Теодор Зельдин

Интимная история человечества

Оригинальное название:

An Intimate History of Humanity

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 1995 by Theodore Zeldin

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

Теодор Зельдин, выпускник колледжей Биркбек (Лондон) и Крайст-Черч (Оксфорд), старший научный сотрудник колледжа Святого Антония (Оксфорд). Удостоен премии Вольфсона в области истории, избран членом Европейской академии и входит в список ста наиболее важных мыслителей современности от журнала Litteraire.

Предисловие

Наше воображение населено призраками. Эта книга – результат моих исследований знакомых всем призраков: успокаивающих, вселяющих в нас лень или упрямство, и прежде всего пугающих, обескураживающих. Нас преследует прошлое, но время от времени люди меняют свое мнение о нем. Я хочу показать, как можно сегодня по-новому взглянуть и на свою личную историю, и на историю всего человечества, полную жестокости, непонимания и одновременно радости. Чтобы по-новому увидеть будущее, всегда сначала необходимо по-новому увидеть прошлое.

Каждая глава начинается с портрета ныне живущего человека, со своими желаниями и сожалениями, в котором вы, возможно, узнаете себя, но которого сдерживают установки, унаследованные от давно забытых предков. Разум – прибежище идей, восходящих к разным векам, точно так же, как клетки организма имеют разный возраст, обновляются или распадаются с разной скоростью. Вместо того чтобы объяснять особенность индивидуумов их генами или детством, я смотрю шире: я показываю, как они обращают (или не обращают) внимание на опыт предыдущих, более далеких поколений и как продолжают борьбу многих других сообществ по всему миру, современных или прекративших свое существование, от ацтеков и вавилонян до йоруба и зороастрийцев, среди которых у них больше родственных душ, чем они могут себе представить.

На этих страницах история показана не так, как в музеях, где каждая империя и каждый период тщательно разделены. Я пишу о том, что не застыло на месте, о прошлом, которое сегодня живет в сознании людей. Однако, прежде чем объяснить, что я собираюсь делать с этими призраками, я хотел бы познакомить вас с некоторыми из них.

Рекомендации для чтения: для каждой главы я привожу некоторые из своих источников[1], чтобы задать воображению читателя нужное направление, подобно тому, как несколько бокалов алкоголя после еды помогают вести непринужденную беседу. Я остановил свой выбор на относительно свежих книгах, потому что хочу дать некоторое представление о необычайном богатстве новейших исследований и насыщенной интеллектуальной жизни наших университетов сегодня, какие бы трудные времена они ни переживали. Это весьма неполный список тех, перед кем я в глубоком долгу – перед бесчисленным числом ученых, как профессионалов, так и любителей, из чьих трудов я извлек пользу. К тому же я сэкономил место, опустив многие известные работы, уже стоящие на символических книжных полках нынешнего поколения, и упомянул лишь малую часть примеров и аргументов, которые почерпнул при чтении, ибо в противном случае эта книга была бы в десять раз длиннее.

Глава 1. Как люди неоднократно теряли надежду и как новые встречи и точки зрения придают им свежие силы

«Моя жизнь – полный провал». Такой вердикт Жюльетта вынесла себе сама, хотя очень редко делится этим с кем-либо. Могла ли ее жизнь сложиться иначе? Да, как и история всего человечества.

Она держится достойно, наблюдая за всем, что происходит вокруг, но не выдавая своих чувств. Лишь изредка она нерешительно высказывает свои мысли, да и то шепотом, будто правда слишком хрупка, чтобы вынимать ее из упаковки. Блеск в ее глазах говорит: пусть вы думаете, что я глупа, но я знаю, что это не так.

Жюльетте пятьдесят один год, и с шестнадцати лет она работает домашней прислугой. Она настолько овладела искусством уборки, приготовления и подачи еды, что у всех переутомленных матерей, достаточно состоятельных и увидавших ее мельком, возникает одна и та же мысль: как уговорить это совершенство работать у них? Найдется ли у нее несколько свободных часов? Несмотря на то что она была идеальной помощницей в чужих семьях, ей так и не удалось наладить отношения в своей. В работе на нее можно положиться, она проявляет бесконечную заботу о каждой мелочи, но в ее собственном доме этих качеств оказалось недостаточно.

Ее мать тоже была домашней прислугой. «Мне не на что жаловаться, – говорит Жюльетта. – Она очень хорошо нас воспитала, хоть и шлепала иногда». Когда Жюльетте было всего семь, не стало ее отца. Мать рано уходила на работу и поздно возвращалась: «Мы мало ее видели». Вместо того чтобы делать уроки, Жюльетта валяла дурака: «Я не понимала, зачем нужно учиться». Ей не встретился на пути ни единомышленник, который проявил бы к ней участие, ни наставник за пределами ее маленького мирка, кто помог бы ей, и она ушла из школы без аттестата, без билета в дальнейшую жизнь.

В шестнадцать лет «я совершила глупость». Она вышла замуж за отца своего ребенка и родила еще восьмерых. Малыши были для нее чистой радостью, ей нравилось их тискать, но только до тех пор, пока они младенцы. Когда они вырастают, «с ними становится трудно». Муж Жюльетты, красавец-плотник, проходивший военную службу, поначалу относился к ней по-доброму: «Я была по-настоящему влюблена». Однако очень скоро все стало рушиться. Когда ее первой дочери исполнилось полгода, она узнала от соседей, что у мужа есть любовница. С тех пор доверие между ними пропало. Он часто отлучался – ходил к любовнице, всегда подозревала она. Потом он запил, стал работать все меньше и меньше и говорить, что работа слишком тяжелая. Он начал бить Жюльетту: «У меня шрамы по всему телу». Но она никому не признавалась, ей было очень стыдно. «Когда я видела, как он идет домой через сад, мне становилось страшно». Почему она не ушла от него? «Мне было слишком страшно. Я была одна в его родном городе и никого там не знала. После замужества я потеряла связь со своей семьей, сестер не видела четырнадцать лет. Он не давал мне выходить из дома, а за покупками отправлял детей. Он запретил мне даже съездить на похороны моего брата. У меня больше не было подруг. Я ходила только на работу». А это, конечно, означало, что она не могла должным образом присматривать за детьми, и органы опеки отдали их приемным родителям. Это унижение сделало Жюльетту легко уязвимой. Когда кто-то хочет ее обидеть, он говорит: «Ты даже собственных детей не смогла воспитать». Она протестует: «Люди не должны говорить такие вещи, не зная фактов».

«В конце концов я начала давать отпор, когда муж бил меня; следовало сделать это раньше». Прошло много времени, прежде чем ей удалось уйти от него. Он умер через месяц после развода: «Я не расстроилась, на самом деле я рассмеялась. Это теперь мне смешно, но, когда мы жили вместе, было не до смеха». С тех пор она работает только с одной целью: «Моя цель – иметь собственное жилье». И недавно она выплатила ипотеку за свою квартиру. Это повод для гордости, придающий ей сил. Но она слишком боится жить одна, хотя и пыталась. Сегодня она снова живет с мужчиной: «Это для безопасности, чтобы ночью рядом был хоть кто-то». Иногда она хотела бы остаться в полном одиночестве и непреклонна в нежелании выходить замуж за этого мужчину. «В этом я похожа на нынешних молодых девушек, для которых брак уже не важен». Они ладят, потому что он тоже разведен и «хочет покоя». Он готовит, а она делает покупки: она любит ходить по рынкам по воскресеньям, просто смотреть и наслаждаться ощущениями от новой одежды, похожими на сон, не запятнанный реальностью. Наличие собственных денег дает ей ощущение свободы. Он купил себе загородный дом, потому что она дала ему понять, что, если они поссорятся, ему придется съехать: она постоянно напоминает ему, что квартира ее, и с вызовом говорит: «Я могу выйти, когда захочу, могу пойти повидаться с подругой, когда захочу».

Они мало говорят. Возвращаясь домой вечером, она любит отдохнуть, поваляться одна на кровати в темноте. Она никогда не читает книг и почти не смотрит телевизор. Вместо этого она предпочитает размышлять при выключенном свете о своей прошлой жизни: о матери, муже, детях и ужасе безработицы. «Если бы настало такое время, когда для моих детей не нашлось бы работы, было бы нехорошо». Ей грустно, что их жизнь будет не лучше, чем ее собственная: «Это несправедливо». Она объясняет это тем, что во Франции слишком много иностранцев, которые занимают рабочие места и жилье, а значит, «бедным французам ничего не остается. Я не хочу критиковать арабов и негров, но считаю это несправедливым. Из-за них жизнь моих детей тяжела». Одна дочь трудится на заводе, другая – в полиции, третья – прислуга, как будто эта семья навеки обречена на самую низкооплачиваемую работу.

А о чем Жюльетта думает на работе? «Да ни о чем. На работе я не думаю или думаю о кастрюлях». Работа – это отдых от дома. Жюльетта организовала свою домашнюю жизнь так, чтобы отдыхать, но люди для нее – колючие дикобразы, и с ними нужно постоянно быть начеку. Сейчас она чувствует себя не такой уязвимой, но по-прежнему очень расстраивается из-за того, что говорят о ней другие. Она предпочитает работать одна, без агентств, потому что боится офисных сплетен: «Люди повторяют о вас что-то, искажая ваши слова, и иногда это может дорого вам обойтись». Больше всего она ненавидит критику. Каждый намек на неодобрение – будто снова и снова сдирать корочку с едва затянувшейся раны. Чтобы высоко держать голову, постоянно нужно прилагать усилия, а достоинство требует, чтобы Жюльетта не жаловалась. Она никогда не рассказывала сестрам, как к ней относился муж. Приезжая к ним в гости сейчас, она старается не говорить, что думает об их образе жизни. И они никогда не напоминают ей о ее прошлом: «Они знают, что очень рассердят меня». Например, муж ее младшей сестры умер, и теперь та живет с мужчиной, с которым не очень счастлива, и часто говорит ему: «Собирай чемоданы и убирайся». Жюльетта старается не вмешиваться в их ссоры: «Это ее дело». И если против своего желания она все-таки позволит себе капельку критики, сестра отвечает: «Не лезь не в свое дело». Все ее сестры, уверяет Жюльетта, такие же сдержанные, как и она сама: они не показывают своего гнева.

«В семьях с детьми всегда случаются ссоры». Из ее собственных детей лучше всего, пожалуй, живет старшая, тоже вдова, новый друг которой ее слушается: «Она начальник, а он дурак, потому что она слишком строга с ним». Но добавляет: «Меня не интересует личная жизнь моих детей. Если они ссорятся при мне, я не вмешиваюсь».

Человек, который раздражает Жюльетту, как назойливый комар, – это ее семнадцатилетняя падчерица, которая живет в хостеле, потому что ее мать ушла от мужа, пережив второй неудачный брак. Жюльетта, при всей своей мудрости, – классическая мачеха. «Ты не можешь приходить сюда на День матери, потому что ты не моя дочь. Приходи на День отца». Эта девушка, по ее убеждению, «очень злая»: она узнала о бедах Жюльетты и постоянно твердит ей: «Ты неудачница». Жюльетта приходит в ярость. «Если бы она была моей дочерью, я бы отшлепала ее»: девочка избалована, плохо воспитана, по хозяйству не помогает. Новое поколение не заморачивается. Девочка отвечает, что подаст в суд: «Ты попадешь в тюрьму», а Жюльетта боится связываться с законом. Ее мужчина не вмешивается в эти споры: «Он хочет покоя». Когда споры становятся невыносимыми, «я выхожу прогуляться со своей чековой книжкой». Это как паспорт, подтверждающий, что Жюльетта – независимая женщина. Она чувствует, что делает успехи в искусстве быть независимой. Всего несколько лет назад в попытках оправиться от обиды она тратила дикие деньги: «Я покупала не задумываясь, не сравнивала цены. Но сейчас я стала спокойнее. Вероятно, на меня в этом повлиял мой друг. Он аккуратен; он сделал меня более уравновешенной. Раньше я нервничала больше, чем сейчас». Общество потребления – мощный транквилизатор для оголенных нервов.

В молодости Жюльетта работала по тринадцать часов в день. Сейчас она работает меньше, но по-прежнему зарабатывает хуже большинства. Можно было бы найти более высокооплачиваемую работу, но ей нравятся работодатели, с которыми она ладит и которых понимает, которые не раздражают ее критикой. Чтобы обеспечить нужный доход, она работает на нескольких людей сразу, распределяя часы, как будто она на диете. «Я бы так не смогла, если бы мой работодатель кричал на меня весь день, а потом я приходила бы домой, и там тоже кричали бы на меня весь вечер». Одна из женщин, у которой она убирает, действительно кричит, но у нее «доброе сердце». Другая – внучка бывшего президента Французской Республики, целыми днями лежит на диване, ничего не делая, страдая от разных недугов: «Если бы ей не было так жалко себя, она могла бы что-нибудь сделать со своей жизнью», но она очень добра. У третьего работодателя проблемы с детьми и со здоровьем: «“Береги себя”», – говорю. “Хорошо, доктор”, – отвечает он». Четвертый – врач, который не проявляет к ней никакого интереса, когда она больна, в отличие от пятого клиента, который сама внимательность, стоит ей слегка кашлянуть: она вспоминает как один из самых знаменательных моментов в жизни случай, когда он позволил ей однажды вернуться домой на час раньше, сказав: «Здесь не завод».

Как минимум нескольких из этих работодателей она считает своими «друзьями». Одному из них она сказала: «Что бы ни случилось, я не брошу вас. Я бы не позволила себе уйти от вас. Я не найду больше такого доброго человека». Она проработала у доктора двадцать четыре года, несмотря на все его недостатки, «потому что я знаю его характер. Я знаю, как с ним обращаться. Я молчу, когда вижу, что он в плохом настроении». Охлаждение наступает, когда они жалуются на ее работу. «Хозяйка дома не должна оскорблять прислугу при гостях: она должна пойти для этого на кухню. В противном случае это вульгарно». Однажды на званом обеде Жюльетта забыла положить картофель вокруг мяса, по ошибке положив его на отдельную тарелку. Хозяйка назвала ее тупой коровой. Она расплакалась и сказала, что уйдет. «Доктор извинился, а его жена нет». Жюльетта осталась. В другом доме ее называли служанкой. «Я не потерплю, чтобы меня так называли». Но затем гнев утихает: «Надо ко всем приспосабливаться. Проблемы есть с любым работодателем. Есть те, кто понимает, каково быть приходящей домработницей, а есть и те, кто не понимает». И утешает себя: «Эти люди рассчитывают на меня. С ними я становлюсь культурнее: они мне рассказывают всякое. Один из них – человек образованный – мне все про свои проблемы рассказывает, но просит: “Никому не слова”. Так что это только между нами».

Быть может, жизнь Жюльетты могла бы быть иной, если бы встречи, определившие ее ход, были более содержательными и душевными, если бы люди больше обменивались мыслями, если бы в них больше проявлялась человечность. Но их сдерживали призраки, которые продолжают влиять на то, что работодатели, незнакомцы и даже близкие могут или не могут говорить друг другу. Жюльетта настаивает, что «при моих способностях» могла бы найти работу получше, что ей понравилось бы работать со стариками и что ей мешало отсутствие документов об образовании. Еще трагичнее было то, что никто из влиятельных людей, у которых она работала, не считал, что в их интересах помочь ей сделать более успешную карьеру. Ее вывод: «Все кончено».

Сегодня мы можем трактовать эту историю несколькими разными способами. Можно сказать: такова жизнь, и тому есть много причин. Или можно надеяться, что если развязать узлы, которыми связывает себя человечество, и осмыслить его безумные институты, то можно изменить жизнь и ликвидировать бедность, но на это могут уйти десятки, а может быть, и сотни лет. Или можно ненавидеть жизнь за ее жестокость и пытаться справиться с ее ударами с помощью насмешек или пародии, или подробно ее описывая и постоянно ограждая себя от разочарования, отказываясь искать решения проблем и осуждая все подобные усилия как наивные.

Моя цель в другом. За несчастьями Жюльетты я вижу всех тех, кто всю жизнь считал себя неудачником или кого так воспринимали. Самым неприятным ощущением было осознание того, что на самом деле ты вообще не жил, что тебя не считали самостоятельной личностью, к тебе никогда не прислушивались, никогда не спрашивали твоего мнения, относились как к движимому имуществу, чьей-то собственности. Именно так происходило с рабами. Мы все произошли от рабов или почти рабов. Если бы наши автобиографии уходили достаточно далеко в прошлое, они начинались бы с объяснения того, как наши предки оказались в той или иной степени порабощены и до какой степени мы освободились от этого наследия. Юридически, конечно, рабство отменили (не так давно: Саудовская Аравия сделала это последней в 1962 году), но оно имеет и метафорическое, более широкое значение. Можно быть рабом страстей, своей работы, своих привычек, супруга или супруги, которых по тем или иным причинам нельзя оставить. В мире еще полно людей, которые, хоть и не являются официально чьими-то рабами, считают себя несвободными, отданными на милость неподконтрольных, безымянных экономических и социальных сил, или обстоятельств, или собственной глупости, и их личные амбиции постоянно приносятся в жертву. У современного потомка раба еще меньше надежды, чем у грешника, который может раскаяться. Бессильный, загнанный в ловушку человек может не видеть подобного способа мгновенно исцелиться. Жюльетта не рабыня: она никому не принадлежит. Она не крепостная: никто не имеет права принуждать ее к труду. Однако думать, что ваша жизнь кончена или не удалась, значит страдать от такого же отчаяния, какое охватывало людей в те дни, когда мир считал, что не может обойтись без рабов. Вот почему важно понять, что означало формальное рабство.

В прошлом люди становились рабами по трем основным причинам. Первой был страх: они не хотели умирать, сколько бы страданий ни причиняла жизнь. Они соглашались, чтобы их презирали короли, рыцари и другие любители насилия, считавшие смерть в битве наивысшей честью. Для них порабощение людей и приручение животных было частью того же стремления к власти и комфорту. Но рабы мирились и с тем, что с ними обращались как с животными, покупали и продавали, обривали головы, клеймили, били, давали им презрительные прозвища (Обезьяна, Унылый, Распутница, Зуд), потому что угнетение казалось неотъемлемой частью жизни для большинства людей. При династии Хань в Китае слово «раб» имело тот же корень, что «ребенок» или «жена и ребенок». Аналогичное беспрекословное подчинение навязывалось большинству населения в большинстве частей света, независимо от того, были ли они официально рабами или нет.

До того как 12 миллионов африканцев вывезли в рабство в Новый Свет, главными жертвами были славяне. На них охотились римляне, христиане, мусульмане, викинги и татары, их экспортировали по всему миру. Слово slav стало обозначать «чужестранец»; в большинстве религий считалось, что порабощать чужестранцев допустимо. Британские дети, которых угоняли в рабство, – девочек откармливали, чтобы получить более высокую цену, – тоже становились «славянами»[2]. Позднее, когда славяне оказались под властью тиранов и утратили надежду на спасение, появились мрачные умозаключения, что в характере славян есть нечто обрекающее их на порабощение. Это ложное рассуждение, подразумевающее, что произошедшее неминуемо должно было случиться. Ни один свободный человек не должен так думать: эту логику навязывали рабам, чтобы сломить их волю.

Страх почти всегда был сильнее стремления к свободе: люди не рождаются свободными. Однако император Византии Маврикий (582–602) обнаружил одно исключение. Его поразили три захваченных им славянина, у которых не было оружия. У них с собой были только гитары, или цитры, и они бродили по свету и пели о радостях свободы, жизни на просторах, на свежем ветру. Они сказали ему: «Это нормально, когда те, кому чужда война, с рвением посвящают себя музыке». Их песни были о доброй воле, и они стали известны как люди со свободной волей. В 1700 году такие люди еще встречались, но Петр Первый постановил, что их больше не должно быть: все должны принадлежать к тому или иному сословию, с установленными законом повинностями. Однако 150 лет спустя Тарас Шевченко, освобожденный украинский крепостной, сочинял стихи в той же традиции, клеймя деспотов и настаивая, что надежду можно найти в природе.

…Послушает море, о чем плещет в споре,

И гору он спросит: молчишь почему?[3]

Рабство существовало прежде всего потому, что те, кто хотел, чтобы их оставили в покое, не могли не оказаться на пути у тех, кто склонен к насилию. Насильники побеждали на протяжении большей части истории, так как они культивировали страх – врожденное чувство любого человека.

Кроме того, люди становились рабами «добровольно». В ацтекской Мексике большинство рабов предпочитали, если можно так выразиться, оставаться погруженными в депрессию, желая уклониться от своих обязанностей, – например, бывшие игроки в патолли, национальную игру с мячом, которых погубило их пристрастие к этой забаве, или женщины, уставшие от любви и предпочитающие обеспечить себе пропитание: в основе договора с рабом было то, что его обязаны кормить, а если не кормят, то должны освободить. Когда жители Московской Руси научились обороняться от хищников и стали порабощать друг друга, выработалось восемь разных форм рабства, из которых наиболее распространенным было «добровольное». Организованной благотворительности в то время не существовало, и голодные продавали себя в рабство. Между XV и XVIII веками крепостными были около десятой части русских, так что рабов было больше, чем горожан, воинов или священников. Один американский историк сравнил этих рабов бедняками в США, живущими на пособие.

Рабство в России было чем-то вроде ломбарда для тех, кому нечего было продать, кроме самих себя; треть рабов сбегали, но обычно возвращались, измученные свободой, не в силах избавиться от менталитета узника: «Не всякий раб мечтает о свободе. После нескольких лет полного подчинения независимое существование в суровой реальности стало почти немыслимым», – говорит историк Хелли. В Америке бежать было труднее: в южных штатах США существовала, пожалуй, одна из самых суровых рабовладельческих систем в мире, поскольку рабов активно использовали для получения высоких доходов от сельского хозяйства. Но каковы бы ни были конкретные условия, тот факт, что существовало столько видов рабов и что каждый индивидуум мог подвергаться разным формам жестокого обращения, означал, что каждый мог считать, будто у него есть какие-то привилегии, будто он не низший из низших. Зависть застилала глаза, мешая видеть общие страдания; на американских плантациях случалось, что одни негры-рабы стегали плетками других. Иными словами, как только институт создан, даже те, кто страдает от него, находят способы, пусть даже незначительные, использовать систему и волей-неволей помогают ей выжить.

Третий вид рабовладельцев – предшественники сегодняшних амбициозных руководителей и бюрократов. Владеть рабами было престижно; быть рабом означало работать. Свободные люди считали ниже своего достоинства работать на другого. Римские аристократы отказывались быть бюрократами императора. Так что он начал использовать рабов на государственной службе, а аристократы нанимали их для управления своими поместьями. У рабов не было семьи, они не были преданы никому, кроме хозяина. Из них получались самые надежные чиновники, солдаты, личные секретари. В Османской и Китайской империях часто встречались управленцы-рабы, иногда рабы-евнухи, которые поднимались на самые высокие посты; кастрация гарантировала, что они будут ставить верность государству выше семьи. Статистических данных, подтверждающих, сколько людей сегодня морально кастрированы своими работодателями, не существует.

Русское слово «работа» – однокоренное со словом «раб». Праздное общество мечтает жить как хозяин, когда всю работу выполняют роботы, механические рабы. Жало в хвосте истории рабства прячется в том, что, получив свободу, люди часто становятся роботами, по крайней мере в какой-то части своей жизни. Люди с большой неохотой отказываются от каких бы то ни было форм рабского поведения. «Верх несчастья – зависеть от чьей-либо воли», – сказал Публий Сир, сирийский раб, ставший популярным артистом и мимом в Древнем Риме. Однако фантазии о романтической любви, к примеру, основаны на зависимости. Освобожденный раб часто предпочитал оставаться зависимым, продолжая выполнять ту же работу. Отпечаток рабства стирался лишь через несколько поколений. В Китае и Африке освобожденный раб часто становился кем-то вроде бедного родственника, в Европе – был вынужден жить на пособие. Жить без покровительства кого-то более могущественного, чем он сам, казалось слишком пугающей авантюрой.

Самым примечательным качеством в рабах – по крайней мере, в тех, кто не напивался постоянно, чтобы забыться, – было достоинство. Многим из них удавалось отстаивать свою самостоятельность даже тогда, когда их принуждали к черной работе, они делали вид, что принимают свои унижения, играли роль, чтобы хозяин питал иллюзию, будто он главный, а они знали, что он зависит от них. «Притворись дураком, чтобы оказаться мудрецом» – любимая пословица ямайского раба. Иногда рабовладелец действительно осознавал, что его не только дурачат, но что и он тоже раб: «Мы пользуемся чужими ногами, когда выходим на улицу, мы пользуемся чужими глазами, чтобы видеть, мы пользуемся чужой памятью, чтобы приветствовать людей, чужой помощью, чтобы выжить; единственное, что мы оставляем для себя, – это наши удовольствия», – писал Плиний Старший в 77 году н. э. Этот римский рабовладелец, автор огромного труда «Естественная история», умер из-за того, что оказался слишком близко к Везувию, желая увидеть его извержение. Он знал, что он паразит, потому что наблюдение за природой – хороший способ научиться распознавать паразитов.

Решением проблемы рабства была не его отмена – по крайней мере, это было неполное решение, потому что изобретались новые формы рабства под другими названиями. Фабричные рабочие безропотно трудились среди ядовитых паров от рассвета до заката и видели дневной свет только по воскресеньям. Скорее всего, они вели еще худшую жизнь, чем многие древние рабы. И сегодня все те, кто предпочитает делать то, что говорят, а не думать самостоятельно и брать на себя ответственность (согласно опросу, именно так предпочитает жить треть британцев), – это духовные наследники добровольных рабов. Важно помнить, что быть свободным – тяжелое испытание; и в трудные времена любовь к свободе всегда ослабевала, как бы ее ни восхваляли на словах.

Вывод, который я делаю из истории рабства, заключается в том, что свобода – это не просто вопрос прав, которые должны быть закреплены законодательно. Право на самовыражение по-прежнему вынуждает вас действовать: решить, что вы хотите сказать, найти слушателей и постараться, чтобы ваши слова звучали красиво; эти навыки необходимо приобрести. А закон разрешает вам играть на гитаре, если вы в состоянии ее достать. Таким образом, декларации прав человека обеспечивают лишь часть ингредиентов, из которых состоит свобода.

Столь же важны встречи с людьми или местами, дающими вдохновение и мужество сбежать от скучной рутины. Всякий раз, когда происходит встреча, не дающая результатов, упускается очередная возможность – как тогда, когда никому из работодателей Жюльетты даже не пришло в голову помочь ей сделать карьеру, о которой она мечтала. Чаще всего при встрече гордость или осторожность по-прежнему мешают нам говорить о своих самых глубоких переживаниях. Шум мира состоит из молчания каждого в нем.

Вместо того, чтобы начать с экскурса в древнегреческую философию, как это обычно делают всякий раз при упоминании свободы, я предпочитаю использовать один-единственный пример человека, подобравшего правильное сочетание людей и условий, хотя на это у него ушло полжизни. Доменикос Теотокопулос по прозвищу Эль Греко (1541–1614), несомненно, остался бы рядовым малоизвестным художником, пишущим традиционные иконы и скованным по рукам и ногам формальностями и обычаями, если бы он не установил связи с другими людьми и не научился находить человечность в тех, в ком, казалось бы, ее нет.

Впитав все, что мог, из разнообразных традиций своего родного Крита – управляемого венецианцами, разделенного православным и католическим христианством, увязшего в прошлом из-за беженцев, увековечивавших умирающее искусство Византии, – он привнес в свое творчество новые измерения, путешествуя за границу. В Италии он познакомился с второстепенным хорватским художником по имени Хулио Гловио, известным как Македонец, и благодаря этому знакомству стал учеником Тициана. И опять он легко мог бы ограничить себя узкими рамками мелкого псевдоитальянского портретиста, выполняющего то, что от него требовалось; но он стремился к большему. В возрасте тридцати пяти лет он поселился в Толедо. Когда его спросили почему, он ответил: «Я не обязан отвечать на этот вопрос». Было опасно говорить во всеуслышание, что здесь он чувствует себя свободным, что здесь нет преследовавших его соперников, что его стремление писать, как он выразился, «честнее и порядочнее» Микеланджело можно осуществить только в приграничном городе.

В Толедо царило оживление, там знали, что означают и терпимость, и гонения. Когда-то здесь бок о бок жили христиане, мусульмане и иудеи. Один из королей с гордостью называл себя императором трех религий, а эпитафия на надгробии другого была выгравирована на трех языках: кастильском, арабском и иврите. И тем не менее Эль Греко стал свидетелем того, как более тысячи предполагаемых еретиков предстали перед местной инквизицией. Здесь, живя в старом еврейском квартале, одновременно уединенном и светском, проникнутом духовным пылом Контрреформации и полном друзей-философов, он стремился примирить непримиримое, изобразить переплетение божественного и человеческого начал и, набравшись смелости, нанести краски прямо на холст, без предварительной прорисовки, как будто характер слишком подвижен, чтобы заключать его в жесткие границы. Он рассматривал живопись как стремление к знаниям и пониманию личности.

Испанцам потребовалось много времени, чтобы признать его своим: в каталоге музея Прадо 1910 года он все еще числился представителем «итальянской школы». Люди долго не могут распознать свою вторую половинку, если у них слишком туманное представление о самих себе. Испанцы долго не могли осознать, что их вклад в историю примирения противоположностей важнее, чем их вклад в историю гордыни, как не могли оценить высказывание Алонсо де Кастрильо в 1512 году о том, что в конце концов люди «устают от повиновения» (так же, как они могут в конечном счете устать от свободы, если не знают, что с ней делать).

Сегодня любой может увидеть что-то свое в картинах Эль Греко, у которого был один костюм на смену, две рубашки и любимая библиотека с книгами обо всем на свете. Благодаря ему каждый может в какой-то мере почувствовать себя жителем Толедо. Он пример человека, помогающего людям находить то, что их объединяет. На том, как образуются или обнаруживаются связи между внешне не связанными друг с другом индивидуумами даже на протяжении столетий, я остановлюсь подробнее; но прежде я расскажу еще немного о моем методе и цели.

То, что мы думаем об окружающих и что видим в зеркале, когда смотрим на себя, зависит от наших знаний о мире, верований, воспоминаний, привязаны ли мы к прошлому, настоящему или будущему. Ничто так не влияет на нашу способность справляться с жизненными трудностями, как контекст, в котором мы их рассматриваем. Чем больше у нас выбор контекстов, тем меньше трудности кажутся нам неизбежными и непреодолимыми. Тот факт, что мир стал более, чем когда-либо, наполнен различными сложностями, может поначалу наводить на мысль, что найти выход стало труднее. Но на самом деле чем больше сложностей, тем больше брешей, через которые можно пролезть. Я ищу бреши, которые люди не заметили, подсказки, которые они упустили.

Я начинаю с настоящего и работаю в обратном направлении, точно так же, как начинаю с личного и двигаюсь к универсальному. Всякий раз, когда в своих исследованиях я сталкиваюсь с непонятной ситуацией, касающейся стремлений современных людей, я ищу объяснение, помещая их в контекст всего человеческого опыта, накопленного веками. И задаюсь вопросом, как они могли бы повести себя, если бы вместо того, чтобы полагаться только на собственные воспоминания, использовали бы воспоминания всего человечества.

Всемирные воспоминания обычно хранятся таким образом, что пользоваться ими непросто. Каждая цивилизация, каждая религия, нация, семья, сфера деятельности, пол и класс обладают своей историей. До сих пор люди интересовались в основном собственными корнями и поэтому никогда не претендовали на все наследие, с которым родились, наследие накопленного опыта всех людей. Каждое поколение ищет только то, чего, по его мнению, ему не хватает, и распознает только то, что уже знает. Я хочу начать с обобщения этого наследия, но не просматривая в хронологическом порядке дела умерших, а так, чтобы люди могли использовать те области наследия, которые касаются того, что их больше всего волнует.

