не переубедить; только верить, не рассуждая. Великое мирное новое государство на Ближнем Востоке? Мусульмане и христиане и иудеи живут все вместе в Великом новом государстве со столицей в Иерусалиме? Все эти жалкие представители безумной расы, мирно сосуществующие в любимом Стерном мифе об Иерусалиме? Священный город для всех? Никакой надежды на это нет. Никакой надежды. В Иерусалиме нет надежды на реальность мечты Стерна, нет надежды ни там, ни где-нибудь ещё под солнцем. Но Стерн продолжает верить несмотря на то, каковы реальные люди, а ведь он знает какие они, лучше, чем большинство из нас, он знает. И тем не менее стоит на своём. На рассвете, пошатываясь, пуляет в свою кровь немного морфина, чтобы преодолеть, как он говорит, «ещё одно пришествие света». Так что да, у нас были совместные времена, у Стерна и у меня, и они были одними из лучших и худших, которые я когда-либо пережил. Потому что когда ты мечтаешь так же, как Стерн, когда ты смотришь так высоко, надо не забывать оглядываться и в другую сторону, прямо в самую чёрную из чёрных. И иногда ты оступаешься, иногда это случается. И когда вы начинаете падать, это глубоко, как навсегда, и нет никакого конца тьме… — Джо остановился. Он указал на неглубокую ямку в земле рядом с алтарем. — Видите это? Здесь, в Кива, это углубление представляет выход из предыдущего мира хопи сюда. А подъём по лестнице — вход в следующий мир. Хопи говорят в одном из своих преданий, что в мире есть свет дня потому, что ночью Солнце завершает свой круг, путешествуя с запада на восток через подземный мир. — Джо нахмурился. — Грустно говорить, но не может быть света без тьмы. Кажется, мы не можем растянуть наши души под солнцем, согреть, не поплутав прежде в ночи и не познав ужасной тоски. И я полагаю, что это может быть связано с круговым путешествием Солнца и с природой Солнечного колеса, которое всегда было нашим символом жизни и надежды, самым древним из всех. И это хороший символ, и настоящий, но колесо вращается, и у него есть спицы, а спицы на солнечном колесе располагаются крест накрест. Солнечное колесо… свастика, этот вращающийся символ креста становится таким же сложным и противоречивым, как и сам человек. Жизнь и смерть в одном и том же символе. — Джо тёрся о землю перед собой, ощупывая её, поглаживая.

— Так вы сделаете это?

— Что сделаю?

— Поедете в Каир. Разгадаете предназначение Стерна.

Джо поднял глаза. Он улыбнулся:

— Я бы предпочел этого не делать, как сказал один дрочила. — Внезапно улыбка Джо исчезла, и его настроение изменилось; мрачным и очень тихим, очень мягким в безмолвии троицы голосом он спросил: — Но это всё, за чем вы пришли? Просто я было подумал, что вы имели ввиду что-то потруднее. Но теперь вижу, что всё, что вам нужно, — это правда о Стерне и его странных деяниях на базарах и в пустынях того мифического места, которое он называет своим домом, правда о том песчаном участке перекрёстка истории, где человек мечтал и убивал с тех пор, как был создан… Там, в этом море пустыни, хранится всё, вся правда о жизни и смерти. — Дрожь охватила узкие плечи Джо, и он обнял себя под одеялом, пытаясь её унять. — Но Стерн сидит внутри Сфинкса разве вы не знаете? Он выглядывает из Сфинкса через ночные пустыни и видит то, что остальные видеть не хотят. Поэтому нужно быть осторожным, заглядывая Стерну в глаза. Нужно быть осторожным, потому можно увидеть там страшные вещи… и мир и себя в нём и особого рода безумие, совершенно бесплодную бесконечную Надежду. — Джо уставился на землю перед собой. — Стерн, вы говорите. Человек столь же неприкаянный и одинокий, как и другие, человек, который никогда не имел греховных желаний. И всё чего вы хотите, это чтобы я посмотрел ему в глаза и сказал, что там. К сожалению, — Джо улыбнулся. — там одни фантазии… Только это.

* * *

Ещё один вечер, ещё один закат, и Джо сидит один на краю скалы на вершине Месы, наблюдая, как умирает свет. Он провел последние дни, посещая каждый дом пуэбло, а в эту ночь состоится специальная церемония в подземной Киве, торжественное собрание старейшин различных кланов в честь его отъезда.

Конечно, мне не стоит ехать, думает он, и, как бы мне ни было страшно, почему я должен? Следующий мир огромен, и я могу отправится куда угодно, и никто никогда не узнает.

И вообще, кому нужно вечное горе, которое обосновалось в тех краях? Ну что за творцы в той пустыне? Они мечтают себе, и из своих мечтаний создают нам наши религии, и вращают калейдоскоп сказок тысяча и одной ночи, и всё это просто чудесно и замечательно, пока вы сохраняете здравый смысл, а не плаваете в этих мечтах и не поселяетесь в этих сказках, теряясь навсегда.

О-о, три царя были умны, всё делали верно, выдавая себя за три судьбы и вынуждая меня продолжать и продолжать вспоминать о Стерне, пытаясь заставить меня убедить самого себя, что я должен вернуться туда. И к Моди тоже, намекая и на это. Три парки сплели, отмеряли и дали нить.

А ведь я знаю, что моё место там.

Они всегда вцеплялись друг другу в горло и всегда будут.

Чёртовы греки и персы и евреи и арабы и турки и крестоносцы, без конца. И раздутые трупы мамелюков плывут вниз по Нилу и дикие варвары монгольской плетью приводят в бешенство своих коней, чтобы напасть и смешать строй ассирийских всадников и обезумевшие вавилоняне смотрят в гороскоп, в то время как на флангах халдеи сметают мидян и отступают, и финикийцы рассчитывают свои сальдо-бульдо и египтяне считают богами фараонов, а иудеи…

И творцы собираются там все вместе раз в тысячелетие или около того, чтобы сверить часы и посмотреть, кто из них напридумывал больше, чем другие.

Поговорим об Эхо. Поговорим о неразберихе и хаосе. Если с начала времен, по слухам, насчитывают сорок тысяч пророков, то, несомненно, большая часть их потратила свои жизни на то, чтобы пронестись через те самые пустыни тряся кулаками и выкрикивая свои истины, и молиться там до самого последнего своего вздоха.

Вот оно, восклицают они наконец. Единый истинный Бог и истинный путь, и это только совпадение, что единственный истинный путь пересекается с моим обычным путём.

Просто послушай меня, ради Бога.

Я.

Слушаю.

О, помогите. Зачем Он вообще? Смятение и хаос поднимают Вавилонскую башню. Башенный столп. Башня, которую все всегда пытались поднять, каждый мужчина во всяком случае. Мы ужасно гордимся своей эрекцией.

А мифическое место всегда наготове, оно ждёт. Место рождения религий и первых райских эрекций Адама, и вечное мучение для всех нас. Наверное, это связано с пустыней. Ничего похожего нигде не найти. Сорок дней или сорок лет скитаний в залитой солнцем пустыне превратят в ералаш любые мозги. Трудно отыскать воду и лихорадочный озноб трясёт вас всю ночь, и утром нет ничего, чтобы позавтракать, кроме горсти саранчи, оставшейся от вчерашнего ужина. Поживите так некоторое время, и вы же понимаете, что начнёте видеть и слышать разные вещи?

Война опять пришла туда? Самая удивительная новость со времени последнего сообщения о том, что варвары поднимаются на Иерусалимские высоты.

Война в прекрасной пустыне?

Удивительные новости, вот что. Или, как говорит Стерн, «ещё одно пришествие».

Джо натянул на уши свою выцветшую красную шерстяную шляпу и накинул на узкие плечи новую чёрную шаль — подарок от трёх посетителей. С заходом солнца посвежело, холод ночи пришёл в пустыню.

Маленькая девочка стояла в нескольких метрах, наблюдая за ним. Джо сделал знак, и она подошла и встала рядом; такая юная, она не застала по малолетству другого знахаря племени. Джо укутал девочку в свою шаль, укрывая от холода и взял её крошечную руку и держал её.

Малышка молчала, Джо тоже. Когда солнце опустилось за горизонт, она ускользнула, в новой чёрной шали на плечиках — подарке, который он сделал ей. Джо проводил её взглядом, а она исчезла в тени. Он не думал, что она заметила слезы у него на глазах, и не знал почему плачет.

«Итак, — подумал он, — мы делаем всё, что можем. Это нусутх[12], но мы в любом случае должны сделать это».

Слова Стерна, вдруг. Собственные слова Стерна, сказанные ему давным-давно, в другое время и в другом месте, сейчас прошептал в тени ветер.

— Странно, — услышал Джо. — Время.

* * *

…и так же внезапно он вдруг оказался рядом со Стерном, и это была ночь двадцатилетней давности, в городе, который когда-то назывался Смирна, когда-то давно, за столетие до эпохи геноцида, до того, как чудовищные реки резни вылились из Малой Азии, чтобы затопить Смирну, как раз когда Стерн и Джо оказались там… Массовые убийства игнорировались тогда большей частью мира, но не всеми, и не Гитлером, который только за несколько дней до того как его армии вторглись в Польшу, восторженно напомнил о них.

…однажды ночью, в аду дымов, пожаров и криков, Джо лежит раненый на набережной, и повсюду мёртвые и умирающие, прижавшиеся друг к другу, пришедшие сами и согнанные к морю, в то время как город кругом горит.

…в это время рядом с Джо тихо стонет брошеная маленькая армянская девочка, разорванная и разодранная и умирает в невыразимой боли.

…Джо не в состоянии прикоснуться к ножу и кричит на Стерна в гневе, что Стерн просто обязан взять на себя эту ответственность, если хочет, чтобы люди верили в него, что он должен убить своей рукой, если желает играть великого провидца, который знает все ответы, великого героя, посвящённого делу царства грядущего.

…Стерн смотрит горящими во тьме глазами и дрожит в ярости, потом хватает нож, зарывает руку в волосы малютки и запрокидывает её голову, обнажая крошечное горло, такое белое и голое.

…окровавленный нож гремит по булыжникам, и Джо не смеет смотреть вверх, боясь встретить взгляд Стерна.

…ночь двадцать лет назад и навсегда, и эта ночь была всего лишь прелюдией века, но уже видимой тенью скорого, гораздо более глубокого погружения во тьму, время которого тогда ещё не пришло.

* * *

Джо вздрогнул. Он провел рукой перед глазами.

И кто теперь будет свидетельствовать за Стерна? спросил он себя… За человека с мечтой, безнадежной с самого начала. Кто будет делать это за него, кто будет смотреть в Его глаза? Ничего не выйдет…

Джо поднялся на ноги. Конечно, он уже знал, чем всё закончится там, как всё закончится для Стерна. После всех этих лет напрасных попыток и неудач Стерна, придётся другому взять на себя его ношу.

Джо не ощущал за собой долга перед Стерном, а вот перед людьми… Сейчас, когда Стерн движется к смерти, пришло время Джо возвращать подарки.

Шаман Великого Почитаемого Безмолвия племени хопи пошёл по тропинке к пуэбло на вершине месы, к киве, где в тиши подземелья сидели старейшины крошечной нации, повторяя свои гортанные песнопения и птичьи шёпоты, эти таинственные звуки жизни и смерти, в которые они вслушивались с начала времён, эхо отражений от всех материй Вселенной.

Часть вторая

— 4 —

Вивиан[13]

В этот ранний час небо над Каирским аэропортом было безоблачным, незамутнённым маревом от ещё не поднявшегося над Синаем солнца. Уставший самолёт развернулся и встал; в обрамлённом каучуком иллюминатора пейзаже замелькали разноцветные группки приближающихся по-двое, по-трое военных в весьма разных головных уборах униформы из нескольких уголков Британской империи и в рубашках с коротким рукавом; а на ногах у них — там, где мужчине следует носить брюки — топорщились широкие накрахмаленные шорты.

«Бодрые самцы во всей красе своего зоологического вида, — подумал Джо, собирая багаж. — Надо быть очень уверенными в себе, чтобы каждое утро маршировать в таких нарядах по всему миру».

Интенсивно вышагивая, вояки споро продвигались вперёд, их правые руки высоко вздымались, а левые плотно сжимали приклады карабинов.

Джо добрался до двери самолета и начал спускаться по трапу. Он сошёл всего на несколько ступенек, когда увидел странную фигуру мужчины в белом, которая, похоже, ожидала именно Джо. Фигура утвердительно кивнула головой, а затем двинулась к нему.

«Господи, — подумал Джо. — Это что за чудо-юдо?»

И действительно, фигура являла собой удивительный образ.

Над белоснежными теннисными туфлями белеют высокие гольфы под белым полотном шорт. Оснащённая знаками отличия элегантная белая рубашка нараспашку до талии открывает грудь. На груди подпрыгивает и сверкает золотой кулон, а шкура леопарда небрежно драпирует плечо. И над всем этим нависает огромным облаком шляпа с широкими полями, с одной стороны загнутыми и прихваченными кокардой на австралийский манер.

«Христосе», — подумал Джо, когда спустился по трапу и нашёл свой путь перекрытым. Мужчина в белом встал не более чем в футе и, отдавая честь, притопнул ногой по взлётно-посадочной полосе.

— Сах! — взревел он. — Как летелось?[14]

Утренний перегар ударил Джо по лицу. Не в силах вдохнуть, он только кивнул.

— Нормально? — рявкнул лейтенант, выдыхая вновь.

Два идеальных ряда массивных зубов светлой улыбкой внезапно мелькнули на его лице. Джо кивнул опять.

— Отлично! — заорал лейтенант. — Позвольте, спросить, сэр? Это правда, что вы, янки, пришли, чтобы выиграть для нас войну? Опять протянули нам руку через океан?

Джо сглотнул:

— Я не американец.

— Как это «не американец», сэр? Проделали такой путь из этой бесплодной пустоши, (как вы, парни, называете это место, Аризона?) из далёкой чортовой колонии, и даже не американец? — Головы повернулись. Глаза смотрели. А лейтенант всё кричал, перекрывая трап. — Жаль слышать, сэр, что на самом деле вы приехали на сафари! Только заскочили поохотиться на буйволов, не так ли? Продемонстрировать флаг и дать знать, кто главный?

Джо поднял руку и шагнул вперёд, чтобы обойти человека — жест, который лейтенант неправильно истолковал как знак дружелюбия.

— Вылазка за свежими трофеями? Новые шкуры для библиотеки и аккуратная насечка или две на прикладе старого ружья?

Джо наконец обогнул это ходячее недоразумение и направился в сторону зданий терминала. Лейтенант быстро зашагал рядом.

— Без обид, сэр, — взвизгнул он. — За то, что я принял вас за янки, я имею в виду. Некоторые из моих лучших друзей — янки. Буду рад сообщить вам имя моего портного.

Джо шёл прямо. Белая фигура, пританцовывая, пыталась подстроить шаг, но постоянно сбивала темп, и то вырывалась вперёд, то отставала.

— Мы слышим разные барабаны. Как и все остальные люди, если подумать. И, пожалуйста, поверните налево, сэр. Во-он к тому ангару. Там нас ждёт замаскированный военный фургон.

Джо, не сбивая шаг, повернул. Когда они отдалились от групп наблюдающих военных, Джо потихоньку спросил:

— Будьте добры, скажите мне, что всё это значит?

Лейтенант уловил вопросительный тон в голосе Джо, но, видимо, не расслышал слов. Он качнулся поближе, но недооценил расстояние и врезался в Джо всей массой тела. Джо полетел вперёд и приземлился на взлетно-посадочную полосу. Лейтенант упал ему на спину и, прищурившись, уставился в небо.

— Заметили что-нибудь, сэр? Джерри появился там с самого раннего утра. У вас хорошие рефлексы.[15]

— Иисус Христос всемогущий, — пробормотал Джо.

— Не могу определить самолёт этого гада, — прошептал лейтенант в ухо Джо, продолжая пристально сканировать небо. — Гансы чертовски умны.

— Отвали от меня, — пробормотал Джо.

Глаза лейтенанта, в дюймах от глаз Джо, посмотрели искоса.

— Что, сэр? Вы говорите, что «штука» заходит со стороны солнца?[16]

— Слезьте с моей спины. Сейчас же.

Лейтенант нервно усмехнулся и начал выпутываться.

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр. Просто никакая предосторожность не лишняя, когда вокруг Гансы. Война есть ад, так то.

Упираясь коленом в спину Джо, лейтенант наконец поднялся и Джо с трудом встал на ноги.

— Слушай, ублюдок, скажи мне прямо сейчас, что это значит.

— В смысле, сэр? Значит? Pardon me, сэр, но в мире идет война, какого смысла вы ищете?

— Ладно, стоп. Вы устроили представление у трапа самолёта, и на вас этот нелепый костюм… Какого чорта?

— О, моя униформа. Видите ли, сэр, поскольку секретная разведывательная работа требует высокой степени инициативы, нам рекомендуется выражать свой индивидуализм в повседневной одежде. А что касается того, как я приветствовал ваше прибытие, мы опытным путём пришли к тому, что лучший подход — прямой подход. Другими словами, делая тёмные дела, мы стараемся сохранять как можно более естественный внешний вид. Это, безусловно, самое эффективное прикрытие.

— Я не знал, что белые тенниски и леопардовая шкура — это «естественный внешний вид» в военное время.

— О да, сэр, белые немного изменились. Вы, видимо, слегка заржавели, пока были в отсутствии; это может случиться с любым собравшимся вернуться в строй пенсионером из Аризоны. Но сегодня, сэр, мы ведём себя не так, как показывают в старых фильмах.

— Да уж вижу.

— Вот именно, сэр. В двух словах: мы практикуем здесь шпионаж 40-х годов, а довоенные фильмы, безусловно, устарели. Хотя как и прежние шпионы мы тоже находимся на солнечной песчаной равнине старого Ближнего Востока, у нас сейчас проблемы с вербовкой, сэр. Люди теперь далеко не те, что раньше, ни как нации, ни как личности. Возьмём Балканы, к примеру.

— Какие, к чорту, Балканы?

— Именно, сэр, особенно Балканы. Там всё очень изменилось. Во всей этой нынешней гнили нет места прежним представлениям о чести. На Балканах совсем позабыли о честной игре. Времена меняются, сэр.

Джо застонал.

— Что с вами, сэр?

— …не могу выпрямиться.

— А, не расстраивайтесь, сэр. Большинство людей ожидает, что шпион будет выглядеть как Квазимодо, с безумным лицом слоняющийся по колокольне. Главное — быть в курсе последних технических разработок, именно так сейчас ведётся эта игра. В разведке вы или оснащены современными техническими средствами, или вы ничто. Можете себе представить, как бы это выглядело, если бы мы шарахались по аэродрому Каира в плащах, с сигаретами, свисающими из уголка рта, и оглядываясь через плечо, не следит ли за нами какой-нибудь гиппо?[17]

— Следят?

— Именно, сэр, местные жители. Они может и не стали более темнокожими, чем их предки, описываемые в эпосах прошлого, но теперь они не столь предсказуемы, как прежде. Темны их души.

Лейтенант продолжил путь к ангару, наблюдая за Джо. После нескольких болезненных попыток тому наконец удалось распрямиться. Лейтенант усмехнулся и кивнул.

— Очень хорошо, сэр. Так вот, у нас тут есть куча блаженных неряшливых свиней, высматривающих хоть что-то, что они смогут продать-передать немцам. Например, что за подозрительный маленький иностранец прилетел ранним утром в аэропорт Каира? Жилистый мужчина, одетый в ужасный, великоватый для него костюм явно из секонд-хэнд. Прибыл, подозрительно щеголяя щетиной на лице, как будто какой-нибудь Жан Рено. Может быть, вы отращиваете бороду, сэр?

— Да.

— Очень хорошо, сэр. Хотя большинство наших бойцов, учитывая песок в окружающем воздухе и чтобы подчеркнуть свою грубую мужественность, предпочитают усы. Ими хорошо щекотать девок, сэр.

Лейтенант загоготал. Сам он носил огромные — а-ля морж — усищи, вощёные концы которых доходили почти до мочек ушей.

— Цирюльни потом, лейтенант, давайте о деле. Я ожидал другого приёма.

— Вы имеете в виду так называемые сигналы распознавания, которые шпионы-ветераны используют, чтобы обнаружить друг друга среди блеющего стада? Оно вам надо, сэр?

Лейтенант хлопнул пятками теннисных туфлей, отдал честь и сузил глаза.

— Пожалуйста. Предположим, что мы в терминале аэропорта, сэр, и ваши документы проверяет некая едва грамотная рядовая свинья. Пока вы бродите вокруг, к вам подходит импозантный лейтенант и вкрадчиво вовлекает вас в любезный разговор, в ходе которого он вдруг использует два ключевых слова: Бруклин и мусор. В этот момент лейтенант невзначай вынимает из кармана ключи и, будто скучая, позванивает ими.

Лейтенант полез рукой в левый карман и достал кольцо с ключами. Он пристально посмотрел на Джо, бряцая ключами у того перед носом.

— Вот так, сэр. Теперь отзыв. В левом кармане вашего поношеного пиджака лежит свёрнутое издание популярного лондонского еженедельника. Вы берёте его в правую руку и обмахиваетесь, будто веером. Лейтенант удовлетворен отзывом, и забирает у вас журнал. Хорошо, сэр, номер журнала тот самый, не так ли?

Джо протянул ему журнал.

— Да, однако год издания не оговаривали и я, из экономии, украл его в библиотеке.

На обложке журнала объявлял о долгожданном мире Чемберлен.

— Превосходно, сэр. Убедились? Оно, конечно, можно было и сразу так сделать, но это, понимаете ли, скучно.

Они продолжили путь и скоро подошли к ангару.

— Ну, вот мы и пришли, здесь нас дожидается верный шпионский скакун.

Лейтенант открыл дверь ангара, подошёл к маленькому древнеегипетскому фургончику и гордо стал рядом с ним.

Во весь кремового цвета бок фургона была разбрызгана яркая зелёная надпись:

ЖИРНАЯ РЫБА АХМАДА & ЛЕВАНТИНСКИЕ ЧИПСЫ

Лейтенант проследил за взглядом Джо.

— Умно? Широко известный в узких кругах экипаж. Путает врага и заставляет свиней думать, что мы в бизнесе доставки (что в некотором смысле правда). Дело в том, что никакая осторожность не лишняя, когда отбываешь наказание в шпионской профессии. Не только острое наблюдение в любые времена, но и чем острее наблюдение, тем лучше времена — вот мой девиз.

* * *

Как только они забрались в кабину, лейтенант пошарил по коленям Джо, нащупывая его руку, и, найдя, с энтузиазмом затряс.

— Моё имя — Вивиан, сэр, и, несмотря на бравый внешний вид, я не кадровый военный. В штатской жизни я был археологом. Подземным кротом, так сказать. Вам наверняка доводилось уже сталкиваться с людьми, увлечёнными прошлым. Нам в руки попадает расколотый горшок — мусор — и глаза наши загораются! Я кое-что копал здесь перед самой войной и случайно попал в это шоу.

— О, понимаю.

— Да, сэр, от фараонов — прямо в современность. Короче говоря, всё началось так: немцы поняли, что выросло новое поколение молодых мужчин и пришло время дать ему шанс. Ещё одна война, чорт возьми. Я, естественно, сразу же явился властям. Вивиан здесь, сказал я и продолжил, что буду счастлив носить винтовку в любой траншее, в какую пошлют. Но они только взглянули на мой послужной список — на опыт раскопок — и отправили меня в один из кабинетов, что скрыты в здании около ворот королевы Анны. «Видишь ли, старый конь, — сказал мне там генерал в штатском, — мы не можем позволить тебе слоняться по грязи Фландрии, как какому-то быдлу, ты слишком ценен для этого. Мы просто обязаны предложить тебе то, что те, снаружи, называют разведкой. Что скажешь?» — Вивиан пошевелил бровями. — Нет нужды говорить, сэр, что мой ответ был очевиден: «Просто дайте мне точку отсчёта, от которой искать Мата Хари — и я весь с вами, в тени». Тогда генерал сердечно пожал мою руку и пробормотал: «Хорошее шоу, старый фрукт. И теперь, когда ты официально секретный агент, Вив-старый конь, Вивви-мой мальчик, теперь, когда ты тайный шпион, как и все мы, — добавил генерал, — первое, что тебе нужно сделать, это выйти через заднюю дверь и увидеться с C».

— И что? — спросил Джо.

Вивиан усмехнулся.

— Ну, я, как было указано, вышел на улицу через заднюю дверь, нашёл нужный адрес в некоем переулке, поднялся по лестнице к двери без таблички, и сразу же прямо перед собой увидел секретного начальника секретной службы — C, как мы его называем. С сидел в кресле, повёрнутом к стене, сохраняя тайну личности. Ну, я сразу понял, что это чертовски умный парень, наш старый добрый С. Так вот, я улыбнулся ему в спину и доложил: «Вив, секретный агент империи, прибыл. Всегда готов!». После чего старый добрый C сказал: «Смотри сюда, Вив, Си здесь». — Вивиан заржал. — Или, возможно, шеф сказал: «С здесь, Вив, С здесь». Или это было: «Смотри сюда, Вив, смотри сюда».

— Дельфийский оракул.

Вивиан кивнул.

— Вы начинаете улыбаться, сэр. Однако продолжу: «Вив? — пробормотал C, обращаясь к стене, — Пожалуйста, слушайте внимательно, потому что я не стану повторять. Суэцкий канал в опасности, а это жизненно важная артерия Империи, и нам нужен надёжный человек, чтобы не сводить с него глаз. Возьмите чёрную таблетку на столе позади меня, она содержит цианистый калий — это на всякий случай». И вот ещё что, сэр: всё то время, пока С говорил со мной, он, похоже, вязал.

— Вязал? — спросил Джо.

Вивиан усмехнулся.

— Да, сэр. Спицы судьбы, полагаю. Затем я прошёл интенсивную подготовку по скрытности, изуверству и коварству, а также быстрый курс по подделке документов, и вот — я шпион. Вивиан Аравийский…

* * *

Он напел мелодию из оперетты Оффенбаха и завёл мотор. На пассажиров обрушился громоподобный рёв. Вивиан усмехнулся, и прокричал:

— Прошу прощения за это, сэр. Дырка в выхлопе. Заметил только вчера. Не было времени отдать обезьянам-ремонтникам.

— O кей.

— Что?

— Всё путём, — крикнул Джо.

Чтобы быть услышанным, он прислонился к Вивиану, и когда Джо снова откинулся на спинку сиденья, бумажник Вивиана поменял владельца.

— Тогда поехали, сэр.

Раздался яростный скрежет коробки передач, и маленький фургон понёсся по взлетно-посадочной полосе; резина его мягких шин для езды по пескам дико визжала. Вивиан засмеялся. Джо уставился на него. Впечатляющие моржовые усы Вивиана на ветру отошли от лица, обнажив ткань с изнанки. Выражение лица с тонкой линией клея над верхней губой казалось опасно близким к сумасшествию.

Вскоре фургон уже подъезжал к сторожевой будке у ворот. Вивиан начал тормозить.

— Приближается проверка, — закричал он. — Прикиньтесь идиотом, сэр, а я разберусь с этими обезумевшими от солнца болванами.

Они остановились. Несколько жандармов стояли перед будкой часового с чашками в руках. Когда один из них подошёл к фургону, Вивиан перегнулся в окно и понюхал его чашку.

— Чай, — крикнул он Джо, и вновь повернулся к жандарму. — Этот бедно одетый парень — янки, который пришёл, чтобы выиграть для нас войну.

Жандарм изучил карточку, которую дал ему Вивиан.

— Что это за хрень? — спросил он.

— Что случилось, мой дорогой друг?

Жандарм зачитал вслух:

«Предъявите этот купон в кабаре „Кит-Кат“ и получите один напиток бесплатно. Просто скажите, что вас послал Ахмад, и не пожалеете. Запомните только волшебные в древней стране пирамид слова: „МЕНЯ ПОСЛАЛ АХМАД“. (У Ахмада есть и особые купоны. Он всегда рад исполнить ваши мечты. Мумии доступны по спецзаказу)».

Жандарм уставился на смеющегося Вивиана.

— Не тот карман, что надо. Сейчас.

Вивиан пошарил в другом кармане и извлёк пропуск.

— А купон оставьте себе, вам он нужнее.

Они покинули аэропорт и встали в длинную очередь грузовиков, ползущую в Каир.

Прежде чем фургон хоть сколько-нибудь продвинулся, Вивиан снова начал кричать:

— Теперь, я знаю, вы умираете от желания спросить меня, сэр. Что насчёт местных жителей, не так ли? Другие парни могут сражаться с налившимися пивом немцами и останавливать танки, но шпион должен двигаться через пустыню, как рыба сквозь воду, не так ли? Что сказать о местных жителях, сэр? Как гласит история, тысячи людей, строивших пирамиды, питались исключительно луком, чесноком и редиской. — Вивиан громко рыгнул. — Вонь — вот слово, которое я имею в виду. Без сомнения, строителей пирамид сожгли лук, чеснок и редиска. Но прошедшие тысячи лет не сделали дыхание простых египтян слаще. Это вводит вас в курс дела, даёт атмосферу, не так ли?

Они свернули с шоссе и поехали по людным улицам. Вивиан всё время сигналил, махал в окно и улыбался массам людей.

— Чертовы свиньи! — вдруг завопил он краем рта. — Они выглядят бесполыми, но они хитрые, хитрые.

Джо недоумевал. Фургон всё медленнее и медленнее продвигался сквозь толпу, пока не пришлось вовсе остановиться. В то время как Вивиан был повернут лицом к Джо, в окно прямо за Вивианом засунул голову араб. Сначала он с любопытством изучил внутренности фургона. Затем пристально взглянул на затылок Вивиана и убрал свою голову. Через мгновение за окном появилась небольшая доска с меловой надписью:

— Я МАРКСИСТСКИЙ НЕМОЙ МУСУЛЬМАНИН. ДАЙТЕ МНЕ НА ПОЕСТЬ, НО, ПОЖАЛУЙСТА, ПРИДЕРЖИ СОЛЬ. Я НА БЕССОЛЕВОЙ ДИЕТЕ. ХВАЛА АЛЛАХУ И МАРКСУ, ВСЯ ВЛАСТЬ ЗА МУХАММЕДА И СТАЛИНА. БЛАГОДАРЯ.

— Гнусные люди, — кричал Вивиан, не зная, что сзади стоит и всё слышит араб, — Ворьё! — он взвизгнул. — Их пальцы всегда в движении, сэр, никогда не забывайте об этом.

Доска исчезла, и скоро вновь задралась вверх:

— ТЫ ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ ПОМОЩЬ МНЕ, ПОТОМУ ЧТО Я ТЕМНОКОЖАЯ?

— Я уже говорил это раньше и скажу ещё раз, — кричал Вивиан. — Очень неосторожно тереться здесь плечами.

Араб выглядел убито. Доска упала и снова поднялась:

— К ЧОРТУ ТВОИ ДЕНЬГИ, ЖИРНАЯ КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ РЫБА.

Вивиан пристально смотрел на Джо.

— Другими словами, остерегайтесь свиней. Поняли, сэр?

* * *

Через некоторое время они смогли ехать дальше и вскоре остановились на тихой, когда Вивиан заглушил двигатель, улице. Джо сидел, завороженно слушая шумы города.

— Мы на месте, сэр.

— Очень хорошо, Вивиан. А где именно?

— Улица Лепсия, или Клапсия.[18] Район, опозоренный временем, сэр, хорошо известный романтическим путешественникам как Коптский квартал, а также как Старый Каир, но жителям города известный просто как «трущобы».

— Спасибо, что подбросили, Вивиан.

— Вам спасибо, сэр, за то, что составили мне компанию. Нам, фронтовым товарищам, надо успевать жить полной жизнью, когда мы не в окопах. — Вивиан философски помахал рукой; жест, по-видимому, должен был закончиться вдумчивым перебором усов. Но вместо этого Вивиан нашёл оба уса на одной стороне лица. Он вернул их на место и усмехнулся. — Шпионаж, сэр, странная и смертельная игра. Теперь, если вы пройдёте немного вперёд и спуститесь вниз по следующему переулку, то выйдете к невзрачному строению под названием «Отель Вавилон». Номера этого отеля, а в прошлом — дома терпимости, использовали для кратких поебушек во время сиесты неудавшиеся коммерческие агенты и бедные клерки. Но то было раньше, сэр. Теперь «Отель Вавилон» служит укрытием для транзитных шпионов, таких же странствующих рыцарей, как вы.

— Давайте ближе к делу, Вивиан.

— Действительно, сэр, сейчас. В полумраке холла вы найдёте хранителя ключей, грузного египтянина в соломенной шляпе, такой, которую в гражданских кругах называют канапе. Зовут его Ахмад. Он будет читать газету. Вы можете хлопнуть по звонку на стойке, если хотите, и всё, что вам далее придётся сделать, это сказать, что вас послал мистер Блетчли.

— Блетчли, вы говорите?

— Совершенно верно, сэр. Блетчли, в нашем фильме он актёр заднего плана, который как садовник опрыскивает листья пальм или как билетёр проверяет билеты у таких пассажиров, как вы. Он весьма скрытен, наш Блетчли. Но в этом вы убедитесь сами.

— Теперь-то всё, Вивиан?

— Немного терпения, сэр. После того как вы понежитесь в однозвёздной вавилонской ванне, наденете городскую одежду и сожжёте эти лохмотья, к вам придёт один из наших товарищей-шпионов.

— Когда его ждать?

— Не далее как сегодня вечером я представлю вас друг другу. Всё ясно, сэр?

Прежде чем Джо добрался до переулка, фургон уже прогремел по улице Лепсия, или Клапсия, в противоположном направлении. На углу Джо остановился прикурить сигарету и заодно прошерстить бумажник Вивиана. Внимание Джо привлёк телефонный номер, записанный химическим карандашом индийскими цифрами на упаковке презервативов.

«Что ж, неплохое начало», — подумал он.

* * *

Отель Вавилон оказался узким строением в четыре или пять этажей. Краска на фасаде облупилась, входная дверь была распахнута. Швейцара не имелось, и вместо человека узкий вход караулил турникет со счётчиком.

За стойкой на высоком табурете сидел и сквозь очки в роговой оправе глядел на газету египетский Иван Поддубный. На нём была плоская соломенная шляпа, и он, несомненно, слышал шаги Джо в коридоре, но не потрудился оторвать взгляд от газеты.

— Меня прислал мистер Блетчли, — сказал Джо.

Египтянин, не поднимая глаз, протянул руку к стене позади и снял с крючка один из ключей.

— Верхний этаж. Это самый тихий номер, а также и самый большой. Если вы там рядом с дверью случайно углядите шелковый шнур для вызова горничной, то не утруждайте себя. Здесь нет горничной со времён Первой мировой.

— Понятно. Мистер Блетчли также сказал, что вы могли бы кое-что для меня достать.

Грузный египтянин наконец глянул на Джо, и слегка раздражённо произнёс:

— Ну, я могу попробовать, но лучше вечером, вы же понимаете. Вообще-то говоря, такие люди сейчас ещё только ложатся спать.

— Я имел в виду бутылку виски и завтрак.

— О. Английский завтрак?

— Да, если можно.

— Это займёт около получаса. Тут рядом готовит еду навынос одна женщина (некогда, исполняя «танец живота», она кормила этим свой живот), она изобразит «английский завтрак». А виски я могу принести через несколько минут.

— То, что нужно.

— Я позабочусь об этом. Три стука — виски, два — завтрак.

Джо повернулся к лестнице и остановился, ему в голову только что пришла некая мысль.

— Кстати, у вас случайно нет свободного номера на первом этаже? Высота меня беспокоит.

Грузный египтянин потянулся за другим ключом.

— Есть на втором. Номер поменьше, но столь же тихий.

Джо поднялся по лестнице и нашёл нужную дверь в задней части здания, вдали от улицы. Коридор был пуст и Джо присел, чтобы заглянуть в замочную скважину. Увидел там край узкой кровати, стул, стол. Окно напротив двери закрывали тростниковые жалюзи. Джо осторожно отпер дверь и уронил ключ в карман. Затем поднял чемодан и прижал к груди. Повернул ручку.

Распахнул дверь и пронёсся через комнату, швырнув чемодан в окно. Жалюзи унесло с чемоданом, а Джо нырнул следом, кубарем прокатившись по мягкой земле.

В покинутом номере что-то глухо рвануло. Джо сразу же вскочил и осмотрелся по сторонам. Он стоял в маленьком дворике, в который выходили две двери. Та, что была за спиной Джо, вела обратно в «отель Вавилон». Джо поднял чемодан и по прямой пересёк дворик. Там надавил ручку двери, она открылась.

Лестница за этой дверью вела вниз к ещё одной незапертой двери.

Джо очутился в узком подвале с низким потолком и ещё одним входом-выходом с другой стороны подвала. Посреди помещения за столом сидел человек и читал газету. Над головой его горела одинокая лампочка от патрона которой свисал электрический шнур, подсоединённый к спирали электроплитки. На ней парил чайник, а рядом на столе расположились заварник со сколотым носиком и несколько помятых металлических чашек. Джо опустился на стул и отряхнул грязь, что принёс со двора.

— Блетчли?

Мужчина продолжал читать свою газету, спрятавшись за ней.

— Верно.

— Что сейчас взорвалось там, наверху?

— О, всего лишь хлопушка. Конечно, это могла быть и бомба.

— Конечно. А это ваша стандартная процедура?

— Можно и так сказать.

— И к чему эта игра?

— Это не игра, они просто хотят знать, годитесь ли вы. Для любителей в отеле нет свободных номеров.

— Гожусь ли? Ладно. Тогда такой вопрос: зачем встречать меня в аэропорту вы отправили сумасшедшего?

Человек, известный как Блетчли, глянул поверх газеты, показав один только глаз. Джо показалось, что в глазу этом блеснула слеза.

Но голова снова скрылась за газетой, и Джо не успел понять, что это было.

«Он плачет? — задумался Джо. — Чего это он прячется?»

— Вивиан, должно быть, этим утром просто был в приподнятом настроении, — сказал человек, известный как Блетчли. — На гражданке он служил актёром мюзик-холла и, когда ему это взбредёт в голову, может устроить настоящее шоу. Чашечку чая?

— Не откажусь.

Чайник исчез за поднятой газетой.

— Сколько сахара?

— Нисколько.

— Это просто сахар.

— Верю, но я не употребляю сладкого.

— Получаете достаточно с выпивкой, да?

— Что-то вроде того.

Из-за газеты высунулась рука с металлической чашкой. Пожухлая рука, слегка дрожащая. Джо взял чашку и обжёгся о металл. Отставил чашку и подул на неё.

— Вы заминировали все комнаты наверху?

— Нет, только две. Задние комнаты на первых двух этажах. Если выскочить в окно из любой другой комнаты, можно запросто переломать кости, а то и свернуть шею. Я не предполагал, что вы окажетесь где-то ещё, кроме как там, где вы и оказались.

— Ну, это имеет смысл, — сказал Джо.

— Так и есть. Теперь, полагаю, вам надо поспать после перелёта. Вы не ушиблись?

— Нет.

— Это хорошо. Они бы не хотели, чтобы с вами что-то случилось до того, как вы приступите к работе.

— Ешё бы. Скажите, а этот подвал ваш обычный офис или просто прифронтовая землянка?

Газета зашуршала, но голова не появилась. На мгновение за столом воцарилась тишина.

«Какой недружелюбный трактирщик», — подумал Джо.

— Послушайте, — сказал голос из-за газеты. — У вас нет причин принимать это близко к сердцу, но вы должны сообразить, что вы для меня не какой-то особенный. Я не знаю, кто вы и какое у вас задание, и мне всё равно. Это не входит в мои обязанности. Я делаю то, что от меня требуется; и того же от вас ожидает Монастырь. Если мне приказывают заложить мину, я её закладываю. А если вы ищете общения, то можете испытать свою удачу на улицах. Для меня бизнес есть бизнес. Ясно?

— Яснее некуда, — сказал Джо.

— Вот и славно. Встретимся здесь снова в девять вечера.

Джо опять попробовал отхлебнуть чай, но металлическая чашка все ещё была слишком горячей. Он встал.

— Блетчли, вы случайно не знаете человека по имени Стерн?

— Не лично, он птица не моего полёта. Я просто председатель монастырского Комитета по прибытию и отъезду. Выйдете через другую дверь, она ведёт в переулок. Повернёте направо и попадёте на улицу. А там опять направо. Приятных снов.

Джо направился к лестнице. На полпути он притормозил и оглянулся на поднятую газету.

— Кстати, вы не вернёте Вивиану бумажник? Он почти пуст, но владельцу может быть ценен. — Джо выложил кошелёк на стол. — А кто такая Синтия?

Один глаз Блетчли появился над газетой.

— Кто бы это мог быть?

— Это маленькая «моя прелесть» по имени Синтия. В бумажнике есть её имя и номер телефона.

Блетчли заглянул в бумажник.

— И кого ****, кого ебёт Вивиан?

— Не знаю, я подумал, что вам может быть интересно. Номер телефона Синтии почти такой же как тот, который мне дали на экстренный случай. Я имею в виду, что если один из ваших арлекинов развлекается с одной из ваших же коломбин без вашего ведома и инцест остаётся в семье, то это неважно. Но, наверно, папе всё же следует знать.

Блетчли промолчал. Единственный видимый Джо слезящийся глаз его продолжал помаргивая смотреть поверх газеты.

* * *

Джо вышел на улицу, остановился в лучах утреннего солнца, глубоко вздохнул и подумал:

«По крайней мере, после такого-то начала, дальше должно стать лучше».

И, беззаботно насвистывая, вновь вошёл в отель «Вавилон» с главного входа. Ахмад сразу же оторвался от газеты.

— Доброе утро, — сказал Джо.

Ахмад уставился на него и озадаченно выдал:

— Вы удивительные люди.

Джо улыбнулся.

— Мы? Почему во множественном числе?

— Из-за вашей маскировки. Могу поклясться, что здесь только что был ваш двойник.

Джо улыбнулся шире.

— А этот мой двойник, он направился наверх, не так ли?

— Да, на второй этаж. Не более десяти минут назад.

— И сильно нуждался в виски?

Ахмад поднял бутылку.

— Вот оно. Я как раз собирался отнести.

— Ну, нет необходимости идти в поход вдвоём. Я сам прослежу, чтобы он всё выпил. Нам с ним нужно кое-что обсудить тет-а-тет.

Джо забрал бутылку у Ахмада из рук.

— Подождите минутку, — сказал Ахмад. — Вы действительно его двойник, или тот же самый человек?

— Это зависит от точки зрения, — ответил Джо. — Мы оба занимаем одну и ту же голову, но это не значит, что мы всё время думаем одинаково. Тот, что сейчас в номере наверху, склонен много слушать и держать свои мысли при себе, в то время как я… у меня душа нараспашку.

Мрачные черты лица Ахмада медленно разгладила застенчивая улыбка.

— А, понятно.

«Шпионы — они такие, — думал он, — Тем более эти, которые транзитом. Из Бедлама в Кащенко».

— Чудесно, — кивнул Джо. — И, кстати, разве не прекраснейшее сегодня утро; здесь, в Та-Кем?[19]

Ахмад смутился.

— Вы всё время по-разному это повторяете, но о чём вы? О погоде?

— Ну да.

— Так погода здесь всегда одинаковая.

— И это вполне может быть, но я-то не каждый раз имею в виду одно и тоже.

— И что это значит?

— Только то, что мне нравятся пустыня и солнце, — сказал Джо. — И я думаю, что мне понравится Коптский квартал, также известный как Старый Каир. И, вероятно, это захудалое место, которое вы называете «Отель Вавилон», и, вероятно, Вивиан тоже. Но не Блетчли. Что ж, всё разом не может быть идеально.

Ахмад пошевелился, глядя на Джо.

— Я знаю Блетчли, конечно, но кто такая Вивиан? — Джо описал его, Ахмад покачал головой. — Я никогда не видел никого подобного.

— Не видел?

— Нет. И никогда не слышал ни о ком по имени Вивиан.

— Верю. А это единственный «Отель Вавилон» в квартале?

— Единственный в Египте!

— И ваше имя Ахмад, не так ли?

Ахмад улыбнулся.

— В этом нет никаких сомнений. Я ношу это имя всю свою жизнь.

— Так. Полагаю, для начала фактов более чем достаточно. Слишком много фактов за один раз может только запутать. Итак, доброго вам утра, а нам — спокойной ночи.

Джо рассмеялся и, с бутылкой виски в руке, направился к лестнице.

— А завтрак?

— Непременно, как только будет готов. Два стука, я буду ждать.

Джо, насвистывая, пошёл вверх. Ахмад наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду, а затем опустился на карачки за стойкой, в каковом положении Джо, — когда вошёл в отель во второй раз, — чуть-чуть его не застал. Ахмад решил, что придется ему теперь быть осторожнее, раз в «Вавилоне» остановился гость.

Улыбка моны Лизы проявилась на лице Ахмада, когда он в стене за прилавком тихо открыл секретную панель.

* * *

Высоко среди пустынных гор, в древней крепости, известной как «Монастырь», по последним крутым ступеням спиральной лестницы поднимался монах. Поднялся. Постучал в деревянную дверь. Подождал, мысленно считая до двенадцати. Повернул толстую железную ручку. И прошёл внутрь.

Маленькая круглая комната в башне когда-то служила смотровой площадкой. Толстую кладку стен, открывая вид на пустыню, через регулярные промежутки прорезали узкие щели-бойницы. Крошечные лучики яркого солнца сверлили пыльные тени маленькой комнаты, которая была всё ещё мрачна в этот ранний час, несмотря на ослепительный уже свет снаружи.

Однорукий человек, одетый в безукоризненно накрахмаленные хаки, стоял близко к одной из щелей в дальней стене. Стоял выпрямившись как на параде и, казалось, прозревал сквозь пески Западной пустыни и видел наступающих где-то там немцев.

Монах ждал. Через мгновение откуда-то снизу по древней крепости поднялся тусклый ритм органной музыки. Однорукий наконец повернулся лицом к монаху.

— О, это ты. Что у тебя?

Монах протянул настоятелю лист бумаги, тот быстро прочитал послание и снова повернулся к пустыне.

— Итак, — пробормотал он, — наша новая «пурпурная семёрка» наконец-то на месте и готова начать…

Он улыбнулся, скрывая лицо от монаха.

— Кто встретил армянина в аэропорту?

— Актёр, сэр. Англичанин по имени Лиффи. Статист. Встретил самолет и отвёз армянина прямо в гостиницу «Вавилон».

Однорукий засмеялся.

— Для армянина, несомненно, получилось странное первое знакомство с Каиром. Ему многое предстоит узнать, а вот чтобы сделать это, времени не так много. Карты выложены для брифинга?

— Да, сэр.

— Я спущусь через десять минут.

— Да, сэр.

— Это всё.

— Есть, сэр.

Монах щёлкнул каблуками и, тихо закрыв за собой дверь, вышел. Органная музыка из глубин монастыря взлетала и разливалась всё громче, наполняя комнату гулким эхом.

— Стерн, — пробормотал однорукий, — Теперь мы, наконец, покончим с этим предателем, и Роммель больше не сможет предугадывать каждый наш шаг до того как мы его сделаем… Но мы должны быть дотошными, не совершать ошибок. Да, без ошибок.

Он прищурил глаза и чувственно погладил толстую средневековую кладку — защиту от беспощадного блеска пустыни под солнцем.

— 5 —

Лиффи

Несколько дней спустя Джо сидел на подоконнике в номере отеля и смотрел в темноту, как вдруг в дверь постучали, однако так тихо, что он едва расслышал.

«Два стука — еда и три — выпивка», хотя сегодня он Ахмада ни о чём не просил. Джо подошёл к двери и открыл, держа одну руку в кармане.

Посреди коридора стоял мужчина, невзрачный, не молодой и не старый, бог весть какой национальности. Взгляд его метался, он шевелил губами, дёргался и почёсывался. Ещё он непрестанно кривил лицо: то хмурился, то улыбался неуверенным изгибом губ.

Джо ошарашенно уставился на него.

«Изо всех ртов что я видел, у этого товарища самый необычный, — подумал он, — самый живой».

Незнакомец перебирал ногами и то слегка приседал, то вставал на цыпочки. Затем он явно запаниковал и отступил дальше по коридору, ни разу не взглянув прямо, а всё время смущённо глядя в пол.

«Комок оголённых нервов», — подумал Джо.

Незнакомец что-то пробормотал и усмехнулся, качая головой, как будто его сдерживало какое-то непреодолимое сомнение.

Даже размер пришельца, казалось, менялся, пока он шарашился по коридору вперёд-назад; то увеличивался, когда этот топотун приближался, раздвигая локти и вытягивая голову вперед, то уменьшался, когда сжимался в себя.

«Туда-сюда, как будто маленький катер мечется по тёмным водам ночного Нила. — Подобрал метафору Джо. — Но что это за фрукт?»

Руки незнакомца были заняты несколькими бумажными пакетами — со снедью, по-видимому. Наконец он сделал шаг вперёд, вновь попытался изобразить улыбку и прохрипел:

— Аааа? Грааа…

Джо он показался безобидным.

— Я могу вам помочь? — Джо отобрал у немтыря, пока не рассыпались, пару пакетов и занёс в номер. Мужчина всё ещё стоял в коридоре, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Вы не хотите войти?

Посетитель неуверенно шагнул вперёд и пробормотал:

— Вы не узнаёте меня, не так ли?

— Не узнаю. А должен?

— Полагаю, нет. Быть признанным самим собой — вот что важно.

— Простите?

— Это моя вечная беда — никто не спросит автограф.

Он выглядел таким несчастным, смущённо шоркая ногой по ковру, что Джо пришлось сдержать желание обнять его. Вместо этого он выудил из рук мужчины последний бумажный пакет и положил на стол.

Затем коснулся руки незнакомца.

— Кто вы такой?

Незнакомец робко взглянул и вновь опустил глаза.

— Я экскурсовод, провожу экскурсии по этой улице, — прошептал он, — Законный бизнес, хотя, честно говоря, дела не идут с начала войны. Прошедшей войны, не этой. Но тем не менее…

— Да?

Незнакомец глубоко вздохнул.

— …но, тем не менее, улица Клапсиус всемирно известна среди тех, кто ищет тайну жизни. Эту улицу многие и многие философы считали оазисом душ. И знаете, почему эта улица более значима, чем Сфинкс, пирамиды и даже Нил?

— Почему?

— Из-за гудения. Разгадка очень проста, не так ли?

Джо уставился на незнакомца.

— Вы сказали, «гудение»?[20]

— Верно, — пробормотал незнакомец, — я говорю о вибрациях. Видите ли, на этой улице прежде водились невероятно мудрые шлюхи, они завораживали клиентов своими напевами. Настолько завораживали, что теперь нет ничего необычного в том, чтобы встретить в любом уголке земного шара некогда сильных, уверенных в себе мужчин, философски свернувшихся калачиком прямо на мостовой и неспособных подобрать слюни. Напетые шлюхами силлогизмы перевернули мировосприятие клиентов, оставив от их прежних «я» шелуху… — Незнакомец сверкнул краткой улыбкой. — Европейцы уверены, что первые мистические места, в которых работают вибрации, были обнаружены в Болонье примерно в начале XIV века, что и привело к Возрождению. Но на самом деле, как и история большинства вещей связанных с развитием цивилизации, история таких мест уходит в глубь времён гораздо дальше, чем обычно принято считать. На этой самой улице традиция гудения восходит к тому периоду, который в Европе называют «тёмными веками». Здесь, на Востоке, в ту пору было не так темно, как в странах Запада, и учёные продолжали изучать сказки «Тысяча и одной ночи» и делиться своими высокоинтеллектуальными выводами… Вы знакомы, наверное, с этим произведением литературы?

Джо ошарашенно произнёс:

— Конечно я слышал о нём, да.

Мелькнула другая улыбка, менее нервная чем раньше.

— Хорошо. Тогда вы наверняка знаете, что арабы позаимствовали «Ночи» у персов, которые, в свою очередь, услышали их в Индии… Это интригует, не так ли? Представление о просвещённом Востоке не стыкуется с примитивным гудением, эхом отдающемся вверх по стреле времени из неведомой дали туманных веков Древней Индии? Честно говоря, до того как мне открылась истина, мысли о зарождении всех этих странных наречий там, на субконтиненте наших душ, просто изводили меня. Теперь, когда я знаю, я вижу, что это была действительно блестящая инновация индийцев — слияние гудения с цивилизационным импульсом… Дьявольские факиры… — Незнакомец вскинул голову и фыркнул, какая-то развратная мистика ползала по его лицу. — Но признайте, — он вдруг возбуждённо взревел. — Разве это не открытие, что человек и «Ом»[21] переплетены гораздо более тесно, чем кто-либо подозревал до меня? Что повторять одно — значит тайно повторять другое? Что индийские мудрецы давно обнаружили этот поразительный способ помочь колоколам души и колоколам плоти звучать одновременно? Что душа и тело таким образом, вопреки западной мысли, разговаривают друг с другом не только в мистических книжках, но и на самом деле? Что вся человеческая история может быть таким образом сведена в одну глубокую фразу? Что всё дело в том, что человек ищет свой настоящий дом? Иными словами: фром хумммм туумммм[22]. И вот, наконец — тухумммм[23]…

Джо уставился на него. Гудящий звук продолжался и продолжался. С маниакальной усмешкой на лице, незнакомец двигал всем телом в монотонном ритме, ободряя кивками и завораживая Джо.

Пустив ветры, Джо смог выбраться из транса.

— Но это экстраординарно, — пробормотал он.

— Правда? — спросил незнакомец. — Убедились? Время чудес никуда не ушло.

Джо засмеялся.

— Как вы сказали, вас зовут?

Улыбка мужчины мгновенно исчезла. Глядя на Джо с чрезвычайно серьёзным выражением лица, он откашлялся.

— Я не сказал, но меня зовут Вивиан и это я привёз вас из аэропорта, простите.

Вивиан покраснел, его руки заметались в волнении. Джо засмеялся и тепло пожал ему руку.

— Вивиан? Это действительно вы? Вас не узнать без парика, теннисок и леопардовой шкуры. Мне приятно видеть вас снова.

Вивиан немного отступил, выглядя ещё более смущённым, чем когда впервые вошёл в комнату.

— Правда? Вы не сердитесь на меня?

— Нет. Конечно же, нет. Почему я должен сердиться?

— Из-за моего тогдашнего поведения. Но простите, это была роль, роль. Когда я встречаю новичка, я должен играть какую-то экзотическую роль… Я так думаю… и иногда я теряю контроль над собой и взрываюсь во всех направлениях. Это временное безумие.

— Забудьте об этом, Вивиан. В любом случае, уместнее вам сердиться на меня.

Вивиан растерялся.

— Мне? За что?

— Из-за Синтии. Надеюсь, вы понимаете, что мой поступок не имеет к вам лично никакого отношения. Это только бизнес. И для меня, и для Блетчли.

Вивиан вздохнул.

— Ах да, Блетчли, кто же ещё. Я так и подумал, когда она сегодня мне не дала. «Бизнес есть бизнес, не принимайте это близко к сердцу», любит говорить Блетчли. Но какая это ерунда; конечно я приму это близко к сердцу. Ведь именно моя единственная жизнь вянет как урюк в этом сухом, чёрством, чортовом бизнесе. Вы не возражаете, если я присяду? Ноги болят.

— Конечно, Вивиан, выбирайте: кровать или единственный стул?

Вивиан уселся на кровать и снял туфли. Тяжело вздохнув, он умял подушку, накрыл её курткой и лёг, задрав на подушку ноги. Некоторое время разглядывал облупившуюся краску на потолке, затем закрыл глаза.

— Слетел с катушек, — пробормотал он. — Я всегда стараюсь поднять ноги над головой, чтобы увеличить приток крови к мозгу. Это моя астма тормозит меня, и самое странное, что у меня её не было, пока я не приехал в Египет, можете себе представить? Общеизвестно, климат пустыни должен лечить такие вещи, а не вызывать их. Но что поделать? судьба, жизнь, весь этот блюз. Да, похоже на блюз. Такой ритм я слышу. — Вивиан слабо улыбнулся, затем со стоном ощупал свое горло. — О, это тело, этот хрипящий джаз-бэнд души. — Он открыл глаза и засмеялся. — Но оставим музыку в стороне, позвольте мне сразу сказать вам, что я пришёл не по работе. Я здесь, чтобы извиниться, и теперь я — это только я, и ничего больше. Вы голодны?

— Голоден, Вивиан. Я как раз думал уходить, когда вы постучали.

— Значит я вовремя. Там в пакетах жареная курица, а также хлеб и немного вина, чтобы попытаться помочь вам забыть нашу первую встречу. Курица должена быть весьма вкусна; я покупаю здесь у женщины, в молодости зарабатывавшей танцем живота, знакомой Ахмада. Кстати, это именно она давным-давно рассказала мне о местной традиции гудения. Вино немецкое, должно быть неплохим. Одна из групп наших коммандос не более недели назад взяла его в плен из личного фургона Роммеля. — Вивиан нахмурился. — Но, возможно, вы захотите сохранить вино для лучшего случая. Вы не раните мои чувства, если решите поступить так. «Я привык к пощёчинам, пинкам и ударам судьбы», как говорил Пьетро Белькампо.

— Сегодня подходящий случай для вина, Вивиан.

Джо достал штопор. Вивиан облегчённо улыбнулся и замурлыкал популярную мелодию.

— Кстати, Вивиан — это ваше настоящее имя? Ахмад утверждает, что никогда не слышал такого имени, и по описанию он вас не признал.

Вивиан нахмурился. Потом застонал.

— О, Ахмад правда так сказал?

— Да.

Вивиан повернулся на бок и, покусывая губы, грустно посмотрел на Джо.

— Это тяжёлый удар, — вздохнул он. — А с чего вы заинтересовались моим именем?

— Ну, я не знаю, Вивиан, просто посетила мысль. Но если вы не хотите об этом, давайте забудем, без обид.

— Забыть? Мои имя, фамилию, род?! Пожалуйста, рассмотрите меня внимательно. Мои черты лица. Разве я никого вам не напоминаю?

Пробка выскочила из бутылки.

— Ну, может быть, — сказал Джо. — Не могу сказать, что узнаю.

— А раньше? Когда мы ехали из аэропорта?

— Нет. Может… да нет.

— Даже совсем немного? Неужели в этом мире нет ничего, кроме пощечин, пинков и ударов!

— Подождите, — сказал Джо, — кажется, до меня дошло. Вивиан, говорите? Вивиан? Конечно! Точно. Поразительное сходство.

— Есть?

— О да, вы меня удивили, Вивиан МакБастион. Я не узнал вас сразу, потому что редко видел ваши изображения, фото. В индейской резервации не каждый день видишь людей такого уровня.

— Да уж.

— Ну, такое имя мне очень нравится, — сказал Джо. — Оно имеет привкус аристократической шотландской крепости, затаившейся в прохладном тумане и готовой отразить любое нападение.

Лёжа на спине, Вивиан мрачно улыбнулся в потолок.

— Да вы поэт. Но не спешите с выводами. В мире огромное количество путаницы и совпадений, и, боюсь, я играю в этом некоторую роль. Увы, это только верхняя шелуха. Готовы ли вы очистить луковицу?

— Конечно, почему бы и нет?

— Тогда приготовьтесь. Моё полное имя Вивиан МакБастион Ноул Лиффингсфорд-Плющ[24].

Вивиан нахмурился, и мрачно продолжил:

— Кроме того, я скажу вам, почему так замаскировался, что не узнать. Я не он.

— Вот те на!

— Я имею в виду, что это моё настоящее имя, но на самом деле это не я. Моего отца звали Лифшиц. Когда родители приехали в Англию из Германии, они решили изменить фамилию, как сделали Баттенберги, поэтому занялись перебором подходящих слогов, и появился Лиффингсфорд, прямо как у лидера тори. А для мягкости добавили «Плющ». Не думаю, что они в то время хорошо понимали английский.

— Знаю, как это бывает, — сказал Джо. — Я сам не понимал его толком, пока мне не исполнилось пятнадцать или шестнадцать.

— Так вот, перебравшись в Англию, они купили маленький магазинчик, уютное заведение в самом центре Лондона. Посчитали, что это удачное вложение средств. Англия, милая Англия, страна лавочников и так далее. Позже, когда я родился, они порылись в воскресных таблоидах, чтобы найти там имя для меня, и вот что отыскали. Но я их разочаровал. Они хотели, чтобы я стал дантистом.

— Родители…

— Все всегда звали меня «Мелиффи»[25], кроме моих матери, отца и Блетчли. Но Ахмад и все остальные здесь знают меня как Лиффи. Да, так вот, дантистом я не стал, зато стал клоуном, грустным клоуном. И это моя проблема.

* * *

— Потому что мир так печален, что мы обязаны смеяться, иначе мир станет ещё более опасным местом, чем сейчас. — Лиффи смущённо улыбнулся. — Как и многим, мне нравится притворяться, будто есть какое-то возвышенное объяснение личным причудам. По правде говоря, я стал грустным наверное потому, что много ночей перед войной провёл в залах ожидания железнодорожных вокзалов. Вы когда-нибудь замечали, что у людей, живущих ночью, нет костей? Хотя возможно, так только кажется из-за плохого освещения.

— И почему вы решили стать клоуном, Лиффи?

— Почему? Ну, я не думаю, что таким родился. Пародируя взрослых, я вскоре обнаружил, что мои ужимки могут заставить людей смеяться, а вызывая смех, я получаю сладкое. Так что я продолжал делать то, что приносило некоторое удовольствие, сладости. Вот так и началась моя карьера артиста и я как-то постепенно вошёл с ней во взрослую жизнь.

— Но вы не такой, как большинство людей, Лиффи.

— Не такой. Меня слишком долго носило по миру. — Лиффи улыбнулся. — Вы спросите, насколько долго? Не тот ли я странствующий из древности еврей? Мне самому иногда кажется, что эти мои странствия продолжаются двадцать пять веков. Иногда это пугает меня, и я боюсь быть ночью один. — Лиффи печально опустил глаза. — И я часто боюсь, — прошептал он. — Но есть и другая причина, которая не даёт мне быть таким как все. Чтобы подражать людям, нужно их понимать, и в этом моя проблема. Следует быть злым, чтобы преуспеть в этом мире, а если вы хотите преуспеть по-настоящему, надо попросту ненавидеть людей. Но как я могу кого-то ненавидеть, когда я знаю, что чувствуют люди? — Лиффи вздохнул. — Иногда мне хочется стать дантистом; появляется кариес, вы убираете его, и пришлёпываете на это место блестящее золото. Это польза, люди ждут в очереди, чтобы увидеть вас и назвать вас герр профессор доктор или Panzergroupcommander[26]. Но чтобы добиться успеха, нужно думать о людях как о зубах, как это делают нацисты. — Лиффи остановился перевести дыхание; в горле у него елозил астматический хрип. — Хотя это должна быть не просто ненависть, помогающая вам лично продвигаться вперёд и выше. Это сильное чувство, думаю, придётся назвать отвращением к самому себе. Вы обращали внимание, что люди, похоже, ненавидят нас, евреев, в зависимости от того, насколько они втайне противны самим себе? Не то чтобы не было бесчисленных причин, почему люди выбирают для ненависти евреев, а не самих себя. В конце концов, кто хочет ненавидеть себя? Кто бы не возненавидел кого-то другого, если есть кого?

— Вы видели много ненависти, Лиффи.

— Естественно, ведь я еврей. То есть, когда я не король старой Англии. Или шут. Или Святой Дух в какой-нибудь вневременной сказке о жизни, смерти и воскресении.

— Вы складываете всё в одну корзину, Лиффи.

— Это только потому, что я много странствовал и видел так много людей и мест, что не могу притворяться, будто мне легко выделять разные звуки мира или обманывать себя, считая их простыми «трали-вали», а не непредсказуемо сложными фугами… Ненавидеть еврея? Что может быть проще? Это же так просто — ненавидеть дерево или ветер или восход солнца. — Лиффи поднял глаза. Джо он показался вдруг очень маленьким и хрупким. — Но я слышу и простые, чистые звуки, Джо. Вы можете подумать, что я желчный человек, который видит в жизни только горькие вещи, а это совсем не так. Есть и хорошее, есть масса добрых людей, которые мне интересны. Просто сейчас, с войной и нацистами…

— Я понимаю, Лиффи.

— А вы? Вы? Могу я поделиться с вами тем, что чувствую на самом деле? — Лиффи улыбнулся смущенно. — Знаете, что я на самом деле чувствую в глубине души? Я чувствую, словно внутри меня, как по церковной ризе, вышиты золотые колокола и зёрнышки граната. — Лиффи улыбнулся. — И это ощущение даёт мне надежду, что я смогу идти дальше, что не убоюсь зла, как бы ни был тёмен путь впереди.

— Вы можете расшифровать их значение, Лиффи? Вы можете сказать мне, что означает золотой колокол? А гранат?

Лиффи опустил глаза.

— Да, — прошептал он. — Я постоянно чувствую всех людей разом. И вас, и каждого человека. Ибо мы — странные и чудесные создания, и звуки в наших душах столь же ясны, как звон золотого колокола. И на языке у нас, помимо сладости зёрен граната, выросшего под жарким солнцем, всегда есть привкус от праха земного. — Лиффи посмотрел сквозь потолок и улыбнулся. — Так что я не напрасно много бродил и играл много ролей, Джо. Жизнь — это удивительное благословение, и чем больше мы о ней узнаём, тем становимся богаче. Ковыляя в пыли, мы слышим звон золотых колоколов.

* * *

Тут Лиффи резко сел на кровати и засмеялся, сверкнув двумя идеальными рядами блестящих белых зубов. Затем пальцы его замерцали перед ртом, плечи обвисли, и он превратился в маленького сморщенного человечка, дряхлого и беззубого. Поднял вынутые изо рта зубные протезы и посмотрел на них, как кукловод двигая один, а затем другой.

Вниз пошла нижняя пластина. Смех.

Вверх пошла верхняя пластина. Трагедия.

Лиффи засунул протезы на место и посмотрел на Джо.

— Жубы, — сказал он и пошамкал ртом. — Зубы. Они фальшивые. Я тут намедни сформулировал «Закон Лиффи»; он гласит: хорошие зубы говорят о незрелости. Поразмыслите, и вы увидите, что я прав. У кого хорошие зубы? Догадались? Вот! Естественно, и мы с вами чьи-то дети. Даже самый мудрый человек в мире для родителей всё ещё мальчик. Но это не моя проблема, чужая; я отвлёкся. Так вот, я не мудрый, и пока не старый, а моя проблема — нерешаемая, навсегда. Это просто жопа!

— Вы достаточно практичны, Лиффи.

— Нет, недостаточно, как вы скоро убедитесь. «Я понимаю пользу практичности, но быть практичным мне никогда не хотелось. На самом деле, когда я изучаю себя, то прихожу к выводу, что фантазии всегда значили для меня больше, чем полезные знания». Это цитата. Вы знаете, кого я процитировал?

— Кого-то из охотников за Синей Птицей?

— Да, Эйнштейна. Кстати о птичках, моя Синтия теперь отказывается со мной спать. Потому что я втянул её в неприятности с начальством, с Блетчли.

— Мне очень жаль.

— О, она это переживёт. А вот как общение с ней аукнется мне? Синтия ждёт от Ближнего Востока романтики, поэтому хочет, чтобы в каждую нашу встречу я был кем-то другим, новым. Одну ночь я солдат из Бомбея, без ружья, копьём яростно атакующий Хайберский перевал, не снимая ботинок. А на следующую — арабский шейх, в одержимости своей борзой сукой катающийся по ковру. — Лиффи нахмурился, его настроение изменилось. — Романтизм? Воображение? Но не всегда ли человек был загадкой? Было ли ещё что-нибудь настолько противоречивым от самого начала времён? Он мечется от возвышенного к безобразному, от Эйнштейна к Синтии, и так по кругу, как говорил Заратустра. — Лиффи застонал. — А истинное дно — это нацистские «сверхлюди». До войны немцы очень возбуждались реслингом мускулистых блондинок в грязевой яме. После того, как в кабаре заканчивалось вечернее представление, с желающих собирали дополнительную плату и устраивали эксклюзивное шоу. Полуобнажённые женщины, хрюкающие в грязи под аккомпанемент Баха и Моцарта, ревущий электропатефон с драматическим переключением на Вагнера в момент продвижения в Panzergroupcommander того, кто хрюкал громче всех, сумевшего вдавить всех остальных в грязь… Да. — Лиффи задыхался и брызгал слюной. — А вы заметили, что когда Роммель носит гражданскую одежду, он выглядит как мелкий хулиган? Щербатая швабская шпана? До войны он успел послужить комендантом штаб-квартиры Гитлера. Как он им стал? Должно быть, снискал расположение, не так ли? И Гитлеру, надо полагать, понравилось то, что он увидел в Роммеле, что говорит нам об этом «пустынном Лисе» гораздо больше, чем нынешние боевые столкновения… Гитлеру он нравится? Это хорошо? — Лиффи схватился за горло и на мгновение Джо показалось, что он сейчас задохнётся. — Для прибывшего из Нового Света я могу показаться чрезмерно чувствительным к образу, который нахожу в этом германском термине, Panzergroupcommander. Честно сказать, внутри мне намного хуже, чем вам видится при взгляде снаружи. Намного хуже. Это гусеничное слово — для меня просто воющий кошмар. С таким же успехом можно встряхнуть во мне ту же первобытную черноту, если крикнуть мне в ухо: «Казак!». — Лиффи вздрогнул и повёл плечами. Вздохнул. — Эти озарения каждый раз немного укорачивают мне жизнь.

«Псих. — подумал Джо. — Озарения у него! Одержимость это, вот что».

* * *

Ночь длилась и разговор кружился в маленькой комнате отеля «Вавилон» за кружками вина. Лиффи узнал больше о Джо, а Джо узнал больше об Ахмаде, Блетчли и Стерне. И о подразделениях британской разведки, известных избранным как «монахи» и «жуки-плавунцы», одно со штаб-квартирой в пустыне, другое — в каирском институте ирригационных работ. Конечно, Лиффи знал, что Джо попал в Каир по каналам Монастыря, поскольку Блетчли был монахом.

И как оказалось, Лиффи был дружен со Стерном. Не по службе, поэтому о работе Стерна он почти ничего не мог рассказать.

— Мы познакомились в институте, — сказал Лиффи, — но мы не очень близки и при встречах никогда не говорим о делах. Кругом и так война… Как правило, мы просто встречаемся в каком-нибудь баре пообщаться, развеяться.

— О чём вы обычно говорите со Стерном? — спросил Джо.

— Ах, пустые вокзалы, жители ночи, довоенная Европа. Стерн в юности учился в Европе. И ему нравятся мои пародии. Они заставляют его смеяться, по крайней мере, так было раньше. В последнее время ничто его не веселит.

— Вы встречались с кем-нибудь из его друзей?

— С Мод, американкой, она работает на жуков-плавунцов. Занимается переводом документов, вроде, не работой на холоде. Я видел её только пару раз. И конечно, Ахмад, он тоже давний знакомый Стерна. Но вы же понимаете, разведчики обязаны отделять личную жизнь от работы.

Джо кивнул.

— Расскажите мне, пожалуйста, всё что знаете о Монастыре и о жуках-плавунцах, Лиффи. Вернее то, что вы вправе рассказать.

Лиффи пошевелил челюстями, грызя и пережёвывая мысли.

— Ну, у них разные области интересов. Области эти, конечно, не имеют ничего общего с географией. Это больше вопрос типа… или, лучше сказать, уровня интеллекта. Вещи, которыми занимаются монахи, скрыты дымкой догадок; ведь монахи фанатично хранят свои секреты. Монастырь обращается к жукам за информацией и поддержкой, но это не симбиоз. Монахи берут, но не дают. Держат периметр.

— Конкурируют ли эти две группы друг с другом?

Лиффи пожал плечами.

— Не могу сказать с уверенностью. Думаю, они иногда сотрудничают по необходимости. Но, хотя конечная цель одна, надеюсь, пути их лежат на разных уровнях. Полагаю, на самых тайных тропах больше вероятность встретить монаха, а не жука. Кстати, просто из любопытства я поинтересовался, что знают о вас, Джо, плавунцы, а они о вас и не слышали.

— Я наглухо секретный шпион. У вас не тот уровень, вероятно.

Лиффи улыбнулся.

— О, я не вопрошал открыто. В кладбищенской смене[27] есть один клерк, он ровнодышит на женские ножки, а я его друг…

— Ага. А что Стерн? С какой группой он сейчас связан?

Лиффи замялся.

— Стерн — особенный, не так ли? Похоже, он делает большую работу и для монахов, и для плавунцов, такую опасную, что я даже думать об этом не хочу… Но послушайте, Джо, я уверен, вы уже поняли, как мало я разбираюсь в этих вещах. В спектакле разведки я всего лишь рабочий сцены; замена реквизита, то-сё. И откуда мне знать, чем занимаются люди, которых называют монахами или жуками? В наши дни разведывательные группы плодятся в этих землях так же, как раньше религии. А может Монастырь этим и занят? Творением… Бог знает, конечно, но я предпочёл бы верить, что Монастырь — это своего рода мираж военного времени, а не что-либо постоянное.

— Вы наверняка зря наговариваете на монахов, Лиффи.

— Ну, они очень интересная кучка, и Блетчли — только краешек. Одно из самых странных дел, которое у меня случилось с монахами — это ночная поездка к Сфинксу и пирамидам. Блетчли был за шофёра, а на заднем диване некий джентльмен играя мундштуком терзал меня непонятными загадками… Кстати, если вы решили, что Блетчли странный, просто подождите, пока не встретите Уотли.

— А кто это?

— Аббат-настоятель Монастыря. Можно просто — ему такое обращение нравится — Ваша Милость[28]. Вот он странный так странный. Я знаю, что это нормально для человеческой натуры — сражаться на каждой войне, как на последней, так легче. Армагеддон, Рагнарёк. Но Уотли, похоже, переусердствовал. Чрезмерная одержимость, знаете ли. Настолько, что я иногда задаюсь вопросом: знает ли он, какой сегодня век? Конечно, многие верят, что рождены не в то время и не в ту эпоху; это правда, безумие не исчезнет никогда. Но всё-таки вы увидите странные вещи в кельях Монастыря, может быть, раковые. Жизнь-то там есть! она развивается, растёт. Но куда-то не в ту сторону, а на выходе — деформируется…

Голос Лиффи затихает.

Или так только кажется Джо, когда он выныривает из кружки и прислушивается. Мрачные выдумки Лиффи о тайнах Монастыря больше не слышны Джо. Разум его затуманивается и медленно погружается в тревожные тени беспокойного сна.

— 6 —

Сфинкс

За час или два до рассвета

Джо проснулся и оторвал лицо от скатерти. На узкой койке лежал навзничь и похрапывал Лиффи. Джо оглядел заваленный пустыми бутылками вина и куриными костями стол и нахмурился. Тут Лиффи захлебнулся храпом, открыл глаза и посмотрел на Джо с беспокойством.

— Выспались? Вы как? У вас нет температуры? Во сне вы будто боролись с самим собой, что конечно немудрено после моего рассказа о гудении.

— Честно сказать, мне нехорошо, — сказал Джо, ловя руками свою кружащуюся голову.

— Это вполне объяснимо, — пробормотал Лиффи. — Краткая история мира производит такой эффект на любого. Нет ничего более тревожащего, чем память. Я по себе знаю что вы сейчас чувствуете, потому что помню свои ощущения от первого пробуждения в этом мире. Когда я родился, я имею в виду. Немногие могут вспомнить такое, но я могу.

— Джо застонал, крепче сжимая голову.

— Вы спросите, что я чувствовал в тот момент? — Лиффи, похоже, не шутил. — Оскорбление. Потрясение. Ошеломление, сука, тем, что мне открылось. Изгнанник из счастливого Рая, тропически тёплого и ритмично текучего безопасного чрева. Мне всего несколько секунд от роду, я всего лишь крошечный красно-сырой пучок дрожащих впечатлений. И вдруг белая, огромная фигура в маске хватает меня и злобно бьёт по жопе. Пощечина, — э-э, поджопник, — вот так, ни за что! И я закричал, наш путь — только кричать[29], Джо. И в тот момент я осознал всё, просто всё, и сказал себе: «Ты влип, вот дерьмо». — Лиффи поднялся и сел на кровати. — Ну? Я правильно прозрел грядущее, не так ли? Это один из тех редких случаев, когда человек оказался прав с самого начала. С самого начала. — Лиффи рассмеялся, потом нахмурился. — В конце концов, наши тела — лишь жалкая броня для души… И зачем вы носите эту шляпу?

— Какую шляпу?

— Эту выцветшую малиновую шерсть. Вы выглядите в ней как больной эльф, нуждающийся в подаянии. Вы в порядке, Джо?

— Я же сказал, что плохо себя чувствую, — пробормотал Джо.

— Тогда мы должны немедленно убраться отсюда, — сказал Лиффи, вставая. — Близится рассвет, так почему бы нам не взглянуть на пирамиды? Ну же, Джо, почему бы и нет? Свежий воздух, по крайней мере хуже не будет. И разве мы не из расы бесстрашных охотников? Нам, дерзким искателям приключений суждена необходимость алкать знания:

«О братья — так сказал он — на Восток

Пришедшие дорогой многотрудной,

Остался малый до рассвета срок.

Проснулись чувства, все их, сколько есть,

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб с первыми лучами мир увидеть.

Подумайте о том, чьи вы сыны;

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и знанью рождены»[30]

Джо прочистил кашлем свои липкие лёгкие, разум его всё ещё плавал в тумане.

— Меня укачивает.

Лиффи фыркнул.

— Надо идти, Джо, соберитесь. Приключения — это всё для таких как мы. Приключения в нашей крови. Просто вспомните о тайных шпионских приказах, которые мне дал в Лондоне Главный Шпион, когда отправил сюда. Разве я не говорил вам, что он мне сказал?

— Нет. Что?

— «Иди на восток, дитя моё, всегда на восток».

— Он так сказал?

— Точно. И после этого общего введения приступил к конкретике:

«А) дитя моё, неторопливое туристическое путешествие — вот чем вы займётесь; смотрите и слушайте.

Б) гуляйте, ешьте местные блюда.

В) исследуйте пещеры и пустыни, и запоминайте поговорки-пословицы аборигенов.

Г) можете попробовать пасти коз, если время позволит.

Но сохраняйте направление на восток, это ваша основная цель, дитя моё.

Д) удачи.

Е) приятной поездки».

Лиффи рассмеялся.

— Возможно, немного расплывчато. Но меня бы не удивило, узнай я что вы, Джо, получили такие же указания. Пойдёмте. — Лиффи помог Джо подняться на ноги и надеть шляпу. Он мягко подтолкнул Джо к двери, всё время успокаивающе бормоча. — Свежий воздух… да, я знаю, что вы чувствуюте, но вам нужно сбежать из этой комнаты, да и вообще из «отеля Вавилон»; он к сожалению очень мало изменился с тех пор, как здесь был расквартирован отряд Наполеоновского верблюжьего корпуса…

— Ахмад рассказывал. В вестибюле есть мемориальная доска, посвящённая этому событию… Здесь спали верблюды Наполеона. С открытыми глазами…

— Конечно, Джо, именно так и было. А теперь идёмте… — Они выбрались в коридор и Лиффи запер дверь. — Тссс, — прошептал он. — У тьмы есть уши, и, как путние шпионы, мы сейчас станем ниндзя.

Они спустились по лестнице на цыпочках. Ахмад спал прямо у стойки, сидя на высоком табурете и положив голову на газету. Рядом с его локтем лежало несколько больших круглых кунжутных вафель, видимо оставшихся после полуночного перекуса. Лиффи сгрёб их.

— Идущие в разведку берут свой паёк, а остающиеся в тылу желают им удачи. — прошептал он. — Вы замечали, что все Каирские шпионы в антрактах между шпионствами читают газеты?

Лиффи сделал вид, что перегибается через стойку администратора повесить ключ Джо. Но в какой-то момент он вдруг нырнул под неё, уцепил что-то громоздкое и спрятал за-спину.

«Не слишком-то искусный маневр», — подумал Джо.

Они направились к выходу.

— Мне кажется, все в Каире только и делают, что читают газеты, — прошептал Джо.

— Это правда, но только потому, что все в Каире — шпионы. Здесь у человека нет выбора. Быть шпионом или не быть шпионом — вот настоящая тайна пирамид.

Они вышли в темноту и поднялись по улице Клапсиус.

— Я отправляюсь за фургоном, — прошептал Лиффи, — а вы на следующем углу поверните налево и идите на шум воды к маленькой площади, где страдальческое, покинутое Римом мраморное лицо извергает поток из распахнутого рта. Вы не сможете пройти мимо, а я уже буду там, в ожидании. Заодно и умоемся.

Лиффи убежал трусцой. С тубусом за спиной и бумажным пакетом в руках.

«Должно быть, он оставлял эти вещи у Ахмада за стойкой, — подумал Джо, — Секретничает чего-то».

* * *

Молодой человек отошёл от окна комнаты на верхнем этаже здания в конце переулка, поднял чёрную трубку телефонного аппарата и накрутил номер.

— Они покинули отель, — прошептал он, когда на проводе взяли трубку. — Вдвоём.

И внимательно выслушал собеседника, перебирая провод немногими оставшимися на руке пальцами.

— Хорошо, — прошептал он. — Да. …Я буду здесь.

Он повесил трубку и улыбнулся.

«А теперь настоящий старомодный английский завтрак», — решил он, взял трость и дважды постучал ею в половицы, чтобы хозяйка, бывшая исполнительница «танца живота», услышала и приняла от постояльца заказ.

* * *

Джо находит маленькую площадь и ополаскивает лицо и руки. Всё ещё в состоянии затуманенности он стоит перед небольшим римским фонтаном, тупо глядя на изношенное мраморное лицо и размышляя, что могло задержать Лиффи, как вдруг позади раздаётся леденящий душу крик.

Джо поворачивается.

Из тьмы на маленькую площадь прямиком из бесконечных глубин пустыни несётся бледный конь. Всадник в плаще с капюшоном — свирепый бедуин — высоко поднимает меч и сломя голову бросается на Джо.

«Да поможет мне Бог», — думает Джо, отпрыгивая к стене дома у фонтана и не смея оторвать глаз от чудовищного видения, чтобы не быть растоптанным или разрезанным пополам мечом демона.

Всадник подымает коня на дыбы, зверь встаёт, а затем снова рвётся вперёд. Бедуин хлещет своего скакуна всё сильней и сильней, струится грива и летят из под копыт искры, лошадь и всадник несутся над землёй, наполняя воздух зловонием хладного пота.

Джо чувствует на своей шее влажное дыхание коня и бросается в сторону, оскальзывается и падает на одно колено, заваливается… но в последний момент удерживается на ногах и, прижимаясь к стене, хромая и спотыкаясь, бежит.

Над ним нависает лицо бедуина: ястребиный нос, впалые сверкающие глаза и искривленные жестокостью губы, а глубокие морщины — будто борозды в бледном камне. Это лицо безумного варвара из страшных снов.

«Смерть, — думает Джо, и в сознании вспыхивает образ четвёртого всадника. — имя ему Смерть, нет спасения».

Джо прижимается спиной к стене и движется крабом, отчаянно нащупывая хоть какое-нибудь укрытие, что угодно.

Чувствует узкий проём в стене и проскальзывает в него, изо всех сил упираясь в камень.

И только когда оказывается в безопасности, начинает кое-что замечать.

Оказывается, у огромного гладкого жеребца удивительно узловатые колени, обвисший живот и мохнатые копыта.

А на морде этого апокалиптического коня болтаются обрывки верёвки.

Джо сплюнул.

На старом коняке, вцепившись ему в гриву, еле держится испуганная фигура, она прижимает какую-то тряпку к ноздрям бедного животного и визжит, что «чуть не расшибся нахер!».

Меч безумного бедуина вовсе не меч, а мотающийся так и эдак тубус.

Измученный рабочий конь опять зачем-то поднят в дыбы. Потом он рушится, подковы передних копыт бьют о булыжники, ноги едва не подкашиваются; кляча вздрагивает всем телом и мгновенно застывает.

Странная иллюзия Джо окончательно растворяется в тенях маленькой площади.

Лиффи спрыгивает на землю, откидывает капюшон и улыбается.

— Дважды, — шепчет он. — Так надо.

Через мгновение они уже бегут по переулку. Пока Лиффи тащит его за собой, Джо оглядывается на брошеного коня; тот одиноко стоит на маленькой площади, помахивая хвостом и опустив морду в фонтан. Лиффи довольно насвистывает.

— Нам это было нужно, чтобы начать день, — шепчет он. — Быстрее, сюда.

— Почему мы убегаем?

Лиффи переходит с галопа на рысь.

— Нипочему. Соответствует моменту.

— Но что всё это значит?

Лиффи чихает. Улыбается.

— Драма, — шепчет он. — Я решил, что нам нужно бодрящее мероприятие, чтобы начать утро.

— Бодрящее, блять? Ты напугал меня до полусмерти.

Лиффи рассмеялся.

— Я видел, да, я видел это по твоему лицу. Кхм. Вы, должно быть, подумали что ваша судьба нашла вас в Самарре.

Джо потянул Лиффи за руку, замедляя шаг.

— И не только судьба, Лиффи.

— Нет? — Лиффи остановился, посерьезнел. — И я взглянул, — забормотал он, — и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя «смерть». — Лиффи коснулся груди Джо. — Теперь видите, как это бывает? Вам следует быть осторожным, Джо. Пустыня всегда рядом, и даже старый Каир может оказаться опасным местом. И даже отель «Вавилон», особенно если вы его единственный гость.

Джо посмотрел на него.

— Это правда? Там больше никто не живёт, кроме меня?

— Никто, — сказал Лиффи. — И более того, там уже несколько месяцев никто не останавливался. Вы можете спросить Ахмада.

— Но почему?

— Кто знает, Джо? Возможно, он провинился или был временно забыт некими зловещими тайными силами… пока вы не прибыли на место преступления. Возможно, в пальмах Блетчли гораздо больше, чем мы подозреваем.

Но на сегодня с нас хватит отеля «Вавилон». — Лиффи улыбнулся. — Представьте, у меня сработал трюк древних греков. Потребовалось некоторое время чтобы найти старого коняку, оставленного без присмотра. Он был привязан к повозке в ожидании ещё одного унылого дня впереди, старый и усталый, и думал, что уже видел всё… Как вдруг разорвал узы, и мы вдвоём полетели как ветер. Как ветер, Джо! Чудеса никогда не прекратятся!

Джо улыбнулся.

— Я не думаю, что они могли бы, даже если бы захотели, Лиффи, Уж точно не тогда, когда вы рядом. Но что вы сделали с этой старой рабочей лошадью?

— Я просто напомнил ему о радостях жизни, — ответил Лиффи.

— Как?

— Применив рецепт Александра Македонского.

— Что?

— Да-да. Эта тряпка, которую я прижал к ноздрям старого джентльмена, на самом деле сноска, примечание на странице истории Искандера Двурогого. Нужно найти кобылу в похоти и сохранить её запах. И когда эта магия применяется к носу жеребца, даже к носу позеленевшего от старости, его кровь начинает дико пульсировать, и вот он вдруг снова скачущий жеребчик, направляемый безумием страсти. Видите ли, он ничего не может с собой поделать, когда вы суёте ему это прямо под нос. Это и называется «секс».

— Александр Великий делал это? — спросил Джо.

— Либо он, либо один из его слуг, и вы видели, как хорошо это сработало. Запах сохраняет волшебную силу в течение нескольких дней. Умные они, эти древние. Они размышляли, экспериментировали и кое-что знали о сути дела. Включая тот факт, что всё это в голове. Я имею в виду секс.

Лиффи чихнул.

— Как думаете, Синтия будет шокирована, если я расскажу ей об этом? Я полагаю, она притворится шокированной, втайне обдумывая заманчивую идею. И, может быть, позже… ибо кто знает, что за развратные мысли бродят в женских головках?

— Кто знает… — Джо улыбнулся.

Лиффи задрал голову к созвездиям.

— Где же я оставил этот секретный фургон? Наш совершенно неприметный «Ахмадмобиль»? О, я так-то помню где, просто место это похоже на любое другое в мире. — Он рассмеялся, и они снова тронулись в путь. — Мы ещё не достигли цели, но мы её обязательно достигнем.

* * *

Поплутав в переулках, они всё же нашли рекламу жирной рыбы Ахмада и левантийских чипсов. Прежде чем забраться внутрь фургона, Лиффи отстегнул бывший «меч» — длинный кожаный футляр со складной подзорной трубой.