Когда в прошлом люди не знали, чего хотят, когда теряли ориентир и казалось, что все разваливается на части, обычно они находили облегчение в смене фокуса зрения, переключении внимания. То, что прежде казалось крайне важным, вдруг становилось пустяком. Политические идеалы внезапно рушатся и вытесняются личными заботами, материализм приходит на смену идеализму, и время от времени люди вновь начинают тянуться к религии. Я хочу показать, как сегодня меняются приоритеты и какие очки нужны, чтобы за ними наблюдать. На протяжении истории люди неоднократно меняли очки, сквозь которые смотрели на мир и на самих себя.

В 1662 году началось серьезное смещение фокуса, отмеченное учреждением Лондонского королевского общества. Его основатели заявили, что оно необходимо, поскольку люди не знают, что и как искать. Эти ученые и их преемники открыли для исследования огромные территории, сделав мир совсем другим. Однако научное открытие – прерогатива специалиста. Большинство может лишь с трепетом наблюдать, и это никак не помогает им определять, как вести свою повседневную жизнь.

В XIX веке переключение внимания стало происходить чаще и, следовательно, сильнее сбивать с толку. Алексис де Токвиль[4] совершил путешествие в США в 1831 году из убеждения, что Америка может дать шанс заглянуть в будущее и что там можно открыть для себя удивительные вещи, возможные благодаря свободе. Реформирование политических институтов, чтобы сделать их более демократичными, стало целью почти всех, кто стремился к счастью; но Токвиль по возвращении предупредил о грядущей тирании большинства, и до сих пор нет такого места, где меньшинства были бы полностью удовлетворены. В том же году в результате путешествия Дарвина в царство животных, которое, как до тех пор считалось, существует для пользы людей, внимание переключилось на борьбу за жизнь. Ее все чаще считали доминирующей во всех аспектах существования. Но сам Дарвин жаловался, что из-за своих доктрин чувствует себя «человеком, который стал дальтоником», утратил «высшие эстетические вкусы» и что его разум превратился в «своего рода машину для вытачивания общих законов из обширных россыпей фактов», что это привело к «утрате счастья» и «ослаблению эмоциональной стороны характера». Исследование Марксом страданий рабочего класса и его призыв к революции разорвали мир на части на сто лет, хотя вскоре стало очевидно, что революции не в состоянии дать людям обещанное, какими бы справедливыми ни были лозунги. Затем, на исходе века, Фрейд предпринял путешествие в бессознательное венских невротиков, и это изменило то, как люди представляли свой внутренний мир, о чем тревожились и кого винили. Но надежда на то, что они простят, когда поймут, не оправдалась.

Все эти мыслители ставили в центр своих концепций идею конфликта. Эта идея продолжает преследовать мир. Даже те, кто хочет избавиться от конфликтов, используют их же для борьбы с ними.

Однако своеобразие нашего времени в том, что внимание переключается с конфликта на информацию. Сегодня наше стремление – предотвращать бедствия, болезни и преступления до того, как они произойдут, и относиться к земному шару как к единому целому. Вхождение женщин в общественную сферу усиливает вызов традиции, согласно которой завоевание есть высшая цель существования. Больше внимания уделяется пониманию эмоций других людей, чем созданию и разрушению институтов.

И все же многое из того, что делают люди, несмотря на эти новые устремления, продиктовано старыми способами мышления. И политика, и экономика оказались бессильны перед упрямством укоренившегося менталитета. Менталитет нельзя изменить указом, потому что он основан на воспоминаниях, которые почти невозможно убить. Но можно расширить базу воспоминаний, расширив свой кругозор, и тогда меньше шансов, что человек будет вечно исполнять одни и те же старые мелодии и повторять одни и те же ошибки.

Пятьсот лет назад Европа пережила Возрождение в результате столкновения с четырьмя новыми явлениями, расширения своих горизонтов. Во-первых, она воскресила забытые воспоминания о свободе и красоте, но ограничилась лишь древними греками и римлянами. В этой книге я попытаюсь раскрыть воспоминания всего человечества и использовать их для того, чтобы осветить проблемы настоящего в контексте, не подчиненном идее вечного конфликта. Во-вторых, в эпоху Возрождения с помощью новых технологий сблизились Европа и Америка, но это было скорее географическое открытие континента, чем открытие людьми друг друга как личностей. Между жителями земного шара по-прежнему царят тишина и глухота, хотя существуют технологии, позволяющие им говорить с кем и где угодно. Я изучил, почему люди до сих пор глухи и как можно заставить их слышать. В-третьих, в основе Ренессанса лежало новое представление о важности личности. Но это было хрупкое основание, потому что люди зависели от постоянных аплодисментов и восхищения. Оваций и уважения на всех в мире не хватает. Я искал способы справиться с этим. И наконец, эпоха Возрождения породила новое представление о том, что должна означать религия. Конечной целью всех религий является сближение людей, но до сих пор религии одновременно разъединяли их. История религий не окончена. Я сконцентрировался на том, какие духовные ценности объединяют представителей разных конфессий не только друг с другом, но и с атеистами.

Уже достаточно известно и написано о том, что разделяет людей. Моя цель – исследовать, что у них общего. Я сосредоточился, в частности, на том, как они встречаются. Поиск типов отношений, новых и старых, близких и не очень, был, на мой взгляд, самым важным занятием человечества на протяжении всей истории, хотя он маскировался под разными именами и шел разными путями. Встреча с Богом была высшей целью для всех, для кого душа – божественная искра. Очарованность героем или гуру лежит в основе взросления. В личной жизни все чаще доминирует поиск второй половинки. Родители все больше и больше стремятся быть на одной волне со своими детьми. В культуре в значительной степени принято считать, что художник выражает чувства людей, которых никогда не встречал. Мысли в основном – заигрывание с мыслями других, мертвых или живых. Деньги и власть в конечном счете лишь средство для достижения более личной цели. Я исследую, как человечество запуталось, и предлагаю, как ему обрести новый ориентир.

Заглянув за пределы своего привычного окружения, научившись читать и путешествовать, люди обнаруживают, что у многих незнакомцев схожие эмоции и интересы. Но плодотворные контакты между ними – редкость. Очень немногие из тех, кто мог бы сопереживать друг другу, или вдохновлять друг друга, или объединиться для новых приключений, которые они не могли бы осуществить в одиночку, находят друг друга. Теперь, когда впервые одним из главных приоритетов человечества стала улучшенная коммуникация, нельзя считать жизнь полноценно прожитой, если не была извлечена польза из всех встреч на жизненном пути. Сегодня надежда не угасает прежде всего благодаря тому, что есть перспектива знакомства с новыми людьми.

Действительно, любое научное открытие происходит в результате подобного поиска, благодаря встречам идей, никогда прежде не пересекавшихся. Искусство придавать жизни смысл и красоту работает так же. Оно подразумевает установление связей между, казалось бы, не связанными друг с другом вещами, соединяет людей и места, желания и воспоминания посредством деталей, значение которых остается незамеченным. Поиск идеальной второй половинки – это лишь часть интимной жизни; личности становятся все более многогранными; поэтому я пишу о родственных душах, у которых есть элементы характера или взгляды, способные сочетаться с элементами другого и производить вместе больше, чем каждый из них по отдельности. Точно так же, как изучение материалов привело к изобретению многочисленных новых удобств благодаря тому, что одни и те же молекулы были обнаружены в объектах, на первый взгляд совершенно разных, и ученые выяснили, как эти молекулы можно перестроить, так и кажущиеся несовместимыми люди могут стать восприимчивы друг к другу и соединиться множеством тонких связей. Обнаружение внутренней близости между людьми открывает перспективу примирения и приключений, до сих пор казавшихся невозможными. Но просто ждать взаимного признания недостаточно. Мечта космополитов, что антагонизм исчезнет сам по себе, была слишком проста и не вызывала доверия, потому что они недооценивали, насколько уникальны и уязвимы каждый человек и каждая группа. Я изучил, как устанавливаются отношения разной степени близости, и при этом люди не отказываются от своих взглядов и уникальности.

Может показаться чистым безрассудством даже представить себе новое Возрождение, но надежда всегда восставала из пепла, даже если казалось, что она угасала насовсем, сколько бы времени ни потребовалось для ее пробуждения. Конечно, в новом Возрождении не может быть веры в утопии, ибо они вызвали слишком много катастроф. Чтобы найти новые ориентиры, оно должно избавиться от страха неудачи; если неудачу ожидают и готовятся к ней, она не должна подрывать мужество людей.

Вместо того чтобы втискивать факты в рамки обычных категорий, которые только подтверждали бы, что привычные экономические, политические и социальные факторы сильно влияют на всю деятельность человека, я перегруппировал информацию, найдя новые точки соприкосновения между обычным и экзотическим, прошлым и настоящим, чтобы быть в состоянии ответить на наиболее важные для нынешнего поколения вопросы.

Я рассматриваю только ограниченный круг людей, мест и тем, потому что пытаюсь предложить метод и подход, а не раскладывать все факты по полочкам, и потому что даже нескольких жизней не хватило бы, чтобы исправить свое невежество или собрать всю доступную информацию. Что делать со слишком большим объемом информации – великая загадка нашего времени. Я предлагаю рассматривать факты одновременно сквозь две линзы: в микроскоп, выбирая детали, освещающие жизнь в тех аспектах, что наиболее близко касаются людей, и в телескоп, обозревая масштабные проблемы издали. Надеюсь, я достаточно понятно объяснил, что у людей гораздо больше возможностей, чем они сейчас думают.

Галерея портретов в основе моей книги – это портреты отдельных личностей, а не статистически репрезентативная выборка: они призваны заставить читателя размышлять, а не указывать на поверхностные обобщения. Я предпочитаю писать о женщинах, потому что сам не принадлежу к ним и потому что всегда предпочитал писать о предметах, по отношению к которым я не испытываю соблазна высокомерно полагать, что когда-нибудь смогу полностью понять их; но прежде всего потому, что многие женщины, как мне кажется, смотрят на жизнь свежим взглядом, и их автобиографии в разных формах составляют наиболее оригинальную часть современной литературы. Их столкновение с устаревшим менталитетом – это тупик, затмевающий все остальные тупики. Мысли о том, как это можно решить, и привели меня к замыслу этой книги. Мой вывод состоял в том, что я должен говорить об обоих полах одновременно.

Фрейд писал о человечестве, исходя из бесед с пациентами в основном из одной страны, хотя и задрапировал свою кушетку восточным ковром. В ходе своего исследования я подолгу беседовал с людьми восемнадцати разных национальностей и мог бы начать каждую главу с представителя какой-то новой части мира. Я не хотел, чтобы возникло впечатление, будто какая-то конкретная страна так или иначе более подвержена тревожности или слабости определенного рода. Большинство ныне живущих персонажей этой книги происходят из Франции. Страна богатая (хотя и бедность там присутствует), свободная (при этом там существует много не столь очевидных ограничений), притягательная для туристов в силу своей любви к хорошей жизни, привлекающая каждый год столько же туристов, сколько в ней жителей, но тем не менее живущая не так уж беззаботно и, вероятно, вызывающая в иностранцах не меньше неприязни, чем восхищения. Таким образом, я могу задаться вопросом, что остается делать людям, когда у них уже есть основные удобства и свободы или, по крайней мере, часть из них.

С большинством женщин, о которых пойдет речь ниже, я познакомился во Франции, стране, которая на протяжении всей моей взрослой жизни была для меня лабораторией, постоянным источником вдохновения. Мои книги о Франции были попытками понять искусство жизни в свете фейерверков, которые эта страна запускает в небо, пытаясь осознать себя. Особенно я ценю ее традицию думать о своих проблемах в универсальных терминах и, хотя она эгоцентрична, выходить за рамки эгоцентризма, свойственного всем нациям. Декларация прав человека была принята от имени всего мира. Мне кажется, что любое новое видение будущего должно в большей степени, чем когда-либо прежде, охватывать все человечество, и именно поэтому я выстроил свою книгу таким образом.

Глава 2. Как мужчины и женщины постепенно научились вести интересные беседы

Коньяк (население – 22 тысячи человек) стоит посетить не только потому, что здесь делают знаменитый напиток, развязывающий языки, и не потому, что это родина основателя Евросоюза Жана Монне, благодаря которому война сменилась спорами, и не потому, что здесь есть старинный замок, а потому, что здесь знают цену тишине. Здесь можно наблюдать не только старые традиции беседы, но и ее nouvelle cuisine, новую кухню.

Работа капрала полиции Лидии Розье двадцати семи лет состоит в том, чтобы выслушивать признания. Однако после нашей с ней беседы она, вся красная, вышла из комнаты, сказав, что мои вопросы были очень сложными, что она не привыкла отвечать на вопросы, только задавать их. Ей никогда не приходилось много говорить о себе: «Наша профессия не позволяет нам заниматься самосозерцанием. Нас учат быть осторожными. Можно иметь собственное мнение, но нельзя его высказывать».

Стиль речи любого человека представляет собой смесь отголосков разных эпох: Лидия напоминает благоразумных и скромных чиновников прошлого века, гордившихся тем, что они представляют государство, и заботившихся о том, чтобы не скомпрометировать себя, сказав что-то не то. Ей незачем заниматься пустословием: ничто, кроме концентрации на своих обязанностях и выслуги лет, не может принести ей третий шеврон. Ее личная жизнь на паузе. Неприятные воспоминания вызывают разговоры о фабрике, где она когда-то трудилась в поте лица и где большинство рабочих составляли женщины: личные отношения там были сложны, говорит она, потому что «женщины более скрытны и агрессивны по отношению друг к другу, чем мужчины». Беспокоится ли она о том, что не может свободно высказываться? Нет, потому что она много читает. Она только что дочитала книгу о… секретных спецслужбах. Однако недавно она читала биографию Марии Кюри: «Мне бы хотелось быть ею. У нее был невероятно сильный характер, огромная сила воли».

Лидия верит в силу воли, а не в слова: большинство несчастий – результат слабости воли. Хотя она не проходила причины преступности во время учебы, она не согласна с подходом современной психологии к этому вопросу. «Много людей живут в ужасных условиях, и они не стали преступниками. Никого не заставляют идти по скользкой дорожке, пусть даже для того, чтобы не попасть на нее, нужно проявить характер». Но где взять сильный характер? «Это вопрос устремлений. Нужно быть хозяином своей жизни».

Она любит, когда правонарушители, с которыми она беседует, это понимают. Например: «Парень лет четырнадцати угнал машину. Это было его первое преступление. Он сказал: “Я поступил глупо. Мне нужна помощь. Я сам не справлюсь”. Мы ответили: “Хорошо”. Теперь он хочет в армию и больше не нарушает закон. У него есть мотивация». По телевидению не должны показывать людей с оружием так, будто это нормально. Лидия, конечно, сама носит пистолет, и ей «возможно, придется достать его и застрелить кого-нибудь». Об этом говорят в полиции. Ее тоже могут застрелить. Ее пугает только смерть, но она не говорит и не думает о ней. Если так случится – жаль. Она не забивает себе голову и будущим: «Я живу одним днем».

Ее девиз: «Всегда можно найти решение». Отец Лидии – работник почты. Одна сестра работает в полиции, другая – в мэрии, третья – в школе. Вселенная мелких чиновников, вращающаяся вокруг своей оси, достаточно велика, чтобы в семье не переводились темы для разговора. Для Лидии поступление на государственную службу было бегством от обыденности: «Я всегда хотела заниматься чем-то необычным». И теперь ее цель – доказать своими поступками, что женщины могут работать в сфере безопасности не хуже мужчин, но не с целью занять их место или бросить им вызов, потому что «силовой аспект профессии должен быть сохранен, а женщины не обладают внушительной физической силой». Она не спорит с женоненавистниками, будь они полицейские или нет. Сексуальные преступления дают ей шанс продемонстрировать свою ценность: «Жертвам легче говорить с женщиной».

Лидия выглядит очень современно в брюках и с револьвером на бедре, но она решила, что ей будет удобнее на Реюньоне, в Индийском океане, куда ее отправят в следующую командировку. Она уже почувствовала вкус Новой Каледонии: там, говорит она, «живут так, как жили сто лет назад». Однако и в Коньяке сохранились старые обычаи: чтобы поговорить со мной, ей нужно было получить разрешение своего начальника, капитана, тот спросил полковника, а тот обратился к генералу…

Другие старомодные обычаи можно наблюдать в окрестностях города. Местные виноградари тоже осторожны в выражениях. Семья Белленгес, владеющая 16,5 гектара виноградников и 30 гектарами пахотной земли, по-прежнему верна традиции не перечить властям: «Мы никогда не обсуждаем политику. Мы со всеми в хороших отношениях. Мы голосуем, но не рассказываем – за кого».

Однако у каждого члена семьи отношение к словам свое. Бабушка – интеллектуалка. Шестидесятипятилетняя портниха по профессии, она начитанна, интересуется новыми гаджетами, помогает детям делать уроки и ведет записи, когда смотрит телевизор, а потом любит обсуждать передачи. Ее блестящий ум объясняют тем, что она родом с севера, из Па-де-Кале. Считается, что одна из ее внучек пошла в нее, потому что дома все время читает.

Глава семьи, унаследовавший ферму от отца, продолжает есть на завтрак суп, паштеты и сосиски, как всегда ели его предки. Он знает всех в округе, ходит на охоту, читает газету и подписан на консервативный еженедельник L’Express. Но есть темы для разговора, которые по-прежнему слишком щекотливы. У него нет сыновей, жалеет ли он об этом? Его жена отвечает: «Он никогда про это не говорил».

Жена рассказывает охотно и много, но разговоры лишь аккомпанемент к работе. Ей некомфортно, если она постоянно не занята и не находится в движении, не присматривает за животными и домом и по два часа не стоит у плиты, готовя ужин. Она никогда не читает, даже газету, и никогда не помогала детям с уроками: «Мы им доверяли, мы не такие, как другие родители, которые вмешиваются. Дети должны идти своим путем, нет смысла заставлять их получать более высокие оценки – каждому по способностям. Я воспитала их бережливыми и приспособленными к жизни».

Одна из дочерей, которая учится на медсестру и планирует стать акушеркой, говорит, что в старину больше общались, по крайней мере во время уборки урожая, когда нанимали пятнадцать рабочих разных национальностей: атмосфера была праздничная, а субботними вечерами устраивали обильные трапезы и танцы. Ей нравится «атмосфера тепла», это означает, что вокруг нее много людей. В прошлое воскресенье у семьи не было гостей: «Как странно, что мы одни, дом кажется пустым». Но опять же, есть вещи, о которых они не говорят: «О том, о чем мы не говорим друг с другом, мы пишем в письмах». Они переписываются с жителями Африки, Перу, Кореи. Медсестра отправляет по три-четыре письма в неделю. Чужие люди нужны, чтобы объяснить, чем ты занимаешься и что чувствуешь.

В самом центре Коньяка собеседники тоже в дефиците. У Аннет Мартино и ее мужа есть овощная лавка, где столько покупателей, что они могут позволить себе отпуск только на одну неделю в году: она придумала изюминку – изящные, богато украшенные корзины с фруктами, за которыми люди приезжают за 80 километров. «Я хотела бы, – говорит она, – быть как Труагро [шеф-повар с тремя звездами], чтобы меня признали в профессиональной среде. Я не подозревала, что это есть во мне. Но трагедия коммерции в том, что люди думают, будто мы кассовые аппараты. Да, конечно, мы живем на их деньги, но мы не только это. Когда встречаешь людей и слышишь, как они разговаривают, становится интересно. Я бросила школу в четырнадцать, у меня проблемы с орфографией, в переписке я пользуюсь словарем. Но сейчас меня интересует все. Я испытываю ненасытную жажду знаний. Я не читающий человек, но люблю иногда зайти в книжный магазин и полистать какую-нибудь книгу или журнал. Я готова попробовать, прежде чем сказать “нет”. Культура очень развилась во Франции: теперь можно делать все, говорить обо всем; все стало культурным, потому что везде и всему можно учиться. Телевидение дает много новых идей и интересных биографий, и их хочется обсуждать». У Аннет нет комплекса неполноценности из-за отсутствия образования: «Есть люди образованные, но глупые».

В детстве ее учили не разговаривать за столом. «Мои родители почти не разговаривали друг с другом. Подруги говорят, что их мужья тоже не разговаривают. Это встречается часто. Раньше мужья мало говорили, потому что все было под запретом и потому что им нечего было сказать. На наших званых ужинах мы либо молчим, либо спорим.

Мой муж встает в три часа ночи, чтобы сделать покупки. Он немногословен и полностью погружен в работу. Я предупредила дочь: “Ты будешь больше радоваться жизни, если будешь с мужчиной, с которым можно поговорить”. Недавно я купила книгу, в которой написано, что женщин больше интересуют разговоры, чем секс. Дружба начинается с болтовни ни о чем, просто для развлечения, но позже человек начинает говорить о жизни, начинает делиться чем-то. Настоящие друзья появляются очень редко. Они не будут повторять то, что говорю я, и не будут это обесценивать. Мне нравятся многие люди, но дружба – более сильное слово.

Я научила своих дочерей бороться за себя, быть независимыми. Со старшей я уже разговаривала о женских делах. Я говорю свободно, но мы не подружки. Я чувствую себя ее матерью. Я говорю им, что нужно работать, любить, уважать, учиться. Я хочу, чтобы они были настоящими женщинами, то есть теми, кого уважают и любят, кто умеет любить и может заставить себя уважать. Я говорю им, что нужно жить свободно, лучше меня, быть не такими невежественными.

Женщине нужен мужчина. В прошлом мужчины не оказывали женщинам поддержку. Отец не поддерживал маму, и раньше жизнь была более пассивной. У мамы были скромные запросы и много детей. Но мне нужны от мужчины поддержка, уверенность, ласка. Почему? Я не знаю. Нужно опереться на кого-то.

Примером настоящего мужчины был Ив Монтан. Я бы не хотела за него замуж, но у великих мужчин есть плечо – женщина чувствует его силу, он понимает ее и поддерживает. Однако, несмотря на сексуальную раскрепощенность, дружба между мужчинами и женщинами по-прежнему сложна, всегда есть arrière pensée (задняя мысль). Женщины могут говорить обо всем, что интересует мужчин, могут расширить круг тем. Они чаще делают паузу, размышляют, они не менее умны. Отношения меняются, но по-прежнему сложны. Когда мужчины становятся старше, они часто еще нуждаются в матери или хотят вернуться в восемнадцатилетний возраст, продолжать доказывать, что они мужчины. Тогда как женщина проживает каждый этап своей жизни, у нее есть несколько жизней. Мужчины отказываются так жить. Говорят, Монтан стал тем, кем стал, благодаря женщинам, и это правда.

У себя в магазине я продавец. С вами я – это я».

Шестнадцатилетняя дочь мадам Мартино считает, что ее способность вести беседы ограничивается по-другому. Раньше, говорит она, девушки доверялись только девушкам, а теперь с мальчиком можно подружиться без секса, «как с братом». «Разницы между мальчиками и девочками нет, можно поговорить и с теми, и с теми». Однако, если «девочки готовы экспериментировать и искать, у мальчиков есть навязчивые идеи, они думают только о деньгах и успехе». Появилась новая уверенность в девочках, чего не скажешь о мальчиках: она восхищается своей матерью, которая, хоть и любит свою работу, «сменила бы ее, если бы могла; ее интересует еще многое другое, и, если она чего-то не знает, она идет и узнает». Она мечтает уехать из Коньяка: «Это место только для тех, кому за тридцать пять», и дети бедняков должны держаться своего класса. Но ее уверенность смешивается с неуверенностью: «Я не люблю обслуживать покупателей в магазине, потому что есть риск не угодить им, вызвать недовольство». То, что происходит в головах других людей, становится все непонятнее.

Я спрашиваю сорокачетырехлетнюю женщину: «С кем вам наиболее комфортно беседовать?» Она отвечает: «С моим псом. Он меня понимает». Она принадлежит к поколению 1968 года, которое считало, что, как только табу будут сняты и люди станут откровенны друг с другом и свободно расскажут о том, что у них на душе, наступит новая эра. Лиза пыталась применять эту формулу более двадцати лет, и нельзя сказать, что у нее получилось. Она работает в клинике почечного диализа и гордится тем, что ее труд обеспечивает четверть доходов больницы. Однако коллеги разговаривают с ней не так, как ей хотелось бы, поэтому она решила уволиться. Когда она начинала, молодые врачи и медсестры общались на равных: они были командой, и врачи клялись, что, когда доберутся до вершины, никогда не будут вести себя как деспотичные старые специалисты, считающие себя богами. Теперь же молодые врачи стали уже немолодыми и влиятельными. Они сами ездят на международные симпозиумы и потеряли интерес к младшему медперсоналу. Лиза жалуется, что они считают нормальным, когда опытные медсестры вроде нее выполняют свои обязанности и зарабатывают чуть больше молодых, только что окончивших школу: она хочет признания своего опыта, не обязательно в деньгах, хотя бы в уважении. Его отсутствие все испортило. Но и врачи жалуются, что их не уважают пациенты, которые выше ценят телемастера. Никто не мог ожидать такого дефицита уважения в мире.

К Лизе приезжают пациенты со всей страны. Она проводит с каждым из них по четыре-пять часов три раза в неделю, и у них сложились тесные отношения. Тем не менее она решила взбунтоваться. Почти на одном дыхании она произносит: «С меня достаточно пациентов» и «Я буду очень по ним скучать». Она намерена стать администратором, специализирующимся на больничной гигиене. Мир не знает, как вознаграждать людей за их истинные заслуги, а не за место, которое они занимают в иерархии.

Как врачи отреагировали на ее требование уважения к себе? «Я никогда не говорила им об этом». Снова тишина. Гордость мешает. Она чувствует, что к ней относятся с пренебрежением. Но она не может просить о поддержке. Однажды она познакомилась с замечательным профессором фармакологии, в лаборатории которого провела некоторое время. Он был всемирно известен и работал в США, но в нем не было ни намека на высокомерие, он никогда не говорил о своих открытиях, всегда только о своей «команде», где ко всем обращались исключительно по именам. Вот идеальное отношение в ее понимании. Она забывает, что мировым авторитетам легко быть дружелюбными, тогда как посредственностям приходится демонстрировать свою важность, иначе о ней никто и не догадается. Однако Лиза ищет «новую мотивацию».

Она возлагала надежды прежде всего на свою карьеру. Она вышла замуж за врача, который тоже поглощен своей работой. «У нас равноправие. В доме нет мужских и женских обязанностей. Я абсолютно свободна. Я могу делать что хочу, и меня не будут критиковать, если я приду домой поздно. У нас раздельные банковские счета. Я слежу за собой. У каждого из нас есть свои увлечения. У него – теннис и бридж. У меня – сквош и фитнес. Но я готовлю по воскресеньям на всю неделю, потому что кулинария – моя страсть. Я проявляю в этом свое творческое начало: мне не нужна его помощь». Они были увлечены работой и не завели детей. Теперь она жалеет об этом. А он? «Не знаю. Мы никогда не говорим об этом. На самом деле он не хотел детей».

Однако это не единственная тема, которую они обходят стороной. Любит ли он ее? Она никогда не спрашивает, он никогда не говорит ей. А она говорит? «Мне легче сказать: “Ты действуешь мне на нервы”». Бывали времена, когда они почти не виделись, полностью поглощенные своими пациентами. Около пяти лет назад она решила, что они должны договориться ужинать вместе наедине каждую субботу в 20:30. Она готовит, как будто они ждут гостей, и они беседуют о медицине и людях, чью психологию он очень хорошо анализирует: «Он и меня научил». Он любит вкусно поесть, но говорит, что она тратит слишком много времени на стряпню. А когда к ним приходят гости, он говорит, что из-за суеты, которую устраивает Лиза, трапеза получается не такая праздничная, как она думает, потому что она ставит гостей в неудобное положение. Она действительно начинает готовиться к этим большим ужинам за месяц.

«Мы никогда не говорим о себе. Не знаю почему. Я думаю о себе, но не говорю, что думаю. Если бы я была действительно свободна, я бы говорила о себе с мужем; но, чтобы помочь мне избавиться от застенчивости, мне нужен такой муж, который сам не стесняется». Нет другого решения, кроме как выходить в свет и доказывать себе, что она достойна восхищения, но это никогда не приносит полного удовлетворения. «Я думаю, мой муж знает, что я исключительная, а вот он не исключительный; но он соглашается со мной, что я исключительная, только для того, чтобы избежать неприятностей». Она приняла приглашение преподавать в бизнес-школе утром раз в неделю и надевает свою самую элегантную одежду: «Я делаю все возможное, чтобы хорошо выглядеть перед этими подростками. Они замечают, что я ношу. Я создаю образ, который им нравится, чтобы меня слушали. Я не хочу стареть, не хочу вести себя как сорокачетырехлетняя женщина, люди моего возраста кажутся старше меня. Поскольку я спортсменка, я умею говорить с молодежью». Ее активность в спорте означает, что она знакомится со многими людьми: «Меня они не пугают, они относятся ко мне как к равной, что для меня важно».

Есть еще друг-мужчина, который любит делиться с ней своими проблемами, и иногда они ходят куда-то вместе, даже в ночные клубы, но муж не ревнует. Его отдушина – теннисный клуб и приятели-мужчины. «Почему мы не можем развлечься по отдельности?» – спрашивает он. «Почему не вместе?» – отвечает она. «Если он развлекается, я тоже хочу с ним развлекаться. Мне нравится развлекаться, но у нас разные представления о том, что это значит». Она уговорила его пойти на костюмированный бал, куда пришла совершенно неузнаваемой, а его нарядила клоуном, и ему действительно очень понравилось: «Это был один из наших лучших вечеров». При всей своей независимости она хочет близких дружеских отношений с мужем, но, похоже, время отдалило их друг от друга, как врачей и медсестер. Возможно, было бы иначе, если бы люди могли чаще удивлять друг друга.

Возможно, от одного человека нельзя получить достаточное количество общения. Иногда она думает, что идеально было бы иметь двух мужчин, каждого на неполный рабочий день. «Я не говорю, что этого никогда не произойдет. Но я не думаю, что смогу это сделать. Я не авантюристка. Я не люблю рисковать». Она говорит ему: «Ты меня не знаешь. Ты не представляешь, как далеко я могу зайти». Но это только для того, чтобы напугать его: «Он меня бесит, но я не могу жить с обыкновенным мужем; и со мной не так уж легко ужиться. Может быть, все-таки он лучший муж для меня».

Я слышал в Коньяке много жалоб на мужей. На каждой новой ступеньке социальной лестницы требования к мужьям увеличиваются, растет раздражение у сорокапятилетних мужчин, отчаянно пытающихся доказать свою сексуальную доблесть. В этом возрасте «очень важно, чтобы они думали, что они главные». Однако не все жены довольствуются этой древней стратегией: если они образованны, располагают свободным временем и любят думать, им надоедают деловые разговоры. Когда-то они развлекались благотворительностью. Сейчас существует около дюжины групп, где женщины встречаются, чтобы обсудить книги и идеи, религию и жизнь в Европе. В религиозных собраниях участвуют мужчины, но литературные собрания только для женщин: там они каждый месяц читают книгу и обсуждают ее за ужином. Они открыли частную библиотеку, которая покупает последние издания и выдает их за пять франков (более старые книги – за три). Здесь регулярно проходят встречи читательниц, в которых участвуют представительницы всех классов.

Затем эти женщины собрались вместе для в высшей степени смелого интеллектуального приключения: они учредили европейский литературный фестиваль, куда приглашают всемирно известных писателей, критиков и художников. Сюда стекаются несколько сотен человек, и отчасти поэтому в таком маленьком городке четыре книжных магазина. Я думаю, что на этом фундаменте однажды может вырасти университет нового типа. В конце концов, Оксфорд, когда в нем основали университет, был городком всего в 950 домов. Это удовлетворило потребность в образованных священниках, адвокатах и учителях, но теперь, когда профессиональной подготовки для интеллектуалов уже недостаточно, пришло время для нового типа университета, который не будет представлять из себя гетто для молодежи, а станет местом, где все поколения смогут обмениваться опытом, традициями и надеждами.

«Во время наших женских собраний я отправляю мужа наверх, и иногда он подслушивает и потом задает мне вопросы», – говорит одна женщина. «Мой муж интересуется только физикой и механикой», – жалуется другая. «Когда он узнал, что я проведу весь день на фестивале, – говорит третья, – он рассердился». «У каждого есть свой тайный сад, – говорит четвертая. – Каждая из нас предстает в какой-то роли. Если бы я показала себя такой, какая я есть, никто бы мне не поверил. Я держу свои мысли при себе. Я не хочу раскрывать свою истинную натуру». «Мужчины, – заключает еще одна, – зарабатывают на жизнь. А мы за них думаем».

Разговор между мужчинами и женщинами едва начался.

Неужели неизбежно, что столько разговоров оказываются бесплодными? Почему, несмотря на многовековой опыт, люди по-прежнему так неуклюжи, грубы, невнимательны в беседе, и даже среди американцев, воспитанных на том, что молчание считается недружественным, 40 процентов жалуются, что они стесняются говорить свободно? Ответ заключается в том, что умение разговаривать все еще находится в зачаточном состоянии.

Память мира забита именами генералов, а не собеседников – может быть, потому, что в прошлом люди говорили гораздо меньше, чем сейчас. «Человека, который много говорит, каким бы мудрым он ни был, причисляют к глупцам», – сказал персидский правитель Кей-Кавус из Горгана, и на протяжении большей части истории мир соглашался с ним. Идеальный герой Гомера, отличавшийся не только мужеством, но и красноречием, был редкостью. Индуистская богиня речи Сарасвати обитала только «на языках поэтов», и, когда обычные люди говорили, она помогала им осознать, что они проявляют божественное творческое начало. В 1787 году один англичанин-путешественник заметил молчаливость французских крестьян в стране, элита которой славилась велеречивостью.

Это древнее молчание крестьян еще заметно в некоторых частях Финляндии, которая считается самой неразговорчивой страной на планете. «Одного слова достаточно, чтобы наделать много бед», – гласит финская пословица. В самой тихой провинции Финляндии, Хяме, гордятся рассказом о фермере, который пришел в гости к соседу и долго сидел молча, ничего не говоря, пока хозяин не спросил его, зачем он пришел. Наконец он выдавил из себя, что у него горит дом. Эти финны жили на уединенных хуторах, а не в деревнях и привыкли хранить молчание. Антропологи говорят, что в Центральной Африке есть места, где люди «не считают себя обязанными высказываться в обществе других людей, потому что именно речь, а не молчание доставляет человеку неприятности». Другие отмечают, что на Мадагаскаре важно следить за тем, что говоришь, так как информация – дефицитный товар, который нужно копить, потому что она дает престиж и потому что, если твое утверждение окажется неточным, это приведет к серьезной потере репутации. Это свойственно не какой-то одной части мира, а многим профессиям и многим ситуациям в других местах: есть достаточно причин молчать, прежде всего – боязнь выставить себя дураком. К моей знакомой пожилой вдове, жившей в нескольких километрах от Оксфорда, приходили другие дамы и просто «сидели с ней», практически ничего не говоря целый час. Что поучительно на Мадагаскаре, так это то, что мужчины настолько беспокоятся о том, чтобы не потерять лицо и не оскорбить других мужчин, что предоставляют слово женщинам. Когда они хотят покритиковать, они просят женщин сделать это за них, что женщины и делают по-французски, а не на малагасийском языке. Когда мужчины погоняют коров, они употребляют только ругательства и только по-французски. А потом мужчины критикуют женщин за то, что у них длинные языки.

Свобода слова была пустым звуком до тех пор, пока люди не избавились от ощущения, что они не умеют правильно выражаться. Им было недостаточно собираться в городах, чтобы научиться разговаривать. Им нужно было сначала преодолеть старую, глубоко укоренившуюся неприязнь к тому, что их прерывали (это воспринималось почти как ножом по горлу). Затем их нужно было побуждать к разговору из-за необходимости обсудить то, в чем они сомневались, и из-за того, что они не знали, чему верить. Языки развязались только тогда, когда ученые и философы стали говорить (еще в Древней Греции, но повторяют и сейчас), что истину познать невозможно, что все постоянно меняется, все многозначно и очень сложно и только скептики мудры. Изобретение демократии тоже требовало, чтобы люди говорили то, что думают, и выражали свое мнение на публичных собраниях. Сиракузы на Сицилии, город греческих иммигрантов, прообраза поселенцев Новой Англии, были первой демократией. Там жил учитель ораторского искусства по имени Коракс. Вскоре риторика стала наивысшим искусством в эллинском мире и самой важной частью образования. Хотя некоторые считали, что для того, чтобы быть впечатляющим оратором, необходимо быть знакомым со всеми областями науки, большинство были слишком нетерпеливы, и поэтому был придуман более короткий путь к успеху: программу свели к простому обучению диспуту, приемам беседы на любую тему, даже если человек ничего о ней не знал. Способность говорить убедительно стала новым повальным увлечением, интеллектуальной игрой, превратившей политику и суды в забаву, когда ораторы соревновались друг с другом, как спортсмены, но порождая гораздо больше сильных эмоций. Самый известный учитель риторики Горгий, сначала служивший послом Сиракуз в Афинах, считал себя магом из-за того, что рифмовал фразы, как будто это заклинания.

Но это была не беседа. Первым известным мастером беседы был Сократ, заменивший словесную перепалку диалогом. Пусть и не он изобрел диалог, который изначально был сицилийской пантомимой или кукольной пьесой, но он ввел понятие о том, что люди не могут быть рассудительны сами по себе, что им нужен кто-то еще, чтобы их стимулировать. До него образцом любой речи был монолог: мудрец или бог говорил, а остальные слушали. Но Сократ пережил травму, связанную с научной деятельностью, и у него осталось чувство, что он никогда не узнает истину. Его блестящая мысль заключалась в том, что, если собрать вместе двух неуверенных в себе людей, они смогут достичь того, чего не могут по отдельности: открыть для себя истину, свою собственную. Спрашивая друг друга и исследуя предубеждения, разделяя каждое из них на множество частей, находя недостатки, никогда не нападая и не оскорбляя, но всегда выискивая, в чем можно было бы согласиться, двигаясь маленькими шажками от согласия в чем-то одном к согласию в другом, они постепенно узнают, в чем цель жизни. Блуждая по Афинам, по рынкам и местам встреч, Сократ демонстрировал, как работает диалог, обращаясь к ремесленникам, политикам и людям всех профессий, расспрашивая об их работе и мнениях. Что бы они ни делали в данный момент, у них должна быть причина, они должны думать, что это правильно, или справедливо, или красиво. И поэтому в дискуссии он акцентировал внимание на значении слов. Он утверждал, что недостаточно просто повторять то, что говорят другие, заимствовать убеждения. Их приходилось вырабатывать самому. Он был учителем, какого никогда прежде не было, который отказывался учить, брать плату, настаивая на том, что он такой же невежественный, как и его ученик, и единственный способ найти смысл жизни – это беседа.

Сократ был исключительно уродлив, почти гротескно, но он показал, как два человека могут стать красивыми друг для друга благодаря тому, как они разговаривают. «Кое-кто из тех, кто посещает мою компанию, сначала кажутся совершенно не умеющими рассуждать, но по мере развития дискуссии все те, кому благоволят небеса, прогрессируют со скоростью, которая кажется удивительной для других, равно как и для них самих, хотя ясно же, что они ничему от меня не научились. Многие удивительные истины, которые они рождают, были открыты ими самими изнутри. Но доставка – дело небес и мое». Мать Сократа была повитухой, и он тоже видел себя в этой роли. Чтобы родились идеи, нужна повитуха. Это было одно из величайших открытий.

Однако некоторые считали Сократа слишком странным, раздражающим, провокационным. То, что мнение разделяли все, не впечатляло Сократа, он все равно подвергал его сомнению. Его ирония приводила в замешательство, потому что он, казалось, имел в виду две противоположные вещи одновременно. Кроме того, он издевался над демократией и предпочел быть приговоренным к смерти, чтобы доказать, что она может быть несправедливой. Жизнь, которая не ставит под сомнение саму себя, говорил он своим преследователям, не стоит того, чтобы жить.

Но беседа состоит не только из вопросов: Сократ изобрел лишь ее половину. Требовалось еще одно восстание, и оно случилось в эпоху Ренессанса. Это был бунт женщин.

Пока успех в жизни зависел от военной мощи, знатного происхождения или наличия покровителя, «общаться» понималось как «жить с кем-то, часто навещать кого-то, принадлежать к кругу кого-то могущественного», когда слова были не нужны, кроме как для того, чтобы провозглашать свою покорность и преданность. В книгах по этикету для придворных советовали сосредоточиться на защите своей репутации, используя военные метафоры, чтобы подкреплять свою гордыню: заключать союзы, использовать слова как оружие, а оскорбления – как снаряды против своих соперников, демонстрировать силу готовностью к конфронтации, устраивать ссоры, блефовать. Язык придворных еще долго оставался грубым, манера поведения – напускной, а образцом для подражания были напыщенные петухи. Но потом придворные дамы устали от этого, и сначала в Италии, затем во Франции и Англии и, наконец, во всей Европе и за ее пределами был сформирован новый идеал поведения человека, требующий обратного – вежливости, мягкости, такта и культуры. Образцом для всеобщего подражания была мадам де Рамбуйе (в девичестве Пизани, она была наполовину итальянкой). Точно так же, как Мэрилин Монро показала целому поколению, что такое «быть сексуальной», мадам де Рамбуйе показала, что значит общаться в самом утонченном смысле. Теперь уже было неважно, насколько человек богат, родовит или физически красив, главное, чтобы он умел вести беседу.

Она организовала беседу совершенно по-новому. Салон был противоположностью большого зала короля или барона, его характерной чертой была камерность – допустим, дюжина человек, самое большее – два десятка. Иногда его называли альковом. Там председательствовала дама, обладавшая способностями вытаскивать лучшее из талантливых людей, которых она приглашала не из-за их статуса, а потому, что им было что сказать и в организованной ею компании они еще лучше это выражали. Сократ изобрел беседу как дуэт. Мадам Рамбуйе не пыталась создать камерный оркестр, где у каждого была своя партия; скорее она создала театр, где каждый мог оценить эффект своих слов и получить реакцию. Люди всех сословий и национальностей собирались для бесед в ее салоне – и во многих других салонах, подражавших ей, – и рассматривали жизнь с той же отстраненностью, какую предпочитал Сократ, но вместо того, чтобы мучиться вопросами к самим себе, сосредотачивались на изящном выражении своих мыслей.

Салоны сделали для искусства беседы столько же, сколько актерская игра Дэвида Гаррика для Шекспира. Они, как выразилась мадам Неккер, были посредниками, помогая «чувствам проникать в души людей». Хорас Уолпол, питавший отвращение к посетителям салонов («свободомыслящие, ученые, лицемер Руссо, насмешник Вольтер… все они так или иначе самозванцы»), стал тем не менее постоянным посетителем салона мадам Жоффрен, обнаружив, что, сколько бы мужчинам ни нравилась претенциозность других мужчин, присутствие умных женщин, на которых они хотели произвести впечатление, превращало обычно неловкие встречи в волнующие. «Я никогда не видел никого, – писал он о хозяйке, – кто так легко улавливает недостатки и умеет убеждать. Раньше я никогда не любил, чтобы меня поправляли… Для меня она стала и духовницей, и наставницей. В следующий раз, когда я увижу ее, мне кажется, я скажу: о Здравый Смысл, садись; я думаю о том-то и о том-то; разве это не абсурд?»

Смешение умных женщин и умных мужчин вывело сексуальные отношения на новый уровень. «Возникали теплые, глубокие, иногда страстные дружеские отношения, но они почти всегда носили платонический, не бытовой характер». Мужчины и женщины научились ценить друг друга за характер, а не за внешний вид, обращая во благо различия между ними, пытаясь понять себя и ближнего. На их встречах рождались эпиграммы, стихи, афоризмы, портреты, панегирики, музыка, игры, которые обсуждались с необычайной обстоятельностью, но без злобы, ибо существовало правило: участники должны уметь договариваться. Предпринимались сознательные усилия, чтобы не отставать от всего нового в литературе, науке, искусстве, политике и нравах, но женщины, управлявшие такими салонами, не были специалистами ни в одной из этих сфер. Их достижение состояло в том, чтобы избавить людей от тяготившего их наследия хамской манеры общения в научных кругах, когда результат дискуссии состоял в том, чтобы сокрушить других тяжестью собственных знаний. Тем самым они наполняли прозу XVIII века ясностью, изяществом, универсальностью, «процеживая идеи сквозь умы других людей», заставляя серьезность быть беззаботной, разум – помнить об эмоциях, вежливость – соединяться с искренностью. Миссис Кэтрин Филипс, открывшая салон в Лондоне (мы бы знали о ней гораздо больше, если бы она не умерла в 1664 году в возрасте тридцати четырех лет), описывала свой салон как «Общество дружбы, в которое допускались мужчины и женщины и в котором должны стать предметом обсуждения поэзия, религия и душа».

Однако небольшие группы часто ограничивают индивидуальность своих участников и снижают их способность выражать свои мысли и чувства. Хороший вкус, который культивировали салоны, часто диктовал тиранические требования, так что никакого другого уже не терпели. Хотя они пытались приучить себя «наслаждаться общением с другими» и ценить то, что Монтень называл «многообразием и разношерстностью природы», часто это заканчивалось поклонением собственному интеллектуальному блеску или подражанием ему, и беседы, по сути, стали фальшивыми. Когда салон начал навевать такую же скуку, как королевский двор, решено было уйти в беседы тет-а-тет. По мере того как росло стремление к более интимной беседе и усиливалась жажда искренности, подходящим убежищем для обдуманного обмена личными мыслями казались только письма.

Чтобы поддерживать разговор, одного желания общаться недостаточно. Например, в Испании в XVIII веке было развито искусство шепота (chichisveo), когда женщина предоставляла мужчине, но не собственному мужу, привилегию поговорить с ней наедине. Средневековые рыцари совершали великие дела во имя своих дам, теперь же мужчинам дали шанс продемонстрировать свое красноречие. Мужья не возражали, не только потому, что это должны были быть платонические отношения, но еще и потому, что долг поклонника состоял в том, чтобы разыграть комедию порабощения, преданности женщине, которой он не мог обладать. И действительно, он ухаживал за ней почти как слуга, появляясь в девять утра, чтобы предложить ей шоколад в постель, высказать свое мнение о том, что ей следует надеть, сопровождать ее на прогулках, посылать ей цветы и шляпки. Но когда ни ему, ни ей особо нечего было сказать, беседа содержала лишь сплетни и жалобы на прислугу. «Дама, которая умеет беседовать о шляпках, кабриолетах, упряжке и подковах, думает, что достигла вершины мудрости и может задать тон разговору. А мужчины, чтобы угодить женщинам, выучивают тот же лексикон и становятся смешными». Подобное имело место и в Италии, и, несомненно, в других местах: «Мы, генуэзские мужья, – писал один из них в 1753 году, – слишком заняты, тогда как наши жены не настолько заняты, чтобы обходиться без сопровождения. Им нужен кавалер, собака или обезьяна».

Отсутствовал важный фактор – образование. Мария де Зайас-и-Сотомайор еще в 1637 году осуждала невежество, в котором пребывало большинство женщин, но им было нелегко бунтовать, поскольку они рассматривали мужчин только как потенциальных женихов. Церковь выступала против самой идеи о том, что женщины разговаривают с мужчинами, как, например, в эссе Габриэля Кихано «Зло общественных собраний: излишества и вред беседы, также известной как кортехо» (Мадрид, 1784). Подобные беседы могли бы стать началом чего-то нового (о чем я расскажу в главе 18), но они выродились в череду «проявлений внимания, любезностей и комплиментов, столь жестких и обязательных, что они потеряли свою первоначальную эмоциональную окраску и были зафиксированы в кодексе правил, столь же утомительных и жестких, как узы брака».

В плане трудностей речи нельзя не отметить Англию. Доктор Джонсон – английский король беседы, и он останется им до тех пор, пока какой-нибудь более качественный биограф, чем Осуэлл, не свергнет его с трона, предложив альтернативу. Но беседы были облаком пыли, которое он создавал вокруг себя, чтобы скрыть ужасы, зло и мрак, постоянно преследовавшие его, которые он считал самой сутью жизни. Он даже сердился на всякого, кто отрицал, что жизнь всегда несчастлива. Бороться с такими мыслями бесполезно, настаивал он, можно только отвлечься от них, сосредоточившись на других темах. Он завидовал женщинам, которые вязали и плели, и тщетно пытался научиться рукоделию и музыке. Беседы доставляли ему высшее удовольствие, потому что приносили облегчение, но его разговор не был настоящим разговором, это не был обмен мнениями. Его талант состоял в том, чтобы высказывать полностью сформировавшиеся мнения в безупречной форме на любую тему. Его не интересовали разногласия, потому что он считал, что они должны быть устранены в результате победы одной из сторон, и сам всегда яростно боролся за победу. Он так и не открыл для себя ценность возражений. Люди восхищались им, потому что он умел резюмировать проблему в эпиграмме, но эффект состоял в том, чтобы закончить беседу, а не начать ее. Его нравоучительные суждения – например, «когда человек устал от Лондона, он устал от жизни, ибо в Лондоне есть все, что только бывает в жизни», или что он «готов любить все человечество, кроме американцев», или что «французы – грубые, невоспитанные, необразованные люди» – опровергают его же более интересное утверждение: «Я считаю потерянным каждый день, когда не завел нового знакомства». Доктор Джонсон, несмотря на все его многочисленные выдающиеся качества, олицетворяет собой тупик. Ему подражали столь же грустные и блестящие оксфордские преподаватели, которых я знал, и их беседы не уменьшали их печали.

Салоны провоцировали дискуссии между великими умами, но не могли научить беседовать с незнакомцами или с людьми без претензий. История английской светской беседы показывает, как одержимость классовыми различиями увековечивалась с помощью красивых реплик и разные слои населения упивались своей неспособностью понять друг друга. В 1908 году одна женщина-врач писала, что сомневается в том, что «возможен хоть какой-то настоящий разговор между представителями двух классов. Все беседы с моими больными и их друзьями носили чрезвычайно односторонний характер… в некоторых случаях говорила я, а в некоторых – они, но мы никогда не занимали никаких равных позиций. Обычно было бы достаточно вопроса, тени удивления, малейшего несогласия с их взглядами, отсутствия постоянного одобрения, чтобы заставить их замолчать, а во многих случаях – внезапно развернуться и выдвинуть мнения, прямо противоположные тем, что они уже высказали прежде».

Огромные усилия были направлены на то, чтобы воспрепятствовать развитию общего для разных людей языка. «Все те, кто тесно общался с рабочим классом, – писал тот же доктор Джонсон, – хорошо знают, с каким трудом они понимают слова несаксонского происхождения; и часто им непонятна обращенная к ним речь, из-за терминов латинского или греческого происхождения». Именно так недавно образованный средний класс пытался отличиться, «говоря как по писаному», как можно более многосложно – этот стиль дошел до наших дней в виде карикатур на официальный язык полиции. И высшие слои, чтобы доказать свое превосходство, используют собственный сленг. Цель снобизма – ограничить диалог. Дизраэли описал, как это делалось с помощью модных клише: «Английский – выразительный язык, но его нетрудно освоить. Его диапазон ограничен. Он состоит, насколько я могу судить, из четырех слов: “приятный”, “веселый”, “очаровательный” и “скучный”, в некоторых грамматиках есть еще “любящий”».

США, похоже, не избежали подобных же препятствий для развития беседы, усугубленных расовыми и национальными различиями людей. Но что хуже: там, похоже, потеряли надежду, что женщины и мужчины когда-нибудь смогут говорить на одном языке. Дебора Таннен, всю жизнь посвятившая исследованию общения, приходит к выводу, что они не могут понять друг друга, что, произнося одни и те же слова, они имеют в виду совершенно разные вещи, что женщины хотят от тех, с кем разговаривают, утешения, а мужчины ищут решения проблем. Женщины, утверждает она, жалуются, чтобы усилить чувство единения, они сплетничают, потому что, подобно детям, верят, что можно подружиться, рассказывая секреты. Они охотно выслушивают горести друг друга, их главная цель – не чувствовать себя одинокими. Мужчины, однако, не любят слушать, потому что «так они чувствуют себя подчиненными»; они всегда должны бороться за превосходство и у них нет времени, чтобы проявлять сочувствие. Если просто сказать людям, чтобы они изменили свое поведение, говорит Таннен, это не работает. Ее решение состоит в том, что они должны изучать социолингвистику, учиться понимать, что мужчины и женщины «играют в разные игры», что их неудовлетворенность вызвана не личными недостатками, а «гендерными различиями». Представители обоих полов воспитываются в «разных культурах» и должны осознавать, что они подобны иностранцам, которые никогда не смогут нормально общаться. Они должны принять тот факт, что говорят на разных языках. Она подразумевает, что они даже не пытаются общаться, ссылаясь на печальную статистику, согласно которой американские супружеские пары в среднем тратят всего полчаса в неделю на «разговоры друг с другом». Я не верю в миф о том, что США – страна толпы одиночек, но многие американцы убедили себя, что это так, потому что они мечтают о более приятных, чем обычно, разговорах.

Неужели за две тысячи лет ничего не изменилось? Хань Фэй еще в III веке до н. э. понял, в чем проблема. Он не мог заставить людей слушать его. Его всегда неправильно понимали: если он пытался быть остроумным, его обвиняли в легкомыслии; если он был уступчив, то казался неискренним; если он говорил не в свою очередь, его наказывали; разные люди находили его то неловким, то тщеславным, то хвастливым, то трусом, то льстецом. Стоит ли удивляться, что он стеснялся говорить и каждый раз волновался? И все же он любил поболтать и высказать свое мнение, что в итоге обернулось для него смертным приговором. Хань Фэй оставил книгу эссе об «одиноком негодовании» и «трудностях на пути убеждения», показывая, что он знал, что должен был сделать, но не мог: препятствием для разговора было «незнание души» того, с кем беседуют, «чтобы мои слова достучались до нее». Он считал, проблема в том, что люди – это загадка.

И конечно, именно поэтому они интересны, с ними стоит говорить. Если бы они были предсказуемы, не было бы смысла в беседе, которой только на пользу идут различия между людьми. Беседа совершенно не похожа на исповедь или ее мирские варианты, совсем не похожа на обычай изливать свои проблемы на любого, кто готов выслушать, если нужно – за деньги. Целитель, выслушивая жалобы, стремится положить конец исповеди, часто толкуя сказанное превратно на основе детского или сексуального опыта или возлагая вину на того или иного козла отпущения. Беседа, напротив, требует равноправия участников. Действительно, это один из важнейших способов утверждения равенства.

Враги беседы – риторика, диспут, жаргон и индивидуальный сленг или отчаяние от того, что тебя не слышат и не понимают. Чтобы процветать, беседе нужна помощь повитух любого пола: женщины, как правило, проявляют больше мастерства в этой области, но в истории феминизма были времена, когда некоторые отказывались от разговоров и делали ставку на убеждение. Люди станут равными только тогда, когда научатся разговаривать.

Глава 3. Как люди, ищущие свои корни, только начинают смотреть достаточно далеко и глубоко

Танцуют седеющий мужчина и молодая женщина. Он англичанин. Он говорит ей: «Ты такая хорошенькая, жаль, что у тебя акцент».

Во внешности Майи сочетаются японские и европейские черты, а еще, предположительно, у нее есть немецкие, славянские или французские корни… ей приходится это объяснять. Акцент у нее американский. Она сожалеет, что он неправ, она как раз чувствует, что родилась в идеальное время, потому что не принадлежит всецело ни Востоку, ни Западу.

В школе для девочек в Токио она послушно списывала с доски за учителями. К пятнадцати годам она «научилась быть японкой». Правда, не до конца, потому что, когда она проявляла непослушание, одноклассники сторонились ее и называли американкой. Она отправилась в США, чтобы познакомиться с цивилизацией своего отца, где происхождение не имеет значения, и учиться музыке. Однако она не была уверена, что достаточно талантлива, чтобы стать полноправным членом мирового артистического сообщества. Вместо этого она получила высшее образование в области международных отношений в Вашингтоне, столице США, и стала специалистом по Китаю. Проведя два года на Тайване, она влюбилась в англичанина. Она считает себя гражданкой мира, хотя и не видит причин кричать об этом. Она полагает, что никогда не станет ни великим артистом, ни выдающимся человеком, но нашла для себя альтернативу.

В Лондоне она обнаружила, что гражданам мира не всегда рады. Ее потенциальной свекрови не нравился не только ее акцент, но и (даже больше) ее чуждость, и женщина не понимала, как невестка приживется в семье. Спустя шесть лет ее бойфренд все еще не мог определиться, подходят ли они друг другу. Что должна делать современная женщина, которая явно не вписывается в отведенные ей рамки? Какая современная женщина точно впишется в какие-то рамки?

Из всех городов мира Майя теперь выбрала Париж, где «что бы я ни делала, все идет хорошо; во Франции у меня все складывается». Это, конечно, потому, что она не пыталась стать француженкой. «Мне нравится считать себя цыганкой… Я чувствую, что создана из разных рас, я не могу сказать, насколько я американка или японка: я – сумма, совокупность». Сейчас она работает на японском телевидении. Когда она берет интервью у жителя Запада на английском языке, она абсолютно западный человек; но, когда наносит макияж и представляет интервью на японском на канале NHK, ее глаза загораются по-новому, язык трансформирует выражение ее лица, и она предстает другим человеком. «Я хамелеон», – говорит Майя. Преимущество в том, что она чувствует себя комфортно с гораздо более широким кругом героев репортажей. Она брала интервью даже у европейских монархов, не испытывая скованности, «потому что всем им пришлось несладко», и гуляла одна по самым опасным районам Вашингтона, «потому что я тоже принадлежу к меньшинству».

Майя живет одна, как и половина жителей Парижа, города одиноких мыслей. «Я закрытый человек, – говорит она. – Когда у меня проблемы, я затворяю дверь и просто думаю; я не обсуждаю их ни с кем». Ее путь к независимости прост: она винит в своих злоключениях только себя саму, и так ей легче, потому что это означает, что есть надежда, – только ей самой нужно измениться. Изменить других людей слишком сложно. «У меня есть идея, что я шлифую себя и что у меня есть заготовка, над которой еще предстоит поработать». Мама учила Майю, что, если она сумеет пожалеть тех, кто ее обидел, она уже будет на полпути. Она считает, что, следуя этому правилу, она становится свободной. Кроме того, она ищет свободы, стараясь не накапливать вокруг себя слишком много предметов; она говорит, что не привязана к материальным вещам. Когда кто-то разбил ее любимый чайник, она сильно злилась минуты две, но потом сказала себе: «Всему когда-нибудь приходит конец». Она хочет не владеть окружающими вещами, а получать от них стимул, а это значит, что они должны все время меняться.

Популярная в настоящее время в США философия о том, что чувства человека важнее всего, священны, неприкосновенны и нуждаются в защите, ее не привлекает. В детстве ее угнетало, что она не может составить твердого мнения и умеет видеть обе стороны. Она неспособна быть такой же мудрой, как ее бабушка-буддистка, которая, кажется, сразу знает, как правильно поступить. Христианская воскресная школа, где она училась ребенком, не давала ответов на ее вопросы. Возможность выражать свое мнение не является ее главным приоритетом, во-первых, потому что ее мнение может быть неверным, а во-вторых, потому что она может передумать. Иногда у нее возникает чувство, что поклонники загнали ее в ловушку, заставляя сказать: «Вы не правы». «Мне неприятно говорить, что мне не нравятся эти люди». Намеренно наезжать на других, сознательно совершать подлость – для нее «худшее преступление». Майя не стремится к власти или командовать кем-то. «Я предпочитаю отложить в сторону личные амбиции и делать то, что у меня хорошо получается, то есть объединять людей».

Она посредник, а посредники «не могут быть великими», но, «не занимая ни одну из сторон, я могу встать между людьми, имеющими разные мнения, и убедить их высказаться». У ее сестры, воспитанной таким же образом, не было ни одной из ее проблем. Получив степень магистра литературы в США, она вернулась в Японию и работает в банке. Майя поначалу тоже считала, что она больше японка, чем американка, потому что именно в Японии прошли ее ранние годы. Однако потом она решила, что больше не может там жить, потому что «одна часть меня должна умереть. Для Японии я слишком высокая, слишком открытая, я чувствую себя загнанной в угол; дома слишком малы». Но, возможно, для нее любая страна будет слишком мала.

Иногда одиночество причиняет ей боль. Когда она болеет, ей жаль, что о ней никто не заботится; иногда она жалеет, что ей не у кого спросить совета; иногда хочется поделиться с кем-то своими радостями. Хотя ей доставляет удовольствие гулять в одиночестве по знакомой местности, дальние путешествия даются ей не так легко: она мечтает проехать по Ближнему Востоку, освоить еще один континент. Если бы она была мужчиной, то она бы отрывалась на полную катушку, она брала бы по максимуму от своей склонности к приключениям. Майя постоянно стремится к победе над своими страхами. Так, она научилась плавать, потому что море всегда пугало ее, с тех пор, как в детстве она жила на скале и ей снились кошмары о волнах, накрывших ее дом. Она мечтает брать уроки пилотирования и обещает себе, что будет вставать рано утром и планировать больше приключений на день.

Несмотря на все свои успехи, она чувствует, что в ее жизни чего-то не хватает (как должен чувствовать себя каждый, у кого есть идеалы). Ей очень не хватает навязчивой идеи, страсти, как у художников (которые производят ложное впечатление, будто знают, куда идут, без тени сомнения). Было бы здорово, если бы у нее не было таких пробелов в понимании самой себя. Почему мать ее парня так невзлюбила ее? Но Майя не согласится ни на какой компромисс, который не дает надежды на идеальный баланс любви и работы. «Я ненасытна». Ее идеальный мужчина, по ее описанию, не от мира сего: ему должны приносить радость те же вещи, что и ей, он должен быть полностью расслабленным и демонстрировать это в своей манере есть. То, как человек ест, – это знак, по которому можно оценить красоту внутри него. Она ненавидит, когда японцы чавкают, поедая спагетти, но любит, когда они звучно втягивают свой суп. Она встречала очень мало людей, которые умеют красиво есть, относятся к этому как к искусству. Ей нравятся те, кто относится к жизни как к искусству. И вот в чем вопрос: конечно, люди могут восхищаться чьим-то искусством, но есть ли у каждого человека какое-то собственное искусство?

Когда люди рассказывают историю своей жизни, уже само то, как они начинают рассказ, сразу говорит о том, насколько свободными они себя считают и в какой части мира чувствуют себя как дома. До недавнего времени важнее всего было то, кто твой отец. Идеальный человек подобен дубу, корни которого прочно укрепились там, где он родился. Жизнь на одном клочке земли с предками вызывала уважение, обеспечивала престиж. Аристократы, имеющие более глубокие корни, чем остальные, утверждали, что настоящее, равно как и прошлое, принадлежит им. Но больше нет нужды подражать аристократам. Есть и другой способ найти свое место в общей истории человечества.