— Ахмада, — сказал он. — Он всегда держит её под рукой на случай, если понадобится особенно глубоко заглянуть в прошлое. Мне конечно следовало попросить, но он так сладко спал. Надеюсь, он не обидится. Он использует трубу только в определённую ночь; кажется, субботнюю. — Лиффи посмотрел на свёрток одежды и улыбнулся. — Плащ бедуина ещё пригодится, а тряпку… Сыграю-ка я роль Бога: оставлю эту волшебную, ароматическую тряпку прямо здесь, на ступеньках этого крыльца. И если какой-нибудь усталый рабочий коняка пройдёт сегодня этим путём и почувствует запах тряпки, оснащённой по рецепту Александра Македонского, он будет вознаграждён так, как давно не мог и мечтать. Загустевшая бледная кровь его вдруг всплеснёт, и он затанцует со страстью молодости, и владелец его будет поражён и все вокруг удивятся. — Затем Лиффи торжественно выпрямился и посмотрел на Джо, высоко подняв руку.

— И вот, будет записано: «соседи говорили друг другу: блестят глаза его и слава Божественной Благодати снизошла на него. Но если старая рабочая лошадка может внезапно превратиться в скачущего игривого жеребчика, посмеем ли мы представить себе, что это должно означать для всех нас?» И слово, как звон золотого колокола, выйдет из этого места и пойдёт благой вестью по всей Земле, принося великую радость всем услышавшим. Ибо есть чудеса в этом мире. И чудеса эти приходят к тому, кто поднимает глаза от булыжников под ногами и смотрит в небеса, отыскивая в своём сердце и тьму и свет… — Лиффи улыбнулся смущенно, опустил руку и кивнул.

— И я знаю, что это должно быть записано, Джо, потому что чудеса всё время рядом. Обычно мы не поднимаем глаз, потому что слабы и напуганы, но когда мы решаемся…[31] А теперь, ну разве не было бы замечательно, если нам этим утром повезёт стать свидетелями ещё одного маленького чуда? Особенно чуда с участием того, кто этого заслуживает? Кого-то вроде Стерна?

* * *

Двигатель фургона тихо замурлыкал.

— Наладили глушитель? — спросил Джо.

— В нём специально сделан вырез, — ответил Лиффи, — это весьма полезное усовершенствование, когда невозможно проехать. Один щелчок выключателя… и египтяне думают, что панцеры Роммеля раздавили восьмую армию и уже грохочут по Каиру. Мгновенно пробки рассасываются и я двигаюсь сквозь рёв волнующейся толпы и приветственные крики со всех сторон. Это немного воодушевляет, если не вспоминать почему они меня приветствуют.

Они ехали по узким улочкам коптского квартала мимо запряжённых лошадьми повозок, и людей согнувшихся пополам под грузом мешков и корзин с овощами. Воздух был свеж и прохладен.

— Столько кафешек! они уже открыты, я смотрю.

— Да, лучшее время дня, — сказал Лиффи. — Мозг ещё наполовину спит и не ужасается ждущим впереди проблемам. Вам срочно необходим кофе или можете подождать?

— Могу подождать. А куда мы направляемся?

— Это сюрприз.

Они выехали из Каира в пустыню, восточный горизонт начал светлеть. Дорога повернула, и Джо увидел пирамиды на фоне тусклого западного неба.

— Вы не шутили? Мы едем к пирамидам?

— Рассветный патруль, — пробормотал Лиффи. — Мы приближаемся к Заре египетской цивилизации. И хотя с постройки пирамид минуло пять тысяч лет, мы здесь найдём чему удивиться. Если нам повезёт…

* * *

На востоке над пустыней разгоралось бордовое зарево. Они лежали на песчаном холмике, глядя на пирамиды и Сфинкса. Лиффи протянул Джо подзорную трубу.

— Смотрите на правый глаз Сфинкса, сконцентрируйтесь на нём. Что вы видите?

— Тени, Лиффи.

— Хорошо, в тенях и скрываются ответы.

— Но что я должен увидеть?

— Кто может знать наверняка? Это странное существо всегда было загадкой, в отличие от всех нас. Просто продолжайте смотреть.

Джо смотрел, чувствуя грудью прохладный песок и вдыхая свежесть пустыни; мысли его сейчас были как никогда далеки от войны. Светало. Джо на мгновение показалось, что в правом глазу Сфинкса что-то шевелится. Мерцание, тени, он не был уверен; восходящее солнце играло тенями на выветренных древних камнях.

Лиффи зашептал:

— Прошлой ночью, помните? Вы много говорили о Стерне, о том, что он для вас значит, и почему вы приехали сюда.

Вы также сказали, что слышали о друге Стерна, старом Менелике Зиваре, египтологе XIX-го века. Вы сказали, что слышали о нём, когда жили в Иерусалиме. Но знаете ли вы, что старик Менелик нашёл время серьёзно покопаться у Сфинкса внутри? Кто-нибудь говорил вам об этом?

— Нет, — Джо пристально вглядывался сквозь подзорную трубу и не верил своему глазу.

— Вот что он сделал, — прошептал Лиффи. — Старик Менелик, этот милый старый крот, прорыл внутри Сфинкса туннель. Вход в туннель скрыт, конечно, а ведёт он к крошечной смотровой площадке, вырубленной стариком Менеликом прямо внутри головы. Что вы сейчас видите?

— Что-то пошевелилось, — прошептал Джо.

— В правом глазу?

— Да.

— Вынимается камень?

— Вроде.

— А теперь?

— Это похоже на лицо, на голову, появляющуюся…

— Откуда?

— Прямо из середины глаза.

Лёжа на спине на песке рядом с Джо и глядя в небо, Лиффи счастливо вздохнул.

— Вы имеете в виду зрачок?

— Да.

— Это похоже на лицо, вы говорите, на голову? И она становится зрачком правого глаза Сфинкса? И всё ещё в тени?

— Да.

— Есть ли у теней форма, которую вы можете распознать?

— Нет, это слишком далеко. Слишком мелко и нечётко.

— Так и должно быть, ведь Сфинкс — загадка. Смотрите внимательнее.

Джо так и делал. Он даже задержал дыхание… И вдруг тихо присвистнул.

— Невозможно.

— Прошептал Джо, а рядом с ним Лиффи закрыл глаза и улыбнулся довольной улыбкой.

— Мне не мерещится? я могу узнать его. Боже мой, это же Стерн!

— Ах, — пробормотал Лиффи, — значит он не уезжал из Каира. Он сейчас наблюдает восход солнца со своего любимого насеста.

Ахмад говорит, что застать Стерна здесь большая удача…Но это зрелище, не так ли, Джо? Что-то стоящее того, чтобы искать, ждать и надеяться.

— Если только Стерн не знал, что я буду здесь. Мог ли он это знать?

— Нет, я ему не говорил.

— А Блетчли?

— О нет. — Лиффи всё улыбался.

— Это случайность, чистая случайность, и я рад, что был тем, кто смог показать вам это. …Ах, чудеса жизни, чудеса. Иногда на рассвете я чувствую себя легким, как голубь. АА…

— 7 —

Монастырь

В утренней тени захламленного рулонными жалюзи внутреннего дворика «отеля Вавилон» посиживали и чесали языки Джо и Лиффи. Когда Джо упомянул, что днём вместе с Блетчли едет в Монастырь, Лиффи очень удивился: насколько знал Лиффи, монахи всегда проводили брифинги и встречи по ночам.

— Исключительно ночью, — сказал Лиффи. — Темнота — это то море, в котором они плавают. За всё время, что я здесь, ни разу я не был в монастыре в другое время суток. Кстати, если Блетчли действительно повезёт вас на приём к Уотли средь бела дня, вам хоть не придётся смотреть те ужасные фильмы, которые они там обязательно показывают.

— Фильмы? — спросил Джо, наливая себе ещё джина.

— Об опасностях венерических болезней, — сказал Лиффи. — Те же самые, что крутят в Англии новобранцам. Носы отсутствуют… нет глаза… ямы в головах. Просто ужас. Когда приезжаешь в Монастырь ночью, заставляют на входе отсмотреть пару сеансов. Уродство при свете звёзд. Создают определённое настроение прежде чем впустить в чёрное нутро Монастыря. И этот своеобразный ритуал у монахов не единственный… Отвратительно.

Джо потягивал джин, думая о том, что одно упоминание о монастыре всегда сильно действует на Лиффи.

— Но что вас так беспокоит в монастыре? — спросил Джо.

Лиффи вздрогнул и сцепил ладони, сминая их пальцами. На мгновение он в ужасе уставился на свои пальцы, как будто их скользящие движения отражали его чувства.

— Но в этом-то всё и дело, Джо, я не знаю, я не знаю. Когда вы впервые попадаете туда, всё кажется достаточно нормальным. Вы оглядываетесь вокруг, и это просто старые камни, в которых подразделение разведки устроило свою штаб-квартиру. Просто секретное место, куда приходят и откуда уходят агенты, выполняя обычную работу военного времени. Но, каким-то образом, Монастырь — это и нечто большее, болезнь души, и через некоторое время начинаешь это ощущать.

— Можете выразиться яснее, Лиффи? Что заставляет вас так думать? что-то конкретное.

Лиффи развёл руки.

— Возьмём, к примеру, карты, копии карт четвёртого века. Уотли развесил их по стенам рядом с современными, показывающими оккупированные Германией районы Европы и Северной Африки. На видном месте находится копия Афанасьевского Догмата Веры[32] с символами на полях, которые соответствуют символам на картах, как древних, так и современных, как будто между ними существует какая-то связь…

Лиффи внезапно начал хрипеть, изо всех сил пытаясь дышать, так же, как и когда он говорил о нацистах.

— Что вы имеете в виду, Лиффи? Связь между чем и чем? Вы меня запутали.

— Между немецкими войсками и Афанасьевским вероучением.

— Я слышал о вероучении, Лиффи, но какое это имеет отношение к картам?

— Именно что имеет! Вот это-то и странно. И, честно говоря, я стараюсь не думать об этом. Но вы хотите, чтобы я всё-таки попробовал разложить для вас пасьянс?

Джо кивнул.

Хотя было ясно, что поднятая тема Лиффи не по душе, он всё же заговорил, рассуждая словно находясь в трансе, монотонно.

— Ну-с, начнём. Афанасьевское вероучение выросло из «Арианской полемики», великого кризиса первых дней христианства. Ариане взяли своё наименование от Ария, ливийского теолога, учившего что Христос не может быть одновременно и человеком, и богом. Они утверждали, что Христос был только человеком, и потребовалось некоторое время, прежде чем Церковь смогла победить эту ересь, утвердив свою главенствующую позицию в праве вероучения. Арианство было языческим до мозга костей, и потому его охотно приняли германские племена. И в результате начались большие войны. Римскому императору Юстиниану пришлось сражаться с армиями вандалов в Северной Африке и остготов в Италии, а также вести кампанию против королевства вестготов в Испании, потому что там продолжали придерживаться еретической точки зрения. И кто в это время в Египте являлся достаточно влиятельным для борьбы с ересью Отцом церкви?

— Святой Антоний, — сказал Джо, его голова пошла кругом.

— Святой Антоний, — повторил Лиффи в трансе. — Тот самый святой Антоний, который удалился в египетскую пустыню и стал основателем монашества. И всё это происходило в четвёртом веке после Христа. И сейчас не четвёртый век, а двадцатый. Так что, скажите на милость, делает сегодня Уотли, связывая гитлеровские армии с Арианской полемикой? Да разве нацистское безумие может быть связано с А — р — и — а — н — е[33]? Разве полторы тысячи лет ничего не значат в истории человечества? Или ответ на это — просто пожатие плечами и грустный шёпот: «Не всегда, дитя моё».

Джо был ошеломлён. Некоторое время он просидел с мечущимся разумом, уставившись на Лиффи.

— Но на что вы намекаете? — наконец спросил он. — Что всё это значит?

— Я не могу объять необъятное, — сказал Лиффи, — Итак, мой вывод: мне кажется, что Уотли вместе со святым Антонием и своей тайной армией монахов ведёт кампанию против германских племён еретиков, ведь нацисты XX-го века такие же варвары, как вандалы и остготы и вестготы века четвёртого.

— Настоятель, ага, — сказал Джо. — Лиффи, вы не могли бы вы немного поработать над ним своим воображением?

— Вы имеете в виду предположения? Не факты? Должен предупредить, что Уотли, когда захочет, может быть очень обаятельным человеком. Хотя и с узкими, в отличие от нас, интересами. Но очаровывающий…

— Попробуйте, прошу.

— Ну, если попытаться понять, что на самом деле задумал Уотли там, в пустыне, можно спросить себя: а не убеждён ли Уотли, что немцы отрицают божественную сущность нашей природы? И, таким образом, не воспринимает ли Уотли нацистов как ряженых в новые мундиры древних варваров, носителей еретической арианской доктрины? И не предполагает ли Уотли, что он новый святой Антоний последних дней, вершащий праведную битву против злых германских ересиархов? — Лиффи закашлял, пытаясь перевести дух. — И если да, то почему? Потому что Уотли религиозный фанатик? Фанатик морали? …Эти христианские метафоры — всего лишь метафоры. Христианство есть лишь форма морального подъёма духа, которая оказалась наиболее пригодной для Запада в последние две тысячи лет. Корни конфликта идут гораздо глубже, чем время рождения любой конкретной религии или философии, ибо то что германская, архаичная часть человеческой природы, действительно не может вынести, — это изменения. Любые изменения. Она предпочитает то, что было, в нашем случае — животное состояние. «Очень глубок колодец прошлого, и разве мы не можем назвать его бездонным?» — говорит Манн. И сочится из нашей внутренней тьмы соблазнительный шёпот: …Где был, там и оставайся, дитя моё. Навсегда. Смотри назад и вниз… — Лиффи задыхался. — И вот, в наше-то просвещённое время, — бессмысленная беготня по пустыне и убийства под аккомпанемент Баха. — Лиффи подавился. — Простите, Джо, я просто не могу больше об этом говорить. Ненавижу думать о нацистах и их черноте, и их кожанках, и их мёртвых головах. Они складывают гигантскую пирамиду черепов. О, как это чудовищно!

Джо встал и снова сел.

— Уотли, — пробормотал он[34].

Лиффи кивнул.

— И, что? Что? И всегда кажется, что где-то там есть Уотли. Болезненно терзающий свою плоть, потому что он хочет, чтобы у него её не было, потому что тогда стала бы возможна чистота. Но фактор Уотли существует, и нет смысла отрицать это просто потому, что нам это не нравится. Какая-то часть нас всегда жаждет чистоты, ясности, абсолюта. Жаждет его, увы, хотя живая материя и ясность противоположны, как говорил Эйнштейн.

— И он был прав, как всегда, — сказал Джо. — Но мы, люди, кажемся гораздо более запутавшимися, чем любое другое живое существо, и почему?

— Потому что мы думаем. А нет ничего более губительного для ясности пути к цели.

— Это звучит убедительно, — сказал Джо. — Ваше или опять цитируете?

— Моё. Можно кодифицировать Второй закон Лиффи: «Если хочешь быть уверен, что знаешь, что делаешь, никогда не думай». …Но весь наш разговор наводит меня на подозрения, что если правда когда-нибудь всплывёт, у вас, Джо, будет много забот.

— Вы о какой правде?

Лиффи улыбнулся.

— Правда о Стерне, конечно. Разве важна правда о ком-то другом? Ведь так? Я часто задавался этим вопросом. Это был один из тех вопросов, на которые не было ответа, которые ещё до войны, одинокими ночами в пустых залах ожидания железных дорог мучили древнего ребёнка во мне, мою душу. — Лиффи мягко улыбнулся. — Вечный жид должен интересоваться такими вещами, в этом его предназначение. Тайна других лиц и других языков — чудо во всех его проявлениях… Смотреть и слушать.

* * *

Вскоре они покинули двор, Лиффи отправился записаться на приём к зубнику, а Джо до встречи с Блетчли прилёг отдохнуть.

Тем временем на крыше неподалеку, вглядываясь через бинокль в узкий дворик отеля «Вавилон», лежал на пузе наблюдатель. Глухой как пень, он умел легко читать по губам. Тем не менее, в то утро он обнаружил, что испытывает трудности с человеком по имени Лиффи, из-за того что губы этого человека постоянно двигались, говорил он или молчал. Покусывая и жуя, рот Лиффи никогда не отдыхал.

Собеседник Лиффи, по имени Джо, читался легко. Но к сожалению, большая часть диалога пришлась на Лиффи.

«Им это совсем не понравится, — подумал наблюдатель, — Чёртов губошлёп».

* * *

Джо задремал и, проснувшись и взглянув на часы, понял что опаздывает. Он ополоснул лицо, бегом спустился вниз, перебежал дворик и открыл дверь в тайный подвал выданным Ахмадом ключом. Скорее сбежал по ступенькам и распахнул вторую дверь, ожидая нагоняя.

Блетчли, однако, встретил его в хорошем настроении. Как только Джо вошёл, Блетчли отложил газету и встал, протягивая для пожатия единственную руку.

«Так вот что он прятал! Калека».

Джо начал извиняться за опоздание, но Блетчли отмахнулся:

— Неважно, я только налил вторую чашку чая. Желаете присоединиться?

Джо согласился, и Блетчли потянулся к чайнику.

«Господи, он ещё пытается улыбаться. Бедолага».

Блетчли был одет в старый комплект хаки и имел сегодня совершенно непрезентабельный вид. В первую их встречу он показался элегантным и даже эффектным в своём деловом костюме, пусть и с пиратской чёрной повязкой на глазу. Но в мешковатых хлопчатобумажных брюках и мятой рубашке Блетчли выглядел потрёпанным. Слишком большого для него размера брюки неровными складками обхватывали талию, ботинки повидали много дорог. Один из рукавов рубашки был закатан, в то время как пустой болтался непристёгнутым. Теперь Блетчли выглядел совсем не впечатляюще. Хрупкая усталая фигура.

На мгновение Джо померещился одинокий садовник, нанятый обрабатывать чужой сад за кров и еду.

Блетчли налил чаю, улыбаясь Джо изрезанным шрамами лицом. Как ни странно, часть шрамов, похоже, была приобретена им относительно недавно.

«С такой рожей только и улыбаться. Квазимодо», — посочувствовал Джо.

— Я заходил сегодня утром поздороваться с Ахмадом, он упомянул, что вы рано вышли на прогулку. Я и сам ранний воробей, всегда таким был. Конечно, в такое время как сейчас в любом случае долго не поспишь. Так же без сахара?

— Да, спасибо. Есть что-нибудь интересное в сегодняшних газетах?

— В основном Роммель, как обычно, — сказал Блетчли. — Он всего в сорока милях от Тобрука, и ничего не происходит. Как будто Роммель заранее знает о каждом нашем шаге. Чорт возьми, но именно так оно и есть.

Джо подул на чай в металлической чашке и задумался. А что, если это правда? насчёт Роммеля. Что, если он знает каждый британский шаг заранее? Могут у него быть такие хорошие источники информации?

— А колонки местных новостей? — спросил он. — Есть любопытное?

— Сплетни. Один слышал то, другой это. Я, кстати, всегда читаю их с интересом, не обязательно по работе. Они дают мне такое… странно интимное представление о Каире и повседневной жизни здесь или, по крайней мере, иллюзию этого. — Блетчли швыркнул чаем. — Вы ещё не пытались связаться с Мод, не так ли?

— Нет. Я следую инструкциям.

— Инструкции, — пробормотал Блетчли. — Я уверен, что наши руководители не пытаются контролировать каждое ваше движение, я полагаю, они хотят, чтобы вы работали как сами считаете нужным. И мне также кажется, что они думают, что чем раньше Стерн узнает что вы здесь, тем лучше. Стерн всё равно сразу узнает, стоит вам приступить к работе.

— И когда мне разрешат начать, как вы думаете?

— Стартуете сегодня же, наверняка. Сразу как Стерн уедет по заданию, которое удержит его вдалеке от Каира минимум две недели. Этого времени вам должно хватить для хорошего забега.

— А Стерн в это время не сможет поддерживать связь с кем-нибудь в Каире?

— Ни с кем, кто мог бы рассказать ему о вас.

— Хорошо, — сказал Джо, поднимая чашку и колеблясь стоит ли рисковать вновь обжечь губы. Заодно он пока пытался придумать что сказать, потому что чувствовал, что важно попытаться сблизиться с Блетчли. Джо решился, и показал рукой на повязку на глазу Блетчли.

— Это у вас с прошлой войны?

— Да, — ответил Блетчли, удивленный прямотой вопроса.

— А как это случилось? — спросил Джо, глядя через край чашки.

Блетчли опустил взгляд и замер. Он долго молчал, уставившись на стол единственным глазом. А когда наконец заговорил, голос его был совершенно бесстрастен.

— Это было в самом начале прошлой Мировой войны. Я смотрел в подзорную трубу, когда пуля попала в неё и разбила корпус, вонзив осколки металла и стекла мне в глаз и оторвав мышцы руки. Друг перевязал руку и попытался вытащить осколки из глаза, но не смог. Потом прилетела ещё одна пуля, друг был убит и мне пришлось ждать помощи пять или шесть часов в одиночестве. Позже удалось восстановить переносицу и немного облагородить руку, но процесс удаления фрагментов из глазницы затянулся. Это длилось и длилось, месяцы, годы… Очень долгое время я чувствовал себя бесполезным.

Джо печально покачал головой. Блетчли не подымал глаз от стола.

— Хуже всего было то, что я кадровый военный, и в армии у меня теперь не было будущего. Когда вы молоды трудно принять тот факт, что у вас никогда больше не будет шанса делать то, чему вы хотели посвятить всю свою жизнь. Это не то же самое, что с самого начала обнаружить свою непригодность. Но время лечит.

Джо кивнул.

— Вам наверняка досаждают головные боли.

— Иногда, но обычно это просто ощущение внутреннего зуда, что-то будто гложет мой мозг; оно всегда там и это, видимо, навсегда.

— Сочувствую.

Несколько минут они просидели молча. Потом Блетчли вдруг быстро заморгал и прикрыл повязку на глазу платком, что-то вытирая.

— Я хотел, чтобы мне вставили стеклянный глаз, но кости вокруг глазницы раздроблены, и протез нечем удержать. Врачи несколько раз пытались, но не сработало. И, поскольку больше ничего нельзя было сделать, мне пришлось довольствоваться повязкой.

Джо уверил собеседника, что она скрывает большую часть увечья.

Блетчли продолжал вытирать слёзы.

— Я ненавижу то, что это пугает детей, особенно в этой части мира, где верят в дурной глаз. Дети не выносят моего вида. Стоит мне взглянуть на ребёнка, и он начинает кричать. Это заставляет меня чувствовать себя монстром.

— Вы давно здесь работаете?

— Здесь пока недолго, в основном я работал в Индии. Я там вырос, в семье военного. Когда я оклемался после госпиталя, мне предложили работу в разведке. Она показалась мне самой близкой к армии, так что я, естественно, согласился. А на Ближнем Востоке я только с начала этой войны.

— А я никогда не был в Индии. Очень хотел бы когда-нибудь там побывать.

Наконец Блетчли поднял глаз со стола и посмотрел на Джо.

— О, это прекрасная страна, земля и люди, вот это вот всё. Я знаю, пустыня привлекает некоторых, но я никогда не буду чувствовать себя здесь так как в Индии. Для меня Индия — это дом и всегда им останется. В мире просто нет другого такого места.

Лицо Блетчли осветилось, и он улыбнулся при мысли о своей малой Родине и воспоминаниях о своём там взрослении.

По крайней мере, это должна была быть улыбка, но из-за отсутствия части костей и лицевых мышц вышло несколько по-другому. Его циклопий глаз гротескно вылупился, и выражение лица получилось суровым, холодным, высокомерным и даже презрительным.

«Он пытается быть дружелюбным, а собственное его лицо издевается над ним. Неудивительно, что дети кричат и убегают. Он выглядит жестоким, хоть это не его вина, а они думают, что он насмехается над ними, и это не их вина», — вывел умозаключение Джо.

Блетчли мыслями был далеко в своей любимой Индии. Тихонько мурлыча весёлый мотивчик он отодвинул стул и встал на ноги; он улыбался, счастливый одними воспоминаниями о прекрасной Родине, которая, вероятно, уже знала, что никогда больше не будет его домом.

— Ну что ж, — сказал Блетчли, — поехали?

— Наконец-то я попаду в Монастырь. «Разведслужба Монастыря» — забавно звучит. Даже загадочно: «И когда ты наконец пересечёшь пустыню и доберёшься до монастыря, дитя моё…»

Блетчли рассмеялся.

— Согласен. Если серая реальность скучна, мы стараемся хотя бы обозвать её экзотически, добавить немного величия в нашу мелкую жизнь. Естественная людская склонность, все мы немного романтики.

— Похоже, что так, — сказал Джо. — Конечно, мы ведь должны мечтать. Если бы мы этого не делали, то где бы мы были? Не стоит только смешивать настоящее со всевозможными снами, сбивающими человека с панталыку.

* * *

Позже, вспоминая чаепитие, Джо понял, что должен был сообразить, что с ним что-то не так, задолго до того как они с Блетчли покинули подвал. Поднимаясь по лестнице к выходу, Джо споткнулся и чуть не потерял равновесие. Он мог бы упасть, если бы Блетчли его не поддержал.

— С вами всё в порядке?

— Не уверен. Чувствую себя немного не в своей тарелке.

Они вышли на яркий солнечный свет. Ноги Джо стали тяжёлыми, и он, похоже, утратил власть над ними. Пока ноги шагали по переулку, Джо украдкой взглянул на свою руку, изучая её форму, не совсем уверенный, что она была сейчас такой же, какой он её помнил.

— Это может быть усталость, оставшаяся от поездки, — предположил он. — Слишком долгий был путь от Аризоны до Каира, плюс временной сдвиг.

— Вы добирались без передышек? — спросил Блетчли.

— Да. На аэродроме Торонто я заполз в шаровую пулемётную башенку бомбардировщика, а выполз из неё в Шотландию. И всё время полёта провёл в положении плода. Не представляю, как пулемётчики могут ещё и шевелить своим пулемётом… В Лондоне меня ждали один брифинг за другим, а потом сразу сюда, правда уже в более комфортных условиях.

— Несколько запоздалая реакция, однако вполне естественная.

— А эта крутящаяся башенка была ужасна, — пробормотал Джо. — Я просто не могу сегодня ни за что ухватиться.

* * *

Чувство нереальности происходящего усилилось, когда они выехали из Каира на маленькой открытой машине. Джо сидел в оцепенении, словно во сне наблюдая удаляющийся город. Несколько раз он замечал, что Блетчли украдкой на него поглядывает.

«Что это его беспокоит?» — Джо надолго задумался.

Он не был уверен открывал ли рот с тех пор как началась поездка и не помнил как долго они были в дороге.

Можно было посмотреть на часы, но это не казалось Джо важным. Они оставили город позади, и теперь вид вокруг не менялся: песок и песок, жаркое солнце и яркий свет, Блетчли переключал передачи, проезжая песчаные наносы через дорогу, и частенько поглядывал на Джо.

«На Востоке, дитя моё, перестань подсматривать и подглядывать. Смешайся с местными, — вспомнил Джо лондонский наказ Лиффи. — Надо попробовать смешаться с местным, что-нибудь сказать», — он только подумал и тут же сам удивился, слыша как его собственный голос задаёт Блетчли вопрос:

— У вас есть семья?

Блетчли переключил передачу.

— Что вы имеете в виду? Жена и дети?

— Да.

— Нет, не знаю. Я никогда не был женат. До войны я был ещё слишком молод, а после неё меня несколько лет латали. К тому времени я слишком привык жить один, чтобы быть кому-то интересным. Или полезным, нужным, если угодно. Стал слишком стар, чтобы жениться.

— Но такого же не было сразу.

— Не было чего? Когда?

— После того, как вас закончили латать. Надо полагать, через пару лет после войны? Вам, должно быть, было чуть больше двадцати.

— Хронологически, но в остальном я не чувствовал себя таким уж молодым. Жизнь не всегда следует логической последовательности. Некоторые люди стареют в возрасте двадцати с небольшим.

«И когда ты наконец доберёшься… остановись и скажи себе: „Этого мне достаточно“, и сойди с дороги и присядь на обочину. Это Восток, дитя моё», — крутилось в голове Джо.

— Кроме того, — продолжал Блетчли, — я долго не терял надежды. Всё пытался вставить стеклянный глаз, и когда это не получалось в одном месте, я пробовал другое. Париж, Йоханнесбург, Цюрих… всех врачей перебрал. Последняя операция была относительно недавно.

— О.

— Да, всего три года назад. Хирург сделал всё что мог, но стеклянная бусина один чорт съезжала на-сторону.

«Игра в бисер», — подумал Джо.

— Так что я, наконец, сдался и смирился с тем фактом, что придётся остаться монстром.

— Дети не виноваты, — сказал Джо. — Вы ведь не можете всерьёз ожидать от них понимания.

— Да, это правда, не могу. Но как насчёт взрослых? Думаете, с ними иначе?

Джо уставился на пустыню. Блеск песка слепил глаза, и он закрыл их. Блетчли переключал передачи, не дожидаясь ответа на свой вопрос, потому что ответа у Джо и быть не могло.

На месе в Аризоне жила старуха с сильно уродливым от рождения лицом. Её с пелёнок прятали от людей, за всю свою жизнь ни разу не выходила она из той маленькой комнаты в которой и появилась на свет. Много ночей Джо просидел с ней в этой комнатёнке, слушая как кикимора поёт самым красивым голосом который он когда-либо слышал, — поразительным голосом, наполненным удивлением от всего чего она никогда не видела и не знала. Она пела часами, а когда уставала, то ещё некоторое время они с Джо сидели молча, потом старуха отворачивалась и Джо вставал и уходил не говоря ни слова. Сказать что-либо было бы невероятно жестоко, потому что пение — вот всё, что у неё было в этом мире, песни — полет её души.

— Вы хотите есть? — спросил Блетчли. — Сейчас остановимся, я взял кое-что для перекусить.

* * *

Они сидели на песке, втиснувшись в тень рядом с маленькой машиной, Джо прислонился спиной к одной из тёплых шин, а Блетчли открыл банки с мармеладом и печеньем, и достал термос и две помятые чашки, металлические конечно.

Джо откусил понемногу того и сего, и всё показалось ему имевшим резкий металлический привкус. Он нащупал чашку и позволил Блетчли наполнить её. Жидкость, холодный чай или что бы это ни было, имела тот же привкус. Он тупо смотрел, как Блетчли намазывает мармелад на печенье; это его действо казалось Джо замедленным словно движения водолаза.

— В чём дело? — спросил Блетчли.

— Я собирался спросить вас о том же. Вы еле шевелитесь, прямо как дохлый мух.

Блетчли положил руку на лоб Джо.

— У вас сильная лихорадка. Возможно, из-за изменения рациона и непривычной для вас воды. Такое случается довольно часто.

«Время, перемены и вода, — подумал Джо. — Не совсем то, что я ожидал. И песок и песок и запустение, как сказал Лиффи. Не всё тебе лёгкая дорога по зелёным склонам холмов, ах нет. Чтобы попасть на Восток, нужно пересечь пустыни, дитя моё. Успеть, пока ты не уснул. Пустыни, светлые и бескрайние…»

* * *

Они снова ехали, Блетчли переключал передачи, песок ослепительно сверкал. А для Джо, всё глубже погружающегося в лихорадку, небо и пустыня сливались в одно.

— Я знаю людей, — говорил Блетчли, — исследователей, искателей приключений, они видят в пустыне первобытную силу, подобную морю. Но тут существуют опасности, с которыми моряку сталкиваться не приходится. Море, с его общей ровностью, имеет тенденцию усмирять гонор, предлагая, по сравнению с собой, малую меру для всего вещного мира. Но пустыня, с её резкими крайностями, может иметь прямо противоположный эффект, вечные вопросы здесь становятся будто более ясными, чем они есть на самом деле, поэтому вы должны остерегаться соблазна идеализма. Пути господни неисповедимы, но здесь есть опасность забыть об этом, потому что вокруг всё так чётко, прозрачно.

— Похоже, вы правы.

Блетчли переключил передачу и они съехали с асфальтированной дороги на грунтовку.

— Дело в том, — продолжил Блетчли, — что мы склонны романтизировать вещи, которые не понимаем. Дух приключения позволяет нам ощутить себя странниками, равными бедуинам. Но бедуины на самом деле не странники. Они носят с собой свой дом, свой шатёр, и их родина всегда с ними, их пустыня. А чужак из стран Севера смотрит на это неправильно. Это потому, что северные европейцы привыкли видеть свой дом и свою страну в ином, тусклом свете.

Джо кивнул. На горизонте появились клубы дыма и послышался звук близких артиллерийских выстрелов и приглушённых разрывов снарядов.

Скоро дорога обогнула дюну, и Джо разглядел батарею британских гаубиц, методичным обстрелом поднимавших на горизонте целые облака песка. Джо знал, что отсюда до линии фронта много миль.

— Что они делают?

Блетчли повернул голову, чтобы посмотреть на батарею.

— Обстреливают пустыню, — прокричал он между гремящими залпами.

— Пустую пустыню?

— Выглядит именно так.

— Но зачем?

— Кто знает, может, они думают, что видели врага. Конечно, это невозможно, но они могли подумать, что видели что-то. В пустыне часты миражи, сами знаете.

«Показалось и сделали? — прикинул Джо. — Почему бы и нет».

Но когда они ехали мимо батареи орудий, Джо почувствовал, что есть что-то ещё более неуместное в этой стрельбе, чем расстояние, отделяющее гаубицы от ближайших немецких подразделений.

Он сконцентрировался, как мог, и наконец до него дошло.

— Они развёрнуты на восток, — крикнул он. — Разве это правильный способ сражаться, когда немцы идут с запада?

Блетчли фыркнул.

— Ну и что? Да и вообще, какой может быть «правильный способ» убивать людей?

«Хороший ответ, — подумал Джо, — когда сам не знаешь».

Но всё равно это казалось ему странным, когда он смотрел на гаубицы, наблюдая, как они стреляют и отскакивают, стреляют и отскакивают. Орудийные расчёты двигались чётко, слаженно поспешая туда-сюда, как будто выполняли план на определённое количество выстрелов.

— Может быть, они вырабатывают квоту снарядов, которые должны потратить?

— Очень вероятно, — ответил Блетчли. — Поставки в военное время для максимального эффекта должны быть отрегулированы, поэтому, естественно, квоты и нормирование необходимы.

Джо кивнул, иного рационального объяснения этому ни на что не нацеленному яростному и беспощадному артиллерийскому обстрелу у него не было.

— Но разве они не тратят ценные боеприпасы понапрасну? Зачем вот так пулять в пустоту?

— Так только кажется. Никто никогда не утверждал, что война — это сила для сохранения. Она лишь тратит, потребляет и разрушает. Единственная причина, по которой мы ведём войны — это возбуждение; ух! адреналин. Есть в нашей натуре такая, не слишком-то благородная черта. Думаю, можно с уверенностью сказать, что природа этого возбуждения никогда не будет подвергнута тщательному изучению.

«Согласен, не будет. Потому что в убийстве людей люди же находят просто невыразимую радость. Чернота в наших душах, очень глубокая чернота, и разве мы не можем назвать её бездонной?

Попробуй ещё раз, — думал Джо, — попробуй как-нибудь иначе добраться до Блетчли. Должно быть какое-то объяснение поведению артиллеристов, даже если оно идиотское. Может быть, людям попросту хочется бомбардировать пустую пустыню, но у такого неглупого человека как Блетчли, наверняка есть разумное оправдание для этого занятия. Великое благо? Великий замысел? Недостающее звено и непознаваемая Вселенная?»

— Послушайте, Блетчли. Если вы так считаете — что войны бессмысленны и так далее — то почему вы хотели сделать карьеру в армии? Только из-за семейной традиции?

— Наверное потому, что армия обеспечивает форму и структуру. Правила для всего. Чёткий приказ что требуемое должно быть сделано, а не рассусоливание «зачем да почему». Человеку так проще. Боги обеспечивают порядок для одних людей, политические системы — для других. Хаос бытия без приказов, команд и предписаний — это просто бардак.

Джо наклонился вперёд и вгляделся в пустыню. Впереди лежал на спине, колёсами в воздухе небольшой железнодорожный товарный вагон. Каких-либо признаков железнодорожных путей в поле зрения не было.

— Как это сюда попало?

Блетчли смотрел прямо перед собой сосредоточившись на вождении и не в силах оторвать глаз от неровного дорожного полотна.

— Что «это»? Один из тех старых «Сорок или восемь»?

— Похоже, — крикнул Джо, припоминая термин, который использовался в прошлой войне для небольшого французского грузового вагона, названного так потому, что он мог переправить сорок человек или восемь лошадей на бойню. Но французы тогда сражались не в египетской пустыне, они умирали в грязных траншеях недалеко от родного дома.

Джо, напевая «Далеко до Типперэри», оглядывал бесконечные бесплодные пустоши. Перевернутый французский товарный вагон исчез из виду, его сменила также перевернутая колесница тяжёлой, примитивной конструкции с огромными деревянными колесами, покрытыми железом, которое почти не ржавеет в сухом пустынном воздухе.

«Я уже видел такую, — подумал Джо. — Во всяком случае, на фотографиях. Ассирийцы использовали их ещё в начале железного века».

— Когда вы оглядываетесь на прошлую войну, — кричал Блетчли, — всё это кажется совершенно бессмысленным.

— О какой последней войне вы говорите?

— Что? — закричал Блетчли.

— Я спросил, какая последняя война? Кого с кем?

— А какое это имеет значение? Разве не все войны выглядят одинаково? Убийства, увечья, обломки, и всё ради чего?

«Для чего? — подумал Джо. — Обычное повторяющееся человеческое поведение. Колесо истории, вот что».

Блетчли искоса взглянул на него.

— С вами всё в порядке?

— Не особенно. Но послушайте, чего вы на самом деле боитесь, Блетчли? Вы можете мне это сказать?

— Что вы имеете в виду? В каком контексте?

— Вы, лично. В глубине души. Чего вы на самом деле боитесь?

— Что немцы выиграют войну. И чтобы этого не случилось я сделаю всё, что в моих силах.

«И это разумно, — подумал Джо, — безусловно, здравый смысл. Этот человек не хочет власти новых монголов, этих механизированных варваров-нацистов».

— Блетчли? Вы когда-нибудь задумывались, почему немцы так много делают для защиты Запада от восточных варваров? Священное предназначение, миссия расы, судьба нации? Почему одни монголы защищают нас от других?

— Такова человеческая натура. Мужчины всегда оправдывают войны тем, что сражаются с варварами. Что они не трудятся пояснять, так это то что причина, по которой войны не прекращаются, заключается в том что варвары внутри нас. Вам случалось находится среди сборища людей, когда оно превращается в толпу? По обе стороны от тебя — Чингисхан. Дайте любому из них Орду всадников, и вы снова окажетесь в огне тринадцатого века.

«И это правда, — подумал Джо. — Блетчли просто филосов; да не какой-нибудь Гегель, размышления Блетчли ясны и так же чисты, как колокольный звон».

* * *

Они проезжали и мимо других странных реликвий.

Батарея Наполеоновских пушек смотрела в сердце тёмного континента, коротенькие трёх-фунтовые пушки, обломки ещё одного приключения цивилизованного человека в Африке. По-видимому, пушки эти в своё время проиграли бой с канонерскими барками англичан, одна из которых теперь удобно лежала на боку, присматривая за проигравшими.

«Корабль в пустыне. Поразительно, если подумать. Интересно, какой вывод делают бедуины из просмотра этой диорамы? Считают европейцев чокнутыми, к бабке не ходи».

В поле зрения появилась единственная арка древнего римского акведука, некогда несущего воду то ли на восток, то ли на запад. Неподалёку из-под дюны вынырнула твёрдая поверхность наверняка прямой Римской дороги, и прошла по крайней мере десять футов прежде чем быть поглощенной другой песчаной дюной.

Но самым потрясающим зрелищем оказалась для Джо огромная осадная башня, несколько ощетинившихся ярусов таранов, баллист и катапульт. Башня имела форму пирамиды, на вешине её чудилось «орлиное гнездо» — смотровая площадка для безумного тирана, с которой он мог смотреть вниз на несуществующий ныне город. Или великолепная смотровая площадка для того, чтобы смотреть на все города мира в течение тысячелетия. Тысячелетний Третий Рейх в пустошах ниоткуда… во всей своей ошеломляющей красе.

«А танки — удивительное изобретение, кстати. Что бы мы без них делали? Как вообще смогли бы закончить бойню?»

Блетчли переключил передачу. Шестерни хрустели[35], а мысли Джо всё возвращались к осадной башне, к смертоносному некогда призраку. Ему ведь показалось, что она сделана из человеческих черепов? Пирамида из черепов? Как там сказал Лиффи? «окончательное решение» нацистов. Померещилось конечно, просто потому что из всех памятников, воздвигнутых человеком в этих выжженных солнцем пустошах, башня была единственным, который не выглядел заброшенным и неуместным.

«Это всё иллюзии», — подумал Джо.

Они остановились. Двигатель затих.

— Зов природы, — сказал Блетчли. — Я буду через минуту.

* * *

И они снова отправились в путь. Джо укачивало, время от времени он принимался напевать одну из мелодий Лиффи.

— Был ли монастырь на самом деле монастырём?

— Вы имеете в виду, до того, как мы заняли старую крепость? — закричал Блетчли. — Ну, известно, что святой Антоний провёл некоторое время в этой части египетской пустыни, но я не думаю, что кто-то может с уверенностью сказать где именно он закалял свой дух, уязвляя плоть. Может быть, его пещера и находится где-то в недрах древнего сооружения, но кто знает?

«Вода добралась до св. Антония, — подумал Джо. — Плохая вода или жажда, или даже смена источника может вызвать галлюцинации. Или видения, как считали отшельники».

Джо задремал. Блетчли переключал передачи, дорога пошла на подъём. Голова Джо откинулась назад и он очнулся.

— Что это там впереди?

— Мы на месте, — крикнул Блетчли. — Это ворота заднего двора. Большая часть монастыря наверху, отсюда не очень хорошо видно.

Они въехали в ворота и припарковались на небольшой мощёной площадке, рядом с несколькими армейскими машинами. Над двором возвышались грубой кладки стены с узкими бойницами. Кладка стен была выполнена с уклоном внутрь, из-за чего при взгляде снизу было не понять, насколько они высоки.

— Он выглядит больше, чем на самом деле, — прошептал Блетчли, — потому что возведён на холме.

«Вероятно, холм в форме головы, — подумал Джо. — Желудок, кишечник и другие внутренние органы прячутся внизу, вместе с воспоминаниями Святого Антония и картами Уотли».

— Сюда!

Блетчли открыл деревянную дверь и присел перевязать шнурок на ботинке, а Джо прошёл через короткий туннель в другой двор, более просторный и немощёный. Двор окружала крытая терраса, обнесённая колоннадой. Люди с длинными посохами в руках вальяжно появлялись из под теней колоннады, подходили взглянуть на Джо, а затем куда-то исчезали, в то время как другие продолжали слоняться по двору, словно пассажиры торопливого поезда, попавшие на станцию пересадки раньше, чем следовало. Пилигримы эти были одеты во все мыслимые и немыслимые костюмы; как в униформу, так и в гражданскую одежду: одни были одеты как юристы, бизнесмены, банкиры и профессора, другие — как коммандос, воздухоплаватели или даже бедуины. Но все они показали спины, как только появился Блетчли.

Множество длинных посохов особенно поразило Джо. Посохи мягко покачивались взад и вперёд, как покачиваются задетые самым слабым бризом стебли пшеницы.

— Должно быть, пора открывать трапезную к раннему чаю, — прошептал Блетчли. — В противном случае вы никогда не увидите здесь такого большого скопления праздных агентов.

Внезапно Блетчли выбрал наугад одного пилигрима, схватил его за руку и развернул лицом к себе.

Пилигрим побледнел и губы его задрожали.

— Что сегодня к чаю? — потребовал у него ответа Блетчли.

— Три вида пирожных… пирожки… бутерброды, — пробормотал пилигрим. — Салат из огурца. Они сказали, что мы сможем выбрать то, что нам нравится, если вдруг все не пожелаем одного и того же.

— И что лично вы собираетесь выбрать? — потребовал Блетчли.

— Я надеялся на огурец, — прошептал пилигрим, — но с удовольствием съем что угодно.

Блетчли выпустил нервничающего пилигрима, и тот сразу растворился в толпе. Откуда-то сверху загремели вступительные аккорды Баховской мессы си минор.

— Похоже, этот человек вас боится, — сказал Джо. — Почему так?

Блетчли улыбнулся.

— Идёмте отсюда.

Блетчли отпер ещё одну дверь, и повёл Джо по тускло освещённому коридору. Покои монастыря были погружены в прохладный и успокаивающий после яркого света снаружи полумрак. Отдаленные звуки органной музыки то стихали в одном помещении, то вдруг гремели в другом по мере того как Блетчли и Джо продвигались вперёд. Они спустились по лестнице и вошли в освещенную одной свечой маленькую каморку. Рядом со складным столиком стояло огромное кресло-качалка с роскошной обивкой из тёмной кожи. Блетчли указал на него.

— Присаживайтесь и чувствуйте себя как дома, — сказал он. — Я пока сообщу помощникам Уотли, что мы прибыли.

Джо рухнул на кресло и принялся медленно раскачиваться. В углу стоял аппарат на колесах, Джо уже где-то видел такой, но не мог припомнить где. Прибор состоял из нескольких цилиндров, опутанных шлангами и утыканных манометрами. Тем временем Блетчли провернул кикстартер военного телефона и что-то прошептал в микрофон.

— Уотли спускается, — объявил он. — Ну вот…

Блетчли проверил клапаны аппарата, а затем подкатил его ближе к креслу.

— Что это за хрень? — поинтересовался Джо.

— Закись азота. Веселящий газ.

— И нафига?

— Для вашего разговора с Уотли.

Блетчли продолжил возиться с клапанами. Раздалось долгое шипение, и он улыбнулся.

— Ничего страшного тут нет, — пробормотал он, вращая ручки. — Это просто веселящий газ. Дантисты его постоянно используют.

— Я в курсе, но какой смысл применять его ко мне?

— Стандартная процедура Монастыря, вот и всё.

— Да зачем?!

— Время военное, — пробормотал Блетчли. — Наши не рассуждают зачем да почему. Взгляните на это с другой стороны. Разве не лучше столкнуться с тем что мы не в силах изменить, имея внутри утешительное облако закиси азота? Отнеситесь к этому легче. — Блетчли рассмеялся. — Я думаю, во всём монастыре не найдётся сейчас агента, который отказался бы подышать за вас. Однако, находясь под кайфом нельзя хорошо делать дело. Газ помогает принять происходящее, но нам нужны силы, чтобы изменить то, что возможно.

«Это Уотли, — подумал Джо, дрожа и тупо глядя на аппарат. В его голове пронеслась мелодия, одна из песен Лиффи, но он не смог вспомнить слова. — Исследуй пещеры, но остерегайся летучих мышей, так что ли? Остерегайся местных летучих мышей, дитя моё».

— Суть в том, — говорил Блетчли, — что газ поможет вам расслабиться в незнакомой обстановке, а также послужит мерой предосторожности. Вы будете слышать всё, что говорит Уотли, и сможете задавать любые вопросы, которые у вас возникнут, но ваше впечатление о голосе Уотли будет немного искажено. Шеф предпочитает этот путь.

— Быть искаженным? — спросил Джо. — Почему?

— Дышите ровно.

Блетчли надел Джо маленькую резиновую маску. Джо задышал, с каждым вдохом становясь сильнее. Через несколько мгновений дверь открылась. Однорукий человек, одетый в безукоризненно накрахмаленные хаки, двигался по краю поля зрения Джо. Действительно ли это был пресловутый Уотли во плоти?

— А это, должно быть, наш новый армянин из «пурпурной семерки», — произнес голос издалека, — который проделал долгий путь из Аризоны, чтобы присоединится к нам. Нет, пожалуйста, Джо, не утруждайте себя; сидите, где сидите. Вы предпочитаете чай без сахара, правильно?

Джо кивнул. «Остерегайся летучих мышей», — подумал он.

— Так, — продолжал голос, — я рад, что Вы наконец-то с нами. Теперь давайте не будем терять время, давайте сразу же перейдём к сути вещей. Мы здесь, чтобы поговорить о Стерне — о человеке, агенте и обо всём. Да, обо всём…

* * *

После того как инструктаж в огромном кожаном кресле с «длягазом» на лице закончился, Джо очутился на узкой каменной террасе, расположеной, должно быть, довольно высоко, потому с неё открывался прекрасный вид на пустыню. Одну из стен террасы украшала шкура бенгальского тигра, а вдоль двух других стояли пальмы в горшках.

Они с Блетчли сидели рядышком в шезлонгах, стоящая на столике перед ними бутылка хранила джин, а камуфлированный брезентовый тент над головами — тень. По цвету неба Джо догадался, что приближаются сумерки.

— …и по этим причинам, — говорил Блетчли, — я не думаю, что вы должны расстраиваться жесткостью Уотли, когда он говорит о Стерне. Страсти в военное время накаляются, а бедняга Уотли так и не оправился от потери правой руки из-за немцев. Однажды он сказал мне, что до сих пор чувствует как дёргаются пальцы на отсутствующей руке. Особенно указательный, на спусковом крючке. Он сказал, что палец никогда не перестаёт дергаться.

«И не перестанет», — подумал Джо.

Он понятия не имел, о чём был разговор с Блетчли и с чего он начался. В руке оказался полупустой стакан, Джо понюхал его. Хининовая вода. Блетчли наклонился вперёд и неторопливо добавил джина в свой стакан, потянулся и улыбнулся, расслабляясь. Джо чувствовал себя будто пассажир лайнера, направляющегося на Восток, в Индию. Он и Блетчли были случайными знакомыми, сидели вместе на палубе, болтали и пили перед закатом, убивая время до поздней трапезы, когда нужно будет пойти переодеться.

«Оставайся на открытом пространстве, дитя моё», — подумал Джо.

— Вы немного поспали, должны уже чувствовать себя получше, — сказал Блетчли.

— Да, но я все ещё не понял чем именно встревожен Уотли.

— Ну, я это заметил, но не думаю, что Уотли намеренно уклонялся от ответа. Я не особо в курсе, но у меня сложилось впечатление, что он хочет, чтобы вы взялись за дело без предубеждений о роли Стерна. Взгляд со стороны, так сказать.

— Стерн, — пробормотал Джо, глядя на пылящую пустыню. — Посмотреть так, будто я — это кто-то извне.

— Именно.

— Или кто-то с другой стороны, — добавил Джо. — А что, если немцы вдруг проявят особый интерес к Стерну? Или уже… Что могли уже придумать немцы? Что они могли обнаружить?

— Полагаю, что-то в этом роде, — сказал Блетчли. — Я не знаю, в чём конкретно заключается суть операции, но моё впечатление о её общем направлении примерно такое же, как сложилось у вас.

«Вот так, — подумал Джо. — Монастырь заставляет меня играть роль, похожую на роль немецкого агента. Посмотреть на деятельность Стерна с точки зрения другой стороны. Но почему? У монахов и так полно забот, нужно вести операции против немцев. Зачем утруждать себя проведением операции против Стерна, одного из своих? Информация, которой он располагает, должна быть очень важной. Даже решающей, как выразились трое мужчин в белых льняных костюмах. — Джо поразила одна мысль. — А не касается ли эта информация самого Монастыря? Вот почему эти монахи так молчаливы. Потому что Стерн знает об этом месте что-то, чего не знает никто. И если немцы когда-нибудь узнают…»

Блетчли отхлебнул из бокала и заговорил о закатах на море. Они снова были на пассажирском лайнере, плывущем в Индию.

«Меняет тему, — подумал Джо. — Блетчли не хочет, чтобы я слишком интересовался конкретной информацией Стерна. Доложите о Стерне в целом, вот и всё. Так я не узнаю самородок, даже когда наткнусь на него. Если у меня вообще получится».

Джо обнаружил, что снова отъезжает, теряя связь с реальностью.

— Скоро уже поедем, — сказал Блетчли. — Я не люблю ездить по ночам. Это перенапрягает мой глаз.

«Тебе это не нравится, но ты делаешь это», — подумал Джо, в его голове мелькнул образ, что-то, что Лиффи мимоходом упоминал. Да! Лиффи ассистировал Блетчли на встречах с агентами. Блетчли, сидя за рулём, выступал просто как водитель, в то время как Лиффи играл роль начальника и расспрашивал человека в соответствии с инструкциями Блетчли. Агент концентрировался на Лиффи, а Блетчли слушал и наблюдал через зеркало заднего вида. Простой и старый трюк, но эффективный.

«Игра, — подумал Джо, — теперь понятно, почему мы сидим здесь, на палубе корабля, окружённые охотничьими трофеями и пальмами в горшках. Блетчли здесь настоящий шкипер, и он — тот, кто отвечает за эту операцию и за Монастырь, а Уотли просто кто-то из персонала, его заместитель, вероятно… Но зачем столь сложная игра? Кругом война, приближается Роммель. Почему в такое время они смертельно боятся Стерна? В конце концов, это лишь один человек, не больше».

— Вы когда-нибудь слышали о сёстрах? — спросил Блетчли.

Джо попытался ещё подумать сквозь лихорадку.

— Вы имеете в виду странных сестер? Это старое определение судьбы?

Блетчли рассмеялся.

— Нет, это не имеет ничего общего с фольклором. Я имел в виду двух женщин-близняшек. Некоторое время назад они считались царствующими королевами Каирского общества. Теперь ведут довольно замкнутый образ жизни. Говорят, они живут в плавучем доме на Ниле.

— Я о них не слышал.

— Но фамилия Менелика, того египтолога, знакомого Стерна, — «Зивар» — что-то значит для вас, не так ли? Когда-то Зивар тоже был фигурой светской.

— Да, я слышал о старом Менелике. И что насчёт него?

Блетчли не ответил. Он встал на ноги и потянулся.

— Нам пора, Джо. Я не люблю ездить по ночам. Это беспокоит мой глаз.

* * *

О монастыре у Джо остались размытые воспоминания. Не помнил он толком и обратную поездку через пустыню с Блетчли, не помнил ни как они приехали в Старый Каир, ни как Ахмад помогал ему подняться в комнату. И не знал, что Лиффи пришёл к нему в тот вечер, чтобы побыть сиделкой.

Лиффи тихо мурлыкал себе под нос в то время как Джо метался в лихорадке на узкой койке, в то время как за стойкой администратора на первом этаже Ахмад глядел на пожелтевшие листы раскрытой всегда на единственной странице газеты тридцатилетней давности, в то время как ночь звёздоворотом кружилась над загнивающей руиной, известной как Отель «Вавилон».

— 8 —

Мод

Мод заперла заднюю дверь и начала спускаться по наружной лестнице в переулок, где несмотря на поздний час всё ещё играли соседские дети. Как только они услышали её шаги, так смеясь и с криками бросились вверх, пытаясь угадать, в какой руке она прячет конфеты. А потом из жёлтого света окна высунулась их мать, и Мод пришлось заговорить с ней. Затем она заглянула в открытую кухонную дверь, чтобы перекинуться несколькими фразами на французском со старым дедом, главой семьи.

Переулок вывел Мод на скрытую за более оживленными улицами тихую маленькую площадь. Мод пересекла её, обмениваясь приветствиями с группками гуляющих соседей по кварталу, которые после жестокой дневной жары рабочего дня наслаждались здесь тянушим с реки вечерним бризом.

Стоя в дверях маленького ресторанчика, Мод улыбнулся официант.

Нет, сказал он, сегодня для неё нет почты. И да, его сын очень хорошо справляется, уже в десять лет помогает на кухне. Ещё несколько месяцев, и он начнёт учить мальчика накрывать на стол… Официант несколько скованно наклонился ближе:

— Ты придёшь сегодня на ужин?

— Да, если всё хорошо, — сказала она, понимая, что он имеет в виду.

— О, я так рад…

Она прошла дальше по брусчатке площади, вошла в другой маленький ресторанчик и села за столик в углу. Здешний официант, топчась у стола, вытер его три или четыре раза прежде чем предложить меню.

— Будете пирожные? сегодня они у нас особенные. Принести?

— Это было бы кстати, — сказала она.

Официант расцвёл: она никогда не ела сладкого если была одна, а значит ожидала друга. Официант склонился к Мод и тихо спросил напряжённым голосом:

— Дела идут хорошо? Он… всё в порядке?

— Да, — сказала Мод, улыбаясь.

— О-о, хвала Богу, это просто прекрасно…

Официант, бормоча что-то себе под нос, пошёл за кофе, а Мод посмотрела на маленькую неровную площадь, с подъёмом выходящую к оживлённой улице за углом. Она никогда не переставала удивляться интересу людей к благополучию Стерна, даже тех, кто едва его знал.

Она потягивала кофе, наслаждаясь ощущением ежевечернего ритуала в своём квартале, и прислушиваясь к звукам ночи, ожидая. Вскоре над бормотанием гуляющих возвысился его голос, более глубокий, чем остальные, и вот он пробирается между столиками, приветствуя официанта и бросая несколько слов в троицу стариков-завсегдатаев, отчего те смеются, заставляя чашки греметь… Стерн, наконец-то. Большая тёмная голова и таинственная улыбка, широко поставленные глаза и неугомонные руки, которые всегда тянулись и прикасались, прикасались…

Он скользнул в кресло рядом и положил руку на плечо Мод.

— …Я немного припозднился, но ты же знаешь каково сейчас офисному клерку. Бумажной работы всё больше и больше. Иногда мне кажется, что вопреки словам «Завета» именно бухгалтеры наследуют Землю.

Стерн улыбнулся. Официант поставил перед ним стопку араки и, похоже, не хотел уходить; Стерн по-арабски сделал ему замечание, которое Мод не поняла, а официанта заставило рассмеяться. Стерн кивнул ему, отпустил плечо Мод и ощупал свои карманы.

— Куда я подевал сигареты? …где-то забыл, должно быть; пойду схожу к киоску, тут за углом. Тебе ведь пока будет чем заняться, не так ли? Сказать официанту, чтобы поторопился с пирожными? …Я буду через минуту.

Поднявшись, Стерн нырнул в кухню и переговорил с официантом, затем повернулся, вышел из ресторана и быстро зашагал через площадь на улицу.

Две или три минуты спустя он уже возвратился и, садясь, накрыл ладонь Мод своей ладонью. Он всегда старался прикоснуться к ней, когда был рядом. Его пальцы двигались очень медленно, мягко. Ласкать, чувствовать… Её взгляд отчего-то упал на искалеченный большой палец Стерна.

Уже давно перестала она замечать это увечье. Но тут её вдруг поразил невыносимо острый контраст грубых шрамов и нежных поглаживаний. Однажды Стерн рассказывал ей, как это случилось: …он пытается что-то исправить, и его большой палец скользит, ловит, отрывает и разрывает им плоть… и она показалась… Мод не помнила подробностей.

Стерн улыбался тепло, радостно, его глаза впитывали её всю.

— …так хорошо быть с тобой, — прошептал он, — так правильно; это жизнь, какой она и должна быть.

За разговором он протянул руку и погладил её волосы. В этом жесте не было ничего необычного, и со стороны никто не заметил бы изменений в его манере речи, но Стерн теперь шептал на непонятном окружающим диалекте критских горцев. Мод понимала его достаточно хорошо. Стерн использовал диалект только тогда, когда в общественном месте ему нужно было сказать Мод что-то личное.

— …Я не хочу, чтобы ты волновалась, но сегодня я не совсем один. За мной следят.

Она почувствовала внутри укол.

— Как долго это продолжается?

Стерн пожал плечами.

— …несколько дней.

— Но кто они такие, Стерн? Всё в порядке?

— …О, да. Просто несколько человек из монастыря.

Только это, подумала она, осознавая, что его руки непрерывно двигаются, поглаживая ее, касаясь стола и стакана и пачки сигарет и кольца на руке Мод… Сегодня Стерн больше обычного трогал мир вокруг себя, как будто боясь его потерять. Не хочу отпускать его, хочу касаться…

— Но почему следят, что это значит, Стерн? Ты знаешь?

— …ну, сегодня вечером я должен буду уехать из города, и они, вероятно, хотят убедиться, что я отправлюсь благополучно.

Он резко рассмеялся.

— …знаешь, наверняка в надежде, что я не вернусь.

Она нахмурилась, подумав, что в последнее время его юмор стал так горчить, что перестал ей нравиться, но Стерн смотрел на площадь и не заметил её недовольства. Пошарив в кармане, он достал старый телеграфный ключ Морзе и принялся вертеть его туда-сюда, другой рукой уцепив Мод за плечо.

— Что случилось, Стерн?

— …м-м-м. Ты в последнее время не замечала поблизости никого чужого?

— Нет.

— …а твои соседи, дедуля, он не упоминал, что видел кого-то?

— Нет… Соседи тоже за мной наблюдают? Ты это имеешь в виду?

— Так мне сказали… Но для тебя нет никакой опасности, они друзья, а наблюдают только из-за твоей связи со мной.

Она посмотрела на него, не понимая смысла происходящего. Стерн прежде старался не говорить с ней о работе, которую выполнял для монастыря. Однако в последнее время у него проскальзывали кое-какие намёки, что тревожило Мод.

— …не проговорись в своем офисе. Если жуки-плавунцы не в курсе, то зачем их расстраивать? И сама ты ничего не видела, так что скрывать тебе и нечего. Конечно, если что-то покажется необычным, будет разумно сказать об этом соседскому дедуле. Он всё время рядом, знает кого надо и сообщит куда надо, если что …но в любом случае, происходящее между мной и монахами не твоя забота…

Стерн не закончил. Он улыбнулся своей таинственной улыбкой и сменил тему разговора.

Вечер длился, Стерн много пил. А потом слишком быстро наступила полночь и их время быть вместе закончилось. Стерну опять было пора уходить.

— Я знаю, ты должен спешить, — сказала Мод, — но есть ещё одна вещь, которую ты не сказал. Как ты?

Вопрос затормозил вечную суетливость Стерна. Он наклонился над столом, уперев взгляд в скатерть, и даже руки его успокоились.

— …я устал, Мод …истощён. И не столько физически… Знаешь, это странно. Я всегда думал, что с моими-то привычками тело сдаст первым. Но нет, дух подкосило раньше… в любом случае, меня не будет около двух недель, так что…

Они вышли из ресторана, и Мод потянулась к Стерну, и он крепко её обнял, пытаясь молча передать всё то, что не мог выразить словами. Когда он отступил назад и напоследок сжал её руку, он улыбнулся, а затем быстро двинулся вверх по площади …неровный шаг, кивок гуляющим людям или слово то тут, то там… Стерн обернулся и помахал Мод, огромная тёмная башка на фоне городского полуночного неба… Дойдя до поворота на улицу, он оглянулся в последний раз…

«Пропащий. — Она глубоко вздохнула, глядя ему вслед. — Как странно. Много лет наши расставания были такими мучительными, а сейчас, когда идёт война и опасность велика как никогда, между нами почти всё спокойно. Даже мирно. Почему? — Она задумалась. — Потому что от нас мало что зависит? И в такое время это действительно единственный способ жить? Жить, когда выбор взят из ваших рук, и монетку бросают за вас».

* * *

В ту ночь она едва не до рассвета засиделась на своём балкончике, как бывало всегда, когда Стерн уходил на задание. На этот раз две недели, сказал он, но кто знает? Кто может быть уверен? да ещё с таким человеком, как Стерн.

Миссия. Жуки-плавунцы всегда используют этот термин, как и монахи. Все шпионы говорили «миссия», но не Стерн. Он говорил «путешествие»… Отправляюсь в путешествие… Мне нужно кое-куда съездить.

Стерн… Джо… как сильно во многих отношениях они отличались друг от друга, хотя были очень близки когда-то. Много лет назад в Иерусалиме Джо часто говорил с ней о своем Великом Друге Стерне, и она вспомнила, как удивилась, когда они со Стерном пересеклись в Стамбуле.

После того как Джо столько наговорил о нём, Мод и не знала: кого ожидала увидеть? вероятно, какого-то джинна.

Они со Стерном говорили о всяких мелочах, смеялись, и по очереди молчали. И оба оказались так похожи и в своей тяге друг к другу, и в умении тихо наслаждаться краткими встречами. Стерн, откидывая волосы назад, шутил о бухгалтерских книгах… Будто клерк в своём поношеном костюме.

А Джо? Почему это сегодня она вдруг о нём вспомнила? Может потому, что она всегда в это время года нет-нет да думала о нём, особенно… вспоминая их давнюю поездку на Синай и их месяц, проведенный в крошечном оазисе на берегу залива Акаба. Блестящие воды и горячие пески и потрясающие закаты и бризы всёисцеляющего моря и тишина рассвета в начале любви…

Да, наверное поэтому она и подумала о Джо сегодня. Время года, и шпион Стерн уезжает, как часто уезжал контрабандист Джо, работая на торговца оружием Стерна… Совпавшие мелочи. Уловки памяти, смешивающие годы.

Она сидела на своём маленьком балконе, глядя на большой Каир и думая о многом, но прежде всего о Стерне.

Голос, глаза, постоянные прикосновения… может ли быть что он разрушается, как рушится мир? Стерн, со своей пожизненной мечтой о Великой мирной новой нации на Ближнем Востоке; это его видение пошатнулось но устояло в чудовищной бойне Первой мировой только для того, чтобы быть разбитым в безумии Второй войны. Теперь никто не хотел слушать Стерна, слышать о его безнадёжных мечтах, ни арабы, ни евреи …никто. И всё же Стерн, зная это, годами продолжал делать то, что делал. Почему? Зачем он продолжал, если этому пути не было видно конца?

Мод вдруг рассмеялась — над собой, над собственными размышлениями.

Почему делает своё дело Стерн? …а почему любой человек продолжает пытаться донести своё до других, хотя другие всегда вне нас? хотя коснуться жизни других людей мы можем лишь вскользь? хотя наша собственная жизнь проходит в вечной неудовлетворённости, и то что мы имеем — не более чем тень того чего мы жаждем?

Так что понятно почему люди, даже случайные знакомые, так душевно относятся к Стерну. Они видят в нём то, что хотели бы видеть в себе. Его отказ принять жалкие пределы обыденности, его вызов судьбе и веру в идеалы…

«Мы должны стать иными, — говорил он. — Уже недостаточно оставаться тем, кто мы есть. Мы, в отличие от любого животного, умеем мечтать. Мы научились выходить за пределы себя, и поэтому можем решать кем мы станем. И не важно, насколько это нас пугает, у нас просто нет другого выхода…

И большая тёмная голова Стерна откидывается назад, и таинственная улыбка появляется на его лице.

— …так что мы теперь не только вправе менять себя. Мы должны измениться. Наше детство как расы заканчивается, и нет пути назад, нет спасения в варварстве, нет способа потерять себя в бессмысленности нашего животного прошлого. Теперь мы обязаны стать свободными, чтобы вообще быть. Ребенок внутри нас инстинктивно предпочитает клетку, и войны этого века — последние истерики нашего затянувшегося детства, но войны не могут продолжаться бесконечно, и мы все это чувствуем. Наши игрушки-убийцы стали слишком умными, и наши поля смерти покрыли всю Землю, и теперь мы должны либо повзрослеть, либо отказаться от жизни. Я имею в виду: полностью уничтожить себя…»

О да, — думала Мод. — Стерн и его непобедимые мечты, и легионы маленьких людей, которые черпают Надежду из огня, пожирающего его. Из души Стерна, с тёмными уголками алкоголя и морфия и рушащейся верой в осуществление его видения грядущего… Он сказал, что устал. Он сказал, что устал.

С маленького балкона Мод смотрела на мягкие огни сонного города, думая о пустыне в нескольких милях отсюда, где на бесплодных песках в слепой ярости убивали друг друга огромные армии, словно свирепые животные, рвущие и царапающие в ночи.

Бедный Стерн, — думала она, — бедные мы все. И станем ли мы похожими на него? …или для нас это слишком? и нам не выжить.

— 9 —

Менелик

Джо проснулся в крошечном номере отеля «Вавилон» воскресным утром, провалявшись в лихорадке с вечера пятницы. Большую часть этого времени Лиффи просидел за столом рядом с койкой Джо, присматривая за больным. Джо попросил воды и, выпив, стал рассказывать о своей поездке в монастырь. Пока он говорил, Лиффи неловко ёрзал, и лицо его всё больше и больше скукоживалось. Наконец он открыл рот и громоподобно рыгнул, за чем последовал взрывной шквал бульканья и вздохов. Он слабо улыбнулся, похлопав себя по животу.

— Как тебе такое рассуждение, Джо: ты говоришь, «Блетч»? Ну, это зловеще, ещё как, но не могу сказать, что ты меня удивил. Впрочем, уже ничто связанное с войной меня не удивляет. Даже если циклоп Блетч — всевидящий аббат Монастыря. Это безумие, вот и всё. Это всё безумие и я постараюсь не думать об этом…

И тут снова шумно забурлило его нутро.

Джо спросил Лиффи, доводилось ли ему слышать о двух женщинах, известных как сёстры.

— Слышал, конечно, — сказал Лиффи, — но это тебе ничего не даст. Каждый, кто хоть раз бывал в Каире, что-нибудь да слышал об этих львицах прошлого, настолько старых, что ходят слухи, будто они когда-то были близки со Сфинксом; естественно до того, как его обратили в камень. Но, как обычно с волшебными историями, эта случилась давным-давно, и теперь легендарные сёстры в уединении живут в плавучем доме на Ниле, над течением вод наблюдая за течением времени… Но что же мы имеем в итоге? Блетчли подался в философы? Потерял хватку и решил, что тёмная година войны — это самое подходящее время разгадывать загадки Нила и Сфинкса? Серьёзно? Мне это кажется маловероятным.

Джо кивнул.

— Да, конечно, но Блетчли умеет за множеством слов скрывать важное. Последнее, что он упомянул почти на одном дыхании, это старика Менелика и сестёр, но вот почему? И какая может быть связь между ними и сегодняшним Стерном?

Лиффи задумался.

— Сегодня, время, — пробормотал он. — Здесь и сейчас… Это интересный вопрос, не так ли? потому что кто знает, что здесь и сейчас в голове у кого-то другого… О!

Лиффи улыбнулся и присвистнул.

— Подожди, дай-ка подумать! В голове Сфинкса Стерн стоял на смотровой площадке, которую Менелик смастерил для себя в прошлом веке. А ведь это не единственное тайное место, дорогое сердцу старого мудреца. В городском саду над Нилом есть его склеп, древний мавзолей, где он провёл последние годы своей жизни. Как насчёт него, Джо? Подойдёт?

Джо потёр глаза.

— Как по мне, это звучит подходяще. А как насчёт этого? — Он посмотрел на бутылку джина на столе.

— Ну что ж. Сегодня Ахмад использует этот склеп как свою секретную мастерскую, место, где он хранит печатный станок, гравировальные инструменты и так далее. Я до этого дойду. Но сначала припомни: когда Блетчли упомянул старика Менелика и сестёр, не указал ли он на что-то, что могло их объединять?

Джо нахмурился.

— Пожалуй… вот: «старик Менелик тоже был в своё время светской фигурой».

Рука Лиффи выстрелила, и он едва не сделал Джо похожим на Блетчли.

— Точно. И кто, совершенно случайно, оказывается у нас экспертом по всем каирским социальным вопросам, имеющим отношение к прошлому?… Кто, как ты думаешь? Ахмад? Почему Ахмад? Да конечно Ахмад и никто другой! Ведь его специализация — колонки светских сплетен в газетах тридцатилетней давности… Итак. Похоже Блетчли хочет сказать, что для того чтобы узнать правду о Стерне, надо сначала узнать правду о старике Менелике и сёстрах. И ключом к этому станет экскурс в прошлое Ахмада, ведь именно он держит в руках ключ от склепа Менелика. От своей подпольной мастерской, от законспирированной правды, или «Искры».

Лиффи пукнул.

— Слишком окольный путь? «Нормальные герои всегда идут в обход». Держу пари, эта задача оказалась не по зубам «Энигме» Блетчли и его монахам. Поэтому-то ты единственный человек, живущий в отеле «Вавилон» кроме самого Ахмада. Это устроено Блетчли. Так что твой путь начинается с нашего местного отшельника прямо здесь, в отеле «Вавилон». И ясно, что на этом этапе путешествия на восток все дороги ведут к Ахмаду.

Лиффи глубокомысленно кивнул.

— Да, Блетчли постарался своим хитровыебаным монашеским способом дать тебе понять, что это путешествие не столько в пространстве, дитя моё, сколько во времени. Главное не реки, горы и пустыни, которые нужно пересечь, а воспоминания, которые нужно исследовать. Восстановить прошлое, заглянуть в пещеры и обозреть открытые пространства, смотреть и слушать, отмечая местные пословицы и поговорки… Сейчас, Джо, ты должен узреть саму идею этого рушащегося скита, где ты единственный постоялец. Опустевшего Вавилона, который ты делишь только с одним человеком… Короче говоря, что это за «Отель Вавилон», дитя моё? И кто есть Ахмад, и чем он занят в этих руинах, в то время как по всему миру бушует ужасная война?

Лиффи рассмеялся, потом посерьезнел.

— Отчасти я тебе завидую, Джо. Я не слишком хорошо знаю Ахмада, но чую, что у него за душой есть целые миры, а возможно, даже целая тайная Вселенная. И, похоже, старый Менелик каким-то образом оказался в центре далёкого иероглифического прошлого, своего рода Чёрного Солнца, вокруг символа которого некогда вращалось множество жизней. И поскольку Ахмад обладает странной способностью перемещаться из этого мира в другой и обратно, тебе не стоит ожидать последовательного повествования об искомом. Потому что ты намерен исследовать память Ахмада, не так ли? а память по стреле времени распределена неравномерно, не так ли? и владелец памяти, Ахмад, он посередине, между прошлым и будущим. Тебе, Джо, предстоит иметь дело исключительно с проблесками истины и предположениями и осколками и черепками, как мог бы назвать их Менелик. Из этих разрозненных фрагментов мы и попытаемся восстановить чашу, тот хрупкий сосуд, что когда-то в других эпохах содержал вино других жизней… Полагаю, этого следовало ожидать; в конце концов, мы находимся в Египте. Черепки, да; удачное сравнение, по-моему. Джо, как считаешь?

Джо улыбнулся.

— Боже мой, Лиффи, как много дел твоё воображение нашло для меня в день воскресный.

Лиффи закатил глаза и потом кивнул.

— Действительно. Что ж, поскольку нельзя трудиться, давай рассмотрим твой бизнес умозрительно. Мои дела подождут, хотя на сегодня у меня запланирован откровенный разврат, кувырки голых потных тел… Н-нда, так с чего мне начать? Рассказать ли тебе об Ахмаде, или об отеле «Вавилон», или о музыке времени? Подожди-ка, есть у меня идея, и это начало будет не хуже любого другого. Итак, почему бы не начать с пианолы?

* * *

Лиффи фыркнул и засмеялся.

— Ты видел это чудо, я знаю, что видел. Там, внизу, под десятилетиями пыли, стоит она — Пианола всего сущего. И что, во имя всего святого, она там делает?

Джо дёрнулся, словно собираясь встать, а Лиффи отвернулся и уставился на бутылку джина на столе.

— В этой бутылке заперт Джинн? — спросил он.

— Вполне вероятно, — пробормотал Джо.

— И ты хочешь его выпустить? Освободить его?

— Это казалось не такой уж плохой идеей.

Лиффи нахмурился и энергично покачал головой.

— Сначала бизнес, Джо. Пианола имеет приоритет. Ну вот. Каждое воскресное утро, после того как сидя на высоком табурете за стойкой Ахмад выпьет кофе и сжуёт кунжутные вафли, он на часок запускает пианолу. Ахмад называет это: «перебирать прошлое». И пианола перебирает своими шпенёчками последний сохранившийся перфорированный рулон с мелодией «Дом, милый дом». Можно сказать, Ахмад вкушает ностальгию по ушедшей эпохе.

Лиффи выглядел задумчивым.

— Есть у него и своё ремесло, им он занимается в секретной мастерской в мавзолее старого Менелика. Там, внизу, Ахмад — мастер подделки, непревзойдённый фальшивомонетчик, считающийся лучшим в Египте. Деньги — его специальность, огромные кучи фальшивых денег для фанатичных монахов. И фальшивые монахи распространяют фальшивые миллионы. Делает Ахмад также и удостоверения личности и кое-что ещё, например, купоны на бесплатные напитки. Ты не помнишь, как я подмигивал жандарму в аэропорту? «Скажи, что тебя послал Ахмад, и ты не пожалеешь?»

— Ты имеешь в виду, что эти купоны действительно работают? — спросил Джо.

— Всегда. Где угодно в Каире.

— Почему?

Лиффи причмокнул своими живыми губами.

— Они работают, потому что отец Ахмада, тоже Ахмад, был известным в Каире драгоманом, ведущим в этих краях гидом и переводчиком для туристов и чем-то вроде крёстного отца для занимающихся сутенёрской или алкогольной торговлей. Здесь до сих пор почитают его имя, потому что, как основатель «Благотворительного общества драгоманов», он явился одним из предтеч современного египетского национализма. Так вот, Ахмад-па в прошлом веке по долгу службы слонялся по верандам туристических отелей, и как-то зимой у него случился жаркий роман с молодой немкой. А Ахмад-младший, наш Ахмад, из-за этого стал яростным антигерманским вегетарианцем.

— Как так?

— А вот так. Эта молодая немка стала его матерью, но вскоре после рождения Ахмада-младшего бросила обоих Ахмадов и вернулась в Германию. Она думала, что так будет лучше для всех, однако некоторые политические враги Ахмада-па распустили слух, что она сбежала домой, потому что не могла жить без ежедневного поедания длинных толстых кровяных колбас своего Отечества. Наш Ахмад услышал этот злобный слух будучи ещё чувствительным юношей, и воспринял его как личное оскорбление, прочитав какой-то сексуальный подтекст в тяге своей матери к большим германским кровяным колбасам. Он так и не простил бедняжке, что она предпочла их ему. И уже никогда не прощал ни женщин вообще, ни Германию вообще, ни мясо… Я бы сказал, что мясной вопрос снова стоит в повестке дня. И есть способ решить его. Помните старого бледного коня, Джо? Я имею в виду мясо. Мясо, просто мясо. Даже одухотворённого Ахмада беспокоит мясной вопрос… Да, мясо, дитя моё. Обдумайте это хорошенько, пока будете закалять свой дух в пещерах и на открытых воздуху пространствах…

Лиффи передохнул.

— Далее: Как мне хорошо известно… Как я знаю не хуже других… Чорт! Как ни скажи, но… нашего Ахмада обычно называют поэтом, хотя никто не видел, чтобы он писал стихи. Называют так из-за его отношения к жизни, наверно. Далее: Точно знаю, что помимо всего прочего Ахмад очень увлечён Движением.

— Что за движение? — спросил Джо.

— Мой дорогой друг, Движение — это Движение. Оно объясняет лицу заинтересованному события истории, а очень заинтересованному — помогает эту историю творить. Движение в натуре революционно, ослепительно инновационно, оно для общего блага служит продвижению отдельных лиц. Движение ломает старый порядок вещей и обновляет нас, это своего рода политический лифт, транспортирующий молодых никто туда, где они станут старше и кем-то. Уверен, что ты слышал о людях, вовлечённых в Движение. Привлекательный человек[36] из рекламы 30-х годов например. Помнишь такого? Лихой француз в берете, с сигарой в зубах? Который в моменты кризиса подымается на интеллектуальные баррикады чтобы подвести итог, говоря: абсурдна ли жизнь, или жизнь смешна — не сорта ли говна? Но если всё это кажется тебе запутанным, Джо, почему бы не расслабиться и не оставить размышления Ахмаду? Я уверен, что он сам расскажет тебе всё, что ты захочешь знать о Движении, и под этим я подразумеваю действительно всё. Согласно убеждениям последователей Движения…

Лиффи кивнул сам себе, раскидывая мозгами.

— Так в чём сокрыт секрет пирамид, мастер? В каждой вещи, дитя моё… Я должен также добавить, что Ахмада хорошо описали как «египетского джентльмена в плоской соломенной шляпе, который стоит под небольшим углом ко Вселенной».

— Кто это его так описывает? — спросил Джо.

— Да тут, на улице — хозяйка танцевавшего в прошлом живота, — ответил Лиффи. — Очень милая женщина, зарабатывающая на жизнь продажей молодых и нежных жареных цыплят, а также служащая официальным историком гудения на Рю Клапсиус.

— А, понятно.

— Да. И причина того, что Ахмад никогда не снимает своё канотье, как говорит эта женщина, состоит в том, что эта его вещь — память из предыдущей эпохи, когда Ахмаду довелось быть рулевым и капитаном речной гоночной команды «Благотворительного общества драгоманов», противостоявшей в гонке британскому флоту. В 1912 году, в традиционном свирепом соревновании по гребле, известном как «Ежегодная Нильская Битва за Злачные места»[37], британский флот впервые здесь был побеждён в своей собственной игре. И кем! Это сделали… бармены и сутенёры. И никогда прежде, отмечает хозяйка живота, Рю Клапсиус не гудела так воодушевлённо. Естественно, ведь это был обнадёживающий триумф для всех истинных кайренов[38], знаменательный для египетского национализма день. Итак, яхтсмен Ахмад носит драгоценный сувенир в память о легендарной победе.

Лиффи нахмурился.

— Но что было, то прошло и теперь он тихий[39], наш Ахмад. Он похож на огромного кота, вылизывающего свои воспоминания. Так что, хотя согласно подсказкам Блетчли все пути ведут к Ахмаду, я всё-таки предлагаю обращаться с ним мягко, помня его связь со Стерном. Много лет назад они были очень близки, но случилось какое-то предательство, и это всё ещё весьма щекотливая тема. Я так и не докопался до сути.

Лиффи встал. Его лицо просветлело.

— Вчера вечером я звонил Синтии, надеясь на примирение, и она сказала, что может и обратит на меня своё внимание, если сегодня днём я появлюсь у неё на пороге в образе кого-то ей подходящего, не себя, увы… Я подумываю сыграть роль французского офицера колониальных войск. Ну, знаешь, эти офицеры спахи[40] из алжирской кавалерии. Они носят развевающиеся красные плащи… Неотразимо в воскресный день, не правда ли?

— Охуительно, — сказал Джо, улыбаясь, — Ветерка тебе.

— Если ты выздоровел, то есть… я тебе больше не нужен. И кстати, кажется, за тобой ещё кто-то присматривает. Я тут заметил болтающегося по улице молодого парня. У него отсутствует бОльшая часть пальцев, и он конечно может быть просто искал на обед нежного молодого цыплёнка, или не может быть… Тебе интересно?

— Пока нет, — сказал Джо. — Ещё слишком рано.

Лиффи рассмеялся.

— Это странно, но когда мы укладываемся спать Синтия всегда так говорит. Ещё слишком рано. Сначала пообщаемся. Расскажи мне сказку.

— И ты?

Лиффи энергично кивнул.

— Тогда я рассказываю эротические истории из своих путешествий. А сегодня я заявлюсь к Синтии в вихре красного плаща и расскажу ей о том, как на протяжении многих лет офицеры спахи ебут Алжир. Ха, я отправляюсь за приключениями, — радостно прогремел Лиффи, выскакивая за дверь и грохоча вниз по шаткой лестнице.

* * *

Загадочный Ахмад в это время сидел за стойкой администратора отеля «Вавилон» и аккуратно раскладывал пасьянс на развёрнутую тридцатилетнюю газету.

Судя по тому, что видел Джо, пасьянс-солитёр и газеты тридцатилетней давности были его единственным развлечением вне обязанностей администратора или забот фальсификатора.

Ахмад был крупным мужчиной, выдающихся на улице Рю Клапсиус размеров. В дополнение к потрёпанной плоской соломенной шляпе он носил большие круглые черепаховые очки, надёжно прикрепленные к ушам одинаковыми бантиками шерстяной красной нити. Ярко-рыжие волосы Ахмада были окрашены по его собственному рецепту, очевидно, поскольку цвет их был слишком ярким, а оттенок неровным для работы профессионального парикмахера.

Немолодое лицо Ахмада оставалось гладким, и из глади этой вырастал огромный нос. Крупные спокойные руки создавали общее впечатление большой уверенной силы.

Лицо сохранило детское нетерпение, как будто его любопытство к жизни было ещё свежим и понимание сформировалось не полностью, из-за чего он выглядел не столько как пожилой мужчина, сколько как постаревший мальчик.

Вплоть до этого воскресенья Ахмад в присутствии Джо ни разу не раскрывал рта больше необходимого. Но Джо надеялся, что это только из-за природной застенчивости Ахмада и рассчитывал расшевелить его. Джо спустился вниз, поздоровался, и в завязавшемся разговоре упомянул, что однажды в Иерусалиме слышал много историй о знаменитом египтологе и почитаемом чёрном мудреце, известном миру как Менелик Зивар.

И неудивительно конечно, что упоминание имени Менелика Зивара способно кардинально преобразить обыденность любого дня в душевный подъём. Для немногих знакомых с ним лично счастливчиков он навсегда останется человеком поразительных непревзойдённых достижений, героем легендарных масштабов. Во всех отношениях — незабываемым.

Джо знал о Менелике Зиваре только то, что услышал в Иерусалиме десять лет тому назад. Но связь Ахмада со старым Менеликом, как оказалось, была гораздо более личной и неразрывна с его собственными самыми сокровенными заботами.

* * *

Менелика Зивара угораздило родиться в дельте Нила в начале девятнадцатого века чернокожим рабом без имени. В возрасте четырёх лет его бросили на хлопковое поле и велели: «Работай, бой!», и он наверняка делал бы это до поносного конца своих дней — около двух десятилетий в лучшем случае — от дизентерии, холеры или брюшного тифа. Но каким-то образом ему удалось научиться писать несколько слов, в том числе и фамилию владевшей им семьи плантаторов, и мальчик принялся царапать это граффити на каждой доступной стене.

Вскоре один из Зиваров обратил внимание на вездесущее приветствие и был им польщён. Он перевел боя с полей в свой особняк и приставил следить за опиумной трубкой. Теперь у мальчика было время, и он продолжил учиться читать и писать, пользуясь хозяйской библиотекой из двадцати любовных романов и восьми сказок. Научившись, мальчик почувствовал что заслужил право на имя, и выбрал для себя «Менелик», в честь первого негуса — мифического императора Эфиопии.

Грамотность не только развила воображение Менелика, но и принесла другую награду — хозяин был так ошеломлён успехами боя в самообразовании, что освободил раба. Менелик отправился в Каир, где выучил европейские языки, чтобы работая драгоманом прокормить себя. А между туристическими экскурсиями изучать иероглифы. Затем Менелик переключил своё внимание на археологию. Взяв под контроль опиумный рынок Каира, он использовал шальные деньги для финансирования весьма затратных раскопок, и вскоре стал ведущим египтологом века, чародеем подземного царства.

Тем не менее, приобретя в опиумной войне привычку анонимности, Менелик позволял молодым распутникам семьи Зивар приписывать себе его замечательные открытия. Предпочитая оставаться на заднем плане, он давал людям мудрые советы: где стоит копать, и сколько потом курить опиума чтобы лучше оценить найденные сокровища.

Блестящая в тени карьера Менелика продолжалась до тех пор, пока ему не исполнилось девяносто, но ещё задолго до этого юбилея он полностью ушёл в подполье, выбрав одно из своих открытий в качестве дома для престарелых. Эту просторную древнюю гробницу и теперь можно найти рядом с Нилом под оживленными аллеями общественного сада. Там старик Менелик привечал немногих близких ему людей, пока не умер. Там, полёживая в царском саркофаге, он и остался ждать загробного суда.

И так закончилась удивительная жизнь, начавшаяся давным-давно с детского граффити, в тот особенный день девятнадцатого века, когда маленький чёрный раб по имени «бой» осмелился поднять глаза над хлопковой плантацией и процарапать на стене барака те слова, которые он выбрал чтобы освободить магию своей тоскующей души:

ЭЙ.

ГЛАЗА УСТАЛИ ОТ ХЛОПКА ВОКРУГ.

ХЛОПОК ВЕЗДЕ,

СМОТРИ.

(с) ЗИВАР ИЗ ДЕЛЬТЫ. Я, ВОТ ТАК.[41]

— 10 —

Ахмад

Ахмада интересовала только крошечная часть сделанного Менеликом за долгую жизнь.

Сильно восхищал Ахмада исключительно тот период, когда молодой Менелик начал изучать иероглифы. Ведь именно в ту давнюю зиму Менелик и отец Ахмада задумали идею создания первого «Благотворительного общества драгоманов», предшественника египетского национализма двадцатого века.