Каковы корни удовольствий и эмоций? Это совсем иные, более глубокие корни, уходящие дальше генеалогии вашего рода, и найти их можно, только изучая один континент за другим на протяжении веков. Связь с теми временами, когда первые исследователи вышли из лесов Африки и Азии, напоминает о том, что наши предки могли быть и кочевниками, и оседлыми с одинаковой вероятностью. Сегодня все больше и больше людей придерживаются китайского взгляда на природу – считают, что она живет своей жизнью и наиболее прекрасна тогда, когда неправильна и нетронута. Художница Ко Шоу, сестра императора Шуня, была первой, кто сформулировал этот взгляд, за 2000 лет до Рождества Христова. Все больше и больше людей в душе арабы и персы, потому что романтическая любовь возникла на Ближнем Востоке. Европейцы решили забыть не только о том, что их язык происходит из Индии, но и о том, что именно там зародился самый современный взгляд на сексуальные удовольствия. Все больше и больше жителей Запада разделяют общие эмоции через американскую музыку и танцы. Их постоянно тянет путешествовать, сбежать от городского смога ради чувства свободы, а их воображение находит отголоски в фантазиях монгольских и скифских кочевников, некогда насмехавшихся над жителями тесных городов. Пусть человек ощущает себя изолированным в городе – его предки по всему миру ощущали себя так же.

Однако уроки истории в школах не делают акцента на таких связях и не предназначены для выявления того, какие воспоминания наиболее важны для настоящего. Если бы снять фильм, где в пару часов уместилось бы все то, что, согласно учебникам, когда-либо случилось, и где за минуту проходило бы полвека, мир был бы похож на луну, серую и пустынную, замечательную лишь тем, что на ней есть несколько кратеров. Кратеры – это цивилизации (пока самых крупных тридцать четыре), каждая из которых вспыхивает, а затем угасает, озаряя собой ненадолго часть земного шара, но всегда только часть; одних хватает на несколько сотен лет, других – на пару тысяч. Между тем со всех сторон вокруг кратеров тянутся дюны из серой пыли: это люди, не упомянутые в учебниках истории, для которых цивилизации так и не сделали ничего особенного, чья жизнь во многом была бессмысленным страданием. Некоторые вулканы еще извергаются, но неизвестно, что будет дальше. Рано или поздно они замолкнут: все цивилизации до сих пор приходили в упадок и прекращали свое существование, какими бы величественными они ни были в зените славы, как бы ни было трудно поверить, что они могут исчезнуть и смениться пустыней или джунглями.

Майя не может рассчитывать на роль героини в подобном фильме или на то, что ее сочтут подходящей для любой другой роли, кроме роли коряги, неуверенно плывущей между двумя цивилизациями, проблемного, ненормального ребенка. Однако все больше и больше людей становятся ненормальными и не вписываются в четкие рамки какой-то одной цивилизации. В нашем фильме предполагается, что нормальные люди должны гордиться цивилизацией, в которой родились, потому что им нужно чувство корней и собственного достоинства. Тем не менее резкие движения происходят из-за разочарования тех, кто лично не вкусил всех прелестей своей цивилизации, кто не видит возможности повлиять на ее эволюцию, чей род, насколько известно, был отлучен от благ цивилизации из-за своей бедности – финансовой, культурной или духовной – и кто жалуется, что восхищение великими деятелями их цивилизации не очень помогает им чувствовать себя удовлетворенными. Возможно, они выяснят, каковы их корни, но не узнают, как стать украшением ландшафта, развиваться и расцвести. Майе, как образованной женщине, наверняка все равно было бы некомфортно, даже если бы у нее были совершенно обычные корни.

Какими бы замечательными ни были цивилизации, в их истории всегда есть трагический момент: их счастье недолговечно. Я пишу эту книгу не для того, чтобы сеять уныние, поощрять критику и скептицизм, которые ни к чему не ведут, и не для того, чтобы рассказывать истории упадка и краха. Я отвергаю одержимость смертью и памятью, которая лишь заполняет промежутки между надгробиями. Возможен и другой сценарий, при котором Майя не коряга и не пыль. Фильм можно составить из разных картинок.

Если прошлое прокручивается слишком быстро, жизнь кажется бесполезной, а человечество похоже на воду, текущую из крана прямо в канализацию. Исторический фильм сегодня должен содержать слоу-мо[5], показывать каждого когда-либо жившего человека как звезду, хотя и смутно видимую в ночном небе, тайну, до сих пор неизведанную. Фокус переместится на крупный план, чтобы показать, сколько страха в глазах каждого и в какой части мира он не боится. Каждый из них показывает, в каком пространстве чувствует себя как дома, раскрывая настоящие пределы своей личной, индивидуальной цивилизации. В этом смысле то, что у них есть общего, зависит не столько от того, когда и где они родились, сколько от их отношения к своим собратьям. Вы принадлежите к тому кругу, которому способны сопереживать, в каком бы веке и в какой цивилизации они ни жили. Такой фильм преподнес бы много сюрпризов, поместив бок о бок людей, которые думали, что они чужие друг другу, но это не так.

Предстоят интересные встречи. Например, крестьяне Бигудена в Бретани в 1920 году не знали, что море находится всего в десяти километрах от них; за границей их родных деревень мир черен, полон дьяволов и опасностей; их жизнь – тусклый мерцающий огонек свечи. В 1950 году 3000 человек, живущих на холме с видом на долину Аржантон в Брессюре, все еще могли укутаться своим горизонтом, как теплым одеялом: четверть из тех, кому меньше тридцати, никогда не бывали в местной столице Ньоре, находящейся в 55 километрах от них, где они могли бы вкусить величие французской цивилизации в виде средней школы, казармы, тюрьмы, сборщика налогов и аптекаря, по совместительству местного интеллектуала.

Напротив, венецианский купец в XIII веке, владеющий персидским и монгольским языками, пишет мемуары на французском, описывая свои путешествия по Индии и Японии. Хубилай так ценит его, что назначает вице-губернатором города в Китае. Марко Поло настолько любознателен, что забывает о страхе. Разнообразие человеческих существ скорее развлекает, чем пугает его, хотя он и не избавляется от тьмы полностью – никто еще никогда не избавлялся от нее, всегда есть загадка, которую невозможно понять, бесформенный призрак, от которого волосы встают дыбом. Венеция, откуда он родом, – крупнейший город Европы с населением 160 тысяч человек, а в то же время в китайском Ханчжоу проживает миллион человек; у нынешних горожан больше общего с последними, чем с первыми.

В жизни каждого есть элемент победы над страхом, хотя это может быть и ложная победа. Снова и снова кажущиеся разумными люди источают презрение, чтобы защитить себя от того, чего они не могут понять, подобно тому, как животные защищают свою территорию, источая неприятные запахи. Обретенная свобода то и дело утрачивается. Или же взгляды людей становятся настолько широкими, что они уже не знают, куда идут.

Вот что мы ищем в современности: куда идти дальше. Уже достаточно написано книг, восхваляющих умерших или поздравляющих живых с тем, что они знают больше, чем их предки, или рассказывающих им, почему они такие, какие есть. Теперь камни истории нужно использовать повторно для строительства дорог, ведущих туда, куда хочет человек. Это означает отказ от иллюзии, что людей можно понимать просто как представителей их цивилизации, нации или семьи.

Уже недостаточно иметь такие корни, которыми довольствовались прежде. Знать, кем были наши предки и чем они гордились, уже недостаточно для людей, считающих себя отличными от своих родителей, уникальными, с собственными мнениями, недовольных традициями, основанными на насилии. Людям, которые хотят быть свободными, нужно копать гораздо шире и глубже, чтобы понять свои личные эмоции и стремления. Корни не дают автоматически ни выбора друзей, ни партнера, ни работы, не помогают бороться с гневом, одиночеством и другими недостатками. Чтобы понять, в каком направлении человек хочет двигаться, ему необходимо приобрести воспоминания в новой форме, которые указывают в будущее и имеют прямое отношение к нынешним заботам.

Мнения людей о том, что они могут сделать в своей жизни, формировались под влиянием того, что они видели в окружающей природе. Представления о том, как возникла и функционирует Вселенная, ограничивали их воображение, когда они думали о том, сколько свободы есть у них лично. Хороший тому пример – их представления о корнях. В современной ботанике корни – это не просто укрепленные в земле каналы, через которые всасывается питание: они также производят гормоны. Если люди хотят сравнить себя с растениями на основании того, что известно о растениях сегодня, им не следует считать, что корни не дают ничего, кроме стабильности: они могли бы сказать, что корни создают и настроение. Все воспоминания о прошлом омываются ностальгией, гордыней, иллюзиями и страстями всех сортов, а часто и тонут в них. И правда, мало кто способен находить решения своих проблем в корнях. Прошлое больше не говорит ясным голосом; кажется, никто больше не согласен с тем, что звучит на уроках истории. Старомодные корни могли кормить человечество только до тех пор, пока другое мнение рассматривалось как сорняк, выкорчевывалось или вытравлялось. В мире, который считает, что каждый человек имеет право расцветать в определенных рамках по-своему, необходим новый взгляд.

До XVIII века то, как функционируют растения, было загадкой. Затем постепенно выяснилось, что именно листья, а не корни, ответственны за важнейший биофизический процесс в мире, снабжают растение большей частью пищи и энергии и позволяют ему лучше приспосабливаться, выживать в холодной и засушливой местности. Двести пятьдесят тысяч разнообразных видов листьев – альтернативный способ борьбы с сюрпризами окружающей среды. До сей поры фотосинтез (слово датируется 1893 годом) – единственный процесс, при котором живое вещество производится из неживых элементов. Только нынешнее поколение, глядя в электронные микроскопы (1965 г.), в состоянии наблюдать, как поры листьев открываются для дневного света каждое утро, каким бы мрачным ни был вчерашний день.

Сказать, что людям нужны корни, так же странно, как сказать, что им нужна листва. Но поколению, которое ценит адаптивность не меньше традиций, которое ищет энергию, творчество и открытость ума, должна нравиться идея впитывать свет солнца, с какой бы стороны оно ни светило. Воздух становится слаще, когда корни порождают листья, а те делают возможным существование других форм жизни. Применительно к людям это означает, что важно не только то, откуда они пришли, но и то, куда идут, насколько они любопытны, какое у них воображение и как они используют его днем и ночью.

Майя уже свободна в одном отношении: она свободна от иллюзии, что у нее нет иллюзий. Однако в своем желании быть посредником – с подобным стремлением мы еще не раз столкнемся в этой книге, поскольку оно свойственно многим моим персонажам, – не является ли она жертвой другой иллюзии, когда воображает, что можно установить более тесную связь между мириадами звезд, из которых состоит человечество и которые в настоящее время едва терпят друг друга? Чтобы преодолеть отчаяние из-за неспособности человечества когда-либо прийти к соглашению, требуются новые способы мышления и, в частности, новые образы. Начать можно с идей об одиночестве, к которым я сейчас и перехожу.

Глава 4. Как некоторые люди приобрели иммунитет к одиночеству

Налоговый инспектор знает, что пугает людей. А что пугает инспектора? Принадлежность к тому, что она называет «деспотичной ветвью власти, которую никто не ценит и не любит», не такая уж проблема. Она просто старается не рассказывать, чем занимается. В противном случае люди начинают просить ее помочь им с финансовыми вопросами, «особенно врачи, которые хотят как можно больше заработать и как можно меньше заплатить».

В начале своей карьеры Колетт была напугана. Ее родители были бедны, они не могли позволить себе дать ей высшее образование. Налоговая служба, не находя новобранцев из-за «плохой репутации», предлагала стипендии. Перспектива позволить заманить себя против собственной воли в эти мрачные коридоры пугала почти так же сильно, как попасть в женский монастырь. «Я поняла, что произошло. Я оказалась заперта в клетке. Это был худший период в моей жизни. Я поняла, что передо мной закрываются большие перспективы». Колетт страстно желала путешествовать и изучать языки, теперь же ей пришлось отбросить все мечты о приключениях. Сегодня она говорит, что предпочла бы заниматься совершенно другой работой. Каким был бы ее идеал, если бы она была свободна в своем выборе? Она делает долгую паузу. Потом говорит, что никогда не думала об этом. После почти двадцати лет сбора налогов она абсолютный реалист. Страх жить в мире цифр исчез.

Вместо этого все мечты превратились в растение, которое нужно аккуратно подстригать, чтобы оно не разрослось: честолюбивые люди, настаивает она, никогда не бывают удовлетворены. Ее воспитывали нечестолюбивой. Ее дед, масон, осуществил свои планы, просто выжив благодаря эмиграции с Сицилии во Францию. Ее отец считал, что ему достаточно мелкой государственной службы, жены и детей. Когда Колетт осмелилась стать финансово независимой женщиной, ее бунт показал, что она гораздо честолюбивее, чем ее родители считали разумным. Они и не предполагали, что девушкам нужна свобода. Очень часто, задаваясь вопросом, могла бы она добиться большего, она говорит себе: «Ты никто». Но затем отвечает: «Чтобы быть кем-то, нужно начинать очень рано. Дочь бедных родителей не может позволить себе выбиться в люди».

Быть налоговым инспектором уже не страшно, потому что она научилась находить в коридорах интересные уголки. Степень магистра юриспруденции и диплом по трудовому праву открыли и двери, и окна. Шесть лет она была самым грозным из всех налоговиков, следователем-инспектором, выискивающим блох в счетах налогоплательщиков. Но этот опыт был тошнотворным. Каким бы увлекательным ни было расследование, ей было жаль своих жертв. Невыносимым было «порой жестокое» противостояние с частными налоговыми консультантами, следившими за отчетностью малого бизнеса, где она неоднократно замечала нечестность по отношению и к государству, и к своим клиентам. Несчастные бизнесмены оказывались в фокусе внимания налоговых органов из-за того, что доверялись мошенникам. Ей надоели жадность, обман и паника попавшихся в ловушку, и она все больше гордилась тем, что служит обществу. Деньги не были для нее главным. Меньше всего ей хотелось поддаться заманчивым предложениям заняться частной практикой.

Еще один страх возник, когда она расследовала дело крупной кондитерской во втором округе Парижа. Хозяин был очень болен. В его счетах было много ошибок. Она подошла к своему начальнику и сказала: «Мы должны прекратить проверку, иначе мы его убьем. Он все равно умрет через несколько месяцев. Давайте приостановим расследование». Ее начальник обратился за инструкциями к своему начальству, которое, будучи далеким от жизни простых людей, не прониклось состраданием. Кондитеру было направлено требование о выплате налогов на огромную сумму. Оно вернулось с пометкой «умер». И Колетт ушла с должности следователя по налоговым махинациям.

Она никогда не боялась ошибиться в своих приоритетах, например, между общественной и личной жизнью. Ее следующее назначение дало ей более сильное ощущение того, что она приносит пользу стране: она помогала местным советам управлять их финансовыми делами, погружалась в жизнь города, объясняла сотрудникам мэрии, как платить за необходимые им услуги. Но хотя это было интересно и полезно, она отказалась от должности, когда ее мужа повысили и перевели в другой город.

Новые неизведанные коридоры всегда найдутся. Колетт окончила курсы информатики и стала специалистом по устранению неполадок ПО в налоговых органах. Чиновники, сбитые с толку сложностью своей системы, обращаются к ней, и по телефону она и десять ее помощников решают проблему, как авиадиспетчеры, сажающие самолет в тумане. Эта работа очень престижна: двухнедельные командировки в Париж, множество курсов повышения квалификации, и во всей стране сейчас всего шесть таких специалистов. «Я в привилегированном положении, – таков ее вывод о своей карьере. – Мне удается делать что-то особенное. Я всегда оказываюсь в нужном месте и получаю интересные задачи». Однако она не стремится подняться выше. На более высоких позициях в ее сфере работают почти исключительно мужчины.

Это беспокоит ее только теоретически. Она не боится неудовлетворенности в работе. «Как только человек осознает, что он не гений, он должен организоваться. Я никогда не пыталась стать министром, просто чтобы причинить как можно меньше вреда». Большое преимущество ее работы в том, что она может полностью посвятить себя семье, когда возвращается домой. «У меня было больше общения с дочерью, чем с матерью, которая не работала вообще. Важно не то, сколько времени вы уделяете своим детям, а внимание». Почти половину своего дохода она всегда тратила на домработницу. Она не извиняется за то, что всегда работала. Финансовая независимость необходима женщине, и она уверена, что ее дети ничего от этого не потеряли. «Я помогаю им с уроками, играю с ними, отвечаю на их вопросы, обсуждаю что-то, уделяю им столько времени, сколько им нужно». Она гордится своими успехами. Старший мальчик «очень умный, добрый, забавный» и собирается дорасти до самых высоких постов в стране, нацелился на лучшие вузы. Дочь «энергичная, общительная, она не будет покорной женой, хочет выйти в люди и считает, что ее ничто не может остановить».

Перед нами классический случай подъема по социальной лестнице за три поколения. Но это не произошло легко и само собой. Колетт утверждает, что семья – институт, который требует «постоянных усилий». Важно не задирать планку слишком высоко. Пары разводятся, потому что «слишком многого ждут друг от друга, отказываются идти на уступки, не могут терпеливо ждать лучших времен». Она называет себя «средиземноморкой», потому что ее мать корсиканка. И даже это не гарантирует близких отношений в семье. Когда ее муж познакомился с ее родственниками, он подумал, что они постоянно ссорятся: «Впечатление было неверным. Теперь он понял это, потому что в традиционной средиземноморской семье мужчине отводится ведущая роль». Колетт изо всех сил старается угодить мужу, который нацелен на карьеру в гораздо большей степени, чем она, и очень увлечен своей работой администратора больницы. Она приняла осознанное решение пожертвовать своей карьерой ради него. Ему нужно добиться успеха в жизни, говорит она. «Все уязвимы, но мужчины больше нуждаются в том, чтобы им говорили, что ими восхищаются, что они важны, им нужны комплименты каждый день». Разве к ней это не относится? «Нет. Я знаю, кто я. Мне нужно внимание. В ответ я уделяю внимание другим». Дальнейшее восхождение по карьерной лестнице может повредить семье.

Когда ее муж приходит домой и рассказывает обо всем, чем он занимался, кто что кому сказал, она снисходительна: у него нет коллег, которым он мог бы доверять; его нужно слушать; она дает ему выговориться, пока он не облегчит душу до конца. Только после этого он спрашивает о детях и о ней. Она многое терпит, потому что он отличный отец и муж, дома с ним всегда комфортно. «Я более избирательна в том, что рассказывать о своей работе. Каждый день нужно что-то делать, интересоваться проблемами мужа, участвовать в его профессиональной жизни, узнавать, что он думает. Надо прилагать усилия, дарить ласку, быть любезными с окружающими, если не хочешь их потерять. Иначе это как стоять на краю обрыва».

Колетт не боится и своего профсоюза. Когда он организовал забастовку, она к ней не присоединилась. Они хотят повышения зарплаты для всех, но она против того, чтобы чиновники получали одинаковую зарплату независимо от того, хорошо или не очень они работают. «Это плохой способ завоевать уважение публики». Она готова бороться за ее подчиненных, чьи зарплаты смехотворно низки, но не желает, чтобы своими полномочиями злоупотребляли чиновники, которых нельзя уволить, пока они «не ограбят кассу или не убьют своего начальника». Забастовка с целью повышения зарплаты для себя кажется неправильной, пока существует столько неравенства.

Нет, единственное, чего по-настоящему боится налоговый инспектор, так это одиночества. «Одиночество – худшее из страданий. Я не могу жить одна. Если муж и дети в отъезде и я дома одна, я теряю ориентацию. Я не могу воспользоваться возможностью сходить куда-то самой. Одиночество очень пугает меня. Я никогда не страдала от этого, но всегда думала о нем. У меня две сестры. Я вышла замуж очень рано, вокруг меня всегда были люди. Худшее из наказаний – остаться одной». Это убеждение – основа ее жизни. Неслучайно она живет в центре города, так что ее друзья и друзья ее детей могут заглянуть в любое время и она никогда не бывает одна.

Достижения Колетт тем более примечательны, что практически никому из ее подруг не удалось наладить такую стабильную семейную жизнь, как у нее. Одну бросил муж. Вторая родила ребенка от иностранца, проживающего в другой стране. Третья преуспела в своей работе, но ее мучило одиночество, и она уговорила мужчину жениться на ней и завести ребенка, а затем вызвала полицию, чтобы выгнать его, потому что он стал поднимать на нее руку: «Ее жизнь разрушил страх одиночества».

Страх одиночества подобен якорю и цепи, сдерживающим честолюбие. Это такое же препятствие на пути к полноценной жизни, как преследование, дискриминация и бедность. Пока цепь не разорвется, свобода для многих останется кошмаром.

История одиночества – это не просто история тирании, и она показывает, что одиночество не неизбежность. Боится ли человек быть физически одиноким – когда некому подать руку помощи, не слышен ничей голос, кроме ветра, – или быть социально одиноким, незаметным в толпе, игнорируемым, нелюбимым, – или быть духовно одиноким, нормально разговаривая, но чувствуя, что его никто не понимает, – иллюстрацией трудностей, вызванных одиночеством, может стать один миф.

История, которую нам обычно рассказывают, такова: вначале все жили дружно в одной семье или племени, люди даже не знали, что такое одиночество, никогда не мыслили себя отдельными личностями. Потом вдруг недавно общность рассыпалась. Теперь мир охватила эпидемия одиночества, идущего рука об руку с процветанием, и чем вы успешнее, тем выше вероятность того, что вы будете страдать от него; и деньги вам не помогут.

Феминистки были последней группой, которой мешало одиночество. Мысль Симоны де Бовуар о том, что работа – лучшая защита, чем семья, оказалась ошибочной. Даже она, утверждавшая, что «самодостаточна», обнаружила, что ей нужен кто-то, кто помог бы ей «наслаждаться самой собой». Даже она «влюбилась и потеряла голову»; даже она чувствовала себя одинокой, когда Сартр в последние годы своей жизни впал в безумие. Все движения за свободу прекращаются у стены одиночества.

Четверть американцев (26 процентов) считают себя хронически одинокими. Среди французов тот же процент говорит, что и они часто чувствуют себя одинокими, а 54 процента жителей Франции – что когда-то страдали от одиночества. Французы делают особенный акцент на этом вопросе. Но больше всего тяготит их не жизнь в одиночестве, ибо среди тех, кто живет один, примерно поровну тех, кому это нравится, и тех, кто это ненавидит. Среди женатых процент одиноких людей почти так же высок, как и среди неженатых. Из тех, кто считает себя одиноким, 59 процентов– женщины, 41 процент – мужчины. Но здесь невозможно доверять данным из-за скрытности людей: в Британии всего 14 процентов взрослых признаются в том, что испытывают одиночество хотя бы раз в месяц. Самые одинокие, по-видимому, те, кто чаще всего переезжает; те, у кого больше всего друзей, жаждут иметь еще больше. Врачи считают, что одинокие болеют в два раза чаще.

Но то, что одиночество – современный недуг, неправда. В одном из древнейших индуистских мифов говорится, что мир был создан потому, что Первичному существу было одиноко. Даже когда все человечество было религиозным, некоторые страдали от одиночества, о чем свидетельствует пророк Иов в IV веке до н. э. в одном из самых пронзительных стихотворений об этом:

«Мои родные потерпели неудачу, мои друзья забыли меня. Живущие в доме моем и служанки мои считают меня иноземцем: в их глазах я чужак… Чуждо дыхание мое жене моей, хотя ради детей я смирял свое тело. Да, маленькие дети презирали меня; я возражал, и они говорили против меня. Все мои близкие друзья возненавидели меня, и те, кого я любил, ополчились против меня».

Однако от одиночества есть средство, как и от оспы. История показывает, что некоторые люди выработали более или менее устойчивый иммунитет к нему четырьмя способами. Общее у этих методов то, что они следовали принципу, по которому работает вакцинация, употребляя само одиночество в равномерных дозах, чтобы не быть уничтоженным им.

Первопроходцами были отшельники – мужчины и женщины, которые чувствовали себя в этом мире не в своей тарелке, кому не нравились его алчность, жестокость и компромиссы или кто считал, что их неправильно понимают. Как сказал один из них, Наркисс, епископ Иерусалимский, в 212 году: «Устав от клеветы мира, он удалился в пустыню». Вместо того чтобы чувствовать себя изгоями в обществе, они покинули его и стали профессиональными чужаками, намеренно стремясь быть «чужими» или «изгнанниками» и придав этому состоянию флер благородства. Наградой для них был внутренний покой. Одни подвергали себя мучительным истязаниям, доводя себя почти до голодной смерти, связывая себя тяжелыми цепями или живя в могилах, чтобы достичь духовного просветления. Другие сходили с ума. Но славу обретали те, кто одержал победу и обрел чувство, будто открыл новую значимую реальность. Они излучали внутренний покой, который производил огромное впечатление: поклонники стекались отовсюду, чтобы получить их благословение.

Этот способ испробовала почти каждая цивилизация. Скорее всего, изобретенный индусами, он распространился на восток под влиянием Будды – принца, ставшего отшельником, – и на запад через Ближний Восток в Европу, привлекая перфекционистов. Среди первых христиан героем стал святой Антоний – неграмотный египтянин, который в возрасте тридцати пяти лет удалился и стал жить один в пустыне. Двадцать лет он сражался с «бесами», великим бичом тех дней, – так в древности называли тревоги, сомнения, страхи и чувство вины. Он побеждал демонов и прославился благодаря своей записанной биографии. Многие последовали его примеру в стремлении избавиться от собственных демонов. Одиночество казалось лекарством.

Быть отшельником не обязательно означало быть совершенно одиноким. Симеон Столпник (390–459) в Сирии восседал на вершине высокой колонны, спасаясь от толпы, желавшей избавиться от своих бед без тех жертв, что приносил он, а просто слушая его молитвы. Конечно, были отшельники, не желавшие иметь ничего общего с человечеством, но многие из них возвращались в мир, обнаружив, что, сбежав от него, они ощутили ответственность за него, желание помочь. Самый известный западный отшельник современности Томас Мертон из Кентукки сказал: «Одиночество – это не разлука». Он был монахом-траппистом, давшим обет молчания, и настаивал на том, что «открыт для всего мира», передавая свое видение истинных ценностей через популярные книги. Средневековые ирландские отшельники ввели другую модель: они брали на себя двойное бремя, отправляясь в изгнание за границу и живя среди язычников.

Последствия отшельничества и одиночной каторги нередко были одинаковы. Часть отшельников стала неспособна выносить общество людей, как, например, Пахомий (290–346), который после семилетнего поста гневно реагировал на малейшее несогласие с ним. А вот другие возвращались, как Достоевский, который перенес сначала одиночное заключение, а затем каторгу, где ни разу не остался один, будучи эмоционально изолированным среди уголовников: он попал туда в состоянии отчаяния из-за судеб человечества, на грани нервного срыва, а вышел ликуя, с верой в доброту мира.

Чистое отшельничество со временем стало слишком странным, но он (и она, поскольку среди первых христиан было немало женщин-отшельников) производил на обычных людей достаточное впечатление, чтобы те время от времени тоже пробовали уходить от мира. Мартин Турский (316–377) популяризировал эту идею во Франции, чередуя свою обычную жизнь с уединением. Насколько ценными могут быть короткие периоды бегства, показала аргентинка Мария Антония де Сан-Хосе де ла Пас (1730–1789), за всю жизнь организовавшая их для более чем 100 тысяч человек. В Бирме мальчики, окончившие школу, проводят несколько месяцев в буддийском монастыре, чтобы подготовиться к взрослой жизни. Американские индейцы доколумбовых времен отправляли своих детей на некоторое время пожить в одиночестве и поститься, чтобы установить контакт с духом, который будет вести их по жизни, после чего они считались хранителями священной силы. Канадские атапаски проделывали это в пять лет, алгонкины – в двенадцать.

Это бегство от общества часто выворачивало первоначальную индуистскую идею, превращая ее в подготовку к жизни, а не к смерти. По мере увеличения продолжительности жизни все больше и больше пожилых людей предпочитали жить в одиночестве, но рядом со своими родственниками. Индусы первыми придумали что-то подобное, но для бедного общества, где не было ни пенсий, ни медицинского обслуживания. Изоляция была направлена на то, чтобы дать старикам возможность одержать духовную победу над бедностью и болезнями. В идеале индусы делят свое время на земле на четыре этапа, два из них – социальные (учеба, затем создание семьи) и два – уход от социума: когда они седеют и видят рождение детей своих детей, они должны стать отшельниками в лесу или в сарае в глубине сада и учиться забывать о материальных вещах, налагая на себя все новые и новые ограничения, живя под открытым небом в сезон дождей, нося мокрую одежду зимой, пока, на заключительном этапе, сумев разорвать все земные узы, они не становятся бездомными скитальцами, владеющими лишь чашей для подаяний и лохмотьями, что на них. Современная западная культура побуждает людей смешивать эти четыре стадии, соблазняя их возможностью чередовать независимость и ответственность.

Вторая форма иммунизации против одиночества заключалась не в уходе из общества, не в поисках Бога, а в обращении внутрь себя с целью усилить свое сопротивление через самоанализ, понимание себя, подчеркивание своей уникальности, хотя поначалу в результате этого одиночество может только усилиться.

Средиземноморская семейная традиция состоит в единении, но она же породила исследователей, ищущих независимый, индивидуальный стиль жизни. Это требовало мужества. Знаменитости итальянского Ренессанса начинали с уверенности в себе, полученной благодаря мастерству в своем деле. До этого художники с готовностью выполняли то, что им говорили, и следовали традициям. Мысль о том, чтобы отличаться от других, пугала их так же, как и всех остальных. Люди закрывали глаза на собственную оригинальность, всегда подражая кому-то, руководствуясь устоявшимися эталонами совершенства, веря, что послушание принесет благосклонность как божественную, так и человеческую.

Со временем некоторые художники перестали довольствоваться тем, что делают. Однако выражение собственных идей было настолько смелым приключением, что им требовалась поддержка в виде постоянных похвал. Художники эпохи Возрождения фанатично соревновались друг с другом, отчаянно жаждали первого приза, пристрастились к аплодисментам, как к алкоголю, – раз они не делали того, чего от них ожидали, не могло быть уверенности, что они поступают правильно. Они были охвачены какой-то ненасытной жаждой, не имевшей четкого объекта, неуемностью, которой они сами не могли понять.

То, насколько люди отличаются друг от друга, показал врач Джироламо Кардано (1501–1576), который написал автобиографию, чтобы продемонстрировать это на собственном примере, и большие научные труды, где применял эту идею к природе в целом. Изучая себя как собственного пациента, он исследовал все свои особенности, физические и душевные, в мельчайших подробностях. Он фиксировал все свои болезни, обострения геморроя, точное количество мочи, которое он выделял каждый день, свои проблемы с гениталиями, «так как с двадцати одного до тридцати одного года я не мог ложиться с женщинами». «У меня четырнадцать здоровых зубов и один шатается». Он подробно описывал ощущения при каждом приеме пищи, «мою манеру ходьбы и мышления: поскольку я думаю, когда иду, моя походка неровна; то, как я хожу, зависит от того, как я себя чувствую». Он описал странную форму своих ступней, «так что я едва могу найти подходящую обувь». Он постарался включить в свою книгу главу о том, в чем «я потерпел неудачу». Он считал, что в жизни значение имеют даже мельчайшие детали и что их следует «разложить на бесконечно мелкие составляющие». «Интуиция… интуитивная вспышка непосредственного знания, безусловно, наиболее совершенной способности, какую только может развить человек» придавала значение всем этим деталям; другими словами, он не мог объяснить, как их осмысливает. Но он старался смотреть на людей беспристрастно, как на животных. О последних он говорил, что они созданы не для служения человеку, а сами для себя. Объемные книги, снискавшие ему репутацию, назывались «О многообразии вещей» и «О тонкости сущностей». Он заключил, что вместо того, чтобы призывать людей подчиняться, «счастье состоит в том, чтобы быть тем, кем можете, когда вы не можете быть тем, кем хотели бы. Это было первое заявление о трудностях, с которыми люди сталкиваются, надевая маску конформистов. Новые люди эпохи Возрождения были лишь новичками в искусстве быть одинокими. Несмотря на это, они хотели быть разными и вызывать восхищение. Однако если вы исключительны, вам приходится иначе относиться к другим.

Осознание того, что он был одинок и не мог вписаться в общество обычных людей, иногда вызывало беспокойство, что он непоследовательный человек. Франческо Петрарка (1304–1374), удостоенный многих наград римский поэт, был несчастлив, хотя и достиг вершин. Он укрылся в Провансе, где написал труд «Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру». Там он жаловался на то, что стал жертвой «ужасной душевной чумы, меланхолии», и худшее в ней было то, что он «питался своими слезами и страданиями с болезненным пристрастием». Иными словами, он ненавидел отдельные черты в себе, но не хотел отказываться от них: «Я вижу лучшее направление, но цепляюсь за худшее». С тех пор представление о себе как о двойственной натуре – отправная точка для творчества; так становятся возможны новые отношения с окружающими, не требующие жертвовать собственной целостностью. Но Петрарка этого не осознавал: он все спрашивал себя, как он может «быть самим собой». Избегайте следовать примеру масс, отвечал он себе, уйдите от мира, который заставляет вас «фальшивить». Но жажда славы тоже была не чужда ему: он не хотел отрезать себя от мира. Он уехал за границу, купил уединенный загородный дом в Воклюзе, но это не было бегством. В ссылке он превратился в профессионального изгнанника, беспокойного, оставшегося наедине со своей славой.

Бенвенуто Челлини (1500–1571) пытался избежать этих ловушек. Став всемирно известным ювелиром и скульптором, он считал, что нашел способ преодолеть неуверенность в себе. Он советовал всем писать свою автобиографию не для того, чтобы понять себя, а, проще говоря, для утверждения своей индивидуальности. Он заходил настолько далеко, что убивал тех, кто, по его мнению, препятствовали расцвету его гения, и хвастался искусно выкованными кинжалами, которыми он пользовался. Он беседовал с Богом, и тот сказал ему: «Пусть тобой владеют страхи». Добившись прощения у папы за «все убийства, которые я совершил или когда-либо должен был совершить на службе Апостольской церкви», то есть за самого себя, он был убежден, что должен оставаться таким, каким его создала природа: «Человек должен делать то, что должен». Челлини путал индивидуальность с эгоизмом и манией величия, настаивая, что его таланты дают ему право быть самому для себя законом, и боролся с одиночеством тем, что не обращал внимания на других людей, а это было не лучшим решением.

Идея независимости как проявления индивидуальности происходит не только из Италии. В большинстве стран были исключительные личности, размышлявшие об одиночестве. Например, немцы, соблазнившись одиночеством, распространили его привлекательность и на художников. Романтики утверждали, что каждый человек уникальным образом сочетает в себе человеческие качества и нужно стремиться к выражению своей уникальности в образе жизни, подобно тому, как художник выражает себя в творчестве. Сопереживать другому было недостаточно. «Истинно духовный человек испытывает нечто более высокое, чем сопереживание»: он чувствует индивидуальность других людей и считает ее священной не потому, что ее обладатель важен или могущественен, а потому, что она есть индивидуальность. Такие взгляды расширили мечты представителей Возрождения, возникло требование, чтобы человек нравился тем, что он другой. Цитата выше – это слова Августа фон Шлегеля[6] (1767–1845), претворившего эту идею в жизнь переводами и Шекспира, и «Бхагавад-гиты».

На бескрайних просторах Америки одиночество с самого начала стало врагом, которого нужно было победить. Нигде война с ним не велась так решительно, и все же американцам хватило проницательности, чтобы не отвергать его полностью. Ковбой, скакавший в закат в одиночестве, никогда не ставил перед собой цель преодолеть его: он не был членом команды и стоически переносил неудобства, связанные с самостоятельностью. Иногда он направлял свою грусть в музыку, иногда – в спорт, иногда – в укрощение лошадей, иногда представлял себе, что он может таким же образом укрощать женщин. Но, хотя его бичом были дикость и непредсказуемость, одержав над ними победу, он тотчас же снова потерял покой. Ни одна страна не относилась к одиночеству серьезнее, чем Америка, никто не создал столько специализированных организаций для борьбы с ним, но в то же время нигде не получили такого распространения исследования внутреннего мира человека.

«Быть несчастным – значит быть одиноким, несчастье происходит от одиночества». Сказав так, епископ Жак-Бенинь Босуэ (1627–1704) выразил общепринятое мнение, особенно в такой стране, как Франция, жители которой превратили искусство беседы в одно из своих главных увлечений. Но даже французы иногда уставали от излишней болтовни, необходимости все время придумывать остроумные эпиграммы и быть вежливыми с теми, кто им не нравится. Бегство от светской жизни на какой-то период года, отъезд на месяц в деревню стали национальной традицией, необходимой для восстановления аппетита к обществу. Но была одна загвоздка – скука.

«Одиночество – мой самый большой страх, – писал Жан-Жак Руссо, – я боюсь скуки, если останусь наедине с самим собой». Когда скука стала одной из величайших движущих сил в мире, она поборола одиночество. Есть предел тому, как далеко вы можете зайти в самопознании.

Третий способ вынести одиночество – инъекция абсурда. Британские чудаки сочетали одиночество с юмором и черпали мужество в этой смеси. К сожалению, эксцентриков, как правило, в учебниках истории не упоминают, ведь там царит извращенное представление о том, что такое серьезность. Чудаки – это столпы, не боящиеся одиночества. Джон Стюарт Милль[7] утверждал, что, поскольку человечество несовершенно, разные характеры должны иметь простор для экспериментов в искусстве жить. Он сожалел не столько о том, что люди «выбирают привычное, а не то, что соответствует их наклонностям», а о том, что «им даже не приходит в голову иметь какие-то интересы, кроме общепринятых».

Первую победу чудаков следовало считать скорее забавной, чем опасной. Она была связана с влиятельными аристократами, которые стали эксцентричными, потому что им не нужно было беспокоиться о том, что думают люди. Дипломат барон Бернерс XIV использовал эксцентричность, чтобы издеваться над теми, кого она пугала. Путешествуя на поезде, он освобождал себе целое купе следующим способом. Надев черную кипу и темные очки, он приглашал людей сесть с ним рядом. Если кто-то все же осмеливался, то вскоре он избавлялся от этого человека, вытащив большой градусник и начав измерять ему температуру каждые пять минут под аккомпанемент тяжелых вздохов. Пятый герцог Портлендский, маниакально желавший уединения, отказался допустить к себе в спальню даже своего врача, заставив его ставить диагноз из-за двери, расспрашивая и измеряя температуру с помощью камердинера. Но он мечтал о веселом мире и считал уединение подготовкой к чему-то иному, поэтому построил у себя бальный зал на 2000 гостей, лифт на двадцать человек, библиотеку с двенадцатью бильярдными столами, большинство из которых никогда не использовались. Над всем этим трудились 15 тысяч строителей. При этом он всегда маскировался, чтобы остаться неузнанным, – таково было его представление о свободе.

Джон Кристи, построивший себе оперный театр в Глайндборне, где требовался официальный вечерний костюм, часто носил старые теннисные туфли. Он обращался со своими клиентами как с гостями, но любил представлять их друг другу не теми именами и планировал построить столовую для собак-поводырей, но не успел. Чудачество для него было способом тасовать карты жизни. Отношение к животным как к равным было эксцентричным – это могло привести не только к перетасовке карт между видами, но и к переустройству всех иерархий.

Женщины были одними из самых смелых чудаков в истории, когда превратили одежду в театр, нарушив все мыслимые и немыслимые правила. Кутюрье Чарльз Уорт заслуживает, чтобы его помнили как человека, который пытался сделать эксцентричность универсальной. Мода, как он ее понимал, предполагала, что у каждой женщины должна быть своя особенная одежда, как ни у кого. Если бы ему это удалось, если бы мода не опустилась до подражания, возможно, одиночество не превращалось бы в страх так часто.

Окончательная форма иммунизации была достигнута после вывода о том, что мир – это не просто огромная пугающая пустыня, что в нем угадывается какой-то порядок и что индивидуум, каким бы ничтожным он ни был, содержит в себе отголоски этой связности. Люди, которые верят в какую-то сверхъестественную силу, смягчают свое одиночество тем, что, несмотря на все обрушивающиеся на них несчастья, в них есть какая-то крошечная божественная искра: так они получают иммунитет. Те, у кого есть такая вера, могут развить в себе чувство полезности и распознать нити щедрости между собой и другими людьми, рациональные и эмоциональные связи, которые означают, что они часть более широкого целого, даже если они неспособны расшифровать его загадки и жестокости полностью. Многое из того, что называют прогрессом, стало результатом того, что одинокие люди спасались от ощущения полного одиночества, даже когда их преследовали, считая, что они постигли истину – некий фрагмент гораздо более широкой истины, слишком большой, чтобы ее постичь. Но преодоление одиночества таким путем не избавляет от всех его форм, равно как одна прививка не защитит от всех болезней.

Размышление о собственных мыслях часто приводило к странным результатам: русский биолог Илья Мечников (1845–1916) считал, что употребление йогурта – это способ дожить до глубокой старости, и при этом дважды пытался покончить жизнь самоубийством. Тем не менее он заложил фундамент иммунологии как науки, посмотрев на одиночество под совершенно новым углом. Открытие принципа работы иммунной системы показало, что в каждом человеке неустанно нарастает сопротивление враждебной внешней среде, и каждый должен делать это как самостоятельно, так и совместно с другими. Организмы людей не идентичны, однако всем одинаково угрожают окружающие их микробы. Медицина не может защитить их, просто находя виновника каждой болезни и ведя с ней войну. Вместо завоевания акцент сместился на понимание совместимости и несовместимости организмов и гибкости границ между восприимчивостью и отторжением. Если жизнь рассматривать как поддержание организма иммунной системой, каждый индивидуум предстает как уникальное, своеобразное сочетание множества качеств, которые обнаруживаются у других, но очень редко встречаются в точно такой же комбинации у кого-то еще. Открытие аллергии подчеркнуло, насколько люди различаются по своей восприимчивости; открытие групп крови разделило людей по новым критериям, не совпадающим с национальностями, религией и расой; признание влияния стресса на здоровье показало, что реакции невозможно полностью предсказать; СПИД продемонстрировал, насколько серьезны последствия того, что иммунная система запуталась в попытках отличить самое себя от врага. Медицина больше не может относиться к человеку как к машине, неукоснительно подчиняющейся строгим правилам. Бог был переименован в Генератора разнообразия.

Сегодня ясно, что каждому нужны малые дозы инородных тел, что для выживания бок о бок с другими необходимо поглощать ничтожную их часть. Невозможно отрезать себя ото всех или навсегда уничтожить своих врагов. Любопытство по отношению к другим больше нельзя считать роскошью или поводом отвлечься: оно необходимо для выживания.

Ни один из этих четырех методов не гарантирует спасения от одиночества. Их эффект заключается не в устранении одиночества, а в уменьшении страха перед ним: только тогда можно относиться к другим с взаимным уважением.

По-китайски «одинокий» – ту. Это интересное совпадение. Слово «ту» иногда используют в китайском языке для обозначения слабости, когда речь идет о человеке, ведущем себя своенравно, вразрез со здравыми принципами, но его же используют и для восхваления даосского мудреца и его права действовать независимо, быть в одиночестве, потому что он знает, что делает: «Только тот, кто разбирается в людях и духах, способен действовать в одиночку».

Однако для ясных мыслей и для того, чтобы знать, куда идти, нужен стимул, который дают другие люди; спасти от разочарования может только знание предыдущего опыта человечества. Завоевав право быть одиноким, быть исключением из обобщений (которое порой еще опаснее для свободы, чем обобщения), освободившись от стереотипа, что люди обречены на страдание от одиночества, можно перевернуть его с ног на голову. Сделай так, и одиночество станет приключением. Как найти компаньонов для своих приключений – тема следующей главы и еще нескольких.

Глава 5. Как появились новые формы любви

Первая в мире детская революция разразилась во Франции в 1990 году. Простыми уличными демонстрациями около 100 тысяч подростков сумели заставить правительство выделить 4,5 миллиарда франков. Ни одно движение взрослых никогда не добивалось триумфа так быстро и безоговорочно. Школьные учителя протестовали на протяжении десятилетий, но тщетно. Медсестры, хоть и обладали властью над жизнью и смертью, не смогли добиться забастовками таких же результатов. Но дети не испытывали ни благодарности, ни эйфории.

Мандарин Мартинон считалась лидером лионских школьников. Журналисты были поражены тем, что хрупкая шестнадцатилетняя блондинка вызывала такой страх у чиновников, но со своей стороны она видела, что правительство боится ее и ее друзей. Политики, которые пытались польстить детям, приглашая их в министерства и даже в президентский дворец, выглядели жалко: их речи, по ее словам, были «очень хитрыми, создавали впечатление, что они все понимают, но нас не обмануть…» Каждый из детей по отдельности, возможно, поддался бы давлению; но вместе они отвергли эту риторику как демагогию. Политики не глупы, считает Мандарин, но они интриганы и стремятся действовать исподтишка. Среди них нет ни одного, кто «воплощал бы мои идеалы. Мне будет трудно голосовать, когда я получу право на это». Прежде всего дети были полны решимости не поддаваться на манипуляции политиков и даже своих старших товарищей в университетах, с которыми они старательно избегали объединяться. Они хотят, чтобы их мир оставался независимым, потому что альтернатива, предлагаемая взрослыми, уже не привлекает их.

Будучи провинциалкой, Мандарин с подозрением относится к Парижу, возмущаясь тем, что парижские дети считают, будто могут говорить от имени остальной Франции. Как жительница рабочего пригорода Виллербан, она возмущена претенциозностью богатой лионской буржуазии. Ни при каких обстоятельствах она не потерпит никаких группировок, которые пытаются навязать ее движению свои идеи. Она повторяет, что является представителем, а не лидером, принимающим решения; ее единственная цель – дать всем школам возможность самим решать, как вести дела.

Ибо эти дети по духу уже не дети. Их спины сгорблены, как у старых мудрецов, от памяти обо всех неудачах их родителей и предыдущих поколений. В них было вложено столько знаний, что они мало чем способны искренне восхищаться. Все предыдущие революции – так говорят учебники истории – заканчивались катастрофой. Восстания в Восточной Европе выявили трагические проблемы: «Мы слишком много знаем о мире. Мы утратили свою идеологию; мы знаем, что ее уже невозможно заставить работать в реальной жизни». Зарубежных примеров для подражания, подобных Китаю и России, уже нет. Мандарин бывала в Англии, но она показалась ей «слишком респектабельной»; в США «еще хуже».

У нее лично есть некоторые идеалы: равенство превыше всего, демократия тоже, следует сопротивляться угнетению со стороны государства, но сохранить его роль в культуре и телевидении. Она за демилитаризацию, но без отмены армии. Она хочет помочь бедным, выступает за инновации, но одновременно боится перемен и сомневается, хотят ли их другие. Она не пытается убедить или переубедить кого-то. В ее школе создаются комитеты для скромного обсуждения того, какие изменения внести в бюджет школы и какие права должна иметь каждая группа внутри нее; единственная цель – превратить школу из фабрики по подготовке к экзаменам в «место для жизни». Школа стала для детей вторым домом; они принимают ее, как принимают свой собственный дом; все, чего они хотят, это попытаться сделать ее максимально полезной.

Однако, когда Мандарин начинает делиться самыми сокровенными мыслями, выясняется, что она стала настолько отличаться от своих родителей-утопистов не только из-за общего разочарования. Она очень дружна со своим отцом, который в 1968 году был маоистом и готовит дома на всю семью. Когда она делала плакаты для своих демонстраций, он сказал ей: «Не так надо делать плакаты». В юности он рисовал настоящие шедевры, и они много смеялись, переделывая плакаты Мандарин. Но главное отличие состоит в том, что Мандарин не уверена в себе. «Я не творческий человек. Я не чувствую себя способной. Возможно, мне не хватает честолюбия». А почему? «Потому что риск при скромных запросах минимален». Она планирует работать в сфере коммуникаций, организовывать культурные мероприятия для муниципалитета или помогать в театре, но сама не будет ставить спектакли: «Это слишком большой стресс. Я тревожный человек. Особенный стресс я испытываю во время экзаменов, потому что каждый из них ощущается так, будто на суд зрителя представлено все мое существование». Ее беспокоит не конкуренция среди молодежи за лучшие рабочие места, а война внутри себя за то, чтобы доказать себе свою компетентность: «Возможно, я никогда не избавлюсь от стресса».

Не очень помогает тот факт, что девочки успешно учатся в школе, что девочек чаще, чем мальчиков, избирают представителями класса. Во время демонстраций она с восхищением наблюдала, как легко девочки брали на себя инициативу, даже когда мальчиков было большинство: «Мы пользовались своим обаянием». Мандарин начала демонстрации в Лионе вместе с другой девушкой: «Мы никогда не считали себя девочками». Женский вопрос никогда не возникает, никогда не обсуждается. Это все позади. Неравенство между полами – это проблема, но они займутся ею только тогда, когда начнут работать. Тогда они с этим разберутся. Между тем у них есть проблемы, отличные от тех, что мучили их родителей, одержимых острыми ощущениями от наркотиков.

Мандарин много говорит со своими друзьями о любви. Она встречалась с парнями с двенадцати лет, но любви так и не нашла, только дружбу. «Мы обсуждаем, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной. Мы пришли к выводу, что возможна, но это сложно, потому что физиологические желания усложняют отношения». Свободный секс больше не является чудодейственным решением. Секс уже даже не способ дружить, а проблема внутри дружбы. Они шокированы тем, как грубо мальчики говорят об этом, «но мы думаем, что они пытаются скрыть, насколько поддаются влиянию девочек, притвориться сильными, замаскировать свои эмоции». Не сумев прийти к единому выводу о том, как себя вести, девушки разделились на два лагеря. Одни часто меняют партнеров, чтобы не привязаться слишком сильно к кому-то одному. Но становится все более модным находить партнера еще в очень юном возрасте и хранить ему верность на протяжении всех школьных лет. Цель – безопасность. «Мы чувствуем себя сильнее, когда нас двое». Дети разведенных родителей либо пытаются создать стабильные отношения, либо отвергают саму идею пары.

Мандарин и ее друзья высоко ценят любовь, но не могут ее найти. «Мы видим ее в американских фильмах, но не видим дома. Мы переживаем ее только через визуальные образы». Дискуссии о СПИДе лишили секс ореола таинственности. Но Мандарин изо всех сил пытается сохранить романтическое представление о любви: это означает, что она сама для себя решает, что такое любовь. «Мы не хотим, чтобы любовь стала обыденной, банальной. Это должно быть что-то личное. Я не хочу раскрывать подробности своей личной жизни. Если нас заставят говорить о нашей частной жизни, это станет обязаловкой, и станет неинтересно».

Из этого видно, что любовь – одно из последних прибежищ, где человек может почувствовать, что способен достичь какой-то благородной цели и получить одобрение другого человека: одна из немногих форм успеха, способная выстоять против неуверенности в себе.

Любовь уже не та, что была прежде. Сегодня увеличилось число женщин двух типов, которые раньше были малочисленны: образованные и разведенные. Каждый раз, когда появляются люди нового типа, они придают страстям новое направление. Может показаться, что они продолжают верить в то, что любовь загадочна, и говорят о возможности влюбляться бесконтрольно, как будто любовь никогда не меняется. Однако в прошлом они часто разбирали, из каких элементов состоит любовь, и комбинировали их по своему усмотрению, искажая, добавляя, подавляя. Люди совсем не так беспомощны перед лицом страсти, как это представляется в легенде. Им удавалось вкладывать в нее новые смыслы снова и снова, так же неожиданно, как они превращали зерно в хлеб, пельмени и пирожные из слоеного теста.

Всем известно, что страстной любви придали новую форму немецкие поэты-романтики, а до них – рыцари и трубадуры Франции, которые трансформировали отголоски эмоций, отточенные арабскими завоевателями Испании. Но эти изменения указывают не одно направление. История любви – это не стремительное движение к большей свободе, а приливы и отливы, водовороты и длительные периоды затишья. У современных жителей Запада, пользующихся противозачаточными средствами, есть множество альтернатив. Удивительно, что теперь, когда любовь ценится выше, чем когда-либо, школы не преподают ее историю, ее битвы, взлеты и падения, ее методы в дипломатии, риторику, а также лицемерие ее экономики. Возможно, половое воспитание окажется первым этапом гораздо более длинной учебной программы.

Процесс перехода страстной любви в разные формы особенно наглядно представлен в сказках «Тысячи и одной ночи», окутанных лунным светом, ведь средневековые арабы когда-то были самыми искушенными любовниками в мире.

В Аравийской пустыне кочевники-бедуины, ведущие самый простой образ жизни, не нуждались в страстной любви. В VI веке в своих песнях они представляли ее как колдовство, проделки джиннов, эффект подобной любви считался сродни вину, вызовом обычаям; и они издевались над мужем, который слишком сильно любил свою жену. Такая позиция в тот или иной период преобладала в большинстве стран. Это нормально, потому что она основана на страхе, а страх – это нормально. Однако у бедуинов допускалась легкая фамильярность между полами, шутливые отношения были частью этикета, мужчины и женщины могли говорить друг другу практически все что угодно. Именно благодаря этой игривости возникла необычная идея, что два человека могут любить друг друга до такой степени, что отказываются от всех остальных. Иногда шутки между местной девушкой и заезжим иноземцем (традиция гостеприимства позволяла чужакам вольности, в которых бедуины отказывали самим себе) бросали вызов племенной лояльности. Юмор, служивший предохранительным клапаном обычаев, выходил из-под контроля, и возбуждение от нарушения правил, от риска, авантюрного привкуса неизведанного, от мысли, что ты идешь против мнения всего мира, предпочтения таинственного знакомому лицу стало заговором страсти. «Что между нами принесло любовь в долине Багид?» – спрашивается в одной бедуинской песне, и тут же дается ответ, что это были шутливые оскорбления, которыми обменивалась пара, реплики, постепенно разрушившие, казалось бы, непреложные истины. Иностранец мог выставить обычаи нелепыми. Влечение становилось взрывоопасным, когда его разжигало веселье. Ибн Хазм, самый известный арабский авторитет в области любви, сказал: «В любви первая часть – это шутки, а последняя – абсолютная серьезность».

Именно в Мекке и Медине в I веке мусульманской эры (начиная с 622 года н. э.) женщины привнесли в свои чувства еще один ингредиент, создавая новые настроения с помощью музыки. То, что это произошло в переходный период, когда люди теряли вкус к старым привычкам и были взволнованы предлагаемыми им новыми, не было случайностью. В богатых городах предавались удовольствиям и пиршествам, отчаянно желая забыть об окружающих опасностях. Певцы были «всемогущими», как современные поп-звезды. Богатые женщины расширяли свои традиционные свободы, навязывая условия женихам до замужества, отвергая любые предположения о том, что жена должна быть рабыней. Сакина, внучка Али, двоюродного брата Пророка, была одной из таких свободных духом дам, не носила чадру и не подчинялась своему мужу. Она организовала литературные и музыкальные салоны (арабское слово «меджлис» означало собрание знатных людей). Туда стекались богатые молодые люди, чтобы выпить запретного вина или менее порицаемых бродящих соков «набид» и послушать поэтов и певцов. Сакине удалось договориться о встрече с самым известным певцом того времени, Умаром ибн Али Рабиа, и она и ее друзья до рассвета в пустыне говорили о чувствах. Его песни были прежде всего о чувствах. «Держите женщин подальше от песен, потому что это призыв к прелюбодеянию», – гласит пословица. Умар отдавал свое сердце одновременно нескольким женщинам, никогда не вздыхая по тем, с кем расстался: «Ах, сколько у меня было подруг, от которых я ушел, ни разу не возненавидев их, всегда дорожа ими». Это была не совсем та страсть, которую желали вызвать эти женщины, и песни Умара полны их жалоб, их попытка сделать жизнь интереснее сделала ее печальнее. Но смелость неизменно приводит к неожиданным результатам. Именно это ее и определяет: готовность столкнуться с чем-то неожиданным.

Когда на религиозных праздниках одобрялась только музыка бубна, эти певцы Мекки и Медины привезли из Персии лютню, предшественницу гитары, и, несмотря на протесты, что это инструмент похоти, мужья, занятые собственными удовольствиями, не мешали дамам. Это сработало как заклинание. Певцами были «юноши необыкновенной красоты», с волосами до плеч. Часто это были освобожденные рабы, над которыми не довлели тиранические семейные узы. Возможно – незаконнорожденные дети знатных людей. У них всегда были проблемы с властями, но их регулярно спасали от наказания их поклонницы. Старые песни были о войне, а эти певцы пели только о любви, и женщины требовали текстов, в которых могли бы узнать свои собственные чувства. Исследования лояльности между отдельными людьми, помимо лояльности к племени и семье, опять проводились с иностранной помощью. Внедрение чужих мелодий защитило эту смелость, окутав ее тайной. Знаменитый певец Ибн Мухриз отправился в Персию изучать музыку и традиции утонченной любви, «сладострастного созерцания», сказок, где говорилось, что государь недостоин царствовать, если он не умеет любить. Затем он отправился в Сирию изучать греческую музыку и привез такие мелодии, каких никто никогда прежде не слышал. В городах с энтузиазмом восприняли новинку, при условии, что ее смешивали со старыми бедуинскими мелодиями вроде неровных ритмов верблюжьей песни. Иностранная музыка стала в обновлении страстной любви вторым ингредиентом после юмора, как это случалось много раз, как происходило с африканской и американской музыкой в наши дни. Арабскую любовь французским трубадурам передали не философы, а музыканты. Музыканты по обе стороны Пиренеев понимали друг друга, потому что настроение заразнее идеи. Слово «трубадур» может происходить от арабского тараб, что означает «музыка».

Исламское благочестие в итоге заставило женщин, посвятивших себя улучшению отношений между полами, замолчать. Тогда страсть обрела иную форму. В следующем столетии шумный город Басра пережил аналогичную эпоху «головокружительной неопределенности»: ценности попали в водоворот, «свободомыслие, моральная раскованность и склонность к легкомысленным удовольствиям вызывала эмоциональную экзальтацию», «у женщин наблюдались мистические переживания». Еретики другого типа теперь использовали любовь, чтобы побороть сомнения. Самый известный из них, Башар ибн Бурд, был злым молодым человеком, а в старости стал еще злее: он был одаренным поэтом персидского происхождения, и ему неуютно жилось среди арабов. Он чувствовал, что его не ценят, и действительно, в конце концов он умер в результате порки – наказания за то, что он раздражал халифа. Презирая мир и его порядки, признавая мораль и религию, отвергая власть, разрываясь между материализмом и поиском абсолютного искупления, он мстил себе безудержными пасквилями. Он не боялся стихами говорить соперникам, что он о них думает:

Ты сын похотливого животного,

Ты гнилой, грязный бродяга.

Вокруг него ересь подвергала сомнению почти все. Например, мутазилиты (слово означало «держаться на расстоянии») выступали против догматизма в пользу «позиции между двумя позициями», в пользу свободы воли, утверждая, что никто не может быть полностью прав или полностью неправ. Единственное, в чем они были уверены, – что страсть – это неизбежная физическая или космическая сила. Именно в этой атмосфере разочарования любовные страсти стали наивысшей ценностью. Башар воспевал не свою любовь к какой-то конкретной женщине, а стойкость в любви вообще, несмотря на все препятствия на ее пути. Этот бой нравился ему больше всего. Затем он высмеял собственную неискренность: «Я достаточно лгал, чтобы иметь право говорить правду». Страстная любовь превратилась во флаг бунта.

Аль-Аббас ибн аль-Ахнаф, другой известный поэт Басры, провозгласил: «Нет добра в тех, кто не чувствует страстности любви», как если бы влюбленные были тайным обществом самоистязателей. Он стал бешено популярен после эмиграции в Багдад, ко двору Гаруна аль-Рашида, где его стихи были положены на музыку. Калиф, страстно любящий рабынь, от которых теоретически мог требовать всего, чего ему заблагорассудится, чувствовал, что есть нечто не подвластное его могуществу. Аль-Аббас объяснял страсть как стремление к недостижимому. Партнер, на которого она направлена, не был ее настоящим объектом. Любовь была признаком внутренней слабости, всегда безнадежной. Аль-Аббас пел о несчастной, целомудренной, парадоксальной любви, заявляя, что он счастливее всего тогда, когда его любимая вне досягаемости. Любовь и секс разошлись: «Тот, кто любит безответной любовью и остается целомудренным, умирает мучеником». Идеализация женщин, конечно, не улучшила отношения к реальным женщинам; напротив, она символизировала разочарование в них.

Светским людям, любившим метафизические рассуждения о том, что такое любовь, и желавшим просто наслаждаться удовольствиями без боли, явно требовался более практичный подход для удовлетворения своих желаний. Они жаждали хеппи-энда, а не неудобств, порабощения или крайностей мятежной страсти. Их привязанность должна была быть совместима с лояльностью к сообществу, дававшему им статус. Им было удобно не вникать слишком глубоко в личность объекта своей любви. Такое отношение отражено в «Книге песен» Абул-Фараджа аль-Исфахани (ум. в 967 г.). Он был предшественником светской элиты, славился прекрасным чувством юмора, любил веселую компанию представителей любых национальностей, был вхож в высшее общество, постоянно путешествовал, всегда не один. Он показал, как можно избежать в любви театральности, пафоса, трагедии или беспокойства, когда женщины постоянно играют лишь второстепенную роль; как можно приручить любовь и сделать безвредной, чтобы потом хвалиться ею, как разновидностью ностальгии.

Но для светских людей, которых не привлекали такие легкие и поверхностные отношения, альтернативу предложил Ибн Хазм из Кордовы (994–1064). Его трактат о любви «Ожерелье голубки» стал кульминацией жизни, где все пошло не так. Он жалуется, что его ссылали, предавали, угнетали, грабили, доводили до отчаяния и он был «в ожидании дальнейших ударов судьбы». Мусульманская Испания, по его мнению, «саморазрушалась». Одним из его решений было новое отношение к любви. Он писал о любви не только для того, чтобы восхвалять ее: влюбившись за эти годы трижды, он проанализировал в книге свои интимные переживания, хотя и знал, что люди сочтут это неприличным для такого видного общественного деятеля, министра и ученого. Он ведь говорил, что любовь привносит обновление в жизнь, делает жадных людей щедрыми, хамов – милостивыми, глупых – мудрыми, волшебным образом превращая недостатки в достоинства, чтобы каждый мог надеяться, что его полюбят: не было на свете большей радости, чем взаимная любовь. Он превозносил половой акт как необходимую часть любви, «замыкающую цепочку и позволяющую потоку любви свободно течь в душу».