— Такое ви́дение! — говорил Ахмад Джо. — А в каких героических битвах им пришлось сражаться, чтобы вывести людей на улицу! В те времена драгоман мог найти работу только в зимний туристический сезон. Оставшуюся часть года ему приходилось выживать. Зимой-то богатые европейцы готовы были заплатить почти любую цену за услуги драгомана. А потом?

— Что потом? — спросил Джо.

— Приходит весна, — прогремел Ахмад. — Самый поганый сезон. Как и лето, и осень.

Тогда туристы избегают жаркий Каир. И если зимой драгоманы, едва ступив на веранду туристического отеля, бывали обласканы состоятельными европейцами, наслышанными о развратном Леванте, то теперь эти рабы похотей иностранных эксплуататоров были безжалостно презираемы. В отелях им сначала показывали пальцы, сложенные в грубом итальянском жесте, а потом выталкивали с веранды. Издевательство! Драгоманы становились ненужными.

Надо было видеть, что мой отец и Менелик сделали тогда здесь, в Каире. Они всё изменили. И, как Троцкий и Ленин, перевернули мир с ног на голову. Они бесстрашно прошли по всем кафе, убеждая своих собратьев-драгоманов, что пришло время встать, и громко выступить против невыносимых вынужденных отпусков. Их послушали. О, это было время душевного подъёма, время, когда в воздухе ощущалось электричество.

— Представляю, — сказал Джо. — Молнии интеллекта мечутся по Каиру, арабская весна.

Ахмад повернулся к нему, глаза его горели, а голос дрожал от волнения.

— Идём на таран! — прогремел он. — До той поры драгоманы были просто баранами без вожака. Всё изменилось после того, как мой отец и Менелик затеяли Движение. А как возникла идея этого великого революционного крестового похода, спросите вы? этого народного джихада.

— Бьюсь об заклад, началось с чего-то незначительного, — сказал Джо. — Так всегда оказывается.

Ахмад стал мрачен и задумчив.

— Да. Со страстных воззваний моего отца:

«Нужно выйти из кафе на улицы, — говорил он. — Если вы хотите, чтобы ваша сила чувствовалась, объединяйтесь. Если вы хотите быть услышанными, объединяйтесь. Есть только один способ изменить историю — объединение!»

— Лозунг сквозь века, — сказал Джо. — Но долго ли Менелик занимался политикой? Я слышал, что он работал драгоманом только одну зиму или около того. Чтобы сводить концы с концами пока изучал иероглифы. Я ошибаюсь?

Лицо Ахмада потемнело.

— Менелик ушёл в подполье, вот и всё. Вниз, в могилы. Но и там он продолжал борьбу.

— А, понятно.

— И сердцем он всегда был с моим отцом и Движением, — сказал Ахмад, и начал предлагать множество излишне сложных оправданий, чтобы объяснить быстрый уход Менелика из Движения.

Джо понял, что не ошибся: на самом деле, хотя идея «Благотворительного общества драгоманов» изначально принадлежала Менелику, он потерял интерес к Движению из-за своего увлечения египтологией.

Ахмад сказал, что чёрный учёный ушёл в подполье.

Но Джо видел, что Ахмаду не хотелось заглядывать в подземную жизнь.

А почему Ахмад не мог признать ценность скрытых песками Египта истин и принять уход Менелика? Да потому что сильно хотел верить, что основание каирского «Благотворительного общества драгоманов» было самым ярким событием XIX века, ведь так считал его отец.

— Демократия в действии, — гремел Ахмад, возвращался весь его прежний энтузиазм. — Мой отец и его друзья-драгоманы обсуждали в кафе создавшееся положение, предлагали планы действий. И звучали великолепные речи и яркие манифесты. Тогда было время перемен, и велись разговоры даже о создании нового государства или нового мирового порядка, посвящённого чистым идеалам драгомании.

И так мы создали верандаизм, — громыхнул Ахмад. — И радикальный ноктюрнализм и революционный реструктурализм гостиничного лобби, и гуманистическое крыло ревизионистов, призывающих к отказу от мебели и сидению на корточках… О, всё это было. И все фракции согласовали и приняли общую программу действий. И наконец затем, взревев разъярённым криком и растянув боевые транспаранты, угнетённые драгоманы Каира поднялись — все, как один рассердившийся человек — и вышли из кафе на улицы; они больше не хотели терпеть. И так родилось Международное братство драгоманов и сутенёров. Или просто: Братство, как называли их сочувствующие. Или «белочки»[42], как называли их злобные недоброжелатели. А моего отца называли — «друг бельчат», представляете?

— Никогда не было никакого уважения к меньшинствам, — сказал Джо.

Массивный нос Ахмада вспыхнул. Ахмад втянул им воздух, сжимая свои мощные кулаки.

— Я должен сказать вам, что для отца всё обернулось плохо. В последние годы жизни он отошёл от Движения и под конец вообще отказывался видеться с кем-либо, даже с Коэном и сёстрами. А это весьма озадачивает. Когда-то частой темой каирских сплетен были их полуночные плавания по Нилу. Те похабные нежные ночи, когда все четверо наряжались в карнавальные костюмы и буйно проводили время, попивая шампанское из алебастровых чаш чистого лунного цвета.

— Петь свои песни звёздам и ласкать ночь чувственным смехом?

— О да, когда-то они были друзьями, но однажды мой отец совсем перестал выходить из дома и отказался видеться даже с ними…

Ахмад опустил глаза.

— Помимо забот о Движении, отцу нужно было зарабатывать на хлеб. Его визитной карточкой было нижнее бельё, лучшее эротическое бельё, импортируемое им из Европы. А когда он ограничил свой мир порогом дома, то перестал надевать нижнее бельё. Ходил голышом и бубнил:

«Фантазии умерли. И иллюзии свернулись сами в себя, как свиток».

Ахмад опустил и голову.

— А всё потому, что Движение предали. Так он говорил и повторял:

«Это уже не то, что раньше, это уже не то, что раньше».

И в озлоблении стал курить больше конопли и это усиливало его аппетит и он ел всё больше и больше… Он так растолстел, что выглядел сделанным из жира. Весь раздулся. Отвратительно, как Мишлен.

Ахмад нахмурился.

— С молодости отец носил бороду, тридцать лет холил её и лелеял. Но когда он опрометчиво решил её сбрить, знаете что он нашёл под своей бородой?

— Боже мой, — сказал Джо, — что?

— Крохотный скошенный подбородок, — прогремел Ахмад. — И отец забинтовал лицо, чтобы скрыть этот изъян. И стал похож на мумию. В те годы его прозвали Ахмад-толстяк и, вполне естественно, что меня называли — Ахмад-худой. И так как все окружающие звали нас так, то мы и сами переняли эту привычку.

«Как ты сегодня, толстяк?», — спрашивал я. «Мне одиноко и горько, — отвечал он, — а как худой?»…

Ахмад печально покачал головой.

— Когда ты чувствуешь себя проигравшим, мир давит на тебя, оскорбляет и унижает. Я видел как это случилось с моим отцом, и это было ужасно. Он стал затворником, и я ничем не мог ему помочь. Он раскладывал «солитёр» и читал старые газеты и лицо у него было забинтовано, как у мумии и он курил коноплю и никогда, тряся седеющими мудями, не выходил из своей комнаты.

«По крайней мере, пасьянс-то меня не предаст, — говорил он. — По крайней мере, тридцатилетние газеты не могут лгать».

Ахмад тяжело осел, его голос затих.

— А в конце осталось единственное, что доставляло ему удовольствие — колокольчики ослов. В те дни в Каире хватало ослов, и он любил слушать веселый перезвон их колокольчиков. Ничто другое не могло облегчить его ужасное одиночество.

Ахмад отвёл взгляд.

— Конец наступила осень. Нил, неся верхний слой почвы Эфиопского нагорья, всё ещё был красным; ночи больше не были наполнены песчинками пустыни и стали прохладными. Вода в великой реке быстро убывала, а из моего отца утекала жизнь. К тому времени, после операции на горле, он уже не мог говорить.

«Поднимите меня с подушек, — написал он вечером на бумажном листке. — Позвольте мне в последний раз услышать прекрасные колокола»

…И на этом всё закончилось. Он умер у меня на руках.

Ахмад медленно поднял глаза, его огромное мальчишеское лицо измученно смотрело на Джо, а голос шептал:

— Понимаете? Я участвую в Движении для того, чтобы почтить память моего отца, хотя в глубине души знаю, что это не более чем фарс, когда-то использованный кем-то, использующийся сейчас. Занимаюсь этим, чтобы оправдать своё существование… В жизни каждого есть своё Движение. Но, в конце концов, какое это имеет значение? Какая разница, как прожить отведённое тебе время?

…Но чего я не могу понять, так это почему мой отец не провёл свою жизнь с ослиными колокольчиками? Почему он не делал их или не продавал или не занимался чем-то ещё, катаясь на осле, раз он любил эти весёлые звуки больше всего на свете?

Губы Ахмада задрожали. Боль исказила его массивное лицо.

— Почему люди не делают то, что делает их счастливыми? Почему они позволяют себе попасть в ловушку? Почему бы им просто не жить…

Ахмад закрыл лицо руками и тихо заплакал.

* * *

Ахмад шумно высморкался.

— Пожалуйста, простите мне эту слабость.

Он снова высморкался. Лицо его просветлело.

— Послушайте, могу я в качестве извинения предложить вам аперитив?

— Ты, должно быть, умеешь читать мысли, — сказал Джо. — Значит оставишь отель пустым?

— Нет, не совсем так. Мой городской дом расположен так удобно, что совмещать работу и дом не проблема, — сказал Ахмад, исчезая за прилавком.

Джо подумал, что Ахмад достаёт сандалии, и повысил голос.

— Городской дом, говоришь? Это значит, что есть и загородный дом?

— Сейчас нет. Но до войны я владел небольшим коттеджем на краю пустыни. Последняя война, то есть не эта. Моя война. Коттедж был восхитительным маленьким убежищем, где я по выходным отдыхал душой. В те дни я не только писал стихи и играл в теннис, но и участвовал в гонках. У меня был один из первых в Каире трёхколёсных велосипедов, одна из тех быстрых машин, которых вы больше не увидите на дорогах; переднее колесо почти такое же высокое, как человек. И вот я в своих блестящих гоночных очках несусь по какой-нибудь дороге у реки в любое время дня и ночи, два белых диска очков отражают солнце или Луну, а я мчусь со смехом, этакий трёхколёсный Сфинкс… О да, в те дни я был самой скоростью. «Держите свои шляпы, — говорили люди, — едет Ахмад».

Представьте: в садах вдоль Нила поедают салаты и жареных голубей праздные толпы гиппо. Кругом ярко-алые цветы и священные белые цапли. По красной земле перед вами расползаются змеи и прыгают неуклюжие сизые птицы, с сердитыми криками взлетая в самый последний момент. Идёт гонка от пирамид до Нила. И представьте себе волнение, прокатывающееся по толпам болельщиков у финиша, и поднимающийся торжествующий крик, когда из пустыни появляется первый велосипед. И все, как один, подхватывают кричалку: «Держите шляпы… едет Ахмад!».

— Представляю, — сказал Джо.

— Скорость, — пробормотал Ахмад. — Быстрее и быстрее, мне всегда хотелось ещё.

Он сделал паузу.

— Работая в то время декоратором интерьеров, я очень заботился о своём внешнем виде. Но не только поэтому — я являлся ещё и лидером Братства, а это означало, что люди шли ко мне за советом. В те дни в Каире бытовала поговорка: «Если сомневаетесь, спросите Ахмада».

Ахмад всё что-то шарил за прилавком. Джо слушал его, наблюдая за большим потрёпанным котом, сидевшим на брусчатке тротуара у самого входа в отель. Рыжеватый кот, щурясь, облизывал лапы. Внезапно он прервал гипнотическое занятие и уставился прямо на Джо.

— Должно быть, у тебя был чудесный дом.

— Ох да, — голос Ахмада был приглушённым. — Как поёт Лиффи: «Прохладные ночи и жаркие дни». Но потом пришла небывалая песчаная буря и всё испоганила. И когда однажды как обычно на выходные я приехал в своё убежище, то обнаружил что ничего целого там не осталось.

— И ты решил не восстанавливать?

— У меня не было выбора. Это случилось во время войны; и вкусы людей менялись и всё менялось и мой бизнес по декорированию интерьера шёл от плохого к худшему. Скоро я больше не мог заработать ни пенни. Появились новые — молодые и дерзкие — дизайнеры, а я вышел из моды.

Джо подпрыгнул от неожиданности, когда над стойкой вдруг появилась голова Ахмада. Глянув из-под потрепанного канотье, он снова скрылся из виду и продолжил:

— Теперь трудно представить, что некогда я был в моде. С помощью друзей мне какое-то время ещё удавалось поддерживать видимость успеха, но их жизнь тоже кардинально менялась. Некоторые сменили область деятельности и приспособились, другие же просто блуждали и больше никогда не были востребованы. Также и я — просто бродил по улицам, надеясь увидеть знакомое лицо, заходил в кафе… Так бывает в военное время, пусть даже сражения идут где-то за тысячи миль. Привычный мир исчез, и ты загнан в угол, и одиночество печально трогает лапкой твоё сердце… Грустно, потому что ты-то считал, что твой маленький мир будет вечен. Потому что ты никогда не понимал, насколько он хрупок… насколько хрупким является всё важное для тебя, что целостность существует только в твоём собственном воображении. Но вот твой сон вдруг разбивается вдребезги, и ты остаешься с маленькими кусочками в руках, и пустота, огромная как ночь пустота вползает в твою душу…

Ахмад со вздохом поднялся из-за прилавка.

— Я долго говорил об этом со своим другом Стерном… Стыдно, но я попросту потерпел неудачу и не знал, как жить дальше. Помню, я вышел из кафе и посмотрел вверх, а там — в чёрном полированном небе — медленно кружили вороны.

* * *

Помолчав, Ахмад заговорил более лёгким тоном.

— И что я сделал? Ну, я решил попробовать заняться незатейливым бизнесом. Я поставил своей целью доход, добычу, всё остальное не имело значения. Будь прокляты сироты и голодные вдовы. Скулящие неудачники, пусть добывают себе пропитание как хотят; остальным не легче. Если Карнеги мог душить бедняков и, имея в год десять миллионов, бросать в толпу монетки и быть за это почитаем, почему не могу я?…

Джо инстинктивно дёрнулся от стойки — в поле его зрения вдруг появилась макушка. Ахмад уткнулся своим огромным носом в край прилавка и приподнял канотье.

— Рыба с картошкой, — сказал Ахмад. — Жирная рыба и левантийские чипсы. Вы видели фургончик Лиффи?

— Конечно, — сказал Джо. — «Ахмадмобиль»?

— Именно. Раньше он принадлежал мне. А изначально, в Первую Мировую войну, фургон использовали как скорую помощь. Он достался мне по-дешёвке, потому что был военным излишком, как и я сам. Ну вот, у меня теперь был фургон, хитро оснащённый чаном для жарки во фритюре и холодильником для рыбы, и моей целью было добиться успеха. В одиночку подняться к вершине, стать «Карнеги жирной рыбы и жирных чипсов». И я поехал по изрезанным колеями закоулкам большого Каира, весело звеня колокольчиком скорой помощи, готовый на месте принять заказ и тем облегчить работу домохозяйкам. И так я стал первым на Ближнем Востоке инициатором современного бизнеса быстрого питания.

— Это удивительно, — сказал Джо.

— И я был также инициатором того, что можно было бы назвать мусульманским передвижным праздником.

— Это ещё более удивительно, — сказал Джо.

— Ну, во всяком случае, это мне так казалось. И какое-то время я думал, что «Ахмадмобиль» станет привычным бытовым словом на улицах Каира. Но тут… как там у китайцев: «Собака взялась ловить мышей».[43]

Огромный нос Ахмада дёрнулся, словно унюхав отвратительный запах.

— Я выбрал плохой способ зарабатывать на жизнь, зря сунул в капитализм свой нос. Капитализм — это скользко. Поэзия и кипящее масло просто не смешиваются. Вы, европейцы, поняли это уже ко времени инквизиции.[44]

— Значит, тебе не повезло? — спросил Джо.

— Ну, я ездил по округе, звеня колокольчиком скорой помощи и представляя себя сказочным Крысоловом. Чтобы сократить расходы я испробовал все мыслимые уловки. Неделями жил в этом вонючем фургоне и спал на носилках, как жертва с поля боя, надеясь лучше почувствовать капитализм. Но всё что я чувствовал — грязь, дым. И дух мой был сломлен.

Я насквозь пропитался жиром, но это не помогло мне стать новым Карнеги. Нужно было смириться.

Ахмад слабо помахал канотье и скрылся. Джо несколько раз глубоко вздохнул, прочищая легкие. Большой рыжеватый кот так и таращился на него с улицы.

— Я всё верно предвидел, — вскричал Ахмад, — но опередил своё время и пролетел. Люди неохотно меняют привычки. Вот почему вИдение никогда не окупается, а поэзия никогда не приносит стабильный доход. Если вы хотите зарабатывать, надёжнее идти проторенным путём, раз людей устраивает и они платят за это. А ещё лучше, — тут он заговорил совсем тихо, — повторить то, что было сделано очень давно. Например, три или четыре тысячи лет назад, как поступил сумасшедший Коэн. Вот это действительно может принести хорошие деньги.

— Алё? — Джо не расслышал.

— Я говорил, что я владею секретом успеха бизнесмена в этой части мира. Только сам использовать его не могу, не моё это, эх…

— И каков секрет?

— Недоверие и обман — вот кодекс поведения делового человека в Леванте.

Из-под стойки снова появилась макушка Ахмада. Он положил на стойку свой нос, а очки его подпрыгивали вверх-вниз. Похоже, он тихо смеялся.

— Потому что в глубине души каждый настоящий левантинец знает, что если мир вокруг хотя бы наполовину так коварен, как он сам, то миру следует быть очень внимательным. Иными словами, у нас много общего с великими мира сего. Гитлер, Сталин, Чингисхан…

И Ахмад, посмеиваясь, опять скрылся из виду.

* * *

Джо принялся беспокойно вышагивать взад-вперёд по вестибюлю, удивляясь: какого рожна Ахмад ведёт беседу, прячась под стойкой? Конечно хорошо, что он на удивление разговорчив. Но почему он прячется? Неужели он настолько застенчив, что может говорить открыто только если большую часть времени остаётся вне поля зрения?

— И что было дальше?

— Я был в долгах, а бравшие в долг домохозяйки деньгами со мной не расплачивались. В этом бизнесе у меня не было будущего. Я окончательно понял это однажды вечером, когда вошел в кафе, и ни одна душа не узнала меня. Это кафе было наше привычное место, и мы с Коэном и Стерном всегда ходили туда посидеть в кругу друзей. А сейчас меня отказываются признавать?… Мне было не только стыдно, мне было и стыдно, и унизительно. Я был ничем, и знал, что я ничто.

Ахмад застонал за прилавком.

— Ну а на следующее утро я устроился на временную работу. Если бы мне кто-нибудь предложил её раньше, я счёл бы это шуткой. Но вот я устроился, и шутка затянулась, и стала началом моей собственной Великой Депрессии, предвещающей мировую. Как обычно, я опередил своё время.

И снова Ахмад погрузился в молчание под стойкой.

— Какая работа? — спросил Джо.

— Должность администратора в грязном борделе, позже анонимно приобретённом секретной службой со мной в нагрузку, вот в этом гниющем строении, в котором мы с вами сейчас находимся, нелепо названном отелем «Вавилон».

Голова Ахмада вынырнула над прилавком. Он приподнял подбородок и уставился на Джо, лицо его было невыразительно, канотье съехало набок.

— Однако с тех пор я смирился со своей участью, и иногда мне даже удаётся найти в себе немного юмора: я говорю себе, что нахожусь здесь в Вавилонском плену, — он улыбнулся и опустил голову.

* * *

Прошло ещё немного времени.

«Это невыносимо», — подумал Джо, подпрыгнул и перегнулся через стойку, чтобы подглядеть чем там занят Ахмад.

Тот стоял на четвереньках спиной к Джо и вынимал винты крепления одной из панелей декоративной обшивки. Панель эта, в отличие от соседних, давно потеряла лак.

— Возможно вам интересно, почему я не поддерживал себя подделкой документов. Мог бы, ведь у меня неплохо получается. Спросите любого в городе и он скажет, что никто не зарабатывает больше чем поэт Ахмад. Тонкие линии и чёткие детали, точные портреты и искусные завитки…

Джо подпрыгнул — над стойкой снова выросло лицо Ахмада, на этот раз ухмыляющееся.

— Вам это интересно? Почему я не выложил себе фальшивыми бумажками путь к огромному богатству?

— Да, конечно, — сказал Джо, переводя взгляд с Ахмада на шпионящего кота.

«Месмерист какой-то», — пришёл к выводу Джо.

— Я так и думал. Но для меня, видите ли, это занятие — лишь ради искусства, и мне было бы неудобно тратить добытые так деньги на проживание. Благородная бедность среди фальшивых богатств — вот жизнь поэта Ахмада.

Он уставился на Джо, уткнувшись в стойку подбородком.

— Итак, пришло время аперитива, так что, пожалуйста, спуститесь до моего уровня жизни.

— Не понял.

— Лезьте в дверцу под стойкой. Вы сейчас на пороге того, что в готических романах называлось «тайной комнатой».

Джо перебрался к Ахмаду. Панель была снята со стены, открывая достаточно большое квадратное отверстие. Ахмад зажёг свечу и держал её сейчас перед чёрной дырой. Улыбка мальчишеского восторга осветила его лицо, когда он начал шептать:

— Этот таинственный шкаф, в который мы собираемся войти, остался от старых времён, когда отель был ещё борделем. Считайте это местной сокровищницей. Следуйте за мной, но будьте осторожны. «Оставь надежду, всяк сюда входящий», а ещё: Пригнись, или потеряешь голову.

Ахмад засмеялся.

— Avanti populo, — прошептал он, — «обратного пути у жизни просто нет». Спускаемся в подземный мир.

* * *

Секретный шкаф Ахмада в XIX веке сыграл значительную роль в истории Движения.

— Одно из самых первых прав, завоёванных Братством, — прошептал Ахмад, поведя свечой. — Именно здесь драгоманы начали свою долгую борьбу за освобождение из объятий туристок и туристов.

— Как это? — прошептал Джо.

— Ну, когда грабители-полицейские окружали район, нубиец-портье запускал на пианоле «Дом, милый дом», предупреждая таким образом драгоманов наверху, в спальнях. Они сразу бросали своих клиентов и мчалась сюда. Здесь они до ухода полиции проводили время в безопасности и с джином. Таким образом, их не могли арестовать по сфабрикованному обвинению.

— А клиенты не возражали, что их арестовывали без тех, кто их сюда привёл?

— Клиенты были состоятельными иностранными туристами, и магистрат их отпускал, естественно. Улыбки для туристов и добыча с попавшихся мудаков. Обычный двойной стандарт.

Ахмад хихикнул и прополз в отверстие, Джо последовал за ним. Камера оказалась довольно большой для «шкафа»; маленькая комната, позволяющая стоять в полный рост, но лишённая окон. Ахмад объяснил, что его жильё занимает несколько подвальных помещений, а это он использует для прослушивания музыки и выполнения упражнений. К потолку был закреплён турник, а на полу было достаточно места, чтобы крупный мужчина мог вытянуться и отжаться. У стен пыльными кипами были навалены газеты; насколько Джо мог видеть, самые свежие из них датировались 1912 годом. Повсюду были беспорядочно расставлены десятки предметов любого размера и формы, как местных восточных, так и попавших сюда из викторианской Англии. Запах лаванды пропитывал эту пещеру насквозь.

Ахмад расплылся в счастливой улыбке.

— Моё собственное маленькое логово, — сказал он, раскладывая два крошечных холщовых стула.

Джо кивнул, ошеломлённый окружающим бардаком. Ахмад тем временем прочистил горло, видимо, обдумывая то что собирался сказать. Он казался гораздо более нервным, чем перед входом, и когда наконец заговорил, в голосе его слышна была тонкая нотка бравады.

— Итак, вы приехали из Америки, не так ли?

— Да, — пробормотал Джо, его глаза в трансе блуждали по комнате.

— Ну, разве это не странное совпадение? Мир действительно очень мал. Так уж случилось, что однажды мне подарили полное издание сборника писем Джорджа Вашингтона, всего около тридцати с лишним томов. Очень увлекательное чтение.

— Неужели?

— Правда-правда. Вот например: знаете ли вы, что вставные зубы Вашингтона были сделаны из зубов гиппопотама? Он пробовал зубы моржа, слоновую кость и коровьи зубы, но предпочитал бегемота. «С гиппо, — говорил он, — мне можно даже арахис и леденцы».

— Даже арахис и леденцы? — пробормотал Джо. — Президент Вашингтон?

— Поэтому он выбрал гиппо.

— И я уверен, что это мудрое решение, — пробормотал Джо, который всё ещё был так ошеломлен захламленностью, что не мог сосредоточиться на том, что говорил Ахмад.

Ахмад снова откашлялся.

— Серьёзный туризм начался в Египте около 700 года до н. э… Ваше желание приехать и посмотреть достопримечательности вполне понятно. Но будьте осторожны: любопытство чревато. Почти у всех в Европе девятнадцатого века был сифилис, и если мы забудем об этом, то обмороки и тусклое освещение Викторианской эпохи станут для нас просто причудливыми странностями.

— А ведь действительно.

— Или вот: викинги, — добавил Ахмад, — Викинги когда-то были самыми свирепыми мародёрами в мире, но спустя всего лишь тысячелетие большинство датчан-мужчин, похоже, могут заниматься балетом.

— «Ностальгический танец», — пробормотал Джо. — И это правда.

— Варвары грабили базары Востока, да…

— Кстати, о балете и танцах, вам интересно, где можно найти лучший танец живота в Каире? Конечно, моя информация может быть немного устаревшей, но перед последней войной лучший танец живота можно было найти в… как бы это назвать, аппендикс рыбного рынка?… Короче, в районе рыбного рынка, в маленьких рюмочных. В те дни танец живота всегда сопровождался запахом рыбы. И считался непристойным…

Ахмад широко улыбнулся, но улыбка тотчас же исчезла. Он потёр огромный нос и смущенно уставился в пол.

— Невозможно, — пробормотал он. — Я просто не могу больше этого делать.

Джо пошевелился и посмотрел на этого большого мягкого человека.

— Прости меня, — сказал он, — боюсь, я отвлекся на всё, что у тебя здесь есть; это, наверное, как залезть внутрь человеческой головы. Но что ты не можешь сделать? Что тебе кажется невозможным?

— Пытаться быть вежливым и помочь вам чувствовать себя комфортно. Я очень рад что вы здесь, среди моих вещей, просто я не знаю о чём говорить. Это не так, как когда стоишь у стойки. Здесь всё, что у меня есть, и я не привык делиться этим ни с кем. Не то, чтобы я не хотел, я очень этого хочу. Но я стал ужасно неуклюжим, и всё что я говорю — это не совсем то что я хочу сказать. Просто так давно никого не было… ну, я имею в виду…

Ахмад сжал кулаки и уставился в пол, его голос затих.

Джо протянул руку и коснулся его руки.

— Мне понятно это чувство, — сказал он, — но всегда есть о чём поговорить. Даже здесь, где всё так много значит для тебя.

Лицо Ахмада исказилось от боли, и слова вырвались из него.

— Я не хочу показаться дураком, наглухо застрявшим в прошлом. Что я могу рассказать вам такого, что могло бы вас заинтересовать? Да хоть кому-нибудь? Что?

Ахмад сложил на коленях огромные кулаки.

— Вы понимаете, — прошептал он, — что приключения в моей жизни теперь ограничиваются вылазками на улицу к зелёнщику? Что мне приходится планировать ежедневный поход за свежими овощами, стараясь подготовиться к любым непредвиденным обстоятельствам? И что возвратившись домой, в безопасность, я произношу благодарственную молитву за то что мне не причинили вреда? И что когда я готовлю ужин из этой маленькой кучки овощей, я понимаю что эти овощи представляют собой сумму моих достижений за весь день?

Ахмад уставился на свои колени.

— И если это достижение кажется вам скудным, то знайте, что для некоторых даже поход к овощному ларьку при свете дня — опасное путешествие, мучительное предприятие требующее мужества.

Ахмад покачал головой.

— По тем же причинам я только ночью отваживаюсь идти заниматься искусством изготовления ненастоящих денег и документов. Потому что улицы тогда пустынны, и я могу невидимкой проскользнуть сквозь тени мимо поджидающего меня лиха.

Я уверен, вы поняли мою ситуацию. И учитывая это, о чем я могу говорить? что могло бы вас заинтересовать.

— Довоенное время, — сказал Джо. — Это целый ушедший мир. Так же как в этот самый момент меняется сегодняшний мир, а это всегда меня интересовало: как и почему. Не мог бы ты рассказать мне об этом? О том времени, когда ты встречался со Стерном?

Ахмад пожал плечами.

— Расскажу, если вам это действительно интересно… В начале нас было трое, ядро. Но Стерн время от времени выпадал из поля зрения. За день или два до его исчезновения вы замечали, что он становится беспокойным, а однажды утром его уже не было. Где Стерн? — спрашивал кто-нибудь, и ответ всегда был один и тот же: «Он уехал в пустыню, но скоро вернётся». И, как день и ночь, Стерн всегда возвращался. Ещё одно утро или ещё один вечер, и он опять сидит за одним из столиков в нашем маленьком кафе, улыбается, смеётся и ведёт себя в обычной своей возмутительной манере.

Ахмад остановился.

— Это было до того, как он чересчур увлёкся политическими идеалами. Но уже начал «путешествовать по-работе» в левантийской политике. Стерн тогда был студентом, только недавно оторвавшимся от мамкиной титьки в Йемене.

— А он говорил с тобой об этих своих внезапных исчезновениях? — спросил Джо.

— О да, потому что мы были близки, а также из-за моего маленького убежища на краю пустыни. Он иногда спрашивал разрешения погостить недельку — пока меня там нет — и посторожить заодно. Я разрешал, с радостью. В те дни у него было мало денег, и это меньшее, что я мог сделать для друга.

— В те дни? — размышлял Ахмад. — У Стерна никогда не было денег, он просто не мог удержать их в руках. Как только появлялось немного, он сразу же тратил их на друзей.

Ахмад улыбнулся.

— «Пустые руки и ясные глаза и шёпот надежды», — как говаривал Коэн. И Стерн никогда не ночевал в моём коттедже. Вместо этого он бродил по дюнам и ночевал в пустыне, как бедуин. Так было всегда… Общаясь со Стерном, кажется что понимаешь его, но Стерн непрост.

Джо улыбнулся, пытаясь подбодрить.

— Это о Стерне, — сказал Джо. — Ты сказал, вас было трое?

Ахмад нетерпеливо кивнул.

— Конечно, ещё Коэн. Не тот, что под полуночным парусом ходил по Нилу с сёстрами и моим отцом, а его сын. Примерно ровесник Стерна.

— И каким он был?

— О, колоритным негодяем. Элегантный, остроумный и любим дамами, они не могли устоять перед его длинными тёмными ресницами. Он так же очень одаренный художник. Временами бывал немного угрюм, но это делало его более привлекательным для дам. Красивый и капризный молодой художник.

Они со Стерном были уже знакомы, когда к ним присоединился я. Гораздо более неуклюжий чем они, почти во всех отношениях… да во всём! кроме музыки, но для настоящей дружбы как раз я оказался необходимым ингридиентом. И это было таинственно, даже волшебно, когда мы втроём были вместе. Все это замечали, и наши имена упоминались на одном дыхании, потому что казались неразлучными. Послушав Верди, мы бродили по бульварам в треуголках и развевающихся плащах, со словом здесь и улыбкой там, наши глаза пылали от предвкушаемого озорства, от того веселья, которое бросало нас на удивительные тротуары жизни.

Ахмад мягко улыбнулся.

— Лицом об асфальт. Позже Коэн откололся от нашей группы, чтобы жениться и создать семью. Как ни странно, мужчины в его роду всегда так поступали.

Ахмад засмеялся, потирая колени.

— Печально известная семья каирских Коэнов… Но послушайте, что я за хозяин сегодня? Где ваш аперитив и где наша музыка?

Ахмад вскочил на ноги. Он порылся за стопкой газет и достал пыльную бутылку бананового ликёра, по всей видимости такую же старую как газеты. Немного покопавшись в другом месте, добыл два маленьких бокала, а затем пошурудил в пыльной куче пластинок, искореженных временем. Выбрав одну, он положил её на старый граммофон с заводной рукояткой и начищеной медной трубой, энергично крутнул рукоятку, и вот, словно издалека, послышался слабый дребезжащий голосок. Ахмад тотчас же присел на корточки, сдвинул канапе набок, и сунулся в трубу, как дрессировщик в пасть льва.

— Белиссимо, — сказал он с глубоким удовлетворением. — Это «Фауст» Гуно, партию Мефистофеля поёт болгарин. И великолепно поёт. Послушаем песенку про бычка?…

* * *

На стене напротив Джо висел большой плакат времён Первой мировой войны, призывавший к вступлению в Ассоциацию молодых мусульман.

«МЫ ХОТИМ ТЕБЯ», — говорил с плаката мулла в зелёной чалме, костлявым пальцем указывая на зрителя. За его спиной пухлые мусульманские юноши, развалившись под цветущим деревом во дворе каирской мечети, хвастались друг перед другом золотыми часами. Ряды заводских дымовых труб вдалеке гнали густой белый дым, а над пирамидами мчался маленький триплан Экзюпери, несущий утреннюю почту в Каир. В целом, жизнь на плакате била исключительно чистым ключом.

Ахмад извлёк голову из жерла патефона и проследил за взглядом Джо.

— Что мы получаем от искусства? Зачем оно нас преследует? — слегка оглохнув, он кричал. — Я убеждён, что большинство абстракций — это аллюзии на наш внутренний мир, и поэтому мы — само время. Ибо основа смысла жизни несомненно находится в нашем воображении, а не в реальности…

Он засмеялся.

— А это значит, что реальность нереальна.

Скрипучая ария наконец подошла к концу. Ахмад остановил граммофон, взял бутылку с лавандовой жидкостью и присобачил к ней распылитель. Побрызгал, и комнатёнку заполнили большие облака сладко пахнущего тумана.

— Дезинфицирующее средство, — сказал он, снова садясь. — Знаешь, эти старые здания… Но сказать по правде, мне совершенно безразлично, кто правитель мира — Антоний или Октавиан. Что меня интересует и к чему я всегда стремился, так это всепрощающая чистота понимающего сердца… Да, но как и все люди, размышляющие о жизни, я часто чувствую страх и одиночество.

Ахмад смотрел в пол и молчал.

— Ты ещё пишешь стихи?

Ахмад вздохнул.

— Нет. Долгое время я пытался дурачить себя, но слова не оживали, как бы я ни старался. После этого я решил, что буду хотя бы на вторых ролях, и начал работать над поэтическим словарём. Но бросил и эту затею. Последняя запись в моём словаре — «Александр Великий». Мне оказалось слишком больно сидеть ночь за ночью размышляя обо всем, что Александр успел сделать за столь короткую жизнь.

Ахмад повернулся к Джо и грустно улыбнулся.

— Я смирился; я поэт, который не может писать стихи. Мне даны душа и чуткость, но не талант. И много таких как я, которые живут в своих маленьких уголках, смирившиеся. Опечаленные тем, что не судьба внести свой вклад, создать малую толику красоты, которая могла бы жить в чьём-то сердце… Это однако не значит, что надо ложиться и помирать. А знаете, в чём настоящая трагедия неудавшихся творцов? Мы привыкаем к этому! Мы не выходим за пределы жалости к себе, и просто терпим в наших пещерах. Окружённые маленькой вселенной привычных вещей…

* * *

— Я часто задавался вопросом, — Джо почесал нос, — каково это — вырасти среди всех этих чудес древности, пирамид, Сфинкса и всего остального. Как это влияет на вас?

— Это влияет на вкус, — сказал Ахмад.

— Ты имеешь в виду, что меньше обращаешь внимания на моду?

— Об этом не знаю. Я имел в виду вкус во рту.

— О!

— Тот факт, что вы никогда не знаете, кто или что в очередной раз залетит вам в рот.

— М-м?

— Да. Положим, вы идёте по улице, и вдруг горячая сухая пыль ввинчивается вам в рот и покрывает язык, но кто или что это? Какой-то уголок пустыни отправил часть себя, чтобы вы могли ощутить его запустение? Или это принесло из древней гробницы? Или песчинка на ваших зубах — останки единорога XVII династии? Или последнее воспоминание о неведомом народе гиксосов?

Ахмад улыбнулся.

— Прах к праху. В пустыне похоронена и забыта лишь часть прошлого. Другая его часть хранится в наших желудках. И хотя мы вроде бы живём днём сегодняшним, внутри у нас — дни минувшие.

Ахмад нахмурился.

— Таким образом, прошлое всегда с нами, и особенно во время войны, когда так много прошлого, казалось бы, разрушается. Только взгляните на этот старый картонный чемодан в углу. Я купил его тридцать лет назад в вечерней вокзальной спешке, когда собрался в Александрию на рандеву к одной весёлой вдове. Тогда я был молод, силён и ещё не уродлив, и теперь этот хлипкий чемодан напоминает мне о мальчике в костюме цвета корицы, потёртом костюме, потому что мальчик был беден. О костюме, который скрывал штопаное нижнее бельё и безупречное тело.

А знаете, что сейчас хранится в этом чемодане? Две папки бесполезных стихотворений, сборник каракулей, забытая сноска к хронике совести расы. Другими словами: вся моя жизнь…

Ах, Каир, Каир, это знойное место полутьмы за закрытыми до захода солнца окнами. Каир, где выложенные белой плиткой террасы днём отражают яростную жару, а в темноте — успокаивающий стук копыт лошадей, тянущих старые повозки. Этот Каир под сияющим зимним солнцем и ветрами из пустыни, приносящими и ужасную жару лета и прохладные ночи и бризы с реки…

Да, мой Каир, моя жизнь. Все грандиозные схемы установления порядка — здесь являются частными, и объявленные универсальными филосовские системы умещаются в размеры моего шкафа. И поэтому, уезжая, кайренам не найти себе места у другой реки, ибо город следует за нами, и мы стареем в тех закоулках, где растратили нашу молодость.

Ахмад уставился вдаль.

— Всё впустую… Осталось только это тело, этот потрепанный и потускневший медальон, висящий на моей душе. Сколько раз я праздновал чудо дара жизни! Благословение… или бремя? И оплакивал ускользнувшие сокровища, конечно. Я растратил свою молодость понапрасну…

Джо отрицательно покачал головой.

— Напрасно, Ахмад? Это не то, что я здесь увидел, и совсем не то, что я от тебя услышал.

Ахмад зашевелился.

— Что вы имеете в виду? Что вы увидели, что услышали?

Джо засмеялся и широко раскинул руки, охватывая маленькую переполненную пещеру, где в пыльных кучах лежала большая часть жизни Ахмада.

— Ах, Ахмад, мир, созданный тобой — вот то, что я увидел и услышал, а какой поэт мог надеяться на большее? И когда я смотрю в сердце этого мира, я вижу широкий бульвар, по которому шагают трое молодых людей. И слышу их разговор. Они настоящие друзья и всегда вместе, элегантные, остроумные и несравненные в своих шалостях, три бесстрашных восточных царя. Один из них художник, другой поэт, а третий — мечтатель из пустыни. И люди стекаются послушать этих трёх царей, хоть мельком увидеть их возмутительные выступления. Ибо там где Коэн и Ахмад и Стерн — там смех и слёзы. На тротуарах жизни они играют главные роли в опере цветов и красок, и поэзии, и любви. И они хозяева бульваров и все это знают; все, кто когда-либо видел их вместе.

— И это то, что я вижу, — сказал Джо. — И это то, что я слышу.

Ахмад глядел в пустоту, глаза его блестели за стёклами очков, огромная голова смотрела навстречу воображаемому ветру, потрепанное канапе было явно под небольшим углом ко Вселенной. Ахмад серьёзно кивнул направо и налево, словно приветствуя спутников своей юности, и потянулся рукой туда, где среди тёмной груды обломков покоился древний помятый тромбон. Ахмад торжественно поднёс к губам пыльный инструмент, погладил его, выдул пробную ноту и поднялся на ноги.

И прозвучал меланхоличный взрёв, мощный глиссандо. А затем звук покатился вниз в затяжном салюте величию мира, затерянного во времени.

— 11 —

Тромбон

Когда наступила ночь, Джо и Ахмад переместились во внутренний двор отеля «Вавилон». Ахмад развёл небольшой костер и, умело смешав зерна, специи и овощи во множестве маленьких блюд, приготовил вегетарианский ужин, который оголодавший Джо нашёл восхитительным.

Что же касается Ахмада, то он был рад, что у него есть повод готовить для кого-то, ведь ему не доводилось принимать гостей с тех самых пор, как его крошечный домик на краю пустыни был сметён ветрами во время прошлой войны заодно с остальной частью тогдашней жизни Ахмада.

Итак, они расположились в маленьком дворике, там, где виноградная лоза и цветы. Притулились, как бедуины под пальмой, вокруг тлеющих углей маленького костра. В трущобах большого города они нашли для себя отдалённый оазис, шепчутся под звездами и без конца потягивают из чашек крепкий и сладкий кофе. Длится ночь, и Ахмад с ностальгией пересказывает Джо разные случаи из своего прошлого. В успокаивающей темноте он потихоньку открывает ящички своей памяти, и из безмолвной игры теней за пределами маленького круга света вызывает в необъятность ясной египетской ночи людей и события.

Помимо рассказов о забавных курьёзах своей собственной жизни, Ахмад вспоминает о Менелике, сёстрах и мужчинах клана каирских Коэнов. Все эти люди в прошлом были тесно связаны со Стерном, и вскоре Джо начал видеть в жизни Стерна нити этих связей. Джо припомнил пророчество Лиффи, что для Джо настал момент, чтобы отправиться в путешествие во времени. Сеть Стерна охватывала более века, не все попавшие в неё сейчас были среди живых, и всё же их присутствие ощущалось по-прежнему так сильно, что беспокоило подсознание знавших их людей, проникая сквозь qwerty.

На следующий вечер они снова пришли во дворик, чтобы просидеть в этом крошечном оазисе до самого рассвета. Ахмад продолжил вызывать призраков из теней у костра и, рассмотрев, отправлять их обратно — в темноту и небытие. А когда Ахмад отвлекался на кофе, остановки на дороге его памяти перемежались долгой тишиной. Тогда Джо смотрел на огонь и пытался расшифровать сообщение от Стерна, которое Ахмад нёс на протяжении десятилетий, как кот галактику.

Во всём, что говорил Ахмад, были подсказки, следы на песке и клочки разорванных писем. Джо расшифрует это позже, когда, раскрывая правду о Стерне, отправится дальше.

Когда придёт время оглянуться назад и поразмыслить над странствиями Стерна, сетью линий, в переплетении рисунка которых проявится то, что искал Стерн.

* * *

Когда великий город просыпался, Джо уходил в свой номер и, прежде чем заснуть, сонно размышлял об одиссее Стерна.

Ахмад? …Стерн?

Несомненно, это путешествие во времени, как и предупреждал Лиффи. Не горы, реки и пустыни, которые придётся пересечь, а воспоминания, которые нужно исследовать.

Джо обратил внимание на то, как последовательно менялось поведение Ахмада когда они попали из коридора отеля «Вавилон» в тайное логово Ахмада, а затем в цветущий дворик. Ахмад с каждым шагом всё больше открывал своё сердце. С каждым следующим наступлением тьмы, с каждым вечером, когда последний солнечный свет умирал и приходил час разбивать лагерь под звёздами.

Почему Ахмад так быстро открылся?

Чем больше Джо думал об этом, тем больше ему казалось, что может быть только одно объяснение — Стерн. Ахмад знал, что Джо не враг Стерну, и, очевидно, чувствовал необходимость поговорить о нём, что-то сообщить Джо. Но почему Ахмад так сильно в этом нуждался? Что вдруг заставило его преодолеть многолетнюю привычку молчания?

Воспоминания, прошлое… Осколки и черепки, как сказал Лиффи. Попытка восстановить чашу… сосуд, в котором в иную эпоху хранилось вино других жизней.

Да, в своей странной манере, через пень колоду, Ахмад даст Джо кончик нити.

Джо слушал ночью, спал днём, а остальное время — в течение нескольких суток — размышлял над фрагментами воспоминаний Ахмада, пытаясь охватить разумом сплетённую Стерном за десятилетия трудов сеть.

Так неуловимо… время. Стерн вовлёк в свою жизнь много людей, побывал во множестве мест; сеть его очень обширна. И теперь, когда война и всё рушится, он умирает…

Джо с Ахмадом предстояло провести под звёздами во дворике отеля «Вавилон» только несколько ночей. И всё же, когда Джо потом оглядывался назад, они расширялись во многие миры, далёкие-далёкие, словно рассеяные по всей вселенной.

Секретной вселенной Ахмада, как выразился однажды Лиффи.

* * *

Джо узнал, что Ахмад познакомился со Стерном через Менелика. Стерн тогда изучал арабистику в Каирском университете; перед тем, как отправиться в Европу и задолго до того, как он взялся за осуществление своей мечты о великой новой нации на Ближнем Востоке, состоящей из мусульман, христиан и евреев. Ахмад был свидетелем становления Стерна из мальчика и буяна в непоколебимо преданного идее революционера.

Джо радовала открытость Ахмада. Ранний период жизни Стерна прежде был для него загадкой. И вот, после стольких лет близкого знакомства со Стерном, ему теперь было странно слышать о неуклюжем молодом человеке, совершавшем, как и все в своё время, глупые ошибки. Или представить юного Стерна надувшимся от обиды из-за задетого тщеславия. Или нелепо выпендривающимся, когда окружающим очевидно, что он сел в лужу.

Джо слушал у костра описания Ахмадом этих давних сценок, и даже переживал их вместе с рассказчиком. Джо понимал, что никогда бы не смог воспринимать их так, не знай он Стерна достаточно близко.

«Это любопытно, — думал он, — что тот, кого мы любим и уважаем и восхищаемся, часто кажется нам таинственным и недосягаемым. Как будто он уже с пелёнок видит жизнь яснее, чем мы, и ни разу не был смущён и напуган. Как будто он сразу охватил жизнь орлиным взором и понял её насквозь, а не как мы — без конца спотыкающиеся о тысячу мелочей».

Прошлое человека. Эти мгновения печалей и радостей ложно упорядочены в ретроспективе, давая наблюдателю кажущуюся непрерывность жизни. Как строфы поэмы.

Естественная тоска — выйти за рамки, разгадать вселенскую тайну — иногда рождает имя исторического масштаба, например, Стерн.[45]

Что, если именно эта людская тоска вызвала наше представление о Боге? …и создала всё божественное в человеке?

Жестокость и сострадание, порок и святость.

* * *

— Война? — размышлял Ахмад однажды вечером. — Честно говоря, я не обращаю на это особого внимания. В этой части света всегда что-то происходит.

Что касается немцев, то о них нельзя думать иначе, как о варварах, монгольских ордах нового времени. И, к сожалению, нашествие варваров выгодно нам, отчасти, потому что когда враги у ворот, нам некогда судить себя. Дикость находится за городскими стенами, а мы можем радоваться нашей праведности.[46]

Но что это за варвары? Что за мужчины и женщины, которые между убийствами слушают сороковую симфонию?

Мы можем счесть, что это новшество нашей развившейся к современности чувствительности, но это не так. Зверь живёт внутри каждого, он зародился там миллион лет назад. Многие из нас могут легко перекинуться, озвереть. Особенно те, кто во времена перемирий — ведь варвары всегда где-то за стенами угрожают нам — кто во времена перемирий всего лишь разглагольствует с трибун. Что касается меня, я рад, что не отношусь к людям, облечённым властью; с моими страхами и навязчивыми идеями это было бы опасно для общества.

Ахмад улыбнулся.

— Другими словами, здешние небеса спасают нас от прихода к власти людей, умеющих мечтать, и слишком отрывающихся от реальности. Особенно неудачливых художников, худших из многих плохих. Все тираны представляются мне несостоявшимися художниками того или иного рода…

Как и большинство людей.

* * *

— Люди так меняются, — говорил Ахмад другим вечером. — Меня всегда поражает, насколько. Стерн раньше любил порассуждать о поэзии, опере и смысле жизни, потом им овладела жажда перемен, и теперь он выглядит вечно озабоченным. Ненормально оживлённым. Мечется из одного места в другое, не успеешь поздороваться.

— Ты ещё встречаешься с ним? — спросил Джо.

— О да, он присылает записку, и мы встречаемся в склепе. Раньше мы пили арак и трепались о старых временах. А сейчас, когда Стерн появляется там в воскресенье, мне как-то грустно, и он чувствует тоже самое, я знаю… Он говорит о Роммеле, шифрах — всё по делу. Он одинок, и я одинок рядом с ним.

— Ты имеешь в виду склеп старого Менелика?

— Да, мавзолей старика Менелика, мою мастерскую. Место, где я храню печатный станок и изготавливаю поделки. У Стерна тоже есть ключ от склепа, и иногда в воскресенье он приходит туда когда меня нет. Я всегда могу сказать, был ли он там, потому что какая-то мелочь будет не на своём месте. Так он даёт мне знать, что тоже помнит.

— Что помнит?

Ахмад вздохнул и уставился в огонь.

— Те давние воскресенья. Те прекрасные дни, когда мы бывали там все вместе. Коэн и я и Стерн и сёстры, и ещё один или двое друзей. Воскресный день был днём Менелика. Конечно, к тому времени Менелик был уже очень стар, но ему нравилась молодёжь. Немолодые, мягко говоря, сёстры были исключением, но они всегда были наособицу во всём, за что бы ни брались.

По лицу Ахмада пробежала мальчишеская усмешка.

— Гробница открыта каждое воскресенье, от первого крика осла до последнего плюха крокодила! Вы не пожалеете о потраченном времени! Вход бесплатный, но только для избранных!

Я до сих пор вижу Менелика, величественно сидящего в своём огромном саркофаге, который в последние годы жизни был и его кроватью, Менелика, задумчиво разливающего чай и мудрость, а мы сидим вокруг него, разинув рты.

Для всех нас это мероприятие было кульминацией недели.

— У вас у всех были свои ключи от склепа?

Ахмад резко захихикал.

— Ключи? Ах да, у тех, кто составлял ближний круг. Артрит Менелика не позволял ему лишний раз вылезать из саркофага.

Ахмад продолжал посмеиваться. Джо улыбнулся.

— Что такое? Над чем ты смеёшься?

— Мне вспомнились подземные истории Менелика. Целые горсти бесстыдных сказок. Он утверждал, что почерпнул их из иероглифических надписей, которые читал во многих, разграбленных им за долгую карьеру, гробницах. Другими словами, грязным шуткам Менелика было четыре или пять тысяч лет. Он, хитрец, также добавлял, что отказывается от ответственности, если истории что-то потеряли в переводе. Но если что и было изменено, мы-то этого не знали. Менелик был очень забавным человеком, со своими тараканами, конечно.

Джо улыбнулся и кивнул.

Не ханжа, значит.

«В СВОЁМ огромном саркофаге» — три раза: ха!

И ключи от склепа, когда-то розданные внутреннему кругу. Стерн всё ещё владел одним из этих ключей.

А остальные?

* * *

Ахмад помрачнел.

— В склепе, — прошептал он, возвращаясь к воспоминаниям, — спустя примерно час посиделок, Стерн распаковывал свою скрипку, раздавал ноты, и мы настраивали инструменты. Менелик ждал в саркофаге, расправляя складки савана и в предвкушении улыбаясь своим потрескавшимся ликом ушебти. Он так любил музыку! Стерн доставал талисман — старый ключ Морзе — и стучал им по саркофагу, чтобы привлечь всеобщее внимание, а затем играл вступительные ноты, и Коэн и сёстры и я и остальные присоединялись всем оркестром, и начинался наш воскресный музыкальный вечер в яме…

Прекрасно, — пробормотал Ахмад. — Гармония и изысканность перед войной. Последней.

Ахмад встряхнулся и потушил костёр.

— Но видите, как время всё меняет? Как мог кто-то из нас представить тогда, что Стерн займётся тем, что не единожды приведёт его в тюрьму? Или что он станет рисковать жизнью, из тюрьмы убегая?

— Когда это было?

— Летом 1939 года, незадолго до начала войны. И этот безрассудный побег был прелюдией к польскому путешествию Стерна. Я считаю, эта история подводит итог не только Стерну, но и самой войне. Итог отчаянный, непонятный, своего рода безумный…

Ахмад начал извиваться и поворачиваться у огня.

— Быть может, — сказал он, — у вас сложилось ложное впечатление, что мои жизненные неудачи упираются в материальное, но это не так. Неудачи духовные гораздо более глубоки и болезненны, Джо.

Ахмад сжал кулаки, костяшки пальцев побелели.

— Я говорю о Стерне, разумеется. Разве не всё всегда возвращается к нему?

В голосе его слышалось отчаяние.

— Я совершил преступление, — прошептал он. — Я всегда был чувствительным человеком и знаю, что есть поступки непозволительные, особенно по отношению к тем, кого любишь. Когда ты ведешь себя так, как я поступил со Стерном, ты разрушаешь что-то глубоко внутри человека. И когда ты это делаешь…

Ахмад запнулся, крепче сжимая мощные кулаки.

— Я имею в виду, что ты не должен унижать того, с кем ты близок, потому что это больше, чем может вынести человек. Мы можем пережить поражение в битве с врагом, но мы не оправимся от оскорбления тем, кого мы любим. И неспособность дать любовь, когда это необходимо, должна считаться одним из самых страшных грехов. Ибо не умея отдавать, мы нарушаем саму нашу человеческую сущность, и становимся нЕлюдями…

Ахмад снова запнулся, и на этот раз казалось, что он не сможет продолжать. Он занялся добавлением щепок в огонь, сдвинул канотье под другим углом, затем сменил тему.

«Медленно, медленно», — подумал Джо. Но, по крайней мере, Ахмад наконец-то начал раскрывать запретную тему, о которой упоминал Лиффи, причину непоправимого разрыва поэта со Стерном, каким-то образом связанную с польским путешествием Стерна.

* * *

— Я знаю, почему они привезли вас в Каир, — шепнул однажды вечером Ахмад. — Никто мне ничего не говорил, но я знаю.

Джо посмотрел на него и промолчал. Ахмад потыкал палкой в огонь, полетели искры. Проследив за ними, Ахмад зашептал снова.

— Для меня это очевидно, Джо. Монастырь привлёк вас, потому что они опасаются связей Стерна с националистами в египетской армии, «Свободными офицерами»[47], которые хотят, чтобы британцы покинули Египет.

Ахмад нервно оглядел усыпанный мусором двор. Несколько мгновений он внимательно вслушивался в ночь, затем наклонился ближе к Джо.

— О, я знал всё об этих связях, и всегда предполагал, что Монастырь тоже. Монахи смотрели на них сквозь пальцы, потому что Стерн для них ценен. Но теперь Монастырь опасается, что Стерн зашёл слишком далеко и присоединился к националистам в египетско-германском заговоре, ставящем целью передачу британских кодов немцам. Ну, нет смысла отрицать, что Стерн мог бы добыть такую информацию. Стерн имеет контакты на всех уровнях египетского общества, и, учитывая альтруизм Стерна, многие из этих людей наверняка в долгу перед ним. Да и шантаж возможен, теоретически.

Ахмад снова нервно оглядел маленький дворик.

— Слушайте меня внимательно, Джо: раз или два за последние месяцы Стерн упоминал что-то под названием «Чёрный код». Я предполагаю, что это какой-то британский шифр, потому что Стерн сказал, что значительной частью своего успеха Роммель обязан тому, кто даёт ему возможность читать этот Чёрный код.

Тут ведь вот ещё какое дело: сионисты не доверяют Стерну из-за его сотрудничества с арабами, хотя сами тоже спят и видят, что британцы уходят с Ближнего Востока.

Ахмад мрачно покачал головой.

— Монахи, Роммель, арабские и еврейские фанатики — у них у всех есть причины желать смерти Стерна, и ему просто некуда приткнуться. Так что, может, и не имеет значения что вы будете делать. Не хочу это говорить, но, наверное, уже слишком поздно.

Ахмад грустно посмотрел на Джо, содрогнулся и отвернулся. Джо взял его руку в свои.

— Я знаю это, Ахмад. Но всё равно надо попробовать. Даже если уже поздно, мы должны надеяться… Потому что ещё осталось, Ахмад? Что ещё? ничего…

* * *

И были моменты неожиданных откровений Ахмада.

— Иногда я пытаюсь думать о своей матери просто как о человеке. И задаюсь вопросом, оправдывает ли эту женщину то время, что она заботилась обо мне, малыше.

По общему мнению, она была необразованной крестьянкой, которой посчастливилось однажды зимой попасть в Египет служанкой в немецкую семью, и не посчастливилось забеременеть. И понятно, что было бы ошибкой, если бы она взяла меня с собой в фатерланд. Коричневый ребенок на маленькой ферме в Германии, ага. Но из-за того, что именно она была моей матерью, вся моя жизнь пошла наперекосяк.

Детьми мы начинаем жизнь с ложного представления о том, что наше появление на свет важно для всего света, и поэтому придаём вселенское значение разноцветным ниточкам нашего детства, предполагая, что они являются частью уникального таинственного гобелена, а не ещё одним дрянным человеческим лоскутом в одеяле мира. Вера иррациональна, и ребёнку приходится потратить значительную часть своей жизни, набить кучу шишек, чтобы осознать своё место. Но к тому времени жизнь уже может войти в колею, не ту колею, что нужно…

Достаточно посмотреть на меня, чтобы понять это. Смотрите, разве можно предположить, что это какая-то служанка, с мыслями не сложнее, чем о том, какую колбасу подавать на стол, явилась причиной существования закомплексованного поэта, который видит во дворике отеля «Вавилон» висячие сады Семирамиды?

Ахмад покачал головой.

— Нет. Полная чушь. А я, понимаете ли, потратил тысячи часов кипя от обиды на маму, и что? Почему я посвятил думам о ней так много времени своей жизни? Зачем выстраивал абсурдное объяснение её огромного значения в схеме вещного мира?

Ирония судьбы была понята мной слишком поздно. Эта моя сверхчеловеческая мать, эта мифическая женщина никогда не существовала. Ужасная ирония, но в моём возрасте уже нет времени это исправить…

Я просидел жизнь на берегу реки, ожидая что что-то произойдет, думая, что терпением можно чего-то достичь, но прошло время, и я постарел, и в конечном итоге остался в одиночестве.

Ахмад посмотрел на костёр.

— Судьба, моя беспощадная судьба. И жизнь, моя бесцельная жизнь.

* * *

И снова и снова Ахмад возвращался к польскому путешествию Стерна.

— …отчаянный побег из тюрьмы в Дамаске …слух из Стамбула, что Стерн появился на Босфоре …его путешествие в Польшу с таинственной миссией огромной важности …и, наконец, тайное собрание в доме в =wood snear Варшавы, за несколько дней до вторжения Гитлера…

Ахмад уставился на огонь.

— После поездки в Польшу Стерн пытался оправдаться передо мной за свой поступок.

Мы, как обычно, встретились с ним в склепе в воскресный день. Стерн толковал мне, что его взгляды изменились, и обосновывал необходимость этого путешествия. И я видел, как много значило для него разъяснить это мне; он старался изо всех сил, чтобы для меня его объяснение звучало разумно.

Но я не мог заставить себя принять это, понимаете? Тем более там, в склепе, где мы когда-то спорили о том, спасёт ли мир красота. Мне было больно видеть как он изменился, и как я изменился, как всё изменилось. Поэтому я считал своим долгом сказать ему, что следует остановиться. Конечно, это было неправильно с моей стороны, ужасно неправильно. Я должен был позволить ему пойти дальше, и — неважно, сколько боли он причинил мне своим рассказом — просто принять это как некую истину, правду Стерна. Ведь, какой бы она ни была, — возможно, это евангелие современного мира.

Но я не смог, Джо. У меня не хватило смелости. Я думал только о себе и злился из-за того, что мне придётся чего-то лишиться в этом грядущем мире. Стерн понимал мои страхи, потому что знал, что сам был важной для меня частью мира; частью, которую я любил, а теперь должен был навсегда потерять. Возможно, даже самым ценным лоскутком… Кто знает.

По-путнему, я должен был выслушать его, нравится мне это или нет, а после — обнять. Как в прежние времена, когда мы были друзьями, и ничего не скрывали друг от друга, смеялись, плакали и всегда поддерживали товарища.

Ахмада сглотнул, голос его понизился до шепота.

— Я этого не сделал. Вместо этого я попросил его заткнуться. Но Стерна было не заткнуть, он всё продолжал попытки подобрать слова, которые позволили бы мне его понять. А потом…

Ахмад опустил голову.

— …потом я набросился на него. «Заткнись, — кричал я. — Заткнись!» И силы покинули его, и он обмяк всем телом, и глаза его затопила жалобная печаль; печаль, без надежды на искупление.

Я подвёл его, Джо. Когда-то нас было трое, трое молодых друзей, неразлучных и разделяющих чувства и мечты друг друга; Коэн, я и Стерн. Коэн уже много лет как мёртв, а теперь я отвернулся от Стерна. Я уничтожил часть его жизни, забрав из его воспоминаний одного бедного человека — себя. И жестоко крикнул ему, что наши общие воспоминания теперь мертвы.

Стерн… Пропащий. Он остался совершенно одинок…

Ахмад некоторое время молчал.

— Сразу я не осознавал всей чудовищности своего поступка, но постепенно до меня дошло. Дошло, и медленно грызёт моё сердце.

И вот, когда мы сидим здесь, глядя в огонь, и сила ночи в её владениях безгранична, сидим, прижавшись к маленькому пятнышку света, два крошечных ничтожных существа, подвешенных на ниточках судьбы в царстве бесконечности и черноты на «жизни краткий миг», я вижу в пламени костра лицо Стерна, горящее светом истины.

А я предал его.

Отказался принять таким, какой он есть. Не имея мужества, я отвернулся от него. Отвернулся, оставляя наедине с мучениями, страданиями. Бросил друга. Своего друга… и даже больше — человека.

Ахмад вздрогнул.

— И польская история Стерна, начавшаяся однажды в воскресенье в склепе у Нила, так и не была доведена до конца. И это мой провал и провал всего мира.

Глупо, однако, обвинять придуманный не нами мир, потому что «мир» — это лишь метафора и абстракция. В судьбе каждого человека случается момент побыть демиургом, делать то, что правильно, и дарить любовь, когда дарить кажется невозможным а любовь представляется невыносимым издевательством. У всех нас однажды бывает этот момент. А подвернувшийся мне я умудрился испортить, я его просрал.

Ахмад посмотрел на ладони своих сильных рук.

— Это самый короткий момент в нашей жизни. И самый простой. Возможность достать до небес, или рухнуть в преисподнюю. Навеки…

* * *

— Кто знает, что на самом деле делает Стерн? — пробормотал Ахмад в одну из ночей, незадолго до рассвета.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джо.

Ахмад наклонился над тлеющими углями.

— То и имею: кто знает? Что нам известно? что у него везде связи, и что он работает на англичан, в основном. Но может быть у Стерна есть что-то помимо этого, какая-то высшая цель? Может, им ведётся собственная сверхсекретная кампания…? А если нам допустить мысль, что это касается дел божественных?

С начала войны он всё чё-то намекал мне. И только недавно я вроде связал эти его ниточки в единый коврик. Во-первых, у него постоянно на уме судьба евреев в Европе. И, возможно…

Ахмад скривил губы.

— Предположим, он предал англичан и имеет сношения с нацистами. С этими монгольскими ордами, которые штурмуют врата цивилизации. …Стерн говорит, что в Европе исчезают целые общины евреев, и намекает на невыразимые зверства. Стерна, как и Лиффи, преследуют образы пустых железнодорожных вокзалов, с которых люди тёмными ночами отправляются в забвение и на муки.

И он говорит, что союзники ничего не делают, потому что нет достаточно убедительных для них доказательств. И он говорит, что больше нет времени ждать свидетельств о смерти, какой-то статистики, которая убедит наших занимающих высокие посты бухгалтеров.

Ну, я ничего не знаю о статистике, как науке. Но с начала войны через отель «Вавилон» прошло много агентов, и некоторые из них бежали из Европы, и некоторые из них были евреями. И я задавал вопросы и смотрел в глаза, и видел в них черноту. Так что если Стерн и связан с нацистами, то это ради вывоза евреев из Европы. Не может быть другой причины, по которой такой человек как он, заключил бы сделку со злом… Но одному Богу известно, что он отдаст нацистам взамен. Я даже думать об этом не хочу… Свою душу, наверное.

Ахмад рухнул на землю и закрыл лицо руками. Его сотрясали сильные рыдания.

— Понимаете, Джо? Это совсем не похоже на Стерна, выдавать мне такие секреты. Он не болтун. А если он говорил мне, то мог и кому-то ещё. А он ведь должен был сообразить, что рано или поздно об этом узнает Монастырь. …И примет меры.

Ахмад уставился на потухший огонь.

— Но я отказываюсь верить, что Стерн… потому что он знает, что это убьет его. Я боюсь, что он может растеряться, и это пугает меня, ведь Стерн был для меня опорой. Мне хочется, как в молодости, знать, что «он улетел, но обещал вернуться».

В тени маленького дворика Ахмад потянулся к мёртвому костру.

— Надеяться… надеяться. Мы можем попусту растратить весь дар жизни. Но не надежду. У нас должна оставаться надежда. А иначе к чему над нашими головами этот круговорот небес?

* * *

Ахмад зашевелился в ночной тишине и наклонил голову, прислушиваясь к отдаленным курантам.

— Трудно говорить обо всём этом, — пробормотал он. — Молчание — вот то, что мне привычно, тогда как Стерн…

Ахмад прервался поправить канотье.

— Мы выбрали в жизни такие разные пути… Из-за неудачи на поэтическом поприще я связался с мафией и живу как крот. А Стерн, даже несмотря на то что его провалы бывали посерьёзнее моих, — потому что он рисковал всем, — Стерн никогда не отворачивался от хаоса и тщетности бытия…

Ахмад посмотрел на Джо.

— Я отвык разговаривать с людьми.

Эти долгие ночи, Джо, эти часы с вами в маленьком оазисе, который мы придумали для себя… и всё, что я произнёс с тех пор, как вы подошли к обшарпанной стойке администратора отеля «Вавилон» и спросили про старика Менелика, каждое слово, которое я вам говорил… скажите, вы чувствуете, что всё это ведёт к одному… одному конкретному моменту времени?

Джо видел в глазах Ахмада блеск, игру огня…

«Может быть, сейчас», — подумал он.

— Да, Ахмад, мне кажется, я это почувствовал. Из крохотных мгновений соткан мир? И мы. А Стерн пытается найти все те вещи, которые составляют момент времени, и придать им должные размер и форму. И ничего не упустить… Ну, это огромная задача, конечно. Столь же огромная, как и это полуночное небо над нами.

Ахмад торжественно кивнул.

— Да, это так, и поэтому я собираюсь попробовать рассказать ещё раз. Но на этот раз я начну с главного.

С голой правды.

На лице Ахмада появилась улыбка.

— Но сначала скажите, Джо, удалось ли мне обойти в моих воспоминаниях этот момент? Неудавшийся поэт сохранил немного тщеславия… А? ладно. Итак, главный момент. Возможно, у вас уже есть догадки «где», «когда» и «кто или что»?

— Я понял, Ахмад — это то, что тобой опущено… «где» — в мавзолее старика Менелика, «когда» — не в прошлом месяце, но и не слишком много лет назад, а последнее… ну, это должен быть Стерн и его польская история.

Но в центре, в глазу Вселенского урагана, я вижу тебя, Ахмад.

Ахмад посмотрел на Джо. Через некоторое время он повернулся к огню и поставил канапе под другим углом. Затем, как будто в трансе, — тягучей речью, затихающими словами, — начал шептать.

— …это произошло сразу после начала войны, в конце 1939 года. Мы со Стерном были в склепе, это было именно в тот день, когда он попытался оправдаться передо мной. Я кричал на него… «Мы все умираем в одиночестве и без оправдания», — кричал я, насмехаясь над бедным раненым существом теми словами, что он сам когда-то сказал мне. И после моих слов случилось озарение, предвидение:

…Стерн тем летом повредил на руке большой палец, ужасно разорвал его. Ко времени нашей встречи в склепе исцеление шло несколько месяцев и тёмно-фиолетовые полосы на его плоти превращались в шрамы. Уродливые шрамы. Глубокие. Я не видел Стерна около года, но новая рана не стала для меня неожиданностью. Стерн всегда что-нибудь находил… порез и синяк от очередного избиения… и ещё порезы и новая неуклюжесть, вызванная рукой или ногой, которая не работает должным образом… он всегда находил на жопу приключений. Ни я, ни он особого внимания на такие вещи никогда не обращали. Это было частью его образа жизни. И разодранный палец был просто ещё одним сувениром из последней вылазки, этого польского приключения. Невнятной сноски к истории начала Второй мировой войны.

…хотя, помимо того совпадения, что война началась с Польши, надо учитывать и Дамаск. Что-то существенное произошло со Стерном с тех пор, как я видел его в последний раз, произошло не по дороге в Дамаск, а на пути из Дамаска. Простите литературному человеку его тщеславие, но ирония этой параллели важна для меня. В ретроспективе, естественно.[48]

…в любом случае, увечье Стерна, необъяснимо для меня тогда, вдруг привлекло и удерживало моё внимание …уродливые, глубокие, твердеющие шрамы… И Стерн говорил, и я прокричал ему свои отвратительно эгоистичные слова, и наша трагедия, казалось, подошла к концу. Он неохотно собрался уходить …сломленный, усталый, одинокий. А я бушевал внутренне и весь внутри плакал, уже переполненный сожалением и стыдом, чувствуя, что проклял себя тем, что сделал…

Когда вдруг Стерн остановился у двери склепа и поднял руку к старому знаку, висящему над входом. Знаку, украденному Менеликом из времени Pax Romana; у римлян он значил то же, что у русских подкова. Стерн коснулся его изуродованным пальцем с сизыми шрамами…

…это и был главный момент — когда глаза наши встретились. И прозрели грядущее.

Мы теперь знали…

Ахмад сидел неподвижно перед костром, большая мрачная фигура была совершенно неподвижна. Вокруг ширилась и росла тишина, и Джо вдруг испугался, что настроение Ахмада уходит.

— Что было дальше? — прошептал он.

— …я знал, говорю вам. Наши глаза встретились, и мы оба это поняли. И тогда Стерн протянул руку и схватил меня за плечо, и рука его была сильна, как хорошая сторона его имени[49]; суровый и решительный и непреклонный перед лицом того, чего нельзя избежать. Даже сейчас я чувствую на своей шкуре хватку этой руки… руки с изуродованным пальцем. И он посмотрел мне в глаза и улыбнулся своей улыбкой, сильной и стойкой, — несмотря на нашу размолвку, — грустной, но загадочной улыбкой, которую я всегда хранил в своём сердце, всегда. И он кивнул мне… «Да», — сказал он… Только одно это слово.

А потом время пошло, и рука его упала, и дверь в склеп открылась и закрылась, и он исчез.

Ахмад вздрогнул, как будто его ударил порыв ветра из тёмных уголков пустыни. Он склонил голову, голос его задрожал, но ему удалось продолжить.

— …сколько времени ему осталось после этого? Недели? Месяцы? Может, даже год или два? …Неважно. Стерн должен был умереть. Стерн стал тем, кто должен умереть. Всё было решено и знак был дан и мы оба поняли…

Ахмад снова погрузился в молчание. Джо по-прежнему боялся испортить себе настроение, но ещё больше боялся упустить момент. «Торопись», — подумал он.

— Но что дало тебе прозрение, Ахмад? Что ты узнал? И что случилось со Стерном в Польше?

Ахмад пошевелился и дотронулся до носа, склонив голову и глядя в огонь. Его глаза мерцали отраженьем огня, пока он искал в пламени ощущения, звуки и формы построения фраз. И на этот раз он заговорил поразительно ясно и звонко.

— …случилось то, что наш мир подошёл к концу. Случилось так, что мы слишком много душевных сил потратили на переживания о Первой войне и проиграли во Второй. В конце концов, варвары оказались слишком сильны для нас. Они пришли и штурмовали врата цивилизации и сокрушили, торжествуя… Раньше нам удавалось отбиться. Однажды мы сумели. Но сейчас уже не так. Стерн и я, мы сдались и всё закончилось. Ворота вот-вот распахнутся и мы упадём, наши силы иссякли, наши жалкие доспехи расколоты, жизнь вытекает из нас. А вокруг гулким эхом уже отдаётся смех злобных и безжалостных варваров, первобытный бессмысленный смех шакалов, насмехаясь над нами и оставляя нас умирать.

Ахмад поднял голову. Он провёл над костром раскрытой ладонью, словно предавая огню свои мучительные откровения.

— …значит, видение. Видение того, что было и будет. Видение, которое захватило нас обоих, родилось в тот момент, когда наши глаза встретились… Но в дальнейшем Стерн вёл себя по-прежнему, как будто у него девять жизней. Тревожащие окружающих намёки в его поведении появились совсем недавно, в последние месяцы. Даже сёстры долго не замечали, что он начал раскалываться …распадаться.

Огонь потрескивал, и Ахмад уставился на него, заворожённый пламенем, и снова погрузился в молчание. Джо беспокойно ждал. Скоро из его груди вырвался горестный хрип, а затем, стараясь успокоиться, Джо прошептал.

— Но Ахмад, что же случилось в Польше? Что там делал Стерн?

Ахмад отвёл взгляд от огня, его транс был нарушен. Он поменял позу, поправил шляпу, кончиком указательного пальца коснулся носа.

— Ваши вопросы, Джо, могли бы быть конкретнее: Какие пункты и подпункты у пакта Стерна с нацистами? если он его заключил. На сколько позиций сдвигаются цифры Чёрного кода в зависимости от того, сколько евреев живо в двадцать пятое число каждого месяца? А семнадцатого числа следующего месяца?

Нет, Джо, я ничего не знаю об оргиях, устроенных на рабочем месте главбухами стран Оси, об этих осквернениях души, которыми щекочут нервы современные варвары. Царствующее Мещанство радует только романтика дебета-кредита. Бухгалтеры пересчитывают абстрактные числа, пересчитывают с вниманием к деталям, с заботой о категориях и о трупах категорий …падение нравов, как эти вещи называют кабинетные историки-теоретики.

Нет, нет, Джо, мне нечего рассказать вам об этом. Всё, что мне известно, это то, что он ездил в Польшу, чтобы сделать что-то важное, и он это сделал, и исход для него и для меня решён. А за деталями вам придётся пойти к другому. Я не бухгалтер, я не способен с помощью чисел взвесить человеческие души. И не политолог-аля-кургинян, который, логически объясняя массовое убийство, способен притворяться, что так рождается новый Супермен, или Советмен. Стерн может постоять за себя в битве с этими чудовищами абстрактных теорий, но я не могу. Есть мир, который я вижу, чувствую и знаю, а новый бухгалтерский порядок — не мой мир. Мы противостоим варварам каждый по-своему, Стерн и я. Он во многих местах, а я в своей душе.

В моей душе. Видите ли, Стерн действительно больше, чем я. Моя душа заперта в одном человеке — во мне, тогда как Стерн всегда был многими, щедр душой.

Джо кивнул. Он знал, что бесполезно пытаться вытянуть из старого поэта то, чего нет.

Знания Ахмада были огромны, но в основном это было самопознание. Сфера интересов и влияния Стерна, пересекаясь со множеством других, сферу Ахмада включала в себя целиком.

— Ахмад, я хочу, чтобы ты знал, как много для меня значит то, что ты поделился со Стерном своими чувствами к нему, своей любовью. Но всё же я не понимаю…

Ахмад прервал его:

— Да, я знаю, о чём вы. Вас удивляет, почему то, что Стерн сделал в Польше, заодно с его жизнью приводит к концу и мою. Это то, что вы хотите спросить, Джо, не так ли? …И что я могу сказать, что может вас удовлетворить? Вам трудно понять, но мы братья, Стерн и я. Обратите внимание: тот момент в склепе, когда наши глаза встретились и мы оба узнали нашу судьбу, случился уже после того, как я наорал на него, верно? Другими словами, даже после нашего непоправимого разрыва мы как были так и остаёмся братьями.

Но видите ли, Джо, я подвёл его, я так чувствую. И неважно, что думают другие. То, что мы чувствуем, то и истинно, реально и подлинно, именно это существует, и это наша Вселенная. Никуда не денешься.

Я всегда был одинок в этом мире, Джо. Мой отец умер, когда я был молод, и я не знал свою мать, и не было у меня братьев и сестёр, но потом вдруг появились Коэн и Стерн, и стали моей жизнью, здесь, в этих закоулках Каира. Одна музыка звучала в наших сердцах, и мы были неразлучны. И каждое моё действие и чувство вызывало в моих друзьях резонанс, как и их во мне. А потом Коэн был убит, и Стерн ушёл, но я всё ещё…

Ахмад наклонил голову, прислушиваясь к звукам ночи. Он мягко улыбнулся.

— Я поэт, Джо, и боюсь, что не смогу объясниться лучше, чем уже сделал. Но, пожалуй, добавлю: мои чувства к Стерну не лишены эгоизма…

Я говорил вам о надежде; Стерн давал мне энергию быть собой, просто быть. И питал эту надежду, она жила во мне. Надежда на душевное богатство в человеке, во всех человеческих существах. И когда эта надежда уйдет, уйдет и жизнь …из меня.

Так что же за польская история, спросите вы? Отвечу, что знаю: три лета назад, когда уже вот-вот должна была начаться война, в тюрьме Дамаска Стерн взял свою жизнь в руки, взвесил, сбежал из тюрьмы и отправился в Польшу. А в Польше он делал «то, что должен, и будь что будет — вот заповедь рыцаря». Тем не менее, учитывая, кто я, и то, что я чувствую к нему, и то, что мы были связаны на протяжении многих лет …ну, он также делал нужное Ахмаду, как оказалось. И наверняка продолжает, не задумываясь обо мне специально. В конце концов, Стерн важен в этом мире. Так важен, как мало кто когда-либо был.

Но Джо, как бы то ни было, я рад, что он дал мне. Я рад, что он влиял на меня. Предоставленный сам себе я бы многое в жизни упустил, а так хоть что-то.

Я мечтал дарить красоту, но не получилось. Потерпел неудачу в том, чего хотел достичь, и от меня останется лишь пыльная пещера, содержимое которой будет свидетельствовать о множестве потерянных снов и несбывшихся приключений.

Но подождите, послушайте! Ведь просто общаясь со Стерном, я опосредованно принимал участие в том, чтобы дарить красоту многим-многим людям. Поэтому может быть даже здесь, когда вокруг хаос войны, сейчас, рука Бога ласково касается моей души?

Может такое быть?…

Ахмад медленно кивнул. Он улыбнулся и оглядел маленький дворик.

— Изуродованный большой палец. И такой маленький и в то же время огромный мир. Из колодца, из глубокой пещеры мы хорошо видим таинственное небо, и мы мечтаем… А Стерн? …А я? Честно говоря я понятия не имею, считает ли Стерн что прожил свою жизнь не зря.

Но послушайте меня, Джо, и вместе со мной прочувствуйте этот обалденный размах нашей величественной Вселенной. Один момент времени, мой разговор со Стерном в склепе, дар знания — оправдывает для меня всю мою жизнь. Это действительно дар из даров. Ибо без него мы шебуршимся во прахе. Но с его помощью мы, — как создания, способные воплощать розовые сны, — занимаем своё место в величайшем из всех механизмов и становимся едиными с поэзией Универсума.

* * *

Ахмад посмотрел в небеса на востоке. Близился рассвет, Ахмад понял, что их совместное с Джо путешествие в прошлое подходит к концу.

— Если мне случается бодрствовать в этот час, я всегда вспоминаю о Стерне. Я знаю, что сейчас он принимает морфий …печально это. Но эта его беда — бремя только последних лет десяти. И я напоминаю себе обо всём, что ему пришлось вынести, и вспоминаю хорошие стороны Стерна. И думаю о том, что часть его притулилась где-то в уголку возле моего сердца, и шепчет своим мягким голосом, что моя исповедь услышана и я прощён.

Моя память хранит много ликов этого человека, за столько то лет! С бульваров и из кафе тех буйных ночей, когда он, я и Коэн пили, хвастались и бредили о свершениях, мечтая попасть в вечность. Но превыше всего я ценю один образ Стерна. Поразительный образ, который говорит о месте человека во Вселенной, видение, навсегда ошеломляющее лёгкостью разгадки тайны предназначения.

Это воспоминание о молодом человеке, в печали или радости приходящем в пустыню, и играющем на скрипке, пронзая взором из глаза Сфинкса предрассветную темноту. Человеке одиноком, парящем в сильной мрачной музыке, в тех удивительных фугах трагедии и тоски, которые могут исходить только из души настоящего человека.

Стерн играет пустыне «для тех, кто свалился с Луны» …и его слушатели — непознаваемый Сфинкс и несущиеся сквозь пространство за седьмым куполом небес звёзды.

* * *

А напоследок Ахмад приберёг торжественный ритуал, которого придерживался в память о мечтах своей юности.

Каждую субботу, ближе к закату, он принимал ванну, надевал заштопанную рубашку и старый костюм, застёгивал блестящие запонки, повязывал вокруг шеи пятнистый галстук и обувал ветхие, некогда лаковые, туфли.

Крашеные рыжие волосы с помощью воды расчёсаны вниз, потрепанная плоская соломенная шляпа держится на голове под странным углом, с подзорной трубой в одной руке и старым помятым тромбоном в другой — Ахмад являет собой благородное зрелище спокойного достоинства.

Медленно, — потому что в силу возраста ему это трудно, — он поднимается по лестнице на плоскую крышу отеля, где часами сидит в мягком вечернем бризе, попеременно то разглядывая город сквозь подзорную трубу, то играя на тромбоне. Он утверждает, что видит сверху маленькие людные площади, где в юности проводил вечера. Он даже говорит, что может разобрать название того кафе, где он когда-то имел успех, до глубокой ночи развлекая друзей героическими куплетами и внезапными всплесками песен из любимых оперных арий.

Одинокий теперь Ахмад. И меланхолические звуки тромбона волнуются над мерцающими огнями великого беспокойного города.

И Джо конечно понимает, что совершенно неважно, может ли Ахмад действительно разглядеть это маленькое кафе или он только воображает, что видит их живьём. Их, живых, смеющихся, среди музыки и поэзии, и нет дна у бокала вина и дружбы, и ждут чудеса любви, мягкий воздух…

Большой город перекликается сквозь время с теми давними вечерами, когда Ахмад ещё молод и силён, и всё у него впереди. Когда целый мир простёрся перед ним чистой скатертью.

— 12 —

Нищий

Джо закурил, и прислонился спиной к стене здания напротив ресторанчика, о котором рассказал ему Лиффи. Обычного для Каира ресторана, но Джо был неожиданно очарован спокойствием этого места и, можно сказать, уютом. День убывал, время шло к вечеру.

Вокруг тихо шевелился жилой квартал, спрятавшийся за оживлёнными торговыми улицами. Ещё несколько минут назад Джо проталкивался сквозь орущие толпы, уворачиваясь от сигналящих такси и блеющих овец и способных плюнуть верблюдов и плюющих газолином грузовиков, отбирал рукав френча у коптского торговца, огибал солидного греческого купца, наступал на ноги ругающимся на своём, албанском, пастухам, гнавшим ошарашенных коз подальше от пьяных австралийских и бухих в говно новозеландских солдат[50], блюющих рядом с индийскими вояками, обжирающимися сладостями. Итальянские банкиры и армяне и турки и евреи предлагали Джо свои услуги; когда рядом разъезжались тележки продавцов орехов и фруктов, продавец свежевыжатого сока нечаянно облил Джо рекламным продуктом, а босой кули толкнул тяжёлым пыльным мешком…

И нищие бродили там в надежде насобирать к закату монеток на ужин, и добавляли к гвалту торгующих громкие имена богов и пророков.

Тихий квартал. Женщина несёт корзинку овощей. На пороге родного дома уселась старая карга, качает головой и бормочет о своём, о девичьем, а рядом стоят три товарки и сетуют, что вот: бедолажка осталась одна, а в Египте не заведены пока заведения для престарелых маразматиков.

Мужчины здесь, как полагается, сидят за столиками кафе и читают газеты. Пятна тени перемежают пятна живых цветов на маленьких балконах и за полуоткрытыми ставнями. Мощёный тротуар забрызган — дети наполняют бутылки водой из общественного водопровода, а сверху — с высоты второго, третьего этажей — на них капает с развешанного на просушку белья. И сидит в сторонке одинокий нищий.

Джо направился к ресторану, месту, где большинство клиентов, несомненно, знали по имени.

Джо заглянул внутрь. Потрёпанные жизнью кайрены ужинали там с достоинством, подолгу задерживаясь с каждым блюдом, оттягивая ежевечерние прятки за газетами. Маленький человечек в сером костюме ритуально приветствовал официанта, снимая красную феску и делая вид что выбирает столик, по которому елозил локтями последние двадцать лет.

Джо отступил в тень. В таком именно месте он и представлял Мод и Стерна встретившимися поужинать и распить графин вина, а после — перейти через площадь в кафе, потому что на десерт Мод любила сладкое. Джо хотел бы быть с ними, сидеть за одним из этих крошечных столиков, пить кофе и разговаривать, да просто побыть вместе под звёздами.

Благословенная, столь редкая в Каире тишина маленькой площади. Джо понимал, как это должно нравиться Мод и Стерну.

Люди входят и выходят, и заняты обычным, далёким от войны, делом. Чечевичная похлёбка с ячменной лепёшкой, сигарета, бокал вина, маленькая чашка сладкого кофе.

Смеются дети. Женщины, сбивая дневную пыль, пригоршнями расплёскивают воду по площади. От далёких криков с больших улиц сюда доносится только гул. Одинокий нищий отводит вгляд…

Да, ничего особенного, выбор Стерном места для встреч не удивил Джо. Естественный для Стерна выбор, ведь самым странным в этом человеке было то, что он во многих отношениях казался совершенно обыденным. Яркая фигура, жившая в воображении Ахмада, в реальности поблёкла с годами. И Джо подумал, что если Стерн сейчас вдруг появится, то, вероятно, смаху его будет и не узнать. Ведь Стерн давно похож на любого другого здесь. Например: вон на того человека, который снял поношенный пиджак, чтобы уберечь от случайных соусных пятен. Или на того, что сейчас берёт сдачу у официанта. Или на клерка, нырнувшего в переулок. Стерн такой же, как все эти люди, которые просто скребутся по жизни и не более того.

«Созидание жизни»[51].

Джо вспомнились слова Стерна. Слова, давным-давно прозвучавшие в Иерусалиме в ответ на вопрос Джо о главной цели Стерна. Слова, услышанные молодым Джо, когда он нащупывал свою новую дорогу, а Стерн имел за плечами многолетний тяжёлый жизненный опыт.

Конечно, человек, который под разными именами фигурировал в досье Блетчли и во многих других документах, на деле сильно отличался от жителей этого квартала. Горние тропы Стерна не просматривались из тихого омута, в котором попёрдывали эти мужчины и женщины. И всё же Стерна угнетали те же, что и у них, страхи, и поддерживали те же надежды. Он хотел изменений к лучшему, а для этого старался повлиять на людей так, чтобы они сами захотели стать лучше.

У него случались маленькие успехи и большие неудачи. И когда он уйдёт навсегда, заметно здесь ничего не изменится.

А пока Стерн приходил в этот маленький ресторанчик, чтобы в конце дня скрыться от шума толпы, встретиться с Мод и поговорить обо всём и ни о чём, и молча разделить минуты тишины.

А Мод?

Джо тоже легко представлял её здесь. Мод живёт скромно, соответствуя кварталу. Её достаточно помотало по свету, да и возраст мог уже склонять к покою. Джо считал, что она никогда не хотела ничего кроме как быть собой, заботиться о себе одной и жить полной жизнью, а что уж там это значило — о том знают только женщины.

Наверняка, — думал наивный Джо, — она пытается разобраться в совершённых ею ужасных ошибках. В скольжении своей жизни, в противоречивых путешествиях надежды и нужды, встречах и расставаниях. Пытаясь противостоять раненым демонам прошлого. Не сбежать от них, потому что от себя не убежишь, но стараясь познать себя. Странная женщина, жаждущая одновременно независимости и любви — в конце концов, это объяснение всех её странствий. От Блэкмаунта, маленького городка угольщиков в Пенсильвании, до и через горы Албании в Афины и Иерусалим и Смирну и Стамбул и на Крит; и вот теперь — Каир. Всю жизнь она пыталась найти своё место.