Но самым оригинальным в Ибн Хазме была его убежденность в том, что любовь важнее всего, потому что она может быть чем-то гораздо большим, чем просто успокоительным средством или личным утешением. Он хотел заново сделать любовь главным переживанием в жизни. Обычно, по его мнению, люди используют слова любви как маски, притворяясь теми, кем не являются, тогда как может быть и наоборот – она становится зеркалом, отражающим, кто они на самом деле. Целью его книги было помочь им узнать, что означают любовные признания и поступки. И он хотел, чтобы смысл был ясен, протестуя против традиции придавать таинственный смысл утверждениям, которые просты по своей сути. Хотя он сам был экспертом, экспертам он не доверял. Его панацеей было общение. Истину, говорил он, следует понимать максимально просто, игнорируя объяснения слишком искушенных ученых мужей. Люди ошибались, усложняя себе жизнь собственным умом. Хотя в приливе сентиментальности он называл любовь «самой восхитительной, самой желанной болезнью», он видел в ней способ самопознания или хотел, чтобы она была частью самоанализа. Он сказал, что его воспитывали женщины, и ему интересно, что они думают. Он влюблялся только в блондинок, поскольку его первой любовью была рабыня-блондинка и он так и не смог полностью забыть ее. Но он мог заинтересоваться другой только «после долгого знакомства и общения». Желание понять душу женщины означало открыть дверь, которую большинство мужчин предпочитали держать закрытой.

Он принадлежал к секте захиритов, которая пыталась упростить ислам для понимания. Главный поэт куртуазной любви в Багдаде Ибн Дауд (ум. в 909 г.), автор эротической антологии «Книга цветка», был сыном основателя этой секты – Дауда Исфаханского. Другой захирит, Ибн Араби (1165–1240), родившийся в Испании, один из самых влиятельных мусульманских мыслителей, говорил, что сам он находился под сильным влиянием нескольких замечательных женщин. В «Толкователе желаний» он раскрыл, к чему может привести понимание женщин, полученное через любовь.

И сердце мое принимает любое обличье –

То луг для газелей, то песня тоскливая птичья;

То келья монаха, то древних кочевий просторы;

То суры Корана, то свитки священные Торы.

Я верю в любовь. О великой любви караваны,

Иду я за Кайсом, иду я дорогой Гайляна.

Вы, Лубна и Лейла, для жаркого сердца примеры.

Любовь – моя сущность, и только любовь – моя вера[8].

Итак, вот пять совершенно разных видов страстной любви, возникших за сравнительно короткое время только в одной части мира. Сексуальное желание, эмоции, фантазии и все, что называется инстинктом, несомненно, можно объединить тысячей других способов. И когда любовь хотя бы на мгновение вознаграждается еще более неуловимым ощущением – уверенностью в себе, она становится не просто личной тайной, но и общественной силой.

Игривость, с которой все началось, ведет дальше простого смеха. Играть – значит давать себе временную свободу от долга и обязательств, добровольно идти на риск и волноваться оттого, что не знаешь исхода. «Притворство» – это осознанный восторг от альтернативных возможностей и признание того факта, что никакая победа не бывает окончательной. Случайно ли то, что глагол win («побеждать») происходит от индоевропейского корня wen, означающего «желать», а глагол lose («терять») – от корня los, означающего «освобождение»? Может ли игра в победу и поражение стать обучением свободе? Испанское слово «победить» (ganar) происходит от готского ganan («жаждать»), а perder («потерять») – от латинского perdere, что первоначально означало «отдавать полностью». Утонченный любовник, не желавший обладать своим идеалом и игравший в поддавки, обнаружил, что, хотя цель бизнеса и войн прозаична – завладеть чем-то, в любви важнее всего игра. Желание играть – одно из условий творчества. Любовь не только не отвлекает от творчества, но и является его ответвлением.

Во всех пяти историях где-то есть незнакомец, что неудивительно, ведь любовь всегда возникает к чему-то странному, уникальному, к тому, кто не похож ни на кого другого, но затем превращается из пугающего в знакомое. В прошлом влюбленные, вероятно, больше всего боялись одиночества, но теперь еще сильнее тревожит ограничение отношений статичными рамками. Жажда новых впечатлений, неизведанного, незнакомого сильнее, чем когда-либо. Так что для создания крепкой самодостаточной семьи уже мало объединить двух изгнанников. Творчество в более широком смысле – вот современное искушение. Увлечение чем-то странным, как и игра, – это шаг к творчеству.

На протяжении большей части истории любовь считали угрозой стабильности личности и общества, поскольку стабильность обычно ценили выше свободы. Еще в 1950-е годы всего четверть обрученных пар в Америке заявляли, что влюблены по уши, а во Франции менее трети всех женщин утверждали, что пережили большую любовь. Сорок лет спустя половина француженок жаловались, что мужчины в их жизни недостаточно романтичны, и хотели, чтобы они хотя бы чаще говорили: «Я люблю тебя». Они сходятся во мнении, что любовные увлечения в современной жизни сложнее, чем в прошлом, но золотой век так и не наступил. В отчаянии многие из них говорят, что относятся к животным и спорту с большей страстью, чем к людям. В России на заре гласности даже среди молодоженов в списке из 18 причин для вступления в брак любовь занимала лишь пятое место. А это значит, что страсть – искусство, которым людям еще предстоит овладеть, а любовь – это незавершенная революция.

На протяжении примерно десяти веков в Европе в основном находили отражение два направления арабской любовной концепции – идеализация женщин и слияние душ влюбленных, – ни одно из которых не может удовлетворить желаний тех, кто стремится понять своих партнеров такими, какие они есть, и продолжать существовать как более-менее самостоятельная личность. Когда-то идеализация казалась рыцарским ответом на непостоянство привязанности, а союз был романтическим решением проблемы одиночества. В обоих случаях любовь служила лекарством, потому что мир переживал ипохондрическую фазу истории, когда доминировало чувство греха, или вины, или стыда, и вечные жалобы на то, что люди неадекватны, неспособны достичь божественного совершенства. Любовь помогала им не хуже и не лучше, чем другие народные средства. После всех этих экспериментов со страстью на протяжении веков она остается такой же эфемерной, а одиночество продолжает расширять границы своей империи.

Мандарин Мартинон не ограничивается возвращением к «романтике» в поисках альтернативы представлениям своих родителей о любви. Социологи, опросившие образованных девушек вроде нее, не могут придумать другого слова, которое полнее выразило бы их стремление уйти от цинизма, стремление к чему-то большему, чем простое удовлетворение, сбалансированная жизнь, иногда приправленная пикантным эротическим соусом. Однако, когда эти девушки говорят: «Мы хотим сделать жизнь прекраснее» и когда они причисляют любовь к одному из искусств, их не интересует искусство репродукции: недостаточно воспроизводить прошлое, когда знаешь, насколько оно мрачно. Они хотели бы изобрести новое искусство любви, и существует множество прецедентов, показывающих, что это возможно.

Однако каждое изобретение требует новых ингредиентов или отказа хотя бы от части старых. Самое устаревшее убеждение, которое давно пора выбросить на свалку, состоит в том, что парам не на кого положиться, кроме самих себя. Это столь же необоснованно, как и убеждение, что современное общество обрекает человека на одиночество. Теперь, когда мальчики и девочки получают образование вместе и устанавливают в школе дружеские отношения, каких раньше не существовало между полами, любовь может принять другие формы. Какими они могут быть, станет ясно, когда мы продолжим исследовать страсти, одну за другой.

Глава 6. Почему кулинария достигла большего прогресса, чем секс

Что происходит с испанской девочкой, которую отправляют в школу французских монахинь, у которой дома есть мадемуазель для обучения хорошим манерам и которая ездит на каникулы во французские семьи, чтобы отточить язык? Она становится тем, кого невозможно не заметить на улице. Алисия Иварс всегда носит потрясающую одежду. Но она отвечает ее собственному особому стилю, а не последней парижской моде.

Как повлияло на ее жизнь то, что в молодости она впитала франко-германский философский жаргон и стала виталисткой, волюнтаристкой, гештальт-экзистенциалисткой, поклонницей Бергсона, Башляра, Фишера, Чивы, Кальво?[9] В итоге она стала всемирно известным специалистом по оливковому маслу. Всякое в жизни случается.

Под эффектной одеждой индивидуального покроя, за сочетанием застенчивости и эксгибиционизма Алисия пытается быть гейшей. Она очень умна и предпочитает культивировать чувственные удовольствия больше, чем все остальные стороны своей личности. Несмотря на долгие годы теоретической подготовки, она концентрируется на том, чтобы доставить удовольствие другим людям, избегая вопросов типа «Кто я?». Гейша – это, конечно, противоположность белой и пушистой девочки, ею восхищаются не за юную красоту, а за искусство более древнее, чем у древнейшей профессии, ближе к мастерству жрицы, выполняющей ритуалы, чтобы примирить мужчин с тем фактом, что они не могут полностью обладать тем, чего хотят.

Одно дело – то, чему учат учителя; то, что происходит в душе, – это другое. Застенчивость Алисии – следствие ее воспитания. Впервые мужчина вдруг признался ей в любви на двадцатом году ее жизни, а до того дня она даже не замечала его интереса. Она не только училась в женской школе, но и семья ее состояла, кроме отца, исключительно из женщин: три сестры, бабушка, две горничные, мать, больше влюбленная в природу, чем в мужчин. Мужчины не вошли в ее мир, которым она научилась наслаждаться без них. Этот первый в ее жизни мужчина написал: «Я пытался выразить свои чувства, а вы это не замечали», в ответ она тоже в него влюбилась, «из благодарности» за что-то новое, неизведанное. С тех пор она борется с застенчивостью, сознательно притворяясь экстравертом, и в процессе почти становится им. Жизнь стеснительного человека не так интересна, решила она, как жизнь того, кто дает волю любопытству, кто «наполовину дикий, наполовину воспитанный».

Не так уж важно, в кого ты влюблен, считает она. Это ошибка – хотеть, чтобы тебя любил человек, которого любишь ты. Нет, в распределении любви существует «космическая справедливость», которая сильнее наших личных любовных разочарований. Подаренная привязанность – всегда хорошая инвестиция. Пусть вы не получите ее в ответ от тех, кому ее предлагаете, но от кого-то вы ее получите, и чем больше вы отдадите, тем больше получите. Существует дефицит баланса привязанности, потому что люди не решаются на нее, не хотят любви от кого-то не того, поэтому ограничивают свои возможности и в результате формируют узкое представление о себе как о человеке какого-то определенного типа. В результате неожиданному кандидату становится труднее найти их и сделать удивительные открытия о них.

Именно поэтому Алисия старается иметь как можно более «гибкий» характер. Ее религия – «культ повседневной жизни». «Я считаю, что можно изменить свои предыдущие или предполагаемые роли, не говоря уже о маниях или разного рода психологических нагрузках и самоограничениях». Возможно, ее знание английского языка не идеально, но это отвечает ее принципам. Она предпочитает распределяться равномерно, говорить кое-как на четырех языках, чем быть безупречной и недосягаемой в одном. Можно избежать невроза, если вы перестанете одержимо анализировать то, что считаете своим характером: не обращайте внимания на свои недостатки, перестаньте стонать по поводу своих комплексов, не изливайте признаний о том, что вы можете и чего не можете, что вам нравится и чего вы желаете. Относитесь к каждой встрече с человеком как к самостоятельному событию. «Гейша всегда готова доставлять удовольствие, не задумываясь о собственных потребностях». Отложите в сторону личные устремления и ожидания от себя. Научитесь быть гейшей прежде всего для собственного тела: ухаживайте за ним, готовьте себе, когда вы одни, как будто балуете себя, заботьтесь о своем уме, питая его поэзией и музыкой. Избегайте чрезмерно жесткого представления о своих желаниях. Посмотрите на себя как на амебу, плывущую по жизни, делящуюся: не бойтесь потерять свою индивидуальность. Или посмотрите на себя как на пучок электрических лампочек: не проводите все электричество в одну лампочку, иначе она взорвется; пусть энергия свободно циркулирует по всем сторонам вашей личности. Чем свободнее, чем более открыта и безгранична ваша личность, тем лучше. Относитесь к своим эмоциям как к саду, который нужно содержать в порядке. Будьте щедры, и это будет стимулировать новые ресурсы внутри вас, новые идеи. Следуйте законам природы. Все в ваших руках.

С такими убеждениями зарабатывать на жизнь преподаванием было недостаточно, даже такому эксцентричному профессору. Алисия открыла ресторан. Сначала она готовила три дня в неделю и три дня читала лекции в университете. Затем она ушла из академической среды и вложила все силы в «Сад наслаждений». Этот ресторан был ее театром. Каждый день двери открывались и нужно было удивлять клиентов. «Я была так благодарна, что люди приходили нарядно одетыми, я всегда старалась надеть что-то новое». Ее изобретательность в одежде необыкновенна. Причудливые, сюрреалистичные штрихи говорили о том, что она всегда играет спектакль. Когда посетители требовали, чтобы она вышла из кухни, она всегда переодевалась перед выходом. Но это было нечто большее, чем просто играть два спектакля в день. Люди никогда не знают, чего хотят. Ей нравилось раскрывать им их желания, предлагать себя в качестве знатока фантазий, «кулинарного переводчика», трансформирующего смутные желания в удивительные блюда, с множеством символов. «Повар-гейша внимательна, временами молчалива, но порой загадочна, умеет вызвать экстаз, быть минималистичной, отдавать дань ритуалу, она эстет и предана людям». Организация причудливых вечеринок стала ее фирменным знаком. Она создавала необычную атмосферу, чтобы заставить людей «почувствовать себя по-другому»: например, эдвардианское великолепие в колониальном Египте, сады, освещенные факелами, фонтаны с купающимися красавицами, вина с экзотическими фруктами и цветовой подачей, арабская кухня. Она называла себя как какая-нибудь волшебница: Али+Сия.

Хоть она и не была в строгом смысле слова ни хиппи, ни феминисткой («разделяла эти взгляды, но без воинственности»), участие в большом количестве университетских и политических организаций позволяло ей иметь «очень близкое и продолжительное общение, да и секс тоже, со многими товарищами». Лишь в двадцать восемь лет она вышла замуж. Для этого нужно было убедить избранника – на это у нее ушло пять лет, – что она ему подходит, что ему следует отказаться от комфортного холостяцкого существования, хотя она «не соответствовала его представлению о жене». Он тоже не был девственником, «даже близко», но она сказала ему, что он увяз в грязи, и вытащила его оттуда. По ее словам, Пако – единственный мужчина в мире, которого она считает «на сто процентов приемлемым».

Это не помешало ей после десяти лет брака уйти от него. Невероятно привлекательный представитель богемы, театрал, прошедший боевое крещение во время событий мая 1968 года в Париже, стал обедать в ее ресторане. «Приходите ко мне на сиесту», – сказал он. Она стала навещать его. Они ездили за город и занимались там любовью. «Это был рай», страсть, какой она никогда не испытывала. Далее последовал «величайший конфликт в моей жизни». Алисия сказала Пако: «Я должна объясниться». Она влюбилась в другого, отказ от эмоций, которые дарил ей новый возлюбленный, был бы ударом для нее. В течение десяти месяцев она вкушала страсть. Затем она решила, что возлюбленный «не совсем приемлем». И вернулась к Пако. Пако, зрелый, вежливый, элегантный и образованный, эталон невозмутимости, несмотря на все свое хладнокровие, был уязвлен. Однако они воссоединились. «Пако ни разу больше не вспоминал эту тему». Ее брак оказался крепче; восхищение Пако не знает границ; «он никогда не злится».

Тем не менее Пако «знает только часть меня. Мы не пытаемся быть слишком близки, чтобы сохранить некую тайну… Если ты знаешь слишком много, становишься узником». Чтобы сохранить брак, нужно избегать копания в душах друг друга. Будьте очень осторожны и не говорите слишком прямо, чтобы не задеть. Если вам нужно излить душу, найдите кого-нибудь другого. Алисия нашла такого человека в лице «женоненавистника, неженатого, но не гомосексуала», эксперта по богословию и по совместительству друга ее мужа: он самый «духовный человек»; и Алисия ездит с ним за город на пикники. «Я могу поговорить с ним о чем угодно. Я вдохновляю его, а он меня. Он понимает все мои доводы в мельчайших деталях». Никакого секса здесь нет.

Секс – это отдельный вопрос, отдельный вид деятельности, «который не стоит разрушать избытком интимных чувств или откровений, потому что тогда ты становишься его рабом». Это не значит, что Алисия стремится избегать сексуальных ощущений. «Я никогда не боялась своих интимных переживаний. Я всегда наслаждалась ощущениями под воздействием определенных веществ, не впадая в панику при мысли о потере контакта со своим внутренним “я” или со своим телом. Я знаю, какая мелодия, какой ритм, какой запах, ласка или поглаживание дадут мне желаемое физиологическое ощущение». Секс можно сравнить с приготовлением пищи: оба занятия создают приятные «интимные ощущения» и позволяют одному человеку вызывать такие же чувства у другого.

Она выделяет прежде всего «чистый секс». В юности у нее было такое с «тантрическим мужчиной», с которым она вела «ультраэротическую переписку с обилием иллюстраций» и встречалась два или три раза в год для «воплощения всех наших фантазий»: она назвала это эмоциональной роскошью. Секс в сочетании с дружбой – это совсем другое дело, прекрасная комбинация, но секс редко приводит к дружбе, хотя она и не «отрицает, что он может быть стимулом». Но если спутать секс с любовью, может получиться либо конфликт, либо брак.

С годами частота и разнообразие сексуальной активности Алисии снизились. Друзья менее требовательны, стало меньше времени и места. Более молодые партнеры ей не по вкусу; те, кто ее возраста и старше, «сварливые собственники, тщеславные невротики, неспособные ни отдыхать, ни играть». Разнообразная сексуальный опыт – это «чудесно: он поддерживает любовь к жизни». Бывшие любовники остаются с ней навсегда, они «интегрированы в мою манеру любить»: она все еще любит их, хотя и не скучает по ним. Вспоминать прошлую любовь, видеть мысленным взором, как она возникает вновь, увлекательно, это почти как влюбиться заново.

Она считает, что нет никаких причин налагать ограничения на сексуальную активность: «Я еще не нащупала границ того, к чему предрасположена». Правда, групповой и однополый секс не привлекают ее. Есть и другие вещи, которые ее не привлекают: например, «бесхарактерные мужчины, требовательные или зависимые от меня», «вампиры» и «мужья, которые приходят домой и ждут, что жена подаст им тапочки и виски со льдом, – какой ужас».

Пако – идеальный мужчина, потому что никогда не был собственником, всегда уважителен, весел, забавен и прежде всего «не слишком лезет в душу». Его великое достоинство – устойчивая независимость. «Мы можем проводить свободное время вдвоем, а можем и отдельно, можем ходить куда-то вместе и по отдельности».

«С младенчества меня приучали ценить чувственные удовольствия, я проводила четыре месяца года в райском, диком месте (сегодня тот дом большой и красивый, но в окрестностях все пришло в упадок), кругом инжирные, миндальные и оливковые деревья, виноградники и помидоры, море и свобода; вся семья, друзья; долгие, долгие дни чувственных удовольствий». Если бы она оказалась на необитаемом острове, она бы взяла с собой нож, чтобы «вырезать слова на деревьях, убивать животных и пить кровь, есть мясо и строить хижину для уединенного любовного романа».

Все стремления Алисии – личные. Изменение мира ее не интересует. Помимо того, что она делает Пако счастливым, у нее нет каких-то конкретных целей, за исключением «желания достичь совершенства по-восточному», то есть развивать свои способности. К славе стоит стремиться, потому что она дает более широкий выбор интересных знакомств, но ни для чего больше. Деньги нужны для расширения ваших возможностей, но это опасно, потому что богатые, как правило, встречаются только с богатыми, которые беспокоятся о своих платьях из чистого шелка и занимаются одним и тем же. Но одного профессионального успеха недостаточно: слишком часто он сочетается с неудачами в личной жизни. Пять лет она управляла рестораном, «как сестра милосердия, как капитан корабля», и это дало ей чувство огромной гордости, однако этого недостаточно.

Недавно Пако заболел – к счастью, он уже полностью выздоровел, – и она задумалась: что бы она делала, если бы он умер? Конечно, не работала бы в офисе. Она бы взяла двух квартирантов и обслуживала бы их. Бедность ее не беспокоит: она не помешает ей предаваться размышлениям и радостям личной жизни. Одиночество тоже ее не пугает. Другая сторона ее яркой коммуникабельности – застенчивость и погруженность в собственный внутренний мир. Тот, кто больше всех смеется, часто несчастен; так же и тот, кто отрывается на вечеринках, часто самый одинокий. Алисия настаивает на том, что она одинокий человек. Глядя из окна на окрестности Мадрида, она видит природу, совершенно безразличную к человеку, и берет с нее пример: стремление быть равнодушной к собственным заботам, отстраниться от самой себя. Но одиночество не означает изоляцию. Только не для нее. Она прогуливается с друзьями, ходит в кино (туда она тоже берет с собой еду и ест на протяжении всего сеанса) и любит побыть одна. Общительность для нее как язык: чем больше вы практикуетесь, тем богаче общение. В юном возрасте она научилась стричься сама и с тех пор ни разу не была у парикмахера. Это признак ее независимости. Ее прически всегда экзотичны, как ни у кого.

Крафт-Эбинг, эксперт по сексуальным извращениям и коллега Фрейда в Вене, говорил, что всем в мире управляют голод и любовь. Но они оба забыли о голоде и сосредоточились на муках любви – и зря, ведь секс, еда и выпивка всегда были спутниками того, кто ищет удовольствий. Если бы сексология не стала отдельной научной областью, если бы поиски знаний были организованы иначе, если бы существовали специалисты по счастью, изучающие жажду удовольствия в целом, во всех его формах, возможно, сложился бы другой взгляд. Физические побуждения не деспоты, им часто не подчиняются. Вкусы не застывают навсегда. Чтобы по-новому взглянуть на желание, нужно рассмотреть то, чего люди хотят на столе и в постели, как части единого целого.

Гастрономия – это искусство использования еды для достижения счастья. Существуют три способа питания и три соответствующих способа поиска счастья. Есть до чувства сытости – первый и традиционный способ, основанный на старых рецептах и проверенных методах. Цель в том, чтобы стать довольным, успокоиться, почувствовать себя уютно, замурлыкать. Это осторожный подход к удовольствиям под девизом «Огради себя от инородных тел».

Инородные тела – это не только муха в супе, но и все необычное, запретное, немодное, угрожающее. Именно в процессе обучения питанию люди объявили страх перед инородными телами добродетелью и назвали ее вкусом. Выработались привычки, имитирующие привычки питания, а страх перед инородными телами распространился на многие другие аспекты жизни. Рутина, какой бы скучной она ни была, оказалась самой надежной страховкой. В истории случалась масса войн против инородных тел, потому что первый вид счастья, к которому стремились люди, – безопасность. Ничего бы никогда не изменилось, если бы осторожность торжествовала, но всегда находились нервные одиночки, которые не чувствовали себя в безопасности, ощущая себя тоже инородным телом, чужими среди своих; удовлетворение казалось им невозможным.

Так был изобретен второй способ питания, где прием пищи рассматривался как развлечение, разновидность вседозволенности, ласкание чувств. Целью было соблазнить и быть соблазненным с помощью романтического сияния свечей, создать атмосферу веселья вокруг восхитительных запахов. В таких обстоятельствах отношение человека к миру в целом меняется лишь временно: человек флиртует с инородными телами во время еды, но они не влияют на то, как он ведет себя на работе. Этот вид питания подходит тому, кто отчаялся насытиться спокойной жизнью, кто жаждет развлечений и сюрпризов, ищет иного рода счастья в легкомыслии, в шутливости, цинизме, иронии, нежелании быть вечно несчастным из-за серьезных проблем вроде голода или глупости. А повара, которые готовят еду, подобны джазовым музыкантам: они игриво импровизируют и никогда не приходят к однозначной концовке.

Но, разумеется, быть счастливым в то время, когда другие несчастны, возможно только поверхностно. Когда покой и тишина или остроумие и отстраненность стали приедаться, зародилось стремление внести в жизнь свой личный оригинальный вклад иного рода. Поиск третьего вида счастья, который современники называют творчеством, требовал соответствующего способа питания. Все изобретения и прогресс происходят тогда, когда обнаруживается связь между двумя идеями, прежде никогда не пересекавшимися, и объединяются инородные тела. Для людей, которые стремились к творчеству, еда стала частью авантюрного взгляда на мир. Креативные повара находили в еде свойства, о существовании которых никто не подозревал, объединяя ингредиенты, которые раньше никто не смешивал. Креативные посетители постоянно стараются избавиться от страха перед странной едой и инородными телами.

Однако это не означает, что существует три типа людей, каждый со своими привычками. Творчество – это прерогатива шеф-повара, сознательно пытающегося вводить новшества. Но те, кто считает, что делает наоборот, бесконечно воспроизводя одни и те же бабушкины рецепты, тоже иногда проявляют творческий подход, сами того не осознавая. Это правда, что есть люди, которые едят примерно ту же пищу, что и их предки тысячи лет назад, но разнообразие все равно проникает в кухню, каким бы ограниченным ни казалось меню. Так, в Гане бедная община, совершенно неизвестная миру кулинаров, употребляет в пищу 114 видов фруктов, 46 видов семян бобовых и 47 видов зелени. В Андах крестьянин без труда различает 300 сортов картофеля и готовит рагу из тщательно сбалансированной смеси 20–40 видов. Каждый раз, когда рецепт не соблюдается строго, когда идут на риск, меняя ингредиенты или пропорции, получившееся блюдо представляет собой творческую работу, неважно – хорошую или плохую, в которую люди вложили частичку себя. Изобретение нового блюда – это проявление свободы, небольшое, но немаловажное. Возможности для подобных действий по-прежнему широки, поскольку человечество сегодня употребляет лишь около 600 из сотен тысяч съедобных растений.

Детей обычно либо воспитывают в верности вкусам своей семьи, либо, как в последнее время, развивают у них индивидуальность, помогают формировать собственный вкус. Но теперь некоторых поощряют относиться к вкусам так же, как они относятся к людям, как к достойным уважения, признания и понимания, и не возводить высокие стены между теми, с кем они хотят или не хотят говорить, и между продуктами, которые им нравятся или не нравятся. Французские школьники, чья учебная программа теперь включает систематические уроки дегустации, – первопроходцы в этой важной области. Непредвзятое отношение к чужой еде и вкусам неизбежно меняет отношение к соседям.

Мир долгое время был разделен на три крупные империи примерно одинакового размера на основании трех базовых продуктов питания: пшеницы, риса и кукурузы. Но еще больше разделяли людей соус или специи, которые они добавляли: оливковое масло в Средиземноморье, соевый соус в Китае, перец чили в Мексике, сливочное масло в Северной Европе, целое разнообразие ароматов в Индии. В 1840-х годах в России произошли бунты, когда правительство попыталось убедить крестьян выращивать картофель. Привыкшие питаться преимущественно ржаным хлебом, люди заподозрили заговор с целью превратить их в рабов и навязать им новую религию, но через пятьдесят лет они полюбили картофель. Причина в том, что они научились готовить его таким образом, чтобы вкус получался более похожим на то, к чему они привыкли. Каждый народ придает пище свой собственный вкус и принимает перемену только в том случае, если может скрыть ее от себя, заглушая каждую новинку привычным запахом. Оптимизм в отношении перемен, будь то в политике, экономике или культуре, возможен только в том случае, если учитывать эту закономерность.

Американцы широко использовали сахар, чтобы сделать все новинки удобоваримыми. Сахар не пахнет и обладает волшебной силой делать внешне приятным практически все, и он действительно объединил вкусы мира больше, чем любой другой продукт. Некогда он был редким и божественным лекарством (мед называли потом неба, слюной звезд), а за последние сто лет его производство выросло в 40 раз. Вот кулинарное выражение демократии. Только когда латиноамериканский шоколад, ранее приправленный перцем чили, соединили с сахаром (это сделал Конрад ван Хаутен из Амстердама в 1828 году), он завоевал вкусовые сосочки всего мира. В 1825 году Брийя-Саварен, автор «Физиологии вкуса», предсказал, что сахару суждено стать «универсальной приправой». В то время Гёте за килограмм платил 2,70 золотой марки; сахар был эликсиром удовольствия для богатых, которые тратили на него больше, чем на хлеб. Теперь пророчество сбылось: почти каждый упакованный продукт содержит сахар.

Весь кулинарный прогресс зависел от усвоения чужеземных продуктов и приправ, которые при этом тоже видоизменялись. Китайская кулинария достигла своего апогея в XII веке благодаря ввозу новых продуктов предприимчивыми торговцами. Европейская кухня была ориентальной из-за массового использования специй – в Средние века она была почти индийской. Затем она был американизирована за счет появления картофеля, помидоров, рождественской индейки и продуктов питания коренных американцев. Фастфуд не американское и не европейское изобретение, это наследие уличных торговцев Ближнего и Дальнего Востока. Так называемая новая кухня (nouvelle cuisine) – результат привнесения японских веяний во французскую традиционную кулинарию. Такой импорт всегда осуществляли меньшинства вопреки оппозиции. Любое нововведение встречает сопротивление.

Однако мы по-прежнему утоляем голод, не осознав до конца, что голодны. Одни вкусные блюда не имеют питательной ценности, другие неприятны до тех пор, пока не привыкнешь к ним, третьи не утоляют голод, а лишь разжигают аппетит, чтобы продлить удовольствие от еды, подобно влюбленному, стремящемуся продлить объятия. Попытка осмыслить такую тенденцию даст гораздо больше информации, чем просто вкусы в еде: например, насколько человек интересуется новыми видами удовольствия или новшествами и творчеством в целом, готов ли он рискнуть и разочароваться или потерпеть неудачу, хочет ли быть смелым и свободным больше, чем сорвать аплодисменты, нравится ли ему обсуждать свои удовольствия, нравится ли доставлять удовольствие другим. Гастрономия как отрасль знаний находится в зачаточном состоянии, ориентирована не на потворство прихотям, а на исследование, и не только самого человека, а всей природы. Она с надеждой смотрит на постоянное расширение горизонтов удовольствия и его понимания, хотя у нее есть и недостаток: она мало чем помогла в борьбе с голодом и жестокостью, а должное признание, пожалуй, она получила бы только в этом случае. Тем не менее вилки и ложки, пожалуй, больше сделали для примирения людей, неспособных прийти к согласию, чем оружие и бомбы.

Однако спектр сексуальных удовольствий с течением веков скорее сузился. Секс – это чудо, благодаря которому человек, обычно боящийся чужих, испытывает влечение к некоторым из себе подобных. Но до сих пор секс не смог произвести даже малую долю привязанности или понимания, какие мог бы дать.

Языческие религии учили, как добиться в сексуальных отношениях тепла и спокойствия, чувства дома, сродни тому, что дает мамина стряпня. Для них мир был одной великой самоходной сексуальной машиной: небо изливало в землю влагу, и каждое совокупление было частью этого постоянного процесса самообновления, не грязным поступком, а утверждением родства со всей природой. Индуистский бог Шива стал образцом в том, с каким удовольствием распространял свое семя среди женщин, а его последователи могли считать свои сексуальные инстинкты доказательством того, что в них тоже есть некий божественный элемент.

Удовлетворение человека от того, что он часть единого целого, подкреплялось ощущением, что он может внести личный вклад в существование мира, поскольку природу нужно не только благодарить, но и подстегивать к развитию. Племя масаи в Восточной Африке устраивало с этой целью периодические праздники любви: на несколько месяцев все ограничения дружбы и брака снимались, и люди съезжались за сотни миль, чтобы оплодотворить землю, животных и друг друга на глазах у жрецов: каждый занимался любовью с каждым, кроме своих матерей и сестер. Эти мероприятия были не оргиями, а способом придать жизни импульс. «Секс – это изнурительная работа, – заметила в беседе с антропологом женщина из племени кикую, – времени на разговоры нет». Но если удовольствие добыто тяжелым трудом, оно от этого меньше не становится.