Джо глядел на узкую улочку. Он видел угасающий свет, и всё вокруг казалось ему правильным. Правильное место, чтобы Мод и Стерн приходили провести здесь вечер. После всех этих лет борьбы, боли и любви, проигрышей и новых попыток, это было подходящее место для того, чтобы в разгар ужасной войны два человека встречались праздновать жизнь. Говорить и посидеть молча, улыбаться и смеяться, делиться сохранившимися мечтами и строить планы на будущее. Когда за углом бушует и, возможно, умирает привычный мир. Только повернуть за угол…

…мимо неподвижно сидящего на брусчатке нищего.

Кто этот нищий? да просто человек из неведомой эпохи, без дома, без паспорта и никому на свете не нужный. Любой человек есть нищий из ниоткуда, и однажды вернётся в небытие. И всё же, как ни странно, за него всегда ведутся войны, за приз для великих армий — человека, который всем чертям назло переживёт их страшные победы. И из брошеного оружия построит храм, а из панцирей, шлемов и касок изобразит вазоны для цветов.

Безымянный нищий в пыльных лохмотьях видит в сумерках своё безграничное владение. Привычно сетуя, что и накормить не накормили, и, как ни старались, не сумели научить ловить рыбу. А то ли его самого, то ли другого — он и не помнит…

Так думал Джо, шпионя по наводке Лиффи.

* * *

Джо отошёл подальше от ресторана, ожидая. И вдруг она показалась в конце улицы, маленькая энергично-шагающая женщина. Джо хорошо помнил эту её походку, она совсем не изменилась.

Мод остановилась поприветствовать официанта и её лицо осветилось улыбкой; привычное Джо выражение заинтересованности, беспокойства благополучием тоже остались прежними. Её слова вызвали у официанта ответную улыбку.

Джо тоже улыбнулся, ничего не мог с собой поделать: в прежние времена Мод старалась следить за модой, хотя чувство вкуса не было ей дано. А теперь она, очевидно, просто сдалась. И всё же она была прекрасна, Джо не мог поверить глазам, насколько красивой она стала с годами.

Такое сильное лицо и такой выразительный взгляд, прямой и добрый.

Она прошла в ресторан мимо Джо, и Джо отвернулся, смущённый. Словно и не было двадцати лет разлуки. Теперь она казалась ему незнакомкой, хотя и не чужой. У них были общие воспоминания и общий сын.

Два десятилетия назад и меньше года вместе… но всё же.

Ему хотелось подойти к ней сзади и прошептать её имя, увидеть её улыбку и заглянуть в глаза.

«Моди, это я… Моди».

Вместо этого ему пришлось отвернуться. Как он мог объяснить Мод своё появление здесь? Что он имел право сказать о Стерне? Что мог сказать с уверенностью? Нет, пока о Стерне он знал недостаточно.

Джо разволновался и быстро пошёл прочь. Мод только казалась незнакомкой, но не была ею. Он знал её, конечно, знал, и она знала его.

Нищий на углу протянул Джо руку с прочерченными грязью будто древняя карта таинственными линиями жизни и любви. Джо дал ему монету, лишь мельком глянув в тёмное лицо, и продолжил путь в раздумьях о себе и Мод. Так он прошагал несколько кварталов, прежде чем посреди бурлящей толпы встать столпом.

Нищий.

Это было несуразно. В пыльных лохмотьях был… Стерн.

Стерн?

* * *

Джо понятия не имел, как долго простоял посреди тротуара. Потом было повернулся…

Нет, уже нет смысла возвращаться, Стерн за это время конечно ушёл. Но что он там делал?

Присматривал за Мод? И почему он в Каире, если Блетчли сказал, что его не будет минимум две недели?

Блетчли хитрит?

Да нет. Джо был уверен, что тот не мог солгать о поездке Стерна; никакого смысла. Таким образом, Стерн, должно быть, вернулся в Каир вопреки и без ведома Блетчли. Джо начинал думать, что Стерн может пойти почти куда угодно, и никто об этом не догадается. Стерн маскируется куда лучше Лиффи. Личины Лиффи — лишь часть его роли, в то время как Стерн перевоплощается в себя самого, просто другого себя.

И теперь Стерн знал, что Джо в Каире, а это означало, что он должен догадаться, для чего привлекли Джо. Это несколько запутывало дело, потому что сам Джо не был уверен, зачем здесь именно он.

Если только… в одном из драматически закрученных оборотов речи Ахмада не крылось чего-то большего. А что если Ахмад намекал на нечто реальное, когда говорил об обмене Стерном души?

Джо, чувствуя себя потерянным, плыл сквозь толпу. Всё пошло слишком быстро, а Джо надо было выпутаться из сетей прошлого, загораживающих сегодняшнего Стерна…

Может, поговорить с Блетчли?

Нет, это слишком опасно. Джо не хотел быть вестником того, что Стерн вернулся в Каир. Что-то пошло не так; причины возвращения Стерна неизвестны.

Поговорить с Лиффи?

Да, и по другим причинам. После общения с Ахмадом Джо начало снедать неприятное ощущение, что Лиффи не может сказать ему всё, что знает о Стерне. Наверняка Лиффи что-то скрывает оттого, что по-своему заботится о пусть и не особенно близком, но друге.

Ахмад, Лиффи, они инстинктивно хотели защитить Стерна, защитить ту хрупкую сущность, которую он нёс в себе ради других. Джо чувствовал, что иных причин для умалчивания быть не должно, и чем раньше он поговорит с Лиффи, тем лучше.

Джо остановился у телефона-автомата, не сводя глаз с молодого египтянина, который в открытую вёл его по приказу Блетчли. Джо не беспокоило, что Блетчли узнает о сегодняшней рекогносцировке места встреч Стерна и Мод.

Единственное, шпик наверняка доложит Блетчли что Джо, увидев Мод, был выбит из колеи.

Он набрал номер Лиффи и позволил телефону прогудеть трижды, прежде чем разорвал связь. Затем повторил. Если всё хорошо, Лиффи через час будет в оговорённом месте.

Джо исхитрился сбросить хвост и направился в сторону бара, расположившегося на речном берегу. Джо раньше там не бывал, европейцы вообще редко туда забредали.

«Убежище строго для подонков, — предупреждал Лиффи. — Для тех, кто катится вниз, Джо. Отбросы общества и конченые бедолаги-алкоголики прячутся в тени речного берега; не от загара, есссно. Там своего рода родной дом для тех, кто не был дома с тех пор, как вавилоняне захватили Иерусалим, что произошло около 586 года до нашей эры, вроде… Пещера, в которой малоизвестный энергичный актёр и бывший шаман племени хопи могут спокойно побормотать, выдувая закодированные дымовые сигналы. Конечно, ни один уважающий себя представитель высшей расы по доброй воле туда не зайдёт. Так что? это место для нас, Джо! Мы скажем: „сим-сим“, и нас примут в Клуб без проверки наших всё одно липовых документов».

Джо улыбнулся, вспомнив о Стерне. Улыбка — хоть какое-то облегчение нарастающего внутри Джо напряжения. Стерн, одетый как нищий?

Хорошее настроение длилось недолго, Джо почувствовал, как напряглись мышцы живота.

«Страх, — подумал он. — Чему удивляться, всё это пугает меня до смерти. Задачка весьма заковыристая и проще не станет.

Коды. Стерн за столько-то лет должен хорошо знать к какому человеку какой код подобрать, и как разблокировать, если надо. Потому что: чем всю дорогу занимался мастер Стерн? — чу! криптологией, расшифровкой человеческой души. Разве что, ставки в игре выросли.

Однако, для начала выясним: за каким бесом Стерн сегодня вырядился в такие лохмотья, какие редко увидишь даже в журналах мод и модных журналах».

* * *

Когда Джо вошёл в бар, Лиффи уже подпирал стойку. Он улыбнулся Джо.

— Добрый вечер, мистер Гюльбенкян, — Лиффи использовал имя из фальшивого транзитного паспорта, выданного Джо Блетчли, паспорта натурализовавшегося гражданина Ливана армянского происхождения, странствующего торговца. — Добро пожаловать в мир низших классов. Как проходит погоня за коптскими артефактами?

— Давай выйдем, — сказал Джо.

Они вышли из бара и отошли в сторонку от гуляющих — по дорожкам общественного сада у Нила — людей.

— Катастрофа? — с беспокойством прошептал Лиффи.

— Не настолько плохо, — ответил Джо. — Кризис. Однако, всё же не время для водки.

— Что случилось?

— Стерн вернулся в Каир. Я видел его возле того ресторана, куда ты меня направил. Возможности поговорить со Стерном у меня не было, потому что я не врубился, что это он. Он замаскировался, как Любовь Орлова, вытолкнутая на сцену в русском фильме «Весёлые ребята». Блетчли утверждал, что Стерн уедет на две недели, а он в Каире. Почему? И, внезапно, у меня теперь нет пары недель для спокойной работы. Я планировал предварительно поразнюхать, а затем уже пойти к сёстрам; выходит, что придётся сократить круги. Что ты об этом думаешь?

В ответ Лиффи только кивнул. Он, замкнувшись, смотрел прямо перед собой, что было на него не похоже. Джо осенила одна мысль.

— Кажется, моя новость для тебя уже не новость, Лиффи. Ты знал, что Стерн вернулся в Каир?

Лиффи ничего не ответил. Некоторое время они шли молча, затем Лиффи прошептал:

— Я не знал этого наверняка.

«О боже», — подумал Джо…

— Послушай, — тихо сказал он, — Блетчли должен очень скоро узнать, что Стерн не там, где должен быть, и это приведет к разного рода неприятностям. А моё дело… раз! и безнадёжно; потому что времени больше нет, а я ведь только начал и просто не успею помочь Стерну. Так что если тебе есть что сказать…

Лиффи застонал.

— О-о, послушай, Джо, я чувствую себя близким тебе, но одновременно близким и к Стерну; это не только бизнес. Я ничего не понимаю в происходящем и не хочу понимать. Лиффи — всего лишь реквизит, я же тебе говорил.

— Понимаю. И уважаю за то, что ты не хочешь вмешиваться в дела Стерна и мои; вставать на чью-либо сторону, если придётся.

— Только потому, что я бы всё испортил. Я отдаю себе отчёт, что не очень хорош в таких вещах, мягко говоря. Можно было бы ожидать, что потратив столько времени на игры с маскировками я стал настоящим шпионом, но это всё туфта.

То, что делают монахи и жуки-плавунцы, для меня — тёмный лес, и я не воспринимаю это всерьёз. Участвовать в этой игре увлекательно, но как бы я ни старался, не могу убедить себя, что во всём этом есть какой-то смысл. Может быть, это потому, что большую часть времени здесь я наряжен в нелепый костюм какой-нибудь нелепой роли. Это странно, но для меня это как быть с Синтией.

— В каком смысле, Лиффи?

— Ну, ты же знаешь, она предпочитает видеть меня в романтичном образе. А я и не возражаю, делаю вид, что это просто игра.

— А разве это не так?

— В том-то и дело. Синтия для меня не игра, она для меня реальна. Когда ночью мы держимся друг за друга, это реально. А шляпа с пером и ботфорты, которые она стягивала с меня сегодня — просто веселье. Понимаешь, Джо?

— Конечно, Лиффи. Ничто в мире не является таким реальным, как женщина, которую держишь в руках. Это настолько близко к смыслу жизни, насколько возможно. Рядом не стояло с философическими штудиями, которые всегда были и будут второсортным занятием.

— Но как ты с этим справляешься?

— Никак, — сказал Джо. — И я знаю, что не могу себя сдерживать, и потому давным-давно сознательно одинок.

Но мы отвлеклись. Я приехал сюда, потому что верю в Стерна, и кто-то должен узнать правду о нём, чтобы он не умер, думая, что всё сделанное было напрасно. Кто-то должен за него свидетельствовать, и не имеет значения, ты, или я, или Мод, или кто-то ещё. Так надо, да поможет нам Бог.

Они сидели на берегу, глядя на блики света на воде. Лиффи, словно озябнув, дрожал, а когда заговорил, голос его был таким слабым, что Джо едва мог расслышать.

— …вчера некто намекнул мне, что Стерн только что вернулся в Каир …некто мне доверяющий, кто никогда бы не подумал, что я проболтаюсь.

— Этот человек связан с разведкой?

— Да, — прошептал Лиффи, — но не с нашей. По крайней мере, я так думаю, точно я ни в чем не уверен.

— Этот человек знает на кого ты работаешь?

— Да.

— Он хорошо знает Стерна?

— Да. Так я с ним и познакомился. Через Стерна.

— Почему он тебе доверяет?

Лиффи посмотрел на Джо.

— Потому что я еврей, и он знает меня. Тебя это удивляет?

— Да нет. Значит, твой знакомый работает в «Еврейском агентстве»[52]?

Лиффи сделал рукой нервный жест, будто убирая с лица паутинку.

— Да.

Джо кивнул.

— Ты знаешь с чем он там работает?

— Политика, — Лиффи вздохнул. — Думаешь, Стерн мог стакнуться с сионистами?

— Вполне вероятно, — сказал Джо.

Лиффи снова нервно провёл рукой по лицу.

— Джо! Я больше не знаю, что правильно, а что нет, понятия не имею…

Не понимаю! Почему всё так сложно? Сложно-то как!

Почему герои не такие, как на военных плакатах? Это просто работа, так давайте её сделаем. Почему жизнь не может быть такой?… Я не знаю, как быть. Разве ты не можешь сказать мне: к чему приведёт «это», а к чему — «то», чтобы я мог сделать правильный выбор?

— К сожалению, — Джо покачал головой. — Я бы хотел, Лиффи, но ты знаешь не хуже меня, что никто не может сделать это для нас, не сейчас, когда ставки так важны. Надо самим принимать решения и нести за это ответственность. Помехи от шума мира нам не унять, и всё же мы должны найти в нём своё место и утвердить наши имена в книге жизни. А если мы не сделаем этого, выйдет так, будто нас и не было вовсе. Екклезиастовский шум вокруг повторяет одно и то же: ничто не имеет значения, так зачем что-то решать, а потом ещё и делать? Стерн, я, ты… какая разница? Как может один человек иметь значение?… Но ты знаешь, Лиффи, ЧТО ЭТО НЕПРАВДА. «Никто, кроме нас»…

Между ними снова воцарилось молчание. Долгое молчание. Лиффи много раз нижней губой проверил наличие верхней и наоборот; затем, наконец, выродил:

— Его зовут Коэн. Он ещё совсем молод. Я расскажу тебе о нём всё, что смогу, и ты сможешь попытаться увидеться с ним сегодня.

Лиффи вдруг повернулся и схватил Джо за руку, и гримаса боли на его лице взволновала Джо.

— Джо?… О, Боже, помилуй нас!

— Я всё понимаю, Лиффи. И, честно говоря, мне не хочется ничего узнавать о Коэне, и я молюсь, чтобы и для него, и для всех нас всё закончилось хорошо.

Лиффи покачал головой, руки его упали, а в глазах были слёзы.

— Не будет хорошо, не может быть. Мы зашли слишком далеко; и я имею в виду не только Стерна, тебя и меня, или Коэна, или Ахмада. Слишком много маленьких пятен света на этой огромной реке, слишком много отражений звёзд. Вон тому отражению восемьсот лет, а вот этому — две тыщи. Слишком много в мире маленьких звуков, которые в вихре времени будут потеряны навсегда, слишком много маленьких отголосков, которые будут удалены из книги жизни.

Не только Стерн не выживет, а и многие из нас; и многое другое произойдёт…

— Я знаю, — прошептал он, закрывая лицо руками.

Джо ничего ему не сказал, а просто крепко обнял.

Часть третья

— 14 —

Коэн

Едва освещённая редкими фонарями мощёная булыжником улочка с крошечными магазинчиками, теснящимися витрина к витрине. Верхние этажи зданий нависают над мостовой, днём создавая тень, а ночью так закрывая небо, что улочка принимает вид туннеля.

В этот поздний час она пустынна, витрины магазинов, торгующих старинными монетами, полудрагоценными и драгоценными камнями, а также различными древними артефактами, сейчас темны. Между запертыми ставнями верхних этажей то тут, то там пробивается тонкая линия жёлтого света.

Джо осторожно шагает по неровной мостовой, придерживая на плече шлёвку длинного кожаного футляра.

Жутковато одному шагать во тьме, особенно если вокруг слышны звуки, издаваемые невидимками.

Керамика об пол. Мать-перемать. И взвизги! отстающие по времени от щелчков ремня.

И собственные удивительно громкие шаги, и шаги эха. Сотни глаз могут сейчас наблюдать за тобой, но ты этого не знаешь…

Джо остановился перед лавкой, над дверью которой висит старая деревянная вывеска в виде оправы гигантских очков с левым красным и правым зелёным стёклами, и вязью выцветших золотых букв:

ОПТИКА КОЭНА

Линзы под заказ. Точные объективы для всех мыслимых целей. Телескопы для романтиков и перископы для вуайеристов.

Джо наклонился и заглянул в витрину: длинная подзорная труба блеснула латунью.

Слева от входа в лавку была ещё одна дверь — отдельный вход в жилые помещения наверху. Джо приподнял бронзовую «руку Фатимы» и трижды опустил её; по улице прогремело эхо. Джо подождал, и потянулся было стучать ещё как вдруг понял что в двери на уровне глаз открыта небольшая панель.

— Кто это? — прошептал женский голос на арабском.

Джо никого не видел в темноте. Он наклонился к смотровому окошку.

— Я пришёл увидеть мистера Коэна, — ответил он на английском.

— Завтра он будет в лавке, — женщина тоже перешла на английский.

«Голос молодой. Должно быть, та младшая сестра, о которой говорил Лиффи».

— Я пока обхожусь без очков, мисс. Пожалуйста, скажите мистеру Коэну, что меня послал Лиффи.

Панель бесшумно закрылась, и через мгновение так же тихо открылась дверь.

Джо вошёл. В темноте коридора он смутно углядел только верхнюю половину лица.

«Шарф? — проницательно подумал Джо. — Выходила, и только вернулась?»

— Я не знаю никого по имени Лиффи, — прошептала молодая женщина. — Кто вы и чего хотите?

— У меня особое дело к вашему брату, мисс Коэн. Моя фамилия Гульбенкян. Я обращаюсь к неравнодушным людям за помошью для армян-беженцев из Малой Азии.

— Вы опоздали с благотворительностью на двадцать лет, барев дзес аргели.

— Пару часов назад я сказал бы также, но Лиффи доказал мне обратное. Я говорил Лиффи, что та бойня давно отсталась в прошлом, а мир перешёл к более масштабным, так можно ли ожидать, что мистер Коэн вспомнит геноцид армян? Но Лиффи улыбнулся и пожал плечами, — вы знаете, как он это делает, — и сказал, что ваш брат в заботе о беженцах найдёт способ, так сказать, пронзить время. Лиффи сказал, что у вашего брата долгая память, как и у всех каирских Коэнов.

Так что пожалуйста, мисс Коэн, только передайте ему, что меня прислал Лиффи; я уверен, мистер Коэн понимает, что Лиффи не из тех, кто посылает праздных посетителей.

— Я говорила вам, что не знаю никого по имени Лиффи.

— Его знает мистер Коэн. Конечно, я мог бы представиться старым другом Стерна, но это было бы преждевременно; спешка в Леванте — не дело. Я подожду здесь, пока вы переговорите с братом.

Джо слышал её неровное дыхание, а его глаза адаптировались к темноте. Напротив, вытянувшись по-струнке, стояла высокая молодая женщина, из-под шарфа выбивались волосы.

— Всё в порядке, — добавил он, — Я потратил на ожидание большую часть своей жизни. Ожидание какого-то ответа, который вдруг да придёт ко мне. Я даже провёл несколько лет в пустыне, в ожидании и размышлениях о человечестве и Стерне. Удивительно, насколько разносторонний человек этот Стерн.

Вы не возражаете, если я закурю?

Джо достал сигарету и зажёг спичку, чтобы она могла видеть его лицо. Он старался не смотреть на неё. Некоторое время она колебалась.

«Надеюсь, шпион-неумеха, ты повернулся к ней нужной стороной», — сказал себе Джо.

— Я вернусь быстро, — предупредила она.

— И я это очень ценю.

Он задул спичку.

* * *

Они сидели в задней комнате лавки, сидели в окружении ящиков со стеклом, примерочных лорнетов и шлифовальных кругов.

Коэн был высоким, худым и угловатым, понятно, евреем. Тёмная прядь волос постоянно падала ему на лоб. Обутый в изношенные тапочки, в целом он создавал впечатление человека элегантного. Отчасти наверное потому, что жесты его были прямо-таки грациозны. Красивый человек, даже чересчур красивый, пожалуй.

Коэн приятно улыбнулся, поправляя прядь волос длинным и тонким указательным пальцем.

«Ну блять, — подумал Джо, — не палец, а рыболовный крючок; селёдки наверняка укладываются штабелями. Только вот он, похоже, рыбу не любит».

— Хорошо, — сказал Коэн. — Хотя уже за полночь, я рад возможности встретиться с человеком, носящим такую фамилию. Моя сестра сказала мне, что вы новый начальник Британской Секретной Службы на Ближнем Востоке, или «Секции А. М. в Малой Азии»[53], или полуночный ковбой или… что там ещё? Кто в этой части мира может уследить за появлением всех мутных разведывательных подразделений? Я определенно не могу. Как говорит ваш друг Лиффи, это похоже на иллюзию преломляющихся в бесконечность искажённых изображений.

— Не разъясните, мистер Коэн? При мне он о таком не упоминал.

— Вот как? Ну, он имеет в виду блики пустынного солнца в перегретой голове. Он говорит, что там рождается множество маленьких миров, отличающихся друг от друга в деталях. Он называет их отражениями. Так какой мир, принц-ворон, является вашим, и какое он имеет отношение к моему?

— Если прямо, — сказал Джо, — то я пришел обсудить увеличительное стекло, которое ваш прадедушка сделал в девятнадцатом веке.

Коэн с облегчением рассмеялся.

— И это всё?

— Да. Представьте себе, только это. Но, видите ли, это было очень мощное увеличительное стекло, настолько мощное, что позволяло видеть сквозь годы. Настолько мощное, что может сказать нам: кто вы, и кто я, и почему вы сейчас консультируете меня здесь, в Каире.

— Я не знал, что консультирую вас.

— Это так, — сказал Джо, — никаких сомнений. Так вот, это увеличительное стекло таково, заметьте, что когда человек прикладывает его к глазу, то глаз за стеклом становится шириной в два дюйма. А такой большой глаз видит многое. Ваш прадед, основатель «Оптики Коэна», сделал это стекло для своего друга, английского ботаника, который шароёбился в этих краях в девятнадцатом веке, человека по имени Стронгбоу. Пока всё понятно?

Коэн улыбнулся.

— Да.

— Хорошо. И этот человек был из тех, что один на тысячу. Стронгбоу начинал карьеру как ботаник, но вскоре странствия взяли над ним верх, — «Остапа понесло», как говорится, — и он стал исследователем-энциклопедистом всей этой части мира, засовывая всюду свой нос и используя увеличительное стекло, чтобы лучше рассмотреть путевые достопримечательности. Затем, после сорока примерно лет, Строгбоу решил поменять свою жизнь ещё раз, и роздал свои мирские блага, как это делают святые люди, ведь вещи бесполезны на их путях.

И вот, Стронгбоу решил отдать лупу одному из своих самых близких друзей, который был и большим другом вашего прадеда, чёрному египтологу по имени Менелик Зивар. Вы следите за мыслью?

— Да.

— Прекрасно. Теперь уже Зивар смог использовать её с пользой — при расшифровке заключённых в камень древних песен, молитв и проклятий. И он делал это, пока не умер, и лупа была положена ему на грудь, в саркофаг. Зивар намеревался провести века в склепе под общественным садом рядом с Нилом; место находится здесь, в Каире. И этот Зивар, видите ли, этот старый, мать его рабыню, Менелик, так привык разговаривать с мумиями, что ввиду ухудшения зрения не придумал ничего лучше, чем отправиться в загробный мир с лупой в руке. Чтобы не упуская деталей разглядеть вечность. Вот что он сделал, и теперь у него на груди лежит превосходное и волнующее воображение устройство, данное ему давным-давно его старым другом Стронгбоу, а изготовленное большим другом их обоих, превосходным мастером-оптиком по имени Коэн… вашим прадедом.

Коэн улыбнулся.

— Превосходное и волнующее? — переспросил он. — Вы выбрали весьма необычные эпитеты для описания увеличительного стекла.

— Так и есть, — сказал Джо. — Это увеличительное стекло превосходно, его сделал таким ваш прадед. И ботаник-энциклопедист, святой человек Стронгбоу, и чёрный бывший раб, ставший археологом, Менелик Зивар. Все три великих друга ковырялись вилкой во времени, так сказать, чтобы насладиться результатом — ирландским рагу из истории; хотя ни один из них ирландцем не был.

— Но вы ведь ирландец, не так ли, мистер Гюльбенкян?

— Это верно, и в некоторых вещах моё происхождение не сказывается, в других же — совсем наоборот. Погода влияет на ирландцев, как старая рана. Когда на дворе темнеет, начинаешь чувствовать скованность у основания черепа; довольно скоро она подкрадывается к глазам, наползает на мозг. И единственным способом остановить приближающийся паралич…

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Не хочу говорить «нет», раз уж вы об этом вспомнили.

Коэн полез в шкаф и достал бутылку и стакан.

— Арак пьёте?

— Благодарю. Может, перейдём на «ты»?

Коэн налил и оставил бутылку на столе рядом с Джо.

— Давай, ирландец Гульбенкян, — пробормотал он. — Это звучит.

Джо пригубил половину стакана, и лицо его разгладилось.

— Ты так думаешь? Тем не менее, мне гораздо приятнее мечтать, чем для воплощения мечты что-то делать.

— Как и большинству, полагаю. Значит, на самом деле тебе не нужны благотворительные взносы для армянских беженцев из Малой Азии?

— Ну, в долгосрочной перспективе могут понадобиться. Но я признаю, что это была небольшая уловка. «Крышка», как говорит Лиффи. По его словам, секретные агенты всегда используют то или иное прикрытие, маску. Опять же, как и большинство людей…

Но мы отвлеклись. Стронгбоу, старина Менелик, твой прадед Коэн. Они составляли замечательный триумвират, когда были молоды. Когда они были примерно твоего возраста, должно быть.

Джо снова отхлебнул, искоса глядя на собеседника.

— В те дни, — продолжил он свой рассказ, — эти трое друзей каждое воскресенье приходят днём в арабский ресторан, который выбрали для себя на берегу Нила, и пируют там на террасе над рекой. Едят и пьют, а потом — просто пьют. И делятся наполеоновскими планами на будущее. А когда день подходит к концу, и они в стельку пьяны, они через перила террасы сигают в реку, чтобы, рыгая и пузырясь, дрейфовать с довольной улыбкой на мордах.

Молодые боги Нила наслаждаются последними лучами солнца, так сказать…

Длинные тонкие пальцы Коэна рисовали в воздухе виньетки. Он улыбнулся и покачал головой.

— Извините, но вы, должно быть, ошиблись, мистер Гульбенкян. Вы, должно быть, имеете в виду других троих мужчин, потому что я точно знаю, что мой прадед по воскресеньям обедал дома. Это семейная традиция.

* * *

— Правильно, — сказал Джо, — он никогда не делал ВСЕГО, мною описанного, однако:

Коэн всё-таки сидит с друзьями в ресторане, но, уже будучи семьянином, он проводит там только полдня, а затем идёт домой. Обедать со своей молодой женой и маленьким сыном, как ты и сказал. После обеда предлагает жене прогуляться у реки. И в ходе этой приятной прогулки они видят фелюку с готовым прокатить их лодочником, и сын просит и Коэн соглашается и вся семья поднимается на борт.

Вечер.

И это просто случайность, что Коэн слышит отрыжку плывущих по великой реке своих мертвецки пьяных друзей Стронгбоу и Зивара. И Коэну удаётся выловить их из воды, и он укладывает их проспаться на палубе. А если бы Коэн не сделал этого, то Стронгбоу и Зивар могли бы плыть дальше по Нилу и выйти в море и навсегда потеряться в истории, что было бы потерей для всех нас.

Вот так проходили те воскресенья.

И это была воскресная роль Коэна, важная, потому что без него те двое не увидели бы понедельник…

Он был хорошим семьянином, пробормотал правнук.

— О, он определенно был таким, — сказал Джо, — как и все мужчины клана каирских Коэнов. И благочестивый путь привёл его к роли патриарха своего клана, и сделал очень богатым человеком. И это после того, как его одно время считали сумасшедшим из-за его снов.

Однажды ночью ему приснились два загадочных сна: первый — выходящие из Нила семь жирных коров, съедаемых семью тощими, которые вышли следом; а следующий сон — семь полных колосьев пшеницы, пожираемых семью тощими колосьями.

Коэн улыбнулся, расслабляясь.

— Слышу ли я эхо из Библии?

— Так и есть, в те дни божественные послания частенько дублировались. Твой прадед хорошо знал Книгу и египетскую историю своего народа и ему не нужен был пророк, чтобы разъяснить сны. Итак, на следующее утро этот Коэн отправился на поля Египта, чтобы купить зерно. Видишь ли, он решил от шлифовальных кругов перейти к жерновам.

Коэн изобразил пальцами какую-то фигу, а на лице его появилось удивлённое выражение.

— Правда-правда, — продолжил Джо. — А в те годы в Египте были хорошие урожаи, зерна хватало, и вот, этот Коэн всё глубже и глубже залезал в долги, чтобы скупить всё что мог. И он продолжал делать это в течение семи лет, и, естественно, у людей вошло в привычку называть его «Очумелый Коэн», потому что кто станет поступать так как он в здравом уме?

Очевидно, никто. Очевидно, только подопечный Бога, принимающий послания из эфира.

Итак, «Очумелый Коэн» продолжал маниакально скупать зерно, ни на минуту не забывая о своих снах. И вот, о чудо, в Египте внезапно произошёл ужасный поворот к неурожаям, которые не прекращались целых семь лет.

И в течение этих семи лет между Египтом и голодом стоял очумелый Коэн.

Джо откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— Похоже, он таки был избранным.

Я закругляюсь…

Сохраняя веру и помня о моём тёзке, он сколотил огромное состояние… благочестивый игрок. Твой прадед.

Коэн задумчиво кивнул.

— Тебя зовут Джозеф?

— Чаще всего Джо. Также я — О'Салливан Бир. Но пёстрых одежд, — как мой тёзка, — я не ношу.

Коэн снова кивнул.

— У тебя тоже одиннадцать братьев, Джо?

— Думаю, больше. Вернее, раньше было больше. За прошедшие годы часть из них, насколько я знаю, попадала с крыш домов в Новом Свете.

Коэн посмотрел на Джо и нарисовал в воздухе круг.

— Я не понимаю, какое отношение это имеет к нам сегодняшним.

— Сейчас объясню. Давай вспомним трёх молодых джентльменов из девятнадцатого века, близких друзей, которых звали Зивар, Коэн и Стронгбоу. Зивар был христианином, Коэн — иудеем, а Стронгбоу был на пути к тому, чтобы стать мусульманским святым. Итак, для этой части мира мы имеем что-то вроде представительного собрания.

Коэн засмеялся.

«Дружелюбный парень, — подумал Джо, — и пока всё хорошо».

Он добавлял в стакан арака, когда Коэн указал на разложенные в мастерской инструменты.

— Говорят ли эти инструменты о большом богатстве?

— Не говорят. Но я слышал каирскую поговорку, которая объясняет нынешнее положение вашей семьи: Немного безумия — опасная штука. Вспомни Коэнов… что мол сын старого сумасшедшего Коэна, который имел таки немного ума и был известен как «полоумный Коэн», потратил семейное состояние в компании друга по имени Ахмад и двух красивых молодых женщин, известных как «сёстры». Часть оставленного твоим прадедом состояния ушла на ипподромы и казино, а часть — на шампанское… Так что позже, когда твой отец достиг совершеннолетия, ему пришлось найти занятие, чтобы прокормить себя, и к какому ремеслу лучше обратиться, как не к тому, с которого Коэны начали свою бытность в Египте? Оптические линзы. Так что твой отец приехал в этот дом, где начинал ваш прадед и воскресил старую вывеску…

Из грязи в князи и обратно в течение четырех поколений и более чем века.

Коэн улыбнулся, открывая серебряный портсигар. Он предложил его Джо, который взял сигарету и зажег спичку для них обоих.

— Ты тоже странствующий ирландский историк, Джо?

— Меня больше интересует настоящее, так что давай продолжим историю и представим твоего отца молодым человеком.

В то время, перед Первой мировой войной, старый Менелик Зивар живёт в склепе под сквером рядом с Нилом. По воскресеньям он принимает там гостьей. И так как о старом Менелике мало кто слышал, мы не должны удивляться, что большинство приходивших на чай были детьми бывших друзей.

Коэн слегка нахмурился.

— Так, например, — сказал Джо, — приходил внук его старого друга, твой отец. И сын другого старого друга — драгомана по имени Ахмад, также Ахмад. И сын еврейской пастушки и великого исследователя Стронгбоу, молодой Стерн. И ещё приходили сёстры, старше других гостей и единственные, кто знал старого Менелика в расцвете лет.

Таков был внутренний круг, собиравшийся вокруг саркофага в воскресные дни перед Первой мировой войной.

Были и другие, кто заходил время от времени, но сегодня нам не нужно беспокоиться о них.

Коэн совсем перестал улыбаться, но сохранял самообладание. Джо восхищался им. «Влияние Стерна, — подумал Джо. — Несомненно, я абсолютно прав. Какой я умный».

— И после того, как друзья допивали чай, — Джо продолжал, — они доставали музыкальные инструменты и готовились к еженедельному концерту, который был так дорог сердцу старого Менелика. Ибо, как говаривала та мудрая живая мумия в своей пятитысячелетней могиле: «Я бы не хотел провести загробную жизнь без музыки. Вечность просто свернётся без музыки. Изучите представление любого народа о великом запредельном, даже самое смутное, и в глубине смысла вы услышите звучание мелодии…»

Итак, Стерн настраивал свою скрипку, а затем, чтобы привлечь всеобщее внимание, стучал по саркофагу ключом Морзе. И старый Менелик был в предвкушении музыки, и она воспаряла от скрипки… И присоединялись и Ахмад, и твой отец, и сёстры… твой отец вдумчиво играл на гобое, который мы сейчас видим здесь отдыхающим на стене.

Джо помолчал.

— Но у твоего отца не было шанса научить тебя играть, не так ли, Дэвид?

— Не было, — буркнул Коэн. — Не терплю музицирование.

* * *

Джо отхлебнул арака. Коэн был по-прежнему спокоен, и его спокойствие напоминало Джо о Стерне. И в самом деле, с того самого момента, как Джо вошёл в дом, он почувствовал невидимое воодушевляющее присутствие Стерна. Это означало, что Стерна здесь любили и заботились о нём, и Джо был благодарен за это. Но чтобы Коэн заговорил о Стерне, Джо нужно было вызвать его доверие, а это было нелегко, потому что Коэн никогда не сказал бы ничего, что могло бы навредить Стерну. Джо был в этом уверен, и это только усиливало его уважение к Коэну.

«Что ж, — подумал он, — я установил все возможные связи с прошлым, и теперь мне осталось только молиться, чтобы он хоть что-нибудь рассказал».

Джо потянулся к цилиндрическому кожаному футляру, расстегнул молнию, достал подзорную трубу Ахмада и раздвинул её на всю длину.

Коэн озадаченно уставился на подзорную трубу, а затем на Джо.

* * *

— И теперь, — сказал Джо, — мы подошли к другому превосходному устройству, также изготовленному здесь, в «Оптике Коэна».

Устройству для увеличения или уменьшения, а также полезному для рассматривания сути вещей… Я надеюсь, сработает.

Джо приставил к глазу неправильный конец подзорной трубы. И посмотрел на Коэна.

— Вот таким образом мир выглядит исключительно чистым и опрятным. Ты когда-нибудь задумывался, почему?

— Почему? — спросил Коэн.

— Потому что маленькая кучка выглядит опрятно. Вот почему мы так стараемся уменьшить количество вещей, поместить их в категории и дать им ярлыки — чтобы мы могли притвориться, что знаем их, и они нас не потревожат. Привести в порядок… Это успокаивает нас, естественно, ведь кто захочет вечно жить среди хаоса?… Ну, на самом деле не так долго, потому что мы не отвечаем за всё и не можем понять всё на свете. Мы играем в маленькую игру; как, бывает, дети выстраивают свои игрушки и дают каждой имя и сообщают игрушкам, что они собой представляют и почему… и мы притворяемся, что можем делать так с жизнью, выстраивая по-своему усмотрению людей и говоря себе, что они делают, и называем это историей.

Мы упорядочиваем хаос, когда раздаём имена.

Джо опустил подзорную трубу.

— Знаешь что, Дэвид?

— Что?

— Жизнь совсем не такая. У нас не получится повесить бирку на Стерна и оценить его дела. Десять или двадцать противоречивых прилагательных, возможно, опишут все его стороны, но насколько это поможет нам определить его сущность?

Джо покачал головой.

— Правда Стерна так же сложна и хаотична, как и сама жизнь. И он человек, и он собрался умереть.

* * *

Джо погладил подзорную трубу.

— Хорошее качество изготовления. Сделана твоим отцом для его друга Ахмада. Того самого Ахмада, который сейчас служит портье в библейских руинах под названием «Отель Вавилон».

Коэн в замешательстве и неуверенности смотрел на подзорную трубу.

— Но почему? …?

— Ты имеешь в виду, почему твой отец сделал это для Ахмада? Да потому что в те дни Ахмад был королём бульваров, а королю полагается присматривать за своим королевством. Конечно, в то время подзорная труба была шуткой, зато теперь Ахмад, поднимаясь в субботу вечером на крышу отеля «Вавилон», использует её чтобы искать свой потерянный город. Как евреи стремятся восстановить потерянную родину.

Коэн опустил глаза. Джо заговорил очень тихо.

— Твой отец погиб во время Первой мировой, я знаю. И знаю, что он служил в британской армии. Палестинская кампания?

— Да, — прошептал Коэн.

— Значит, молодым. Примерно твоего возраста?

— Да. Это был странный несчастный случай. Турки уступали Иерусалим британцам без боя, но скрывавшийся в горах турецкий дезертир зачем-то выстрелил в отца. Один выстрел, потом он бросил винтовку и сдался. Неграмотный человек, крестьянин. Он не знал, что его армия уже покинула город.

— Твой отец и Стерн были одного возраста?

— Да.

— И после этого Стерн позаботился о твоем воспитании, да?

Коэн поднял глаза и посмотрел на Джо.

— Как ты догадался?

— Потому что именно так поступил бы Стерн. Это путь Стерна.

Коэн опустил глаза и с большим чувством произнёс:

— Если бы не он! Он поддерживал мою мать и дал нам возможность сохранить «Оптику Коэнов», а потом, когда моя мать умерла, он заботился об Анне и моём образовании… обо всём.

Коэн взял серебряный портсигар.

— Это принадлежало моему отцу. Стерн передал его мне, ещё когда я был ребёнком. Я не знаю, как Стерну удалось его восстановить.

Коэн протянул Джо вещицу, гравированную вязью некой надписи.

— Это был подарок от Стерна моему отцу в день его зачисления в университет. Ты читаешь на иврите?

— Нет, но это я могу прочесть. «Жизнь», или имя твоего отца — «Khayim». Или то и другое.

Коэн забрал портсигар и с беспокойством посмотрел на Джо.

— Наверное, пора сказать мне, зачем ты здесь?

— Да, пора, — сказал Джо, — только вот думаю, что придётся начать с самого начала.

Итак, я был намного моложе тебя когда мы со Стерном впервые встретились в мифическом городе.

Коэн улыбнулся.

— Где, говоришь, ты встретил Стерна?

Джо кивнул.

— Ты не ослышался. Я встретил его в мифическом городе.

Джо тоже растянул губы в очаровывающей улыбке пьяной лягушки.

— А теперь, как ребёнок со своими игрушками, давай дадим ему имя? Назовём его… Иерусалим.

* * *

Джо откинулся на спинку стула и отхлебнул из стакана, давая Коэну время осмыслить сказанное. Коэн опёрся локтями о стол, утвердил подбородок в ладонях и глубоко задумался.

«Он мне нравится, — подумал Джо, узнавая в собеседнике мелочи, которые напоминали ему Стерна. — Он мне нравится, и почему бы и нет, он мог бы быть сыном Стерна».

Наконец Коэн шевельнулся.

— Он был здесь вчера. Почему бы тебе не связаться с ним? Поговорить напрямую?

— Ты берёшься это устроить?

— Да, есть способ оставить ему сообщение, и он свяжется со мной в течение двадцати четырёх часов. Это достаточно быстро?

— Может и так, — сказал Джо, — но я не уверен, что это так. Ты же знаешь, каков Стерн. Если я поговорю с ним сейчас, он, вероятно, поблагодарит за информацию, а потом, — не желая втягивать в неприятности, — встанет и уйдёт. Если я не смогу показать ему, что уже в игре, он не захочет делиться своими проблемами.

— Ты доверяешь этому человеку, Блетчли? — спросил Коэн.

— Он делает свою работу. Сейчас его бизнес — Стерн.

— Но ты не знаешь, какая часть работы Стерна его интересует.

— Верно, — сказал Джо. — Всё, что я точно знаю, так это то, что Блетчли смертельно боится чего-то, что знает Стерн, или чего-то, — хрен редьки не слаще, — что может знать Стерн.

— Стерн работал с монахами… Но почему возникли какие-то подозрения? Что их спровоцировало?

Джо пожал плечами.

— Неважно. Блетчли не собирается объяснять мне, почему повёл бизнес против Стерна, и Стерн мне этого тоже, наверняка, не скажет. Так что я должен выяснить это сам.

— Но что нужно Блетчли? — спросил Коэн. — Может, это как-то связано с работой Стерна для Еврейского агентства?

Джо отрицательно покачал головой.

— Не Палестина и не Еврейское агентство. Основная забота Британии — война, значит это как-то связано с немцами.

Давай рассмотрим польскую историю Стерна.

Коэн выглядел озадаченным.

— Ты имеешь в виду, как раз перед началом войны?

— Да. Полагаю, ты знаешь, что он сбежал из тюрьмы в Дамаске, чтобы попасть в Польшу, но знаешь ли ты, что побег едва не стоил ему жизни?

— Нет. Я понятия не имел, что это было настолько опасно.

— Было. Разве ты не заметил разодранный большой палец на руке?

— Да конечно, но это был несчастный случай. Он объяснил мне, как его угораздило, но я точно не помню…

— Не случай, — сказал Джо. — Он сделал это, выбираясь из тюрьмы, притом что в течение двадцати четырех часов его должны были и так освободить. Он когда-нибудь говорил с тобой о поездке в Польшу? Почему он так отчаянно торопился?

Коэн нахмурился.

— Всё, что я помню, это то, что он был очень взволнован.

— Взволнован?

— Ну, да. Как будто он сподобился принять участие в чём-то очень важном, как будто там произошёл некий бесценный прорыв. Ты же знаешь, как «хвастлив» Стерн. Он чуть проговорился только потому, что едва мог сдержать своё волнение. Я помню, как Анна сказала, что чудесно видеть его прежним. Таким жизнерадостным и беззаботным, таким восторженным. Мы всегда помнили его таким, каким он был раньше.

— Раньше?

— До того, как на него обрушились перемены последних лет, до того, как всё стало так давить на него.

«Ах да, — подумал Джо, — когда Стерн был буйным и беззаботным. Как прежде…»

И собственные воспоминания увлекли Джо сквозь прошедшие годы.

* * *

Конечно, не только Стерн изменился с тех пор, как Дэвид и Анна были моложе. Сами они выросли и научились видеть глубже, чувствовать сложность Стерна и видеть противоречия в том, что он делал.

В детстве они видели только доброту и любовь Стерна. Думать не думали о его переездах по съёмным углам с одиноким потрёпанным чемоданом, связанном куском старой верёвки; чемоданом, в котором хранилось всё, что у него было своего в этом мире. В детстве они знали совсем другого Стерна.

Как и собственный сын Джо, Бернини. Когда Джо виделся с ним в Нью-Йорке, Бернини много говорил о Стерне, особенно дорожа детскими воспоминаниями…

— Стерн? — Бернини восторженно улыбнулся. — О! Большой и всегда весёлый медведь. Помню, как мы ходили встречать его корабль в Пирее; трапы звенят, повсюду шум и путаница, люди носятся туда-сюда, и вдруг среди пассажиров появляется Стерн, смеётся и шагает по трапу с руками, полными подарков, чудесных подарков отовсюду.

Безделушки, амулеты, благовония и — для Бернини — маленький костюм шейха, и Великая пирамида из строительных блоков, с секретными проходами и потайными сокровищницами. И редкие вина и деликатесы, и тонкий золотой браслет, который произвёл особое впечатление на Мод; она была так тронута его простотой.

А потом, после того как все подарки рассмотрены, Стерн открывает первую бутылку шампанского и начинает колдовать на кухне, и мы предвкушаем предстоящий пир, традиционный в ночь его прибытия пир. И дом наполнен смехом и восхитительными ароматами специй со всех стран Средиземноморья.

Бернини счастливо улыбнулся.

— Пиры Стерна! Говорят, с похожим размахом в прежние времена русские встречали Новый Год, пока там у них не ввели столь долгие праздники, что самый смак запаха мандаринов стал успевать улетучиваться…

Да. И пир продолжается два или три дня, — только шампанское и деликатесы, — и дни летят один за другим… и вот Стерн уже машет нам рукой с палубы уходящего корабля и улыбается, как всегда… смеётся, как всегда.

Это Бернини запомнил. Он не знал, о чём поздними ночами при свечах в узком саду у моря разговаривали Стерн и Мод. Не подозревал, что Стерн снова растратил все свои деньги…

Стерн?

О да, Бернини знал Стерна. Он был большим жизнерадостным человеком, чьё появление всегда означало игрушки, пиры и, прежде всего, волшебство. Изысканную магию бесконечных сказок о чудесах, которые ребёнок может однажды встретить и даже сотворить сам… так что Джо не удивился тому, каким Коэн и его сестра помнили Стерна своего детства, когда Стерн ещё не помрачнел под тяжестью своего бремени. Ведь Стерн всегда старался скрыть тёмные уголки своего сердца, и маленькие Дэвид и Анна не подозревали, что у него на душе. Но теперь, в последние несколько лет, они начали это видеть…

* * *

Джо поднял глаза.

— Бесценно, говоришь? Стерн вёл себя так, будто добился в Польше какого-то бесценного прорыва? Но есть только одна вещь, которую Стерн считает бесценной. Жизнь. Только это.

— Да, — пробормотал погружённый в свои мысли Коэн.

— А что ещё ты помнишь о его поездке в Польшу? «Пырский лес» что-то тебе говорит? Место, известное как «дом в лесу», недалеко от Варшавы?

— Извини. Ничего.

— Ладно, давай пока отложим Польшу в сторону. Давай поговорим о кодах.

— Коды? — Коэн насторожился.

— Да, коды. Или это запретная тема?

— Нет-нет, — ответил Коэн, возможно, слишком быстро.

Джо кивнул, вспомнив опасения Ахмада, что Стерн, — потому что у него нет больше сил продолжать своё дело, — может начать трепать языком направо-налево, зная, что рано или поздно это обязательно его убьёт.

— Ну что ж, — сказал Джо, — видишь ли, я уже знаю, что Стерн в последнее время много говорит о кодах, но я также знаю, что он всегда был очарован ими, и что существует много их разновидностей, не так ли? Коды, шифры, правила, ритуалы.

Кодексы права и поведения, кодексы, применимые к тайным метОдам мышления, и так далее. Можно даже ожидать, что под поверхностью вещей мы тоже найдём некие коды.

И некоторые коды кажутся настолько универсальными, что мы готовы вырезать их в камне, в то время как другие настолько неясны, что их не передашь словами. Таковы личные кодексы, о существовании которых мы можем даже не знать, потому что большую часть времени нам и не нужно знать. Потому что большинство из нас может прожить всю свою жизнь без столкновения с некоторыми ситуациями…

Коэн беспокойно пошевелился.

— Что за ситуации?

— О, я не знаю. Что-то экстремальное; скажем, что-то большее, чем просто двусмысленное. Что-то, выходящее за рамки добра и зла в своего рода ничейную страну морали, где нет ощутимой разницы между «хорошо» и «плохо», или «ужасно» и «не так уж и страшно»; где человек остаётся в компании внутреннего, глубинного себя.

Коэн нетерпеливо пошевелился.

— Это слишком абстрактно, я не понимаю, что ты пытаешься сказать. Можешь уточнить?

Джо кивнул.

— Думаю, что могу, постараюсь. Наверное, мне самому не хочется представлять себе такое Богом забытое место, потому что оно меня пугает; и это правда, Дэвид. Иногда мне не нравится вспоминать, где я был…

Джо прервался. Коэн беспокойно раскачивался взад и вперёд. Но Джо знал, что должен продолжать, и избежать этого было невозможно.

— Я постараюсь быть более конкретным, Дэвид. Представь, что твой личный код основан на благоговении перед жизнью. Никогда не причинять вреда и не приставать к людям со своим вИдением и, конечно же, право принимать жизнь оставлять женщинам. Но когда вдруг наступит момент, что если ты прикажешь кого-то убить, то многие спасутся. Что ты сделаешь?

— Прикажу, — сказал Коэн с облегчением. — Но разве речь не о войне? какая-нибудь войне? Почему ты говоришь об этом и мучаешься из-за этого? Разве сейчас мужчины каждодневно не принимают такие решения в песках к западу отсюда? В Европе? По всему миру?

— Да. Да поможет нам Бог. Но что делать, если ситуация вроде такая же, да не совсем? Что делать, если ты остался один на один с девочкой, увечной и умирающей, и нет никакой надежды на её спасение и её боль невыносима, и она шепчет: «пожалуйста», и есть нож и ничего другого в мире, потому что мира нет, и ты взял в руки нож и откинул ей голову, а её горло перед тобой уязвимо, как и любая жизнь, а жизнь это… Ты сделаешь? да поможет нам Бог. А?

Коэн, возможно, закричал бы, если бы Джо вдруг не вздрогнул, не застонал и в диком резком движении не сжал кулаки. На какое-то мгновение Джо показался совершенно измученным и неспособным продолжать. Коэн поёрзал в кресле, посмотрел на пол.

— Это ужасно, — прошептал он, — ужасно. Как можно ответить на такой вопрос? Нечестно говорить об этом абстрактно. — Коэн поправил прядь волос. — Слишком абстрактно. Идёт мировая война и страдания неисчислимы и мы все это знаем, так в чем же смысл? Этот разговор о маленькой девочке…

Внезапно он что-то почувствовал, поднял глаза и увидел, что Джо пристально смотрит на него.

— Правильно, — мягко сказал Джо. — В этом мире не так много людей, у которых есть вера Стерна. И это была огненная ночь на краю света, когда я видел, как он взял тот нож двадцать лет назад в Смирне. Ночь смерти и криков и Стерн был один и я был один и маленькая девочка лежала между нами и у меня не было сил прикоснуться к этому ножу и я бы не стал сегодня. Во многом мне далеко до Стерна, как и тебе, как и большинству. И об этом больше нечего сказать…

У Джо на лице дёрнулась мышца. Он отвёл взгляд и опустил глаза.

Теперь он казался спокойнее, но зато Коэн дрожал. Никогда прежде Коэн не видел ничего похожего на то, что сейчас увидел в глазах Джо и услышал в его голосе, — проявление чуждого Мира, о существовании которого он не хотел даже знать. И когда Коэн сидел и смотрел на незваного гостя, его вдруг поразило, каким маленьким был Джо.

Он не думал об этом раньше, потому что Джо произвёл на него впечатление. Но Коэн заметил это сейчас, и ему это показалось странным… такой маленький худой человек, даже хрупкий на вид.

Джо сидел тихо, уставившись в пол. Потом медленно поднял глаза.

* * *

— Коды, — сказал Джо. — Возьмём Роммеля. Его называют «Пустынный Лис» из-за того, что он предвидит каждое движение британцев. У него нет и половины британских сил, но каким-то образом ему постоянно удаётся собрать броню в нужном месте в нужное время. А действительно ли он так умён?

Или кто-то читает для него британские коды?

Коэн пошатнулся, потрясённый.

— О чем ты сейчас говоришь?

— Коды. Может, что-то под названием «Чёрный код»? Но подожди, пойдём шаг за шагом. Давай на минуту предположим, что Стерн считает победу союзников неизбежной.

— Бабушка Сара надвое сказала, — ляпнул Коэн.

— Я знаю, но давай предположим, что Стерн по каким-то причинам смотрит на это так. Например, он может считать, что гитлеровские армии погибнут в России, как это сделали наполеоновские. Потому что американцы неизбежно вступят в войну против стран Оси. Или, проще говоря, потому что Стерн не верит, что зверь внутри нас может победить. Потому что он верит в Святой Город и его вера непоколебима.

— Стой, — прошипел Коэн.

— Нет, подожди, медленно. Стерн мог бы так думать. И если перед войной он был уверен, что Гитлер проиграет, тогда давай сделаем ещё один шаг и скажем…

— Стерн еврей, — крикнул Коэн. — Его мать еврейка и он еврей и нацисты убивают тысячи евреев.

— И тогда, предположим, есть способ, — продолжал Джо спокойно, — спасти большое количество евреев, дав немцам что-то взамен…

Коэн вскочил на ноги.

— Способ, — прошептал Джо, — чтобы эти тысячи и тысячи евреев не стали… миллионами.

Коэн уставился на Джо, сложив руки на груди.

— Миллионы? Миллионы? Да ты сошёл с ума! О чём ты вообще говоришь? Нацисты — стая зверей с безумным вожаком, но страна — это Германия. Целая Германия! Моя семья оттуда, они жили там веками. Нацисты — монстры, но немцы не варвары. Они не монголы, и сейчас не тринадцатый век.

— Верно, двадцатый, и немцы методичны, трудолюбивы и аккуратны. Они хорошо организовываются, усердно работают, уделяют внимание деталям, ведут тщательный учёт. Это не монгольские орды.

Вены на шее Коэна вздулись.

— И что?

— И поэтому я должен узнать о Стерне и «Чёрном коде», — тихо сказал Джо, опустив голову.

— Убирайся! — взвизгнул Коэн.

А потом он наклонился, схватил подзорную трубу и взмахнул ею.

Удар пришёлся Джо по башке и сбил его со стула. Он рухнул на пол, опрокинув поднос с линзами, отчего вокруг вдребезги билось стекло. Джо упал лицом вниз.

Он вытянул руку и, порезав её об осколки, неуклюже поднялся на четвереньки. В голове послышался рёв, и боль стала сильнее и глубже. Он задохнулся, выплевывая кровь. Вслепую протянул руку, ухватился за верстак и кое-как поднялся на ноги. В глазах было темно. Покачиваясь, задыхаясь и кашляя кровью Джо попытался оглядеться и разглядел-таки рядом смутное пятно высокой фигуры. Чужая рука вывернула руку Джо, сунула ему под мышку подзорную трубу, и толкнула через всю комнату.

Джо хромал, шатался, натыкался на разные предметы. Острый металлический угол врезался ему в бедро, и раздались новые «бздынь-бздынь-бздынь». Джо ударился головой о дверь и тяжело повис на ней.

Коэн через другую дверь что-то говорил своей сестре. Джо нашёл дверную ручку, повернул её и, пошатываясь, вышел в тёмный коридор, где чуть не упал. Он поймал себя, нащупал стену, прислонился к прохладным камням и прижался лбом, стараясь восстановить дыхание.

Кто-то вошёл в коридор вслед за ним и закрыл за собой дверь мастерской. Джо коснулась рука, и голос Анны прошептал:

— Теперь всё в порядке, Я помогу вам. Идёмте.

Джо позволил вести себя по тёмному коридору. И когда они доскреблись до двери на улицу, Анна придвинулась ближе. Казалось, хотела что-то сказать.

— Говори в правое ухо, — пробормотал Джо. — Оно над правым плечом.

Ухо ощутило тёплое дыхание.

— Простите его, — прошептала она. — У моего брата много забот, он постоянно «на-взводе», а Стерн нам как отец. Возможно, вы могли бы вернуться завтра.

— Нет. Это ничего не изменит.

— Похоже, — согласилась она. — Я слушала и слышала, что вы сказали. И думаю, вы ошибаетесь насчёт Стерна, но я также думаю, что вы хотите ему помочь.

Она колебалась.

— Тут дело такое, — прошептал Джо, — если правду не узнаю я, её придут искать другие, а им будет наплевать на Стерна.

«О, скажи, — внутренне взмолился Джо, — Боже, скажи наконец».

Джо покачнулся и прислонился к стене.

— Пожалуйста, послушай меня, Анна. Я знаю, что Стерн был вам обоим как отец, и то, что я сказал, для вас немыслимо. Но посмотрите на нацистов. Я понимаю, что и ты, и твой брат слишком молоды, чтобы принять такое. И это не то, что любой здравомыслящий человек хотел бы когда-либо слышать, да поможет нам Бог…

Джо в отчаянии протянул руку и схватил её за руку.

— Но послушай меня ради Стерна, Анна, потому что он скоро умрёт. В человеческой душе есть глубины за гранью воображения, и хотя ты думаешь, что знаешь Стерна — ты знаешь его с одной стороны. А он сложнее, я-то знаю, я видел… И да, он может обменять свою душу, и может быть уже сделал это. Боже, помилуй…

— Пожалуйста, попытайтесь успокоиться, — прошептала она.

— Я пытаюсь, я… Просто я ни хрена не вижу и не слышу и в голове гудит и вокруг темень. И, знаешь, я боюсь… боюсь…

Он ослабил хватку на её руке, но не отпустил.

— Анна? Прости меня за то, что я говорю такие вещи. Мне жаль, что я должен был сказать их, но Стерн такой, какой есть… Анна? Боюсь, Стерн разваливается на части, и я хочу узнать правду о нём. Хоть какую-то мелочь, Анна, просто что-то, чтобы продолжать, пока ещё есть время. Молю…

Когда заскрипел засов входной двери, Джо зарыдал.

И напоследок услышал:

— При мне он никогда ничего не говорил о Чёрном коде, но когда мы втроём завтракали несколько недель назад он кое-что сказал. Стерн был в хорошем настроении, мой брат как раз вышел из комнаты, а Стерн внезапно рассмеялся. Я сейчас вспомнила его замечание, оно тогда показалось мне странным.…

— Да?

— Он сказал, что Роммель, должно быть, тоже сейчас наслаждается завтраком со своими дружками. Сначала я думала, что слышала слово «жучки», и подумала про скорпионов, но сейчас до меня дошло что это было не так. Это всё-таки были «дружки». Он не объяснил, и я не знаю, что это значит, но может это приведёт вас к чему-то. Американский военный атташе в Каире — полковник Джад.[54]

— И?

— Дэвид не слышал этого.

Пожалуйста, постарайтесь помочь Стерну, постарайтесь помочь ему. До свидания.

У Джо не было времени поблагодарить её. Анна напоследок сжала его руку, дверь за ним закрылась и он остался один на один с ночным городом.

— 14.1 —

Блетчли

Блетчли пытался изобразить озабоченность и сочувствие. Нижняя губа по-верблюжьи уползла на-сторону, а единственный глаз гротескно выпучился.

«Циклоп, как есть циклоп. А только что была этакая обеспокоенная камбала», — по-христиански смиренно подумал Джо.

Мимика полумёртвого лица Блетчли выражала эмоции наизнанку, и заинтересованная озабоченность выглядела презрительной ухмылкой.

Неудивительно, что маленькие дети бежали от него. Неудивительно, что незнакомцы в ужасе отводили глаза. Под маской Франкенштейна мог быть пушистый зайчик, но как разъяснить это каждому встречному-поперечному? Поэтому Блетчли улыбался миру как получалось, и мир стабильно его отторгал.

Блетчли смотрел на забинтованное ухо Джо.

— Вы их разглядели?

— Нет, — сказал Джо. — Обычные ночные грабители, полагаю. Я даже не знаю, сколько их было.

Блетчли вздохнул.

— Пожалуйста, не шарахайтесь ночью по пустынным переулкам. Если вам нужно выйти на прогулку, оставайтесь в районе где есть какая-то жизнь, где ходят патрули. Нет никакого смысла так рисковать.

Блетчли достал платок, сдвинул повязку и принялся отирать пустую слезящуюся глазницу. Пока он это делал, Джо думал про вылизывающегося, пытаясь блюсти презентабельный вид, израненного в битвах за любовь старого кота. Конечно, Блетчли был ещё не стар. Он просто производил такое впечатление из-за увечий.

— Я не подумал о том, что выгляжу преуспевающим, — сказал Джо.

Блетчли глянул поверх платка и увидел, что Джо улыбается, насмехаясь над собой. Он тоже, хрюкая как Сандра Буллок, хохотнул.

— Ну, для европейца вы не выглядите таким уж преуспевающим. Но процветание относительно, не так ли? Для местных бандитов вы — желанная добыча, хоть что-то.

Теперь, помимо Ван-Гога, вы начали походить на всех нас.

Блетчли продолжил громко хрюкать. Джо улыбнулся.

— Я? Как это так?

— Ухо, — сказал Блетчли. — Из-за бинтов кажется, что его не хватает. Возможно, вы не слишком хорошо помните вашу встречу с Уотли в Монастыре, но у Уотли только одна рука.

— Да? Отчётливо я не помню. Однорукий Уотли, — вы говорите, — И помнят люди, что некогда это был самый опасный гайнфайнтер Запада? Это звучит как одна из песен Лиффи.

Блетчли зевнул.

— Это странно, если подумать, но у каждого монаха какой-нибудь части тела да не хватает. Калеки, все как один.

Джо разжмурил глаза и склонил голову набок, в ухе звенело.

— Правда? Как вы думаете, может существует какой-то секретный циркуляр, предписывающий что имеющий увечье годится для разведки — Intelligence Service?

Блетчли фыркнул.

— За одного битого двух небитых дают? Может, вы и правы, я раньше об этом не думал.[55]

Блетчли поправил повязку и убрал платок. Лицо его исказило презрение.

«Не ссы, шпион. Он так выражает беспокойство», — напомнил себе Джо.

— Наверное, мы должны показать вас врачу?

— Не стоит беспокоиться, — сказал Джо. — Ничего особенного, а Ахмад, похоже, хорошо разбирается в бинтах.

— Да, работник недооценённых талантов. Насколько я помню, войну он прошёл волонтёром-медбратом; прошлую войну, не эту. В основном за рулём «Скорой помощи». По-видимому, это подходило человеку с литературными наклонностями.

— С такими как у Ахмада? больше подошла бы гражданская война в Испании, — сказал Джо. — Вы когда-нибудь были в Испании?

Блетчли выглядел смущённо.

— Нет. Я всё лечился.

Джо, гримасничая, поскрёб ногтями сквозь бинты.

— Чешется, зараза, — сказал он.

Блетчли и Джо, как обычно, сидели в маленькой подвальной комнате на дальней стороне заднего двора отеля «Вавилон». Низкий потолок, одинокая лампочка, электроплитка, чайник, заварник и две помятые металлические чашки. Как всегда, у Блетчли под локтем лежала газета, а на дворе стояла ночь — привычное для монахов время конспиративных встреч.

— Что нового, чего нет в газетах? — спросил Джо.

— Ничего хорошего, — сказал Блетчли. — Катастрофы следуют одна за другой. Бир-Хашайм захвачен, удерживавшие его части Свободной Франции и Еврейской бригады разбиты[56], и теперь похоже, что Роммель сможет изолировать Тобрук. Мы должны попытаться удержать линию фронта в Эль-Аламейне.

— А Тобрук, если придётся, выдержит осаду?

— В прошлом году это удавалось в течение семи месяцев. Сейчас вряд ли получится выдержать столько, но Роммель не должен этого знать.

Блетчли посмотрел на стол.

— Конечно, есть и другие вещи, которые он не должен знать, этот былинный египетский богатырь, Пустынный Лис.

— А линия Эль-Аламейна?

— Это зависит от нескольких факторов, но в основном от поставок расходных материалов. И наших, и их. Если у Роммеля хватит топлива для танков и он нас забодает, то мы затопим дельту Нила, потеряем Канал и эвакуируем всё, что сможем, в Палестину и Ирак.

Последствия немыслимы.

Джо взглянул на газету.

— Как насчет личных столбцов? Есть новости получше?

Лицо Блетчли исказилось пустотой, глаз расшаперился. Джо знал, что это выражение печали.

— Всё в порядке, Бобик сдох. О Бир-Хашайме прессе пока не сообщали, так что не трепите языком. О`кей?

— Угу.

Блетчли колебался.

— Мы пытались провести крупномасштабную операцию в тылу врага; задействовали парашютистов-десантников, диверсантов-подрывников. Хотели добраться до наиболее важных баз, которые используются для набегов на Мальту.

Абсолютный провал.

Они ждали нас… Поджидает нас, сволочь, вот так.

Блетчли тупо уставился на свою металлическую чашку, и провёл с Джо минуту молчания. Потом Джо продолжил доклад о проделанной работе, не упоминая Коэнов и не вдаваясь в подробности об откровениях Ахмада.

Блетчли слушал краем уха, перебивая; будто его больше интересовали впечатления Джо от старого Каира. Джо это казалось странным, но таковы были манеры Блетчли.

«Бес его поймёт, в какую сторону сейчас шевелятся его мозговые извилины за этой маской лица», — смирился Джо и заткнулся.

Блетчли двигал своей металлической чашкой, подталкивая её то на несколько дюймов в одну сторону, то на несколько дюймов в другую.

Скрежет чашки был единственным звуком в комнате.

«Спокойная ночь, — подумал Джо. — покров темноты, монах. Лампочка заменила свечу, газета — палимпсест… А люди всё те же».

— Вам не следует судить себя строго, — наконец сказал Блетчли. — В конце концов, вы пробыли в Египте чуть больше двух недель, а ваше задание сложное. Никто не ожидает результатов сразу, и две недели едва ли достаточное время, чтобы оглядеться вокруг.

Джо кивнул.

— Я знаю, но мне почему-то кажется, что я в Каире намного дольше. Наверное, из-за того места, где вы меня поселили…

Блетчли зло нахмурился. «Задумался, значит», — определил Джо.

— Это странное старое сооружение, — пробормотал Блетчли.

Он поднял глаза от чашки.

— У вас всё ещё чешется ухо?

— Да.

— Разве это не означает, что кто-то сейчас о тебе говорит?

— Надеюсь, что нет, — сказал Джо. — Я должен быть здесь неизвестным гостем. Негоциант А.О.Гульбенкян, проездом.

Блетчли продолжал хмуриться.

— Странное прикрытие, — сказал Джо. — Чья это вообще была идея?

— Две недели ничего не значат. — ответил Блетчли невпопад. — Не стоит слишком рано ожидать слишком многого.

«Зачем повторять? — задумался Джо. — О чём это он?! Роммель на пороге Египта, а Блетчли говорит, что ещё есть время. Это не имеет смысла; или он больше не беспокоится о Роммеле, читающем британские коды? Что изменилось, о чём я не знаю?»

Блетчли толкал свою чашку туда-сюда. Встреча, похоже, закончилась. Джо встал и задержался у стола.

— Ну, тогда я пойду своей дорогой?…

Он направился к лестнице. Блетчли смотрел в стол.

— Постойте, Джо, я могу найти вам другое жильё. Этот несчастный случай… здесь не лучшая часть города. Что вы на это скажете?

Джо пожал плечами.

— Не думаю, что это имеет значение. Останусь в «Вавилоне», но всё равно спасибо.

Джо поднялся по узкой лестнице и вышел в переулок. Позже он часто вспоминал тот тихий момент в маленьком голом подвале и беспокойство Блетчли, его вопросы о благополучии Джо и предложение другой комнаты в другом месте. Тогда это звучало как мелочь, но не имел ли Блетчли в виду нечто большее? Что-то гораздо более важное?

Может, прими Джо предложение о переезде, и это бы изменило и сохранило жизнь?

Две жизни? Три жизни?

* * *

Как только Джо шагнул в ночь, он услышал вдалеке грохот грузовиков — на дорогах за пределами города, за пирамидами, теснились всевозможные орудия, повозки и эвакуаторы, броневики и бесчисленные грузовики, битком набитые измученными спящими людьми. В Каир стремились раненые и отставшие от своих подразделений солдаты, ошмётки провальных походов в западную пустыню.

Звёздное небо над британским посольством, как над Сикстинской капеллой, закрывала дымовая клякса — посольские дьяки жгли документы.

Огромная толпа желающих убежать собралась перед британским консульством в надежде получить транзитные визы в Палестину.

Город будоражили слухи о том, что британский флот уже готовится уйти из Александрии в гавани Хайфы и Порт-Саида, чтобы спастись от наступающих танкистов Роммеля.

Отпечатки пальцев войны.

И по всему Каиру слышны шёпоты:

Скоро он сюда добёрется? Когда Его ждать?

* * *

Но Джо не думал о Роммеле. Джо занимал рассказ Блетчли о провале спецоперации в тылу врага. Потому что именно эта миссия должна была держать Стерна подальше от Каира в течение двух недель, а её крах означал очевидное возвращение Стерна. Если не учитывать возможную гибель, да?

Когда закончилась эта спецоперация? Несколько часов назад? Несколько дней назад?

В любом случае, Стерн должен был вернуться в Каир. И теперь все дела Стерна подошли к концу. Блетчли позаботится об этом. Блетчли, который несмотря на новости с фронта обрёл сейчас медитативное спокойствие. Так что у Джо оставалось очень мало времени. И, к сожалению, исход для Стерна будет одинаковым; без разницы — что там Джо успеет узнать.

Неизбежный конец для Стерна, конец таинственного плетения его многолетнего путешествия.

Джо вспомнил сегодняшнее предрассветное утро, когда Лиффи, пронервничав всю ночь за бутылкой, увидел его хромающим по Рю Клапсиус к отелю «Вавилон». Лиффи бросился на помощь.

— Что-то пошло не так?

— Да, получилось слегка через жопу. Не дыши на меня.

Лиффи вскрикнул. А когда узнал, что произошло, прикрыл таки рот ладонью.

— Это так непохоже на Дэвида.

Насилие. Это ужасно! Мы декларируем, что ненавидим насилие, а оно может захватить и нас.

И он схватил Джо за руку, и, обведя рукою весь мир, словно пророк из древности, который только что прозрел грядущее разрушение Иерусалима, изрёк:

— Что бы Стерн ни сделал ради всех нас, Джо, ты должен доказать, что это правильно. Даже не важно, будем ли мы единственные, кто узнает правду; да даже одного из нас будет достаточно.

Потому что у меня такое навязчивое чувство, что если Стерн не прав в том, что он сделал, то ни для кого не остаётся никакой надежды в этой чудовищной бесконечной войне.

— 15 —

Сёстры

— Цветы, — гремел Ахмад. — Цветы являются ключом к этим конкретным царственным дамам, поэтому вы должны с особой тщательностью выбрать запах. Милые старушки, сколько их знаю, всегда были бесстыдно сентиментальны.

Ахмад поднял голову и, обдумывая задачу, повёл носом.

— А ещё лучше, возьмите два букета, — сказал он Джо. — Пусть они близнецы, и им за девяносто лет, но это не значит, что они мирно ладят. Они всегда подъёбывали друг друга, и я подозреваю, что до сих пор конкурируют за внимание, особенно когда с визитом приходит незнакомый человек.

Если подумать, почему бы не доверить составление букетов мне? Хотя это было давно, я был знаком с их вкусами, а также с дизайном плавучего дома, который, насколько мне известно, остался неизменным по сегодняшний день. На рубеже веков я сам декорировал их жилище в стиле модерн; не помню точно, когда, но одна из сестёр, несомненно, помнит. Они делят память на двоих. В Каире бытовало даже популярное изречение, особенно любимое лодочниками:

«Не бойтесь, на Ниле ничто не может быть потеряно навсегда. То, что забывает Сфинкс, помнят сёстры».

Другими словами, всё вижу …всё слышу …а что и кому я скажу? В некотором роде, две этих старых дорогуши похожи на сам Нил — в тихом омуте…

Два букета.

В потемневший от времени плавучий дом, — некогда барку удовольствий а-ля Калигула, — где две древние крошечные близняшки живут воспоминаниями; промежуточная станция Джо в его поисках истины о Стерне.

Перспектива посещения Джо легендарных сёстер помогла Лиффи выйти из мрака апокалиптического настроения. И он с наслаждением взялся валять дурака, подбадривая Джо.

Ахмад, Лиффи и Джо встретились для тактического планирования похода к бабушкам в узком дворике позади отеля «Вавилон» на закате. И заодно поужинать среди ползучих лиан и цветов, шелеста старых газет и шороха чучундр в кучах мусора по углам.

Под пальмой сгустились тени. Ахмад торжественно подаёт чай, разлитый в тяжёлые чашки серебряного сервиза, который когда-то принадлежал старому Менелику. Сервиз используется только по особым случаям, и Ахмад одет в костюм.

— Чай, — объявляет он своим гулким голосом, указывая на чашки. — Время чая; и нужно ли мне хвастаясь эрудицией указывать на то, что огромные империи, поднявшись, западали на такие странные ритуалы, как этот?

А теперь, друзья: кто что возьмёт? Сливки, сахар?

Прежде чем Джо успел что-нибудь сказать, Лиффи быстро плеснул в свою и его чашки из маленькой карманной фляжки. И заблестел в сумерках рекламой стоматолога.

— Новое изобретение, — быстро объяснил он Ахмаду. — Хитрая комбинация эссенций, заменитель сахара и сливок. Используется, говорят, в глухой пустыне Нового Света, где Хопи называют это ирландским чаем. Хочешь попробовать?

Огромный нос Ахмада дёрнулся над столиком. Сморщился.

— Коньяк?

Лиффи кивнул.

— Египетский коньяк?

Лиффи снова кивнул.

— Пф. Плачевно. Пейте-ка сами вашу жалкую «Ирландскую надежду», без меня. А пока давайте перейдём к делу, к общему делу, единственному, о котором стоит сегодня говорить. Итак, прежде чем Джо сможет передать цветы, он должен войти в дверь. И как он добьётся, чтобы его впустили?

А вот как!

Ахмад полез за пазуху, достал драный кусок картона и церемонно положил на стол. Картонка была сильно испачкана, буквы надписи едва различимы. Лиффи и Джо, наклоняясь, стукнулись лбами.

— Что бы это могло быть? — удивлённо спросил Лиффи. — Это какой-то секретный пропуск? Твоя собственная фальшивка, пригодная для любого места во вселенных Жизни и Смерти? Поэтому надписи такие тусклые? Или это карт-бланш, завещанный тебе на смертном одре последним фараоном для доступа ко всем тайным гробницам? Или первое издание «Десяти заповедей»? Или, быть может, приглашение на именины королевы Виктории?… Что это такое, Ахмад? Что за любопытный документ?

— Официальное приглашение, — торжественно объявил Ахмад, — на грандиозный костюмированный Гала-Концерт, который состоялся в склепе старого Менелика в честь его девяносто пятого дня рождения. Это была музыка, и если что-то и поможет Джо подняться по трапу, то — это.

— Поможет? — удивленно спросил Джо. — Чтобы прочитать это приглашение, понадобится криминалист.

— Никто и не должен его читать, — сказал Ахмад. — Нужно только признание размера и формы и тактильное ощущение. И картонка будет признана ими, — теми, кто в тот день радостно уходил под землю, так сказать.

— Отлично, — сказал Лиффи. — Отлично. Приглашение экономит время… ну да, конечно. А теперь, Джо, позволь мне кратко рассказать тебе о последних разведданных, полученных мной на базаре. Но сначала предупреждение:

Сестёр посещают только ночью. Все информаторы сходятся на этом.

— Ночью? — задумчиво повторил Ахмад. — Это, осмелюсь сказать, должно быть правдой.

Лиффи кивнул Ахмаду.

— Точно. Плюс сегодня ожидается полнолуние, а лунатики по определению безумны.

Джо повернулся к Лиффи.

— Может быть, бабушки просто из тщеславия? Чтобы солнечный свет не подчёркивал морщины?

— Возможно, — согласился Лиффи. — Или, другой вариант, информация, если ею поделятся эти крошечные близнецы, может быть понята только во внезапном проблеске интуиции, вызванном светом луны.

В любом случае, — продолжил он, — ночь — это подходящая физическая среда для такого похода. Ночь, с её странным эхом и успокаивающим бризом с Нила. Если кто-то попытается навестить сестёр в любое другое время, то, согласно надёжным сплетням, их там просто не будет. Конечно, на самом деле они будут где-то там, на барке; они десятки лет не сходили на берег. Но на барке столько же скрытых коридоров, сколько и в Великой Пирамиде, поэтому когда сёстры не хотят чтобы их видели, они так же недоступны, как и Хеопс.

Хотя этого, по крайней мере, отыщет человек будущего; если оно будет, будущее…

— Ну-ну, Лиффи, ведь только что ты был так весел. Хеопс… да это просто прототип человека, помешанного на эрекции, — пробурчал Ахмад с презрением, размешивая сахар, — Кролик.

— Согласен, тьфу на него, — сказал Лиффи и снова повернулся к Джо. — Что же касается самого плавучего дома, — тёмной громады, маячащей в конце трапа, — то это видение некоторым образом связано с одним из королевств Запада… Похоже, что плавучий дом в течение некоторого времени имел особые отношения с ведомствами плаща и кинжала. Есть люди, утверждающие, что без этой барки в этой части мира не было бы британской разведки. Совсем ничего; ничего, кроме болтовни и песка. Поэтому я предполагаю, что когда-нибудь это будет первый корабль-музей в Леванте.

Лиффи деликатно коснулся концами пальцев одной руки пальцев другой, словно обнимая помелу[57]. В его глазах появился безумный блеск.

— А теперь мы приближаемся к самому началу тайных дел. Дышите ровно, пожалуйста, позвольте мышцам шеи расслабиться и представьте 1911 год.

Ахмад вздохнул.

— Этот год стоит упомянуть, — пробормотал он. — Не такой грандиозный, как 1912, но всё равно — спектакль был потрясающий.

— Именно, — сказал Лиффи, энергично кивнув Ахмаду. — Я вижу, что с тобой мы на твёрдой почве. Ну вот.

Он снова повернулся к Джо.

— Ты спросишь, что в том году такого особенного? Ну, во-первых, именно тогда Черчилль впервые получил Адмиралтейство. И в течение своего первого года на новом посту он имел перед собой две цели. Во-первых: перевести флот с угля на нефть, а во-вторых: сделать некий плавучий дом своим тайным флагманским кораблём.

Лиффи запыхтел и надул щёки а-ля Черчилль. Он втянул голову в плечи и решительно посмотрел на Джо.

— Как известно, молодой человек, я добился первой цели. Но мало кому известно, что я достиг и второй цели. Этот плавучий дом действительно стал моим секретным флагманом, и очень приятной дачей вдали от дома. Как только условия были согласованы, я немедленно отправил моим новым товарищам по оружию приветственную телеграмму:

Египет, Каир, Нил, сёстрам.

ЛЕДИ,

РАД ПРИВЕТСТВОВАТЬ ВАС.

ЭТА ПРОГУЛКА БУДЕТ ПОВЕСЕЛЕЕ,

ЧЕМ ПОСЛЕДНИЙ БОЙ «КИТАЙСКОГО ГОРДОНА» В ХАРТУМЕ.[58]

подпись: Ваш старый приятель, Уинстон.

На следующий день на мой стол первого лорда Адмиралтейства легла ответная телеграмма:

ТЫ МАЛЕНЬКИЙ ВЫСКОЧКА-ХЕРУВИМЧИК.

В 1885-ОМ ТЫ ЕЩЁ ХОДИЛ В КОРОТКИХ ШТАНИШКАХ.

ОТКУДА ТЕБЕ ЗНАТЬ, ЧТО В ТЕ ГОДЫ СЧИТАЛОСЬ ЗАБАВНЫМ.

НО РАЗ ТЕПЕРЬ ТЫ ОТВЕЧАЕШЬ ЗА ЛОДКИ ИМПЕРИИ,

ЖЕЛАЕМ ТЕБЕ, ДАВАЯ ПАР В КОТЛЫ, ТВЁРДО ДЕРЖАТЬ РУКУ НА ДРОССЕЛЕ.

СЕМЬ ФУТОВ ПОД КИЛЕМ, И ПУСТЬ НЕ ТАЩИТ ТВОЙ ЯКОРЬ.

БУДЕМ РАДЫ ВИДЕТЬ ТЕБЯ НА БОРТУ, ВИННИ.

подпись: Соединённые Штаты и Нил.

Лиффи рассмеялся.

— Потрясающе, — сказал он своим нормальным голосом. — Похоже, они знали всех, в своё время. Но помните, только ночью. Фантасмагория, блять.

* * *

— А, и ещё кое-что, — добавил Ахмад.

Подбирая тему для начала беседы, будьте осторожны, не ляпните каких-либо вольных замечаний о Екатерине Великой или Клеопатре, или о потерянных семейных состояниях, или о дяде Джордже. Я не знаю, чувствительны ли ещё эти вещи, но к чему рисковать? Конечно, в разговоре не может быть и речи о каком-либо намёке на рост, — это немедленное изгнание из их королевства.

Да вы и сами себе не позволите такое, понятно.

Ахмад расплылся в счастливой улыбке, вздохнул.

— Это, без сомнения, просто глупые старушки. Но они редкая пара и как правило очень дружелюбны. А когда вы познакомитесь поближе, то и симпатичны.

— Именно, — согласился Лиффи, кивая. — Все слухи подтверждают, что они были такими задолго до того, как Черчилль сменил шорты на брюки и потянулся к штурвалу.

Да. Теперь давайте пройдёмся с самого сначала и убедимся, что мы ничего не упустили, ведь тебе, Джо, нужно будет извлечь сведения из воспоминаний, которые включают в себя всё прошлое.

Лиффи откашлялся.

— Так вот, в начале был Египет и Нил и Сфинкс и пирамиды… Но также, как ни странно, были и две крошечные любопытные женщины, близнецы, а звали их: Большая Белль и маленькая Элис.

И в начале времён эти сёстры, которые и на самом деле родились сёстрами…

* * *

Элис провела «старинного соратника Ахмада по гребле, можно сказать — свояка» в необычную гостиную — просторную старомодную комнату-солярий на палубе. Высокие узкие окна поднимались от пола до потолка, пара французских дверей была распахнута на узкую веранду над водой. Луна в этот поздний час уже зашла, но так как солярий состоял в основном из окон и все занавеси были раздвинуты, то звёзд и их отражений от воды было бы более чем достаточно, чтобы осветить зал. Однако здесь мерцали также несколько свечек, но они, похоже, были зажжены для романтичности, — бросить на сцену мягкую игру теней.

— Свободу закрепощённым! — входя в каюту прогремела Большая Белль, не обращаясь ни к кому конкретно; заявление, по-видимому, было простой любезностью, призванной заменить замечание о погоде.

Из двух низкорослых сестёр Большая Белль оказалась пониже. Но более телесной, так сказать, что, возможно, объясняло, почему родная сестра наедине называла её «Большая Жопа». В сырости ночи обе древние женщины были одеты в старые шали и парусиновые тапочки.

Большая Белль остановилась перед Джо, и с хмурым выражением лица протянула ему стакан.

— Вы сказали: «виски», молодой человек. Этот подойдет? ирландский, но, должна предупредить, протестантский. Джеймсона.

Справитесь?

— Мне по силам, — сказал Джо. — Не умирать же от жажды из-за межплеменной вражды.

Большая Белль сменила гнев на милость и уперла руки в боки. Стоя, она казалась примерно такого же роста, как сидящий Джо, притом что Джо сам был ростом с сидящую собаку.

— Хорошо, — прогремела она. — Я всегда ценила мужчин, которые приходя к женщине оставляют политику и религию за порогом.

Щебечущие звуки понеслись из другого конца каюты:

— К женщинам, — взволновалась маленькая Элис. — Когда мужчина приходит к женщинам. Ты не хуже меня знаешь, Белль, что Джо пришёл к нам обоим. Он принес два красивых букета, или ты пытаешься игнорировать это?

Маленькая Элис мило улыбнулась Джо.

— Вы должны простить мою сестру, — чирикнула она. — Белль такая маленькая, бедняжка, что иногда пытается забыть, что рядом есть более высокие женщины. Простим ей, это её природа. Я почти пять футов ростом, понимаете, и у меня всегда была гибкая фигура.

Большая Белль продолжала стоять перед Джо, положив руки на бёдра, красуясь.

— Ты не на волосок не выше четырёх футов одиннадцати дюймов, — крикнула она через плечо, — и ты худая с самого рождения.

Маленькая Элис выпрямилась на стуле.

— Ну, по крайней мере, я не четырёх футов десяти дюймов, как некоторые, и я не толстею, как некоторые сосательницы конфет.

— Лучше конфеты, чем молочный бардак, который ты устраиваешь, — прогремела Белль через плечо.

— Творог очень полезен, — выкрикнула Элис. — И это всегда поддерживало меня в тонусе.

— Гибкая? — прогремела Белль. — Как может кто-то, кто ростом в четыре фута одиннадцать дюймов, быть гибким? В любом случае, я уверен, что Джо пришел сюда не для того, чтобы услышать о твоей одержимости худобой, анорексичка.

Белль улыбнулась Джо.

— Вы должны простить мою сестру. Она думает, что худоба её молодит. Не может принять свой возраст, никогда не могла. Младшие сёстры… они такие. Элис отчаянно молодится.

— А насколько она вас моложе? — спросил Джо нормальным тоном.

— Насколько моложе? — сказала Белль. — На восемь минут, примерно. Но по тому, как она это воспринимает, можно подумать, что у нас разница в сорок лет.

— Некоторые шепчутся потому, что боятся, что их ложь услышат, — крикнула Элис, — Где твоё вязание, Белль?

Белль оставила Джо и пошла искать корзинку. Джо отхлебнул виски и огляделся.

* * *

Большая часть мебели была сделана из светлого воздушного плетения тростника, выкрашенного в белый; призрачного и невещественного среди отражений звёзд и огоньков свечей.

Иногда в мерцании света проявлялся какой-нибудь красивый завиток красного дерева, прочно укоренившийся среди плавающих плетёных форм.

В одном конце комнаты висел небольшой портрет Екатерины Великой, в другом — Клеопатры. Сильно выцветшие, они были исполнены пером и чернилами и, очевидно, одной рукой. Екатерина буравила зрителя властным и надменным взором самодержавной императрицы, а Клеопатра игривой улыбкой намекала на чувственные наслаждения, вызывая фривольные мысли о тайнах восточного гарема.

Оба портрета представляли будто разные ипостаси королевы Виктории в резвые дни её молодости. Словно девчонка баловалась переодеваниями. Это впечатление усиливалось тем, что молодые лица на обоих портретах были похожи… И девичья фигура Екатерины Великой была заметно громоздче девичьей фигуры Клеопатры.

В углу гостиной стоял красивый старинный клавесин.

Всё вместе являло волшебную в свете звёзд обстановку, несмотря на изрядное количество втиснутых сюда плетёных стульев и диванов. Джо прикинул, что здесь могли бы найти себе место тридцать или сорок человек.

Теперь, когда в комнате находились только трое, Джо ощущал себя словно в пустом концертном зале.

Веселье и смех давно ускользнули вниз по течению, и оставили призрачно пустые плетёные формы напоминаниями о других мирах и других эпохах, забытых повсюду и сохранившихся только в сердцах этих двух крошечных древних женщин.

Большая Белль нашла своё вязанье и со скрипом устроилась под портретом Екатерины Великой. Маленькая Элис, склонив голову под портретом Клеопатры, задумчиво кивнула, глухая тетеря, а звук скрипа нёсся над водами. Джо улыбнулся обоим хозяйкам и посмотрел через открытые французские двери на ночную реку.

* * *

— Ты ушиб ухо, — мрачно сказала Белль. — Пытался услышать что-то сквозь замочную скважину?

— Примерно так, — ответил Джо.

Белль продолжила его рассматривать.

— Ты напоминаешь мне дядю Джорджа, — объявила она внезапно. — Он носил короткую бороду и рубашку без воротника, и частенько у него на голове была импровизированная повязка. У него были такие же цвет волос и телосложение, и он был примерно твоего возраста, когда отправился свататься к русалке.

«Господи, — подумал Джо. — Держу пари, он проиграл семейное состояние, баловался с несовершеннолетними и допился до смерти. Но нравился сёстрам дядя Джордж или нет?»

Белла серьёзно на него смотрела.

«О, Боже, помоги, — подумал Джо, — проклятие дяди Джорджа на мне. Может быть, этот распутник ласкал своих прелестных юных племянниц? Или наоборот, дружески улыбался им, проходя по мрачным коридорам родового гнезда, прежде чем запереться в своём кабинете и разжечь спиртовку, чтобы бормотать там над Парацельсом и бренчать мензурками, изобретая водку? А может быть, изначально дядюшка был респектабельным джентльменом, и только на исходе своих дней вырвался в ночь, чтобы нападать на девушек в деревенских избах? До того, как украл фамильные драгоценности и сбежал на поезде… из Петербурга в Ниццу, чтобы там, на пару с Достоевским, в припадке пьяной истерии всё проиграть?»

«Ну я и нахуевертил!» — подумал Эдвард Уитмор, поправляя копирку между листами папируса с водяными знаками Шушенской птицефабрики.

Лицо Белль смягчилось.

— Бедняжка пил до изумления, но мы всегда его очень любили, — сказала она, словно читая мысли Джо.

— Трижды ура негодяю! — у Джо отлегло от сердца. «Он пил, но разве не все широкие душой русские пили или любили до изнеможения? Конечно, они бедняжки; и мы очень их любим».

Джо улыбнулся.

— Красивый у вас клавесин. На нём вы играете, Белль?

— О нет, это инструмент Алисы. Мой — тот маленький, что лежит на клавесине. Это что-то вроде старомодного фагота — bassoon.

— Известен как a piccolo faggotina — педик (faggot) Пикколо, — весело крикнула Элис. — Белль и её педик.

В старые времена говорить такое было не принято. Белль, однако, это не останавливало. И, заметьте, то, как она произносила «название инструмента» выходя в салон к гостям, нельзя было истолковать превратно. Правда-правда.

Маленькая Элис тряхнула кудрями.

— Тебе нравятся пастушки? — она поманила Джо.

Большая Белль, изучая вязание, повела носом.

— И как бедняга должен понимать это, Элис?

Моя сестра, — крикнула она Джо, — имеет в виду фарфоровые фигурки на столе рядом с собой.

Джо подошёл посмотреть. Покрутил фигурки в руках, одной залюбовался.

— Ах! — Воскликнула маленькая Элис, теребя угол шали. — Это пасхальный подарок от одного сербского принца.

— Подарок на день рождения, — поправила Белль. — И вряд ли он был принцем.

Маленькая Элис вздёрнула подбородок и мило улыбнулась Джо, поправляя сохранившиеся кудри волос.

— Белль у нас вреднючка, но ничего не может с этим поделать.

Маленькая Элис ласково посмотрела на сестру.

— Развязывай общение с Джинном, дорогая. Ты знаешь, что сказал доктор.

— Сменим доктора[59], — решительно провозгласила Большая Белль, и маленькая Элис вздохнула, прежде чем продолжить:

— Возможно, этот фарфор и был подарком на мой день рождения, но я до сих пор, как будто это было вчера, помню сербского принца. Его старший брат проиграл семейное состояние, замки, поместья и всё остальное, а затем улизнул в Ниццу, где жил в позоре и в арендованной чердачной каморке, время от времени пристраивая в местные газеты статьи о балканских интригах. Дмитрию пришлось пойти работать на Каирскую биржу, но он никогда не держал зла на своего старшего брата. Кажду весну он ездил в Ниццу, чтобы расплатиться с кредиторами брата. Дмитрий хотел бы дать ему денег, но знал, что он их просто проиграет. Однажды тёмной зимней ночью старший брат Дмитрия умер от чахотки, оставив записку, в которой говорилось: «Прости меня, младший». Дмитрий плакал, но на самом деле для всех это было благословение.

— Брат Дмитрия умер в день летнего солнцестояния, — заявила Большая Белль. — Попал под коня, когда с зашоренными глазами преследовал по людной улице задницу молодого французского морячка. Что касается Дмитрия, то он не был аристократом. Он раскрутился, начав в 1849 с кафе на перекрёстке — «Пирей».

— А я сказала, что он работал на бирже, — размышляла маленькая Элис, — да не всё ли равно? В любом случае, сегодня я могу представить его так, как будто видела вчера.

По лестнице клуба Фондовой биржи спускается пухлая фигура джентльмена в белом, блестящем от глажки, халате, размахивающая мухобойкой с длинной ручкой слоновой кости. Подбегают лоточники и, подобострастно обращаясь «господин барон», предлагают спаржу и манго.

Конечно, он не был аристократом. Просто богатый грек, которому удалось нажиться на хлопке.

— Аннексия Крыма, — прогремела большая красавица. — Чёртовы турки. Организовали там колонию под названием «Аляска».

— Но щедрый человек, — размышляла маленькая Элис. — Приходя, он всегда дарил мне фарфоровых пастушек.

Большая Белль подняла глаза от вязания.

— О ком ты говоришь, дорогая? Один из твоих кавалеров?

Элис сморщила нос.

— Ну вот те здрасьте. Моя сестра — старая беспамятная курица, Джо. — И продолжила громче, — Да, Дмитрий. Тот богатый брокер с Балкан, чью национальность я всегда путаю. Я просто не могу привести Балканы в порядок, а кто может? Был ли он сербом или албанцем или хорватом или ещё каким монголом, надрачивающим на фантастическое историческое величие своего народца? Ты помнишь его, Белль.

— Конечно. Возможно, я знала его лучше, чем ты, хотя была для него всего лишь сестрой любовницы. Нацеливаясь на крупную сделку, он всегда приходил ко мне за советом.

— Ну, кем он был, Белль? Албанцем?

— Нет. Он был черногорским крестьянином, который начал ползти вверх в 1849 году из «Пирея». Он был чем-то вроде пирата. Дмитрий, да. Желанный улов. Многие посматривали. Женился поздно. И единственный хлопок, который он когда-либо видел воочию, должно быть, был в нижнем белье его детей. Сам он носил шелк…

Приходя ко мне за советом, порою себя не контролировал. Через некоторое время мне пришлось отказаться от встреч с ним наедине.

Большая Белль повернулась к Джо.

— Вы должны простить мою сестру. Она всё выдумывает. Ветреная фантазёрка.

— Нет, — подскочив на стуле крикнула маленькая Элис, и добавила себе под нос: — Вот толстая жопа.

— Что? — поинтересовалась Белль поверх вязания.

— Димитрий подарил мне этот фарфор в 1879 году, — размышляла Элис. — Я помню, потому что в тот год он попросил меня переехать на виллу, где была гостиная в турецком стиле. Всё в турецком стиле: и мебель, и бархат, и лампы из розового и синего богемского стекла… И всё было выцветшим, пыльным и непрозрачным, а комнаты первого этажа пропахли корицей и арабской кухней.

— Ты опять всё выдумываешь, — сказала большая красавица. — В 1878 году умер Пий IX. Ты пытаешься сдвинуть даты, чтобы казаться моложе, чем ты есть.

— Зато не толстожопая, — прошептала маленькая Элис.

Белль ласково посмотрела на сестру.

— Я имею тебе сказать, что мужчины, с которыми я была знакома, предпочитали женщин с мясом на костях.

— Тра-ла-ла, — прощебетала Элис. — И особенно на тех, на которых женщины сидят?

Они бы не стали приходить к тебе в гости, если бы не мечтали о пухлой попке. Поэтому ты и была известна как «Большая» Белль.

Белль удовлетворенно улыбнулась.

— И по этой самой причине я никогда не слышала от мужчин ни одной жалобы. Они всегда оставлись довольны и часто бывали в восторге.

— Уверена, что бывали, — сказала Элис. — А почему бы и нет? Такие мужчины всегда предпочитали тебя.

— Одним мужчинам нравятся женщины в теле, — ответила Белль, — а другие, насколько я помню, предпочитали сидя в кафе пообсуждать твои прелести. Маленькую красотку Элис и её милый маленький рот. О, я помню.

— Ты говоришь это только теперь? Но как ты узнала, о чём они говорили в кафе, Белль? Я всегда считала, что посиделки в кафе — для простецов. Или ты тогда выходила в город, чтобы встретиться со своим биржевым маклером?

— И я тогда сделала хорошее дело. Если бы я этого не сделала, то не могу представить, где бы мы были сегодня. Только Господь знает, что было бы с нами, если бы наше будущее было в твоих руках.

— Твоя правда, Белль.

— Этот плавучий дом был подарком кому? И кто последние сорок лет платил по счетам?

Элис вскинула голову.

— Деньги никогда ничего для меня не значили. В душе я всегда была цыганкой. Кого волнуют деньги? Пыль!

Белль повела носом.

— Тебе легко так говорить. Всю жизнь ты витала в мечтах.

— Димитрий, — размышляла Элис. — Помню, его халат гладила работница-копт. У неё на запястьях были татуировки коптского Креста, а говорила она по-итальянски, потому что её воспитывали монахини.

— А почему Креста, а не лягушки?[60] Впрочем, и знать не хочу такое, — сказала Белль. — Тебе почему-то всегда нравилось общаться со слугами.

— Потому что я всегда находила их интересными, вот почему. Интереснее, чем люди, которые делают визиты, расхаживают по гостиным и выставляют свой пуп напоказ, проветривают. А от слуг можно узнать удивительные вещи. Это в комнатах прислуги я научилась читать карты Таро и линии рук.

— Проветривают пуп? Что это значит?

— А то и значит, буквально. Да плюс к тому этот хорват или кем он там был, этот Дмитрий, был ужасным занудой. О, Белль, так и было. Хоть раз признай это.

— Он был черногорцем и сказочно богат, и будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты могла бы попросить у него в подарок ту виллу, и он бы тебе её дал; а не только эти маленькие фарфоровые безделушки.

— Деньги-деньги-деньги, ничего кроме денег. Мне нравятся мои пастушки, и мне наплевать на деньги.

— Конечно, почему бы и нет? Ведь сестрица Белль всегда рядом, и мы обеспечены.

— Но он был таким занудой, Белль. Всё, о чём он мог говорить — это о своих исследованиях генеалогии Балканской аристократии. Ну, действительно, кто может свихнуться на такой смехотворной идее-фикс? Это, да ещё его «мазни», как он их сам называл — дешёвые картины, которые он покупал в Европе, приписывая авторство неизвестным ученикам различных мастеров семнадцатого века. Кто может так? Действительно — Димитрий. Этот хорват.

— Сейчас ты его хаешь, но я имею сказать, что акции, которые я посоветовала ему подарить тебе на Рождество, приносили отличные дивиденды в течение десятилетий. Вплоть до последней войны. Спасибо за внимание.

— Ты должна поблагодарить меня, Белль. Если и были какие-то дивиденды, то я их заработала. Ты знаешь, он однажды сказал мне, что Албания — это хорошее место для покупки картин? Ха-ха, подумала я, теперь всё ясно. Это же известная распутным русским князьям и беспринципным левантийским арт-дилерам сказка о похищенных шедеврах и тайном замке высоко в албанских Альпах. Но когда я спросила его, почему именно Албания — хорошее место для покупки картин, он ответил, что они там, видите ли, дешёвые! Да неужели?! Конечно, картины в Албании были дёшевы, почему бы и нет? Какую картину вы могли найти в Албании шестьдесят лет назад? Или сегодня, если на то пошло? Конечно, они были дешёвыми, ещё бы.

— Хватит болтать, Элис, — сказала Белль. — В Албании нет Альп. Ты так разволновалась только потому, что у нас гость мужского пола. Но ты давно не пятнадцатилетняя кокетка. Перестань ёрзать и постарайся успокоиться.

Хочешь хереса?

— Хочу. От воспоминаний о Дмитрии меня мучает жажда. Помню, когда я жила у него на вилле… Всегда этот липкий крахмалистый привкус вставал колом у меня в горле за час перед тем, как гости придут на ужин. И от этого не было никакого спасения. А позже, между супом и рыбой, как раз когда я вроде начинала нормально глотать, Дмитрий подкрадывался ко мне и, шевеля бровями, шёпотом звал прогуляться по саду, в кусты. Между супом и рыбой, заметьте, и мне приходилось придумывать оправдание перед гостями. Действительно, Дмитрий… Хорват. Ты права, Белль, в нём не было ничего аристократического.

Белль отложила вязанье и, взяв в правую руку графин, подошла к креслу Элис.

Джо заметил, что её левая рука как-то странно свисает, и ещё она подволакивает левую ногу.

— Это всё? только полстакана. Когда моё горло так пересохло.

— Твои нервы, дорогая. Помни, что сказал доктор.

— Он глупый молодой дурак.

— Так оно и есть, но мы знаем что бывает, когда пьёшь слишком много хереса. Вспомни, что случилось вчера вечером с Дмитрием.

— Я помню, — сказала Элис. — Ужин подходил к концу, и пора было подавать десерт, когда Дмитрий направился к моему концу стола и пошевелил бровями и прошептал обычное приглашение… А я встала, улыбнулась гостям, большинство из которых были его деловыми партнёрами, и громко сказала:

— Пожалуйста, извините нас, дорогие гости, но Дмитрий настаивает, чтобы мы удрали от вас в сад, где за кустиками он даст мне попробовать его собственный пикантный десерт, липкий и крахмалистый, блям-блям.

Вы пока приступайте к десерту без нас, а мы вернемся через минуту. Дмитрий всегда очень быстр.

Маленькая Элис засмеялась.

— И это был последний раз, когда я видела Дмитрия и его скучных гостей, биржевых маклеров.

— Элис, — нежно сказала Белль. — Постарайся вести себя хорошо. Я просто не могу представить, что о тебе думает Джо.

Белль медленно, напряжённо возвратилась на своё место.

Элис залпом опустошила бокал и улыбнулась Джо.

— В тот вечер я выпила слишком много хереса, признаю, и я возбудима. А ещё, как говорит Белль, я — импульсивный, переменчивый и непрактичный человек. Но мы такие, какие есть, не так ли? Белль хорошо разбирается в фактах, бумагах, цифрах и тому подобном, а я — нет. Когда я вспоминаю что-то, то думаю о цветах, узорах и впечатлениях. Просто я такая, какая есть.

Белль продолжила вязанье. Джо заметил её любящий взгляд на сестру.

— Ты прекрасно рисовала когда-то, — сказала Белль.

— О нет, ты мне льстишь, но мне самой нравилось, вот что важно. Это был способ самовыражения. Я тогда верила, что к пятидесяти годам стану признанным художником.

Маленькая Элис опустила глаза.

— Но не вышло, — добавила она тихим голосом.

— У сестры искалеченные руки, — тихо сказала Белль. — Артрит. Это началось много лет назад. Очень несправедливо.

— Ну, — пробормотала Элис, — мы не можем получить от жизни всё. И есть, конечно, причина, почему что-то должно быть так, а не иначе. По крайней мере, я всегда себе это говорю.

Она улыбнулась светлой улыбкой.

— Я мечтательница. Белль права. Когда я была маленькой, то просыпалась рано и убегала в поля, чтобы почувствовать ветер в волосах, а потом залезала куда-нибудь на дерево, чтобы шпионить за людьми. Ясно-понятно что на самом деле я не шпионила за ними, просто мне нравилось смотреть поверх стен. Я ненавижу стены, я не-на-ви-жу стены. Я лазала по деревьям, заглядывала в чужие дворы и сочиняла истории о том, чем заняты люди за стенами. Когда по утрам я выходила из дома, Белль ещё была в постели, но когда я возвращалась, она сидела на крыльце и читала книгу. Белль прочитала всё детство. Мама называла её «книгочеем». Белль была усидчива и не игруча, как другие дети.

Тебя всегда манил запах книг, не так ли, дорогая?

И я никогда не могла этого понять. Я хотела бегать, исследовать мир и жить как цыганка, и никогда не понимала, как кто-то может весь день сидеть сиднем.

Белла сморщила нос. Она довольно принюхалась.

— Ты глупая. Как ты думаешь, что такое чтение? Я могу в книгах объехать вокруг света.

— Исторические книги, — сказала Элис. — Ты всегда читаешь историю. И когда я возвращалась, мы с тобой сидели на крыльце, а мама выносила нам печенье и молоко, и я рассказывала вам с мамой всё, что видела, а вы говорили, что я всё выдумала. А потом ты рассказывала мне истории из своих книжек, и я говорила, что ты сама их придумала.

Элис засмеялась.

— Что за парочкой мы были. Так сильно отличались с самого раннего возраста.

— Да, — прошептала Белль. — Дядя Джордж всегда так говорил. Он повторял, что никогда не поверит, будто мы — такие разные — близнецы.

— А в дождливые дни, — сказала Элис, — ты вытаскивала на крыльцо табурет и забиралась на него и притворялась императрицей на троне, помнишь? Великая императрица всего сущего, а я была твоей фрейлиной и приносила твои драгоценности.

— Ты ведь не возражала? — спросила Белль.

— О, нет, мне очень нравилось. Особенно, когда ты просила подать корону и я подносила её на подушке. Я ждала в дверях, пока министры займут свои места, а потом очень осторожно — только б не уронить! — шла между ними. И возлагала корону на твою голову. О, я была так горда доверием. А потом, отпустив министров, мы шли в спальню, и ты драпировала меня шарфами и шалями, и я танцевала перед зеркалом и тобой. Интересно: почему я всегда представляла Клеопатру танцующей в прозрачных вуалях?

— Не знаю, — сказала Белль. — Возможно, ты где-то видела фотографию. Или синема «Тридцать первое июня», там привидение леди Джейн… а, нет — это позже. …И ты была такой красивой.

— Да ну?! не красивой.

— Но ты была такой! Прекрасной маленькой мечтой; ты просто парила в воздухе.

— Нет, — прошептала Элис, — я была сама собой. Но книги никогда и не утверждали, что Клеопатра красива, не так ли?

— Они говорили только, что она очаровательна и в ней есть лёгкость. И это то, что всегда привлекало меня — лёгкость, свет. Любой дурак может родиться с красивым лицом. Это ерунда.

Внезапно руки Белль замерли над вязанием. Она уставилась в пол, и Элис сразу это заметила.

— Что случилось, дорогая? Боли?

— Нет. Я думала об игре в Великую императрицу всего сущего, почти девяносто лет назад. Каким глупым это кажется.

Императрица чего, спрашиваю я вас? Нашего маленького крыльца?

Белль загрустила.

— Так было хорошо, — тихо сказала Элис. — Ты была Ею, ты же знаешь.

— Я была кем, дорогая?

— Императрицей нашего крыльца. Для меня это было так.

— Ах, — Белль закатила глаза. — Ну, думаю, это уже кое-что.

— Ещё какое «кое-что». Я больше никогда в жизни не была так горда ответственностью, как тогда, когда вносила корону в твой королевский зал и министры склоняли головы, а я входила, высоко держа подушку и так боясь споткнуться! Но ты улыбалась мне, Белль, и я верила, что не споткнусь и всё будет хорошо.

Это были самые счастливые моменты в моей жизни, — прошептала маленькая Элис, — и ими останутся. Навсегда.

* * *

Когда часы в гостиной пробили три четверти, Белль извинилась и ушла принимать лекарства. Как только она вышла из комнаты, Элис подошла к Джо и села рядом. Она положила руку ему на плечо.

— Наклони голову, пожалуйста. Я хочу посекретничать.

Джо так и сделал.

— Это касается моей сестры. Я знаю, что иногда она кажется ворчливой, но у неё такие ужасные боли! Сначала она сломала одно бедро, потом другое, а потом все эти операции, когда вставляли пластины и спицы, и врачи сказали, что она никогда больше не будет ходить, потому что в нашем возрасте ничего не заживает. Но они ведь не знали Белль, верно? Когда Белль решает что-то сделать, она сжимает зубы и делает.

Маленькая Элис тепло улыбнулась.

— После всех этих операций Белль решила, что снова пойдёт. И она продолжала пробовать и пробовать, плотно сжав губы и сопя носом, и, наконец, пошла! Врачи сказали, что это чудо, но я знала, что это — Белль.

Белль делает вид, что не верит в чудеса. Она предпочитает думать, что слишком рациональна для таких вещей.

Маленькая Элис весело рассмеялась, а потом вновь стала серьёзной:

— Она только снова научилась ходить, как у неё случился инсульт. Вот что ты заметил в её походке, она частично парализована. Обычно это я приношу ей лекарства, но сегодня она не захотела моей помощи, потому что ты здесь. И вот почему я позволила ей принести тебе виски и налить мне хереса, потому что она очень хотела сделать это сама. Гордая Белль, вот такая. Она желает сохранить образ.

Я решила, что тебе следует знать. Чтобы ты не думал о ней плохо.

— Я никогда и не посмею, — сказал Джо.

— И у неё есть писательский талант, представь. Она создавала красивые рассказы на французском и русском языках, которые выучила в основном самостоятельно, по книгам. И остроумные комедии, которые заставляли вас смеяться ещё долго после представления. Всем знакомым нравилось. Белль собиралась переплюнуть Жорж Санд, а я — Веласкеса.

Мы с ней строили такие планы! делились мечтами…

Маленькая Элис посмотрела на свои руки.

— Мечты эти для нас обоих остались мечтами. Но Белль не переставала писать. Работа, которая стала для неё самой значимой, — это история жизни Александра Македонского для детей; она трудится над ней долгие годы. Три или четыре тома готовы, но до конца ещё писать и писать. Там у неё всё рассказано просто и прямо, чтобы ребёнок мог понять и суметь оценить великие достижения. Белль описывает не столько военные победы, сколько путешествия по чужим землям, и обычаи странных народов, с которыми встречался Александр. Чтобы дети поняли, что значит желать, стараться и не полагаться на судьбу. Когда-нибудь Белль закончит эту историю, я знаю.

Элис застенчиво подняла глаза.

— А может и нет? Может быть, Белль не хочет кончать. И история Александра Великого будет длиться вечно, как Нил?

Маленькая Элис улыбнулась.

— Это правда, что характер зависит от того, где живёшь, что ешь и какие пьёшь жидкости. А мы живём здесь так долго, что уже плывём сквозь время, словно во сне.

О да, мы древние и знаем это. Иногда мне кажется что мы стары как пирамиды, столько всего прошло мимо нас.

Она засмеялась.

— Но я опять разболталась, не так ли? Белль права, я ничего не могу с собой поделать. Но, видишь ли, я никогда не собиралась стареть, и даже сейчас не чувствую себя старой, хотя выгляжу на все свои сто десять лет, примерно. Я знаю, это прозвучит странно, но внутри я чувствую себя точно так же как тогда, когда ребёнком по утрам убегала из дома и возвращалась и видела Белль сидящей на крыльце, читающей, а мама выносила нам печенье и молоко. Внутри я всё та же.

Маленькая Элис нахмурилась.

— И я никогда не могла представить себя живущей как те маленькие старушки, которых ты наверняка здесь видел. Они не выходят на-люди до захода солнца, а потом, как старые вороны, шебуршатся на углах пустых улиц. И собирают сплетни, лепеча на французском языке с греческим или армянским акцентом, или сирийским или мальтийским. А дни они проводят за раскладыванием пасьянса или игрой с товарками в сырости тёмной комнаты, заставленной тяжёлой мебелью в мавританском стиле — в арабесках и перламутре, слабо мерцающем в сумраке сквозь пыльную жирную грязь.

Я ненавижу тёмные комнаты, — шептала маленькая Элис. — И не хочу выглядеть старой вороной в нелепой старомодной шляпе, и я ненавижу эти утомительные карточные игры и тяжёлую мрачную мебель. Мне нравятся лёгкие и воздушные вещи.

Я знаю, что стара как холмы, но не желаю стареть! Я чувствую, что остаюсь прежней.

Маленькая Элис улыбнулась.

— Ну вот, я снова болтаю без умолку. Скажи, тебе нравится Египет? Всё так изменилось с тех пор, как мы сюда попали.

По-молодости мы с Белль служили театру и поэтому не вышли замуж. В те времена актрисы семей не заводили. Сейчас-то всё по-другому.

— Вы, должно быть, были очень молоды, когда приехали в Египет, — сказал Джо.

— О да, были. Девушки с белыми камелиями в блестящих тёмных волосах. И та первая наша сверкающая зима незабываема! А ведь прошло почти три четверти века.

— Это было так давно?

— Да. Мы приехали на первое представление «Аиды». Не как богатые туристы или приглашённые гости. Тогда мы были бедны и не знали в Египте ни души. Мы приехали побыть рабынями, двумя маленькими рабынями на заднем плане. «Аида» давалась в честь открытия Суэцкого канала в оперном театре вице-султана, и в Каир собрались гости со всего мира, и ни один из них ни за что не заплатил ни копейки. Всё великолепие было бесплатно предоставлено вице-султаном — хедивом Исмаилом. Магазины и отели со всего Египта пересылали счета министру финансов, и он безропотно платил. Тогда же была проложена удобная дорога к пирамидам, чтобы императрица Эугения могла навестить их, проехав в карете.

Маленькая Элис кивнула.

— И рабыни из «Аиды» привлекли определённое внимание; потому что мы близнецы, полагаю. И вскоре нас стали звать на обеды и на парусные прогулки по вечернему Нилу, а потом появились и прекрасные дома, виллы, полные фарфора и самых ценных ковров будто музеи. И у Белль была своя резиденция, а у меня — своя. И, скажу тебе, резиденция моя была просто роскошной…

Мы с сестрой привыкли навещать друг друга в экипажах или встречаться на реке. А по вечерам сидим в отдельных оперных ложах, в первом ярусе, с грудями, покрытыми бриллиантами. И общество наблюдает за тем, во что мы одеты и какие джентльмены рядом с нами, и кто из них пользуется успехом…

Маленькая Элис застенчиво улыбнулась.

— В те дни мы с сестрой были на-слуху. Теперь, полагаю, люди даже не знают, что мы ещё живы.

— Знают, — сказал Джо. — И рассказывают всевозможные сказки о таинственных сёстрах из плавучего дома на Ниле.

Маленькая Элис радостно захлопала в ладоши.

— Правда? Все ещё помнят? Даже несмотря на то, что нам по сто десять лет?

Она задумалась:

— Какого рода эти сказки? И каково начало нашей истории?

— Ах, пролог — это самая загадочная часть. Никто не утверждает, что знает точно, откуда вы на самом деле, но одна история говорит, что вы русские принцессы, бежавшие от семейного скандала. Мол, ваш дядя проиграл в Ницце всё достояние семьи, и в Санкт-Петербурге одной холодной зимней ночью вас обоих запихнули в опечатанный поезд, на Финляндском вокзале, и вы уехали за границу с одним чемоданом на двоих и больше в Россию не возвращались.

— Это похоже на роман девятнадцатого века, — радостно прошептала Элис.

— Так и есть. А совершенно другая интригующая история рассказывает о венгерских актрисах, которые вызывали в Париже фурор. И ещё одна история начинается в Венеции, другая — в Вене, и так далее и тому подобное. Историям нет конца и одна другой экзотичнее.

Маленькая Элис улыбнулась, глядя на искалеченные артритом руки.

— Только представить, — пробормотала она. — Разве это не прекрасно… Дядюшке Джорджу это бы понравилось, — добавила она с большим чувством.

— А кто такой «дядюшка Джордж», — спросил Джо, — если вы не возражаете?

— Нет, я не возражаю. Мы очень любили его и оба любим вспомнить о нём. Раньше это было не так легко вспоминать… Он был братом мамы и единственным нашим родственником. Дядя Джордж управлял пабом в деревне где мы выросли. Когда мы с Белль были детьми, то скребли в пабе полы, приносили дрова и мыли посуду. Нам тогда было интересно находиться в таком взрослом месте.

— Значит, вы из Англии?

— Да, из маленькой деревушки недалеко от Йорка. Наш отец работал на фабрике и погиб в результате несоблюдения техники безопасности. Мама отвезла нас в родную деревню. Единственное, что мы знаем о нашем отце, это то, что он был работягой и много пил, считая себя несчастным. Мама не любила вспоминать о нём, это дядя Джордж рассказал нам всё, что мы знаем. По-видимому, наш отец, когда напивался, превращался в быдло и бил маму; мы однажды подслушали, как мама и дядя Джордж говорили об этом.

Мама шила лоскутные одеяла на продажу, но в основном мы выживали за счёт дяди Джорджа. Он был холост и помогал нам едой, одеждой и прочими вещами. И подарки, которые Дед Мороз дарил нам на Рождество, и подарки на день рождения — все были от дяди Джорджа.

И жили мы в его коттедже. Домик был маленький, поэтому дядя переселился в сарай. У дяди Джорджа были две золотые руки, и, скрючено сидя у окошка, он строгал для нас замечательные по качеству вещи: кровати там… а деревянные лошадки! И была у него одна… лужёная глотка!

Маленькая Элис смотрела на свои руки.

— Но он был к нам добр… А однажды в канун Нового года это бобр утопился в пруду. Не дожив до сорока двух лет. «Пройдя по жизни чуть за половину». Спустился ночью под берег и утопился и его нашли на самый Новый год. И после этого мама сказала, что хочет навсегда покинуть деревню, она сказала, что больше не может там жить.

У неё были свои планы, и мама их осуществила. Она продала коттедж и долю дяди Джорджа в пабе, и мы уехали в Италию, что в те времена было неслыханной вещью для таких как мы простых людей, бедных и необразованных; и не зная никого там. Но мама была храброй женщиной, она хотела, чтобы её дочери в своей жизни чего-то достигли.

Так мы попали в тёплые края — потому что мама любила солнце. А загорелый итальянец, которого она подобрала, дал нам уроки пения.

Маленькая Элис наклонила голову.

— Странно, правда, что о нас выдумали экзотические сказки?…

Я скажу тебе честно, Джо: мы сами поощряли такое с самого нашего приезда сюда.

Маленькая Элис взглянула на Джо.

— Две маленькие девочки, — прошептала она. — Две маленькие девочки мыли пол паба в деревне недалеко от Йорка, давным-давно. А потом научились пению, что позволило им продать себя в рабство. Так всё и началось — будто само собой, и так оно и идёт.

Внезапно её улыбка исчезла, и с детским выражением лица она вопросительно посмотрела на Джо.

— Так что понятно, почему мы не уехали отсюда? а остались в Каире, древней столице того сказочного царства, что «за три-девять земель».

— Ничего удивительного, — сказал Джо. — Ведь далеко не у всех есть шанс стать царицей Нила.

Маленькая Элис уставилась на свои корявые руки.

— О, да, — прошептала она, — О, да. И это я повторяла себе, когда сидела в оперной ложе и меня разглядывали и завидовали моим бриллиантам, а я не чувствовала ничего, кроме ярости и печали оттого что никогда не смогу выйти замуж. И позже, когда я возвращалась домой, на какой бы вилле это ни было, а мужчина возвращался к своей семье, и слуги уже спали, потому что было очень поздно, и я оставалась одна… слёзы мои текли на постель.

Мы не можем иметь в жизни всё, так что помни, как тебе повезло. Подумай о хороших вещах, которые имеешь, и просто помни. Помни.

…Или, другой вариант, — как говорил дядя Джордж, — можно взять от жизни всё, что захочешь. Если готов за это платить…

Джо протянул руку и снял слезу с её щеки.

— Вот так, — пробормотал он, — вот так. И поэтому мы помним, и поэтому мы платим.

И какая удалась для меня сегодня прекрасная ночь — быть здесь, с вами, в этой чудесной комнате посреди звёзд.

* * *

Большая Белль откашлялась в дверях. Медленно вошла и широко улыбнулась:

— Ну вот, что это такое? Я отлучилась всего на минуту, а вы уже держитесь за руки?

— Полностью моя вина, — сказал Джо. — Мы говорили о прошлом, а я, признаться, безнадежно сентиментален.

— Ты ирландец, — прогремела Белль.

— Что ж, это верно.

— Ну, тогда не будь излишним в словах, мы слышали тебя и в первый раз. Теперь позволь мне взять стакан и наполнить по-новой.

— Уже поздно, а нам ещё необходимо поговорить.

Элис отошла к своему стулу. Белль вернулась с новым стаканом виски.

— Выпьешь ещё?

— Не вопрос. Вы вносите большую лепту в благополучие бедного ирландца.

— Такой стакан, — прогудела Белль. — А если не до краёв, какой смысл мужчине пить?

Теперь к барьеру, Джо: ты терпеливо сидишь, позволяя двум старухам вести себя так, как они привыкли, а сам почти не открываешь рта. А это значит, что ты пришёл сюда не для того, чтобы слушать нашу болтовню. Думаю, у тебя есть к нам какие-то вопросы. А?

— Собственно говоря, да. Я собираю некие факты.

— Факты? — прогремела Белль. — Факты, говоришь? Мы с Алисой прожили в общей сложности почти двести лет, и всё, что происходит в Каире — это сплетни. Если мы и знали кое-какие «факты», так они касались мужчин; в своё время.

Скажи-ка мне вот что, Джо: ты работаешь на этого Блетчли?

— Отчасти, да.

— И чего, или кого, касаются твои вопросы?

Джо переводил взгляд с одной сестры на другую.

«Надо прямо, — подумал он. — Они честно пьют джин, и подают виски прямо в руки, и называют Дмитрия быстрым хорватом. Так что сейчас не время для околичностей».

Джо переводил взгляд с одной сестры на другую.

— Стерн, — сказал он. — Мои вопросы касаются Стерна.

Спицы Белль перестали щёлкать. Сёстры тотчас насторожились, а с реки донеслось «брекекекс квакс-квакс».

— Греческая. Утки принесли, наверное, — услышала Элис.

— Стерн — наш очень дорогой друг, — сказала Белль немного погодя.

— Я знаю об этом, — ответил Джо. — Вот почему я здесь.

— Ты ему кто?

— Мы с ним друзья, но я не видел его несколько лет.

— Где вы познакомились?

— В Иерусалиме.

— В связи с чем?

— Я работал на него некоторое время, так и подружились.

— Работал на него? Чем занимался?

— Контрабандой оружия в Палестину. Для Хаганы.

Большая Белль зашевелилась.

— Ты что-нибудь знаешь о скарабеях?

— Близко знаком только с одним, — ответил Джо, вспоминая рассказы о рыбалке. — Здоровенный такой каменный скарабей с загадочной улыбкой на морде лица.

Белль изучала Джо внимательнее.

— Что значит для тебя «Дом героев Крымской войны»?

— Я жил там, пока не встретил Стерна.

Маленькая Элис была так взволнована, что едва могла сидеть на месте. Белль улыбнулась.

— А в карты ты играешь? — спросила она напоследок.

— Давненько я не брал в руки… Но когда-то играл, в покер. Двенадцать лет подряд.

Большая Белль просияла, а маленькая Элис разразилась крещендо щебечущих звуков.

— Это Джо, — прогремела Белль, — ирландец, который жил на крыше. Свободу Ирландии! Почему ты сразу не сказал, кто ты? Мы много слышали от Стерна о том Джо.

Белль схватила бутылку джина и хлебнула прямо из-горлА.

Рот маленькой Алисы открылся.

— Белль… что случилось?

Белль шумно выдохнула и облизнулась.

— Я знаю, дорогая, это неприлично. Прости меня.

— Но Белль, в натуре! Я не видела такого шестьдесят пять лет.

Белль засмеялась.

— Шестьдесят семь, дорогая.

— Я считаю не с того раза, когда ты впервые собиралась провести ночь с Менеликом, — сказала Элис. — А с того дня, когда Менелик прислал записку, в которой умолял тебя провести тихий вечер в склепе при свечах — отпраздновать его уход с полевых раскопок.

— Я поняла, дорогая.

И какое это было величественное приглашение для молодой женщины, которой в ту пору было не больше двадцати лет.

Иероглифы, выгравированные Менеликом на тяжёлой каменной плите собственной рукой, с сопровождающими переводами на демотическом египетском и древнегреческом языках. Собственный Розеттский камень любви Менелика. Только подумать о том, сколько времени ему понадобилось, чтобы превратить эту тяжёлую базальтовую плиту в приглашение! Ни одна молодая женщина в здравом уме не могла бы ответить на это чем-то менее громким; да, я сказала «Да».

— Я помню, — Элис закатила глаза.

— Неужели, — Белль показала сестре язык, — и я тоже.

Нечасто жених посвящает женщине слова, вырубленные в камне:

«Женщине моей мечты, несравненной красавице.

Самой дорогой.

Сегодня я ухожу из активной археологии в подполье.

Не могли бы Вы помочь мне открыть проход в мою будущую жизнь в склепе у Нила, который станет моим новым домом? Среди его многочисленных прелестей — просторный саркофаг, облицованный пробкой, который будет служить и моей кроватью, и спальней. Достаточно большой, моя дорогая, а также вневременной; и нужно ли добавлять, что таких больше не делают?

Жду через час после заката, моя самая прекрасная раскрасавица. И мы будем лелеять друг друга целую ночь.

А до того момента, пока не услышу Ваш стук в дверь моего анонимного склепа, остаюсь Вашим самым пылким и преданным поклонником над- или под- песками Египта.

Со всей любовью, Менелик Зивар.

P. S. Не трудитесь выбирать платье. После целеустремленной египтологической жизни в моём распоряжении вся история, и мы можем бродить где угодно, примеряя такие костюмы, манеры и позы, которые могут соответствовать нашим целям, настроениям, вкусам и, самое основное, нашим грандиозным проектам любви в вечности».

Белль вздохнула.

— Нет, таких приглашений больше не увидишь, так же, как не встретишь такого человека, как Менелик.

Менелик был особенным, и его необычное приглашение было только затравкой других необычных прелестей того вечера. Я ожидала, что саркофаг будет немного тесноват для экскурсии по истории, которую имел в виду Менелик, но он это предусмотрел. До того, как потекло шампанское и Менелик полез лапать руками и достал баклажан и принялся макать его туда-сюда.[61]

— Белль! Я просто не знаю, что сказать. Я имею в виду, реально! Что подумает Джо?

— Я знаю, дорогая, но Менелик в этом деле был акробатом, и теперь нет смысла это скрывать. Я никогда прежде не знала ничего подобного, он был просто везде и сразу.

Должно быть, он наловчился сгибаться проводя раскопки древних гробниц. Не говоря уже о том, что большую часть времени он копал в темноте, на ощупь.

О, кончики пальцев Менелика! Даже сейчас я содрогаюсь при мысли о них.

— Белль? С тобой всё в порядке?

— Я прекрасно чувствую себя, дорогая. Я не чувствовала себя так хорошо шестьдесят пять лет. Это будто первый прорыв Джинна во-внутрь, когда глотаешь его прямо из бутылки. Бесподобно. Мне никогда не нравилось потягивание из бокалов, всё это наше стремление казаться леди. Менелик говорил, что есть только один способ справиться с джином. «Так же, как ты поступаешь со мной, — говорил он. — Просто крепко схватить парня, — скользкого негодяя, — и проглотить его».

— Белль!

Большая Белль рассмеялась.

— Какой был человек! Кто ещё мог подарить волнующую ночь в саркофаге? в саркофаге, изначально принадлежавшем матери Хеопса. О да, не было ни минуты покоя, пока я была с Менеликом, а он извлекал изыски из пяти тысяч лет египетской истории. Когда я думала что всё это, пришедшее через века, утомило его, он вдруг как-то извивался и снова шептал мне: «Знаешь, что они делали во времена XII династии? Нет? Ну, это довольно мудрёно. Нужно согнуть эту ногу сюда, а эту руку вот сюда… давай, а другой рукой…» О, да. О, да! Оооооо…

— Белль!

Большая Белль вздохнула.

— А потом он извлёк реквизит для механического приспособления, изобретённого во времена более ранней династии, — оно складывалось из нескольких священных реликвий… О, Менелик. Даже думать о нём утомительно. Может быть, мне стоит выпить ещё? я чувствую жажду. Эти воспоминания…

Белль резко подняла бутылку джина и снова глотнула. Потом вздохнула и поставила бутылку обратно на стол.

— А почему ты сразу не сказал нам, что ты — тот самый Джо?

Ну ладно, ладно. Перейдём к делу.

И зазвенели вязальные спицы. Элис взглянула на сестру и, вздрагивая и хлюпая, поправила шаль. Белла прочистила горло:

— Ты готова, Элис?

— Готова, Белль.

Белль посмотрела на Джо.

— Стерн в беде?

— Да.

— Думаешь, это серьёзно?

— Да.

— Насколько серьёзно?

Джо посмотрел на неё, потом на Элис.

— Боюсь, что это конец.

Пальцы Белль свело. Она посмотрела на реку.

— Я отказываюсь в это верить, — сказала она. — Но пожалуйста, спрашивай.

* * *

— Я нахожусь на зыбкой почве, — сказал Джо, напоминая себе, что с пьяными старухами нужно говорить по-проще. — Есть несколько разрозненных кусочков, но пока нет представления об общей форме того, что я ищу. Вы могли бы сравнить это с работой Менелика, когда он находил части целого, а затем пытался собрать его в кучу. Полагаю, всем время от времени приходится заниматься ремеслом а-ля египтолог, и разгадывать некоторые иероглифы; как, например, мужу, заглянувшему в телефонную книжку жены и вопрошающему: Дорогая, а кто это у тебя записан — Ох. Ах. и Эх. Пфф.? Код, так сказать, который я не могу расшифровать, потому что для него нет Розеттского камня.

— Чегоо? — спросила Белль.

— Извините, я о жизни Стерна. Вы хорошо знаете Стерна, и понимаете, что разгадать его жизнь — это не то же самое, что просеять песок сквозь пальцы правой руки на левую руку и подтереться. Разгадка должна быть простой, потому что Стерн только человек. Но я пока не знаю, как читать эти иероглифы.

— Греческое слово, означающее «сакральное письмо», — пробормотала Белль.

Джо кивнул.

— Да, греческое. Как и многие другие вещи в этой части мира.

— Но письмена, которые обозначает это слово, гораздо старше, — размышляла Белль.

— Гораздо старше, — сказал Джо. — Даже вчерашний день может быть загадкой, подобно истории древности, не так ли?

— Или даже после дневного сна, с похмелья, — пробормотала Элис. — Иногда всё, что происходило до сна, похоже на сон. И Менелик, благослови его Господь, первым подтвердил бы это.

— Правда, — сказал Джо. — Так вот, как и Менелик, я должен сдуть пыль со смальты, подвигать кусочки и посмотреть, смогу ли я сделать из них картину.

— Пациентка Белль, — сказала Элис. — Она собрала много пазлов. У меня совсем нет терпения, но зато я иногда чувствую закономерности. Они просто приходят ко мне извне.

— Так что у тебя уже есть, Джо? — спросила Белль.

— Есть такое: Роммель знает то, чего не должен знать. Как будто может читать британские шифровки. Некий «Чёрный код», вероятно; и в это может быть вовлечён полковник Джад, американский военный атташе в Каире.

Белль прикрыла глаза ладонью, а через несколько мгновений убрала руку.

— Ничего не приходит в голову. А тебе, Элис?

Элис мечтательно глядела в сторону двери. Джо и Белль проследили за её взглядом.

— Дверь, Элис?

— Нет, дверной упор.

Белль и Джо изучали дверной упор. Он был сделан из дерева и расписан вручную; небольшая вертикальная картина изображала двух оживлённых девушек, улыбающихся из прошлого столетия, с длинными кудрями волос из-под цветочных шляп и с зонтиками. Их расклешёные платья и небо над ними были выкрашены пастелью, выцветшей за три четверти века под светом Египта.

— В те дни мы носили с десяток нижних юбок, сказала Элис. Сколько нам было лет, когда я это нарисовала?

— Четырнадцать, — ответила Белль. — Мы тогда жили в Риме.

— Верно. Только посмотри на эти шляпы, Белль, и эти нелепые платья. Как нам вообще удавалось передвигаться в таком виде?

— Ка-как? неуклюже. Мы были очень ограничены в свободе движений.

— О, я просто ненавидела носить все эти юбки. И обратите внимание, как черна земля, это не здешний красный песок. О, как это странно вспоминать теперь.

— Это очень странно, Элис, что ты вдруг вспомнила Италию.

— Понятия не имею: почему. Белль, а разве мы не стали считать себя взрослыми, когда начали так одеваться?

— Да, стали.

— Вот именно. Нам было всего по четырнадцать лет, а итальянцы всегда были… И когда Джо упомянул Чёрный код, чёрная земля на этой картине напомнила мне, Белль, итальянский секс.

— Давнишний секс, дорогая? Боюсь, это довольно обширная тема. Или ты думаешь о чём-то, что мы могли слышать недавно?

— Да, совсем недавно. Возможно, в течение последнего года. О, это сводит меня с ума, язык сводит.

Почему мы должны быть такими старыми и помнить так много вещей? Но ты должна знать, о чём я думаю, Белль. Секс. Рим. Разве ты не помнишь?

— Нужно перебрать в памяти сотни случаев, дорогая, но какой из них сейчас у тебя на уме? Попробуй сузить круг поиска. Какой именно это был секс?

— Итальянский. Соблазнение. Опыт, насмехающийся над невинной молодостью. Бедная молодая уборщица и обходительный пожилой мужчина. Он тратит на неё деньги и воплощает её мечты о тряпках и блестяшках, а затем ведёт её к себе в апартаменты с видом на Пьяцца Навона и при свечах даёт мезальянсные клятвы, стягивая с девушки юбки и авансом беря кое-что взамен.

Только подумай, Белль, подумой. Я знаю, ты можешь вспомнить.

Внезапно спицы Белль щелкнули.

— Конечно… Элис, ты нашла ответ!

Маленькая Элис застенчиво улыбнулась. Белль повернулась к Джо с торжествующим выражением лица.

— Разве она не чудо? Чёрный код — это американский шифр, который итальянцам удалось заполучить в Риме. Они украли его из американского посольства с помощью уборщицы, работавшей в ночную смену. Это случилось пять или шесть месяцев назад, примерно в начале года, и американцы видимо ещё не знают об этом. Теперь: можно предположить, что итальянцы передали свою добычу союзникам, немцам. Какая работа у военного атташе?

— Он докладывает о военной ситуации в стране пребывания, — ответил Джо.

— Ха, — выдала Элис. — Мы с Белль похожи на этих секретных военных.

— Действительно, — сказала Белль, — атташе.

Но давайте предположим, что полковник Джад добросовестно выполняет свою работу. Он отправляет отчёты в Вашингтон? Его доклады, естественно, включают синопсис британских планов, расположение частей, их силу и боевой дух. Он отправляет свои отчёты по коммерческим каналам, а это значит, что практически любой клерк египетской телеграфной компании имеет к ним доступ. Или какой-нибудь жук сидит на трассе телеграфного кабеля. Кроме того, вполне вероятно, что полковник отчитывается в конце каждого рабочего дня.

— Чёрным кодом, — щебетнула Элис.

— Итак, — заключила Белль, — ночь немцы тратят на расшифровку и перевод, а утром рядом с селёдкой на завтрак Роммелю кладут отчёт полковника Джада.

И вот вам весь секрет сверхъестественного предвидения пустынного Лиса. Он умеет читать.

Белль улыбнулась, Элис улыбнулась, а Джо охуел. Он перевел взгляд с одной сестры на другую и негромко присвистнул.

— Ну, что думаешь? — спросила Элис у Джо.

— Я думаю, что вы двое просто поразительны. И, думаю, Чёрный код когда-нибудь присоединится к коду Хаммурапи как ещё один кусок истории Ближнего Востока.

— Ну вот, с одним вопросом разобрались, — весело щебетнула Элис.

Белль уверенно щёлкнула спицами.

— Следующий, — сказала она.

* * *

Джо кивнул и нахмурился.

— Блетчли молчит, и со Стерном я пока не говорил. Дело в том, что мне не ясна роль Стерна.

— Тогда задавай вопросы, — предложила Белль. — Разве не для этого ты здесь?

— Это так, и надо сказать, что с вами я чувствую себя как древнегреческий турист, пришедший навестить Сфинкса.

Маленькая Элис засмеялась.

— Да ладно, мы не настолько загадочные. Просто две забытые старушки.

Джо улыбнулся.

— Вы двое — легенда.

— Может и так, для посторонних, — ответила Элис, глянула на пальцы своих рук, и смех затих. — Только посмотри на них, — грустно прошептала она. — Уродливые когти Бабы-Яги.

— Ну-ну, — сказала Белль тихим голосом. — Мы не должны зацикливаться на несчастьях, дорогая. Ведь во многих других вещах жизнь была очень добра к нам.

Элис посмотрела на сестру, которая улыбнулась ей и ободряюще кивнула.

Белль сидела на стуле очень прямо.

«Какая железная леди, — подумал Джо. — Два сломанных бедра, частично парализована, но не рассыпается. А всё благодаря своей воле, стержню души; она не сдастся, потому что знает, что нужна младшей сестре. Потому что в одиночестве маленькая Элис растает как прекрасный сон.

Какой Элис была в детстве? Ветер в голове. Тянулась за пением птиц, готовая взлететь к солнцу и вечно парить… если бы на крыльце её не ждала старшая сестра; от которой сейчас остался только ум, только душа. Тем драгоценнее она для Элис. Боже, помилуй их».

Белль повернулась к нему.

— Ещё есть вопросы?

— Да. Мне интересно, знал ли Стерн всё это время, что немцы читают Чёрный код?

— Не сразу. Он узнал об этом не так давно; как и мы, через итальянцев. Итальянцы хороши во многих вещах, но война не для них. Уинстон однажды, подыскивая определение делу безнадёжному, выдумал фразу «Итальянский блицкриг»; им тогда как раз наваляли французы.

Обожаю итальянцев — люди, неспособные вести войну, благословенны. В любом случае, мы с Элис знали только, что этот американский шифр был украден в Риме. Мы не знали, к чему это может привести, и не знали о полковнике Джаде. Но Стерн догадался бы обо всем этом. И, что более важно, немцы должны были знать, что Стерну известно об их способности читать Чёрный код.

— Вы в этом уверены?

— Теперь да. Это достаточно просто разложить, в ретроспективе. Он ведь работал и нашим и вашим. Поэтому, если бы он поговорил с англичанами, немцы сразу бы поняли, кто выдал их секрет.

Я уверена, что исключительная ценность Стерна для союзников заключалась в том, что ему полностью доверяла и другая сторона.

Эта его необычайная способность внушать доверие…

— Я в курсе, — сказал Джо.

— Так что, зная, что Чёрный код помогает британцам в игре как Кокорину и Мамаеву наркотики, Стерн оказался в двусмысленном положении.

— Привычном для него. А вы двое не подозревали это?

— Да, мы оба это почувствовали. Мы видели, что его корёжит, но от чего именно? может, съел чего-нибудь.

— Как вы думаете, — сказал Джо, — Стерн собирался рассказать британцам? Хотя… это будут наши пустые домыслы.

— Нифига не домыслы, — ответила Белль. — Причина, по которой несколько дней назад Стерн вернулся в Каир, именно в этом. Опять же, мне это стало ясно только сейчас. Он долго надеялся, что британцы раскроют правду о Чёрном коде по другим каналам, из другого источника.

Он ждал и молился об этом. Но когда последняя военная операция британцев закончилась провалом, он решил, что больше не в праве ждать.

— Да, мне известно об этом, — сказал Джо. — Операция против немецких и итальянских баз, используемых для блокады Мальты. Блетчли рассказал. Стерн, вероятно, должен был служить диверсантам-коммандос связным в тылу врага.

— Он был опустошён, когда вернулся в Каир, — продолжала Белль. — Воистину несчастен. Он сказал, что опасается, что война повернётся в пользу немцев. Поэтому решил поговорить с Блетчли.

Джо был озадачен.

— Тем не менее, когда я вчера вечером разговаривал с Блетчли, тот не сказал мне даже о возвращении Стерна.

— Нет, Блетчли не знал, что Стерн вернулся, или, по крайней мере, тогда не знал. Как оказалось, Стерну не нужно было ехать в Блетчли. Как только Стерн появился в Каире, он понял, что то, чего он так отчаянно ждал, наконец-то произошло. Британцы узнали о взломе Чёрного кода.

— Это объясняет спокойствие Блетчли, — сказал Джо. — Но Блетчли почему-то не снял подозрения со Стерна. Иначе зачем продолжать мою миссию?

Джо озадаченно кивнул сам себе. Но Белль ничего не сказала, и он заметил, что её лицо было бесстрастным, она смотрела на вязание.

«Беда», — подумал Джо, поняв, что сестры что-то от него утаивают.

* * *

Что бы это могло быть? — задумался он. — Очевидно, они защищают Стерна. Но от чего?

И почему Блетчли ничего не сказал, раз британцы узнали об итальянской утечке? ведь это вроде сняло подозрения со Стерна.

Значит, Стерн беспокоил Блетчли и по другой причине.

Иероглифы жизни Стерна. Джо всё ещё не мог их прочесть.

А потом… Белль упомянула о других каналах. Одно дело, если это информатор низового звена, а вдруг — кто-то повыше в монгольской иерархии? Поэтому-то Блетчли ничего и не сказал Джо? Потому что этот «Штирлиц» очень ценен?

* * *

Белль молчала.

— Меня смущает время, — сказал Джо, — последовательность событий. Чёрный код был украден в Риме в начале этого года?

Белль кивнула.

— Не раньше? — засомневался Джо.

Белль покачала головой.

«Не подходит», — подумал он.

Именно тогда трое мужчин в белых льняных костюмах нарисовались в Аризоне, примерно в то же время, когда немцы получили в свои руки Чёрный код.

Итак, очевидно, что Блетчли изучил досье Стерна, выбрал имя Джо и попросил завербовать Джо по другой причине. История с «Чёрным кодом» просто совпадение, умело использованное Блетчли, чтобы скрыть свою настоящую озабоченность от Джо.

«Не доверяет, Кощей».

И Джо опять припомнил неясный эпизод жизни Стерна — польскую историю.

* * *

Белль сидела с поджатым ртом.

— Я не хочу совать нос в чужие дела, — сказал Джо и подумал: «хи-хи», — но, похоже, вы не раз видели Стерна за последние дни.

— Это правда, — сказала Белль. — Он приходит к нам в гости довольно часто. Но это не имеет никакого отношения к Блетчли или к тому, что он делает для Блетчли. Стерн навещает нас с того дня, когда приехал поступать в Каирский университет.

— Я этого не знал. Честно говоря, мне он никогда о вас не рассказывал. Обидно, да.

Белль улыбнулась.

— Вот такой он. Защищающий тех, кого любит. И я полагаю, сегодня ты увидел некоторые другие стороны Стерна.

— Да. Многие. И у меня такое чувство, что самое важное ещё впереди.

Белль свела брови и посмотрела на Джо.

— Как долго ты находишься в Каире?

— Чуть больше двух недель.

— Такое короткое время… Скажи мне, как ты относишься к тому, что узнал о Стерне?

Джо пожал плечами.

— Это трудно выразить словами, потому что жизнь Стерна сложнее, чем у большинства муравьёв.

Все жизни — как нити гобелена; души людей проносятся сквозь годы, каждая со своими устремлениями, — плохими ли, хорошими, — чёрными, белыми, разноцветными. И повсюду под лицевой стороной могут быть маленькие узлы запутанного смысла, связывающие цветные нити, но важен только развёрнутый гобелен.

Так что печаль моя о Стерне заключается в том, что я, возможно, никогда не разберусь в его жизни.

Даже не взгляну на гобелен в целом… Вот что я чувствую.

Белль кивнула, пристально глядя на Джо. Он ждал.

«Пытается решить, что делать, — думал он. — Бабки точно знают, что мне нужно, но защищают Стерна так, как это делают все».

Маленькая Элис пошевелилась.

— Он был таким красивым мальчиком. Я хорошо помню нашу первую встречу здесь, в этой самой комнате. Его привёл Менелик. Отец Стерна и Менелик были большими друзьями, и когда Стерн приехал в Каир учиться, Менелик стал ему как дядя. Он привёз Стерна сюда в первый же день, как тот из пустыни попал в Каир…

В эту самую комнату. А Стерн был так молод, силён и чист, так полон решимости быть честным и добрым по-жизни. И прекрасные идеалы, и удивительный энтузиазм. Конечно, у него были и другие стороны; я полагаю, они были бы у любого, кто вырос в пустыне, в шатре на пыльном склоне холма в Йемене, где не было других детей, чтобы играть. В глазах Стерна пересыпалось какое-то безмерное одиночество; возможно, тавро бесплодной пустыни, которая песчинками глубоко внутри организма навсегда осталась с ним. Тишина, безмолвие… ну, разве что, блеяние козы в цепких руках подростка.

Но в нём было много тепла и нежности, потому что люди были дороги ему; из-за детского одиночества, я полагаю. И надо было видеть и слышать, как он говорит, — это наполняло радостью. Ты ничего не мог с собой поделать, тебя просто смывало. Это то, чем может быть жизнь, рядом с ним ты чувствовала это. Эту радость и красоту и свободу и изысканную музыку, рождённую в тишине пустыни.

Хотя жизнь не такова для большинства из нас, не радостна. И всё же через тернии мы порой попадаем в какое-то маленькое место, где нам легко дышать, и остаёмся там.

Никто не сделал столько, сколько хотел бы, никто не добился всего, о чём мечтал; кроме наркоманов. Мы понимаем это, когда оглядываемся назад.

Нужно было только взглянуть на Стерна, чтобы понять, что людьми может быть создано намного больше по-настоящему красивых вещей. Он нёс надежду, которой делился с тобой. Надежда. Ты чувствовала это. Ты знала.

И в тот его первый день в Каире он стоял воон в тех открытых дверях над рекой, его глаза сияли, и он сказал: как замечательно видеть всю эту воду. И рассмеялся и добавил, что это может показаться нам глупым, но когда ты вырос в пустыне, видеть столько воды — просто за гранью воображения и наверное можно мыться даже чаще, чем раз в несколько лет под дождём. Действительно удивительно, — сказал он, смеясь. — Воистину, это дар Божий. Его дар разнообразия; великолепия и безобразия.

И он стоял там в открытых дверях с сияющими глазами, смеясь и глядя на Нил, и, как голодный человек, попавший к большому столу, просто пировал всем этим. И он делился с нами своими прекрасно-душными планами великих свершений.

Надеялся. Надеялся…

Помимо имени «Стерн» он тогда носил и арабское имя, не помню какое. Менелик помнил, но Менелик мёртв.

Стерн, худой взволнованный мальчик, у которого всё впереди, наполняющий сердца наши радостью, его радостью, даром смотреть, видеть, чувствовать и любить.

Да, мы поняли это в тот день. Менелик, Белль и я, мы все это чувствовали, хотя никто из нас не сказал ни слова. Но мы понимали магию момента. Наблюдая за ним, слушая его, мы узнали, что он дорог этому миру, и так будет всегда.

Драгоценный. Особенный человек.

Минута молчания.

Наконец Белль продолжила вязанье и снова раздались ритмичные щелчки.

— Что там ещё ты хочешь узнать? — спросила она.

— Несколько вещей, — сказал Джо.

* * *

Джо почесал бороду. Он взял свой пустой стакан, покрутил, вздохнул и поставил на место.

— Поездка в Польшу. Почти три года назад, незадолго до начала войны. Некий «бесценный прорыв». Я убежден, что это лежит в основе создавшегося сегодня положения, потому что Стерн бежав из тюрьмы проявил безрассудство, а это не его путь.

Вам что-нибудь об этом известно?

Элис посмотрела на Белль, чьё лицо было бесстрастным.

— И почему он так поступил, как ты думаешь? — спросила Белль через минуту.

— Чтобы спасти жизни, — сказал Джо. — Чтобы сохранить жизни других.

— Во-первых, — сказала Белль, — есть вопрос, который мы должны задать. Насколько для тебя важно узнать об этом?

— Очень.

— Очень, да. Все вещи кажутся важными, но в итоге часто оказывается, что многого лучше бы и не знать. Ты можешь удивиться, что мы с Элис считаем важным, когда оглядываемся на прожитую жизнь.

— Я думаю, мне надо знать, — сказал Джо.

Элис вздохнула.

— И я тоже, — сказала она, — и Белль тоже. Я переведу деликатную манеру сестры, Джо: на кой оно тебе надо? Что если знание укоротит твою жизнь?

— Я понял, и ответ будет тот же. Я приехал в Каир, чтобы узнать правду о Стерне, вот и всё.

— А почему это так важно для тебя?

— Потому что он этого заслуживает. Потому что ему приходит капут, а он заслуживает свидетеля правды своей жизни.

— Но почему? Почему ты принимаешь это так близко к сердцу?

— Потому что он исследовал человеческую душу глубже, чем кто-либо из моих знакомых. Потому что со стороны похоже, что его жизнь прошла впустую, а я не могу принять это, не зная наверняка, так ли это. Потому что давным-давно, в Смирне, когда началась новая эпоха геноцида, я видел как он перерезал горло маленькой девочке. И этот момент преследует меня оттого, что пока я не вижу смысла в жизни Стерна, я не вижу, где вообще может быть смысл.

— Задрал ты со своей девочкой. Мне чудится, что я слышу и зрю как Аськин подвывает, царапая маникюром клавиши цвета слоновой кости. Смысл обязательно должен быть? — спросила Белль.

— Нет.

— Для тебя или для кого-то ещё?

— Нет.

— Ты думаешь, что осмысленная жизнь даётся каждому человеку по праву рождения?

— Нет. Но я чувствую, что мы должны бороться и искать.

— И всё же ты сам, Джо, назвал жизнь Стерна хаотичным гобеленом. И что ты ожидаешь найти в такой огромной международной сети нитей и цветных лучей, путей душ и их стремлений?

— Возможно, ничего.

— Но что бы ты хотел там отыскать?

— Ответ, что такое жизнь и как её следует прожить.

Белль уставилась на него, а затем отвернулась к реке. Элис тоже стала смотреть на реку, и среди призрачных в мягком свете свечей плетёных кресел, среди бледных теней, смешанных с отражениями звёзд не опять, а снова воцарилась тишина.

«Теперь ждём, — подумал Джо. — Ткань соткана, и они решают, что сказать, а что скрыть, чтобы защитить лелеемую ими редкую хрупкую вещь».

Голос маленькой Элис разрушил тишину:

— Как сильно мы стремимся к одному!

* * *

Белль резко щёлкнула спицами.

— Хорошо, — сказала она. — Ладно, юный Джо, мы дадим тебе то, что ты хочешь. Но всё, что мы скажем тебе сейчас — только ради Стерна. Это не касается войны; ни этой войны, ни какой-либо другой, потому что мы не желаем иметь к этому никакого отношения. Только ради Стерна, потому что мы любим его и потому что он всегда был для нас почти как сын, а такой любви нет предела.

Белль помолчала. Элис встала и смотрела на неё.

— На протяжении многих лет, — продолжила Белль, — мы знали многих беспокойных путешественников из многих стран. Когда людей заносило к нам, сюда, они всегда бывали тронуты безвременьем этого места.

И в этом нет ничего нового для Египта. Ещё Александр Великий, приступая к изменению мира, искал здесь ответы. К его времени паломничество в Египет уже было традицией; люди приезжали посмотреть на загадочные пирамиды и Сфинкса и великую реку в поисках разгадки «откуда есть пошёл» человек, человеческой и женской природы.

Греческое слово «энигма» — значит загадка, что-то неясное.

— Говорить завуалированно, — пробормотала маленькая Элис. — Говорить намёками.

— Да, — сказала Белль. — Как ни странно, древние греки считали, что такова природа повествования о жизни. Пересказывать сказку, говорить о жизни — значит говорить туманно, потому что главное — заманчивое и неуловимое — лежит за пределами сферы ясного света разума. Греки передавали истины рассказывая сказку, миф.

И свойство сказок таково, что кто бы их ни рассказывал, это всегда получаются не просто картинки, а нечто большее.

Белль скептически оглядела Джо.

— Мы знаем имя первого великого греческого рассказчика, не так ли? Или, по крайней мере, время и традиция дали имя этому слепому анониму, который должно быть сидел в пыли на обочине дороги, как испорченный телефон пересказывая то, что выхватил из болтовни прохожих. Ты, Джо, упомянул Смирну, а это ведь тот самый город, где, как говорят, родился Гомер.

Гомер своими мёртвыми глазами видел сверкающие морские пейзажи, видел ландшафты, топографию древнего мира. А люди шли мимо него, воображая, что это их путь в свете дня наполнен движением. Когда на самом деле Гомер был тем, кто по-настоящему — разумом — видел путешествие, потому что он был слеп, а они только жили.

И этот образ слепого Гомера, видящего больше, чем великие герои, о которых он рассказал, видящего больше, чем те, у кого есть глаза, сам по себе загадка. Долгие века его былины передавались на-слух. Тёмные места и иносказание, что-то опущено, а что-то может быть скрыто за списком кораблей.

Воот… теперь мы подобрались к гримуару, который ты сейчас ищешь в Каире.

Белль остановилась, глядя на Джо.

— Сегодня? В этом веке? Стерн? Внезапная поездка в Польшу перед самой войной? Бесценный прорыв?

«Энигма» — это название немецкой шифровальной машины. Незадолго до начала войны польская разведка добыла одну из таких. Стерн узнал о её существовании, и то, что машина должна быть передана британцам. Потому и поехал в Польшу. Он не был на самой встрече в «доме в лесу», но сыграл определенную роль в том, чтобы она состоялась. Что там конкретно происходило я не могу тебе сказать, потому что мы с Элис этого не знаем. Знаем только, что помимо поляков на встрече присутствовали трое мужчин, прибывших из Лондона, и что двое из них были экспертами-криптографами. Третий человек, скорее наблюдатель, чем участник, был там под видом профессора из Оксфорда.

Джо закатил глаза.

— Он вяжет, — неожиданно сказал он.

Белль и Элис уставились на него.

— Что такое? — спросила Белль, поведя плечами.

Джо смутился. Про «вяжет» он брякнул автоматически. Джо нервно провёл рукой по лицу, как будто смахивая паутину; когда Джо делал это движение, ему пришло в голову, что недавно он видел подобные жесты у Лиффи и Коэна.

— Ты знал об англичанах? — спросила Белль.

— Да нет. Просто пришла такая мысль, вот и всё. Простите, что прервал вас, я не специально.

— Не юли, засранец. Кто вяжет? — спросила Белль.

— Третий англичанин, который притворялся профессором из Оксфорда. Вообще-то он шотландец.

— Откуда ты это знаешь?

— Я встречался с ним. Он вяжет, слушает и почти ничего не говорит. И курит крепкие сигареты, вернее, вдыхает через табак, не зажигая. Его называли Минг. Он явно какой-то вождь, из высших руководителей, такой у него характер. Когда я видел его, он путешествовал с американцем и канадцем; одного с ним уровня начальники, надо полагать; назвались Большим и маленьким Биллами.

— Откуда ты знаешь, что твой Минг — тот же человек?

— Просто у меня такое чувство, что так должно быть.

Белль с любопытством смотрела на Джо.

— Ты начинаешь походить на Элис, — сказала она уважительно. — И где ты его видел?

— На вершине горы в Аризоне, — сказал Джо. — Под землёй, но в небе. В Киве.

— Где?

— Индейцы хопи называют их Кива, это такая священная пещера.

Меня приехали вербовать шпионить за Стерном. Когда эти трое пришли ко мне, я пошутил, что они как три парки. Первая плетёт сеть жизни, вторая отмеряет её, третья — режет. Я спетросянил так потому, что Минг вязал, слушал и мало говорил. Оказалось, что он вязал для меня, шаль, в подарок.

Перед тем как покинуть столовую гору, я отдал эту шаль, — добавил Джо. — Простите, я не хотел вас прерывать. Пожалуйста, продолжайте.

Но Белль не стала продолжать. Она зачарованно смотрела на Джо.

— Ты отдал шаль? Кому?

— Маленькой индианке.

— Почему?

— Да просто так. Я стоял у края горы, солнце садилось, и маленькая девочка вышла из тени и встала рядом со мной. Я взял её за руку, а в воздухе холодало, поэтому я укутал её в шаль, и девочка постояла со мной ещё некоторое время. Мы молчали и смотрели на последний свет дня. А когда стемнело, она пошла домой, а я пошел в Киву на встречу со старейшинами племени.

Я отдал ей шаль, потому что было холодно, — добавил он. — Перед отъездом с Месы. Я тогда размышлял: уезжать или нет, ехать ли мне в Каир.

— Ты думал о Стерне, — сказала Белль, — и об умирающей двадцать лет маленькой девочке в Смирне. Той, кого Стерн…

Белль остановилась и уставилась на свои колени.

— Да, вы правы, — сказал Джо. — Той ночью я много думал о Стерне.

Джо снова нервно провел рукой по лицу.

— Так что произошло на тайной встрече в лесу под Варшавой? Поляки согласились передать «Энигму» англичанам?

Белль откинулась на спинку стула.

— Да. Механизм доставили в Британию, и с тех пор англичане читают шифровки немцев. Секрет этот поистине бесценен. Но Стерну он известен, а разве британцы могут оставить это как есть, когда Стерн живёт двойной жизнью? Секрет слишком важен.

А из-за того, что Стерн связан с сионистами, необходимо заглядывать и в завтрашний день. Сегодня британские и сионистские интересы совпадают, но до войны этого не было и, возможно, не будет после. Таким образом, учитывая всё вместе взятое, британцам придётся положить конец создавшейся ситуации.

У маленькой Алисы вырвался крик.

— Конец, — прошептала она, глядя на реку. — Конец Стерна, ах…

* * *

Джо поднялся на ноги и беспокойно зашагал по комнате.

— Теперь всё достаточно ясно. Блетчли отправил меня проверить знакомых Стерна, выяснить, кто из вас может знать об «Энигме». Естественная предосторожность для такого профессионала, как Блетчли. Он не хочет идти против Стерна, пока не будет уверен, что сможет прихлопнуть всех одним махом. Он не может позволить себе кого-то упустить, поэтому ему нужно собрать все кусочки этой мозаики. А затем…

Боже мой! — воскликнул Джо, — я копал Стерну могилу. Я лез в прошлое Стерна, чтобы Блетчли смог его достать…

Джо опустился на стул. Он сжал руки, пытаясь взять себя в руки, и вдруг вспомнил, где находится. Посмотрел на одну сестру, потом на другую.

— Опасность, — сказал он. — Существует опасность для всех, с кем я общался в Каире.

Очевидно, Блетчли наблюдал за мной гораздо пристальнее, чем я себе представлял, поскольку в этом весь смысл привлечения именно меня. Теперь и вы в опасности, из-за Джо. Мы должны…

Белль покачала головой.

— Нет.

— Но это так! говорю вам. Если Блетчли подозревает…

— Нет, — повторила Белль. — Мы прозрели эту ситуацию до того, как ты приехал сюда, Джо. Поэтому мы и спросили тебя, насколько важно для тебя узнать правду о поездке Стерна в Польшу. Мы с самого начала знали, к чему это может привести, как и Стерн. Так что сегодня ничего не изменилось ни для него, ни для нас, но многое изменилось для тебя и тех других, с кем ты ещё общался.

К сожалению, наши действия всегда цепляют сторонних. Цвета и нити гобелена тесно переплетены, поэтому, что бы мы ни делали, мы действуем на других; как правило, без их ведома. И часто, как ты в этот раз, несознательно. Но такова природа душ и устремлений, не так ли, Джо? Каждое действие отдается эхом во многих местах, во многих жизнях.

Джо вскочил на ноги.

— Но вы двое, мы должны…

Белль снова остановила его.

— Нет, не мы, Джо. Нам нечего бояться. Просто оглянись вокруг, и сам поймёшь.

Мы с Элис из совершенно другого времени. Мы уже прожили свою жизнь, и никто не может сделать нам ничего по-настоящему существенного.

Да и сомневаюсь я, что Блетчли осмелится принять такое бессердечное решение.

Белль медленно кивнула и продолжила тихим голосом:

— Но это даже не главное. Мы с Элис давно не участвуем ни в чём, разве ты не видишь?

Джо рухнул в кресло. Он поднял глаза и увидел, что Белль и Элис наблюдают за ним.

— Извините. Мне очень жаль, но я…

— Всё в порядке, — вдруг прошептала маленькая Элис. — Не бери на себя столько, Джо, просто дай сестре договорить; она, понимаешь, растеклась «мысию по дереву».

— Да, прошу прощения. Пожалуйста продолжайте, Белль.

Белль кивнула.

— Это может показаться странным, но правда Стерна для нас важнее, чем война; эта война или любая другая. Его жизнь значит для нас больше, чем весь шум всех великих армий, которые опустошают мир ради благородного дела, благослови их, и ради злого дела, будь они прокляты.

Честно: нам с Элис до лампочки, что огромное количество невинных людей сейчас страдают и умирают.

Грустная улыбка играла на лице Белль.

— Это может показаться тебе эгоистичным, Джо, и даже оскорбить тебя. Но мы не философы, Элис и я, и для нас это так. Конечно, мы хотели бы для мира лучшего, и мы знаем, какая это ужасная трагедия, когда звериные кошмары охватывают людей. Но мы оба уже очень старые, Джо.

Мы живём слишком долго, нам не объять заботой всю землю и всех топчущихся на ней. Наставшие времена — трагедия человечества, но мы слишком малы, а наши глаза слишком стары и тусклы, чтобы вобрать эту грандиозную стробоскопическую картину. Мы не императрица Белль и фараон Элис. Мы просто две сестры, не бывавшие замужем и не рожавшие детей.

Мы вымыли полы и спели и сыграли другие роли в опере жизни. Мы уже сделали всё, что нам было по-силам.

Мы любим Стерна, нашего несбывшегося сына.

Мы бы сделали для него всё, что угодно, но сейчас мы ничего не можем для него сделать, кроме как оплакать.

Когда тьма сгущается вокруг нас, в наших сердцах мы плачем о нём. И плачем за него…

* * *

Джо сидел, обхватив голову руками, думая о многом. Ахмад, Лиффи, Дэвид и Анна, Блетчли и его крепость с бандой анонимных монахов. И Мод и Стерн и тихая каирская площадь, где они проводили вечера. Думал Джо и о молодом Стерне, стоящем у огромного речного простора и смеющемся, с сияющими глазами… Пиршество Стерна у шведского стола жизни.

Джо почувствовал, как две крошечные ручонки мимоходом легли ему на плечи. Сёстры коснулись Джо и двинулись к инструментам; большая Белль шла впереди, маленькая Элис задержалась:

— У нас есть привычка заканчивать вечера музыкой. Музыка вызывает хорошие воспоминания. Это успокаивает и помогает уснуть.

Прощай, Джо, и уходи когда захочешь. Молодые люди всегда так делают…

Чарующие звуки наполнили призрачный солярий этого необычного плавучего дома на якоре у берега Нила. Маленькая Элис вызывала яркие трели из клавесина, а Большая Белль — мрачные ноты из маленького фагота. Джо смотрел на реку и слушал их бессловесную элегию, иносказательную декламацию в конце долгой ночи..

— 16 —

Две свечи

Как только Джо покинул плавучий дом, он углядел одного из двух своих соглядатаев. Джо помахал ему рукой и зашагал быстрее.

Автобус, несколько пересадок — и хвосты, вроде, сброшены. Конечно, шпики доложат Блетчли, но сейчас это не имело значения. Джо был зол, слишком зол и высматривал у прохожих бегающие глазки.

Ничего. Никого. Неужели Блетчли отправил следить за Джо только двоих?

Вряд ли. Значит, они подмениваются. Звонят ждущим впереди и предупреждают о подходе Джо.

Да нет, чушь, у Блетчли не хватит монахов, а в Каире — телефонных будок. Блетчли, возможно, и задействует больше народу, но только тогда, когда будет уверен, что Джо ударился в бега. А пока Блетчли этого знать не мог.

«Монахи, — думал Джо. — Тайный орден посвящённых, с собственными правилами и иерархией, со стороны выглядящий как остальные монашеские ордена, но внутренне не похожий ни на какой другой. Монахи, блюдущие обеты послушания, молчания, нищеты и непорочности. Мистическое братство с тайными целями, анонимные монахи войны… Кровавые анонимные монахи войны.

Где же третий шпик, основной хвост?»

Джо ускорил шаг, повернул за угол и заметил его. Маленький человечек неуклюже двигался по другой стороне людной улицы.

Джо почувствовал прилив адреналина. Теперь он сам стал охотником.

Джо вошёл в ближайшее кафе, спросил где можно позвонить и направился вглубь, где рядом с пожарным выходом висел телефонный аппарат. Джо оглянулся, и выскользнул обратно на ту же улицу. Там он, скрываясь за грузовиком, перешёл на другую сторону.

Шпик слился с толпой ожидающих автобуса кайренов. Он раскрыл газету и делал вид, что читает её, наблюдая за кафе, куда пару минут назад вошёл Джо. Джо подкрался сзади и положил подбородок ему на плечо, надавил. Мужичок не проронил ни звука.

«Сдержанный товарищ, — подумал Джо. — Я знаю, что тебя учили смотреть врагу прямо в глаза, но что если сумасшедший положил свой подбородок тебе на плечо? к такому ты не готов».

Джо улыбнулся.

— Меня зовут Гульбенкян. Не возражаете, если я быстренько взгляну на заголовки; хочу узнать, что Роммель получил этим утром на завтрак?

Люди на автобусной остановке, любопытствуя, повернулись. Маленький человек взял себя в руки и заговорил с негодованием.

— Простите? Вы чего-то хотели? я не расслышал.

«Слишком поздно, братец кролик, — подумал Джо. — Забудь, что тебя учили не проявлять эмоций. Сумасшедшие непредсказуемы».

Джо улыбнулся шире.

— Я хотел узнать секрет успеха Роммеля, — сказал он. — В вашей газете напечатано, что он ему подали к столу?

— Извините, — сердито ответил шпик.

Он свернул газету и попытался отойти от Джо, но Джо крепко уцепился сзади и двигался вместе с ним, так и держа подбородок на его плече. Джо заметил, что шпик прихрамывает. Народ расступился, образовав круг. Джо ухмыльнулся, искоса глядя в лицо маленького человечка.

— Вы не поверите, но я провёл бессонную ночь, слушая рассуждения Екатерины Великой и Клеопатры о том, во что Пустынный Лис суёт свой нос с утра пораньше? Большинство людей может предположить, что это карты военных действий, ну, или селёдка. Однако это совсем не так. Роммель шерстит информацию.

Маленькому человечку удалось наконец отстраниться от Джо, и теперь он стоял напротив, сжав кулаки. Вокруг собралась большая толпа, люди толкались и лезли поближе, пытаясь выяснить что происходит. Джо поднял руки и отступил назад, крича в толпу.

— О достойные кайрен! благородные сыновья и дочери Нила. Великий освободитель приближается к Каиру, и угнетателям скоро придёт конец. Но как вы думаете, что этот агент британского империализма сейчас прошептал мне на ухо? Какую клевету он распространяет среди бела дня?

Толпа затихла и придвинулась. Джо продолжал:

— О достойные кайрены! Этот человек говорит, что пустынный Лис каждое утро суёт свой нос в маленьких мальчиков. Кайрены! разве такие гадости можно говорить о великом генералиссимусе, танкисте-освободителе? Да разве величайший на свете генерал не в праве завтракать тем, чем захочет?

Толпа сердито загудела. Джо снова замахал руками и закричал:

— И истинно говорю вам: великий генерал-фельдмаршал, бронетанковый спаситель, наш Роммель, может есть на завтрак всё, что захочет, и будь проклят британский империализм. И я говорил это раньше и скажу снова и, независимо от того что ОНИ могут со мной сделать, я буду продолжать повторять:

Роммель на завтрак имеет, что хочет.

Имеет, что хочет,

Имеет, что хочет…

Послание Джо вызвало у полуголодных кайренов немедленный отклик. Джо в нескольких словах сумел выразить основное в мечтах каждого бедного гиппо о лучшем будущем: жратва, много и стабильно. Поэтому Джо не удивился, когда несколько смелых голосов с голодухи подхватили революционный лозунг, а уже в следующее мгновение и вся толпа разразилась громоподобным скандированием, требуя адекватного завтрака.

Сотни сжатых кулаков поднялись против утренних, пока серых, а не голубых небес:

Имеет, что хочет,

Имеет, что хочет…

Вскоре Джо заметил, что на другой стороне улицы, готовясь подавить бунт в зародыше, выстраиваются полицейские. Толпа росла, орущие люди метались туда-сюда, гудели бибикалки и сирены. Джо подмигнул растерянному монаху Блетчли и скрылся в толпе. Пробежав квартал, он остановился и прислонился к ближайшей стене. Голова Джо кружилась, будто он бежал несколько часов.

«Глупый трюк, — подумал он. — Зачем я это сделал? Надорвался, значит. Психически».

Ночка с сёстрами была переполнена умственным трудом, а теперь волнение схлынуло. Впервые с тех пор, как Джо сошёл на берег, он почувствовал, что может видеть вещи ясно.

В квартале за спиной Джо революционные призывы сменились воплями избиваемых.

Джо поперхнулся и опёрся о стену, его вырвало.

Поливая много-конфессиональный тротуар протестантским виски с католическим желудочным соком, Джо размышлял о человеке, которого только что унизил, о маленьком хромом человеке.

«Наверняка у него протез, — думал ясновидящий Джо, — Он потерял ногу в танке? В танках мало места, и малорослики предпочтительнее. Да и если вдруг обосрутся — навалят поменьше Ильи Муромца.

Малыш плохо справился; новичок, наверное. Вероятно, сначала он повоевал, потом лечился и учился ходить…

Джо представил, как на стол Блетчли легло досье инвалида. Танкиста залатали и выпнули из больницы, а он хотел приносить пользу родине. Блетчли глядит в досье и видит там себя двадцать пять лет тому назад — ведь каждый получает свою собственную войну. Блетчли тогда тоже хотел остаться в армии, он знал, каково инвалиду; сжалился и сделал ему предложение.

Потом подготовка в монастыре… И вот — Блетчли отправляет его на улицу.

Да поможет нам Бог, но именно так это и работает. Отдай родине ногу и, если тебе повезёт, то потом сможешь гулять по улицам, всё просто.

Парень просто делал свою работу, а я сделал из него врага, я сделал это. И хуже всего, что я, — такой умный, — при этом наслаждался собой… Умно, конечно, на глазах у толпы унизить калеку».

Блевать больше было нечем и, чувствуя себя опустошённым и пристыженным, Джо вынул платок. Проходящий мимо итальянский диверсант прервал свою многоэтажную молитву к деве Марии и поинтересовался у Джо направлением к ближайшей комендатуре, добавив наставление о необходимости закусывать выпивку. Получив краткое объяснение и в глаз, диверсант всхлипнул, взглянул на швейцарский хронометр и походкой Квакля-Бродякля отправился куда сказано, — «нахуй — это прямо, а потом направо», — продолжив призывать десять казней египетских на голову Жака Ива Кусто.

Времени у Джо оставалось мало.

* * *

Переулки Старого Каира выглядели так, будто крысы грызли дома и снаружи. «Вавилон» ждал Джо за углом.

Джо повернул, и путь преградила фигура измождённого араба; длинные путанки волос скрывали лицо, грязный выцветший плащ лохматился дранью прорех. Араб отчаянно царапал воздух перед собой, его безумные глаза горели отражением двух солнц. Рот чужого привёл Джо в ужас, араб щёлкал зубами, просто-таки грыз солнечный свет. Джо отступил было, но клешня чужого хлестнула вниз и зацепила плечо, костлявые пальцы обожгли кожу. Джо вздрогнул в коленях. Лицо араба было всего в нескольких дюймах… дикий отшельник, заблудившийся в веках. Но глаза показались Джо знакомыми…

— Лиффи? мать твою.

Ещё мгновение глаза чужого горели безумием, затем когти его соскользнули с плеча Джо, и вся таинственность исчезла.

Я, — ахнул Лиффи, — …приступ астмы …давай отойдём сюда.

Он оттащил Джо в переулок.

— Сдыхаешь, клоун? — участливо поинтересовался Джо.

— …уже лучше …не могу вернуться в отель …поговорим вон там.

Лиффи затащил Джо в закуток, отделённый от переулка потрёпанной занавеской. Там были маленькие голые столики, стойка с выстроенными в ряд бутылками, стулья; за стойкой имелось зеркало, его сейчас протирал бармен. Пол блестел от разбрызганной, чтобы прибить пыль, воды.

Бармен видел вошедших в зеркале; кривовато отражающее, как в доме ссыльно-поселенца Ульянова, оно было очень старым. Догадливый Джо догадался, что Лиффи привёл его в какой-то бар для непритязательных посетителей; вероятно, приют работяг. Сейчас, за исключением его владельца, бар был пуст. Лиффи, хрипя и брызгая слюной, заказал кофе.

Джо обнаружил, что смотрит в туманную зеркальную даль, очарованный искажениями. Странная мысль промелькнула в его голове. «Что, если я буду сидеть здесь рядом со Стерном, глядя в зеркало?… И ещё: почему во второй главе, согласно показаниям бармена, кофе заказывал я? впрочем, бармен тогда не протрезвел. А Вивиан? на аэродроме меня вроде встречал конски здоровый мужик. Или мне так представлялось из-за его зубов… Теперь передо мной худой, маленький Лиффи. Ладно, — решил Джо, — будем считать, что за истекшие две недели он поистёрся об Синтию»[62].

Лиффи потащил его к столику подальше от входа. Он был бледен и задыхался. Джо взял друга за руку.

— Я могу для тебя что-нибудь сделать?

Лиффи закрыл глаза, жуя воздух.

— …уже лучше …проходит …паническая атака.

Джо оглянулся на бармена. Тот ставил турку на огонь, снимая, как только пена начинала пузыриться; позволял пене утихнуть и снова возвращал в огонь, кипятя смесь кофе и сахара трижды.

Цвет постепенно вернулся на лицо Лиффи, он открыл глаза и уставился на Джо, тот вопросил:

— Лучше?

— Да, — прошептал Лиффи. — Я уже думал, что ты никогда не появишься.

— Что это за костюм на тебе?

— Это со вчерашнего вечера. Я делал работу для жуков-плавунцов и не успел переодеться. Ждал тебя.

Бармен, потрёпанный жизнью араб с заплывшими глазками, принёс две чашечки кофе. Как только он отошёл, Лиффи наклонился к Джо.

— Я боюсь. Кое-что случилось.

— Что?

— Ахмад, — прошептал Лиффи. — Вчера вечером, после работы, я подался к тебе. Я не думал, что ты останешься у сестёр на всю ночь, и собирался подождать в твоей комнате, но так и не попал туда. Когда я вошёл в «Вавилон», Ахмада не было на месте и что-то ещё было не так, я чувствовал это. Мне показалось, что в отеле вообще никого.

Джо сжал руки под столом.

— Ты осмотрелся?

— Не внутри, побоялся. Я постоял и подумал, что вдруг он во дворике? обошёл вокруг и забрался на стену.

Руки Лиффи дрожали. Он опустил глаза.

— Ахмад, — прошептал Лиффи. — Он лежал там. Весь скомканный. Подзорная труба была у него в руке, а тромбон — рядом.

У Джо защемило в животе.

— Мёртв?

— Он лежал лицом не в мою сторону. Ноги и голова вывернуты; канотье я не увидел, кстати.

И я… я ушёл ждать тебя. Я ждал несколько часов, но к отелю больше не подходил.

— Во что он был одет, Лиффи?

— В свою выцветшую рубашку цвета лаванды.

Лиффи поник головой. Он убрал руки со стола и спрятал их, голос его дрожал.

— Я знаю, о чём ты думаешь. Ахмад никогда не подымался на крышу без парадного костюма. А его шляпа?

Лиффи схватил Джо за руку, умоляя.

— Может, он полез туда по внезапной прихоти, бзик? И просто потерял равновесие?

Джо накрыл своей рукой руку Лиффи.

— Несчастный случай? — в отчаянии взывал Лиффи.

— Нет, — сказал Джо, крепче сжимая руку друга.

— Нет? — Лиффи почти взвизгнул. — Нет?

Джо схватил его за плечо. Слезы катились по лицу Лиффи.

— Его столкнули? Такого безобидного человека? Но какой смысл, Джо? Какой в этом смысл?

Джо поднялся и бросил на стол несколько монет.

— Нет времени, мне нужно уходить.

— Куда?

— Мне нужно кое с кем встретиться.

— С кем? — В глазах Лиффи стоял ужас. — Назови имя. Я ведь всё равно узнаю.

— Дэвид, — прошептал Джо.

Лиффи вскочил на ноги.

— Тогда я пойду с тобой. Я…

— Ты не должен, Лиффи, не сейчас. Будет лучше, если я пойду один.

— Лучше? Дэвид? …Лучше?

— Чорт с тобой! тогда давай поторопимся.

Джо направился к потрепанной занавеске, отделяющей бар от переулка; внимание Джо привлекло отражение в зеркале за барной стойкой — видение призрачной фигуры, летящей в зазеркалье. Развеваются волосы, вздымается плащ… и измученное лицо светится в полумраке… Лиффи в полёте сквозь время. Вечный Жид в одной из своих масок… Или Адам.