Китайцы сделали сексуальную активность источником комфорта, поместив ее в центр своей системы медицины и подчеркнув ее важную роль в сохранении здоровья и лечении болезней, улучшении кровообращения и успокоении нервной системы. Мужчины черпали силы в частых половых сношениях, дававших им энергию за счет объединения мужского и женского начал. Но им приходилось стараться доставлять равное удовольствие женщинам, точно так же, как они поддерживали плодородие земли, поскольку женщины производили соки, важные для продолжения жизни. Причудливые преувеличения этих доктрин затмевали их глубокий смысл. В «Искусстве опочивальни» ханьский министр Чан Цан описывает, как он пытался дожить до 180 лет, высасывая выделения из женской груди. Но практически все древние руководства по сексу настаивали на том, что важно учитывать желания женщины. В Европе была распространена древняя мудрость, что зачатие невозможно, пока женщина не испытает удовольствия. Бесплодие, как говорится в «Справочнике акушерок» Калпеппера (1656), вызвано «недостатком любви между мужем и женой». Мнение тех, кто сегодня считает сексуальную активность неотъемлемой частью здорового образа жизни, уходит корнями глубоко в эти языческие традиции, посвященные, как выражаются даоисты, «простому и радостному искусству жить только ради того, чтобы жить».

Однако, подобно тому, как некоторые устают от маминой готовки и открывают для себя экзотические рестораны, чтобы найти неожиданные развлечения, мы ищем развлечений ради развлечений в экзотических кроватях. Но, пока знания о еде обогащались и постоянно дополнялись в результате торговли и путешествий, эротические фантазии быстро стали повторяться. Примерно к 450 году н. э. методы сексуального удовлетворения уже были всесторонне описаны в «Камасутре», кратком изложении множества гораздо более длинных трудов, составленном аскетом-безбрачником Ватсьяяной. Хотя в этом учебном пособии и одновременно литературном произведении запечатлены рассказы о приключениях отдельных людей – особенно Кшемендры (990–1065) в «Требнике блудницы» и Коки (?1060–?1215) в «Тайнах страсти», – диапазон доступных удовольствий практически не изменился. На протяжении более тысячи лет после Овидия и Лукреция Европе нечего было к нему прибавить. Существовали свои культовые произведения порнографического содержания. Поклонники этого жанра имели тенденцию впадать в зависимость от определенной навязчивой идеи. Фантазии, засевшие в умах влюбленных, были сосредоточены прежде всего на завоевании, доминировании и подчинении, как будто самые типичные отношения вне постели возводили заборы вокруг нее. В фантазиях о том, что кого-то заставляют совершать запрещенные действия или соблазняют запрещенные поклонники, не было настоящего бунта. Каждое поколение воображало, что в этих фантазиях оно черпает свободу, но оно лишь завязывало на своем воображении ту же старую петлю – или одну из нескольких петель.

Так, самым увлекательным сексуальным переживанием для китайского мужчины начиная с Х века был взгляд на ступни женщины, уменьшенные до 8–10 см путем остановки естественного роста в раннем детстве.

Когда возник обычай, я не знаю.

Тот, кто ввел его, был гадким человеком.

Так написала поэтесса-китаянка. Практику бинтования ног ввели танцовщицы при императорском дворе, и аристократы стали подражать ей, это был своего рода признак породы. Затем обычай переняли средние классы, чтобы продемонстрировать свою респектабельность, на словах воспевая целомудрие, и в течение сотен лет после этого маленькие ножки были безусловным предметом сексуального влечения, потому что, когда вас к чему-то влечет, вы не задаетесь вопросами о предмете влечения. Женщина с искалеченными ногами не могла ни работать, ни ходить далеко. Она служила доказательством, что муж может позволить себе содержать жену-бездельницу. Неестественное прихрамывание возбуждало мужчин; манипуляции с ногами стали необходимой прелюдией к половому акту; были опубликованы руководства по сексу, рекомендовавшие 18 позиций, в которых половой акт можно сочетать с ласканием ступней, и советы по ласкам для повышения степени экстаза: поцелуям, посасыванию, покусыванию и жеванию, введению одной из них целиком в рот или поедание семечек дыни и миндаля, засунутых между пальцами ног. Родители знали, что могут продать своих дочерей в проститутки по более высокой цене, если у них будут деформированы ступни, и девочек хвалили за то, что они переносили сильнейшую боль, вызванную бинтованием, после которого кости оставались сломаны на всю жизнь. Раньше в буддийских храмах проводились конкурсы красоты крошечных ножек – «собрания смотра ножек», первоначально предназначенные для выявления потенциальных кандидаток в императорский гарем. Маньчжуры, завоевавшие Китай в XVII веке, издали указ об отмене этого обычая и настаивали на том, что гордятся своими большими ногами, однако подобного было недостаточно, чтобы заставить женщин отказаться от этого, поскольку чувственность всегда самодовольна. Маленькие ножки ценились как источник наслаждения, якобы не уступавшего наслаждению от полового акта, людей возбуждало сочетание жалости и удовольствия, как при жертвоприношении. Ступни были скрыты и поэтому столь же загадочны, как и половые органы. Лишь два столетия спустя движение за освобождение женщин заставило их захотеть свободно ходить собственными ногами. Еще в 1895 году один французский врач сообщил, что китайцы-христиане признавались на исповеди в похотливых мыслях о женских ногах, а в северной провинции Суйюань женщины продолжали фанатично бинтовать ноги и изготавливали искусно украшенные крошечные туфельки вплоть до 1930-х годов. Это была особая форма жестокого эротизма, развившаяся в Китае на пике процветания, когда он был мировым лидером в области технологий и искусства. Европа получала такое же удовольствие от корсета с осиной талией, хотя врачи с римских времен и эпохи Возрождения вплоть до XIX века предупреждали, что это грозит серьезными последствиями для здоровья.

Вместо расширения понятия удовольствия один за другим следовали периоды угнетения чувственности, которые сменялись периодами вседозволенности. Богатые упрекали бедных в изощренных непристойностях, но затем, увлекшись привычками, которые сами же осуждали, перенимали их. Бедняки влюблялись в респектабельность и остывали к ней. Неравномерное развитие эротики как искусства напоминает о сменявших друг друга десятилетиях, а то и столетиях распущенности. В Китае, например, порнографические объекты сохранились как минимум с 1000 года до н. э., но первый пик их производства пришелся на VII век нашей эры, когда империя расширилась до Ирана, Кореи и Вьетнама: процветание поощряло эротику в роскоши, хотя (а может, потому что) люди чрезвычайно серьезно относились к своему успеху. Это был период, когда Китай изобрел систему экзаменов, которую позже перенял весь мир, и не имело значения, что Китаем правила императрица У Цзэтянь, фанатичная и суеверная монахиня. Лишь в XIII веке в качестве официального вероучения было восстановлено пуританство. Затем, в XVIII веке, в эпоху ренессанса для эротического искусства центрами культуры и развлечений стали модные проститутки в элегантных борделях, а Нанкин прославился своими огромными и невероятно роскошными «кварталами удовольствий». В XIX веке император Тунчжи умер от сифилиса, а во время восстания тайпинов (1850 г.) были кастрированы 6000 пленных мальчиков для использования в качестве проституток-мужчин; им перевязывали ноги и красили толстым слоем косметики. В большинстве стран мы наблюдаем схожую историю волн одержимости и отвращения: пуританство возвращалось то с одной стороны, то с другой, порой со стороны властей предержащих, а иногда как протест против власти. В истории секса нет золотого века. В 1950-е годы китайские коммунисты систематически и в огромных количествах уничтожали эротический антиквариат, пытаясь стереть память об этих неоднозначных традициях.

В 1930-х и 1940-х годах Кинси изучал то, как американцы получают сексуальное удовлетворение. Он обнаружил, что у богатых и бедных совершенно разные представления об этом, как будто они живут на разных планетах. Бедняки с раннего возраста «целенаправленно» отдавались генитальным половым актам, занимаясь любовью до брака в семь раз чаще, чем богатые, и в три раза чаще обращаясь к проституткам. Но с годами они больше хранили верность супругам, чем богатые, которые, напротив, начинали жизнь с большей осторожностью: в молодости они мастурбировали вдвое больше бедных, ограничиваясь ласками, но по мере взросления культивировали «искусство любви», уделяли много внимания груди и прелюдии, в отличие от бедняков, которые с недоверием относились к экспериментам и даже к поцелуям и считали наготу непристойной. Другими словами, чем состоятельнее люди, тем сложнее секс. Советы из «Камасутры» основывались на опыте праздных купцов из богатых городов средневековой Индии.

Третья форма сексуального удовольствия порождает любовь и прочную симпатию, поэтому она творческая. Но к ней всегда относились как к тайне, начиная с древнейшего фольклора и до наших дней. Так, сказки, которые рассказывают западноафриканским детям о сексе, представляют его как игру в прятки, без готовых решений; популярные детские рассказы о приключениях мистера Пениса и миссис Вульвы представляют собой трагические фарсы, где не призывают соблюдать обычаи, а просто предлагают с юмором преодолевать неизбежные трудности. Родители представлены гротескно; мистер Пенис, выступающий из-за деревьев, – щедрый мужчина, а мистер Яичкин эгоистичен; мораль каждой истории противоречит следующей; прелюбодеяние одновременно идеализируется и наказывается; секс – это и весело, и жестоко, а фантазии необязательно возбуждают желание.

Остальной мир по-прежнему относится к сексу как к загадке, возможно, потому, что по большей части исходит из предположения, что эгоизм – лучший способ добиться успеха в жизни. Именно поэтому способность секса заглушить в человеке эгоизм кажется разрушительной, и возникает желание исключить это влияние из публичной сферы и ограничить частной, домашней жизнью. Даже христианство, религия любви, боялось любви чувственной, строго ограничивая ее браком, который Лютер сравнивал с больницей, излечивающей похоть.

Инородным телом, представлявшим постоянную угрозу сексу как творцу любви, была ревность. Дидро в своей великой «Энциклопедии» определил любовь как «обладание другим существом и наслаждение им». Именно это желание обладать – возможно, неизбежное, пока собственничество доминирует во всех типах отношений, – делало влюбленных такими робкими, они испытывали страх потери, не желали признать, что любовь нужно ощущать заново каждый день. Корни такого отношения можно найти в древних индийских руководствах по сексу, где любовь считалась битвой, обещавшей завоевание, – это тоже было неизбежно, когда судьба каждого решалась на войне. В «Камасутре» выдвинуто остроумное предположение, что любовь совершенна только тогда, когда побеждают обе стороны. Но слишком уж часто возникали вопросы о том, кто кого любит больше.

Все или ничего, полное подчинение – эти военные понятия ограничивали влияние секса на отношения за пределами спальни, не позволяя им быть максимально творческими. Ибо существует огромный спектр сексуальных чувств, не находящих физиологического выражения, – безответная любовь, влечение и ощущения разной степени мягкости, большая часть которых пропадает зря. Мы забываем, что в раннем возрасте сексуальное возбуждение возникает по самым разным причинам, многие из которых не имеют ничего общего с сексом, – необычные или пугающие переживания, преследование, избиение, поездка на самолете, – и лишь постепенно диапазон стимулов сужается: какие эмоции считать сексуальными, частично определяет давление сверстников. Концентрация внимания на оргазме, на моменте триумфа и капитуляции ограничивает представление о сексуальном удовольствии, равно как и убеждение, что сексуальную энергию необходимо разрядить, как боеприпасы, которые взорвутся прямо перед вашим лицом, если не выстрелить ими в цель. Мы забываем, что среди китайцев и индийцев было много сторонников полового акта без эякуляции, что во многих так называемых примитивных племенах, таких как дани в Индонезии, после каждого рождения ребенка соблюдается четырех-шестилетнее половое воздержание, что большинство женщин племени йоруба обычно не спят в одной постели со своими мужьями, поэтому до появления противозачаточных средств пары часами целовались: проникновение не единственная форма ласки.

Способы использования смутного сексуального влечения в полезных целях исследовали в XVII и XVIII веках, особенно среди французов, которые превратили флирт в искусство общения, избегая физической связи. В то время в старинном обиходе любовник (amant) еще мог означать поклонника, а не обязательно сексуального партнера; «заниматься любовью» означало ухаживать, а не вступать в половой акт. Флирт придал новое направление куртуазной любви: это был секс без секса, продление предварительных ласк перед контактом, который так и не происходил. Но вместо того, чтобы идеализировать возлюбленного, цель была понять его или ее и выяснить, как научиться принимать и стимулировать друг друга. Однако большинство людей спешили к завоеваниям и считали флирт обманом, притворством, проявлением неспособности любить, как будто человек на вечном балу-маскараде. Эта враждебность была понятна, когда брак и деторождение считались основной функцией женщины. Но как только к женщинам и мужчинам начали относиться как к независимым личностям, чье мнение важно знать, флирт стали признавать как первый шаг в построении отношений, цель которых – вместе узнавать друг друга. Возможно, лучше заменить слово «флирт» каким-то другим, чтобы указать на его расширенное значение приключения, в основе которого лежит влечение, но стремящееся к гораздо большему.

«У одного мужчины не хватит мыслей на одну женщину» – гласит пословица племени бушменов кунг. Измена и развод не слишком изобретательные способы адаптироваться к этому факту. Конголезская писательница Сони Лабу Танси, написавшая, что эротизм – искусство «правильно готовить любовь», напоминает, что есть обширное меню, которое еще только предстоит открыть, и что привязанность и дальше будет по большей части пропадать впустую, пока это меню не открыто. Кулинария, конечно, предполагает не только чувства, но и интерес ко всему живому, и еда вкуснее всего тогда, когда люди едят ее вместе, с доброжелательностью по отношению друг к другу, пусть и временной.

Глава 7. Как менялось с веками желание, которое мужчины испытывают к женщинам

[10]

Неизбежно ли женщины, становясь с веками все более предприимчивыми и предъявляя все более высокие требования к жизни, будут считать мужчин все менее и менее удовлетворяющими этим требованиям?

В 1968 году Патрисия была двадцатилетней студенткой юридического факультета и так увлеченно сражалась на баррикадах, что провалила экзамены. Она ни о чем не жалеет: «Было весело». Устроившись на работу клерком, она еще десять лет участвовала в протестах как профсоюзная активистка: это тоже было весело. «Я обожала это. Я была увлечена. Но мы быстро стареем». В тридцать пять лет она вернулась в университет, затем училась в налоговой школе в Клермон-Ферране, а теперь работает налоговым инспектором. Вы уже познакомились с другим налоговиком в предыдущей главе, поэтому полезно будет напомнить, что два представителя одной и той же профессии редко бывают совершенно одинаковыми.

После всех демонстраций против полицейских в юности Патриция служит в органах с особым удовольствием: не так уж и напрасно возводились баррикады. «Я не Шерлок Холмс и не Зорро. Моя позиция в том, что все должны быть равны, чтобы некоторым не сошла с рук недоплата в ущерб остальным». Из 180 налоговых следователей в ее регионе всего двадцать женщин. Женщины не решаются претендовать на вакансии в этой службе, поскольку суть их работы – конфронтация с мужчинами. Однако, по ее собственному опыту, быть женщиной – не проблема: «Люди так переживают из-за проверки своих счетов, что видят во мне только инспектора, а не женщину». Она берет на инспекцию только влиятельных мужчин: ее задача – за год проверить 12 компаний с уровнем дохода «миллион фунтов». «Я абсолютно спокойная и не злопамятная. Я применяю не свое личное суждение, а то, что установлено законом. Лишь изредка я сообщаю о недобросовестности – как в случае с управляющим директором, который ездил на Porsche, тайно оплаченном его компанией. Напротив, я переживаю, мне становится почти плохо, когда я чувствую, что могу стать причиной банкротства фирмы. Моя цель не в том, чтобы полетели головы». Одним из последствий 1968 года стало то, что правительственные чиновники не так агрессивно кидаются на граждан, как раньше.

Перестала ли она ненавидеть богатых? Она из благополучной семьи, как и многие утописты 1968 года. Когда налоговики объявили забастовку, она не присоединилась к ним: у нее зарплата небольшая, но по сравнению с тем, что зарабатывают люди в других частях мира, просто прекрасная. «Я видела в Нью-Дели, как прямо у моих ног умерла девушка, а прохожие проходили мимо нее». Она могла бы зарабатывать вдвое больше, если бы стала частным налоговым консультантом, но это означало бы увеличение рабочего дня, а серьезное преимущество ее работы в том, что у нее остается «время для жизни». «Я люблю свою работу. Не хочу заниматься ничем другим. Я общаюсь только с умными людьми». Зарплаты хватает на авиабилеты. Она побывала уже на всех континентах, кроме Южной Америки, но ни разу не ездила в групповые туры. Она только что улетела в Кению, в прошлом году ездила в Таиланд и на Филиппины. В идеале она хотела бы проводить по полгода за границей, живя жизнью обычных людей, «интегрированных» в другую цивилизацию. «Я гражданин мира. Если где-нибудь случается какое-то бедствие, я переживаю это как личную трагедию». Расизм – ее самый главный враг.

В этих аспектах Патриция считает свою жизнь успешной. Но что касается отношений с мужчинами, ее история печальна. Ее собственные родители не хотели разговаривать с ней об этом: всякий раз, когда она о чем-то спрашивала маму, в ответ слышала: «Спроси у отца». Мама, с которой у нее хорошие отношения, говорила ей, что любит мужа и поэтому никогда не принимает решений, не посоветовавшись с ним. Патриция же считает, что ее мать на это просто не способна. Сама Патриция очень решительна, но это навредило ее личной жизни. Спорить тоже весело, и, когда факты на ее стороне, она не остановится, пока не заставит мужчину сдаться. «Я хорошо разбираюсь в экономике и политике, и, когда я говорю, что он чего-то не понимает, ему это не нравится. Возможно, можно было бы не так агрессивно демонстрировать свои знания, но, мне кажется, я не умею делать это мягко. Просто я хочу, чтобы мужчина победил честно. Хочу, чтобы он доказал свою правоту».

Общество потребления позволяет женщинам не только постоянно покупать новые гаджеты и одежду. Оно дает возможность наслаждаться мужчинами, а затем выбрасывать их на помойку, как недоеденную еду. «Теперь я понимаю, что использовала мужчин». Она не утратила вкуса к ним, он стал еще более изысканным. «Чтобы понять, чего именно ты хочешь от мужчины, требуется время». Ей не нужно, чтобы они что-то чинили, помогали выбрать машину и уж тем более заполнить налоговую декларацию. Объект ее поиска – мужчина, который умеет делать то, чего не умеет она, которым она могла бы восхищаться. Ни один мужчина еще не сумел достойно справиться с этой задачей, тем более что ее работа – заставлять мужчин дрожать от страха. «По восемь часов в день я не женщина, я государственный чиновник. Мужчин пугает женщина, способная дать отпор управляющему директору; в женщине им нужна мягкость. Я не могу себе такого позволить, мне приходится скрывать свою мягкость, и этим я отличаюсь. Это цена, которую я плачу за интересную работу». Она по-прежнему влюбляется. «Я наслаждаюсь этим чувством, пока оно длится, но оно никогда не длится долго. Я не способна на продолжительные отношения. Когда я влюблена, я становлюсь глупой, зависимой. Подсознательно мне это не нравится, поэтому я делаю так, чтобы отношения не сложились. Они превращаются в борьбу за власть».

Она не считает, что делала неверный выбор. В шестидесятые годы женщины внезапно получили свободу, и ей захотелось ощутить ее. «Это была эпоха противозачаточных таблеток, и я должна была максимально этим воспользоваться». У женщины появился шанс обрести новую жизнь. Теперь она видит: что-то идет не так, но не знает, как исправить ситуацию в следующий раз.

По ее мнению, феминистки зашли слишком далеко, выдвигая требования и ничего, кроме требований. Это была ошибка. Но с другой стороны: «Мы хотели показать, что равны мужчинам». Теперь она говорит, что женщины должны вернуться к женственности. Она не одобряет своих подруг-феминисток, которые не желают готовить, даже когда приглашают на ужин дюжину человек. С другой стороны, ее возмущает, что женщины пользуются тем, что они женщины. Она отвергает «мужчин, которые ожидают, что женщины поверят всему, что они говорят, только потому, что они мужчины». Быть домохозяйкой – не для нее.

«Моя жизнь женщины-мужчины – полная катастрофа. Меня обвели вокруг пальца». Однако идея пары кажется ей осуществимой, вот только она не может реализовать ее сама. Она передает эстафету следующему поколению. Молодые люди впечатляют ее осторожностью в отношениях, умением поддерживать в них более непринужденную и романтическую атмосферу. Можно сказать, что в том, как знакомилось и занималось сексом ее поколение, было мало красоты: «Раньше я вела себя как мужчина. Если я хотела переспать с кем-то, я так и делала. Но в этом не было тепла». В Катманду ей предложили попробовать наркотики, и она очень гордилась этим. Тогда она впала в кому на 48 часов и полностью излечилась от желания пробовать наркотики в будущем. Теперь она говорит: «Секс не важен, меня он не интересует, если только он не часть чего-то гораздо большего».

Теперь очередь за мужчинами прилагать усилия, а не просто смотреть на женщин и улыбаться им. Проблема в том, что слишком многие из знакомых ей мужчин слабы: «Им не хватает смекалки». Так к кому же она обращается за советом? К астрологу: «Нам необходимо что-нибудь такое, и астрология заменяет религию». А астролог сказал ей, что с мужчинами у нее всегда будут проблемы.

Флоренс примерно на пятнадцать лет моложе, но она тоже не нашла решения. У каждого члена ее семьи есть «страсть». Отец занимается альпинизмом, который любит отчасти потому, что его увлекает риск, и он охотно рискует, поскольку быт его утомляет, он хочет преодолевать себя, уйти от рутины. Такому способу бегства он научился очень рано, потому что родители все время ссорились. А он никогда не ссорится со своей женой. Некоторые люди учатся познавать себя, не нападая при этом на окружающих. Страсть сестры Флоренс – верховая езда. Каждый второй член семьи полностью поглощен какой-то своей страстью.

Однако родители никогда не говорили Флоренс, в каком направлении ей идти по жизни. Они никогда не давали ей советов, и она никогда не просила об этом, потому что чувствовала, что их советы ей не подойдут. Она никогда не говорит с ними на интимные темы, которые для нее наиболее важны. Они лишь хотят, чтобы она была счастлива, а это может означать, что они не знают, чего хотят. Она говорит, что лучший способ сделать детей счастливыми – это быть счастливым самому, счастье заразно. Все, что может сделать ее отец, – это предупреждать ее, когда она становится слишком самоуверенной, и она это ценит. Возможно, он не считает, что вправе давать советы, поскольку недоволен собой; или, по крайней мере, это ее предположение, потому что она на самом деле толком его не знает. Много ли найдется тех, кто хорошо знает своих родителей? С тех пор, как личная жизнь стала важнее общественной, уже невозможно передавать традиции, связанные с образом жизни, из поколения в поколение.

Если бы ее учителя смогли внушить ей какие-то высокие стремления, если бы только она встретила человека, увлеченного учебой, который мог бы увлечь ее! Однако ее учеба обернулась полным провалом, несмотря на высокие оценки. Ни один университетский профессор не произвел на нее впечатления. Она сама стала учителем, но лишь увидела систему образования с худшей стороны: четыре пятых ее коллег пребывали в депрессии. Только одному или двоим было интересно работать, образование было для них почти религией.

Кто еще мог бы направить ее? Она говорит, что «выросла в мире, где девушки разговаривали между собой», но не заразилась пристрастием к сплетням. «Никогда не предполагалось, что мы можем разговаривать с мужчинами». Общение с ними всегда омрачается опасением, что они начнут к ней приставать: «Мало кто считает, что с женщинами можно серьезно о чем-то разговаривать. Как только мужчина видит, что он вам нравится, он сразу думает, что вы не прочь переспать с ним. Переспать, конечно, неплохой повод начать разговор, но это вовсе не обязательно». Среди знакомых ей молодых женщин такого гораздо меньше. Ее лучший друг – бывший любовник, отношения с которым теперь, когда о постели не может быть и речи, стали гораздо приятнее. То, как на нее смотрят мужчины, иногда радует ее, а иногда приводит в отчаяние. «Чтобы поговорить с мужчиной, сначала нужно доказать, что ты имеешь право разговаривать с ним».

Проблемы с мужчинами у нее такие же, как и проблема с единственной «страстью». Никакая деятельность не поглощает ее полностью, ибо ее страсть – открытия, путешествия, встречи с неизведанным, а значит, она не может увлекаться чем-то одним. Ее личность слишком многогранна. На вид она карьеристка, но одновременно ей нравится шить. Она не желает соответствовать имиджу, подходящему для ее работы. Мужчины могут это делать, но не женщины. Если бы ей пришлось выбирать между карьерой и личной жизнью, она бы предпочла последнее. Если бы у нее был ребенок, она бы брала ради него отпуск, но не стала бы жертвовать своей карьерой. Слишком многим мужчинам мешает развиваться чувство, что они не в состоянии отдать моральный долг матери, пожертвовавшей своей жизнью ради них. Мужчины говорят, что Флоренс их смущает. Она отвечает, что встречала только пугливых мужчин. Они не понимают, что ей нужна не их надежность. «Самое интересное, что случалось со мной в жизни, происходило в отсутствие надежности. Когда я решаюсь на что-то, я сжигаю мосты. От надежности меня клонит в сон». Мужчина, очаровавший женщину, думает, что заполучил ее в собственность, а в отношениях нужно заново влюбляться каждый день. «Мне не нужна абсолютная надежность в отношениях. Я должна ощущать опасность». Одно из ее хобби – дельтапланеризм, но она хочет попробовать что-нибудь новое.

Флоренс вышла замуж в юном возрасте, прожила с мужем год, а затем три года отдельно от него. Ей нравилась идея совместного проживания, но одновременно привлекала и идея раздельного: мало кто из мужчин мог бы такое понять, как и то, что она уезжает на несколько дней. Они ожидают, что она будет отчитываться перед ними, где и с кем провела время. Они осуждают ее друзей, хотя она не просит общаться с ними. Она не выносит, когда хочет почитать наедине и ей мешают. Ее не беспокоит, что она слишком требовательна: «Мне повезло, что я умею жить одна». Но она не успокоится, пока не найдет того, кого полюбит и кем будет любима; это необходимо для внутреннего спокойствия, которое нужно ей, чтобы заняться другими делами. Возможно, мужчинам не нравится идея, что любовь лишь основа для других дел. Как жаль, что те, кто ей встречался в жизни, были не склонны рисковать; именно страх заставляет их вести образ жизни, который их не вполне удовлетворяет. «Я не хочу, чтобы моя история была среднестатистической, заурядной». Раньше ее идеал мужчины был таким же, как и у всех, – умный, красивый, обаятельный, с хорошим чувством юмора, – но теперь она хочет большего, хочет иметь возможность искренне восхищаться им. «Было бы самонадеянно утверждать, что ты не встречала мужчин, достойных тебя, но я не встречала никого, кому нравились бы мои противоречия. Я быстро меняюсь, но мужчины, которых я любила, не успевали за мной; они только тормозили меня. Мне нужен мужчина, который придаст мне уверенности, потому что порой меня начинают одолевать сомнения».

Из этого не следует, что нужно жить с мужем каждый день. Ее муж не стал бы хорошим отцом; и «я не настолько эгоистична, чтобы рожать ребенка для себя». Муж позволил себе попасть в финансовую зависимость от нее, и это стало катастрофой – зависимость портит отношения. Когда что-то идет не так, человек злится и уже не так ласков. Так что отношение Флоренс к деньгам изменилось. Раньше ей нравилось рассматривать витрины и делать покупки: «Мне сказали, что, если я расстроена, нужно пойти и потратить деньги. Я могла бы стать человеком, у которого пятьдесят пар обуви». Затем шоппинг ей разонравился: теперь она тратит большую часть денег на путешествия и книги, а не на одежду. Она считает, что ее скромных заработков достаточно, чтобы позволить себе то, чего хочется.

Риск привел к тому, что она отказалась от нескольких спокойных должностей. Все советовали ей этого не делать, но она не слушает советов, потому что работа – это как любовная связь: если ты ее не любишь, тебе следует с нее уйти. Очень важно, чтобы работа была любимой. Перестав преподавать, она работала журналистом крупной провинциальной ежедневной газеты. Однако за три года пребывания там никто так и не сказал ей, какова ее цель. Все катилось по наезженной колее. «Надоела рутина». Были способные журналисты, растратившие свой талант. Они знали, что пишут чушь, но их это не волновало, тогда как другим не разрешалось в полной мере использовать свои таланты. Никому не хотелось раскачивать лодку, потому что газета была надежной работой на всю жизнь. Когда Флоренс увольнялась, ей сказали, что она, видимо, сошла с ума; но она настаивала на том, что с работы нужно уходить, как только теряешь энтузиазм. Если б люди ее послушали, рухнул бы весь мир промышленного производства: только попробуйте представить, на что люди меняли бы работу там.

Сейчас Флоренс живет в Брюсселе, городе, устремленном в неведомое. «Из этой человеческой смеси что-то получится», но никто не знает – что. Смелость помогает получать удовольствие от сюрпризов, которые подкидывает жизнь. Сейчас она открывает издательское агентство, где журналисты со всей Европы со схожим темпераментом смогут работать вместе. Поиск совместимости, связанной с независимостью, продолжается. Ей постоянно осложняют жизнь новые приключения. Раньше у нее было предубеждение против США, ей не нравились их «жажда денег и одержимость эффективностью». Волей случая она побывала там и передумала. Конечно, ей попадались ограниченные люди, но встречались и другие. «Я избавилась от предрассудков». Эффективность ее впечатлила. В Канаде она познакомилась с чудесным человеком. Четыре дня они разговаривали. Он не боялся говорить о своих чувствах и казался искренним: «Он удовлетворял мою жажду гармонии и мягкости». Однако Флоренс не знает, что станет с этой дружбой, которая ей нравится лишь отчасти. «Он дает мне ощущение опасности. Мне не нужна полная эмоциональная безопасность». Время покажет.

Затем она отправилась в Ливан, где по-настоящему опасно. Она подружилась с ливанской семьей и выступает в роли своего рода крестной матери для их дочери, получающей образование в Европе. Для нее это новый тип отношений, новое веяние в дружбе – быть наставником очень юной особы восемнадцати лет (самой Флоренс двадцать семь), увлеченной идеями, сильно отличающимися от ее собственных.

Планы Флоренс на будущее призваны дать пищу ее воображению. В школе ее никогда этому не учили.

С веками женщины стали более требовательными к мужчинам. В то же время ученые обнаружили, что в мире животных доминируют не самцы. Кажется, что крупный самец павиана ведет себя так, будто доминирует в своем племени, но после внимательного изучения стало ясно, что именно самка решает, куда оно мигрирует и кто с кем может сидеть рядом. Раньше считалось, что самец сначала ищет пару, а затем оставляет самку присматривать за детенышами; но позже выяснилось, что инициативу чаще проявляет женская особь, и примерно у 40 процентов приматов именно самец заботится о детенышах. Считалось, что женщины – пассивные жертвы своих гормонов, но оказалось, что гормоны вырабатываются не только в результате физиологических процессов, но и в результате поведения человека и поведения окружающих.