* * *

Дверь в «Оптику Коэна» была приоткрыта. Джо толкнул её, звякнул колокольчик. В магазине никого не было.

Полуоткрытая дверь в дальней стене вела в мастерскую, где Джо недавно разговаривал с Коэном. Мастерская тоже оказалась пуста, а дверь в задней части мастерской закрыта. Джо постучал, подождал, потом повернул ручку.

За дверью была кладовка, место, где Анна подслушивала разговор Джо с братом. Кладовка была заставлена коробками, завалена изношенными шлифовальными кругами, на стене висели не тикающие часы.

Анна, уставившись в пол, сидела там на ящике. Она растерянно подняла глаза.

— Я только что узнала… Вы были там?

Она тупо посмотрела на Джо, и он отрицательно покачал головой. Тогда она взглянула на Лиффи.

— Тебя там тоже не было? Вижу… С ним никого из вас не было.

— Нет, — мягко сказал Джо. — Что случилось?

— О!.. Его сбил грузовик. Только что приходили полицейские, сказали. Он переходил улицу в неположенном месте. Они говорят, никто не виноват.

Анна опять тупо уставилась в пол. Джо услышал рядом приглушённый вскрик, и Лиффи вдруг опустился на колени рядом с Анной, обнял её, и они оба принялись раскачиваться вперёд-назад, и рыдать …и рыдать.

Джо посмотрел на неподвижные стрелки часов и почувствовал, что идёт ко дну.

* * *

Крошечная греческая церковь, в которую они пришли искать убежища, была пуста. Неф здесь, как принято, был свободен от мебели и лишь несколько деревянных стульев с высокой спинкой, как троны на собрании осторожных средневековых королей, стояли у стен. Прохладный полумрак пронзали крики играющих на улице ребятишек.

Лиффи сидел на троне, положив руки на колени, безжизненный с тех пор, как они покинули Анну. Джо беспокойно ёрзал на соседнем троне, думая о том, какой строгой кажется крошечная церковь без священника и молящихся, без песнопений и благовоний, но с призраками в тенях по углам. Лиффи зашевелился и прошептал:

— Джо? Что ты будешь делать теперь?

— Ну, я сегодня вечером попытаюсь увидеть Стерна. А пока мне нужно убежище. В другую эпоху эта церковь была бы подходящим местом, но, к сожалению, конвенция больше не соблюдается. Святые места со временем теряют святость; как могила Пана, например… Поэтому нужно искать другое.

Лиффи смотрел на низкий купол, на фреску, изображавшую Христа-Пантократора, Параклита или Заступника, смотрящего на пришедших огромными рыбьими глазами.

— Можно попробовать спрятаться в мавзолее старика Менелика, — прошептал Лиффи.

— Но Ахмад хранил там своё оборудование. Разве Блетчли не подумает об этом месте?

Лиффи пожал плечами.

— У него нет причин для этого. Я думаю, если монахи туда и сунутся, то просто подёргают дверь и забудут о мавзолее. Это место ничего не значит ни для кого из них. Ценного там нет ничего; стоит только небольшой ручной печатный станок, настолько старый и изношенный, что никто, кроме Ахмада, не мог бы на нём работать. Ну и тряпки там есть кой-какие, подберёшь себе штаны, с лампасами.

«Дай Бог, чтобы не сунулись. А штаны, куртку какую — это хорошо бы, для конспирации», — подумал Джо.

— Но как я попаду туда?

— У меня есть ключ. Однажды Ахмад давал мне свой, — надо было по-работе, — а я боялся его потерять и сделал сразу два дубликата.

— Ишь ты, и паранойя бывает полезна. Ты хочешь сказать, что ходил туда один?

— Иногда, чтобы убежать от всего. Ахмад сжалился надо мной и позволял мне пользоваться склепом. Я ходил туда почитать; не отца и мать — книги.

Джо удивленно посмотрел на него.

— Что же ты там читал, Камасутру?

— Бесчувственная ты скотина, Джо. Бу́бера[63] я там читал, в основном. Там тихо, и я чувствовал себя покойно.

Джо кивнул.

— Я вот думаю о жуках-плавунцах, — прошептал он, — задаюсь вопросом: а не могут ли они как-то помочь.

Лиффи поднялся на ноги, не отрывая глаз от фрески с Христом.

— Зачем им помогать тебе, нам?

— Потому что я сомневаюсь, что они замешаны в деле Стерна. И потому что между ними и монастырём наверняка есть соперничество — такова человеческая природа. И ещё потому, что в прошлом Стерн работал на них, не совсем чужой. И потому что Мод работает там. Я знаю, что она занимается только переводами, но это всё равно значит, что они ей доверяют. Есть ли там офицер, которого ты знаешь с хорошей стороны?

— Майор, — пробормотал Лиффи. — Он единственный, с кем я могу связаться. Мы ладим, и я думаю, что он подчиняется непосредственно полковнику, эквиваленту Блетчли. Я дам тебе номер его телефона, ты притворишься мной и попросишь о срочной встрече. У нас есть такая договоренность на крайний случай.

— Я не смогу подражать твоему голосу.

— Тебе и не надо. Всякий раз, когда я звоню ему, я пародирую разных политических ястребов и пичужек; да и качество телефонной связи пока далеко от идеала.

Джо кивнул. Лиффи по-прежнему таращился на фреску над головой.

— Джо? Что ты будешь делать, если вдруг со склепом Менелика не срастётся? Если тебе нужно будет найти другое место, чтобы спрятаться?

Куда ты отправишься?

— Я думал об этом и, полагаю, мне придется попробовать попроситься в плавучий дом. Сёстры бы меня приняли, надеюсь. Тут беда в том, что Блетчли подумает о такой возможности; засада.

— И что?

— Так что мне остаётся надеяться, что старина Менелик сможет спрятать меня там, в своей пяти тысячелетней истории.

Лиффи посмотрел скептически.

— Я знаю, — прошептал Джо, — эта надежда не имеет надёжного основания. Однако, куда мне деваться?

Лиффи не ответил.

— Ты вот что: когда они придут задавать вопросы, — добавил Джо, — просто скажи им правду. Скажешь, что я много говорил с Ахмадом, и что однажды я разговаривал с Дэвидом, и что я ходил к сёстрам. Но ты не знаешь никого другого, кого ещё я мог видеть, и не знаешь, что сёстры сказали мне. И это правда, ты не знаешь, Лиффи, вот и всё. Это не твоё дело. Это дело между мной и Стерном и Блетчли, и так было с самого начала. Так что просто скажи им правду, и Блетчли не доставит тебе неприятностей, когда поймёт, как обстоят дела. В Блетчли нет ничего плохого, просто у него такая работа, бизнес. Так что просто скажи правду, Лиффи, и всё будет хорошо.

Лиффи кивнул, развязал висевший на шее маленький кожаный мешочек и вложил в руку Джо ключ.

Он посмотрел на Джо долгим взглядом, а потом прошептал:

— Есть одна вещь, которую я всё-таки должен знать. Стерн… всё правильно? Правильно ли он сделал — то, что сделал? Ты должен сказать мне правду ради Ахмада, ради Дэвида… ради нас всех.

Джо улыбнулся.

— Мы никогда в этом не сомневались, Лиффи. Глубоко внутри, никто из нас никогда не сомневался в этом. Стерн на нужной стороне, правой стороне.

Жить. Надеяться. Это лицевая сторона.

И мы знали это, Лиффи, ведь мы знали его. Помнишь, что ты сказал мне о Стерне, когда мы впервые говорили с тобой о нём? Как вы встречались в баре и сидели там, разговаривая ни о чём. И никогда не говорили о войне? И ты сказал, что ему нравились твои имитации голосов, что они его смешили. И ты сказал, что это много для тебя значило, смех такого человека, как Стерн. Ты сказал, что это делает тебя счастливым. Ты помнишь?

— Да.

— А потом ты сказал кое-что ещё, Лиффи. Ты помнишь?

— Да. Я сказал, что смеялся Стерн необычно, кого бы я не пародировал — хоть Гитлера, хоть Муссолини: Стерн смеялся беззлобно, с нежностью в глазах.

— Правильно, — сказал Джо, — и так оно и есть. Так что теперь бояться нечего, потому что всё будет хорошо.

Джо улыбнулся. Лиффи посмотрел на него. Остался последний вопрос: когда они встретятся снова и где? Но они понимали друг друга слишком хорошо, чтобы беспокоиться об этом, и просто посидели несколько минут на-дорожку.

Наконец Джо неохотно сжал руку Лиффи и соскользнул с трона.

— Пора мне, — прошептал он.

Лиффи вместе с ним поплёлся к выходу. Там была небольшая подставка для молитвенных свечей, и Лиффи остановился, чтобы зажечь две из них, одну для Ахмада и одну для Дэвида. И Лиффи с Джо постояли, глядя на свечи, прежде чем обнялись и расстались. И там Джо оставил его, хрупкого человека в изодранном плаще, со струящимися по лицу спутанными волосами, скорбящего отшельника из пустыни, склонившегося над мерцающими свечами памяти, любви.

Лиффи плачет об Ахмаде и Дэвиде. Лиффи снова призрачный пророк, хрупкий человек, поражённый ужасным знанием имён вещей… его древнее пыльное лицо покрыто слезами, блестящими, как крошечные ручьи, пытающиеся напоить пустыню.

— 17 —

Сувениры

Толпы бездомных пилигримов бродили во внешних коридорах института ирригационных работ.

Все они были заняты поисками воды. Или по крайней мере, стали бы утверждать такое, если бы их остановило и вопросило лицо начальствующее.

Кого тут только не было! коридоры шлифовали славяне и румыны, датчане и греки, бельгийцы и армяне, голландцы. Паломники, забредшие далеко от родного дома, они шатались по коридорам неприкаянно, как говно в проруби; мальтийцы и чехи, французы и норвежцы, киприоты и мадьяры и ляхи, и с ними странники неведомого гражданства и сомнительной наружности, говорящей о помеси «снега с мотоциклом» и, иногда, албанские крестьяне.

По словам Лиффи, во внешних отделах института ирригационных работ трудились без расписания и перерыва на обед. А вот у служащих внутренних офисов, где обреталась Мод, была принята сиеста; они пережидали жару и возвращались в институт вечером.

Поэтому, приняв в тот день все меры предосторожности, — на цыпочках прокравшись по улицам Каира и, вроде, не подцепив хвост, — Джо мышью сидел в маленькой гостиной. Когда открылась входная дверь, он услышал, как Мод положила какие-то пакеты и пошла по коридору, тихо напевая себе под нос. Окно комнаты, где сидел Джо, было закрыто ставнями от солнца и жары.

Мод вошла в гостиную и замолчала.

Уставилась на Джо.

В изумлении поднесла руку ко рту…

Джо сделал шаг вперёд.

— Это я, Моди. Я не хотел тебя напугать.

Она сощурилась в знакомой Джо улыбке.

— Джо? Это ты? Это действительно ты?

Он сделал ещё один шаг, потянувшись к её рукам; её зеленые глаза были ярче, чем он помнил. Сверкающие, потрясающие. «Я куколд, — подумал Джо, — ****острадалец, эх». А вслух сказал:

— Я не собирался заявляться без предупреждения, Мод, но писать не мог, а другого способа сообщить тебе не придумал. — Он улыбнулся шире. — Это сюрприз, не правда ли? Двадцать лет спустя, кто бы мог подумать?

Она смотрела на него с любопытством. Он смущённо оглядел комнату.

— Уютно тут у тебя.

Наконец она нашла несколько слов.

— Но как? …почему? …что ты здесь делаешь?

Джо кивнул, улыбаясь.

— Я знаю, это странно: домой пришла, тут я сижу. Нарисовался — хер сотрёшь. Как будто мы виделись в прошлом месяце или, на крайняк, прошлой зимой.

Как поживаешь? Ты прекрасно выглядишь.

Она засмеялась. Джо помнил её смех, но не его удивительную колоратуру.

— Я в порядке, но всё-таки: что ты здесь делаешь, Джо? Теперь ты в армии? Я думала, что где-то в Штатах. Ты поранил ухо. Дай-ка мне посмотреть на тебя.

Мод отстранилась и изучала его, держа за руки. Засмеялась и сморщила нос, — мелкое это движение сначала удивило Джо, но потом он вспомнил и его; просто давно не видел.

Он смущённо отвёл взгляд.

— Ты знаешь меня, Моди.

— Твои глаза, я бы узнала твои глаза где угодно, но не думаю, что узнала бы тебя, встреть случайно на улице. Твоё лицо сильно изменилось, и ты вроде похудел; хотя толстым ты никогда и не был.

Джо засмеялся.

— Это морщины, они стали глубже. Но ты выглядишь точно так же. Я узнал бы тебя где угодно.

— О нет, — сказала она, освобождая одну руку и откидывая назад волосы. — Я полностью изменилась… Но, боже мой, неужели прошло двадцать лет? А кажется и недолго, я ещё не чувствую себя настолько старой… Ты выглядишь солиднее, возраст тебя изменил.

— Солиднее из-за того, что на мне надето?

— Твоё лицо. Я не заметила, что на тебе надето.

Она засмеялась.

— Одежда всегда сидела на тебе, как на корове седло. Помнишь ту забавную старую униформу, которую ты носил в Иерусалиме? Ту, что подогнал тебе древний францисканский священник-ирландец, который участвовал в Крымской войне?

— Да, святой пекарь, конечно. Он носил тот мундир под Балаклавой.

— Вот именно. Тот, кто выжил в безумной атаке лёгкой бригады. Лошадь под ним была убита, а он был слишком пьян, чтобы бежать вперёд на своих двоих; и за то, что остался в живых, он получил медаль «За героизм». Затем подался в священники и отправился в Святую Землю. И с тех пор он пёк хлеб, традиционно только в четырёх формах: Креста, Ирландии, Крыма и Иерусалима — четырёх заботах своего сердца.

Мундир был велик тебе, Джо.

Джо кивнул, улыбаясь.

— И я всё ещё ношу чужие мундиры. Этот лепень, например, принадлежит странствующему армянскому торговцу коптскими артефактами, или, по крайней мере, так утверждают мои документы. Кстати о птичках: общеизвестно, что армяне, — как народ, — первыми приняли христианство. В четвёртом веке.

— Очень интересно. Хочешь что-нибудь выпить?

— Это было бы замечательно.

— Стакан лимонада? У меня есть немного.

— Конечно. Как же! ирландец и лимонад. Неси.

Но она не пошевелилась, а продолжала зачарованно смотреть на Джо.

— Нет, не думаю, что узнала бы тебя на улице, если бы не посмотрела в твои глаза. Всё остальное в тебе изменилось. Лицо вообще не узнать, настолько оно измождённое.

Ты похож на человека, который пришёл из пустыни.

— Это неудивительно, потому что так и есть. Из Аризонской пустыни. Там я нашёл индейское племя, которое приняло меня.

— Ты говорил мне, что когда-нибудь это сделаешь.

— Ага. Идея запала мне в голову, когда я услышал о твоей бабушке-индианке. Помнишь, я всё время спрашивал тебя о ней?… Моди, куда делись годы? Куда они делись?

— Я не знаю. Но вот ты появился внезапно, и опять задаёшь вопросы. Ты всегда искал какие-то ответы. «А тебе было хорошо? А как хорошо?» Тьфу!

— Я был молод, Моди.

— Да… и мы были счастливы, почти. И ты ничем не мог насытиться, ты хотел всего и сразу! и так, и эдак. И я, наверное, тоже, и, возможно, это было неправильно. Мы оба были так молоды и так много хотели; слишком многого, неизвестно чего. А ты остался прежним, всё ищешь ответы?

— В некотором смысле, остался. Но ищу уже по-другому.

— Да, в тебе теперь чувствуется спокойствие, ты стал твёрже.

— В хорошем смысле, внутри. Должно быть, меня изменила пустыня.

— Возможно.

Она задумчиво посмотрела на свои руки.

— Ты ведь заботился там о своей душе, не так ли?

— Пожалуй.

— Да, это заметно. Это видно по твоим глазам и лицу, и, полагаю, все мы по-своему озабочены этим. Теперь, с годами, я стала чаще задумываться… О боже, мы были так молоды тогда. Мы были очень молоды, Джо, и мы почти ничего не знали о жизни… О боже. Мы были детьми, играющими на полях Господа, и для нас не было ни дня, ни ночи, ни тьмы, ни света, а только любовь и радость быть вместе и желание быть вместе…

Она уставилась в пол.

— Это было прекрасно, — прошептала она, — Длилось недолго, но прекрасно.

«Если не учитывать, что ты старше меня на десяток лет, твой первый брак и ребёнка от чокнутого албанца, то всё верно», — пораскинул мозгами Джо и обнял бывшую свою бабу за плечи.

— Я принёс несколько фотографий, Мод, несколько фотографий Бернини. Я взял их у него перед отъездом из Штатов. Он играет в бейсбол; на поле его называют «кэтчер» — ловец. Ты можешь представить, что наш сын делает это, как любой американский мальчик? Он был очень взволнован, когда я сказал ему, что собираюсь увидеться с тобой.

Он шлёт тебе свою любовь. А также вот это.

Джо достал из кармана браслет — тонкую золотистую ленту без каких-либо гравировок, сделанную из рандоля.

— Он сам его выбирал у цыганки. Я предлагал свою помощь, но он отказался. Сказал, что эта вещица тебе понравится, потому что она простая, а ты предпочитаешь простые вещи. А потом он много говорил о маленьком домике в Пирее у моря, где вы когда-то жили. И настоял на том, чтобы заплатить за браслет из своих денег. Он говорит, что уже достаточно учён, чтобы иногда получать за это деньги. На уроках труда учащиеся чинят часы, а школа платит им немного, чтобы поощрить их. У него всё хорошо, Мод. Я сам ходил в мастерскую и смотрел, как они чинят часы, он всё делает правильно. По другим предметам он не успевает, но это ничего.

О, он просто сокровище, наш маленький Бернини.

Мод взяла браслет и, надев на руку, залюбовалась. «Интересно, знает ли Джо, что Стерн однажды подарил мне такой браслет, только золотой. И, конечно же, Бернини этим простым подарком говорил ей, что помнит о Стерне… А Джо не дурак, значит догадывается…»

Джо увидел, как по плечам Мод пробежала дрожь. «Какие щуплые плечики, бедняжка».

— А теперь расскажи, Моди, что ты делаешь в Каире?

Тут у неё на глаза навернулись слёзы. Она покачала головой, словно отрицая неприятности.

— Иногда мне так страшно, — прошептала она. — Он уже не маленький, не ребёнок, и всё равно я так за него боюсь! Мир не создан для таких аутистов, как он. Нормальному-то жить сложно.

Джо крепко обнимал её и думал: «Мы с тобой на-пару тогда бухали целый месяц; хорошо ещё, что родился ребёнок, а не зверушка». Мод плакала и качала головой, не в силах избавиться от эха, которого не хотела слышать.

— Моди, я знаю, что ты чувствуешь, и это правильно, что ты чувствуешь себя так, ты его мать. Но также верно и то, что люди добиваются успеха разными способами. Просто дух захватывает от того, как некоторые лезут по головам, а Бернини — прекрасный парень, и у него всё получится. Не имеет значения, что он не умеет читать и писать, или что не запоминает цифры. Это означает только, что ему не стать бухгалтером, и не сидеть в пыльном офисе. А с другой стороны, вон, Гомер был слеп и не умел ни читать, ни писать, а видел всё, что надо, и намного лучше, чем большинство из нас. Я имею в виду, что у Бернини есть и другие таланты, а вокруг есть изобильный чудесами мир. И он найдёт в нём место, я верю в это.

Мод перестала плакать, подняла глаза и улыбнулась.

«Боже мой, какая ты красивая, — подумал Джо. — Вот женщины: вроде дура дурой, а всегда как-то устроится. Эту аж два мужика любят. Как хорошо, что этот забавный народ есть на свете, а то как бы мы, люди, жили без них? Приму жизнь как есть и сделаю, что смогу. Это трудный путь, но, слава Богу интересный».

Она подняла руку. Джо улыбнулся.

«В прежние времена, — думал он, — чтобы привлечь внимание, ты бы дотронулась до кончика моего носа. Этот твой способ сблизиться с людьми — лучшее, что когда-либо создал Бог».

Мод смущенно опустила руку.

— Лимонад. Я забыла про лимонад.

— Это я не напомнил.

Она засмеялась.

— Бедный Джо. Ты приходишь в гости жарким днём и даже не получаешь чего-нибудь прохладного. Извини, я буду через минуту.

* * *

Пока её не было, он бродил по комнате, разглядывая маленькие сокровища, простые вещи, которые говорили о годах поисков своего угла. Сувениры из Смирны, Стамбула, с Крита, островов и Аттики, а теперь и Египта. Часть вещиц он помнил по Иерусалиму и Иерихону, Мод даже сохранила морскую раковину с берега залива Акаба.

И снова Джо обнаружил, что его мысли скользят назад сквозь годы. В Иерусалим, где они встретились, и в Иерихон, куда отправились осенью, — когда ночи стали холодными, — потому что в Иерихоне всегда лето, а Мод собиралась родить ребёнка. Маленький домик недалеко от Иордана, в окружении цветов и лимонных деревьев; пьянящий лимонный аромат у реки надежды и обещания любви в вечности.

Но в Иерихоне у них ничего не вышло. Джо был в разъездах, перевозя оружие для неведомого бандита по имени Стерн, и Мод впала в отчаяние, боясь, что однажды Джо не вернётся и любовь снова будет отнята у неё. Опыт. А Джо был тогда слишком молод, чтобы понять её страхи, и Мод недостаточно взрослая умом, чтобы их объяснить. Она бросила Джо даже не оставив записки, потому что слова были слишком болезненны для того, что терялось…

Мод, переполненная печалью, брела по тропинке от маленького домика и цветов, унося маленького сына, которого она назвала Бернини, надеясь, что когда-нибудь он построит красивые фонтаны и лестницы… По крайней мере, у неё остался Бернини.

И потянулись годы беспокойных странствий, тянулись и тянулись, и Мод уже казалось, что они никогда не закончатся. Стерн вошёл в её жизнь из-за того таинственного поворота судьбы, что столь часты в древних землях Восточного Средиземноморья, где все люди, кажется, рано или поздно встречаются, возможно, потому, что все они здесь странники, а эти края, эти места — предназначены для поиска.

Стерн и Мод впервые встретились в унылый полдень под струями унылого дождя. Мод пришла смотреть на бурлящие воды Босфора, чувствуя себя слишком слабой, чтобы продолжать жить, слишком усталой, чтобы взять себя в руки и попытаться снова, слишком потрёпанной и одинокой для усилий. Тьма сгущается, и из-за занавеса дождя выходит незнакомец, подходит к перилам рядом с Мод и начинает тихо говорить о самоубийстве, просто потому, что он так хорошо понимает это печальное решение, эту преследующую одиноких идею… В тот день Стерн спас ей жизнь, и Мод смогла попробовать ещё раз.

Ещё раз был маленький домик в цветах, на этот раз в Пирее, у берега синего моря. Там они с Бернини были счастливы, а Стерн приезжал в гости.

И теперь, когда она оглядывалась назад, эти годы в Пирее виделись ей самыми лучшими, самыми счастливыми. Бернини был ещё мал, так что не имело большого значения, что он отличался от других детей.

Но всё закончилось… Началась война.

Стерн помог найти работу Мод и выбрал для Бернини школу в Америке. Спец-школу, где Бернини учится ремеслу, чтобы когда-нибудь суметь прокормить себя. Стерн, так как у Мод не было денег, предложил заплатить за обучение.

Она согласилась, потому что для Бернини это было лучшее, что можно желать. И она всегда благодарила за это Стерна, хотя подозревала, что средства, к бабке не ходи, выделил Джо. Потому что у Стерна таких денег не было, а Джо был из тех, кто умел их добывать. Таким образом, у Бернини появились два отца, два человека, чьи жизни на протяжении многих лет были неразрывно связаны с жизнью Мод…

«Эхо, — подумал Джо. — Отголоски солнца и песка и моря и винного источника на берегу залива Акаба… отголоски давнего месяца на Синае…»

Джо поднёс раковину — маленькое сокровище Мод — к уху, и прислушался…

* * *

Она вернулась с кухни, села рядом с Джо и откинула назад волосы.

— Чего ты вдруг так уставился?

Джо улыбнулся.

— Ничего.

— Я сделала что-то странное?

Джо засмеялся.

— О, лимонад. Я забыла про лимонад. Как глупо с моей стороны. Ужасно, как блуждает мой разум.

— О чём ты там думала?

— Бернини. Размышляла над твоими словами. Я понимаю это, ты знаешь.

— Конечно, понимаешь, Моди. Иногда мне кажется, что все всё понимают, только вот как берутся делать — так всё через жопу. А ведь у каждого из нас есть внутреннее понимание всего прошлого и будущего. Достаточно, чтобы кто-то просто напомнил нам о вещах, которые мы уже знаем. И, в свою очередь, нам надо передать это знание другим. Стерн научил меня этому, а потом я узнал об этом побольше, семь лет проведя в пустыне.

Звуки пустыни тихие, нужно слушать очень внимательно. И только тогда, даже если реальность уже внутри тебя, можно услышать её шёпот.

— Джо, я знаю, Бернини особенный. Просто сегодня я сбита с толку твоим появлением.

— Да, так много сожалений, Моди. Что мы имели и что потеряли, что с тех пор делали и что не сделали… Это сбивает с толку, я знаю, и это печально.

«Ему про Фому, он — про Ерёму. Где это видано, чтобы женщина о чём-то сожалела?», — это Мод подумала, а произнесла вот такое:

— Милый Джо, есть ещё кое-что, — тихо сказала она. — Ты не говоришь мне, почему ты здесь, в Каире. Это из-за Стерна? наверняка. И я полагаю, что ты не можешь сказать, и, честно говоря, я боюсь услышать… Стерн много значит для меня, и всегда будет значить, и этого ничто не может изменить… Но Джо? Скажи мне только одно.

Она отвернулась и покачала головой. Слезы заблестели в её глазах.

— О, какая разница, не стоит ничего говорить. Я уже знаю ответ.

— Нет, Моди, всё равно спроси. Некоторые вещи лучше обсуждать прямо, а не намёками; даже когда мы знаем ответы.

Она уставилась в пол.

— Хорошо… Прошлой ночью я видела Стерна. Мы с ним отправились в пустыню и просидели всю ночь у пирамид, а он говорил со мной так, будто всё кончено, и даже сказал, что это последняя ночь в его жизни. Я пыталась сказать ему, что мы не можем знать наверняка, но он утверждал, что уверен, а на рассвете сфотографировал меня «Лейкой», чтобы я могла…

Но, Джо, это правда? Для Стерна всё кончено?

Джо кивнул…

— Да.

— Ты имеешь в виду, что нет никакого способа… вообще никаких шансов?

— Не с тем, что случилось. Нет.

— О, я не хотела ему верить. Так трудно представить, что это происходит со Стерном, который и с самых опасных заданий всегда умудрялся вернуться. Почему-то ты никогда не думаешь…

Джо взял её за руки.

— Но откуда ему это известно? — спросила она. — Откуда ему это известно?

— Этому у меня нет объяснения. Он просто знает, что всё, кирдык.

— О боже, я чувствую себя такой потерянной…

— Моди, попытайся услышать меня, мне нужна твоя помощь. Я перелетел Атлантику в позе эмбриона, наслушался разных сказок, меня травили снотворным и вином — и всё это для того, чтобы узнать правду о Стерне, а времени почти не осталось. Помоги мне увидеть Стерна и я узнаю правду от него самого. Это может создать тебе проблемы с людьми, на которых ты работаешь, даже серьёзные проблемы. Но ты можешь сделать это для меня? ради Стерна, ради всех нас.

Мод опустила голову.

— …Я могу передать ему сообщение.

— Где он сейчас? Ты знаешь?

Мод повернулась и посмотрела на закрытое окно. Тонкие линии солнечного света обрамляли его сплошную темноту.

— Там, — прошептала она. — Там, одетый как нищий. Он сидит там будто внутри разрушенного города своей мечты.

Он так старался найти своё святое место! ему не удалось, но он никогда не переставал верить, Джо. А сейчас произошло что-то ужасное. Он сидит там и думает, что потерпел неудачу. Он видит свою жизнь превратившейся в руины, и считает, что старания ни к чему не привели, и вся боль и страдания были напрасны.

Он одет в лохмотья нищего. Он не боится, но одинок и побеждён, а он не должен так себя чувствовать… О, Джо. О боже.

Мод отёрла слезы.

— Прошлой ночью он сказал так много вещей, которых никогда раньше не говорил. Некоторые из них я уже знала, и ему не нужно было повторять, но некоторых я не знала, не гадала. Он решил, что потерпел неудачу, а я не смогла убедить его, что это не так. Я чувствовала себя совершенно беспомощной.

Мод всхлипнула.

— Стерн, лучший из людей. Стерн. Он так много делал для других, а теперь думает, что всё было зря…

Джо, не дай ему умереть с таким поганым чувством… заставь его посмотреть иначе. Пусть он увидит, что дорог людям.

Мод вскочила на ноги.

— Подожди, я принесу лимонад. Мелочи должны продолжаться… они должны продолжаться, иначе остановится жизнь.

* * *

Когда Джо ушёл, Мод уселась поудобнее, и принялась вертеть на запястье тонкий браслет. «Какая странная штука жизнь, — думала она, — какая противоречивая». Браслет напоминал ей о ремесле, изучаемом Бернини — починке часов. А время было тем, во что живущий ощущениями Бернини даже не верил.

И ещё она задалась вопросом, что, — в такое время как сейчас, — может означать этот дар от сына. Может быть, эта простенькая вещица станет последним воспоминанием о многих мирах, о бабочках в животе, которые она знала со Стерном, с Джо?

Мод одна, в полумраке, вертит узкую ленточку браслета и размышляет о смысле любви… О чуде, которое нужно ценить превыше всего…

Бывает, только-только найдёшь потерянное — и потеряешь снова на долгие, долгие годы.

— 18 —

Крипта и Зеркало

— 18.1 —

Склеп

Древний просторный склеп старика Менелика прячется под общественным садом у Нила.

Тайное звукоизолированное хранилище, обнаруженное египтологом в девятнадцатом веке, в самом начале его блестящей анонимной карьеры. Склеп был избран бывшим рабом и экспертом по граффити в качестве своего дома для престарелых, когда он решил отказаться от света солнца и общества мёртвых фараонов и навсегда уйти в подполье.

Посреди склепа стоит массивный каменный саркофаг, который когда-то принадлежал матери Хеопса, вместительный, выложенный пробкой. Саркофаг много лет служил старому Менелику уютной спаленкой. На куче подушек отправился Менелик проводить вечер жизни, попивать чаёк в тишине и иногда процарапывать иероглифы, вспоминая шальную многолетнюю славу. Успокаивающее чрево саркофага в своё время естественным образом превратилось в гробницу старого Менелика, когда огромная каменная крышка опустилась на место; Менелик планировал, что навечно.

У дальней от входа в склеп стены расположился ручной печатный станок.

Если не считать станка, склеп точно такой же, каким был во времена старого Менелика:

В углу стоит клавесин.

Тут и там расставлена мебель викторианских времён, некогда выкрашенная в цвет Шервудского леса; краска отслаивается. Меблировка полностью состоит из крепких парковых скамеек, чудовищно тяжёлых из-за чугунных планок, связывающих ножки.

Скамейки расположены так, чтобы, когда Менелик каждое воскресенье открывал свою гробницу, посетителям можно было свободно передвигаться.

Стены склепа сплошь покрыты иероглифами и изящными, — на любителя, — настенными росписями.

На скамейке рядом с Джо лежит книга, забытая Лиффи. «Бубер, — глянул Джо на обложку. — Замечательный старый чудак, который искренне верит, что человек и Бог могут общаться. Неудивительно, что Лиффи любит ускользать от хаоса на поверхности и вести здесь тихую беседу. Почему бы и нет? Хаос никогда не приносил народу хорошее. Хотя, кто этот народ теперь удерживает?»

В руке Джо хрустела пачка иностранной валюты. Купюры были взяты наугад из аккуратных стопок, сложенных вдоль стен хранилища. Фальшивые неисчислимые суммы болгарских левов, румынских бани и турецких парас.[64]

«Балканы, — думал Джо. — Как говорит Элис, там всегда была сомнительная государственность, и деньги сомнительные; львы и бани. Львы и бани? Париж?»

Он изучал купюры, чувствуя, что что-то в них не так.

«Монеты», — дошло до него. В балканской реальности такой номинал выпускался только в монетах, а Ахмад изменил реальность. Поэтический подход.

Джо сунул фальшивки в карман и откинулся на спинку скамейки. Его внимание привлекла аляповатая вывеска над железной дверью входа в склеп.

ДВИЖУЩАЯСЯ ПАНОРАМА.

Это была доска с неровными по белому фону печатными буквами зелёного цвета, сильно выцветшими, естественно. Откуда взялся этот знак и почему старик Менелик счёл нужным повесить его над дверью своего дома престарелых? Какие воспоминания она вызывала у величайшего археолога и специалиста по подземным граффити?

Джо нахмурился.

«В этом знаке есть что-то грустное. И что-то зашифрованное. Это не просто случайное украшение, учитывая, что склеп много значил для многих людей. Конечно, в гробнице и должно быть загадочно. Но всё равно: держу пари, что этот знак несёт скрытое послание».

ДВИЖУЩАЯСЯ ПАНОРАМА.

«На что это может намекать? Фараон? Нил? Или что-то вроде „мене, текел, упарсин“?

Кто знает? Лучше спросить об этом Стерна. Если сомневаешься, лучше спросить эксперта — сапоги пусть тачает сапожник, а в розетку пусть лезет электрик».

Джо беспокойно обернулся. Со стороны печатного станка послышался звук.

…лёгкое трение металла о металл …и тихий хруст.

«Невозможно, — подумал он, — я только сменил штаны».

Тем не менее, часть механизма двигалась, начиная цикл печати.

«Боже мой, сейчас не время сходить с ума. Успокойся, Джо, с тобой просто играют тени умерших. Пустяки».

Привод станка провернулся. Тяги и рычаги методично задвигались вверх и вниз, в стороны и назад, вокруг и внутрь. Раздался громкий стон, а затем машина забренчала и выплюнула прямоугольный клочок бумаги. Листик этот потрепетал и поплыл вниз, на пол.

«Послание из прошлого», — подумал Джо, вскакивая на ноги и бросаясь к листку…

…свеженапечатанной греческой купюры. Сто драхм.

Перевернув странную банкноту, он обнаружил, что на другой её стороне напечатана другая валюта… Албанская. Десять тысяч леков.

«Ха, — подумал он. — На Балканах, как обычно, инфляция. И не помогут албанцам захваченные ценности классической Греции, как и косоварам православные. Всё, чем когда-то восхищались люди цивилизованные, попало в руки варваров и больше не ценится, факт…»

Джо резко крутнулся на месте и оглядел склеп. Толстая железная дверь была по-прежнему надёжно заперта, массивная каменная крышка саркофага осталась на месте. «Если вам кажется, что всё в порядке — значит вы чего-то недоглядели».

ДВИЖУЩАЯСЯ ПАНОРАМА.

В склепе раздался смех, громкий, раскатистый смех.

Из отверстия в стене за печатным прессом появилась рука; расширяя отверстие, она вынимала кирпичи.

Джо сдержался, и своих не отложил.

Вскоре из тьмы появилась призрачная голова и торс в вековых лохмотьях мумии. Пыльное лицо, похожее на маску, повернулось к Джо; свирепые тёмные глаза блестели в полумраке над глазком дула пистолета.

«Помогите», — просипел Джо бог весть кому.

Револьвер исчез. Призрачная фигура проползла вперёд, и перед Джо встал Стерн, смеясь стряхивая пыль с изодранного плаща и качая своей слоновьей башкой.

— …извини, Джо. Я не хотел тебя напугать.

— Не хотел?! А деньги ты нахрена печатал? На случай, если придётся платить за дорогу в вечность?

— …случайно, Джо, — ржал Стерн.

— Случайно, говоришь? Ну ладно, после семи лет в пустыне я тоже случайно зашёл сюда поздороваться. Так хелло! странник.

Они обнялись.

* * *

И присели на скамейку возле саркофага. Стерн вытащил пробку из бутылки арака, понюхал, и передал бутылку Джо.

— Годы в пустыне могут утолить жажду души, но не тела. Пей.

Джо улыбнулся и взял бутылку, любуясь ею. Когда Стерн порылся в ящике у печатного станка, а затем торжествующе поднял бутылку, это не особенно удивило Джо.

Он искоса взглянул на Стерна.

— Мы с вами уже встречались, не так ли? Два нищих бродяги с бутылкой на скамейке общественного парка.

Стерн улыбнулся.

— Ты утолил свою жажду чудес?

— Нет пока.

Джо выпил, покрутил головой и закашлялся.

— Боже мой, это сильная штука, Стерн. Она помогает печатному станку мыслить яснее?

Стерн засмеялся.

— Ахмад холил свой станок и утверждал, что арак является лучшим чистящим средством.

— А так же первоклассным растворителем; и мозгов, и Балканской реальности.

Зачем ты прокрался сюда как грабитель, в память о Менелике?

Стерн выпил, закурил сигарету и пустил кольцо дыма плыть над саркофагом.

— Я боялся, что за парадным входом будут следить.

— А этот секретный проход всегда был там? С того времени, как построена гробница?

— Нет, Менелик прорыл его на всякий пожарный. Судя по всему, он им не пользовался.

— Верно, слишком пыльно, как пыльно и само прошлое. Просто я не знал, что здесь есть другой выход, и это меня напугало.

Стерн пошевелился, перенося вес с одного полужопия на соседнее.

— Но разве не всегда есть другой выход, Джо, даже если его достаточно трудно найти?

Джо тихонько присвистнул и скорчил рожу.

— И вот ты, Стерн, начинаешь серьёзный разговор первым. Ты хитрый, ты знаешь это? Сколько я тебя помню, ты всегда рассматривал вещи неоднозначно, аверс-реверс. Думаю, сам ты однозначен, прям, а твои закидоны — это скорее метод поиска пути. Наверное, это профессиональная привычка, из-за основного твоего бизнеса.

Пыльное лицо Стерна смягчилось.

— И какое же это бизнес, Джо? Революция и контрабанда?

— Вот я и думаю, какой?

Джо расслабился впервые за несколько недель. Передавая друг другу бутылку, они пили и говорили о прошлом. В течение этих лет разлуки туда-сюда приходили письма, но неизбежно многое осталось невысказанным. Со стороны Стерна потому, что его заботы нельзя было доверить бумаге и почтовой службе, а со стороны Джо потому, что его переживания откровений было нелегко описать. Такой разговор мог длиться и длиться, и Стерна, похоже, это устраивало. Но Джо так много хотел узнать, что, наконец, прервал товарища.

Он встал, снова сел, сделал из бутылки большой глоток.

— Стерн? Одолжи мне одну сигаретку.

Стерн протянул ему пачку. Джо закурил и закашлялся.

— Ужас. Лёгкие выворачивает.

Стерн наблюдал за ним. Джо взглянул на шрам на большом пальце Стерна и отвернулся.

— Чего ты? — спросил Стерн.

— Я думал об отеле «Вавилон», и «Оптике Коэна». Полагаю, ты уже знаешь.

Стерн заговорил; медленно, запинаясь и отстранённо, что обеспокоило Джо.

— Ты имеешь в виду Ахмада?… Да, я знаю об этом, и знаю о Дэвиде… Я хотел увидеть Анну, но понял, что не могу. Дэвид был таким замечательным молодым человеком, таким, каким был и его отец. И Ахмад, ну, мы с ним пуд соли съели. Ахмад был одним из первых, кого я встретил в Каире, вместе с Белль, Элис и отцом Дэвида. Все они были друзьями Менелика…

Стерн посмотрел на саркофаг. Джо ждал продолжения, но не дождался.

«Тишина, — подумал Джо. — Мёртвая тишина. Лучше рёв возмущения, чем это, лучше что угодно, чем оглушительная тишина. Он слишком спокоен, и мне это не нравится».

— Ахмад и Дэвид — это дело рук Блетчли, как я понимаю, — сказал Джо.

Стерн кивнул.

— Так что же будет дальше? — спросил Джо.

Стерн пошевелился, поколебался.

— Кто следующий? Ну, давай подумаем. Как много ты уже знаешь?

— Большую часть. Я знаю про «Энигму».

— Значит, главное.

— И что?

— Блетчли делает то, что считает правильным. Борется с нацистами, со злом.

— Ну?

— Так что я следующий, — сказал Стерн.

Джо посмотрел на него. «Слишком ты спокойный, Стерн».

— И всё? Сдашься вот так просто?

Стерн пожал плечами.

— Да, наверное. К сожалению, даже путь к хорошей цели может быть морально сомнителен. Добро и зло не так просты, как хотелось бы.

Стерн снова улыбнулся своей странной улыбкой.

— Но скажи мне, Джо, почему ты позволил втянуть себя во все это? Я здесь завидовал твоей размеренной жизни в Аризоне. Мне казалось, что именно так человеку и следует распорядиться отпущенным судьбой временем.

— Я не знаю. Потому что это казалось мне правильным. И я считаю, что начатое дело надо доводить до конца.

— Твоё стремление дойти до конца меня не удивляет, — сказал Стерн. — С того момента, как я увидел тебя на площади рядом с Мод, я боялся, что ты не отступишь.

— А до того, как увидел меня, ты знал, что я в Каире?

— Нет, я понятия не имел, это был шок. Когда я увидел тебя, то сразу понял: зачем ты здесь, кто это устроил и чего ждать дальше. Надо мной долго висел этот Дамоклов меч поездки в Польшу; как говорится: «многознание приводит к беде». Я, правда, не ожидал, что они решат найти и привлечь тебя; но, если подумать, твоё участие имеет смысл, не так ли?

— Думаю, так оно и есть, Стерн.

Скажи-ка, когда мы впервые встретились лицом к лицу, и ты, сидя с протянутой рукой, играл нищего, когда я сжалился и дал тебе денег, зачем ты, бессовестный негодяй, их взял?

Стерн засмеялся.

— Я был голоден. А гордости у меня, как у Фальстафа.

— Ну, ладно, опустим. Но почему ты не связался со мной после той встречи?

— Я думал об этом, но надеялся, что ты найдёшь достаточно, чтобы доставить Блетчли некоторое удовлетворение, и не пройдёшь весь путь. Я просчитался.

Джо потянулся за бутылкой.

— Бывает. И что же нам теперь остаётся, Стерн, паре неудачников? Когда мы осушим последнее в нашей жизни стекло. Просто обдумываю это и пытаюсь взять себя в руки, прежде чем отправиться из подземелья наверх. Мы попадём под грузовик или полетим с крыши?

Стерн раскрыл ладони и посмотрел на них.

— Возможно. возможно. Это опасно — жить среди людей, не так ли? В пустыне у вас может закончиться еда или вода, и чтобы умереть понадобится перетерпеть некоторое время. В цивилизованном обществе процесс выгодно ускоряется.

Стерн улыбнулся.

— Но я бы не торопился думать, что это наш последний напиток.

— Нет? Ну, я рад это слышать, мне никогда не нравился возглас: «Закрываемся!». Тогда, сколько беззаботного времени у нас впереди?

— Не знаю, — сказал Стерн. — Полагаю, у нас есть только несколько часов, а пока можно расслабиться.

— Это может показаться странным, Стерн, но факт в том, что я уже расслаблен. Прошлой ночью мне поспать не довелось, но чувствую я себя прекрасно.

— Ты провёл ночь с Белль и Элис, знаю.

— Почти всю, но как ты узнал? Ты ведь не следил за мной? или следил.

— Нет, но у меня есть друзья-товарищи — нищие. Попрошайничество развивает внимательность.

Джо кивнул… «Секретная армия Стерна. У некоторых есть танки, у некоторых монахи, у Стерна — нищие».

Стерн продолжал:

— Мне так же сообщили, что утром ирландец устроил в Каире ужасный переполох. Чуть ли не бунт.

— Было дело, — Джо глотнул арак. — Пока при памяти: я что хотел сказать… То письмо, что ты написал мне о смерти брата. Это прекрасное письмо, Стерн, и я не забуду твоего участия.

Брат был человек своеобразный, себе на уме. Но знаешь, я спрашивал о его смерти у Блетчли, и он дал мне понять, что ты специально ездил на Крит, чтобы узнать, что случилось с этим О`Салливаном. Это правда?

Стерн неловко пошевелился.

— Может быть.

— Ты сделал это или нет?

— Я ездил, да, — сказал Стерн.

— Спасибо. — Джо поковырял в носу и прилепил козявку к скамье. — А как насчёт Блетчли?

— Он мне нравится. Он порядочный человек.

— Ты ему доверяешь?

— Он делает свою работу; да, я ему доверяю.

— И теперь его работа — это мы?

В ответ Стерн протянул руку и коснулся руки Джо.

«И тишина, — думал Джо, — и мёртвые с косами стоят».

— Ну хрен с ним, — сказал Джо, — Есть ещё одна вещь, которая меня беспокоит. Эта вывеска над дверью!

Стерн повернулся взглянуть, потом заговорил, словно издалека:

— «Панорама» раньше была недорогим рестораном на открытом воздухе над рекой. Облюбованная драгоманами веранда, ограждённая решётками с виноградными лозами и цветочными горшками, и бассейн с утками, и клетка с павлинами, и крепкое тёмное вино в кувшинах, и огромные блюда с пряной бараниной… Столетие назад трое молодых людей взялись проводить там долгие воскресные дни, есть, пить, общаться, и им это так понравилось, что стало для них традицией, как для врача и его друзей тридцать первое декабря и баня.

— А, так вот о какой панораме речь. Я слышал об этом ресторане, но не знал его названия. И трое молодых людей — это твой отец, Стронгбоу, и Менелик, и Коэн, который позже стал широко известен как сумасшедший. Трое молодых людей каждое воскресенье отправлялись в ресторан, прежде чем отправились каждый в своё путешествие. И они возвращались в «Панораму» целых четыре десятилетия, и это был легендарный сорокалетний разговор на берегу Нила.

— Да, — размышлял Стерн, — это продолжалось сорок лет, пока мой отец не стал арабским святым. Но подойдя к концу своей долгой жизни он решил, что хочет увидеть Менелика в последний раз. Коэн к тому времени уже умер. Отец отправился из Йемена в Каир и, в один воскресный день незадолго до Первой мировой войны, он и Менелик пришли в старый ресторан.

— И они нашли эту вывеску?

— Да, — сказал Стерн. — Эту вывеску и пустое место.

Джо тихонько свистнул.

— Так как они тогда поступили? Пошли искать другой ресторан?

Стерн покачал головой.

— Нет, они никуда не пошли. Они были слишком стары, чтобы пить, и слишком стары, чтобы вкусно жрать, и знали они друг друга так хорошо, что не было смысла даже говорить. Так что они просто сели на пустыре, прислонились к вывеске спиной и весь день наслаждались видом. Время от времени один из них посмеивался над воспоминаниями, которые приходили ему на ум, и так прошёл день. Потом, когда солнце начало садиться, они встали и ушли, Менелик вернулся в свой саркофаг, отец — в свою палатку в Йемене. И так они попрощались с девятнадцатым веком.

Джо очень тихо свистнул.

— Ну это прямо как в сказке, — сказал он. — «И после сорока лет честных, хриплых разговоров на берегу Нила, глубоко под землей висит приглашение в сказку».

Удивительно, как такая необъятность круговорота времени может уместиться в столь краткой легенде.

И панорама действительно двигалась… и конечно, так было и есть.

* * *

Стерн помрачнел.

Тяжело поднялся на ноги и начал расхаживать по склепу, не обращая внимания на Джо и всё остальное, его глаза лихорадочно бегали, догоняя какой-то мираж.

Джо зачарованно смотрел на него, встревоженный внезапным превращением Стерна.

«Див, как есть див. За ножик бы не схватился».

Джо тихо сидел, разглядывая лицо Стерна, исхудавшее до кости. Жёсткие плети истончившихся рук. Лицо человека, которого всегда преследовал голод, безжалостный неутоляемый голод, зовущий за горизонт.

Здесь, сейчас, Стерн был нищим. «Он настоящий нищий, — пришёл к выводу Джо. — У Стерна это не просто маскировка. Сейчас он, — в лохмотьях, хромающий, — тот самый нищий духом человек».

Стерн был одновременно многими людьми во многих местах, поистине всеобъемлющим и изменчивым демоном, который отважился так глубоко проникнуть в глубины человеческой души, что каждый звук, который он слышал там, давно стал лишь отголоском стука его собственного сердца. Странное и загадочное присутствие его коснулось жизней многих людей.

Джо знал нескольких таких. Одного или двух в Иерусалиме, одного в Смирне, а теперь и в Каире.

И Мод.

Никто не был ближе к Стерну, чем она.

А сколько других людей было в других местах? Скольким людям помогли его участие и любовь? Сколько жизней отмечено встречей с ним…

«Беспокойная душа, — подумал Джо, наблюдая, как Стерн расхаживает туда-сюда. — Шило в заднице».

Возможно, его душа задержалась на пороге святости.

Ведь, как говорил поэт, этот порог ужасен…

* * *

Стерн повернулся.

— Я должен выбраться отсюда. Я больше не могу здесь оставаться.

Джо поднялся на ноги.

— О`кей. Куда мы направимся?

Стерн на мгновение задумался.

— Есть одно место, куда я начал ходить много лет назад, ещё когда был студентом, арабский бар. Он маленький, в переулке. Там будет безопаснее, чем где бы то ни было. Это место недалеко от отеля «Вавилон», что хорошо — Блетчли не будет искать нас так близко от твоего дома.

— Чудно. И за прилавком там будет висеть старое треснутое зеркало.

— Да, зеркало, как в любом баре. Как ещё можно пить одинокому посетителю, если вдруг бармен — трезвенник.

— Это да. Идём?

— Только дай мне минутку.

— Конечно, — сказал Джо, — я пока осмотрю чудесный печатный станок Ахмада. Кто знает? Может, после того, как мы с тобой уйдём отсюда, никто больше не увидит эту волшебную машину. Склеп запросто может остаться запертым навсегда, и тогда придёт конец греческим лекам и албанским драхмам и Балканской реальности в целом. Кто может знать, а вдруг?

Джо, болтая чушь, краем глаза видел, что Стерн рванул в другом направлении, присел на корточки у столика со свечой, сгорбился и сосредоточенно зашебуршил чем-то. Перед ним на столике лежал открытый чорный футляр.

«Боже милостивый, — подумал Джо. — Морфий».

Джо зажмурил глаза и принялся вертеть ручку печатного станка, заваливая пол купюрами «Банка приколов Ахмада».

ДВИЖУЩАЯСЯ ПАНОРАМА.

«Боже, помилуй Стерна, — тихонечко шептал Джо. — Он так старался, он давал и давал, а теперь ему просто больше нечего дать. И когда придёт время, пусть ночью на пустыню спустится вихрь, и пусть благословенная тишина рассвета будет на песках, где сотрутся его следы. А до того — дай ему покоя, всего лишь чуть-чуть мира перед концом…»

— 18.2 —

Бар

* * *

Опять арабский бар, сейчас с посетителями.

Стерн и Джо сидят за стойкой, в пол-оборота к треснувшему тёмному зеркалу.

«Теперь мне с первого раза нужно сделать всё правильно, — думает Джо. — Нужно коснуться разных тем, а у нас не так много времени, так как начать? Я должен помочь Стерну поверить в себя.

Зеркало. Зеркало… Видит всё, слышит всё, а кому и что оно скажет?»

Джо усмехнулся и обвёл рукой бар.

— Так это твой тайный мир, Стерн? Это то место, о котором ты мечтал в юности? Дрянное освещение, конечно, годится для мечтаний. Лучше-то мы не нашли. А ведь нам придётся провести здесь наши последние часы.

И говоря о полутьме, Стерн, есть кое-что, что давит на меня всё больше и больше с тех пор, как я приехал в Каир. Это связано с тем фактом, что каждый человек играет роль секретного агента, в какой-то степени. С собственными предательствами и собственной личной преданностью и собственным секретным кодом, скопированным с частного хостинга — семьи. И с обычным статусом в этом мире, — не отличающимся от моего собственного в Каире, — транзитным.

Вот Ахмад, например. Когда вы смотрели на него, то видели только молчаливого меланхоличного человека, раскладывающего пасьянс или клюющего носом над газетами. Но когда он открывал секретную дверцу в свою тайную пещеру… ну, целый мир внезапно оживал прямо у вас на глазах.

Мне посчастливилось мельком заглянуть в этот частный мирок. А для других людей Ахмад останется тем, кем казался, молчаливым странноватым человеком, о котором и вспоминать не стоит.

Тайная пещера Ахмада содержит его секретный инвентарь. Старый помятый тромбон, скажем, служил ключом к коду Ахмада, оживляя забытые мелодии. А картонный чемодан со стихами — это «чёрный ящик», сохраняющий воспоминания, расшифровать которые мог только Ахмад.

Так что мне кажется, что в толпе нет обычных людей, и нет невинных в игре жизни. Мы все — двойные и тройные агенты, — этакие паучки, — со своими источниками информации и незаметными нитями контроля, пытающиеся плести тайные сети чувств и действий…

Ахмад? Малоподвижный молчаливый бесчувственный человек? Ахмад? Этот красноречивый поэт-романтик?

Хранитель мифического потерянного города.

Нет, Ахмад был совсем не тем, кем казался. И мы все маскируемся, Стерн. Нами управляет пробитая в детстве, в пору взросления, перфолента. И мы защищаем источники нашей силы и храним их в тайне друг от друга.

И не является ли предательство, как сказал Ахмад, самой болезненной раной из всех, а самоотречение самым худшим видом предательства? Единственный грех, который мы никогда не сможем простить себе, и потому единственный грех, который мы не способны простить другим.

И этот метод секретного агента используют все, — из страха, я знаю, — из страха, что другие могут обнаружить, кто мы на самом деле. Нас настоящих.

Но мы-то с тобой не боимся, Стерн. Так что же в нас истинное… какая часть нашего «я» выводит нас за пределы очевидного сходства с другими и сближает с той фигурой, о которой мы говорили ранее, Кто этот таинственный незнакомец, который появляется в зеркале за стойкой бара, когда мы задумываемся в одиночестве, и смотрит… Кто этот незнакомец и почему так трудно быть одиноким?

Стерн пошевелился, потягивая напиток. Улыбнулся.

— Ну, я полагаю, другая часть хранится в том самом зеркала за стойкой; память образов и голосов. Когда ты смотришь на это зеркало, ты видишь там только меня и себя. А я, так как прихожу сюда с давних пор, вижу там много людей.

«Ага, — подумал Джо. — И медленно тянем рыбку…»

— Так скажи мне, ты видишь там первую женщину, которую когда-либо любил?

Стерн опустил глаза.

— Да.

«Вот оно. Опять всё упирается в бабу, мне даже немного скучно, — подумал Джо, — И теперь Стерн слушает эхо и напрягается, чтобы услышать начало. Медленно, шёпоты из глубины…»

— Ты можешь её видеть, Стерн? Интересно, как её звали.

— Элени.

— Ах, какое прекрасное имя! Имя из древних времён, несущее красоту для всех и особенно для Гомера, который пустил из-за неё в плавание добрую тысячу кораблей.

И где ты влюбился в неё, и кто она была?

— Это было в Смирне. Она была из старой греческой семьи денежных мешков. Мы поженились. Это было очень давно.

Джо был поражён. Он и не знал, что Стерн был женат.

— Расскажи?

— Это было, когда я впервые вернулся из Европы, и только начинал заниматься революционной деятельностью. Мы полюбили друг друга, поженились, и какое-то время всё шло чудесно. Но моя бродячая жизнь, наша молодость — возникло недопонимание, начались ссоры… Она бросила меня, вернулась, а потом ушла навсегда.

— Где она сейчас?

— Умерла. Она умерла много лет назад.

— Получается, молодой?

— Так и есть, — прошептала Стерн. — Слишком молодой.

— А от чего, болела?

Стерн беспокойно повернулся и посмотрел на Джо.

— Я не уверен. Проглядел небесные знамения.

Стерн резко отвернулся от Джо и пристально посмотрел в тёмное зеркало. Поднял руку и потянулся к зазеркалью, словно пытаясь что-то нащупать.

— Не у всех получается, — прошептал он. — Не все могут…

* * *

Он был в Афинах, когда услышал, что Элени умирает. Она бросила его во время Первой мировой войны, бросила его и Смирну и уехала жить в Италию. Она ненавидела войну, убийства и, значит, работу Стерна, хотя именно её дядя, Сиви, вовлёк Стерна в это грязное дело.

Много лет спустя, в Афинах, Стерн случайно встретил их общего знакомого, который недавно видел Элени.

— Боюсь, для неё всё кончено, Стерн. Элени спивается, разговаривать с ней бесполезно; долго так продолжаться не может. Она убивает себя.

А год назад Стерн сам стал наркоманом, хотя ещё не признавал этого — шёл период отрицания.

В ту ночь в гостиничном номере отеля думая об Элени, он признался себе, что зависим — начался период принятия, смирения с судьбой. В ту ночь он разобрал себя на запчасти и сложил обратно, так было надо.

Потом помолился, как сумел.

Он вспоминал, какой красивой была Элени, когда они впервые встретились на вилле Сиви у моря. И долгие ночи любви той первой весны и лета и осени и зимы. Нежность, волнение, «я туда попал?» — вот это вот всё.

Своеобразная молитва-послание к Элени. Возможно, однажды Элени тоже сможет вспомнить времена их чудесной любви.

Стерн вернулся к самому началу, в один весенний день в Смирне перед Первой мировой войной…

* * *

Солнечный день. Двое влюблённых, наебавшись и пообедав, бродят у гавани. Заходят в маленькое кафе, пустынное в этот час сиесты. И садятся за маленький столик в тени, под дуновения ветра с воды, в окружении тёплых красок брусчатки и парапета на голубом фоне.

Внезапный звук «шлёп!». Элени и Стерн поворачиваются, и рядом видят…

Увлечённые любовью кошки соскользнули с крыши и упали, рухнули на булыжники. Кот недвижим. Кошка пытается приподняться на передних лапах; задние, видимо, отнялись. Она тихо хрипит.

Стерн встаёт и, пошатываясь и спотыкаясь, бредёт прочь — заблевать небольшой сквер. Элени бежит за ним, обнимает и крепко прижимается…

Романтика.

* * *

Да, Стерн всё это помнит и носит в себе. Однажды он даже представил Элени будто тульпу, и она смотрела на него, как живая, и они снова были молоды и влюблены, и мир раскрывался для них. И они будут вечно идти по берегу Эгейского моря, с вином…

И морфием, ага.

Что-то вроде молитвы в течение той долгой Афинской ночи. Яркие и тёмные моменты любви, счастья и печали…

Стерн надеялся, что его шёпот дошел до Элени и хоть как-то укутал её, когда тьма сгустилась и конец её приблизился.

И воззвание помогло, потому что вскоре после этого Элени, напевая «Кто может сравниться с Матильдой моей…», скатилась по лестнице с третьего этажа на первый и свернула шею.

* * *

Джо покачал головой, ошеломлённый откровением Стерна.

— Как-то всё это трудно принять, — сказал он наконец. — Я просто никогда и не думал, что у такого, как ты, может быть жена.

Стерн, возёкая по стойке левой рукой, нащупал свой стакан искалеченной правой ладонью.

— Ну, это было давно. Мы никогда не избавимся от общего, — с данным судьбой человеком, — прошлого; но мы продолжаем жить, как можем, если можем. И это не вопрос: мужик-не мужик или «что, больше-то женщин нет?». Я не знаю, что решает такие вещи. Люди придумывают всевозможные ответы про «вторые половинки» и плетения судьбы, но меня они не устраивают; бог весть. Элени была прекрасным человеком, вот и всё.

Она могла бы дать миру так много, и была не слабее, чем остальные, так почему это случилось с ней?

— Да, — сказал Джо, — вечные непонятки.

— И что это вообще за чувство? — спросил Стерн. — Вера в то, что во всём есть смысл, в провидение.

Стерн опять повозёкал рукой по барной стойке.

— Я всегда завидовал людям, у которых есть эта вера, но у меня её нет. Жизнь представляется мне хаотичной, и только в ретроспективе обретает, вроде бы, осмысленность. Конечно, это может означать, что я просто тупой.

Мне, однако, приятней думать, что осмысленности нет, и поиск её — это потребность мечтающих существ. Нас.

Стерн пожал плечами.

— Когда мы оглядываемся назад, — сказал он, — мы понимаем, что нашу жизнь определили некоторые поворотные моменты, случайные в том числе.

Я свернул не туда.

* * *

Стерн достал из кармана потёртый ключ Морзе и принялся пристраивать в равновесии на кончике пальца.

Джо улыбнулся.

— Кусочек прошлого всё ещё путешествует с тобой?

— А?

— Ключ.

Стерн посмотрел на гладкую металлическую полоску, отполированную до мягкого блеска жиром кожи и кожей его пальцев.

— Я и не заметил, что вынул его. Кажется, я отвлёкся, или, лучше сказать, расслабился. Впервые с начала войны.

Джо кивнул. «Это и хорошо, и плохо, — подумал он. — Хорошо потому, что он оглянулся назад. Плохо потому, что он сдался».

Стерн прищурившись смотрел на ключ, как будто пытаясь что-то услышать, потом убрал его.

— Нет никаких неодушевленных предметов, — пробормотал Стерн. — Всё вокруг постоянно шепчет, просто у нас нет времени слушать. В пустыне всё по-другому. В пустыне у тебя есть время, и ты слушаешь долго и упорно; особенно, если от этого зависит твоя жизнь.

Джо наблюдал за ним.

— К чему эти мысли, Стерн?

Стерн нахмурился, елозя на стуле.

— Я не уверен. Наверное, я думал о доме, о том, что это понятие значит для тех, кто потерял свой дом из-за войны… Я понимаю их. Можно привыкнуть быть вдали от дома. Можно даже и не вернуться, если придётся. Но есть огромная разница между этим и отсутствием дома вообще.

— Я понимаю, о чём ты говоришь, Стерн, но никогда бы не подумал, что ты считаешь себя бездомным. Ведь, куда бы ты ни пришёл, ты можешь выдать себя за местного. Более того, за человека любого общественного положения.

Джо улыбнулся.

— В конце концов, ты не всегда был нищим в лохмотьях. Насколько я помню, некоторые другие твои воплощения бывали даже величественными.

— Я могу выдать себя за автохтона. Но будучи один ощущаю, что место не моё.

— И это возвращает нас к чужаку на базарах и в пустынях, одиноко бредущему и среди шума, и среди тишины. Что всё это значит, Стерн? К чему эти мысли сегодня, и что за неодушевленный предмет ты имел в виду двумя абзацами выше?

Стерн нахмурился, пошевелился.

— Ковёр. Я думал о ковре.

Джо наблюдал за ним.

— Ковёр. Просто ковёр?

— Да. Ковры напоминают мне о доме. Большая часть моей жизни прошла в таких местах, как это; голые комнаты с голыми полами и почти без мебели, не места для жизни. Это всего лишь мелочь, одна из тех, о которых мы почти никогда не задумываемся. Одна из тех материальных деталей, которые много говорят о нас; странно.

Например, твоя красноватая шляпочка, Джо. Та, которую ты носил в Иерусалиме. Она сохранилась?

— Да.

— Она у тебя здесь, в Каире?

— Да.

— И ты её носишь?

— Я надевал её, когда в отеле «Вавилон» видел мир с помощью чудесного дара лиц и дара пьяного языка Лиффи. И когда сидел с Ахмадом во дворике отеля, в нашем крошечном оазисе, и слушал вместе с ним песни звёзд, как сказала бы Гвинет Пэлтроу.

— Зачем ты её надевал, Джо?

— Привычка, я полагаю. Должно быть, мне просто в ней удобно.

— И неудобно иногда тоже?

— О, да. Годы меняют людей. Воплощения приходят и уходят; и не всегда мне легко вспомнить, где побывали эти «другие» в моём теле, и что они делали, и что им в то время казалось важным. Конечно, некоторые их действия стали решающими.

И не говори мне, что надо меньше пить; «Судьба играет человеком…»

Так это то, что ты имел в виду? Что моя красная шерстяная шляпа — это способ напомнить себе, что и пацан с ружьём на холме в Южной Ирландии, и одержимый игрой в покер молодой человек в Иерусалиме, и знахарь индейцев хопи, и агент контрразведки, известный как «армянин Гульбенкян», — все эти странные типчики, — каким-то неясным образом связаны?

Более того, что все они выросли из мальчика, который провёл свое детство, мотаясь в рыбацкой лодке по приливам у островов Аран? Что все эти парни, несмотря на прошедшие годы, сохраняют что-то общее? А именно меня, потому что они во мне?

Ты это имел в виду?

Стерн засмеялся.

— «…а человек играет на трубе». Помянем.

Да, ты нашёл способ выразить это, Джо — протяжённость во времени. Что-то вроде этого я и хотел сказать.

«Конечно, — подумал Джо, — что-то вроде этого, но что именно? О каком ковре ты думаешь и почему? Вся Европа потеряла ковёр под ногами, но ты явно имеешь в виду один конкретный…»

— Ну конечно, — сказал Джо. — В этом смысле ничто не будет неодушевлённым. И старая шерстяная шляпа, и блестящий ключ Морзе, если прислушаться, расскажут свои истории.

Андерсен, вон, их записывал.

Но ты говорил о голом полу, ковре и бездомности. А мне кажется, что тот, кто вырос как ты, в юрте, не должен обращать внимания на полы.

Итак, раз ты задумался об этом сейчас, то где был этот голый пол?

А, пока при памяти, я всё хотел спросить, Стерн… Ты пил верблюжью мочу?

— Да.

— И как оно?

— Ну, не медовый кадавр, но типа того.

— Ага, спасибо. Теперь ответь на половой вопрос.

— В Смирне.

«Тогда это должно быть связано с Элени, — подумал ясновидящий Джо. — Или с её дяде-тётей Сиви, которое втянуло Стерна в игру в контрабандистов».

Стерн продолжил:

— На вилле Сиви, в спальне для гостя, которую он всегда выделял мне, когда я у него останавливался. Длинная комната с высоким потолком, высокими французскими дверями и небольшим балконом с видом на гавань. После того, как Элени ушла от меня, я часто проводил на этом балконе сначала утро, когда гавань оживала, а затем поздний вечер, когда только случайный путник мог ковылять вдоль набережной. Мне нравились тишина, покой, Новый Свет утра и Старый Свет звёзд. Гавани всегда завораживали меня кораблями, прибывающими издалека и уходящими в неизвестность. Любое путешествие под солнцем мыслимо, каждый пункт назначения в мире возможен.

Стерн улыбнулся.

— Это что-то древнегреческое во мне — влечение к тому, что лежит за горизонтом. Или что там может лежать, если ты посмеешь искать.

— И греческое тоже, Стерн? Быть англичанином, арабом и йеменским евреем недостаточно для тебя? Ты хочешь сродниться и с греками?

— Почему бы и нет, — сказал Стерн. — В любом случае, в этой части света сохранилась часть Древней Греции. В конце концов, греки были теми, кто ходил повсюду; и за пределы. Свет. И море. Основное — тот удивительный свет, который заставляет вас думать, что вы видите бесконечность. Это тянуло греков всё дальше и дальше. И не только по поверхности Терры. Их интересовало то, что лежало за пределами — сущность вещей. Душа стала их морем, и путешествие никогда не заканчивалось. Возвращение домой в Итаку было лишь предлогом для Одиссеи, важным считалось само путешествие. Гомер видел это.

— Гомер, Стерн? Он родился в Смирне. Но ты начал с балкона, — лез в душу хитрюга Джо.

Стерн нахмурился.

— Спокойное место на поверхности, — сказал он, — но душа моя не была в мире. Элени бросила меня навсегда, и я ещё не привык. Без Элении и Смирна для меня была пуста. Пока я был в отъезде, путешествовал, всё было не так плохо. Но всякий раз, как я возвращался в Смирну чтобы увидется с Сиви, я мог думать только об Элении. Каждый обоссаный угол городских домов хранил память о ней; и куда бы я ни посмотрел — везде видел её…

Я не контролировал это, не мог преодолеть. В Смирне потеря Элении давила меня, просто рвала душу. Всё, что я хотел делать, когда был там, — это прятаться под одеялом. Сиви попытался помочь, но не мог — я ведь не голубой. Дни пугали меня, особенно солнечный свет в ясные дни… Солнечный свет Гомера. А ночами бывали по-настоящему чорные моменты, когда ничто не имело значения, и казалось совершенно разумным просто закончить всё это… просто закончить это. Конец всему…

Бывало, намылю верёвку, но как подумаю, что Сиви потом возьмётся обмывать меня, в говне…

Стерн замолчал и наклонился вперёд, пристально глядя в тёмное зеркало.

— 18.3 —

«Валет теней» под ковром

* * *

Конец декабря. Одна из последних ночей того тёмного года, когда Элени ушла от него навсегда.

Стерн только что вернулся в Смирну, чтобы провести каникулы и отпраздновать с Сиви крещение. Сиви каждый вечер старался устроить какое-нибудь мероприятие, чтобы Стерн не оставался один.

Но в тот вечер друзья пригласили Стерна на ужин, так что Сиви отправился в театр. Стерн смог провести в доме своих друзей всего несколько часов, прежде чем мужество покинуло его и он вернулся на виллу.

В ту ночь он был странно спокоен, и, — когда сидел на балкончике, глядя на огни на воде и слушая звуки моря, — к нему естественным образом пришло решение. Никакого драматизма. Напротив, решение казалось Стерну разумным и обыденным. Начинался Новый, бессмысленный без Элени, год.

Стерн зашёл в комнату, взял пузырёк с таблетками и проглотил их одну за другой, без воды. Затем набулькал стакан виски и сел на край кровати насладиться напитком. Закурил сигарету.

Поступок, вызванный невыносимым отчаянием?

Нет, вовсе нет. Стерн был спокоен. Привычные выпивка и сигарета перед сном. Всё как обычно, только на этот раз он не проснётся.

Стерн глядел через открытые французские двери на гавань, не особенно и грустный. Какое облегчение! «Покойся с миром». На волнах гавани качался мягкий свет, тихие голоса живых доносились из темноты и нежная ночь обнимала Стерна…

«Это так просто», — думал он, затягиваясь дымком.

Важные решения всегда просты, в отличие от мелочей; попробуй, вон, выбери и наклей обои. Смерть утешает, смерть — это мир, а вот жизнь — увы…

* * *

Дальше провал в памяти, а на следующее утро Стерн, язви его ети! — проснулся. Сиви, вернувшись из театра, обнаружил Стерна у кровати стоящим воронкой кверху, с мордой в блевотине. Сиви сразу догадался, что произошло, сделал Стерну клизму и, позвав домработницу, с её помощью затолкал его под холодный душ. Затем, держа Стерна под-локоток, больше часа водил по комнате туда-сюда. И только потом, когда опасность миновала, позволил лечь спать.

Экономка рассказала об этом Стерну на следующий день, когда он расспрашивал её: видела ли она его пипиську. Что касается Сиви, то он вёл себя как обычно — весело смеялся и шутил, пытаясь совратить мужика.

Но всякий раз, когда Стерн возвращался в Смирну и заходил в свою спальню на вилле Сиви, он поднимал угол нового ковра рядом с кроватью и смотрел на пятно на половицах, несмываемое пятно, сделанное его рвотой — прошлой жизнью, вышедшей из него, чтобы он мог существовать дальше.

* * *

— Я обычно закрывал дверь, садился и глядел на пятно, пытаясь найти какой-то смысл в этой карте моей жизни. Но, как ни старался, разводы ни во что не складывались. Люди, занимаясь самовнушением, в форме облаков и то видят гораздо больше.

Сначала мне тяжело было находиться в комнате из-за пятна. Оно стыдило и пугало меня. Я постоянно помнил, что оно там, под ковром, и очень осторожно обходил это место. Но через какое-то время я однажды обнаружил, что стою на нём… Это и обрадовало меня, и огорчило потому, что означало, что я научился жить с пятном.

Психика делает то, что должна делать, когда что-то ужасное становится повседневным спутником. Делает, чтобы человек выжил, забыл…

Но была у меня и другая причина для грусти: всякий раз, когда я оказывался на этом пятне, я вспоминал и о своём детстве; пыльный Йемен, как далеко от него я забрался!

А куда?

Я стоял рядом с кроватью в комнате чужого дома, рядом с открытыми на шумящую гавань дверями… Но почему именно эта гавань и эта комната?… Я задал себе вопрос — где ты?

Ответ не радовал… Я был где угодно. Я стоял на карте, которая была мной, моей жизнью, островом сокровищ.

А был просто где-то… не на своём месте.

Стерн отвернулся от зеркала.

— Что касается попытки самоубийства, первой попытки, то она заставила меня задуматься о многих вещах. Что она значила? что я узнал о себе, и о человеке, и о Сиви.

Сиви был мудр.

Его поведение наутро, — как будто ничего не случилось, — позволило мне продолжать жить…

Столь глубокая мудрость хрупка, ей часто невозможно принять жестокость жизни, побороть внутренние страхи. Вот Сиви и сошёл с ума… Но это другая история, ты знаешь.

И тогда я понял, как сильно мы стараемся не расти. Как отчаянно хотим сохранить в сердце детскую уверенность в завтрашнем дне, чтобы храбро смотреть на мир.

«За себя бы говорил, — подумал Джо, — не все такие инфантильные, как мы с тобой».

У нас не получается принять мир, — продолжал Стерн, — нет понимания. Вместо этого есть песчаные замки детства, к которым в молодости мы пристраиваем башню или две, и вал или ров попозже. А своим детям передаём те же самые пустые мечты о розовом рае.

Стерн нахмурился.

— Отчего мы не понимаем, что глупо цепляться за вещи, за сохранение порядка вещей? И что на самом деле нет никого более реакционного, чем революционер?

«Не понял», — подумал Аськин.

— Человек, который жаждет порядка, оправдывает насилие, убийства и репрессии.

Изображения, — сказал Стерн, — …вещи, которые мы представляем. Эти сонмы эфирных чудес и ужасных чудовищ, рождённых нашим непостижимым воображением. А ведь: «Не сотвори себе кумира»! Вера во всё и ни в что — проклятие нашего века.

Мы усердно играем благочестивых отшельников, которые отказываются видеть и делать реальное, и отказываются слушать эхо того, что было до нас. Наше высокомерие так огромно, что мы даже меняем прошлое, — просто словами, просто учебниками, — и это выглядит жалко.

Но мы знаем гораздо меньше, чем думаем, о свободе воли и ответственности человека и его вине. Мы, в нашем высокомерии, реализуем предположения, которые требуют сотен тысяч погибших, миллионов пострадавших. Наш век хочет жертв… и хуже того, это, кажется, нужно.

«Да ты охуел?!»

Ты сейчас наверняка подумал, что я ****утый. Объясню: наша вина сегодня так велика, что мы обязаны практиковать масштабные гекатомбы.

Ради чего? Почему мы чувствуем вину настолько неумолимо, что она заставляет нас вознести Гитлера и Сталина? чтобы они устроили нам бойню. Свобода настолько тяжела, что мы создаём концентрационные лагеря и целые политические системы, которые есть ни что иное, как тюрьмы народов. Огромные нечеловеческие машины обрабатывают человеков, делая «человека будущего».

Мы боимся свободы, мы превращаем мир в огромную исправительную колонию.

Мы отчаянно жаждем вернуть порядок животного царства… наши утраченные невинность и невежество.

Революция. Мы даже не можем понять, что это такое, и к чему она ведёт. Мы говорим, что революция означает «изменение», но это намного больше, намного сложнее, и, да! намного проще.

Это похоже на перемену от ночи ко дню, на вращение Земли вокруг Солнца. И вращение нашей звезды вокруг непознаваемого центра; вместе со всеми миллиардами звёзд, галактиками и самой Вселенной. Изменение вечно и в действительности нет ничего, кроме революции. Всё движение — это революция, как и время. И хотя законы этого движения невероятно сложны и находятся вне, результат их воздействия на нас прост. Для нас всё очень просто.

Мы пришли к рассвету только для того, чтобы увидеть, как он превращается во тьму. И мы переживём тьму, чтобы познать свет… И опять, и опять!

Революция… Верить в человечество? или в умирающих богов, и богов, которые терпят неудачу?

Невинность — вот источник нашего греха, нашей надежды и нашего проклятия. Из невинности рождаются и добро, и зло; и жить с этим — наша судьба. Ибо Бог, который есть, и все боги, которые когда-либо были и будут — они внутри нас, видят нашими глазами и слышат нашими сердцами и говорят нашими языками… Я знаю. Я, как и любой…

* * *

Стерн замолчал. Мышцы на его лице напряглись, глаза беспокойно метались.

«В его голове, — подумал Джо, — сейчас наверное гудят сирены, хлопают сигнальные ракеты, гремит стрельба. Человек выглядит так, когда слишком долго находится в осаде.

Шок, человек хочет спрятаться, залезть в ракушку, — сказал бы врач.

Душа болит, — сказал бы Лиффи».

Джо положил руку на руку Стерна.

— Знаешь, когда я недавно сказал про Ахмада и Дэвида, меня удивило, что ты так спокоен. Но я напомнил себе, что мы с тобой за минувшие семь лет прожили очень разные жизни. Моё время прошло в тишине, и не мне тебя учить, как принимать смерти близких.

В вопросах чувств люди склонны думать, что другие должны относиться к своим проблемам так, как они относятся к своим; это попытка привести окружающих к собственным размеру и форме, к общему знаменателю. Человеческая природа… Удобно было бы стандартизировать людей; чтобы их понимать, а значит — контролировать. Так что я должен постоянно напоминать себе, что ты живёшь в своей пустыне, с собственными кровавыми правилами.

Смерти друзей — это плохо. А что ещё хуже? для тебя.

— Звуки, которые издают люди, — прошептал Стерн. — Звуки, которые они издают, когда лежат разорванные и умирающие. Это то, к чему никогда не привыкнешь, и если один раз услышать, то уже не забыть.

— Да. Но чему удивляться в той ничейной стране, в которой ты живёшь всю свою жизнь.

А ведь большинство людей никогда такого не слышали. Самое паршивое, что за свою жизнь слышит большинство людей — это нытьё, всхлипы и оправдания; типа «не виноватая я». Не тот животный звук из глубины…

Ты помнишь наш разговор, что выдаваемые в народ абстракции — это проекция авторского «эго»? Склонность переносить личное на общее.

Вот почему Маркс, скажем, — который, посидев и поразмыслив, предвидел будущий взрыв в низших слоях общества как научную необходимость, — страдал запорами? «Историческое движение сдерживаемого кишечника объективно определяется бурлением диалектического горшочка». Ты помнишь это высказывание?

Стерн взглянул на Джо и отвернулся.

— Звучит знакомо, — пробормотал он.

— Я так и думал, потому что это твои слова.

— Мои?

— Да. Ты выдал это однажды ночью, когда мы сидели в Иерусалимском баре за топливом для ламп. В ту ночь, как и сейчас, я напился до чёртиков. Тоже называлось «арабский коньяк». Ну как эти два столь далёких понятия собрались вместе?

Поговорим о противоположностях. Арабский коньяк? Арабконьяк? На слух это вызывает революцию в голове, настоящую революцию, не говоря уже о суматохе в желудке.

Но да, ты сказал это однажды, а Ахмад совсем недавно повторил. Насколько я помню, ты цитировал своего отца.

Стерн беспокойно заелозил на стуле и жестом попросил бармена наполнить стаканы. Джо с улыбкой коснулся руки Стерна.

— Но я не могу отпустить тебя слишком легко, Стерн, не так ли? Я имею в виду: с чувством, что ты потерпел неудачу. Я помогу тебе. Давай пока оставим Маркса и войну в стороне. «Скажи мне что-нибудь, скажи». Когда ты был молод, ты когда-нибудь думал о том, чтобы уйти в пустыню, стать отшельником, как, в конечном итоге, сделал твой отец? Или что-то в этом роде? Быть одному легче, чем иметь дело с людьми.

Стерн выглядел удивлённым.

«По крайней мере, я его расшевелил», — подумал Джо.

«Что у нас за мода? пить без закуски», — подумал Стерн.

— Нет, — сказал Стерн. — никогда не думал.

— Интересно, почему?

Стерн посмотрел на лужицу, расплывшуюся по барной стойке.

— Недостаточное ощущение вины. Мой отец искал пустыню. А я там родился.

— Хорошо. Итак, мы говорим о сожалении. Всё обернулось не так хорошо, как ты надеялся.

Стерн вздрогнул.

— А? Что, во имя всего святого, ты имеешь в виду, Джо?

— Обернулось ужасно. Наихудшим образом. И всё же то, что ты сделал за последние несколько лет, в сто раз больше того, что делает большинство мужчин за всю свою жизнь. И не спорь. Жаль только, что мало людей знает об этом. Блетчли, Белль, Элис, и я, и Мод, и Лиффи в какой-то мере, и некоторые другие, мне неизвестные. Немногие, в лучшем случае — горстка; и им нельзя поделиться с другими. Может быть, шепчут самим себе, — грустное соло, — и смотрят вдаль.

Тебя это не беспокоит? хоть чуть-чуть. Это было бы вполне естественно.

Стерн провел пальцем по лужице, очертив круг.

— Да, — сказал он. — Беспокоит, наверное.

— Ну конечно, Стерн, почему бы и нет. Любой хотел бы знать, что оставил после себя что-то стоящее, нечто большее, чем золото и недвижимость, что-то осязаемое сердцем.

Тем не менее, любой другой человек мог бы гордиться собой, если бы сделал то, что ты. А ты даже не считаешь себя достигшим многого.

Джо положил руку на руку Стерна.

— Скажи мне, почему ты заговорил сегодня о Сиви? Прошло много времени, десять лет с тех пор, как он умер, двадцать — с тех пор, как сошёл с ума. На первый взгляд, эти события выглядят более чем отдалёнными, чтобы сегодня вечером занимать так много места в твоих воспоминаниях.

Или оттуда берёт начало твоя «польская история»?…

Ахмад назвал это так, знаешь ли, и он имел в виду не только саму поездку. Возможно он о чём-то догадывался потому, что смотрел на вещи с дальней дистанции. И был уверен, что исток под песками времени…

Всё началось в Смирне?

— 18.4 —

Бар \ Монолог Джо

* * *

Стерн рисовал круги.

«Подбадриваю, не помогает.

Нет смысла говорить голодному человеку, что он не голоден.

Вспышки и сирены, возможно, немного ослабли в его мозгу, но он по-прежнему ожидает следующего шквала огня. Он устал душой, это точно».

— Стерн?

— Я думаю, это потому, что он многому меня научил. И потом, тот период в Смирне — Элени и Сиви, и чудесные времена, которые у нас были до… И Эгейское море. И я был тогда молод, и я был влюблён…

И всё вместе делало ощущения интенсивнее. Всё казалось яснее, чётче. Даже самые ерундовые события переживались всей душой.

— Ты о кошках?

— К примеру, да. Но потом начинаются перемены, и части перестают составлять целое… Как будто со стены осыпается мозаика. Мы с Элени отдаляемся друг от друга и видим ужасную боль в глазах другого, и ничего не можем с этим поделать. Мы оба беспомощны…

Элени ушла. И в Смирну пришла тьма, и массовые убийства, и Сиви съехал с катушек, и всё там для меня закончилось, и ничего не оставалось делать, кроме как продолжать жить.

— Н-нда, — сказал Джо. — А теперь весь мир — это смирна. Но ты не новичок в этой ночи, Стерн. Ты уже давно знаешь эту тьму.

Стерн смотрел на прилавок.

«Алло, центральная?», — подумал Джо, наблюдая за Стерном. Он ждал, и прошла долгая минута, прежде чем Стерн поднял глаза:

— Это правда. И иногда я могу оглянуться назад чуть отстранённо. В конце концов, жизнь всегда была почти такой же. Три тысячи лет назад на тех же самых берегах греки уже прошли через всё это, бушевали и плакали. А потом всё равно строили корабли, и отправляли их в плавания. По крайней мере, те, кто не заперся в клетке ужаса… В прошлом подобное происходило много-много раз. И много раз люди сидели, — вот так, как мы с тобой, — и один пытался увидеть страшное глазами Гомера, глазами эпоса, а другой пытался ему помочь.

Я знаю всё это, Джо, я знаю это. Просто порой бывает так…

Стерн медленно повернулся и посмотрел на Джо, и никогда еще Джо не видел таких усталых глаз.

— …просто иногда я не могу чувствовать равновесие, Джо. Слишком темно вокруг. И я просто не могу больше притворяться, что выход есть.

Это конец, Джо, ты понимаешь? Я оглядываюсь назад и не вижу, что сделанное мной хоть что-то значит…

«Слишком близко, — подумал Джо, — мы подошли слишком близко, чересчур. Отпустим чутка».

— Ну, я знаю, я чувствую это в тебе. Ты слишком долго жил в бешеном темпе новейшей истории. Большинство людей проводит свою жизнь в других эпохах, бормочет, что «раньше было лучше». Животные консервативны, и мы предпочитаем делать всё так, как делали это в прошлый раз; потому что в таком случае больше шансов не накосячить. И я понимаю, что ты имеешь в виду, — застой, — и парадокс насилия, растущего из невинности, из песчаных замков.

Да, пророки углубляются в детство расы и превращают воспоминания в видения будущего, представляя публике прекрасный порядок воображаемого Эдемского сада.

И философы такие же сволочи.

У нас, похоже, вошло в привычку слишком много рыться в голове, не прислушиваясь к отголоскам извне и играя с идеями, как дети с игрушечной пирамидкой. Попробуйте это колечко, или другое, а если белое не идёт, попробуйте чорное; и если Бог не будет делать эту работу, попробуйте Гитлера и Сталина.

Слова, Стерн. Это просто слова.

Как будто, дав чему-то имя, мы дали ему место и поместили его в это место. Как будто повторение заклинаний может освободить нас. Как будто мы имеем дело не с людьми, с идеями…

Вот настоящая проблема, не так ли, Стерн? С идеями-то легче иметь дело, чем с живыми людьми, потому что идеи — это слова, их можно пронумеровать, определить и переработать по своему вкусу, назначить цвета и игровое значение, — пешка-ферзь, — и убрать в ящички.

Итак, мы имеем дело с идеями и притворяемся, что имеем дело с чем-то реальным. А Ленин-мумия, и Гитлер-будущая мумия тысячелетнего Третьего Рейха, — если Гитлер победит, — оба-два… под пирамидами черепов.

Резня, вот так сюрприз сюрпризов! на пути к замку из песка.

Н-нда. Мне нужно ещё выпить. Арабконьяк! бармен.

И поскольку люди такие, какие есть, мы выбираем путь игры с идеями, строительными блоками наших пирамид. Они так хороши для возведения нашей собственной Вавилонской башни! Чистые и простые линии, логически, — упорядоченным образом, — идущие вверх…

Причина, Стерн? Логика? Прикоснитесь к человеческой душе в любом месте, которое имеет для неё значение, и вы знаете, насколько разумный ответ ожидать. Крик! — вот то, что вы получаете, крик отчаяния и надежды.

Но мы притворяемся и делаем вид, что можем громоздить идеи одну на другую.

И люди убивают людей ради… Ради чего, Стерн?

— Джо, я…

— Нет, подожди, Стерн. Я проделал долгий путь, чтобы, смакуя запахи трущоб, выпить с другом немного лампового топлива. Долгий путь во времени и в пространстве, так что ты не жди, что я легко тебя отпущу. Я здесь, я настоящий, и тебе придётся иметь дело со мной. Со мной, Стерн.

Джо держал Стерна за руку и улыбался.

«Попался», — подумал Джо.

— И вот мы здесь; бар — лучшее место, чтобы расшевелить душу в тёмные часы войны. Мы вдвоем сидим недалеко от Нила и сокрушаемся о вечно говняном положении дел. Проходят века, вокруг всё меняется, и в тоже время — ничего не меняется в человеке. У древних египтян было что, тридцать династий примерно? И конец каждой из них — это конец эпохи. И каждый раз кто-то сидел над рюмкой и размышлял о постоянстве, о спирали истории.

Джо оглядел комнату, поморщился.

— Простой бар.

За исключением зеркала.

Думаю, я выпью ещё один бокал, даже если ты пока не готов. Но почему ты улыбаешься, Стерн? Потому что мы сидим здесь уже четыре или пять тысяч лет? И почему эта улыбка уступает место смеху?

Джо указал на зеркало.

— И что мы только что видели в этом старом фильме?…

Мы начали с голого пола в баре, потом добрались до морских пейзажей и до Гомера. А это привело нас к ковру в Смирне. И Элени, и Сиви…

Я имею в виду, Боже мой, Стерн, что это за история века, которую ты рассказываешь мне сегодня? Морфий, самоубийство, алкоголь, убийства, отчаяние, безумие… Что это? Что за история, ради всего святого?

Стерн улыбался своей странной улыбкой, лицо его выражало смирение.

— Возможно, ты видишь это яснее, чем я, Джо.

— Да ты хоть представляешь, что ты дал людям, просто будучи тем, кто ты есть? Помнишь слова Сиви в ту ужасную ночь в Смирне? Когда он бредил?

— Нет.

— Найди Стерна, — сказал он. Позови Стерна, — вот что твердил Сиви, сходя с ума. Вот к чему он тянулся по пути вниз. К тебе, Стерн, и разве ты не знаешь этого, чувак? Разве не знаешь, что ты всегда был нужен многим-многим людям?

— 18.5 —

Бар \ граната из Австралии

Стерн хмурился и, борясь с усталостью, борясь с собой, рисовал пальцем круги.

А где-то снаружи в темноте подымалась суматоха… Крики, проклятия и пьяный смех — солдаты, выжившие в пустыне, радовались отсрочке от гибели или, что порою хуже, увечья.

Посетители бара нервно смотрели на потрёпанную «входную занавеску». Бармен тоже с беспокойством взглянул туда. И Джо обернулся.

— Что это там такое?

Стерн сказал, не поднимая глаз:

— Ничего особенного. Наверняка какие-то солдаты гулеванят в увольнительной; счастливые, потому что живы пока…

— А… Ну, Стерн? — сказал Джо. — Я до тебя достучался? Ты ведь много сделал, не так ли? Всё было не зря, ага? «Не напрасно было»?

— Твоё мнение, мнение других людей… что оно мне? Если сам я чувствую иначе.

— Стерн, мать твою, твоя мечта о единой мирной новой нации Ближнего Востока не удалась. Ну и что? Пока не удалась; «скоро сказка сказывается…».

Ты противостоял политике больших государств. А что есть политика? — это прикрытие интересов; болтология, пропаганда — только слова, код для общественных механизмов, которые на деле не механизмы и не могут ими быть, потому что деталями в них являемся мы, люди. Не абстракции — мы; а общества не сведёшь к логическим системам через слова, коды, ярлыки… Обществознание, как наука, пока в зачаточном состоянии. Так что, что дальше будет? кто знает.

Чего я не пойму, Стерн, так это того, что ты путаешь реальность и кукольный театр. Ты, кто всю дорогу варился в этом бульоне и знает о шифрах и масках; о том, что реально, а что нет…

Крики снаружи доносились всё громче, драчуны приближались. Джо снова повернулся ко входу, ничего не увидел и продолжал:

— Ты хотел образования новой страны, Стерн? Пограничников, визы и таможенников в красивой форме? Это то, к чему сводится твоя мечта? Мечта Стерна, который провёл свою жизнь, пересекая границы и доказывая, что они вымышлены, произвольны, бессмысленны? Других людей смущает реальность, Стерн, — им так удобнее, — но ты то знаешь истину.

Разве границы — это то, что искали древние греки? Разве поэтому они отправляли свои корабли? Их «Море Неизведанное» была душа человеческая, — ты сам сказал это, и вся твоя жизнь свидетельствует, что истинно важно только то, что внутри людей. Не номер паспорта, не место работы, не соблюдаемый дресс-код, не цвет страны на карте, не принадлежность к какой-либо религиозной конфессии…

Твой любимый Иерусалим есть и всегда был для всех людей мечтой о мире.[65]

Прикоснитесь к человеческой душе, и вы услышите отчаяние и надежду, и хотя эта недвижимость, — планета под нашими ногами, — может быть для нас всем, на деле это просто пылинка в уголку непостижимой Вселенной. Однако если отбросить высокомерие исключительности, исчезнет и уверенность в том, что для существования человечества есть какая-то цель, оправдание. А ты давал людям надежду, Стерн.

С улицы донёсся звук бьющегося стекла — солдатики от избытка чувств расколотили кому-то окошко. Стерн со своего места видел вход, а Джо приходилось крутиться.

— Чёрт бы побрал этот шум.

— Ничего страшного, Джо, обычная каирская ночь. Люди празднуют, потому что живы… Праздник жизни.

— Я знаю, знаю; дионисийский. А завтра человеку стекло вставлять; даже хорошие намерения конфликтуют и противостоят друг другу.

В ответ Стерн улыбнулся, во взгляде его была безмятежность.

«Какой странный и парадоксальный человек, — подумал Джо. — Загадочный и страстный, как сама жизнь».

Джо вспомнился момент, когда он не признал Стерна в образе нищего, бомжа, а всё же — главного приза для всех великих армий…

…анонима. Человека.

Глаза Джо заволокло пьяными слезами и он крепко схватил Стерна за руку.

— Ах, всё было правильно, Стерн. Ты же знаешь, я вижу вещи насквозь. Мы многое прояснили за эту ночь; мы сделали это, Стерн. И теперь ты знаешь, что всю жизнь делал важное дело. Ты — герой.

А меня ты уважаешь?

Стерн кивнул и улыбнулся своей странной улыбкой.

— Уважаю, Джо, отцепись.

Ты говоришь: важное, нужное дело… Может и так, Джо.

Мы сами создаём в наших сердцах небеса и преисподнюю; сон разума… Слаб человек.

Крики австралийцев раздались прямо за занавесом входа.

И кулак Стерна врезался в грудь Джо. Уух!

Джо слетел с табурета и спиной врезался в стену.

Ослепительный свет.

Рёв! посыпались осколки стекла и обломки мебели.

Всё в дыму.

И люди вокруг кричат, и бросаются бежать…

Джо вытащил из щеки вонзившуюся щепку, потом, шатаясь, поднялся на ноги и уставился на пустое место, где вот только что сидел Стерн.

И крики, и топот ног, и бар мигом опустел, а рёв всё звенит и звенит в голове Джо.

Среди криков ужаса звонко выделяется один: «В баре убило нищего, какого-то нищего…». Крик разносится в ночи снова и снова, «нищий был убит, нищий…»

Нищий… нищий…

Джо стоит, глядя на то место, где был Стерн. А Стерн ушёл. Ушёл в грохоте разбивающегося стекла, ослепляющего света и эха удаляющегося топота шагов. Джо улыбается и шепчет:

«В конце концов он всё понял и принял. Я видел это — в его глазах».

Крики снаружи стихли. Внутри бара и пыль и хаос и Джо трудно дышать и гул в ушах. Но Джо улыбается.

Нищий… нищий…

Часть четвертая

— 19 —

Золотой колокольчик и гранат

Тобрук пал. «Панцеры» Африканского корпуса Роммеля лязгают гусеницами немногим более чем в пятидесяти милях от Александрии. Потрёпанная британская армия пытается удержать линию обороны в Эль-Аламейне; если падёт этот последний рубеж, то немцы захватят Египет и Суэцкий канал, а возможно, и весь Ближний Восток.

Почти все британские войска покинули Александрию. Улицы Каира забиты машинами. Гражданские, — без вещей, взяв только деньги и документы, — удирают в Хартум, Кению и Южную Африку. Самые длинные колонны грузовиков дымят и пылят по дороге в Палестину.

Британский флот перебазировался в Хайфу. Эвакуируется военный и гражданский персонал. Огромные толпы недавно бежавших из Европы людей стоят в очередях на получение транзитных документов, — а говоря по-русски — виз, — хоть куда-нибудь.

* * *

Белль и Элис не удивились, увидев Джо, разве что, они не ожидали его так скоро. Он забежал, натыкаясь на плетёную мебель, и, путая слова, быстро заговорил не своим голосом.

— Это было почти как если бы он был одержим, — позже вспоминала Белль.

Белль и Элис пытались его расспросить, но в его ответах было мало смысла, и удержать его внимание было невозможно. Он вертел головой, хрипел, шептал. Иногда одна из старушек ловила несколько слов.

«Опасность… побег…»

Бабушки были шокированы изменениями, произошедшими с Джо за столь короткое время. Шаркая ногами, взъерошенный, измождённый от недосыпания, он выглядел так, как будто мог рухнуть в любой момент. Худые плечи поникли, а руки безостановочно метались плетьми; он хватал фарфоровые статуэтки Элис и переставлял их с места на место; касался мебели, указывал в никуда и, бормоча, стонал:

«Побег… исход…»

«Что-то случилось, сломало его, и он сжался в себе, отступил в свой частный мирок. Какой он маленький», — дружно подумали сёстры.

— Джо, аллё! что случилось со Стерном? — спросила Белль. — Что случилось со Стерном?

— Ушёл… все уходят…

Он отошёл в угол и уткнулся взглядом в полированное дерево клавесина и лежащий на нём фагот. А минуту спустя вдруг попятился и устремил взгляд на портрет Клеопатры, потом подошёл к портрету и прижался лицом.

— Движущаяся панорама…

— Что ты сказал? — спросила Элис.

Он не ответил, а рванул к противоположной стене. Дорогой налетел на стул, зацепил и раздолбал фарфорового Приапа, и встал как вкопанный перед портретом Екатерины Великой. Покачал головой, непрестанно покусывая и облизывая губы.

— Что случилось со Стерном? — повторила вопрос Белль.

— Ушёл, с концом, даже он… днём — столп дыма, а ночью — столп огненный.

Он повернул к хозяйкам бледное, показавшееся им дурно оштукатуренным, лицо. Захрипел и схватился рукой за застрявший под подбородком кадык.

— Джо?

Он отчаянно потянулся за что-нибудь схватиться и уцепился-таки за спинку стула.

— Джо, — позвала Белль. — Остановись, ради всего святого. Сядь, отдохни минутку.

Но он не мог остановиться, не мог отдохнуть. Он в исступлении ощупывал воздух и дико оглядывал комнату, бормоча себе под нос.

— Выкуп за души… склеп и зеркало. Я и ты…

Рот его приоткрылся, голова завалилась на-сторону.

В его измученном сознании, затмевая реальность, проносились образы… Пустыня, раненые вьючные животные, и высоко вздымающееся пламя, и обломки колесниц и лафетов, и искорёженные тела, и разодранные танки, и брошенные пушки, и стонущие раненые… А правее, восточнее, — бесконечные колонны грузовиков, стремглав убегающие через Синай по древним тропам в Палестину и в землю обетованную Ханаанскую.

Он поднял руку, проповедуя невидимой пастве, и прошептал:

— Их жизнь стала горькою и тяжкой…

— Чья жизнь? — спросила Белль.

Он пошатнулся, упал на одно колено и с огромным усилием поднялся на ноги.

— Они уезжают…

— Кто уезжает? — спросила Элис. — Куда?

— В страну паломничества… в хорошие земли, полные мёда и молока…

Он вскрикнул и, спотыкнувшись о порог, вывалился на маленькую веранду над рекой. Элис вскочила на ноги, но Белль покачала головой, останавливая. Он стоял в открытых дверях, вцепившись в косяк и глядел на Нил.

— И вся вода в реке превратилась в кровь… и была кровь по всей земле Египетской…

Элис вскрикнула, умоляя:

— Джо? Отдохни немного. Сядь и отдохни, пожалуйста.

Он отошёл от дверей веранды, остановился посреди комнаты и снова поднял руку, обращаясь к невидимой пастве, его сверкающие одержимостью глаза неподвижно смотрели вдаль.

— Разве вы не видите их? Разве вы не видите?… Эти сокровища, эти драгоценности…

Белль печально смотрела в его глаза.

— Какие драгоценности, Джо? Что ты имеешь в виду?

— Ты видишь его глаза? — в ужасе прошептала Элис.

— Какие драгоценности? — громче повторила Белль.

Он начал тихо бормотать, загибая пальцы и набирающим силу голосом:

— Драгоценные камни… Сард и топаз и карбункул, изумруд и сапфир и диаманд, лигур и агат и аметист, берилл и оникс и яшма…[66] Эти драгоценные камни, красивые и знакомые древним. И камни будут с именами сынов Израилевых, двенадцать, согласно именам их. Каждый со своим именем, согласно двенадцати коленам…

Он опустил руку и, отвернув голову, спрятал сияние своих безумных глаз. Белль покачала головой, а Элис была готова расплакаться. Она поднялась и подбежала к сестре, крепко обняв её.

— Мне страшно. Он пугает меня. Как думаешь, что с ним случилось?

— Он болен, — прошептала Белль. — Мужик не в себе.

— Но его глаза, Белль! Что он там узрел? Что, по его мнению, он видит? А с кем разговаривает?

— У него вполне может быть сотрясение мозга. Возможно, его ударили по башке.

— Позвоним доктору, Белль?

— Сейчас. Нельзя оставлять его одного.

Белль пыталась утешить сестру, но её саму очень беспокоило странное поведение Джо. Она видела, что это не просто физическое истощение. Его резкие движения, и судороги, охватывающие каждые несколько мгновений. А главное, как сказала Алиса, были его глаза. В глазах Джо мерцал совершенно неестественный блеск, лихорадочное яркое свечение, которое, казалось, пожирало всё, на что он смотрел.

Белль, что-то услышав, подняла голову.

— Что это такое? — прошептала она.

Это был звук остановившегося неподалёку автомобиля.

Белль напряглась.

— Чёрт. Нет времени прятать этого психа; да он всё равно не пошёл бы с нами.

Псих бродил среди бледных плетёных фигур, среди призрачной мебели, заполнявшей комнату истончившимися тенями других жизней и других эпох. Он снова поднял руку и прошептал:

— Я знаю скорби его, и иду избавить его от руки египтян и вывести его из этой земли…

Хлопнула одна дверь машины, другая. Кто бы там ни приехал, он, похоже, специально издавал как можно больше шума. Но израненный разум пророчествующего был сейчас слишком далеко, чтобы что- нибудь слышать. Он снова посмотрел на реку и сделал шаг к веранде.

— Вот, я посылаю пред тобою Ангела, хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое я тебе уготовил…

Снаружи резкий голос рявкнул неясный приказ. В коридоре послышались торопливые шаги. Элис уткнулась лицом в плечо сестры, а Белль смотрела на Джо.

Он теперь улыбался, впервые с момента прихода. Бродил среди мебели и разговаривал сам с собой. Судороги, вроде, утихли.

Он снова двинулся к открытым французским дверям, но теперь уже без дергатни; Джо, которого бабуси помнили, спокойно подошёл к краю веранды.

Он улыбнулся и, глядя на реку, громко произнёс:

— Золотой колокольчик и зёрна граната по подолу ризы…

Вскрикнул, и радостно протянул руку к реке… а потом всё произошло быстро. Ворвались кричащие люди, и пророк повернул к ним улыбающееся лицо.

Первые пули попали ему в бок и развернули лицом к комнате.

Взревел «Стен» и, вырывая клочки плоти, разрезал его пополам.

Тело отступило на веранду и рухнуло на чистый настил кучкой грязных тряпок, одна рука этой марионетки коснулась воды.

Стрелявшие быстро собрали пугало в холщовый мешок, и в следующее мгновение в просторном солярии никого не было. Кроме двух крошечных древних женщин, снова оставшихся наедине с преследующими их память переплетениями прошлого.

Маленькая Элис тихо всхлипывала… а Большая Белль пристально смотрела сквозь разбитые стеклянные двери на реку, на огромный пейзаж, частью которого, — вот, только что, — был Джо…

— 20 —

Дар лиц, дар языков

Ранним вечером следующего после гибели Стерна дня, в институте ирригации за своим письменным столом сидел уставший майор. Он только что пришёл из второй главы, где они вдвоём с полковником обсуждали информацию, полученную в трущобах Каира одним из лучших местных агентов под кодовым именем «Джеймсон», сутенёром и поставщиком протестантского виски.

Из разговора с арабом, — владельцем бара, где погиб Стерн, — Джеймсон смог извлечь удивительное количество информации о поведении Стерна и его неопознанного пока спутника. Эта информация, в свою очередь, заставила полковника сделать ряд предположений и, поскольку полковник знал Стерна лично и в прошлом работал с ним, расположить возникшие вопросы в определённом порядке:

1. Почему монастырь проводил операцию против Стерна?

2. Каким делом занимался Стерн в момент, а скорее — задолго до того, как?

3. Блетчли дал агенту, работающему против Стерна, обозначение «пурпурная семёрка», высшего уровня секретности. К чему такая секретность?

4. Кроме того, агент, о котором идет речь, был привлечён Блетчли со-стороны, хотя обозначение «пурпурная семёрка» почти никогда не присваивалось кому-то извне. Почему это было сделано в данном случае? Как Блетчли смог убедить Лондон, что это необходимо?

5. Верно ли предположение, что этот агент должен быть кем-то, кто в прошлом хорошо знал Стерна? И ещё: что он тесно связан с сотрудницей жуков-плавунцов, — и давней знакомой Стерна, — американкой Мод?

6. И, наконец, самое интригующее для полковника, какие события прошлого связывают эту троицу? Вернее, двоицу плюс один труп.

Ибо связи представлялись маловероятными.

Мод. Американка, переводчик, до войны жила в Греции и Турции. Симпатичная трудолюбивая женщина, судя по всему, обычная мещанка.

Стерн. Знаток языков и путей-дорог Леванта. Блестящий агент, в течение многих лет использовал свои обширные знания Ближнего Востока, чтобы по-возможности не отсвечивать. Одинокий, скрывал шпионскую деятельность за ролью мелкого контрабандиста.

И, наконец, таинственная «пурпурная семёрка». Агент со стороны, личность неизвестна, история и предыдущие вовлечённости неизвестны. По документам — армянин, а по факту — очевидно, европеец.

Майор поразмыслил, поискал в затылке, и ему не составило труда понять, почему полковник задался такими вопросами. Полковник провёл большую часть своей жизни на Ближнем Востоке и, несмотря на обычные для армии свинские манеры, сделался экспертом по культурным особенностям региона; потому и углядел противоречия неясного прошлого Стерна.

И в случае Стерна это был не только вопрос фактов, которые можно пощупать. Исходя из того, как полковник и другие сослуживцы говорили о Стерне, майор сделал вывод, что Стерн был из тех людей, которые оказывали сильное влияние на окружающих. Влияние почти гипнотическое. Так что, идя по стопам «путешествий» Стерна, майору нужно было учитывать возможный скрытый смысл, второе дно.

Это было лишь смутное предположение майора, но он знал, что смутное оно оттого, что сам он никогда не встречался со Стерном и не подвергался его влиянию. А вот полковник… По тому, как полковник говорил о Стерне, а так же по некоторым упоминаниям в досье, можно было представить ауру, окружавшую Стерна, странную смесь тяги и отторжения, которую люди ощущали в его присутствии.

СДЕЛАТЬ ЭПИЛОГ?:

Жизнь Стерна — вековая трагедия. Трагедия идеализма и бедствий на берегах Эгейского моря, судьбоносная игра поиска тайн и страданий в каменистых пустынях, где вечно бродят жаждущие истин. Жизнь Стерна, — полная страстей и жалких неудач, — рассказывала о природе вещей, о ритмах, которые исходят из мягкого рулона морских волн и жёстких приливов песчаных дюн.

И эта история настолько проста, что тысячи лет была известна беднейшему из нищих… её круговорот тайно ощущался сердцем, и передавался от сердца к сердцу, всегда.

* * *

Хотя майор мог понять интерес полковника к жизни и смерти Стерна, его собственное воображение было заинтриговано неизвестной фигурой в деле — «пурпурным армянином».

Майор отдавал себе отчёт, почему увлёкся этой фигурой.

Майор размышлял о «нашем маленьком ирландце», «нашем Колли». Каким человеком он был, и кто пошёл по его стопам?

Блетчли присвоил прикреплённый к «Колли» код «пурпурная семёрка» неизвестному агенту, который ранее, вероятно, следил за Стерном и был со Стерном в момент смерти последнего.

Таким образом, завершив круг, майор вернулся к загадке неизвестного армянина.

* * *

Майор держал стол чистым, пустым, по заветам Глеба Жеглова убирая дела в сейф. Когда в тот вечер он вернулся из кабинета полковника, на столе был только пробковый шлем, а под ним — записка: «Вам звонили. Каждый раз по три звонка, и каждые четверть часа звонки повторялись». Поскольку это был личный номер майора, трубку не поднимали.

Майор, чувствуя прилив адреналина, посмотрел на часы. И звонок прозвенел. Майор поднял трубку, выслушал звонившего, а затем поспешил обратно в кабинет полковника.

Полковник запирал сейф, планируя по дороге домой атаковать публичный дом — отстреляться по-солдатски. Полковник взглянул на майора.

— Ещё по сто пятьдесят? Я думал, ты уже ушёл.

— Мне только что звонили, — выпалил майор. — Очень любопытное дело.

— Да? Слушаю.

Майор объяснил, что звонивший использовал кодовые слова, обозначающие агента Лиффи. Произнесённый абонентом дополнительный словесный код был запросом на срочную встречу, чего Лиффи никогда прежде не просил.

— И в необычном месте, — добавил майор. — Он хочет встретиться у Сфинкса в два часа пополуночи.

Полковник снова поднял глаза и улыбнулся.

— Как это так? у Сфинкса.

— Звонил не Лиффи, — сказал майор. — Кто-то другой.

— Вы не узнали по голосу?

— И не смог бы. Лиффи каждый раз кого-нибудь пародирует: «Алле! гараж». Или, — тут ему совершенно не удаётся пауза: «Дорогие россияне, О! как я устал».

— Ну и кого он пытался изобразить в этот раз?

— В голосе был слышен ирландский акцент.

— Детские забавы, — сказал полковник.

— Я уверен, что это был не Лиффи. Нет никакой мыслимой причины, почему ему вдруг могла понадобиться срочная встреча. Невелика птица.

— Возможно, Лиффи просто замёрз, — ощутил себя одиноким шпионом на холоде, — и хочет, чтобы вы его обогрели, — сказал полковник. — Это случается.

Полковник продолжал разбирать бумаги, складывая их в сейф.

— Он много выпил, как вы думаете?

— Нет, он может порой и пьёт до поросячьего визга, но по-работе себя контролирует.

— Кто ещё знает эти кодовые слова?

— Никто. Только я и он.

— Значит Лиффи сделал исключение и напился, — сказал полковник. — Наверное шутит, пресловутый англо-еврейский юмор. На вашем месте я бы связался с ним утром и отчитал по полной программе.

— Непростительная была бы шутка, правда, в такое-то время.

Майор замолчал, ожидая. Он понимал неохоту полковника реагировать на телефонный звонок, но все же хотел добиться какого-то решения по этому вопросу. Полковник тем временем спрятал последнюю папку и запер сейф. Потом проковылял к выходу, потянулся к двери, поколебался и сказал:

— Вы доверяете Лиффи?

— Мы хорошо ладим, — ответил майор. — Я думаю, если он решил свести меня с кем-то, он бы подумал о моей безопасности.

— Ну да, и предлагает вам шарахаться по ночному Каиру.

— Взрыв в баре, полковник. Вы сказали, что если это дело рук монахов, то убить собирались и армянина.

— Да, взорвать гранатой — не ножиком чикнуть.

— А армянин выжил, оп-ля, — сказал майор.

— Но Сфинкс? странное место для встречи. Если вы пойдёте, вам надо на всякий случай взять подкрепление.

— Никакой поддержки, — сказал майор. — Звонивший оговорил встречу тет-а-тет.

— Это несколько заносчиво с его стороны.

— Или необходимая осторожность. Он беспокоится о монахах.

Полковник вылупил глаза.

— Он упомянул монахов по телефону?

— Не напрямую. Он намекнул на Святого Антония как на основателя монашества. Что-то про «представляющие опасность для здоровья и душевного равновесия отшельника полтора тысячелетия в пустыне».

Полковник невольно улыбнулся.

— Эрудированный малый. Наш «колли» был именно таким.

— Он сказал, что перезвонит, — добавил майор, глядя на часы.

Улыбка полковника увяла.

— Зачем?

— Чтобы узнать, приду я или нет. Он предположил, что, — «учитывая особенности ведения бизнеса конкурирующей организацией», — мне, прежде чем я соглашусь прийти, придётся получить от вас «добро».

— Это не просто заносчивость, — пробормотал полковник, — это извращённое чувство юмора. Откуда он мог знать, что я буду здесь?

— Он сказал, что предположил это. Сказал, что «в опасные времена старик наверняка трудится допоздна».

— Ладно… А вы, майор, когда-нибудь в одиночестве гуляли по пустыне ночью? проветривая мозги.

— Да, доводилось.

— И ходили к пирамидам, чтобы насладиться их величием?

— Было дело. Как-то, правда не совсем один, а с одним молоденьким драгоманом…

— Замнём, — оборвал полковник певца ночи. — Ну что ж, на вашем месте я бы хорошо вооружился. Кроме того, надо помнить что мы переходим дорогу Блетчли. И если он узнает, что я вмешался, то оторвёт мне голову; и это будет правильно.

— Я понимаю, — сказал майор.

— Достаточно того, что мы послали агента осмотреть взорванный бар. Но о чём-то большем не может быть и речи. Я не могу санкционировать дальнейшее вмешательство в дела Монастыря, и не стану. Более того, если бы я что-то узнал о таком, я бы немедленно положил этому конец.

— Я понимаю, — сказал майор.

— Так что: после обсуждения с вами выводов Джеймсона, я вас больше не видел.

Я ушёл домой.

Знаете, в последнее время я плохо сплю. Засыпаю, но потом какое-то чёртово беспокойство будит меня в три часа ночи, и я уже не могу заснуть. Шатаюсь по квартире… но было бы гораздо приятнее разделить с кем-нибудь рюмку чая. Если бы он заглянул проведать старика после того, как завершит свои дела.

Полковник оглядел кабинет и положил руку на дверную ручку.

— Мне понравился наш вечер воспоминаний, но мы должны иметь в виду, что «пурпурные семёрки» — редкость в колоде.

* * *

Ночь, река. В плавучем доме сестёр, всё в той же воздушной комнате, сидят большая Белль и маленькая Элис. Свечи не жгут — ночь светла и без них. Свет звёзд и бледной луны заливает просторы Нила.

Маленькая Элис коснулась волос.

— Конца этому нет, — пробормотала она. — Мужчины продолжают делать то же самое, что всегда, заявляя, что цель оправдывает средства.

Кстати о мужчинах: помню, дядя Джордж, когда что-то шло не так, повторял что «всё — трын-трава, ведь скоро лето». Он так любил лето. А помер в морозы.

Помню тот холодный новогодний день, когда его нашли. Все жители деревни собрались у пруда. В ту пору столько людей казались мне большой толпой; все стояли с мрачными лицами, даже не шаркая ногами, как в церкви. Я и это помню.

И они устроили целое шоу, закрывая нам с тобой обзор. «Бедняжки, — шептались они, — бедняжки». Но, когда они уводили нас, я мельком увидела на земле его тело.

О, тогда я действительно не знала, что это значит. Все эти шёпоты и руки мягко тянут меня прочь, и торжественные лица, и мать плачет и плачет. А когда обнимает нас и прижимает к себе, пытается сдержать слезы.

И я тоже начала плакать, не из-за дяди Джорджа, а от растерянности. Но для мамы, потому что ей было так больно. И из-за того, как все остальные вели себя, — шептали: «Сначала отец, а теперь это», — глядя на нас с такими печальными лицами, что я плакала ради них.

Нет, я вообще ничего не поняла, даже похорон и слов, которые звучали на кладбище под тяжёлым небом. Я и не слушала, но до сих пор, как будто это было вчера, вижу то небо и холм за кладбищем.

И потом, ещё кое-что. Это было уже поздней весной, незадолго до того, как мы уехали. Я играла на заднем дворе и пошла в сарай дяди Джорджа. А мама, чтобы мы не думали о нём, о смерти, запретила нам заходить туда.

Я и не думала. Просто потянула дверь, она открылась и я вошла.

И солнце светило в окно, и воздух был теплым и пыльным и душным, и повсюду была паутина, и комната выглядела такой пустой.

Большую часть его вещей унесли, но у окна осталось висеть маленькое потускневшее зеркало. В стену у двери были вбиты колышки, на которые он вешал свою одежду; и весло, с которым он ходил на рыбалку, осталось на месте — было засунуто за стропила…

Так пусто, так ужасно пусто! я никогда этого не забуду.

Маленькая Элис опустила взгляд и опять поправила волосы.

— Белль? Как ты думаешь, почему дядя Джордж сделал это? У него было своё место в мире, и люди любили его; была работа и чем занять свободное время. Мама любила его, и ему нравилось, что мы рядом. Он всегда шутил с нами и показывал, как делать бумажные кораблики.

Конечно, жизнь его не была наполнена какими-то особыми достижениями. Но это была достойная жизнь, и он был хорошим человеком. Так почему он решил закончить её вот так?

Лето пришло бы снова, нужно было просто подождать.

И я бы не назвала его слабым, потому что я вот слабая, но я живу! Да я ещё и глупая, а дядя Джордж был с мозгами.

Я просто не понимаю этого, Белль, я никогда этого не понимала. Почему он это сделал?

Белль посмотрела на сестру и покачала головой.

— Я не знаю, Элис, я действительно не знаю. Почему они делают то, что делают? Почему Стерн? Почему Джо? Почему все эти десятки тысяч людей в пустыне сейчас делают то, что делают? Какой им смысл повторять то, что уже было сделано в тех же местах сто пятьдесят лет назад, и тысячу, и пять тысяч…? Как это может чему-то помочь? Что изменит? Как может…

Белль остановилась. Она резко повернулась в кресле и уставилась на разбитые французские двери, на узкую веранду у воды.

— Что случилось, Белль? Что ты услышала?

— Ничего. Мне это только показалось.

Голос Элис понизился до шёпота.

— Пожалуйста, Белль, ты же знаешь, что я плохо слышу. Что это было?

— Мне послышался скрежет. Должно быть, зацепился кусок коряги.

Белль схватилась за подлокотники и всем бюстом подалась вперёд.

— Там кто-то есть, дорогая, — прошептала Элис. — Не смей подходить к дверям.

— Я должна увидеть, что издаёт этот шум.

— Оставайся на месте, — прошептала Элис. — Я пойду.

Но не пошевелилась.

Звук стал громче, теперь и Элис услышала, как дерево стучит по дереву.

Она вдавилась в кресло и крепко сцепила ручонки.

Вскоре в лунном свете проявилось привидение, надвигающаяся мелово-белая тень человека, поднявшегося из реки и присевшего на маленькую веранду. Элис ахнула и закрыла лицо ладошками. Страшное лицо пришельца походило на маску, а бледная фигура казалась столь же невещественной, как дух, поднявшийся из могилы.

Элис тихонько повизгивала. Белль напряглась, взгляд её был твёрд.

— Остановись, — приказала призраку Белль. — Остановись. Я не верю в призраков.

Улыбка появилась на белом пыльном лице.

— И я тоже, — ответил голос с мягким ирландским акцентом, — ни капельки. Конечно, в такие ночи, как эта, мне доводилось видеть и слышать, как в лунном свете слоняется пука[67], бормоча свои рифмованные шутки и загадки. Но это естественное поведение вида пук; и пуки не призраки, они такие же, как и все остальные.

Призрак ухмыльнулся и переступил с ноги на ногу, но Белль не смягчилась.

— Уходи, — приказала она. — Уходи, тень, возвращайся туда, откуда пришёл.

— О, я не могу этого сделать, — сказала призрачная фигура. — В этом мире нет пути назад, машину времени пока не изобрели.

Элис обрела голос.

— Он сказал, что он пука, Белль? Что это такое?

— Дух, — ответила Белль. — Одно из тех странных созданий, в которых верят ирландцы.

— О, — пищала Элис, — один из них? Несчастное существо, — добавила она робко, подглядывая сквозь пальцы.

— Я сожалею о том, — пришелец склонил голову, — что забрался к вам вот так, с реки. Просто так получилось: ночь светлая, Нил течёт в нужную сторону; поэтому я одолжил лодку, и вот я здесь, прямо из склепа.

— Склеп, — завизжала Элис. — Странное существо или нет, но он мертвец, укутанный в саван.

Фигура сделала шаг вперёд и остановилась. Призрак посмотрел на Элис, съёжившуюся в кресле.

— Что за ужасную вещь я натворил? Почему вы так на меня смотрите?

— Ты мёртв, — прошептала Элис в ужасе.

— Мёртв, говорите? Я?

Он, с озадаченным выражением на пыльной маске лица, неловко развёл руками.

— Насколько мне известно, нет, — сказал он тихим голосом. — Я мог бы погибнуть, но пока это не так… Я не думаю, что умер и не заметил этого.

Но разве вы меня не узнаёте? Это я, Джо.

Белль отвечала спокойно и с полной уверенностью:

— Джо мёртв. Если ты Джо, то ты покойник. Мы видели его смерть собственными глазами, прямо там, где ты сейчас стоишь.

— Я? Здесь?… Я не понимаю.

— Прямо на этом самом месте, мы видели это своими глазами.

Они пришли сюда вскоре после тебя. Ворвались и расстреляли. Тра-та-та! всё закончилось в одно мгновение. А потом они унесли твоё тело.

Он нахмурился и вытер пыль с лица, повернулся и посмотрел на разбитое стекло открытых французских дверей. Оглядел комнату, потом огладил свою короткую пыльную бородку, пошарил в карманах широченного пиджака, подтянул собранные в складки у пояса шаровары…

— Они? Кто такие «они»?

— Те, кто пришёл за тобой. Должно быть, люди Блетчли. Всё закончилось махом.

Его вдруг охватило отчаяние. Они видели, что он пытается сдерживаться, но не может унять дрожь.

— Человек, которого вы приняли за меня, как он выглядел?

Элис убрала руки от лица и изумлённо спросила:

— Джо? Джо, это ты?

— Он был похож на тебя, — прошептала Белль, качая головой. — И говорил с ирландским акцентом, и он так же, как ты в прошлый приход сюда, был одет. Жуть. Единственное, он был настолько не в себе, что, казалось, находился в другом мире.

Джо начал раскачиваться вперёд-назад, хватая руками пустоту, будто тонул.

— А что он говорил? Скажите мне, ради Бога.[68]

— Он говорил, что все уходят, — ответила Белль. — И о том, что Нил превращается в кровь, и о тех, кто едет в страну своего паломничества…

Белль опустила глаза.

— И он говорил о сокровищах, — прошептала она, — и назвал их прекрасными, двенадцать драгоценных камней. Он сказал, что «напишут на них имена детей Израилевых, двенадцать, согласно их числу…»

О, прости нас, — прошептала Белль. — Сейчас всё ясно, но тогда мы думали, что это ты бредишь.

Джо тяжело осел, опустился на колени и поднял руки в мольбе.

— А что ещё он сказал? Что ещё, ради Бога?

— Он сказал, что их жизнь была горька от рабства, и он знает их печали. И он говорил о выкупе душ. И он сказал, что ангел был послан пред тобою, чтобы направлять тебя на пути и привести в добрую землю, изобильную молоком и мёдом… И, наконец, он говорил о золотом колоколе и гранате. По подолу ризы, — сказал он, — золотой колокольчик и зёрна граната…

Белль уставилась на свои колени. Элис приподнялась на стуле, слёзы катились по её лицу.

— Я должна была догадаться, узнать слова, — прошептала Белль, — но всё произошло так быстро, и он вёл себя так странно, пугающе, что мы не поняли. Он казался одержимым.

Он цитировал «книгу Исхода», не так ли? И драгоценные камни — кираса первосвященника.

— О Боже, — взвизгнул Джо, — зачем он это сделал? Боже…

Джо уткнулся головой в ладони. Элис опустилась рядом с ним, и обняла.

— Но кто он такой? Мы были уверены, что это ты. Кем он был?

— Друг, — прошептал Джо, задыхаясь. — Человек, говорящий со своим народом… сон, прекрасный сон, золотой колокольчик. Человек с даром лиц и даром языков

…странствующий еврей. Его звали Лиффи…

— Но почему он пришел сюда, Джо? Почему он это сделал? Чтобы спасти тебя?

— О нет, не только меня. Гораздо больше, намного больше…

Джо окончательно разрыдался, а Элис держала его на руках, качаясь вместе с ним и поглаживая покрытые слезами пыльные морщины и шрамы на его лице.[69]

* * *

Через некоторое время, когда Джо удалось немного прийти в себя, они сидят втроём в полумраке и тихо разговаривают.

Джо рассказывает о случившемся. О бедном арабском баре, о гранате, о гибели Стерна. О том как, ошеломлённый взрывом, в оцепенении бродил по переулкам, останавливаясь, чтобы позвонить Мод, и в конце концов очутился рядом с Нилом, в общественном саду над склепом старого Менелика.

Он вошёл в склеп и там, чувствуя головокружение и усталость, лёг на одну из жёстких скамеек. И погрузился в глубокий сон, который протянулся сквозь невидимый рассвет и невидимый день, последовавший за смертью Стерна. Беглец от света, Джо проспал до вечера.

Проснувшись с болью в теле, — рёв взрыва, смерть Стерна, и «нищий… нищий…» отдавались эхом в его сознании, — Джо внезапно ужаснулся мрачности своего странного окружения и решил выбираться из склепа.

Заметив, что на одной из скамеек лежит раскрытой книжка Лиффи, — а когда Джо и Стерн покидали склеп, она лежала иначе, — Джо также обратил внимание на аккуратно сложенную у двери чужую одежду, и рядом — набор косметики, который Лиффи носил с собой.

Что за костюм надел Лиффи? — подумал Джо. — Какой образ выбрал для себя в этот раз?

Загадка.

Джо в целях безопасности воспользовался «аварийным выходом» — низким и узким даже для него туннелем. Джо выбрался из него побелев от пыли, и обнаружил, что снова наступила ночь, На-радостях, что пока избежал смерти, он дёрнул через парк вприпрыжку; призрачной фигурой, скачущей вдоль реки на струях мягкого бриза ясной Каирской ночи.

Дозвонился майору жуков-плавунцов. Украл лодку и сплавился вниз по течению к барке сестёр.

Чтобы узнать… что Лиффи… что монахи из пустыни теперь думают, что их работа выполнена. И у Джо появился шанс спастись, выжить.

Лиффи.

Джо ещё не мог произнести это имя, не сломавшись. Со Стерном было по-другому, потому что ожидалось. Да и сам Стерн давно понимал, что когда-нибудь допрыгается.

Но Лиффи?… Лиффи?

Джо отвернулся, слишком измученный болью, чтобы рассказать сёстрам о множестве ликов и голосов, которые Лиффи вызывал своей магией печали или смеха; смеха, теперь потерянного для мира.

Они ещё немного поговорили о том, о сём, а потом Джо поднялся.

* * *

— Сейчас я уйду. Есть вещи, которые я должен попытаться сделать. И, как бы там ни обернулось, думаю, мы больше не встретимся.

Маленькая Элис смотрела на Джо нежно, а большая Белль — грустно. Он в последний раз вышел на маленькую веранду, поглядел на реку. Затем вернулся в комнату, чтобы проститься.

— И куда ты пойдёшь дальше? — спросила Белль.

Джо попытался улыбнуться.

— К Сфинксу. Там я хочу встретиться с одним человеком. У меня нет для него ответов, но я надеюсь что, задав правильные вопросы, получу ответы от него.

На этот раз ему удалось улыбнуться.

— Я должен сказать вам, что никогда не умел прощаться. Хотя терять доводилось, конечно.

У людей есть способ проникнуть в наши сердца и остаться там, а мы дорожим ими и не хотим отпускать; и, более того, не можем отпустить.

Когда-то давно я пытался жить по-другому, но ничего не получалось. Я притворялся, что что-то может закончиться — что, расставшись с человеком или местом, смогу жить, как ни в чём ни бывало. Но вскоре понял, что так не получается; и именно боль научила меня этому, к сожалению. Конечно, мы движемся вперёд, но мы не забываем и не должны забывать. Важное не отбросишь, — как ящерица хвост, — и те, кого мы любили, никуда из нашей жизни не денутся. Изменив нас, они остаются с нами неявно — в наших словах и жестах; и даже порой разговаривают с нами. Иногда их присутствие узнаваемо, хотя как правило — нет; но они навсегда — часть нас, вплетённая в ткань нашей жизни.

Если посмотреть на меня, я, казалось бы, не особенно выигрываю от их присутствия во мне. Но где бы я сейчас был без них?

Мы проигрываем и проигрываем, с самого рождения. Рождаясь, мы теряем единственное истинно безопасное место. А позже теряем и родные места, и надежды, и мечты, и родных и близких людей… Если нам повезёт, мы встретим других; только со временем тоже потеряем. Потеряем всё.

Но, с другой стороны, всё оправдывают те редкие моменты, которые сияют среди серости и суеты, как редкие драгоценные камни — драгоценности для нашей души…

Джо наклоняется, обнимает и расцеловывает Белль, а затем Элис.

Уходя, в дверях он оборачивается:

— Я запомню моменты, проведённые с вами. И эту комнату, и как я сидел при свечах, глядя на реку и слушая вашу прекрасную музыку. Ночь, не похожую для меня ни на одну другую, свет и тени на Ниле…

Джо растворяется в ночи, и две крошечные женщины остаются одни в лунном свете… Большая Белль сидит уставившись на реку, а маленькая Элис гладит её волосы и тихо напевает: «Тирлим-бом-бом, тирлим-бом-бом. Клянусь своим дурацким…»

— 21 —

«Пурпурная семёрка» Её Сиятельства Луны[70]

— 21.1 —

Рандеву у Сфинкса

Безмятежность пустыни, минула полночь.

Пирамиды должников анунакам[71] высятся под звёздами.

«За топотом копыт пыль по полю летит» — одинокий всадник мчится в безумной атаке на человеко-льва.

…а из дыры в правом глазу Сфинкса на всадника некто зрит…

Вот лошадь и всадник исчезли из виду за гребнем. И вновь появились, чтобы в диком галопе проскакать последний этап. Барабанный стук копыт стал громче; видно, что скачет кобыла арабских кровей, и лихой всадник тоже теперь ясно виден.

Он одет в куртку «сафари» и галифе, на голове его — пробковый шлем. Лицо укутано сверкающим белым шелковым шарфом, а глаза скрыты за очками-консервами, отражающими два белых диска Луны.

Тпруу! — подскакав к Сфинксу, всадник поднимает лошадку в дыбы, а затем направляет вокруг. И быстро, — тык, тык-дык, — огибает огромную каменную фигуру.

Никого и ничего. Майор уверен, что он здесь один.

Он останавливает кобылицу у передних лап статуи, спешивается и достаёт из чехла у седла карабин. За спиной у него снайперская винтовка, в кобурах у бёдер большие автоматические пистолеты, маленький наган в одном кармане галифе и автоматический пистолетик в другом, а под мышкой — крошечный «Дерринджер» с ручкой из слоновой кости.

Он проверяет на ощупь: охотничий нож на поясе, два мачете, приклеенные скотчем к спине, и четыре метательных кинжала в ножнах, привязанных к голеням. Позвякивают запасные обоймы: по полдюжины для каждого из автоматических пистолетов, дюжина для карабина и сменный барабанчик нагана.

Грудь майора объята Андреевским крестом пулемётных лент; без пулемёта бесполезных, но, как символ огневой мощи, впечатляющих.

Упакован. Вооружён. Готов.

Винтовки, пистолеты, ножи и кинжалы.

Мушки спилены, предохранители проверены и перепроверены — всё чётко. Патроны притаились в ожидании скольжения по хорошо смазанным деталям затвора. Ход курков укорочен, чуть нажать и… Ба-бах!

Упакован.

А на всякий случай майор имеет чудовищного калибра девятизарядный револьвер, который, как утверждают балканские Бельмондо и Джорджи-клуни, со временем обещает стать общепринятым оружием для тёмных дел. И, заодно, из него можно гарантированно убить кошку. Этот шедевр чешских оружейников спрятан в седельной сумке.

Вооружён.

Майор мрачно улыбается за струящимися складками белого шелка шарфа, прищуривается за дисками очков.

Готов.

Он полностью готов ко встрече с «пурпурной семёркой».

* * *

Майор сдвигает пробковый шлем на затылок, а карабин держит под мышкой; мех её почему-то отсырел. Затем майор марширует между передних лап под короны обоих Египтов, а дойдя, заскребается на правую лапу, поворачивается через левое плечо, — р-раз, два, — и ставит ноги на ширине плеч.

Стоя там, — на камне исполинской лапы, под ликом мифического чуда-юда с провалившимся носом, — майор сам чувствует себя отважным львом, да просто Зверем Империи.

Он смотрит на часы. Два пополуночи, а «пурпурной семёрки» не видать.

Армянин опаздывает, — думает майор, теребя ремешок карабина. Насколько опасен может быть один беглый агент здесь? Здесь, под ярким лунным светом, на чистом простреливаемом поле, когда спина майора прикрыта массивом окаменевшего существа? Выбор места встречи не создаёт впечатления, что «пурпурная семёрка» — опасный или даже умный человек. Вооружённый целым арсеналом майор с этой позиции мог бы отбить атаку небольшой армии мародёрствующих бедуинов. Он, облизываясь, представляет как делает это:

Паф, паф!

Целясь орлиным взором сквозь телескопический прицел снайперской винтовки, он снимает гарцующего на гребне далёкой дюны шейха визжащих повстанцев… Быстро меняет цель, и убирает знаменосца и его головорезов-телохранителей… Орда приближается, он отбрасывает в сторону бесполезную теперь винтовку… Поднимает скорострельный карабин и расстреливает целые толпы ревущих бандитов. Палит от бедра, меняя обоймы, пока перегревшийся карабин не заклинивает… Враги теснят. Пригнувшись под каменным подбородком Сфинкса, с пистолетами в руках и ножом в зубах, он бесстрашно палит по партизанам. Патроны закончились. А! он метает кинжалы и, выхватив мачете, бросается в последний бой во имя Империи…

Слабый звон.

Это звякнули болтающиеся на поясном ремне карабинчики для гранат. Только глупец, — думает майор, — выберет для встречи такое открытое пространство. Армянин, очевидно, не предвидел столь быстрого прибытия визави. И теперь наверняка прячется за дюной, беспомощно наблюдая за майором, занявшим неуязвимую позицию.

Тем не менее, майор сильно разочарован. Ведь это должна была быть его первая встреча с «пурпурной семёркой», преемником «Колли», и он ожидал больше романтики и более драматичной конфронтации. Особенно ввиду необычности обстановки.

Это не первое его разочарование с момента прибытия на Ближний Восток. А всё потому, что в начале жизненного пути он попал под чары историй о необыкновенных исследователях, бродивших и блудивших здесь в девятнадцатом веке… Бертон и Даути, Сонди и Буркхардт, и, особенно, несравненный Стронгбоу. Образы этих романтических авантюристов с самого детства стали для него идеалом и преследовали миражами о залитых солнцем оазисах далёких пустынь. Но современная жизнь Ближнего Востока оказалась вовсе не такой романтической, как он мечтал.

Звон.

Образ «пурпурной семёрки» поманил было романтикой шпионажа. Но мечты, выходит, опять оказались ложными. Захватывающая, бурная жизнь досталась другим людям, и в другие эпохи. Даже здесь, у Сфинкса, в полнолуние, на опасной встрече с анонимным секретным агентом, в военное время — в общем-то, ничего интересного.

Звон.

Майор вздохнул, прячась за белой шелковой маской, за бравыми очками-консервами, под выветренным пробковым шлемом. И увешанный оружием хлеще любого из сорока разбойников. Он прислушался как звенят тяжёлые обоймы. Так же весело, лаская слух какого-нибудь неграмотного пастуха, звенят козьи колокольчики…

Майор опять вздохнул, посмотрел на часы и тоскливо посмотрел на Луну.

Пастух где-то ждёт. Лёгкий ветерок. Какая декорация! а армянин не удосужился вовремя прийти…

Майор вздохнул в третий раз, крайне разочарованный в человеке, носившем самое секретное обозначение, что только могла дать Секретная служба. Вздохнул и простонал:

— Где, язви его в душу, этот «пурпурный армянин»?

* * *

Внезапно кобыла подняла голову. Услышала звук, слишком далёкий для человеческих ушей? Или чистый ночной воздух донёс до неё запах жеребчика?

Майор сжал карабин. И тут сверху, — словно голос из бочки, — гулко и недобро раздалось:

— Кто знает, какое зло таится в сердцах людей?

Майор резко повернулся… Никого.

Майор обернулся туда-сюда-обратно… Никого!

Пирамиды.

Спокойное лицо Сфинкса.

А кроме этого только звёзды и пустыня и полная Луна.

Голос из ниоткуда вновь зловеще прогудел в ночи:

— Кто знает? Сфинкс знает… Хо-хо-хо!

А дальше неведомый див сорвался на обычный человеческий хохот. Отсмеявшись, невидимка произнёс с мягким ирландским акцентом:

— Полегче с карабином, майор. Пожалуйста.

Майор стоял как вкопанный, онемев. Он прислушался к своему дыханию и успокаивающему звону козьих колокольчиков, и прошло несколько минут, прежде чем со стороны задних конечностей мифического зверя услышал лёгкие шаги. Затем некая фигура начала карабкаться вверх …маленький человек в старом мешковатом костюме.

Майор уставился на него. Маленький человечек проворно взобрался на лапу и встал, подняв руки выше головы. Он улыбался. Потом глубоко вдохнул, и кивнул удовлетворённо.

— Хорошая ночь, майор. А дышится-то как!

Майор тотчас же оправился от шока и, наставив карабин, рванулся вперёд.

— Не двигайся, — крикнул он.

— Ни на волосок, — пришёл ответ.

— Ни на палец, — крикнул майор.

— Это тоже, конечно.

— Руки над головой.

— Эт правильно. На нашем скромном пути мы все пытаемся дотянуться до звёзд.

Мужчина кивнул, улыбаясь, и майор вдруг покраснел за маской. Кричал он от возбуждения, а сейчас решил взять себя в руки.

Звон.

Маленький человек в мешковатом костюме удивился:

— Здесь поблизости есть козы? — спросил он.

— Нет, — нормальным тоном ответил майор.

— Странно, мне показалось, я слышал, — сказал человек. — Разве вы не слышали звон козьих колокольчиков? Интересно, где пастух.

— Это моя амуниция, — сказал майор.

— О.

— Кто ты такой? — закричал майор. — Не юлить! Говори.

— О. Меня зовут Гюльбенкян. Точнее, Гульбенкян. По крайней мере, так было указано в моих бумагах, когда я смотрел на них в последний раз. Они также говорят, что я по роду деятельности — торговец коптскими артефактами; и при других обстоятельствах это вполне могло бы быть правдой. Что касается моего статуса в зоне боевых действий, то я здесь проездом. Но это не много нам говорит, потому что таков статус всех нас в этом мире. Просто «мимошёл». Но эти мои бумаги — первоклассная подделка. Такая хорошая, что можно даже сказать, что это работа Ахмада. Вы знаете такую Каирскую поговорку: «Когда сомневаешься, скажи, что тебя послал Ахмад»?

— Не двигайся.

— И эт правильно; пешка сделала свой ход, таперь очередь офицера.

Майор снова попытался контролировать свой голос.

— Теперь медленно делайте то, что я говорю. Медленно опустите левую руку к воротнику куртки и снимите куртку. Медленно, теперь бросьте её.

— Шлёп, — сказал мужчина, — почему бы и нет. Ничего особенного.

— Теперь туфли. Не наклоняясь. Выпните их.

— Конечно. Вообще-то, я так делаю уже много лет.

— Теперь, — только левой рукой, — расстегните пряжку ремня.

— Ах, — сказал мужчина. — Жизнь — это беды. Быть живым — значит, как гласит древнегреческая поговорка, ждать неприятностей на свою задницу. Вам доводилось слышать такое, майор?

— Той же рукой… Медленно! расстегните брюки.

— Ах, медленно… предвкушая… Но я не уверен, что такие игры хороши прохладной ночью. Может быть, если как-нибудь летним вечером, на пустынном пляже…

— Отбросьте брюки в сторону.

— Ладно. Но моё предвкушение угасает.

— Левой рукой, медленно. Расстегните рубашку.

— Холодно же, майор!

— Медленно. Делайте в точности, как я говорю.

Мужчина улыбнулся и кивнул.

— Как вы думаете, а это может быть старое присловье? Я имею в виду, «делай именно то, что я говорю». Похоже на приказ фараона строителям пирамид. А?

— Только левой рукой. Снимите свою рубашку. Уроните её. Теперь поднимите одну ногу, медленно.

— О боже, я ведь не цапель, не балерон.

— Снимите свой носок. Теперь с другой ноги. Только левой рукой.

— «Левой», смешно. Я думаю, вы считаете меня правшой, а моя праворукость доказывает, что я не Колли.

Майор уставился на него.

— Что вы сказали? Кто?

— Знаете, человек, который до меня носил моё армянское имя. Оригинальный Гульбенкян, также известный в свое время как «Колли Шампани». Сколько я себя помню, Колли, когда мочился через борт лодки, всегда придерживал хер левой рукой.

— Что?

— Да. Другими словами, Колли был левшой.

— Что? Не двигайся.

— Хорошо-хорошо. Всё, что я имел в виду, это что предложить Колли раздеваться левой рукой было бы плохой идеей. Колли был быстр как никто. Но, конечно, это просто исторический экскурс, потому что я не Колли. Я амбидекстер, не знаю почему — одинаково пользуюсь хоть левой, хоть правой.

— Не двигайся.

— Хорошо.

— Одной рукой… Нет! обеими руками, медленно. Сними нижнее белье и отойди от одежды. Туда, на конец лапы.

— Как скажете. Простыну теперь, наверное.

Джо отошёл к концу лапы, где и стал голый, дрожа. Майор опустился на колени рядом с грудой одежды и ощупал её. Кроме документов Джо и горсти египетских монет, он нашёл большую пачку денег; в разной валюте и в номиналах, которых он никогда раньше не видел. Майор в недоумении попятился.

— Где ваше оружие?

— Не ношу.

— Как это?

— Вот так. Я давным-давно оставил бизнес калечащих и убивающих. Иногда насилие может быть необходимо, но я бы предпочёл не участвовать. Личное убеждение.

Майор смутился.

— Пацифист. Оружия нет?

— Ничего, кроме того, что в голове. Я могу одеться? Кх, кх.

Майор кивнул. Он держал карабин направленным на Джо, пока тот натягивал одежду, и в то же время украдкой поглядывал на пачку денег из кармана Джо. Деньги были отпечатаны только на одной стороне.

— Я держу немного денег под рукой, потому что никогда не знаешь, когда и куда вдруг придётся поехать, — сказал Джо, краем глаза наблюдая за майором. — Конечно, болгарские львы и румынские бани в этом году обесценились, да и турецкие паразиты видели лучшие дни. Они не стоят сейчас больше половины того, что стоили раньше; и, видимо, поэтому были напечатаны таким образом. В смысле, пополам, только с одной стороны… Всё постоянно ухудшается, вы когда-нибудь обращали на это внимание? Энтропия, блин.

Майор забылся и кивнул. Джо натянул ботинки.

— Но настоящая красота этой колоды, — сказал Джо, — в самом низу. Видите? С одной стороны сто греческих драхм, с другой — десять тысяч албанских леков. Или всё наоборот? Балканы всегда были для меня запутанной концепцией.

Майору было трудно вспомнить инструкцию, что следует делать дальше, настолько он был сбит с толку манерами Джо. «Это неправильно, — подумал майор. — Всё идет как-то не так».

Звон.

Джо улыбнулся, натягивая пиджак, а майор быстро попытался придумать другую команду.

— Сядьте, — приказал он.

— Разумно, майор. Я согласен, что нам стоит немного расслабиться, не так ли?

Майор молча кивнул. Он рассеянно стянул с лица белый шелк и вытер рот. Джо спросил сигарету и майор протянул ему пачку.

— Не могли бы вы присесть сами? а то так мне приходится голову задирать. — Приветливо попросил Джо, зажигая спичку.

Майор смущённо кивнул и сел в нескольких ярдах от Джо. Он снял пробковый шлем и вытер лоб, потом понял, что плохо видит, и снял очки.

— Это невозможная ситуация, — пробормотал он.

Джо улыбнулся.

— Тут не там, майор, тут — это тут. Вы говорите, невозможно? Тут лучше остерегаться таких слов; здесь, в лунном свете, где вокруг нас живут секреты фараонов. Несколько минут назад вы, наверное, задавались вопросом, где я был, когда вы подъехали.

Может, вам это интересно?

Майор заворожённо посмотрел на него, и кивнул.

— Я был внутри Сфинкса, вот и всё. Это слишком длинная история, чтобы вдаваться сейчас в подробности, но она имеет отношение к временнЫм туннелям и к наблюдателям, о которых обыватели не знают, и к дырам во Вселенной, которые настолько таинственны, что кажутся чёрными, и к другим жизням, которые влияют на наши собственные, хотя эти другие жизни ушли под землю и забыты; по всей видимости, даже потеряны. Но это только видимость. Они там… и тут, с нами; всё в порядке.

Джо посмотрел на небо.

— Ну вот, что это такое? Похоже, наша нежная белая богиня только что завершила свой тур.

— О чём вы? — спросил майор.

— Больше никакой Луны, — сказал Джо. — И, заводя такой разговор, мы начинали спорить о внешнем, и о том, что скрыто, и об их очевидных различиях; и Стерн имел обыкновение описывать такие вещи завуалированно.

Он позаимствовал этот метод у Дельфийского оракула. Там было что-то типа такого: «Взывал ты к богам или не взывал — боги здесь». «Внутри нас», значит.

Называя себя всеми именами, которые мы можем придумать или разглядеть в предрассветных миражах. Или посреди ночи, когда кругом тьма, а мы вдруг ясно видим некие вещи. Иногда, на мгновение.

Джо улыбнулся, глядя на голову Сфинкса.

— Может, я сейчас и бессвязен, майор, но это только потому, что воспоминания о Стерне всегда заставляют блуждать мой разум и уводят от дня настоящего к прошлому и грядущему. Некоторое головокружение, только и всего. Пустяки, согласитесь?

Майор кивнул, уже не понимая, с чем соглашается, мысли его были в полном замешательстве.

— Хорошо, — сказал Джо. — Как-то ещё всё сложится?… Но у меня сейчас другая проблема и я хотел бы рассказать вам о ней, простенькая проблема.

Джо помолчал, повернул голову в сторону и кашлянул. Майор рассеянно снял снайперскую винтовку, скинул с плеч тяжёлые патронташи, затем, снимая давление с почек, расстегнул пояс с грузом боеприпасов и положил на лапу.

Джо кашлянул снова. Майор, словно под гипнозом, продолжил вытаскивать оружие и раскладывать вокруг себя. А когда наконец облегчился, то томно, чувственно потянулся. Джо взглянул на внушительный арсенал и откашлялся.

— Н-нда. Так вот, моя проблема заключается в следующем. У Блетчли есть намерение убить меня, а я, знаете ли, не вижу в этом необходимости. И чтобы выжить, я должен поговорить с Блетчли, но как это устроить? Я не могу просто позвонить ему и попросить в чат.

Исполнители, понятно, уже получили приказ на моё устранение. И отменить, — встав на волну и прикинувшись Великим Бреггом… пардон муа, Блетчли, — не получится, ведь раций монахи с собой не носят.

Чорт бы их побрал, монахов. Понимаете, что я имею в виду?

Майор кивнул.

— Поэтому я был бы очень вам признателен, — сказал Джо, — если бы вы устроили мне встречу с Блетчли. Я не хочу пытаться втихушку выбраться из Египта.

Блетчли этой ночью — моя путеводная звезда. Чтобы сохранить свой статус, — жизнь и документы, — мне нужно его «добро». И я думаю, что смогу его получить. Так что вы скажете? Не могли бы вы обсудить это с полковником уже сегодня, желательно до рассвета? У меня мало времени. Я ведь официально мёртв, правда-правда. А это меня беспокоит, естественно.

— Что вы имеете в виду: мертвы?

— Я имею в виду, по мнению монахов, — сказал Джо. — Согласно официальной монашеской реальности. Итак, вы можете поговорить с полковником?

— Допустим, я это сделаю, а какие смогу ему привести аргументы «за»? Операции Блетчли — в ведении Блетчли. Полковник не может вмешиваться без причины.

— Правда, — сказал Джо, — но тут, мне кажется, вопрос спорный, так как касается и Стерна, и Колли, и меня до кучи. Ваш полковник, как и Блетчли, наверняка очень уважал Стерна; это данность для всех, кто знал этого человека. Что касается Колли, то я не сомневаюсь, что и полковник, и Блетчли — оба любили Колли. А Колли был моим братом, что, отчасти, и поставило меня в нынешнее положение.

— Что? Колли был вашим братом?

— Да, именно так. В начале нас было много, и Колли был предпоследним, а я — последним. Но это еще не всё. Главные достопримечательности здесь — Колли и Стерн, и только потом я.

Майор покачал головой, совершенно сбитый с толку.

— Ничего из того, что вы говорите, не имеет для меня смысла.

Джо улыбнулся.

— Что не так?

— Я вас не понимаю.

Джо улыбнулся шире.

— Вам не ясно?

— Нет. Дельфийский оракул, Сфинкс, нежность Луны, Колли, Стерн и вы? К чему всё это сводится? Я не могу это ухватить.

Джо засмеялся.

— Пустяки, я бы не слишком беспокоился об этом на вашем месте. В мире есть много вещей, которые нам иметь не дано. Мы должны спросить себя, имеет ли неосязаемая вещь, о которой идёт речь, какое-то отношение к нашей сфере, входит ли в наш круг, кольцо?

— Кольцо?

— Да. Ну или как с колоколом, — так проще, — звук-то распространяется. Иногда кажется, что это настолько близко, насколько мы только можем подобраться, а… хвать! — фигушки.

— Я запутался, — пробормотал майор.

Джо засмеялся.

— Тогда просто думайте обо всём как о предварительном наборе меняющихся обстоятельств. Как вы и я, скажем, с нашим транзитным статусом во Вселенной. Или, например, встреча с Блетчли. Это ведь только предварительная намётка. Он может отказаться.

— А что, если он откажется? — спросил майор. — Что бы вы тогда станете делать?

Джо пожал плечами, посмотрел на свои руки.

— Лиффи рассказывал, как голодный и уставший Лиффи сидел ночами на пустых вокзалах, не зная когда появится поезд. Будем решать проблемы по мере их поступления.

— Лиффи?

Джо раскрыл ладони и посмотрел на них.

— Лучше нам не говорить о нём. Некоторые вещи слишком болезненны, и смерть Лиффи — для меня одна из них.

Майор был ошеломлён.

— Лиффи? Мёртв?

— Да благословит его Господь.

— Но это ужасно. Как это могло произойти?

— Он был застрелен, заколот штыками, взорван, отравлен газом, зарезан, избит, умер от голода, похоронен заживо и сожжён дотла. А пепел развеян над Нилом.

— Что?

— Мёртв, вот и всё.

— Но кто его убил?

— Война? Гитлер? Какая-то одна армия или другая? Я не знаю.

— Но почему?

— На первый взгляд, это случай ошибочного опознания. Но это не объяснит нам всего произошедшего, потому что многие личности всю жизнь проводят под масками. Почему же тогда? Да просто из-за того, кем он был.

— Я не понимаю. Кем он был?

— Звуком. Чистым, как звук Золотого колокола, — прошептал Джо. — Звуком, как гул сильного ветра.

— Что?

— Да, он был именно таков. И действительно, майор, ваш вопрос должен быть задан здесь, у Сфинкса, потому что ответ на него — тот же самый, что и три тысячи лет назад. Вы, конечно, помните саму загадку? Кто ходит на четырёх ногах утром, на двух в полдень и на трёх вечером? И ответ: мужчина; сначала как ползающий младенец, потом в расцвете сил, а под конец — старый и с тростью. Человек — вот ответ на древнюю загадку, не больше и не меньше, и именно поэтому Лиффи был убит. Потому что он был человеком, и потому что он был хорошим. И это и просто, и сложно.

Джо уставился на крошащийся камень у своих ног.

— Майор? Мне нужна ваша помощь. Вы сделаете то, о чём я прошу?

— Постараюсь.

— Хорошо. Я позвоню в полдень. Вы не можете свободно говорить по телефону, но если вы используете в разговоре слово «Сфинкс», я буду считать, что встреча с Блетчли состоится. А если вы не используете это слово, то, что бы вы ни сказали, я буду считать, что меня хотят убить… Договорились?

— Да.

Они ещё долго говорили тогда. Наконец Джо встал и протянул руку:

— Как бы там ни получилось с Блетчли, майор, я в любом случае ценю, что вы пришли сюда. И я рад, что мы вспомнили Дельфийского оракула, и загадку Сфинкса, и Колли, и Стерна, и Лиффи. Такими вещами нужно делиться, не так ли?

Несмотря даже на неблагоприятные ветры и пятна на солнце.

Ну, бывай…

Джо соскользнул на землю и быстро скрылся в темноте, оставив майора погрузившимся в раздумья.

…Преображение Лиффи в Джо на барке сестёр, и причины такого решения… Многолетние связи Джо со Стерном и другими… Чувства Лиффи к Стерну… И…

— Запудрил он мне мозги, этот «пурпурный армянин». Ну что за человек… Как думаешь, а? — вопросил майор у вечного Сфинкса.

— 21.2 —

* * *

В задней части бунгало пастуха горел свет. Майор вошёл через калитку и, позванивая козлом, промаршировал по дорожке к кухонной двери, в которую тихо поскрёбся. Внутри загудел бас полковника, — «Да я шут, я циркач. Так что же?», — и дверь открылась.

— Доброе утро, Гарри.

— Доброе утро, сэр.

— Чашечку чая?

— Спасибо, не откажусь.

Майор сидел за маленьким кухонным столом, склонив голову набок под нависающей полкой, а полковник расположился у плиты в другом конце комнаты. Покоробленные шкафчики, сделанные из упаковочных досок, — продукты неразделённой любви полковника к столярному ремеслу, — сомнительно украшали стены. Неокрашенный кухонный стол был завален обычным для полковника ассортиментом научных книг по ранней исламской каллиграфии, средневековому еврейскому мистицизму, движению Бахаи, персидским миниатюрам, Иерусалиму времён Второго Храма и археологическим находкам в Центральной Анатолии. Рядом с книгами уместилась тарелка с кексами, и майор выбрал один.

«Тяжелее лапы Сфинкса», — подумал он. Полковник, задорно стуча протезом, прервал свой гудящий напев и крикнул через плечо.

— Кусочек сыра к твоему маффину, Гарри?

— Нет, благодарю вас, сэр.

Полковник подошёл к столу с тарелкой сыра, и чашки с блюдцами покатились под уклон. Когда полковник развернулся и побрёл за чайником, майор извлёк из чашки дохлую муху. Хозяин вернулся, весело напевая себе под нос и исполняя танец шаркающего медведя.

Один шаг вперед, финт в сторону, два шага назад и финт в сторону. Шаг вперёд, два шага назад.

«Полковник пошёл рысью», — говорили о его танцах подчинённые. Танцами он баловался только перед завтраком и по-вечерам — бренди, сами понимаете.

В руке полковник держал кусок беловатого разлагающегося вещества, жирного и крошащегося. Сунул кусочек в рот и встал у стола, покачиваясь на фальшивой ноге.

— Сыр, — пробормотал он, задумчиво жуя. — А ведь примерно так когда-то выглядели наши предки; когда белковые молекулы только начинали работать над тем кусочком вещества, которое мы теперь называем Землёй. Заставляет задуматься, не так ли? Ты сказал, что хочешь кусочек, Гарри?

— Думаю, нет.

— Нет? А для меня завтрак всегда был главной едой. Старый сыр, первая трубка — и я готов явить себя миру. Но через полчаса начинаю скрипеть и хрипеть, и мне кажется, что я вешу тысячу фунтов…

Сыр. Помогает мышлению; а мыши, говорят, его и не любят.

Полковник был одет в вытянутые у колен мешковатые подштаники. И один, на живой ноге, носок цвета хаки. Рубашка полковника была заштопана в стольких местах, что выглядела снятой с жертвы мафиозных разборок. На голове набекрень сидела выцветшая яхтенная фуражка.

Полковник сел за стол.

— Какая погода на улице, Гарри?

— Ясно, прохладно, ветра нет.

— Прекрасно. Лучшее время дня. Гиппо пока не успели всё изговнякать, и воздух сладкий, и еда вкусная. Чуть попозже Каир — просто клоака. Точно не хочешь сыра?

— Не сейчас, спасибо.

— Нет так нет. Ну, значит чай.

Майор кивнул. Полковник переставил протез в более удобное положение и налил чаю. После того как они добавили сахара, перемешали и отхлебнули, полковник принялся изучать тарелку с кексами на столе. Ущипнул один.

— Хм. Я думал, что брал их на этой неделе, но, должно быть, это было на прошлой.

Затем взглянул на одну из открытых книг.

— Ну вот. Вы были на консультации у Сфинкса?

— Он брат Колли, — выпалил майор.

— ? — поднял брови полковник.

— Брат Колли, — повторил майор. — Младший брат нашего Колли.

Глаза полковника загорелись.

— Это правда?

— Да.

— Как его зовут?

— Джо. Джо О'Салливан Бир. Он использует полную фамилию. Транзитом с Аранских островов через десяток лет в Палестине и семилетний тур по Америке — в Египет.

Кажется, он знает всех со времени своего пребывания в Палестине. Стерна, Мод и других людей, с которыми тогда работал Стерн. Я и не слышал о большинстве из них, но вы, вероятно, слышали.

Глаза полковника ярко вспыхнули.

— Хорошо, хорошо. И вот найдены одна или две главы утерянной рукописи… Брат Колли, значит. Какой он?

— Ловкий. Спокойный. Со странноватой манерой выражать свои мысли.

Полковник просиял.

— Как будто у него не все дома? Или как если бы вы были в маленькой лодке в море — и небо и земля и вода двигались вокруг? Вверх и вниз и вбок…?

Майор кивнул.

— Так точно.

Полковник засмеялся.

— Колли был такой, значит «армянин» — правда его брат.

— И ещё: есть что-то странное в том, как он смотрит на время, — продолжил майор. — Словно в его жизни нет прошлого, настоящего и будущего, а есть одно большое море времени.

Мёртвые, например. Никто не кажется ему по-настоящему мёртвым; я говорю не о чистилище, как следовало ожидать от католика. Это гораздо более конкретно и, кажется, он думает об умерших как о внутренней части нас; в этом смысле. Они живы, потому что они — часть нас.

— Хм. Очевидно, младший братец почаще Колли выпадал из люльки.

Полковник улыбнулся.

— Он пришёлся тебе по-душе, Гарри, не так ли?

— Пожалуй.

— Ну, это не удивительно. Колли был очень обаятельным человеком. И если его брат похож на него, только экстрасенсорнее, и если впервые встретится с ним у Сфинкса, да ещё в полнолуние…

Полковник помолчал.

— Брат Колли, — прошептал он. — Как удивительно.

«Удивительная штука алкоголь, — думал майор, — из каких умных, уважаемых людей делает философов».

Полковник посмотрел на крошащийся в руке кусок сыра.

— Да, любопытно. Так чего он хочет?

— Встретиться с Блетчли.

— И всё?

— Да. Он опасается, что Блетчли просто убьёт его, если попытаться встретиться без предварительной договорённости.

— Блетчли? Убьёт брата Колли?

— Да. Лиффи уже мёртв; убит, потому что его приняли за Джо.

Полковник был потрясён.

— Что?

— Да.

— Но это неправильно. Это совсем неправильно.

— И Ахмад тоже мёртв. Портье отеля «Вавилон».

— Ахмад? Но он был хорошим парнем, и совершенно безобидным. Что происходит? не пойму.

— И молодой человек по имени Коэн, — сказал майор. — Дэвид Коэн.

— Из каирских Коэнов? «Оптика Коэна»?

— Да. Очевидно, он был агентом Сиона и близким другом Стерна.

— Ну конечно, он был другом Стерна, как и все Коэны. Это восходит ко времени отца Стерна. Но ради Бога, что происходит? Блетчли сошёл с ума? Как его люди могли перепутать Лиффи и Джо?

— Похоже, Лиффи выдал себя за Джо. Выдал нарочно.

— Зачем?

— Чтобы дать Джо время прийти в себя после взрыва гранаты и смерти Стерна. Дать Джо шанс спастись.

Полковник нахмурился.

— Почему Лиффи сделал это?

— Потому что Джо хорошо знал Стерна, а Лиффи чувствовал, что такова жизнь Стерна… как сказать? Что очень важно, чтобы Джо закончил начатое. Что для него, для Лиффи, это важнее всего на свете. Даже важнее, чем собственная жизнь.

— Охренеть.

— Да.

— А Ахмад и молодой Коэн? Почему они были убиты?

— Потому что они говорили с Джо о чём-то военно-секретном, или, по крайней мере, в монастыре так думали.

Полковник глубоко нахмурился и ткнул трубку в рот. Майор понятия не имел, какие связи выстраиваются в мозгу начальника, и знал, что спрашивать пока бесполезно. Наконец полковник подался вперед и опёрся локтями о стол.

— Значит, Лиффи пожертвовал собой, чтобы спасти Джо, так?

— Да.

— Но почему? Что там со Стерном? Я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать.

— Ну, у меня самого в голове это ещё не слишком ясно. Но кажется, что помимо того, что Джо пытался выяснить о Стерне, помимо этого, кажется, Лиффи чувствовал, что жизнь Стерна, Стерна…

Ну, мне трудно это описать, может прозвучать мистически.

Тон полковника был резок и нетерпелив:

— Неважно, как это звучит, Гарри. Просто скажи это.

— Кажется, Лиффи чувствовал какое-то особое значение жизни Стерна. Что его прошлое, его страдания и неудачи, двуличие и целеустремлённость — что всё это, всё, что связано со Стерном, складывается в совершенно другую вторую его жизнь. В нечто большее…

Майор уставился в свою чашку.

— …Для них, для Джо, Лиффи и других людей, о которых говорил Джо, жизнь Стерна — это своего рода рассказ обо всех наших надеждах и неудачах…

Стремиться и делать, ошибаться и гибнуть.

Идеалы могут привести к катастрофе, но держится всё на них…

О, я не знаю, как сказать лучше.

Щёлкнули часы. Полковник подскакал к ним, передёрнул висящие на цепочке гирьки в виде еловых шишек, уселся обратно, а потом протянул руку и ласково коснулся руки майора.

— Жаль, что нельзя было взять на вашу встречу Джеймсона. Ну да ладно.

Гарри, многое из того, что есть в этих моих книгах, можно назвать мистическим или оно считалось таким когда-то. Это просто слово, подходящее для вещей, которые мы пока не понимаем. Для кого-то другого те же самые вещи могут быть рутинным явлением. «У людей разные реальности», — как говорил Стерн, и тот факт, что одна из них истинна, не делает ни одну из других менее истинной… Что касается Стерна, он был человеком, который оказывал сильное влияние на всех, кто его знал. Люди инстинктивно чувствовали к нему большую привязанность, даже любовь. Но в то же время, рядом со Стерном ощущался какой-то неопределённый страх; страх, который, казалось, исходил от присутствия эмоций; эмоций столь глубоко противоречивых, что противоречия не могли быть разрешены.

Что-то намекающее на вечные конфликты в человеке, столкновение божественной святости и нашей дремучей природы… потому что таков был Стерн…

Полковник кивнул. Он откинулся на спинку стула и принялся за трубку.

— У тебя есть что добавить, Гарри?

— Ну… Лиффи говорил Джо, что хотя бы один человек должен знать «всю правду о Стерне».

— Свидетельствовать о делах его, — пробормотал полковник. — Да. И, конечно, когда Лиффи это сказал, Джо не понял, что тот собирается сделать?

— Наверняка. Но я толком не расспрашивал. Джо просто разваливается на куски, стоит упомянуть о Лиффи. Хотя очевидно, что человек он сдержаный.

— Да-да, я понимаю, — сказал полковник. — Это ужасное бремя для Джо, и он прекрасно это знает, и знает, что так будет до конца его дней. Но как всё это странно… Стерн, Джо, Лиффи… Люди из разных уголков мира, а линии их судеб пересекаются здесь, перед нами. Да…

В тишине вспыхнула спичка. Майор почувствовал запах трубочного дыма и поднял глаза от чашки.

— И что вы надумали?

Полковник пыхтел.

— Пока ничего. Расскажи-ка мне о вашей встрече с «пурпурным армянином» с самого начала.

Чтобы я знал, от чего плясать, когда буду говорить с Блетчли. Но также, честно говоря, и по моим собственным причинам.

Из ходиков высунулась кукушка и объявила утро.

* * *

К тому времени, как майор закончил постоянно прерываемый полковником рассказ, начался новый день. Оба разведчика выглядели измученными. Внезапно полковник ударил кулаком по столу.

— Уотли, — воскликнул он, — Уотли. Это его рук дело, я в этом уверен. Блетчли, должно быть, передал дело ему, а боевики Уотли столкнули одного человека с крыши, засунули другого под грузовик и сделали из третьего дуршлаг. Чёрт побери, Уотли. Чёртов мелкий сопляк. Блетчли проводит большую часть времени в поле, добросовестно дрессируя своих агентов, а что делает Уотли в монастыре, когда остается за главного? Что он делает, спрашиваю я вас?

Майор опустил глаза. Ему доводилось слышать, как другие говорили об Уотли с отвращением, но полковник — никогда; честь мундира. Или сутаны?

— Переодевания, — прошипел полковник. — Это адская игра Уотли. Оставьте его на минуту в покое, и он залезет во власяницу, обвяжется куском верёвки и притворится, что он воинственный монах из Тёмных веков, или, что ещё хуже, аббат из триста каких-то годов григорианского календаря,[72] сражающийся за победу одной доктрины первых веков христианства над другой. Делает вид, что прокладывает себе путь через все тонкости Арианской полемики, или что-то в этом роде. А на самом деле — держит на стене карту, показывающую, какие части Европы и Северной Африки на стороне ангелов, на его стороне, а какие на стороне Ария и дьявола. Люцифер и ересиархи в одном лагере, а истинные защитники веры — в другом.

Арианство и арианская ересь сегодня? Бог и его сын — одно и то же существо? Не одно и то же вещество? Какая чушь. Вернитесь достаточно далеко, и мы все — одно и то же вещество, просто много сыра.

И как Уотли вообще пришёл к этим иллюзиям? Просто потому, что Ариан звучит так же, как Ариец? Я думал, что только шизофреники и поэты страдают фантазиями созвучий.

Злой вздор это всё. Уотли и его благовония, и его кадила, и свечи, и гремящий «мессой Баха си-минор» орган, и послушники, шуршащие туда-сюда. И помощники, выдающие себя за ожидающих аудиенции монахов, а на деле ожидающие приказа убивать. И заодно — индульгенцию.

На что это похоже? Да на безумие, порочное безумие переодевалок. Что в мужчинах заставляет их делать это во время войны или в любое другое время? Разве они не успели насытиться этим в детстве, когда расхаживали, прятались и скакали в костюмах Робин Гуда и д`Артаньяна? Притворство — это ужасно. Война — это не воплощение мечты маленького мальчика. Война не для того, чтобы дать взрослым мужчинам шанс вновь стать маленькими мальчиками, устраивающими беспорядки в детской.

Полковник свирепо посмотрел на майора.

— По крайней мере, так не должно быть. Чорт бы побрал этого Уотли и ему подобных. Чорт бы его побрал, вместе с его пергаментными картами, костюмами, благовониями и органной музыкой, с его подкрадывающимися на цыпочках монахами:

«Да, ваша милость, нет, Ваша Милость, в жопу с удовольствием, Ваша Милость».[73]

Правда в том, что этот человек хочет жить в четвёртом веке. И он в нём живёт!

Упиваясь праведным послушанием и благочестием и мракобесием Тёмных веков. Он свято постится в какой-то грязной дыре под монастырём, которая якобы была кельей Святого Антония.

Радуясь побоям, прежде чем отдать очередной приказ на отлучение и убийство во имя Отца и Сына и Святого Гостя.

Благочестие и власть. Самоуверенное убийство и отвратительное бичевание, которое к нему прилагается. Вся власть в детской, в нашем-то возрасте. Вся власть принадлежит маленькому мальчику, который выковыривает между пальцев ног грязь, нюхает палец и хихикает над игрушками.

Лицо полковника потемнело.

— А другая сторона невыразимо хуже. По крайней мере, мы не делаем из отклонений норму, как нацисты. Даже Уотли не может сравниться с этой нацистской толпой. Нацисты ненасытно жаждут черноты. Они хотят назад, в прошлое, чтобы там, в первобытном мраке, рыскать животными стаями. Обонять и гнаться за запахом крови. Резня!

Зверь внутри может быть и в состоянии ощущать мир. На мгновение или два, с помощью Баха или Моцарта. Убейте достаточно «других», «посторонних» и у вас будет иллюзия бессмертия, потому что все вокруг вас умирают.

Цивилизованный народ! немцы. Одна из лучших музыкальных композиций в истории человечества служит утешением зверю.

Проклятые немцы, проклятый Уотли, чорт. Всё не так просто, как было раньше. Или наоборот? Может быть, раньше, — очень давно, — так всё и было?

Но, чорт возьми, проблема в том, что Уотли, когда он не играет в свои игры — хороший штабной офицер. И поэтому Блетчли, вероятно, не смог бы избавиться от него, даже если бы захотел. Уотли очень старательный, тщательный и трудолюбивый, почти как…

Полковник помолчал.

— Интересно, почему эти черты характера принято ассоциировать с немцами? Тщательный… прилежный… эти черты в нашем веке сделались опасными. Как будто больше нет места для шаткого человеческого фактора. Кажется, что превратить людей в автоматы, в роботов — это то, чего общество хочет сегодня. Под номерами: один, два, три…

Полковник пососал трубку.

— Уотли даже говорит про себя, что «по природе своей, я вовсе не агрессивный человек». Просто соревнование… Он, кстати, был хорошим спортсменом до того, как потерял правую руку…

Полковник внезапно застонал и наклонился, чтобы поправить протез. На его лице появилось выражение смирения.

— Чорт, — пробормотал он, — вот и всё. Я готов ко всему. С этого момента я принимаю то, что приходит, и справляюсь с этим, как могу. Завтрак окончен.

Полковник посмотрел на часы.

— Пора привести себя в порядок. Я позвоню Блетчли, как только доберусь до офиса. Не думаю, что он откажется встретиться с Джо. В конце концов, Блетчли был большим поклонником Колли, и наверняка именно Блетчли впервые наткнулся на имя Джо в досье Стерна. Блетчли должен был знать, что делает, и я не могу представить, что он хотел бы доставить Джо серьёзные неприятности; намеренно. Может быть, Блетчли и нужно что-то уладить с Джо, но не отправить на тот свет, конечно.

Это Уотли наворотил чёрт-те чё.

Полковник выбил трубку.

— О, между прочим, Гарри. Я полагаю, ты пропустил то, что я говорил об Уотли, мимо ушей.

— Не слышал ни слова, полковник.

— Хорошо. Ну тогда…

Майор был готов уйти, но колебался. У него сложилось впечатление, что полковник не закончил.

— Что-нибудь ещё, сэр?

Полковник направил на него чубук.

— Н-нет, не совсем.

Он бросил взгляд на трубку и положил её на стол. На лице полковника смешались сожаление и тоска, к чему майор не привык. В бесформенном нижнем белье и старой фуражке полковник вдруг стал выглядеть таким несчастным.

— Молчание, — пробормотал полковник… — Почему в нашей жизни так много тишины?

Он посмотрел на майора.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что мне предлагали командовать монастырём? Не напрямую, это был слив информации, но…

Майор покачал головой.

— Но я не понял, — пробормотал полковник. — Это было несколько лет назад. У меня есть все данные для этого, несомненно. Даже протез…

Полковник попытался улыбнуться с грустным выражением лица.

— Но я не понял намёка. Следовало проявить инициативу, а я…

То был вежливый способ отклонить недостойного, полагаю. Поэтому они решили назначить Блетчли, хотя у него недоставало опыта. И в качестве помощника они дали ему Уотли, потому что Уотли такой тщательный. А мне вместо Монастыря дали жуков-плавунцов.

«Это больше по вашей линии, — сказали они. — Оперативная работа по учебникам и гораздо больший штат сотрудников…»

Монастырь, лакомый кусочек… увы.

Не то чтобы Блетчли не заслуживал этой должности, он её заслужил. Он хороший работник, и никто не станет отрицать его добросовестность. И, возможно, они были правы насчёт меня, насчёт моей пригодности к той работе, которую выполняет монастырь. Но всё же…

Полковника посмотрел на стол и покачал головой.

— И так Блетчли получил монастырь, и после этого он видел Стерна гораздо больше раз, чем я. И также гораздо больше раз видел Колли; который, кажется, ему особенно нравился…

Рука полковника медленно потянулась к куску сыра на столе и, рассыпая крошки, взялась теребить маленький кусочек.

«Энигма, — прозрел полковник. — Вот что стоит за всем этим.

Почему Стерн вообще узнал про „Энигму“… И Блетчли узнал, что Стерн знает, и вырыл имя Джо из досье Стерна.

Но как Блетчли узнал о „польской истории Стерна“? Среди моих вроде нет никого, кто бы…

Если только Стерн сам не сказал кому-нибудь. И этот кто-то настучал Блетчли.

И Джо теперь… если Джо узнал об „Энигме“, то Блетчли не сможет его отпустить. У Блетчли нет выбора. Он согласится на встречу с Джо, и…

Ну, может быть, лорды-баскервили были правы, что поставили на эту должность Блетчли. Может быть, он лучше подходит для таких вещей, чем я. Ведь Джо — брат Колли, я бы не смог…»

Полковник взглянул на майора и, грустно улыбнувшись, пожал плечами.

— Я задумался, Генри, — сказал он, — к делу это не имеет никакого отношения. Итак, я позвоню Блетчли и объясню ему ситуацию, как только доберусь до офиса. Уверен, он согласится на встречу.

Майор нетерпеливо кивнул.

— Только я — Гарри, сэр.

— Да-да, хорошо…

Полковник, кряхтя, поднялся из-за стола. Постоял некоторое время, глядя на книги и утверждая культю в протезе.

— Что ж, Гарри, пора начинать день.

Стыдно сказать, но я уже чувствую себя так, как будто вешу тысячу фунтов.

Каким-то незаметным образом всё хорошее в жизни заканчивается до того, как мы осознаём потерю…

* * *

Майор сидел за столом, когда ровно в полдень зазвонил телефон. Майор взял трубку и поздоровался. Полковник, сидящий в углу, навострил уши.

— Бродячий менестрель, майор, — послышался тихий голос, — Как там моя просьба об аудиенции у фараона?

Майор назвал Джо время и место.

— После захода солнца, говорите? Ну, для меня подходяще. Большая часть моих делишек в Каире велась ночью. В силу природы нашего бизнеса может быть, как думаете?

— Согласен, днём-то в плаще жарковато. Кхм. К сожалению, место вашей встречи с Блетчли не будет обставлено столь драматическими декорациями, как накануне — консультация у Сфинкса.

— Нет… Ну что ж, «не всё коту масленица».

На тропинке жизни мы высвечиваем фонариком знания только клочки пути, а Сфинкс — слишком большая концепция для любого из нас, и потому не годится посещать его каждую ночь.

Слишком большой, и слишком твёрдый орешек. Непостижимое до поры до времени понятие, как жизнь и многое другое; до окончания отведённого срока и встречи «в Самарре»…

Связь оборвалась. Майор повесил трубку и посмотрел на начальство. Полковник кивнул, поднялся.

— Мы сделали всё, что могли, майор. Остальное зависит от Блетчли.

И похромал в свой кабинет.

«Бесстыдный Гарри, — думал он, — „Сфинкс“! видите ли, типа я не догадаюсь. Достаточно легко понять, что ему понравился Джо, но личные пристрастия — это не то, что нужно в военное время».

И внезапно полковнику пришёл на память образ довоенного прошлого, из времени арабского восстания в Палестине. Образ Колли, прибывшего ночью на аванпост еврейских поселенцев в Галилее. Колли тогда появился недалеко от ливанской границы, чтобы обучать народные дружины и организовать то, что позже станет спецотрядами Палмаха.[74]

Такси с выключенными фарами, задние фонари на передней части автомобиля, чтобы запутать врага. И два молодых будущих помощника Колли, Даян и Аллон[75], приближаются к таинственному такси и видят маленькую худощавую фигуру, выпрыгивающую из машины с двумя винтовками, Библией и барабаном, англо-еврейским словарем и канистрой с пятью галлонами рома.

«Чутьё, — подумал полковник, — другого слова не подберу. У Колли было чутьё…»

Он улыбнулся воспоминанию, затем подумал о Джо и потерял улыбку.

«Кончено, — подумал полковник. — Какой позор. Всё кончено для Джо. Смерть ни за что… но, конечно, из-за тайны „Энигмы“ не может быть никакого другого решения по делу Стерна. Блетчли может делать только то, что должен; закончить дело и закрыть его этими ужасными словами: „выживших свидетелей нет“. „И будь, что будет“. Но всё же…»

Полковник вошёл в свой кабинет, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, вспоминая переданный майором вопрос Сфинкса:

— …Кто знает, какое зло таится в сердцах людей?

«Ну Сфинкс, он конечно, как спросит. Сфинкс… Но кто из действующих лиц на самом деле Сфинкс? Или все…? как в „Восточном экспрессе“ леди Агаты».

— 22 —

Сумка Бернини

Они сидят на узком балконе Мод. Под кустиками аллеи за домом сгущаются сумерки.

— …и когда майор сообщил мне, что встреча с Блетчли состоится, — говорит Джо, — я не мог удержаться от того, чтобы не отбить чечётку. Потом заглянул к тебе, постучал, но никто не ответил, поэтому я вернулся в сад над склепом старика Менелика. Нашёл там укромное местечко и сел в тени у реки. Сидел и наблюдал за течениями, дрейфуя разумом, аки буддийский монах.

Джо только что принял душ. Волосы его мокрые, а левое ухо перевязано свежей повязкой.

— Но я сидел не просто «где-то у Нила». А на том самом месте, где Стронгбоу и Менелик, под конец своих долгих жизней, однажды провели тихий день. Там, где когда-то стоял ресторан с оплетёнными лозой и цветами шпалерами, с бассейном, где плавали утки, и клеткой, где вопили павлины. Место встреч, где молодые Стронгбоу и Менелик и Коэн некогда проводили свои воскресенья. Место для беседы, длившейся сорок лет.

Место, от которого осталась только вывеска… «ДВИЖУЩАЯСЯ ПАНОРАМА». И я принялся размышлять об этом знаке и мирах внутри миров. Но под журчащее заклинание реки задремал прежде, чем додумался до чего-либо.

В последнее время я почти не спал, — добавил он, — несмотря на то, что я вроде мёртв… «Случай с беспокойным мертвецом», — подходящее название для детективной книжки, сразу ясно о чём; а не как у того поляка — «Расследование» чего?

Мод улыбнулась.

— Там действительно был ресторан?

— О, это было то самое место. Стерн указал на него, когда мы вышли из склепа, вчера. Так вот, я задремал, не додумав, а к вечеру проснулся и пошёл прямо сюда.

— Полковник предупредил меня, что дома меня может ждать посетитель. О, Джо, я была так взволнована. Я была уверена, что это означает, что у тебя всё будет хорошо. Принести тебе что-нибудь поесть? Ты, должно быть, голоден.

— Должен бы быть, но я этого не чувствую. Думаю, что могу пока выпить.

— Налей себе сам. Или ты хочешь, чтобы я сходила?

— Я справлюсь, не утруждай себя. Где ты хранишь «мою прелесть»?

— На кухне. В шкафу над раковиной.

— Я быстро, — сказал Джо и скрылся на кухне.

Хлобыснула дверь шкафчика. «Мать его, косорукого ирландца. Амбидекстер, понимаешь, а обе руки — из жопы», — подумала простушка Мод и услышала, как Джо чихнул.

— Я забыла упомянуть дверь шкафа, милый Джо, — сказала она, когда он вернулся на балкон.

Джо улыбнулся.

— Такой неуклюжий человек, как я, непременно поднимет шум. Это показывает, что я не создан для такой работы; как только расслаблюсь, так что-нибудь да разломаю.

Он сделал большой глоток и присел на низкое ограждение балкона. Мод склонилась над вязанием и заговорила, не поднимая глаз.

— Кажется, ты много пьешь.

— Да.

— Это помогает?

— Да, боюсь, что так оно и есть.

— Ну тогда это хорошо, я думаю.

— К сожалению это не так, Моди, это своего рода слабость. Но зато, стоит напиться и всё — трын-трава. Мир кажется мне таким тёмным и неприветливым, что для установления внутреннего спокойствия годится даже «Боярышник». Хотя я конечно понимаю, когда трезвый, что спокойствие это — ложное.

— Ты можешь остановиться, как думаешь?

— Если бы пришлось. Люди, если придётся, способны на всё. Даже на те вещи, которые они сейчас делают в пустыне.

Мод спрятала глаза.

— Ты уверен, что Блетчли позволит тебе уйти?

— Не уверен, но это кажется вероятным. Думаю, будь по-другому, он бы не дал мне полдня, и не просил полковника отпустить тебя домой.

— Но ты сказал, что тебя «пасут».

— Просто компания, Моди. Полагаю, Блетчли не хочет, чтобы со мной что-нибудь случилось без его участия. Кроме того, вернувшись к склепу Менелика, я сам дал монахам возможность сесть мне на хвост.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы Блетчли знал, где я сегодня побывал.

— Но почему ты просто не остался вне поля зрения до времени назначенной встречи?

— Ну, во-первых, тогда я бы не смог увидеться с тобой.

Во-вторых, после того, что майор вчера говорил о Стерне и Колли, особенно о Колли, мне кажется, что Блетчли не пошёл бы на трудности заманивания и доставки меня сюда, чтобы в конце просто убить.

— Но разве мнение майора имеет значение? Неужели важно, что он высоко ценит память о твоём брате? Блетчли может относиться к этому, — да ко всему, — совсем по-другому.

— Может, но я сомневаюсь в его чёрствости.

— Мне это не нравится, Джо. Это пугает меня. Блетчли имеет репутацию очень целеустремленного человека.

— Так и должно быть, на такой-то работе.

— Но люди говорят, что он ни перед чем не остановится, чтобы получить то, что хочет.

— Я знаю, он сам мне однажды сказал. Сказал, что сделает всё, чтобы победить немцев. Всё, что угодно, и он не шутил.

— Значит, ты по-прежнему в опасности?

— Я так не думаю. Блетчли отнёсся здесь ко мне определённым образом, — «бизнес есть бизнес», — это я могу принять. И кроме того, приходит время, когда ты должен кому-то довериться. Ты играешь в одиночку так долго, как только можешь, а потом выходишь и говоришь: «Слушайте, это всё, что есть. Это всё, что есть, а больше я не могу». Время пришло, и я знаю это, и Блетчли знает это, и это просто понять.

— Звучит совсем не просто, — тихо сказала Мод. — Ничто в этой ситуации не кажется мне простым.

Джо с нежностью наблюдал, как она склонилась над спицами. Это был второй или третий раз, когда она заговорила об этом… «Всё будет в порядке? Сможет ли он покинуть Каир? Почему Блетчли пока не убил его?»

Конечно, Джо понимал её беспокойство. Понимал, что она не может разделить испытываемого Джо облегчения, потому что не прошла через то, через что с момента прибытия в Каир прошёл он. Один этап пути Джо закончился, и это неизбежно его успокаивало.

Но не успокаивало Мод.

Стерн был мёртв, окончательно и бесповоротно, но всё остальное в её жизни должно было идти по-прежнему. Как и день, месяц или год назад. Мод, естественно, волновало: сможет ли Джо выжить; потому что он оплачивал обучение Бернини.

Вот только если англичане не смогут удержать линию фронта в Эль-Аламейне, то придётся паковать вещи и ехать в Палестину… снова, после стольких лет. Иерусалим… Помнится, как она впервые встретила Джо и сходу отсосала ему на лестнице к крипте церкви Гроба Господня; молодая была…

Давным-давно, в самом начале их любви.[76]

Её руки уперлись в колени, голова склонилась. Мод чувствовала себя совершенно измученной. Снова переезжать?… Джо пристроился позади неё, и она ощутила его руки на своих плечах; и даже сейчас, несмотря на прошедшие годы и климакс…

— Джо? Есть одна вещь… майор… Гарри и я, мы… вместе.

— Замечательно, Моди, я рад это слышать. Намного лучше, чем быть одной… Мне он понравился; в целом, несмотря на некоторые закидоны.

— Он не всегда выглядит дурачком, — сказала она. — У него есть и другие стороны. Просто он молод и иногда романтизирует действительность и… что ж, он ещё молод.

«Вот лисица», — подумал Джо и тепло улыбнулся:

— Для мужчины это нормально. Насколько помню, когда-то я и сам был романтиком.

«Надеюсь, он усыновит Бернини. Или эти голубки попросят, чтобы я дал им разрешение сменить Бернини фамилию, а алименты бывшая благоверная будет тянуть по-прежнему?»

— Не волнуйся, Мод, любовь моя. Всё будет в порядке, я знаю это… А о чём ты только что думала, интересно? Кроме этой хорошей новости о Гарри?

— О, я думала об Иерусалиме. Один друг оттуда прислал мне недавно письмо, спрашивая, может ли чем-нибудь помочь. Он не знает, что я делаю в Каире, — что я на самом деле здесь делаю, — и пишет, что может найти мне место в Иерусалиме.

— Это просто замечательно, Моди. У тебя очень хорошие друзья.

— Мне повезло.

— «И Случай — бог-изобретатель» тоже, конечно. Но в основном-то это твоё неравнодушие к нуждам других людей, забота. Это много значит для них. Это им помогает. Для них ты — неподвижная точка, стабильная в потоке и суматохе.

Она нахмурилась.

— Неподвижное очко?

— Ага. Источник спокойствия и уверенности!

— Я себя так не ощущаю. Не чувствую, что в моей жизни есть что-то определённое, устоявшееся. Всё валится на меня, — один мучительный опыт за другим, — и ни с одним из них я не справилась сама.

— О да, Моди, но живёшь лучше, чем большинство здесь. Ты много работала, чтобы понять людей; это видно по заваленному письмами столику в прихожей. Я заметил, что там лежат письма со всего мира, от людей, с которыми ты дружишь на протяжении многих лет, людей, которые помнят тебя и хотят оставаться на связи, потому что это помогает им жить.

— В военное время людей так ужасно корёжит. Они рассеяны и напуганы.

— Да, но это ведь не только в военное время. Это вечная данность жизненного пути, это было и будет. А ты помогаешь им. Стерн как-то упомянул об этом в письме ко мне. «Все те люди, которые пишут Мод из своих маленьких уголков мира, смогут ли они справиться без неё?»

— Это было очень мило с его стороны, но, конечно, они бы прекрасно справились.

— Ты делаешь для них нечто особенное, Моди. Вы делите воспоминания, а это есть доверие, вера. Они ждут этого от тебя, и ты даёшь это им, и это много значит. По-настоящему ужасно, когда у людей не остаётся веры продолжать бороться, когда кажется, что уже не имеет значения, выживут они или нет, потому что они ничего не могут сделать. И всем вокруг всё равно.

Всем вокруг, кроме тебя, Моди!

И именно тогда малейшая вещь может изменить многое.

«Я должен написать Мод, она, должно быть, ждёт письма. Я давно не писал».

Когда всё кажется чёрным и безнадежным, даже такая мелочь может стать чем-то, за что можно держаться. Может быть, даже станет разницей между жизнью и смертью.

Дать надежду на лучшее хотя бы одному человеку — это прекрасно, это как возложение рук. Когда нам делают добро, мы учимся думать не только о себе.

И ты это делаешь, Моди, и люди это чувствуют.

— Трепло, — сказала она смущённо.

— Эт правда, — ухмыльнулся Джо, — разговоры всегда были моей слабостью. Длинные, цепляющиеся друг за друга мысли, роящиеся вокруг, как пилигримы у Фаюмского оазиса. Разговоры, золото бедняка.

Мод посмотрела на него и серьёзно спросила:

— Тогда скажи мне, Джо, почему письма всегда приходят издалека? Почему они всегда откуда-то издалека?

— Потому что, переезжая и странствуя, ты усердно искала своё место.

«Странный вопрос, — подумал Джо, — Рыба ищет… Да чего это я? не только женщины. Все мы люди, все — человеки. Жениться, что ли, на той индейке-хопи? И самогон гнать… если выживу».

— Слишком много мест, — пробормотала она. — Иногда я задаюсь вопросом, найду ли я когда-нибудь своё. Разве я многава хочу?

— Конечно найдёшь, Моди. Когда-нибудь, после войны.

Она откинула назад волосы.

— Да, — прошептала она. — После войны…

Джо глядел на Каир, крыши и сохнущее бельё. Жилище Мод было недалеко от маленькой площади, где Джо недавно видел сидящего в пыли Стерна.

Нищего.

А внизу, чуть дальше по переулку, играли дети. Они нацарапали фигуры на твёрдой земле аллеи, круги и квадраты, и, следуя какому-то сложному набору правил, прыгали на одной ноге.

— Надеюсь, это не какая-нибудь военная игра, — сказал Джо.

— Что?

— Дети играют. Там, внизу.

Мод перегнулась через перила, улыбнулась.

— Разве ты не знаешь? Это греческие классики.

— У арабов? Это примерно как бейсбол в Сибири. И как они могли этому научиться, интересно?

— Не могу себе представить. Должно быть, их научила какая-то старая греческая дама.

— Учитывая прыжки на одной ножке, более вероятно, что молодуха.

— Да, — рассмеялась Мод, — я знаю эту семью. И они не арабы, Джо, они — кайрены; тут такая смесь культур…

Тот порог, где спит кот, это дверь в их кухню. Он там?

— Кот? Да, есть такой, крепко спит. Как его зовут?

— Гомер. Ждёт ужина, значит.

Их дед когда-то жил в Турции и любит об этом рассказывать, а детей, — кто бы мог подумать, — очаровывают описания любых далёких, незнакомых мест.

Боюсь, я провожу за их кухонным столом больше времени, чем следовало бы, они меня практически усыновили. Иногда хозяйка приходит стрельнуть у меня сигарету. Она смотрит на мои маленькие сувениры и воображает всякое, не имея ни малейшего представления о том, какой изодранной была моя жизнь.

Мод посмотрела вдаль.

— Иногда, вылезая из-за стола с раздутым животом, я совершаю обход квартала и слушаю звуки ночи. Тихие голоса людей, готовящихся ко сну, — тут Мод показала Джо язык. — Мягкое жёлтое свечение в окошках выглядит так привлекательно. Я знаю, что люди внутри могут быть недовольны тем, что имеют, но снаружи кажется, что в любой семье — спокойствие и уют.

Она на мгновение замолчала.

— Я была у Анны, — сказала она. — Ей очень трудно. Они с Дэвидом были так близки; и он не женился, и она не замужем… ты смотри, не вообрази чего. И Стерна больше нет, чтобы поддержать. Но Анна сильная, она справится.

Мод помолчала.

— Анна проболталась мне, что Блетчли очень помогает ей и делает для неё очень много: документы, деньги и так далее. Меня это удивило. У него совсем не такая репутация.

— Я не думаю, что он бабник, — сказал Джо, — Совесть, наверное. Ты давно знаешь Анну?

— Нет. Стерн познакомил меня с Коэнами три или четыре месяца назад. Тогда встреча показалась мне случайной, но позже я поняла, что Стерн спланировал это знакомство, не сказав ни им, ни мне. Мы с Анной поразмыслили и разобрались.

И, как ты предложил, я отправила записку Белль и Элис, в которой объясняю, кто я такая, и испрашиваю разрешения прийти как-нибудь вечером.

— Очень мило с твоей стороны, Моди. В последние годы у них было мало посетителей, и я знаю, что они это оценят. Ты им понравишься. А главное для сестёр — что ты хорошо знала Стерна.

Мод принялась считать петли.

«Когда вы близки с кем-то, — подумал Джо, — можно обходиться без слов».

«Да неужели», — подумал Аськин.

Им осталось поговорить об одном человеке, посреднике между людьми и вечностью. И когда темнота сгустилась, Джо рассказал Мод о последних посиделках со Стерном.

— …и я понимаю, — заключил он, — что мы никогда не узнаем, узрел ли я дзен в глазах Стерна потому, что он был в мире с самим собой. Или потому, что он видел приближающуюся гранату-смерть. Но мы знаем последнее слово, которое он сказал перед тем, как произнести моё имя, стукнуть меня и спасти мою жизнь.

Мод сидела очень тихо.

— Да, — прошептала она. — Любовь…

* * *

Джо пробормотал что-то о своём стакане и пошарашился с балкона. Погрохотал мебелью в поисках выключателя и изобразил на кухне слона. Когда Джо вернулся на балкон, он пожал плечо Мод, прежде чем отойти и вновь присесть на перила.

— Смотри не чебурахнись, Джо.

Мне тут вспомнилось… Однажды Стерн процитировал мне кое-что. Стерн наткнулся на это в какой-то древней книге, а я запомнила потому, что образы оказались навязчивыми. Стерн сказал, что записи около двух тысяч лет. Ну да неважно, слушай:

«…а дальше — область внезапных песчаных бурь и ужасающих видений. Полноводные реки исчезают за одну ночь, ориентиры уходят вместе с ветром, солнце садится в полдень. Те странные места безвременьем своим изводят ум.

Но самое опасное, что нужно упомянуть, — это караваны, появляющиеся на горизонте и неуверенно колеблющиеся там в течение нескольких минут, дней или лет. Они то приближаются, то удаляются, то вовсе растворяются в миражах.

Погонщики верблюдов — просто отстранённые и молчаливые люди чуждой нам расы. Но хозяева караванов по-настоящему пугающи. Они носят странные костюмы, а глаза их то сверкают алчностью, то затуманиваются тайными мыслями.

В общем, эти люди — секретные агенты, вызывающие у властей наших страх.

Они представляют князей и деспотов тысячи беззаконных областей.

Или, быть может, они вообще никого не представляют? и потому один их вид заставляет нас дрожать.

Во всяком случае, мы знаем только, что в той области — перекрёсток их путей. Они встречаются, сговариваются о чём-то, расходятся и бредут дальше.

А куда и зачем? мы не можем быть уверены. Там не остаётся следов. Дуют ветра, подымая песчаные бури, появляются и исчезают реки и солнце, а верблюды теряются во мгле. Поэтому правда такова, что маршруты их не отследить. И тайной покрыты цели идущих с караванами.

И, чтобы Сын Неба правил долго, мы должны любой ценой защищать наши границы от таких людей».

Мод повернулась к Джо.

— Это из китайского отчёта о караванах в пустыне Гоби и обо всём на свете…

Она грустно улыбнулась.

— Но хватит! Давай больше не будем говорить о Стерне. Как говорится: «умер Камерер, да и останется с ним хер». Или я что-то переврала? язык-то чужой.

Дар лиц и дар языков, жизнь… И я имею в виду не только лица других людей, а и наши собственные… Все лица, которые нам дано носить и видеть в течение жизни… и все языки, на которых мы учимся говорить.

* * *

— Любопытно, что для описания жизни ты подобрала те же слова, которыми я говорил майору о Лиффи. Какое странное совпадение.

Мод задумалась, пытаясь вспомнить. Улыбнулась.

— Это совпадение, но я не знаю, насколько оно странное. Просто мы с тобой были вместе, когда впервые услышали эти слова.

— Да ну?

Мод просияла, она была так рада, что вспомнила.

— Да. Мы тогда только что вернулись с Синая, и это был наш первый вечер в Иерусалиме, и мы пошли прогуляться по Старому городу. И было многолюдно и шумно, и так запутанно после пустыни, подавляюще даже. Потом впереди вдруг поднялся большой переполох, и мы не могли пошевелиться в толпе. Разве ты не помнишь?

Джо улыбался.

— А, теперь вспоминаю.

— Это как-то связано с ослом, — сказала Мод. — То ли осёл сбросил свой груз, то ли пнул кого-то ногой, то ли просто кричал и не двигался с места, что-то в этом роде, и все вокруг размахивали руками и орали на всех своих языках, на всех — и знакомых нам, и непроизносимых, неслышанных нами прежде. Старый город. Все эти толпы людей, которые выглядели так, будто жили там и тысячу лет назад, и две, и три. Все они заходились в крике и размахивали руками так, будто миру пришел конец. Помнишь?

Джо кивнул, улыбаясь.

— Да.

— И тогда это случилось, — сказала Мод. — Рядом с нами раздался голос, просто ещё один голос в толпе, но слова возвышались над всем, в них звучали тоска и почтение. Отчасти молитва, отчасти тоска, отчасти Надежда. И ещё, как-то очень ясно… Иерусалим.

«О дар лиц, о дар языков»… помнишь?

— Ах да. Смех и крики, и осёл, вопящий в небеса, и хаос жизни со всех сторон, и ясный голос посреди хаоса, который мы двое смогли услышать. Это был один из тех прекрасных моментов, один из тех редких драгоценных моментов, которые делают всё происходящее стОящим и не должны быть потеряны… Такое всегда нужно передавать.

Как детям передаётся понятие Родины, а взрослым — понятие Мира.

Ты знаешь, что я собираюсь сделать когда-нибудь, Моди? Когда-нибудь я расскажу Бернини всё до последней детали.

Лиффи с его чудными ликами и Ахмад с тайным шкафом, и я с ними — соображаем чай на троих в висячих садах Вавилона. И Стронгбоу со своим увеличительным стеклом, и старый Менелик с его музыкой подземелья, и сумасшедший Коэн с его снами — и их пиры в оазисе под названием «Панорама». А позже — полусумасшедший Коэн и Ахмад-па на Ниле, с сёстрами, пьют шампанское из бокалов чистого лунного света. А ещё позже — большая Белль и маленькая Элис играют на фаготе и клавесине. А под неподвижными часами в пыльной задней комнате «Оптики Коэна» Дэвид и Анна мечтают попасть в Иерусалим. А ещё один Коэн и Ахмад-поэт и Стерн шагают по удивительным тротуарам жизни, три короля Востока, один с гобоем в руках, другой — с помятым тромбоном, а Стерн… Стерн перед рассветом играет Сфинксу на скрипке.

Богатство трагедии жизни, Моди, цикличность, полная противоречий. Бесконечная сказка сказок, — нелепых и правдивых, — полная вечных истин. Так почему бы не собрать их в старую холщовую сумку, которую Бернини всегда носит с собой? теперь, когда он только начинает своё путешествие.

Немного этого и немного того, и всё аккуратно уложено. Эта сумка — в некотором смысле часть королевства Бернини; по крайней мере, так он говорит. «Ничего особенного, просто мои сокровища»…

Я хочу чтобы он, — бродящий когда-нибудь там, в новом мире, — не расставался с наследием сказок.

Дать ему то, что он может понять сразу. Шутки, загадки и обрывки рифм, которые наш парень наверняка примет близко к сердцу и сделает своими.

Джо заухал филином во тьме.

— Да, Моди, я так и сделаю… Ведь это даже звучит как ответ оракула — «сумка Бернини»…[77]

* * *

Они поговорили и о других вещах, а время в ночи текло и ускользало в никогда.

Поговорили и помолчали на-дорожку, и, наконец, Джо встал, и Мод пошла его проводить, а он остановился, глядя на её выставку сувениров.

— Ты ведь выживешь, Джо, не так ли? Ты очень дорог мне, а от переживаний портится цвет лица.

— Хм. Ты тоже береги себя, и когда-нибудь придёт другое, лучшее время; когда-нибудь, после войны. Я знаю это, Моди…

Джо поднял морскую раковину, которую Мод нашла на пляже залива Акаба, где они были молоды, давным-давно, в начале любви. Он поднёс раковину к уху и прислушался, закрыв глаза. Потом обнял Мод, и поцеловал, и посмотрел в глаза, и ушёл.

Мод некоторое время стояла и смотрела на дверь, как будто она могла снова открыться. Затем вернулась на балкон и сидела в темноте с раковиной в руках, глядя на маленькие огоньки в ночи и думая о многих вещах, о мире лиц и голосов под звёздами. Время от времени она подносила к уху ракушку и слушала тихий ропот волн, вечно ласкающих пески памяти… сглаживающих… стирающих память.

Приливы и отливы целебного для души моря. Как однажды сказал Стерн: «приближаясь к морю, мы приближаемся к звукам бесконечности»… Теперь в руке Мод шуршало эхо крошечной вселенной; мягкие приливы и отливы — всего, что было и всего, что будет…

* * *

«Сумка Бернини, — думает Мод много позже; вновь на балконе, и с ракушкой в руке. — Да, Джо прав, Бернини примет в свой мир эти сказки. О да, Бернини расслышит в них каждый шёпот, каждый шёпот… Если только у Джо будет шанс».

* * *

Конечно, в тот день полковник сказал Мод больше, чем просто предупредил о посетителе. Полковник вызвал её к себе в кабинет, закрыл дверь и, чего никогда раньше не делал, взял её руки в свои. И тихо и печально произнёс:

— …может быть сегодня, Мод, нам всем стоит подумать о том, что говорил Лиффи. Он говорил, что чудеса происходят постоянно, просто мы не поднимаем глаз.

Мы с тобой знаем, что мечты, как правило, пусты, слова легки, а жизнь тяжела. Но Лиффи тоже это знал; знал, но всё равно продолжал искать чудеса. Он старался видеть больше и больше попробовать, почувствовать, охватить. И для него чудеса случались…[78]

* * *

Мод вытирает слёзы и протягивает ракушку к звёздам, шепча:

— Это твоё. Это тоже часть тебя, как и Бернини, как и Джо. И как я…

— 23 —

— 23.1 —

Эхо Нила

Фонарь на углу пустого сейчас Каирского перекрёстка. Доносится бой далёких башенных часов. Час ночи.

Проходит пять минут, и проездом под светом фонаря грохочет маленький старомодный фургончик; его кремовые бока недавно окрашены, никаких надписей. Фургон вздрагивает и останавливается возле тянущейся вдоль квартала неосвещённой колоннады. Двигатель фургона продолжает работать. В тени колоннады прячутся закрытые магазины и маленький человечек. Человечек выныривает из тени и, открыв переднюю дверь, проскальзывает в фургон. Садится, поддёрнув брюки и смотрит на водителя.

Блетчли, держа обе руки на руле, кивает:

— Добрый вечер.

— Как скажете, — отвечает Джо.

Вспыхнула спичка, освещая салон за их спинами; это Джо закуривает сигарету.

— Там никого нет, — бормочет Блетчли.

— Теперь вижу, но я сделал это больше ради спокойствия вашего, — подпирающего колонны, — отряда. Во имя всего святого, за кого меня принимают? За головореза, вылезшего из катакомб, чтобы захватить Суэцкий канал? Я никогда не видел столь тщательно продуманных мер предосторожности.

— Времена сейчас опасные.

— Верю, и именно поэтому зажёг спичку. Чтобы ваша кавалерия увидела, что я не держу над вашей головой могильную плиту. Камень правосудия.

Блетчли громко фыркнул и запрокинул голову, издавая визгливый звук… Смех Блетчли, напомнил себе Джо. Адский смех Блетчли.

— Монастырский юмор, Джо?

Джо уставился на него.

— Ну, самое время — начать веселиться. Вообще-то, надо было успевать раньше, пока Лиффи был жив.

…хо-хо-хо… Юмор висельника, говоришь, Лиффи? Нет, я имею в виду нечто гораздо более Чорное, самое сердце черноты. Я адепт монастырского юмора, Лиффи, юмора безжалостного и беспощадного…

Как вы думаете, Блетчли? Будет ли такой юмор иметь успех в христианских провинциях или хорошие христиане, как немцы, предпочтут не слышать его, и не знать о таком? Предпочтут проигнорировать и притвориться, что этого просто не может быть. Что это просто отклонение? ваше и моё «ку-ку», я имею в виду.

Но мы могли бы посмеяться вместе с Лиффи, спеть и станцевать. Если бы он был жив. Весело шутить в пустых залах ожидания железнодорожных вокзалов. Или в концентрационном лагере? Шутки… Слишком чорные для добрых христиан? Или пусть нацисты убивают евреев? А если евреи — мы?

Блетчли внезапно рассердился.

— Джо, всё вышло не совсем так, как я планировал.

— Не совсем? Ох, я очень рад это слышать, мистер Блетчли. Мне бы не хотелось думать, что такое было спланировано. Потому что если бы это было так, это могло бы означать только то, что Бог последние десять или двадцать тысяч лет обретается в другой части Вселенной, подальше от чад своих. А не тратит всё своё время на размышления о великом размахе дел человеческих.

— Поговорим об этом позже, — сердито сказал Блетчли.

Он переключил передачи, и фургон рванулся вперёд.

* * *

Они остановились на пирсе у Нила. Вокруг был складской район, пустынные улицы и приземистые здания без окон. Вместо фонарей — свет луны.

Блетчли выключил двигатель, достал носовой платок и принялся вытирать кожу вокруг глазницы.

— Минутку, — отвернувшись, пробормотал он.

— Должно быть, сложновато водить машину с одним глазом.

— Есть такое.

— Но как вам это вообще удаётся?

Блетчли глянул на Джо и отвернулся.

— «Человек такая скотинка — ко всему привыкаешь». Расстояния определять паршиво. Пытаешься найти какой-то смысл в плоской картине. Это сложно, особенно когда дело доходит до внезапно появляющихся перед тобой людей. Можно запомнить улицу, здания, но нельзя запомнить людей. Их слишком много. И в любом случае, они постоянно меняют свои размеры и форму.

Блетчли убрал платок, потом посмотрел на Джо и отвёл взгляд.

— Давайте выйдем.

Блетчли вылез из фургона и прошёл несколько футов по пирсу. Остановился, глядя на Нил. Джо заметил, что Блетчли очень тихо закрыл за собой дверцу фургона.

Они стояли бок о бок. Джо бросил в Нил горелую спичку.

— Вы придержали дверцу. Зачем?

Блетчли пошевелился.

— Что? О, автоматически.

Джо кивнул. Он обернулся к тёмным зданиям и пустым улицам и принялся тихонько насвистывать.

— Это подходящее место, чтобы привести человека «прогуляться по доске». Но, конечно, вы привели меня сюда не для этого, надеюсь… Мы побудем здесь? Я бы хотел присесть. Устал очень.

— Располагайтесь.

Джо покряхтел и, свесив ноги, присел на край пирса. Блетчли сел рядом и достал из кармана фляжку. Выпил, сглотнул, вытер уголок рта рукой и протянул фляжку Джо.

— Бренди.

— Спасибо.

Джо сделал глоток, кашлянул, сделал ещё один.

— Бренди, как хорошо! для разнообразия. Я не жалуюсь на арабский «коньяк», не подумайте. Как говорят бедуины: «В песчаную бурю любой оазис покажется раем». Но «бренд» не дерёт глотку. Скользит гладко, как тропинка в полях Ирландии. Или как фелукка, кружащая по Нилу.

Видите, вон там?

Он снова выпил и вернул фляжку Блетчли, который поставил её между ними.

— И опять ясная ночь, — сказал Джо. — Ахмад находил забавным то, что я упоминаю погоду. «Здесь всегда одно и то же», — говорил он.

Блетчли смотрел прямо перед собой. Внезапно, словно что-то смахивая, он провёл рукой по лицу.

— Сначала я расскажу вам важные детали, — сказал он.

Джо кивнул, потом вдруг подался вперёд.

— Вы в порядке? — спросил Блетчли.

— Да. Измучен, вот и всё. Устал, до самых глубин души.

Блетчли взглянул на Джо и тихим голосом сказал:

— Сегодня вечером вы улетаете в Англию. Там вас посадят на другой самолёт, в Канаду. А когда вы доберетесь до Канады, то исчезнете. Но есть одно условие.

— Следовало ожидать, — сказал Джо. — Мир таков, каков есть. Так какое условие?

Блетчли смотрел прямо перед собой.

— Вы мертвы. А.О.Гульбенкян мёртв, а это означает, что агент, использовавший этот псевдоним, мёртв.

Джо нащупал сигарету.

— Навсегда, — добавил Блетчли, — официально и неофициально. Дело Стерна коснулось не только «жуков-плавунцов» и Монастыря, но потревожило и Лондон. Так что иначе никак.

У Джо задрожали руки. Он сжал их коленями и уставился на воду.

— И как я умер?

— В огне. Произошёл пожар.

— О.

Блетчли полез во внутренний карман пиджака и вытащил несколько листов бумаги. Он передал их Джо. Света Луны хватало, чтобы разобрать слова.

* * *

В верхней части первого листа были напечатаны название и адрес Каирского информационного агентства.

Ниже шёл текст:

«В коптском квартале Старого Каира вспыхнул пожар, уничтоживший обветшалый отель „Вавилон“. Пожарный инспектор предполагает, что очаг возгорания находился в захламленном дворике позади отеля, где, как сообщили соседи, портье недавно заимел привычку жечь ночами костёр; вместе с единственным, за последние несколько недель, постояльцем.

Дворик был усыпан старыми газетами и другим легковоспламеняющимся хламом. Видимо, искра от костра заставила хлам тлеть. А когда портье и его гость удалились, огонь вспыхнул и незадолго до рассвета сжёг „Вавилон“ дотла.

К счастью, расположенные рядом здания не пострадали. Тревогу подняла встревоженная соседка, которая в течение последних тридцати лет каждое утро встаёт ещё до света, чтобы отправиться на поиски свежих цыплят, которых жарит и продаёт по адресу: Старый Каир, улица Лепсия, 28.

В огне погибло двое — портье и единственный постоялец отеля.

Портье, давний служащий отеля и проницательный наблюдатель Каирской общественной жизни, был известен как „Ахмад-поэт“. Известность его не простиралась дальше маленькой улочки, именуемой в просторечии „улица Клапсиус“. Улица эта — всего лишь тупик, короткая прогулка в никуда. И всё же, это также место, где значительная часть мужского населения Каира девятнадцатого века проводила время долгих ленивых часов сиесты. Социальная значимость поэта Ахмада была результатом его вдумчивого, многолетнего изучения сцены Каира. Поднимаясь на крышу отеля, портье посвящал этому занятию каждый субботний вечер. Там, в темноте, он изучал город через подзорную трубу. А с помощью извлекаемой из мятого тромбона меланхолической музыки, медитировал.

Этот поэт, Ахмад-младший, был преданным последователем Ахмада-па в идеалистическом политическом движении, которое в своё время бесстрашно отстаивало социальный прогресс.

И хотя Ахмад-младший последние десятилетия пребывал в уединении, раскладывая пасьянсы или слушая записи оперных арий,[79] в Каирском обществе он когда-то пользовался репутацией дико харизматичной фигуры; и как декоратор интерьеров, и как озорной гуляка и, не побоимся сказать, денди.

Поэт запомнился кайренам как капитан Каирской гоночной команды драгоманов, победившей британский флот перед Первой мировой войной. Поразительный, незабываемый подвиг.

Кроме того, на рубеже веков Ахмад-поэт первым представил Каиру гоночный трехколёсный велосипед.

К сожалению, вероятно именно любовь Ахмада-поэта к воспоминаниям о замечательных подвигах и былой славе, — в виде старых газетных статей, — заставила отель так быстро воспламениться. Эти воспоминания вспыхнули ярким факелом, и поглотили ветхое строение.

Соседи рассказали нашему корреспонденту, что над огнём пожара поднимался столб чистейшего белого дыма, словно сердца кардиналов в кои-то веки сделали единодушный выбор.

Мало что известно о другой жертве, одиноком госте отеля. Благодаря информации, регулярно поступающей на всех иностранцев в местные полицейские участки, он идентифицирован как путешествующий коммерсант армянского происхождения, торговец коптскими артефактами по имени А. О. Гульбенкян, у которого имелись вставные зубы.

Анонимная группа активистов-общественников, называющих себя друзьями Ахмада, оранизовала подписку, чтобы обеспечить своему некогда известному лидеру надлежащие похороны и полное поминальное обслуживание.

Бывшая танцорка животом, — изумительно вкусных жареных цыплят которой можно отведать по адресу: ул. Лепсия, 28, — взяла на себя обязанности координатора и секретаря-казначея этой анонимной группы».

* * *

Джо глубоко вздохнул. Несколько минут он просидел, глядя на реку. Потом вернул бумаги Блетчли и достал из кармана пачку денег. Выбрал одну купюру, и отдал Блетчли.

— Для друзей Ахмада.

Я знаю, это немного, но это всё, что у меня сейчас есть. Ахмад был бы признателен. За секретной панелью в защитной стене суровой внешности, Ахмад скрывал своеобразное чувство юмора.

Внезапно Джо вздрогнул. Его голос понизился до шепота.

— Действительно ли на пожарище обнаружили второе тело?

— Да.

— У Лиффи были вставные зубы.

— Да.

Джо отвернулся от Блетчли и, опустив голову, вытер глаза.

— Что ж, с Гульбенкяном разобрались. А не могли бы вы рассказать мне, что случилось с тем человеком, — Лиффингсфорд-Плющ, хрен выговоришь, — который работал здесь на вас?

Блетчли смотрел прямо перед собой.

— Пропал без вести, — сказал Блетчли. — Пустыня. Мы потеряли там очень многих наших разведчиков. В пустыне творится хаос, исчезают целые батальоны.

Здесь мы называем это линией фронта, но там это вовсе не линия. Все перепутались со всеми, и постоянно перетасовываются; атакующие и отставшие, наши и их, туда и обратно, и Бог знает: кто где. Там в какую сторону света ни глянь — всюду просто измученные жаждой люди, покрытые ожогами от перегретых оружейных стволов; сражающиеся как могут. Просто люди.

Или уже раненые и умирающие под солнцем; там, где взорвался снаряд или мина, один из наших снарядов или один из их; один из наших или один из их…

А по ночам ветер несёт песок, и к утру хоронит всё, кроме горящих танков и искорёженных скелетов машин. Песок покрывает открытые глаза, но не может скрыть запах, зловоние.

Радисты сидят в полном одиночестве и ни с кем не переговариваются… Не с кем. Это Ковентри…[80]

Вы можете находиться в настолько пустынном месте, что оно кажется вам краем света, и вдруг с неба раздаётся визг, — вы бросаетесь на землю, — и трясётся под вами земля…

А когда опустится невыносимая тишина, вы встанете и пойдёте… И вдруг из песка, из ничего, протянутся и схватят вас руки… только руки. Жёсткие руки с переломанными хрупкими пальцами…

— Я его знал, — прошептал Джо, сгорбившись и всхлипывая.

* * *

Фелукка вдалеке развернулась против ветра. Блетчли пошевелился.

— Мне закончить с деталями?

— Да, — сказал Джо, — думаю, так будет лучше… Я мёртв. Что дальше?

— Как я уже говорил, как только вы уйдете отсюда, остановок не будет. Вы будете путешествовать под новым именем, временным, только для этой поездки. Когда вы доберётесь до Канады, вы исчезнете. Вам придётся придумать себе новую личность.

— Понятно.

— Я мог бы помочь, но лучше, если секрет знает только владелец секрета. В любом случае, думаю, вы и сами справитесь.

— Справлюсь.

— Джо, я имею в виду новое настоящее имя, новую реальную историю и предысторию. Прежний Джозеф О'Салливан Бир, родившийся на Аранских островах 15 апреля 1900 года, погиб при пожаре в Каире в июне 1942 года вместе со своим прошлым.

Джо кивнул.

— Так он и сделал… так он и сделал.

— Наши записи покажут это, — продолжил Блетчли, — и это будет в докладе Лондону, а Лондон отправит отчёты в Вашингтон и Оттаву. Дело Стерна закрыто, и все, кто был причастен хоть каким-то боком, учтены. Дело закрыто, выживших свидетелей нет.

— Да, я понимаю.

— Так что? я рассчитываю на вас, Джо. Никто внутри разведки, кроме меня, никогда не узнает правду… Вы способны исчезнуть, навсегда?

— И как я могу вас в этом заверить?

— Просто сказав мне, — сказал Блетчли. — Если у вас есть какие-то сомнения, скажите.

Джо покачал головой.

— Нет, никаких сомнений. Я могу это сделать. А вы можете на меня рассчитывать.

— Хорошо.

Джо кивнул. Он подождал, но Блетчли, казалось, закончил.

«Оставь это, — подумал Джо, — ради бога, пусть будет так. Он уходит с твоего пути и, чтобы спасти твою шкуру, многое берёт на себя. Поэтому смирись и не подталкивай его…»

Но Джо не смог промолчать.

— Вы сказали, что в отчёте будет… «выживших свидетелей по делу Стерна нет». А сёстры?

— Сёстры не были связаны с делом Стерна, — сказал Блетчли. — Эти двое, насколько я знаю, в течение десятилетий не разговаривали ни с кем, кроме Сфинкса. И все знают, что они переживут и ваших внуков, Джо, и внуков Стерна. И что, когда Сфинкс превратится в пыль, они по-прежнему будут вместе. Они знали Стерна на протяжении многих лет, это верно, но за прожитые здесь годы они знали многих, — на любой стороне любой войны. Так что знакомство со Стерном не связывает их с делом Стерна. Понимаете?

— Да, — прошептал Джо. — Понимаю.

Джо колебался. «Чёрт, — подумал он. — Почему мы не можем оставить всё как есть? Откуда эта неизлечимая потребность в ответах?»

— Вы сказали, никто внутри не узнает правду. Это включает Мод? Я не был уверен, считаете ли вы её или нет.

— Нет, — сказал Блетчли. — Не совсем. Когда вы уйдете, я собираюсь отправиться к Мод, и поговорить с ней наедине. Я думаю, она должна знать правду; что вы живы, я имею в виду. Живы, если только наш план сработает. Но тем не менее, вы не должны пытаться связаться с ней или с кем-то ещё здесь.

Всё или ничего, Джо; и не имеет значения, какую личность вы для себя придумаете за океаном; и независимо от того, насколько правдоподобна будет для этой личности попытка связаться с Мод или с кем-то ещё. Есть люди, которые могут вами заинтересоваться.

Нельзя давать повод для подозрений.

— Конечно.

— Я сейчас говорю о людях, которые имеют доступ к документам. Людях, которые были вовлечены в это дело случайно, или тех, которые просто могут проявить любопытство. Я имею в виду майора «жуков-плавунцов», с которыми вы встречались, и его начальника, полковника, и Уотли. Все они профессионалы, но им следует забыть об этом деле и перейти к другим заботам.

— Да, понимаю.

— И я намереваюсь сказать Мод, что вы живы, не из сентиментальности. А по соображениям безопасности. Потому что если я этого не сделаю, она наверняка предпримет попытки выяснить, что с вами сталось. А это может вызвать проблемы. Не из-за того, где она работает, а из-за связей, которые у неё есть.

— Да. Кстати, я знаю, что они с майором близки. Она сама сказала мне.

— Святая простота. А я не собирался поднимать эту тему, — хрюкнул Блетчли.

Джо колебался, ожидая пока Блетчли по-своему отхохочется.

— А как насчёт Бернини?

Блетчли покачал головой.

— Я думал об этом, Джо, и не знаю, что сказать. Здесь, сегодня, Нью-Йорк кажется очень далёким от войны, и Бернини не вовлечён в войну. Так что, на первый взгляд, нет никаких причин, почему бы вам с Бернини…

Но, чёрт возьми, посмотрите на это с другой стороны, Джо: Гарри знает о Бернини, Гарри и Мод… Нет, это слишком опасно сейчас.

Возможно, после войны… если она когда-нибудь закончится…

Блетчли растерянно покачал головой.

— В любом случае, что вы скажете Бернини? как вы сможете ему что-то объяснить?

Я имею в виду… ну, простите меня, я знаю, что он необычный парень. И разве ему понять, кто такие «монахи» и «жуки-плавунцы», или таинственный дом на единственной Реке Египта, или Сфинкс, говорящий в ночи, и что всё это значит? Простите меня, Джо, но как Бернини может понять смысл всего этого?

Джо улыбнулся.

— Если на то пошло, он поймёт это даже лучше, чем мы.

— Джо?

— Нет, всё в порядке. Я понимаю, и вы, конечно, правы, и сделаю так, как вы говорите. Мод сообщит ему, что я погиб при пожаре…

«Только он не поверит, — подумал Джо. — Он не поверит ни на мгновение. Но ничего. У нас когда-нибудь будет шанс это уладить. Когда-нибудь. После войны…»

Блетчли взглянул на часы и поднял фляжку с бренди.

— У вас есть ещё немного времени, — сказал он и протянул фляжку Джо. — Не знаю, может быть… вы хотите поговорить о других вещах.

— Обо всём, что случилось, вы имеете в виду?

— Да.

— Ну, может быть… Может быть, есть пара вещей.

— Спрашивайте, Джо. Я скажу, что могу, а что не могу, не скажу, азаза.

* * *

Джо дотронулся до руки Блетчли, и тот отвернулся от реки, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Есть одна вещь, которая меня беспокоит, — сказал Джо. — Это имеет отношение к Стерну. Мне было интересно, мог ли он каким-то образом узнать, где взорвётся ручная граната? И когда?

По лбу Блетчли расползлись глубокие морщины, и он высокомерно улыбнулся, выпучив глаз и ухмыляясь.

«Сюрприз, — напомнил себе Джо. — Блетчли в удивлении».

— Что вы имеете в виду? — спросил Блетчли. — Я не понимаю. Откуда Стерн мог это знать?

— Кто-то мог ему сказать.

— Кто?

— Вы.

Одна бровь Блетчли скользнула ниже, и морщины исчезли со лба. Выражение его лица стало хитрым, коварным и даже жестоким.

«Сожаление, — напомнил себе Джо. — Блетчли полон печали и сожаления».

Блетчли зазаикался.

— …я?

— Да, вы. Вы восхищались им и могли бы сделать это для него напоследок. Он знал, что дело швах, и вы могли помочь ему, сказав, где и когда. Так что ему не придётся гадать, и он сможет заняться другими вещами, уладить свои дела.

— Я не понимаю. Какие дела он у-у-уладить?

— О, с Мод, скажем. Он был с ней в ночь перед тем, как его убили, и рассказал ей много такого, чем прежде не делился. Стерн ясно дал ей понять, что это своего рода подведение итогов и окончательное расставание.

Они провели ночь у пирамид, а на рассвете он её сфотографировал.

Мод, в компании Сфинкса и пирамид, улыбалась ему в его последний день. Стерн тогда сказал Мод, что видит последний свой рассвет. Похоже, он не просто догадывался, а был определённо уверен.

Блетчли посмотрел на свои руки, нормальную и искалеченную.

— Я не знал об этом, Джо. Я не знал, что он сказал Мод. Но если было так, как вы говорите, то он, похоже, знал. Вы правы.

— И что?

Блетчли прикрыл свою плохую руку здоровой и крепко сжал.

— Джо, смерти Ахмада, Коэна и Лиффи — не случайны. Это неправильно, но это произошло.

Но взрыв в баре… Пьяные дерущиеся солдаты, и один из них бросил гранату в дверной проём… Шутка. Подумаешь, какой-то арабский бар… шутка. Ну, я не должен напоминать вам, как забавен мир. Никто не заказывал такое. Монастырь не имеет к этому никакого отношения, и никто другой кроме солдата, бросившего гранату. Эта была чистая случайность.

Блетчли крепче сжал свою больную руку, словно хотел скрыть её уродство.

— Мы смогли отследить солдат. Это австралийцы, которые были на Крите, когда остров пал. Им удалось не попасть в плен. Они месяцами прятались в горах, и только этой весной им удалось на вёсельной лодке переплыть Ливийское море. Впятером. И в ту ночь они пили в последний раз перед отправкой на фронт. Никому из них не исполнилось двадцати.

Из этих пяти двое уже мертвы, — включая того, кто бросил гранату, — один пропал и считается мёртвым, а ещё один ранен.

…Их новое подразделение восприняло это очень тяжело.

Блетчли помолчал.

— Вот и всё, — добавил он шёпотом. — Вот и всё…

Джо посмотрел на реку.

— Так вот как это было, — сказал он. — И рука судьбы принадлежит парнишке из Австралии, который на марше по Ближнему Востоку хотел петь «Матильду»; как это делал его отец во время последней войны, не этой. И пошлют ли медаль за Крит на родину солдата, его семье? Сделают ли это в память австралийского пацана, который хотел петь?

— Представляю, — прошептал Блетчли, раскачиваясь, сжимая свою больную руку.

— Конечно, — сказал Джо. — Его отряд принял это тяжело, и он тоже. Реальная история не очень-то красива, не так ли? И «чистая случайность» грязна. Стерн умирает в грязном баре. Без всякого заговора против него, без того, чтобы великие державы или меньшие державы обратили на это внимание, и что это означает? Что означает смерть Стерна?

Джо бросил камешек в реку.

— Ничего конечно. Никто не виноват.

Ну, я так и думал. Думал, что граната — это шанс для Стерна, я имею в виду. Просто хотел убедиться. Стерн был одним из тех, кто, — как лесник, — знает свой участок, и после всех этих лет своеобразной жизни… Ну, я думаю, вы учитесь чувствовать вещи, вот и всё, и Стерн почувствовал: когда, и где… Что можно сказать об этом баре, кроме того, что это было привычное для Стерна место?… Комната с голыми стенами и голым полом — место, понятное Стерну. Как он сказал… «Бесплодное», вот что. И зеркало с отражением короля треф и потёртый занавес, как врата Царства; убогое недоброе место. И крики снаружи в темноте, и смех, и звуки потасовки, и ручная граната, плывущая из ниоткуда. И темнота, наконец, встретилась со Стерном в рёве ослепляющего света… Свет. Стерн ушёл. Да…

Джо вздохнул.

— Итак, вот как это было. Но что, если бы эти австралийские парни не шатались по тому переулку? Или не были настолько пьяными и игривыми, чтобы ради забавы бросить гранату? Что тогда? Случился бы какой-нибудь другой несчастный случай?

Блетчли покачал головой.

— Я не отвечу на этот вопрос, Джо, и вы это знаете.

Бизнес есть бизнес, ничего личного. И я убью тебя, и убью себя, если это будет необходимо. Я ненавижу нацистов и сделаю всё, чтобы они потерпели поражение.

Ты слышишь меня, Джо? Я сделаю всё! Я верю в жизнь, а нацисты приняли символом череп, смерть, и они есть — смерть.

Так что не играй с такими вещами, Джо. Это не игра.

Джо кивнул.

— Вы правы, и я это заслужил. Вопрос был неуместен. Извините… Итак, Стерн и случайная граната — всё, оставим. Но и некоторые другие вещи в течение последних дней просто вышли из-под контроля, я так понимаю? Я о том, что кто-то, — возможно Уотли, — во имя Бога и добра следует своим собственным праведным курсом? Поэтому произошли другие убийства?

— Произошло серьёзное недоразумение, — сказал Блетчли. — Были допущены некоторые ошибки, но Монастырём командую я, так что ответственность лежит на мне.

— Правда, — сказал Джо. — Главный всегда берёт ответственность на себя. И Стерн мог бы справиться с этим, и вы можете; а я бы не смог. Ну, мне больше нечего сказать по этому поводу.

Теперь, вы не могли бы объяснить: зачем привлекли именно меня?

— Конечно, это достаточно просто. Появилась новая информация о Стерне…

— Под новой информацией вы подразумеваете факты, имеющие отношение к «польской истории» Стерна?

— Да.

— Можете сказать, откуда пришла эта информация?

Блетчли посмотрел на него.

— Нет, не могу. Так или иначе, Джо, человек, который приехал в Каир, чтобы узнать о Стерне, погиб при пожаре в отеле «Вавилон», и его интерес умер вместе с ним.

— Так оно и было, — сказал Джо. — Итак, эта новая информация попала к вам, и что потом?

— И это меня обеспокоило, — сказал Блетчли. — Я знал, что Стерн чувствует себя хреново, и боялся, что он начнёт трепать языком. И я подумал, что тут может помочь кто-то извне, старый знакомый Стерна. Я просмотрел его дело и нашёл ваше имя. Вот и всё.

Блетчли посмотрел на реку, и на его лице появилось грустное выражение.

— Если бы я рассказал вам больше с самого начала, всё могло бы обернуться не так погано. Но это…

— Как было, — пробормотал Джо. — так было…

Джо прищурился, глядя на реку.

— Блетчли?

— Да.

— Послушайте. Не берите всё на себя. Вы вляпались в это посреди событий, как и все мы. Как я, как Лиффи, как Дэвид, Ахмад и все остальные. Начало истории положили не вы. И с тем, что было, вы сделали, что смогли…

Джо помолчал.

— В любом случае, — добавил он, — я знаю, кто рассказал вам польскую историю Стерна.

Голова Блетчли дёрнулась назад, и он поднял руки, останавливая Джо, почти умоляя его.

— Никаких имён, — прошептал он. — Ради Бога, Джо, никаких имен. Мы об этом не говорили.

Джо кивнул.

— Нет, мы не говорили об этом, и не будет никаких имён. Я просто имею в виду неких людей, музицирующих в ночи под звёздами. Никаких имён, но я хочу, чтобы вы знали, Блетчли, что я знаю кто, и знаю почему.

Блетчли сидел совершенно неподвижно, не в силах смотреть на Джо. Джо помолчал, глядя на воду. Потом заговорил очень тихо, почти шёпотом:

— Да, они любили его, и любили слишком сильно, чтобы видеть, как он разваливается. Они просто не могли видеть, как это происходит, потому что Стерн был для них особенным. Они сказали, что его способности было видно по его глазам, и слышно по его смеху…

Надежда, — говорили они. Ибо он был человеком, который стоял у реки и видел великие вещи, и глаза его сияли от великолепия дара, как у голодного туриста перед турецким шведским столом.

Драгоценный, — говорили они. Всегда быть таким, — говорили они.

Но потом они увидели, что он разваливается, как сам мир, а он был слишком дорог им, чтобы быть уничтоженным таким образом, слишком прекрасен, поэтому они решили снять с него бремя и настучали вам… Вот не зря сказочники помещали их юность в Россию.

Они сказали мне, что «мы сделаем для него всё, что угодно. Но сейчас мы ничего не можем для него сделать, кроме как оплакать, и мы оплакиваем… Стерна, нашего сына».

— 23.2 —

Нильские тени

* * *

Джо увидел, что Блетчли залез в карман, достал что-то и принялся крутить в здоровой руке.

— Похоже, ключ Морзе, — сказал Джо. — Гладкий и потёртый до мягкого блеска, который имеют старые вещи… Кстати, что теперь будет со склепом старика Менелика?

— Ничего, — сказал Блетчли. — Он останется таким, какой он есть… закрытым.

— Хорошо. По крайней мере, хоть это хорошо.

— А, — сказал Блетчли, — на пожарище была найдена кой-какая одежда и маленький чемодан. В чемодане была выцветшая красная шерстяная шляпа и одеяло цвета хаки времён Крымской войны.

— Вещи пострадали от огня?

Блетчли кивнул. Джо покачал головой.

— Должно быть, это «Третий закон», — сказал он. — Думаю, Лиффи просто не успел сказать мне о нём.

Только то, что тебя волнует, превращается в дым.

Джо сделал ещё глоток из фляжки.

* * *

Они молчали, глядя на реку всеми тремя глазами.

— О чём вы думаете? — спросил Джо.

— Передовая. Эль Аламейн.

— Он устоит, как вы считаете?

— Надеюсь, что так. Его необходимо удержать любой ценой. Приливу пора смениться отливом; сейчас, иначе люди потеряют надежду.

— Да. Скажите, что вы намерены сделать с талисманом?

— Я буду носить его с собой, — сказал Блетчли, — и однажды, если всё сложится определённым образом, я его передам.

— Кому?

Блетчли посмотрел на него и отвернулся.

— Вы знаете, что там был ребёнок, Джо?

— Чей ребенок? Где? Что вы имеете в виду?

— Элени и Стерна.

Джо был ошеломлён.

— Что? Это правда?

— Да.

— Вы уверены?

— Да. Стерн сам рассказал мне. Теперь это молодая женщина.

Джо присвистнул.

— Но это ни в какие ворота. Ребёнок… и у кого! у Стерна… А где она сейчас? О боже.

— Она гречанка, — сказал Блетчли. — Родилась в Смирне, но выросла на Крите. У дяди Элени на Крите были родственники. Его отец оттуда, из маленькой деревушки в горах.

— Это я знаю.

— Ну вот. Когда Элени больше не могла справляться с ролью матери, Стерн перевёз девочку на Крит.

Джо опять посвистел.

— Это просто поразительно. Что ещё вы о ней знаете?

— Совсем немного.

Кстати, я слышал, что в Сибири на такое поведение как у вас, Джо, говорят: «Не свисти, денег не будет».

Так вот, о девочке: это случилось около года назад, сразу после падения Крита. Стерн сказал, что у него есть агент-девушка на Крите, которая, если выдаст себя за пособника немцев, может быть нам полезна. Стерн описал её мне, но я решил, что она слишком молода для такой работы.

Я не думаю, что мы можем доверять человеку в его пубертатный период.

И тогда Стерн сказал мне, что ей можно доверять, потому что она его дочь. Я был так же удивлён, как и вы.

Она не носит его фамилии, использует греческую фамилию родственников Сиви.

Джо задумался.

— Ага. Припоминаю, что именно от агента с Крита Стерн узнал обстоятельства гибели Колли.

— Да. Стерн ездил встретиться с дочерью.

Джо улыбнулся.

— Что за чудо-хитрец Стерн, сюрприз за сюрпизом. Понимаете? я до вчерашнего вечера даже об Элени знать не знал. А теперь оказывается, что есть ещё и дочь. Совершенно удивительно, вот что. Кто-нибудь, кроме вас, знает о ней?

— Я сомневаюсь. Почти уверен, что никто. Стерн просил меня никогда никому не говорить.

— Почему? Он объяснил?

— Не напрямую, но было очевидно, что он не хотел подвергать её опасности.

— Однако она могла покинуть Крит до того, как он пал, — сказал Джо, — или даже после того, как он пал. Стерн мог бы это устроить. Почему он этого не сделал?

— У меня сложилось впечатление, что она сама не захотела.

— О.

Джо покачал головой.

— Мне казалось, что Стерн раскрылся передо мной прошлой ночью, а он даже не намекнул о существовании дочери. Вы больше ничего о ней не знаете?

— Нет. Только кто она и где.

Некоторое время Джо молчал. Внезапно он коснулся руки Блетчли.

— Но Стерн ведь просил вас никому о ней не рассказывать!

— А я рассказал, да. Потому что вы уезжаете. И так как никто, кроме меня, о ней не знает, — а со мной может случиться всякое, — ну, я почувствовал…

Блетчли замолчал и взглянул на часы.

— Время «Ч» приближается. Скоро мы должны отправляться в аэропорт.

— Одну минуту, Блетчли. Есть один не затронутый нами вопрос.

— Я сказал всё, что мог. Есть вещи…

— Понимаю, я не о чём-то секретном.

— Пора, — сказал Блетчли. — Едем…

Блетчли порывался встать, но Джо придавил его плечо своей рукой.

— Это простой вопрос: по какой причине вы выбрали моё имя из досье Стерна?

— Я же говорил. Потому что вы хорошо знали Стерна, и потому что его судьба вам небезразлична, и потому что у вас, казалось, были необходимые для этой работы опыт и темперамент.

— Да. Продолжайте.

— Но это всё.

Джо улыбнулся.

— Нет, не всё. Такое объяснение годится для отчёта в Лондон, но не для меня. Мы оба знаем, что это способ скрыть факты, от других или от себя.

— Я сказал вам правду.

— Да, и вы всегда это делали, и я ценю это. Просто вы оставили следы здесь и там, крошки вдоль пути. И теперь, когда я ухожу, почему бы вам не сказать?… Итак. Вы изучили дело Стерна и выбрали меня. Почему?

Блетчли отстранился от Джо, сбросив его руку со своего плеча. Глядя на реку, он казался одновременно злым и обиженным. Когда он заговорил, голос его был резок и негодующ.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— О да, — тихо сказал Джо, — Ну какой смысл скрывать это здесь и сейчас, Блетчли? И вообще, зачем скрывать? Я ухожу, и более того, я исчезаю, и больше случая не представится… Итак. Почему вы выбрали именно меня?

Блетчли выглядел смущённым, даже испуганным. Его негодование растворилось.

— Вы имеете в виду… Колли?

— Да, — сказал Джо… — Колли. Братец.

* * *

Блетчли снова сжал свою больную руку здоровой рукой.

— Я хорошо его знал. Конечно, я его знал. Я ведь работал вместе с ним.

Недолго, но с самого начала войны. Я не успел узнать его так хорошо, как, скажем, главный «жук-плавунец». Он-то работал с Колли на всём протяжении тридцатых годов. А я тогда бывал здесь не часто.

Тогда я знал о Колли по его репутации в разведке.

— И восхищались им?

— Ну естественно. Все восхищались им. Открывали рты и пускали слюни. А молодые щенки, если им случалось пожать ему руку, просто писались от восторга. Он был талантливым человеком, и делал свою работу с артистичностью.

— Вы ему завидовали, не так ли?

Блетчли взглянул на Джо, на реку, и смущённо произнёс:

— Полагаю, да.

Джо рванулся вперёд, едва не слетев в воду; а Нил переплывёт не всякая рыба.

— Потому что он был таким, каким вам никогда уже не стать, не так ли?

— В некотором смысле, возможно. Но я не понимаю, к чему вы…

— К тому: Герой, целый и невредимый. В годы войны хвативший известности через край, чтобы записаться в Императорский Верблюжий Корпус под псевдонимом Гульбенкян. Уверенный в своих силах, не думающий о наградах, званиях и должностях.

Просто некий Гюльбенкян на верблюде.

Но независимо от того, какое имя он использовал и какой мундир надевал и куда бы ни отправился — он оставался особенным.

Вот именно. Всегда. Солдат Империи, «наш Колли Шампани», легенда.

Вы помните, что о нём писали в газетах? что потом обсуждали в барах и походных борделях. Что он неудержим. Что таких мужчин больше не делают. Вот что говорили люди и вояки… «Наш Колли». Он был тем, кто сотни раз бросал вызов судьбе. Ни один человек не смог бы сделать то, что сделал наш Колли…

Вы читали о его подвигах, не так ли?

— Да, — прошептал Блетчли… — О, да.

— Конечно. Я помню, и вы тоже. Но знаете ли вы, что когда началась последняя война, не эта, Колли сначала попытался записаться в Королевскую морскую пехоту?

— Нет, никогда не слышал, — сказал Блетчли. — Это правда?

— Да, но они не захотели его взять. Малорослика с недостатком живого веса. Тогда он обратился к морякам, и они тоже не захотели иметь с ним ничего общего. Он ведь и по-английски тогда ещё изъяснялся через пень колоду: «Да. Нет. Спасибо. Пожалуйста, передайте картошку. Добрый день, как пройти к пабу?». Видите ли, наше детство не располагало к росту. Мы были ловкими пацанами, но холодный морской ветер прижимал нас к пайолам отцовской рыбацкой лодки. И заодно не давал набрать вес. Холодный ветер может это сделать. Энергия тратится на то, чтобы не дать дуба.

Так вот, после двух от ворот поворотов, Колли направился в армейский призывной пункт. А в армию годится любое тело, пока оно не остыло.

— Я этого не знал, — сказал Блетчли. — Я не про армию, конечно.

— Как не знает и большинство. Ведь герой — это Герой. В трудные времена мы рады, что они есть среди нас.

Итак, Колли удалось попасть в армию, прибавив себе пару лет и пару кварт воды, — воды! — прежде чем встать на весы. А затем он выссался и был отправлен во Францию и сделал то, что сделал. И довольно скоро стал известен как «Наш Колли». А позже он отправился делать то же самое здесь; в образе Гюльбенкяна в Эфиопии и Палестине и Испании.

Таков был путь Колли. Однажды мы с ним говорили об этом; перед самым окончанием двенадцатилетней игры в покер и моим отъездом за океан. Колли тогда зашёл в Иерусалим навестить меня.

Мы делаем то, — сказал он, — что люди ожидают от нас. И приходится отдавать всё больше и больше себя, — сказал он, — пока…

Не то чтобы ему не нравилось то, что он делал, ему это нравилось. На самом деле нравилось. Но всё же… всё же…

Он так и сказал: «Но всё же, всё же».

Конечно, Блетчли, вы помните, что говорили о «нашем Колли», когда мы были молоды. Я слышал о нём достаточно часто, и вы, должно быть, слышали истории о его подвигах; лёжа в госпитале и чувствуя себя бесполезным. С разбитыми мечтами об армейской карьере.

А потом вы вышли из госпиталя и обнаружили, что стали — «Блетчли-дурной глаз». Мы, окружающие, смотрим на вас и видим то, что может случиться с нами. И это нас пугает. Поэтому мы стараемся на вас не смотреть и поменьше с вами общаться. Потому что мы не такие, как вы; конечно, мы не такие…

Подумайте об этом. Теперь, когда идет Великая война и все убивают всех… просто подумайте об этом рационально: дети смотрят на вас и кричат от страха. Дети смотрят на вас и убегают. А разве другие, нормальные люди, пугают детей? Когда мы улыбаемся — они улыбаются в ответ. Конечно, мы не как вы, Блетчли, мы не уроды.

Не потому ли человеческая раса вечно кого-то убивает; другого. В нас ведь нет никакого зла…

Нам, нормальным, удобно немного презирать вас, потому что так проще. Потому что вы не совсем человек, потому что вы не такой, как мы. Потому что мы не уродливы, и не хотим видеть ваше лицо.

Наше собственное лицо… немного скорректированное обстоятельствами…

Блетчли беспокойно заелозил по краю пирса. Он сжимал свою искалеченную руку здоровой рукой и смотрел на реку, не зная, как реагировать на словесный понос Джо, такой журчащий, требовательный и настойчивый, такой непохожий ни на одну сторону Джо, из тех, что Блетчли видел раньше.

— Джо, я так думаю…

— Я помню, что пора в аэропорт, я почти закончил и это не словесный понос. «Я попаду в конце посылки», к тому времени, как фелукка снова развернётся на ветер. Она лавирует вверх по реке, а я играю словами.

Джо улыбнулся и коснулся руки Блетчли.

— В моих словах есть смысл. Можете повернуться и посмотреть на меня?

Блетчли медленно повернулся и посмотрел на улыбающегося Джо.

— Ну вот, — сказал Джо. — Если смотреть под таким ракурсом, то вы не сильно отличаетесь от Колли.

Ты совсем не изменился, брат.

Блетчли собирался что-то сказать, когда Джо крепко сжал его руку.

— Подожди. Я не отношусь к этому легкомысленно, и не говорю, что той подзорной трубы не было. Всё это случай, да. Теперь уж что есть, то есть.

Но мы с тобой как братья, Блетчли.

Я хорошо помню Колли. Когда-то мы вместе тянули рыболовные сети. И долгими ночами вместе строили планы на будущее. А за стенами родительской хибары выл ветер и хлестал дождь.

И я вижу, что скрывается за твоей маской, и знаю, что внутри вы с Колли похожи.

Отбросим различия во внешности. Я ношу бороду, и иногда её почёсываю. А ты носишь на глазу повязку, и чистишь глазницу платком. Но это на поверхности вещей, и это не важно.

Вот собрать деньги на похороны Ахмада — это важно. И делать для Анны то, что, как я понял со слов Мод, делаешь ты — это важно. А что касается Лиффи, то нам даже не обязательно говорить о нём. Его голос и печальная улыбка навсегда останутся с нами; и всё, что мы должны делать с ним, — внутри нас, — это просто слушать и слышать; и с течением времени мы узнаем его получше.

А самое главное, — кто знает наверняка? — это старый ключ Морзе и Стерна. Маленькая штучка, которую ты когда-нибудь передашь… если получится.

Ключ предназначен для отправки закодированных сообщений. Но не таких уж секретных на самом-то деле, и не очень трудных для понимания.

Строгбоу наткнулся на него в одном из своих путешествий, и взял с собой. Затем его некоторое время носил Стерн. А теперь это делаешь ты. И хотя его послания могут казаться сложными, они загадочны только на первый взгляд.

Только на первый взгляд… Поток посланий, столь же уверенный, как эта река, текущая к морю. Всё, что чувствуется в сердце и не нуждается в словах. И я рад, что этот ключ теперь у тебя. Я рад, что он у тебя в руке, и ты хранишь его и носишь с собой… временно.

Джо кивнул Блетчли, улыбнулся и протянул руки к небу.

— Вот и всё, что я хотел сказать. Великая клепсидра Нила отсчитала время, фелюка встала на ветер, и мы можем ехать в аэропорт.

Пока я гостил в Каире, кое-что здесь изменилось, но в основном всё осталось как было. Нил по-прежнему течёт на север, а фелюка пытается пробиться к югу.

И очередная война, и слишком много тех, кого мы любим, ушли навсегда… Хотя, в некотором роде, они остаются с нами.

Эхом внутри нас… как Колли, который сегодня постучал в твою грудь, чтобы спасти мою жизнь. Сжал твоё сердце. А он ведь не планировал это заранее, понимаешь? Но сделал, просто прожив свою жизнь так, как прожил.

И давно имеет уютное местечко у тебя внутри. И порой склоняет тебя к некоторой театральности.

Здесь, в тенях у Нила, слушая тихие всплески на великой реке…

В мире сейчас бушуют тени варварского прошлого, но всё пройдет. Реки, слава Богу, по-прежнему текут от истоков к устью и никогда не замирают…[81]

Они стояли на пирсе. Джо улыбнулся, поднял камешек и тот на мгновение блеснул отражением лунного света от спокойствия вод.

— Всего три недели провёл я в Каире, — сказал Джо, — Только подумать: что это показывает? что нет никакой формы времени, кроме той, что мы ему придадим…

* * *

По дороге в аэропорт ни один из них не произнёс больше нескольких слов. Блетчли сосредоточился на вождении, а Джо уставился в окно, пытаясь поглотить это всё и взять с собой; заполнить себя звуками и запахами Каира, бескрайностью пустыни песков и простором великой пустыни небес.

В аэропорту Блетчли провёл Джо через несколько тихих офисов, где Джо аккуратно проверили на предмет возможного незаконного вывоза пропавшей из Каирского музея фигурки ушебти.[82] А затем они с Блетчли вышли к взлётно-посадочной полосе. Подул сильный ветер, звёзды замерцали.

Блетчли вручил Джо конверт с документами и деньгами.

— Твой самолёт вон там.

Он крепко пожал руку Джо, а затем неуклюже свесил свои руки по бокам; ветер развевал его бесформенный мундир цвета хаки.

Джо засмеялся.

— «У не-ей… такая маленькая грудь».

— Что?

— Пожали руки, и всё? Будь здоров, не кашляй?

Джо запрокинул голову и заржал. Он сделал шаг вперёд и положил руку на плечо Блетчли.

— Ты ещё не понял, чувак? Разве ты не понял, что мы на одной стороне? И я не только о британцах или союзниках.

Глаза Джо блестели и слезились от ветра.

— Слушать меня! Я имею в виду единственную сторону. Белые продолжают, и выигрывают.

Ты достаточно долго в Средиземноморье, чтобы знать, что когда наступают важные моменты — надо давить на плоть. Ты сейчас не командуешь парадом; в прямом смысле. Сейчас ты просто анонимный член пёстрой толпы, известной как «друзья Ахмада», наряженного в бэушное тряпьё и украшенного шрамами подразделения иррегулярных сил, что ведёт борьбу за жизнь целого мира.

«Нас мало, но мы в тельняшках». Поэтому открой свои объятья. Обними меня, человек. Просто обними меня, чтобы я не замёрз, когда наступит ночь. Это не так уж и трудно, — обнимашки, — и длится всего мгновение, но это всё, что у нас есть, всё, что мы можем дать ближнему.

Блетчли рассмеялся и они тепло обнялись.

— Вот так-то лучше, — сказал Джо. — Вот теперь я спокоен и могу идти. И, как говорил в такие моменты человек, которого мы оба знаем: «Благослови нас Бог».

Он остался для меня тайной; я даже не знаю: был ли он мусульманином, христианином или иудеем.

Очень любопытный человек. Большой и неуклюжий. И вроде бы ничего в нём особенного, но присутствие его как-то успокаивает, странно так.

Нищий. Достойный человек в безграничном королевстве… «Суровый». Интересно, откуда у него такое имя?

Потому что он был каким угодно, только не суровым.

Да благословит нас Бог…

Джо поворачивается, машет рукой и шагает к самолёту — пешка в потрёпанной одежде с чужого плеча.

Преодолевая ветер, Джо склоняет голову и весь наклоняется вперёд… маленький человек.

КОНЕЦ третьей книги «Квартета»

1983

Перевод: А. Аськин

Все примечания сделал Андрей Аськин, тот ещё жук.

Послесловие переводчика

В предисловии первого редактора Уитмора сказано, что хотя критики называли автора «новым Пинчоном» тираж ни одной из пяти изданных книг не превышал 5000 экз. в твёрдой обложке.

Переусложнённый его язык — бесконечные экивоки и повторы, тормозящие развитие, экшн — заставили меня отказаться от первоначального намерения переводить почти дословно. Если без сокращений, то к примеру эта, — последняя, — глава была бы на четверть больше. То есть: я сначала переводил всё, а потом убирал лишнее.

Местами, однако, сознательно сохранены словесные конструкции автора-жонглёра: «Незнакомец вскинул голову и фыркнул, какая-то развратная мистика ползала по его лицу». Передача смысла по-русски увеличит объём без оправдания, а это авторское (звонкий голос => звон цепей, the Hun the gun, Bletchley — his thinking as clear as a bell) создаёт свою атмосферу, конечно.

For what? What? It's a regular Whatley, that's what.

Colly came to call and we put up our feet and talked about it.

Такие конструкции перевести не удалось. Когда переводчик встретил первую в главе 7, было уже поздно менять фамилии персонажей; давать им говорящие имена. Кстати, отец дал Стерну имя явно в честь вифлеемской Звезды, и в переводе подошло бы «Штерн» (так я думал); но имя ему дали в первой книге четырёхтомника и Уитмор потом обыгрывал «суровый», серьёзный, стойкий.

И снова кстати: есть «Александрийский», «Иерусалимский»(этот) и «Неаполитанский» квартеты.

Книжку Аськин не читал, а переводил последовательно — главу за главой, между иными делами сначала расходуя на каждый чистовой вариант примерно неделю. А позже — день, два, ну три от силы.

Кое-где, убрав в одном месте главы то, что не смог или не счёл нужным передать авторское, переводчик принял решение взамен вставлять подобное, пусть и в другом месте главы, сохраняя насыщенность: «девственного табака» — tabacco of Virginia в оригинале нет, «он смотрел на армянский ковёр с грустным выражением лица» и тп.

Однако, старался не злоупотреблять.

Далее: неимоверно тягучий китч, — лубок, комикс, — можно счесть за пресловутый «английский юмор», только вот автор — американец. Переводчик смягчил эти мультики как сумел.

Порою, когда у меня от авторских выкрутасов просто не было слов цивильного языка, я исследовал свой пуп и срывался на использование того лексикона, выражениями из которого отгоняют чертей. Взрослый читатель, полагаю, «поймёт и простит».

Это, опять кстати, отпугнёт ханжей; обожающих вот такое: «б…ь», «выёживаться» и тп. Там, где вместо слов понаставлены точки — это «проза. ру»; не я и не автор. «21+» я указал, не понимаю… ну да ладно.

В части соблюдения примет времени на переводчика повлияла книга «Illuminatus!»; переводчик махнул рукой и не стал слишком заморачиваться, поскольку здесь как раз кстати, — удачно, — астролябия Стронгбоу пересыпает пески столетий.

Там где это не мешает прочтению запятые убраны сознательно. В правописании руководством послужила книга Успенского «Слово о словах» и приведённое Пелевиным в интервью мнение варяга Розенталя.

Да, чуть не забыл: иностранным языкам переводчик не обучен. За «рыбу» спасибо Яндексу:

«Most Most Urgent: Here we go again, old boy. Let's forego tea and keep the Hun on the run. At once, a goggled officer courier signed for the packet of information and climbed into the sidecar of a powerful dispatch motorcycle, driven by an expert heavy-diesel mechanic who was fluent in Malay, also goggled and armed with a Sten gun, two automatics, three throwing knives and a hidden derringer».

«Большинство Наиболее Актуальных: Ну вот опять, старина. Давайте откажемся от чая и сохраним гунны в бегах. Сразу же офицер-курьер в очках расписался за пакет информации и забрался в коляску мощного диспетчерского мотоцикла, управляемого опытным механиком тяжелого дизеля, который свободно владел малайским языком, также в очках и вооруженный пистолетом Sten, двумя автоматами, тремя метательными ножами и скрытым дерринджером».

Это единственный кусок текста, выброшенный целиком; вторая глава — я посчитал это слишком фееричным для начала.

XII.2018-III.19 гг, вот так — первый блин, АА.

P.S. По тексту, несомненно, есть «косяки»; как без этого? По телеку, вон, рассказывали, что Непальские скульпторы перед продажей отламывают у статуй какую-нибудь часть, — палец там, — нехрен соревноваться в совершенстве с богами. И Аполлон тоже с флейтиста шкуру содрал, жуть.

Примечания

1

Jane.

2

Pyry forest.

3

«Пальмахников воспитывали в беззаветной вере в Сталина и в Советскую Россию, в преклонении перед Красной армией. ПАЛЬМАХ должен был стать партийной милицией, готовой сделать по слову партии многое (если даже не все!), и он должен был стать основой рождающейся армии рождающегося государства». — Ури Мильштейн «Рабин: рождение мифа».

4

Хагана — (оборона, защита) — сионистская военная организация в Палестине, существовала с 1920 по 1948 год.

5

Критская воздушно-десантная операция, в зарубежной историографии — Сражение на Крите (нем. Luftlandeschlacht um Kreta; греч. Μάχη της Κρήτης), в немецких планах — операция «Меркурий» (нем. Unternehmen Merkur) — стратегическая десантная операция Германии в ходе Второй мировой войны. Сражение за Крит происходило с 20 по 31 мая 1941 года. Операция имела целью уничтожение британского гарнизона на острове Крит для установления стратегического контроля над Средиземноморским бассейном. Является прямым продолжением греческой кампании итало-германских вооружённых сил, нацеленной на вытеснение Великобритании из Средиземного моря. Окончилась оккупацией Крита, Германия получила контроль над коммуникациями восточного Средиземноморья.

Операция «Меркурий» вошла в историю как первая крупная операция воздушно-десантных войск. Несмотря на тяжёлые потери, немецкие десантники смогли выполнить поставленные перед ними задачи и обеспечить высадку основных сил немецких войск. Успехи немецких воздушно-десантных частей заставили высшее руководство остальных стран-участниц войны (в частности, Великобритании) пересмотреть своё отношение к этому роду войск.

Ограниченное участие в операции приняли также авиация и флот Италии. (Википедия).

6

Истребитель Sopwith Camel.

7

После неудавшегося восстания организации «Молодая Ирландия» в 1848 году, многие революционеры бежали в Нью-Йорк. Они хотели сформировать там ирландскую бригаду, чтобы освободить Ирландию от гнёта Великобритании. В конце 1848 года они организовали в Нью-Йорке независимые военные формирования. К середине 1849 года эти формирования стали основой первого ирландского полка. Именно от этого полка берет свои истоки 69-й Нью-йоркский. В 1919 году, после возвращения из Франции, полковник Донован отметил:

«Моральный дух полка никогда не был столь высок, как сейчас. Ранее он на ¾ состоял из людей ирландского происхождения, теперь их до половины состава, но дух прежнего „Боевого 69-го“ до сих пор силён. Остальные, будь то евреи, итальянцы или другие иностранцы, сделались более ирландцами, чем сами ирландцы!»

Во время Первой мировой войны общие потери полка составили 644 человека убитыми и 2587 ранеными — 200 из которых позже скончались от полученных ран — за 164 дня на фронте.

8

O`SULLIVAN BEARE, J.E.C.K.K.B. (JUNIOR, BUT NEVER so KNOWN).

9

New Deal.

10

Mesa.

11

Huggermugger.

12

Не важно (У. ле Гуин «Левая рука тьмы»)

13

Vivian — происхождение имени Вивиан (женского Вивьен) — римское, значение имени — живущий, живой, экий живчик.

14

Sah — воинское приветствие, если не опечатка вместо «сэр» — sir.

15

Jerry — немец.

16

Ю-87, «лаптёжник» — пикирующий бомбардировщик.

17

Gippo — египтянин (пренебрежительное).

18

Clap their hands — хлопать в ладоши.

19

Чёрная Земля — Египет.

20

Hum-jobs, you say?

21

TheHum и theOm.

22

From hummmm toommmm.

23

Tohommmme.

24

My full name is Vivian McBastion No? l Liffingsford-Ivy.

25

MeLiffy.

26

Panzer groupeen commander — Танковых групп командир (Waschbecken Chef und Waschlappen Kommandant).

27

В кладбищенской смене — Graveyard Shif — Смена могильного двора — ночная, понятно.

28

Your Grace.

29

Justscreamed — только сливки — только кричать.

30

Лиффи корявенько переделал песнь 26-ю понятно чего; Данте пояснял: «комедия» — всякое поэтическое произведение среднего стиля с устрашающим началом и благополучным концом, написанное на народном языке.

31

…Божественная благодать отверста всем, чтобы каждый наслаждался, сколько хочет: аще кто жаждет, да приидет ко Мне и пиет (Ин. 7, 37) (прп. Ефрем Сирин, 31, 478).

32

См. энциклопедию, для сноски там слишком много информации, а можно и не смотреть.

33

A-r-y-a-n-s — арии.

34

Whatley — переводчик просил совета, и аноним сказал: «Иван Пупкин, Какъеготамов и т. п.»; фамилия, используемая как: некто, некий.

35

В ту пору коробки передач ещё не имели синхронизаторов.

36

L'homme engag.

37

The Annual Battle for the Fleshpots of the Nile.

Fleshpots — Злачные места.

Flesh pot — Горшок для мяса — очевидно, подразумевается победный кубок.

38

True Cairen — истинный каирец.

39

He'squiet — он кальмар, hes squiet — он тихий.

40

Spahi.

41

HAY.

EYES TIE — ED DRAGIN COTTUN ROUN.

COTTUN AINT FAYROW,

EYE EM.

(s) ZIWAR UF DA DELTER. MI, ZATS ALL.

42

The Dragomen and Touts — драгоманы и зазывалы — theDTs — the dts — белая горячка.

43

У автора: Sic semper Ahmadus — Sic semper tyrannis — «так всегда [происходит] с тиранами».

44

Особый церковный суд католической церкви под названием «Инквизиция» был создан в 1215 году папой Иннокентием III, хотя с ересью сражались всю историю церкви.

Данте писал «Комедию» приблизительно с 1308 по 1321 годы, и в 19-ой песне запихал в горящее масло папу Николая III, сверху уготовил место для Бонифация VIII, а потом обещал пробку — Климента V:

«Из каждой ямы грешник шевелил

Торчащими по голени ногами,

А туловищем в камень уходил.

У всех огонь змеился над ступнями;

…

Как если нечто маслистое жгут

И лишь поверхность пламенем задета, —

Так он от пят к ногтям скользил и тут».

— перевод М. Лозинский

Хотя Уитмор мог иметь ввиду что-то иное; бес его знает.

45

Within the universal mystery sometimes given the name of history.

46

«…Спустилась ночь, а варвары не прибыли.

А с государственных границ нам донесли,

что их и вовсе нет уже в природе.

И что же делать нам теперь без варваров?

Ведь это был бы хоть какой-то выход».

— Константинос Кавафис, житель Александрии «В ожидании варваров» — перевод Софьи Ильинской.

47

The Free Officers.

48

Савл на пути в Дамаск.

49

И его рука была сильна на мне, как хорошая сторона его имени, а «stern part» — корма, задняя часть, огузок.

50

The Australian and New Zealand Army Corps.

51

За типографскую раскладку клавиатуры спасибо ilya-birman-typolayout-3.4

52

The Jewish Agency — сионисты, союзники со своим интересом.

53

Section A.M. for Asia Minor.

54

Judge — судья.

55

To be in intelligence — быть в разведке, to be intelligent — умный, сообразительный, смышлёный, интеллигентный.

56

Bir Hacheim, Free French, Jewish Brigade.

57

Помело — здесь цитрусовое, сферическое, гандбольно-мячикообразное.

58

7-тысячный египетский гарнизон полёг в Хартуме во главе с генералом Чарльзом Гордоном. — сомнительный юмор в телеграмме, весьма.

59

The doctor be changed — заменим доктора; the doctor be hanged — доктор будет повешен.

60

Put on air s — выходит в эфир с; put on airs — проветриться.

61

Started peeling grapes and dipping them here and there — начал чистить виноград и макать его туда-сюда.

62

2-ая глава: «Так бармен его описывает. Призрачная фигура в лохмотьях, араб, худой, маленький, облепленный пылью и грязью, волосы спутаны, глаза выпучены, как бывает при Базедовой болезни. По словам бармена, он выглядел как отшельник из какой-нибудь пу́стыни. Казался сумасшедшим, царапал воздух и издавал странные хрипы, как будто задыхался. Армянин заказал кофе, и оба сели в углу»; — 4-ая глава: «Два ряда массивных идеальных белых зубов внезапной улыбкой мелькнули на его лице».

63

Buber — Мартин Бубер (1878, Вена — 1965, Иерусалим) — еврейский экзистенциальный философ, теоретик сионизма, близкий к иудейскому религиозному анархизму — см. энциклопедию, если интересно, а я понятия не имею что это значит. А, «семь раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе». О как.

64

Uncounted sums of Bulgarian leva and Rumanian bani and Turkish paras.

I was in the Paras before. — До этого я жил в Париже.

65

Стругацкие «Отягощённые злом»: «Не мир принёс я вам, но мечту о мире».

66

A sardius and a topaz and a carbuncle, an emerald and a sapphire and a diamond, a ligure and an agate and an amethyst, a beryl and an onyx and a jasper.

67

The odd pooka.

68

For the love of God — ради любви к Богу; у них, значит, принято говорить так.

69

Михаил Ахманов в «Ассирийские танки у врат Мемфиса» указал в примечаниях, что египтяне сырую воду из Нила не пьют, и для домашних надобностей берут их колодца. Может, из Нила и не умываются? Я там не бывал, врать не стану.

70

Purple Seven Moonglow — Пурпурная Семёрка Лунного света — например: король треф, валет теней («Джек из тени» Желязны); ну и «Алиса» Кэролл.

71

Взято из сети, реакция анонима на новость об установке бетонных пирамидок у домов должников за жку.

72

After the birth of Mary.

73

Yes Your Grace, No Your Grace, Up-my-arse-with-pleasure Your Grace.

74

The Special Night Squads of the Palmach.

75

Dayan and Allon.

76

In the crypt of the Church of the Holy Sepulchre. — см. «Синайский гобелен», глава 12 — «Акаба».

77

It has a ring to it, Bernini's bag. A sound that can't be mistaken. — Born in is bag — Родился в сумке.

78

Не знаю, почему о Лиффи говорит полковник, если курировал его майор; но в оригинале так.

79

В главе «Ахмад» персонаж говорит Джо: «послушаем, что поёт этот серб».

Желько Лучич (серб, род. 24 февраля 1968) — оперный певец, баритон. Профессиональную карьеру начал в 1993 году. Известен в основном как исполнитель партий в операх Верди, так называемый «вердиевский баритон».

Забавное совпадение, правда?

80

Немцы бомбили Ковентри 41 раз, последний — в августе 1942 года. (Википедия).

81

Скоро, пишет добрый-Санитар-из-психушки, эфиопы достроят свою плотину — и Нилу, — а значит и Египту, — кирдык. Как турки поступают с Сирией и Ираком. Но эфиопам что скажешь? у них ковчег Завета.

82

Здесь, по-видимому, аллюзия на: Тим Пауэрс «Гнёт её заботы» (перевод: Старый Ёж); или: Стив Айлетт «Шаманский космос» — «…святым Эпифанием Саламинским, тем самым не в меру дородным господином, который утверждал, что у него в животе зреет, как плод в утробе, священное изваяние». (перевод: Покидаева Татьяна.)

Content

Эдвард Уитмор
НИЛЬСКИЕ ТЕНИ

Часть первая

— 1 — Граната из Австралии

— 2 — Армянин, третий в «семи пурпурных»

— 3 — Hopi Mesa Kiva

Часть вторая

— 4 — Вивиан

— 5 — Лиффи

— 6 — Сфинкс

— 7 — Монастырь

— 8 — Мод

— 9 — Менелик

— 10 — Ахмад

— 11 — Тромбон

— 12 — Нищий

Часть третья

— 14 — Коэн

— 14.1 — Блетчли

— 15 — Сёстры

— 16 — Две свечи

— 17 — Сувениры

— 18 — Крипта и Зеркало

— 18.1 — Склеп

— 18.2 — Бар

— 18.3 — «Валет теней» под ковром

— 18.4 — Бар \ Монолог Джо

— 18.5 — Бар \ граната из Австралии

Часть четвертая

— 19 — Золотой колокольчик и гранат

— 20 — Дар лиц, дар языков

— 21 — «Пурпурная семёрка» Её Сиятельства Луны

— 21.1 — Рандеву у Сфинкса

— 21.2 —

— 22 — Сумка Бернини

— 23 —

— 23.1 — Эхо Нила

— 23.2 — Нильские тени

Послесловие переводчика

Примечания