Прежде всего ученые подчеркивают тот факт, что не все живые существа в природе четко делятся на мужских и женских особей, особенно те, что размножаются без полового акта, и те, чей пол может меняться в течение жизни. Есть виды, у которых самки преимущественно размножаются без полового акта, пока не наступит кризис и не закончится пища; тогда они перестают воспроизводить идентичное себе потомство и начинают рожать самцов, чья функция – предложить другие варианты решения кризиса. Самцы не обязательно сильнее; самки не обязательно заинтересованы в компании особей мужского пола, за исключением тех случаев, когда они совместно заботятся о потомстве. Им бывает очень трудно найти подходящего партнера: птица под названием «западноамериканская поганка» отвергает самца в 97 процентах случаев, и, что немаловажно, внешне она неотличима от самца, разница только в голосе. Есть много животных-одиночек, безразличных к сексу, – например, самка оленя живет с самцом только один день в году. Несомненно, животным потребовались многие тысячи лет, чтобы выработать эти причудливые и разнообразные формы независимости.

Если можно провести хоть какую-то параллель с людьми, неудивительно, что женщинам так трудно встретить мужчин, соответствующих их идеалу. Женщины очень долго прилагали усилия, чтобы отношение мужчин к ним изменилось, но цели этого периодически менялись. поскольку перемены неизбежно приводят к неожиданным, нежелательным результатам. Вот лишь один пример: женщины пытались трансформировать ухаживания, снова и снова меняя правила соблазнения как способ изменить отношения супружеских пар.

Традиции обычно многолики, но одна из наиболее распространенных заключалась в том, что девушки не должны знать мужчин до свадьбы, да и после замужества им не следует расширять свой кругозор в этой области. В таких условиях ухаживания мужчины отчасти состояли в переговорах с родителями и отчасти напоминали военное дело – осаду, парад для демонстрации силы, сеяние смуты подарками и обещаниями, пока она не скажет: «Сдаюсь». Однако некоторые женщины отвергали своих женихов без причины, которая была бы понятна мужчинам, и это было похоже на изобретение нового вида доспехов, отправившего на свалку истории луки и стрелы. Не все женщины выходили замуж молодыми и были послушны своим родителям. Во многие периоды около трети браков были вторыми, поскольку люди умирали очень рано (когда-то ожидаемая продолжительность жизни составляла тридцать лет). Вдовы (а позже и разведенные) вполне могли служить примером остальным.

Раньше женщинам говорили, что они научатся любить своих мужей после замужества, какими бы неприятными те ни казались им поначалу. Некоторые женщины стали требовать, чтобы такая возможность была доказана до свадьбы или хотя бы чтобы мужчина сначала убедил их в своей любви. Сразу же после этого мужчины утратили контроль над ухаживаниями, потому что не было ни технологии влюбленности, ни механизма, который мог бы ее организовать. Результаты нагляднее всего видны в истории ухаживаний в США, наименее скрытных, самых разнообразных и, пожалуй, самых влиятельных в мире. Американцы жаловались на кризис мужественности еще в 1860-х годах. Но каждое поколение, сознающее только то, чем оно отличается от своих родителей и детей, забывает, насколько старо большинство предметов споров между мужчинами и женщинами и как люди упорно бьются головой об одну и ту же стену.

Уильям Олкотт в книге «Молодая жена» (1833) писал, что существует «весьма распространенное мнение», что «любовь мужа и жены в браке обязательно будет угасать». Влюбленные пары того времени оставили после себя письма, в которых оплакивали «почти всеобщее несчастье женатых». Невест, в частности, пугали «многочисленные неведомые обязанности, выполнять которые я чувствую себя неспособной», и не только домашние обязанности, но и необходимость превратить мужей в «добродетельных и счастливых» мужчин. «Ужасно связывать себя таким образом на всю жизнь». «Благодарная радость» действительно уравновешивала «пугающую ответственность» и ощущение, что близость часто быстро теряется. Итак, два столетия назад женщины уже начали работать над изменением характера своих связей с мужчинами.

Одним из способов было то, что женщины прямо говорили мужчинам, что чувствуют и думают: они называли это откровенностью. Традиция разделяла мужской и женский пол, они существовали в двух параллельных ментальных и физических мирах. «Общество не допускает искренней и сердечной дружбы между мужчиной и женщиной, – писала невеста в 1860 году, – но я не буду неискренней». Другая сказала: «Я буду любить тебя еще больше из-за того, что никому я не открывалась так, как тебе, ни с кем не была так откровенна». Однако мужчина ответил: «Мужчины боятся показать себя в истинном свете, такими, какие они есть». Больше всего им приходилось беречь свою репутацию во внешнем мире, потому что от репутации зависел успех. Было очень рискованно вступать в задушевные беседы и смело заявлять: «Давай поделимся друг с другом мыслями и представлениями о жизни». Другой писал: «это выдумка, что два совершенно разных человека устроены особым образом и во всех отношениях подходят друг к другу, являются идеальными двойниками, способными к мистическому, абсолютному союзу».

Романтики говорили: «Мы должны быть похожи». Однако женщины, открываясь своим поклонникам, начали сами лучше узнавать себя. «После 1800 года открытость стала для пар почти навязчивой идеей». Нелегко приходилось женщинам, чья репутация зависела от их осмотрительности и скромности. Нужна была немалая смелость, чтобы требовать от мужчин отдавать приоритет поиску смысла жизни. «Я не хочу, чтобы ты так много работал», – писала молодая женщина из Бостона своему жениху, и с тех пор многие миллионы повторили эту просьбу, если не требовали ровно обратного. Протестовать против идеи, что доход должен стоять выше близости, – это действительно революционно. Уже в 1850 году женщина мечтала стать «духовным врачом» своего возлюбленного. Чем пристальнее они смотрели друг на друга, тем более уникальными становились друг для друга, тем менее адекватным казался им стереотип о мужчине и женщине.

Идеалы всегда недосягаемы. Некоторые женщины беспокоились по этому поводу, и беспокойство отбросило их назад. Сначала они переживали, что недостойны восхищения своего поклонника. Потом они забеспокоились, что не питают к своим женихам достаточной страсти: «Я не чувствую, что люблю тебя со всей силой, на какую способна». Настоящая любовь, по мнению другой, должна быть «без усилий». По словам третьей, она все еще не уверена, что нашла любовь «от всего сердца, такую, чтобы прежние ужасные тревоги ушли». Другими словами, у них сдали нервы. Отсутствие уверенности очень угнетало. Они снова начали восхищаться подчеркнуто уверенными в себе, властными и напористыми мужчинами, которые, казалось, обладали главным сокровищем – они знали, чего хотят. Потом их тревожило, если мужчины оказывались слабыми и заявляли, что им нужна «женщина, на опытное суждение которой можно положиться». Великой проблемой стало не просто встретить подходящего мужчину, но и сделать это в нужное время, чтобы желания совпали хотя бы в этот конкретный момент, не говоря уже о том, чтобы они совпали навсегда. Другой способ изменить характер отношений с мужчинами, применяемый некоторыми женщинами, заключался в том, чтобы обогатить опыт общения с ними. Средний класс научился этому у рабочего класса, не скованного страхом знакомства с более низкими социальными слоями. Слово dating («свидания») изначально было жаргонным термином бедняков и впервые было употреблено в 1896 году. К 1920-м годам большая часть молодежи Америки была одержима свиданиями, которые, как показали опросы, отнимали больше времени, чем любое другое занятие, кроме учебы. Примерно до 1945 года целью свиданий было познакомиться с как можно большим количеством людей: чем более востребованным был человек, тем лучше. О любви теперь говорили меньше. Целью стало обрести уверенность в себе за счет количества свиданий. Один студент колледжа хвастался, что за девять месяцев сходил на свидания с 56 девушками.

Многим казалось, что свидания – это борьба за власть, поскольку власть – это то, о чем говорят взрослые. Молодежь и правда освободилась от родительского контроля, посещая места общественных развлечений, уходя от непосредственного домашнего надзора. Это действительно заменило систему «визитов», когда жених должен был просить разрешения навестить интересовавшую даму, и она решала, принять ли его. Иногда это зависело от ее матери, которая организовывала визит. Мужчины воображали, что свидания возвращают им превосходство, поскольку они платят за развлечения, напитки и еду, что они покупают женщин для своего развлечения, тратясь на них, будто на машины. И многие девушки, несомненно, пришли к убеждению, что встречаться с как можно большим количеством парней – единственный способ прослыть популярными и «подцепить» популярного мужа, которому нужна только популярная девушка. И, в свою очередь, щедро тратили деньги на косметику и одежду. Американская экономика, безусловно, выиграла от этой одержимости расходами, которые еще совсем недавно были нетипичными для американцев.

Свидания казались демократичным методом обрести уверенность в себе; это было своего рода голосование, вечные выборы. Вместо того чтобы переживать о скоротечной любви, молодые люди доказывали друг другу свою популярность, договариваясь о свидании. На танцах самой успешной была та женщина, которая танцевала всю ночь, но все танцы – с разными мужчинами. «Никогда не отмахивайтесь от свидания, – советовал журнал Woman’s Home Companion в 1940 году, – потому что парень может пригодиться вам, чтобы провести вечер в выходные». Проявлять инициативу было до такой степени мужской привилегией, что, когда студентка колледжа пригласила мужчину на свидание на субботние танцы, «он прервал ее на полуслове и ушел». Женщины имели привилегию решать, с кем согласятся пойти и насколько популярными будут притворяться. В Мичиганском университете студентки оценивали мужчин по специальной шкале ценности в качестве кандидата для свиданий: «А – отличный, В – нормальный, С – в толпе не заметишь, D – полудурок, Е – привидение».

Однако после Второй мировой войны у них снова сдали нервы. Шестнадцать миллионов молодых солдат были отправлены за границу, четверть миллиона были убиты, сто тысяч женились на англичанках, француженках и других иностранках. Началась паника из-за того, что мужчин уже не хватало, и, что еще хуже, ветераны требовали зрелых, утонченных женщин, каких они встречали в Европе, им не нужны были глупые девчонки. Таким образом, модель свиданий претерпела изменения. Теперь восхищались «охотницами», «угонщицами», «похитительницами мужчин». Поступление в колледж стало способом подцепить мужа, «получить степень миссис», и, если к октябрю женщина не нашла партнера, она считалась неудачницей. Самый распространенный брачный возраст для женщин упал до наиболее низкого уровня за всю историю – девятнадцати лет. Встречаться молодые люди начинали еще в школьном возрасте. В 1959 году 57 процентов американских подростков «имели постоянные отношения». Изначальная цель свиданий – обогащение опыта – была забыта, люди искали надежности, и цена оказалась высока.

«Назад к женственности» – такой совет давали женские журналы в 1950-х годах (и с тех пор возвращались к нему в разные периоды). «Каждый может соответствовать нынешней моде, если у него хватит смелости подогнать себя под эту моду», – заверял своих читательниц журнал Ladies’ Home Journal. В журнале Woman’s Home Companion опубликовали анкету, позволявшую оценить свою женственность. Первый вопрос был: «Пользуетесь ли вы лаком для ногтей?». А второй: «Есть ли у вас карьерные амбиции?». С двенадцати лет девочки носили мягкие бюстгальтеры, чтобы подражать женственным актрисам с огромной грудью. Целью было упростить жизнь, дать возможность каждому полу играть строго определенную роль. В опросе журнала Senior Scholastic подавляющее большинство женщин заявили, что предпочитают мужчин, знающих правила этикета, тех, у кого приятный характер. Будучи женственными и покорными, эти женщины должны были сделать мужчин более мужественными, помогая им «почувствовать себя мужчинами». Это казалось необходимым, когда женщины конкурировали с мужчинами на работе, а старомодный кодекс джентльмена казался способом избежать конкуренции в личной жизни. Разумеется, мужчины, которым нужно было повысить свою мужественность, вскоре оказывались неадекватными, и женщины решили, что выбрали неверный путь.

Таким образом, несмотря на то что женщинам удалось изменить характер ухаживаний, сами ухажеры были по-прежнему неуклюжи и с ними было трудно. Американцы беспокоились по поводу своей сексуальной идентичности задолго до сексуальной революции 1960-х годов. Университет Южной Калифорнии предлагал студентам курсы по «шести основным различиям между мужчинами и женщинами» еще в 1950-х. Женщины, которые сегодня жалуются, что мужчинам не хватает смелости и смекалки, прочитали слишком много исторических книг о доблестных рыцарях в сияющих доспехах и недостаточно – о притворстве и лжи, они забыли, насколько хрупка уверенность в себе. Кроме того, менять людей – все равно что делать ремонт: как только одна комната отделана, остальные на ее фоне кажутся еще уродливее.

Глава 8. Как уважение стало желаннее, чем власть

Мечтать, спать и забывать. Кто из государственных деятелей когда-либо претендовал на звание специалиста в этих видах деятельности? Только мэр Страсбурга Кэтрин Траутманн. Ей нет и сорока, а она избрана главой парламентской столицы Европы. Говорит ли это о том, что музыка политики никогда больше не зазвучит по-старому?

Ее приключение началось с диссертации о сновидениях и забвении с особым упором на гностиков. Это была секта, пик развития которой пришелся примерно на то же время, когда жил Иисус Христос. Ее основной постулат заключался в том, что каждый человек чужой в этом мире, даже Бог чужой, потому что Его творение несовершенно, и Он тоже не чувствует себя здесь комфортно. Однако это была секта оптимистов, убежденных, что спасение обретут все, или, по крайней мере, все те, кто разгадал символизм, которым окутан мир, и открыл для себя ритуалы, необходимые для победы над злом. Христианство соперничало с гностицизмом, а затем заимствовало у него идеи. Позже в числе великих умов, черпавших из него вдохновение, оказались Уильям Блейк, Гёте и Юнг. Кэтрин Траутманн считает, что гностики могли бы многое сказать современным людям, чувствующим себя так же неуютно в этом несправедливом мире. Они были маргиналами, и она тоже маргинал (то есть чувствует, что она не человек системы, утверждающей, что все так, как и должно быть). Гностиков отличала «определенная отстраненность», которую она тоже стремится культивировать. Они пытались заглянуть за пределы видимого, найти скрытый смысл в том, что казалось бессмысленным, провести «экзегезу[11] души». И она тоже говорит, что ее больше всего интересует не очевидное, а то, что забыто. Они считали, что кажущиеся противоположности не обязательно таковы, и пытались преодолеть различия между мужчиной и женщиной. Это интригует Кэтрин: первый ее порыв в политике состоял в том, чтобы изменить отношение людей друг к другу в феминистском ключе.

Однако для достижения своих целей она осознанно сделала другой выбор. Вместо того чтобы вступить в феминистское движение, она присоединилась к социалистам. Чтобы сделать мир лучше, сказала она себе, нужно не стоять на обочине, а двигаться в главном потоке. Она решила стать «маргиналом, интегрированным в общество», меняющим его изнутри. Маргиналом она и остается, но теперь это означает, что она может быть свободной внутри общества, не позволяя маргинальности превратиться в эгоизм или гордыню. И все же маргиналы не забывают о своих мечтах.

В детстве она всегда говорила себе, что не должна забывать того, что узнала. Но в подростковом возрасте она прочитала Фрейда и поняла, что забывание не всегда случайно. Ее заинтриговала иррациональная сторона человеческой натуры. С одной стороны, она была полна решимости стать тем человеком, каким хотела быть, и составила подробный список своих целей. С другой стороны, она не могла убедить себя, что когда-нибудь разгадает таинственные процессы, заставляющие человека действовать так, а не иначе. Ее диссертация о гностиках не объясняет ее нынешнюю политику. Это было упражнение в академических исследованиях, а также попытка найти то, что она искала. Она стала необычным политиком, потому что все еще находится в процессе «распутывания», пытаясь разобраться в себе и других.

Ее избрали мэром в тридцать восемь лет, и дочь заметила ей: «Ты давно хотела стать мэром, но никогда не говорила мне об этом». Она ответила: «Я не знала, что хочу именно этого». А одна из подруг сказала: «Не надо притворяться, что ты стала мэром случайно. Разве ты не видишь, что все время стремилась к этому?» Нет, сказала Кэтрин Траутманн, «я этого не осознавала». Нелегко понять, к чему человек стремится. Она спрашивает себя: какова моя цель теперь, когда я стала мэром? Простого ответа нет.

Ее семья приходит на ум сразу же, еще до того, как она успевает сформулировать какой-то громкий политический принцип. Одна из первых целей в ее жизни – успешное партнерство с мужем. Политики обычно не начинают разговор с рассказов о своей личной жизни, хотя это единственное, что интересно и им, и всем их избирателям, за исключением тех, кто предпочитает одиночество. Когда она вышла замуж (в девятнадцать лет), она заключила с мужем соглашение, что они никогда не будут ограничивать свободу друг друга. По ее словам, она «любит политику». Это страсть, такая же, как к мужчине. «Обе мои дочери очень позитивно это восприняли, потому что я говорю им, что политика очень важна для меня». Это означает, что она видит их меньше, чем ей хотелось бы. «Я не суперженщина». Муж, родители и друзья окружают детей любовью и заботой. Это происходит не само по себе. Она знает, как трудно работающей матери найти ясли: именно тот факт, что она сама не смогла найти их, стал первоочередной причиной, приведшей ее в политику.

Однако даже при всей доброй воле и терпении брак легко может распасться. Женщина, говорит она, способна быть очень требовательной, желая, чтобы ее слушали. Ее настойчивость может быть «жестокой». «Однажды я сказала себе: “Прекрати. Ты требуешь слишком многого”. Супружеские отношения имеют тенденцию превращаться в театр, снова и снова разыгрываются пьесы… Вы доходите до третьего действия, пятого акта… И понимаете, что играете спектакль. Вы жертва привычки и позволяете себе увлечься». Уйти со сцены поможет решение, что презрению нет места в вашей жизни. «Презрение хуже всего, это символический способ убийства человека. Оно возмущает меня до глубины души».

Она сделала необычный вывод: не может быть и речи, чтобы политика дала ей только один ключ, одну догму, одно решение для всех проблем. Изучая богословские диспуты в древние времена, она была поражена тем, насколько современные политики похожи на богословов прошлого по образу мышления. «Это означает, что я не должна наивно повторять идеологические постулаты». Политики могут создавать отдельные партии с другими людьми с похожим мнением, но внутри каждой партии всегда существуют конфликты. Ей нравится бороться с этими конфликтами, находить лазейки, чтобы их разрешить, при условии, что в игре есть правила, как в спорте. Стремление к власти не может быть целью, потому что «люди у власти отчасти перестают быть собой: существует постоянное напряжение между вами и государственной должностью, которую вы занимаете», между личностью и традиционным способом осуществления власти. Она хочет, чтобы представители этой власти оставались людьми. Больше всего ей нравятся «нетипичные» политики. В первую очередь она хочет видеть в них неизменное стремление к постижению себя, своему «духовному развитию».

Им не следует ожидать успеха, потому что любая победа временна, это всего лишь один шаг, и этот путь бесконечен. Политика – это непрерывное обучение, требующее от человека привыкнуть к тому факту, что другие люди не такие, как он. Это его награда – открытие многообразия человечества: «Заниматься политикой – прекрасный способ наблюдать многообразие жизни». И конечно, жизнь полна неудач: «Важно признавать свои провалы: настоящая проверка для политиков – то, насколько они способны мириться со своими неудачами». По ее словам, женщины боятся политики, потому что воспринимают ее как жестокий мир. Но на самом деле у них есть преимущество перед мужчинами: женщины не так прямолинейны, они видят мир как в общественном, так и в личном разрезе, что не позволяет им заблудиться в абстракциях. «У женщин больше свободы как у политиков; мужчины принимают от них такое, что не потерпят друг от друга, а от женщин ждут новых идей, перемен».

В юности она тоже многого боялась, не только политики: она была «робкой, напряженной в обществе других людей». Став молодой матерью, она переживала, потому что не знала, как обращаться с детьми и как отвечать на их вопросы. Ее целью стало «преодолеть робость». Она всегда чувствовала себя одиноким человеком, и может показаться, будто это противоречит ее имиджу счастливой женщины на работе и в семье. Но она обнаружила, что чувство одиночества тоже ценно. «Одиночество – моя внутренняя опора, мой тайный сад. Никто туда не входит, кроме самых близких».

Кэтрин Траутманн старается оставаться гибким человеком. В студенческие годы ее прозвали «бабушка Мармелад». До сих пор ее любимое хобби – варить джемы и варенье из айвы, тыквы и помидоров по собственным рецептам. Ей нравится создавать одежду и «необычные предметы», произведения искусства из лоскутков и обрезков. Больше всего ей импонируют художники с едким или саркастическим юмором – сюрреалисты и великие карикатуристы. Дома она не произносит речей. Когда она с мужем, она не мэр.

Королева Англии Елизавета I сказала: «Я знаю, что у меня тело слабой и немощной женщины, но сердце и желудок короля». Иметь желудок короля уже не актуально. Модель сильного мужчины, способного заставить слушаться, устарела. Тесное переплетение личной и общественной жизни Кэтрин Траутманн предполагает, что политика может иметь разную текстуру. Для своих оппонентов она, конечно, просто очередной соперник, которого нужно свергнуть, и одна ее сторона действительно ведет традиционную политическую войну, но менее очевидная сторона дает намеки на новые возможности в человеческих отношениях.

Когда-то стать королем было общей мечтой не только политиков, но и отцов, которые руководили своими детьми, мужей, которые относились к женам как к служанкам, начальников, которые могли сказать: «Отрубить ему голову!», чиновников, забывших о своем геморрое, воображая, что их потертое кресло – это трон. В реальной жизни в течение последних 5000 лет подавляющее большинство людей были покорными, пресмыкались перед власть имущими и, если не считать кратковременных протестов, жертвовали своими интересами ради того, чтобы небольшое меньшинство жило в роскоши. Они могли бы превратиться в животных, если бы большинство из них не находили себе того, с кем они сами могли бы практиковать тиранию, кого-то слабее или моложе. Неравенство допускалось так долго, потому что те, над кем издевались, в свою очередь находили жертв, над которыми можно было издеваться. Могущественным лидером восхищались, потому что он воплощал собой мечты о власти, которые скромные люди лелеяли втайне и пытались воплотить в своей личной жизни. Но теперь одержимости доминированием и подчинением бросает вызов более широкий взгляд на мир, жажда поддержки, того, кто будет слушать, лояльности и доверия и прежде всего уважения. Уже недостаточно иметь возможность приказывать.

В прошлом внешние признаки уважения – приподнятая шляпа, низкий поклон – доказывали, что люди принимают и признают свое подчинение сильным мира сего. Однако теперь качество личных отношений между двумя людьми стало значить больше, чем просто соответствие рангу или статусу. Хотя политики обосновались во дворцах королей, из всех профессий ими меньше всего восхищаются, они гораздо ниже по рейтингу врачей, ученых, актеров, даже низкооплачиваемых медсестер и учителей. Неудивительно, что женщины в целом не хотят быть политиками традиционного толка. Каждый раз, когда политик дает обещание и не выполняет его, все потенциальные короли теряют доверие.

Два мира сосуществуют бок о бок. В одном борьба за власть продолжается почти так же, как и всегда. В другом случае важна не сила, а уважение, а власть его больше не гарантирует. Даже самый влиятельный человек в мире, президент США, недостаточно силен, чтобы завоевать всеобщее уважение. У него, пожалуй, меньше его, чем у матери Терезы, которой никто не обязан был подчиняться. Традиционно уважение превращалось во власть, но теперь оно стало желанным само по себе, и предпочтительнее искреннее, а не внушенное пиаром. Большинство людей чувствуют, что не получают того уважения, какого заслуживают, и оно стало для многих привлекательнее, чем завоевание власти. Сегодня внимание сосредоточено на семейной жизни, где цель уже не в том, чтобы иметь как можно больше детей, что когда-то было способом разбогатеть, а в том, чтобы создать узы привязанности и взаимного уважения и распространить их на круг избранных друзей. Клан или нация больше не решают, кого следует ненавидеть, а кто в фаворе. Над сильными издеваются больше, чем когда-либо, даже если еще боятся. Современное правительство, которое пытается контролировать больше аспектов жизни людей, чем любой король, постоянно подвергается унижениям, потому что его законы редко достигают задуманных целей, их нарушают и извращают, им редко удается изменить менталитет, который определяет, что произойдет на самом деле, и они редко способны бороться с дельцами и глобальными экономическими тенденциями.

Воображение начинает работать по-новому. Отношение к людям как к животным, приручение которых когда-то было самым выдающимся достижением человечества, уже не достойно восхищения. Коров приучили работать день и ночь, чтобы производить 15 тысяч литров молока в год, хотя когда-то их дневной надой составлял менее литра молока. Овцы научились давать 20 килограммов шерсти в год, хотя когда-то им хватало килограмма, чтобы согреться, и из-за этого овцы стали постоянно кричать, чего раньше не наблюдалось. Свиньи превратились из бродячих, драчливых лесных собирателей в покорных, валяющихся в собственной моче, вынужденных вступать в непривычно тесный контакт с другими особями, чтобы сожрать еду за несколько минут – хотя когда-то они были постоянно озадачены поиском корма, – и у них нет выбора, кроме как чередовать сон и агрессию, кусая друг друга за хвосты. Изменилось даже сексуальное поведение: одни животные стали гораздо более похотливы, другие почти потеряли интерес к продолжению рода; быки, которых кормят пищей с высоким содержанием белка, снимают напряжение мастурбацией. Некоторые породы вывели с целью сохранить качества юного животного на всю жизнь. С XVIII века, когда вошел в моду инбридинг[12], многие из них стали более единообразными и стереотипными, чем раньше. Обычно люди начинали общаться с животными ради удовольствия только тогда, когда те становились коммерчески бесполезными. Но лишь недавно люди начали задаваться вопросом, является ли преднамеренное разведение гротескных и болезненных пород собак способом проявления привязанности к ним.

Именно так люди поняли, что есть власть: способность заставить других вести себя так, как тебе нужно. Раньше это вызывало огромное уважение. Опыт приручения показал, что живые существа под давлением способны на самое разное поведение и проявляют самый разный темперамент и что их можно заставить способствовать собственному порабощению, когда они привязываются даже к тем хозяевам, кто плохо с ними обращается. Мало кто замечал, как часто рабовладелец находится в полной власти своей жертвы. Вскоре люди начали пытаться приручить друг друга, размножаясь ради подчинения и доминирования. Научившись одомашнивать растения, они первыми пали жертвой своего изобретения. Как только они занялись пахотой и накоплением урожая, ткачеством и приготовлением пищи в горшках, как только стали специализироваться в разных ремеслах, они оказались вынуждены работать на меньшинство, стремящееся монополизировать блага жизни, на землевладельцев, организовавших ирригацию, на жрецов, которые обеспечивали дождь, и воинов, защищавших от опасных соседей. Первая религия, о которой есть записи (шумерская), утверждала, что люди созданы специально для того, чтобы избавить богов от необходимости работать ради выживания, а если они ослушаются, то будут наказаны наводнениями, засухами и голодом. Вскоре на роль богов стали претендовать короли, а жрецы требовали все более высокую цену за утешение, получая от верующих все больше и больше земли. Дворяне и военные отряды запугивали тех, кто обрабатывал землю, сохраняя им жизнь только за часть продукции, навязывая перемирие в обмен на помощь в грабеже чужих земель. Элита аккумулировала власть, что позволило ей жить в роскоши и стимулировать расцвет искусств, но цивилизация была для многих не более чем рэкетом ради защиты. В рамках этой системы уважение доставалось в основном тем, кто жил за счет других. Уважения никогда не было достаточно, потому что оно культивировалось только в небольших количествах.

У римлян несколько сотен тысяч человек, руководивших одним из самых успешных рэкетов, смогли позволить себе бросить работу и получать бесплатное питание от правительства, оплачиваемое данью, взимаемой с иностранных «защищенных» территорий, вошедших в их империю. Однако себестоимость рэкета всегда со временем росла, поскольку все больше людей получали свою долю прибыли, административный аппарат увеличивался, а армии обходились все дороже, поскольку граждане обычно предпочитают платить наемникам за ведение войны в их интересах. Чем больше процветает цивилизация, тем больше иностранцев, жаждущих наживы, она привлекает и тем больше ей приходится тратиться на защиту или подкуп. Она изобретает все более сложные механизмы, чтобы выжить. В конечном счете они становятся слишком сложными, и цивилизация перестает функционировать.

Лишь в 1802 году к изучению господства и подчинения среди всех живых существ стали подходить основательно. В тот самый момент, когда Наполеон плодил герцогов и баронов и восстанавливал иерархию власти, слепой швейцарский натуралист Франсуа Юбер описал, что у шмелей тоже есть своя строгая иерархия. В 1922 году, когда Муссолини стал премьер-министром, Шельдеруп-Эббе показал, что даже голодающие куры всегда позволяли своей предводительнице («альфа-курице») есть первой и не осмеливались вмешиваться, пока она не наестся; если же ее убирали, куры все равно не ели, а ждали, пока насытится «бета», и так далее. Иерархия кур оказалась такой же жесткой, как в армии, и, когда их уводили на несколько недель, а затем возвращали в к остальным, каждая немедленно занимала свою прежнюю позицию. Наградой было то, что группа жила в мире, не дралась из-за еды и производила больше яиц. Расплатой была несправедливость. Те, кто находился в нижней части иерархии, не только получали меньше еды, но и приносили меньше потомства, страдали от стресса, физически деградировали, а в моменты опасности – когда заканчивалась еда, когда популяция становилась слишком многочисленной – превращались в козлов отпущения и подвергались жестоким нападениям. Те же принципы наблюдались и у других существ: дети доминантных кроликов, волков, крыс тоже имели тенденцию становиться доминантами, у бабуинов формировались аристократические династии. Природа словно говорила, что равенство невозможно и только сильный может рассчитывать на уважение.

Однако в 1980-х годах обнаружилось, что агрессия, раньше считавшаяся основной характеристикой животных, не является тем, чем кажется. Способность помириться после ссоры – это навык, который воспитывается с неменьшей тщательностью. Когда доминантных и подчиненных шимпанзе впервые стали наблюдать как отдельных особей, а не только как вид, оказалось, что они постоянно вступают в ожесточенные конфронтации, но не проходит и 40 минут, как половина из них и даже больше снова начинают целовать и гладить своих бывших врагов. Иногда вокруг них собиралась толпа, чтобы посмотреть на примирение и аплодировать поцелую. Это не означало, что они не были агрессивны, поскольку без агрессии не было бы примирения, или что все они помирились одинаково. Самцы мирятся после драки в два раза чаще самок, как будто власть самцов зависит от заключения союзов, которые никогда не бывают постоянными. Сегодняшний друг завтра может стать врагом, и обмен помощью по принципу «око за око» не предполагает никаких обещаний на будущее. То, чем занимаются шимпанзе, выразил словами президент Бразилии Танкредо Невес: «У меня никогда не было друга, с которым я не смог бы расстаться, и врага, к которому я не смог бы подойти близко».

Самки шимпанзе, напротив, гораздо меньше озабочены статусом, не выказывают почтения друг другу. Они не ведут себя как солдаты, отдающие честь офицерам, в отличие от самцов. Их коалиции состоят из небольшого круга семьи и друзей, которых они выбирают эмоционально, а не исходя из их позиции в иерархии. Они четче различают друзей и неприятелей, часто имеют одного-двух абсолютных врагов, о примирении с которыми не может быть и речи.

Взаимосвязь между любовью и агрессией наблюдалась у шимпанзе и в обычае почти никогда не наказывать своих детей. В результате они не поддерживают с ними и тесных связей, в отличие от макак-резус, которые гораздо более агрессивны и суровы с детьми, но связь с ними устанавливают на всю жизнь. Зато самки шимпанзе прекрасно умеют мирить самцов: например, одна из них может после драки свести соперников вместе, сев между ними так, чтобы им не приходилось смотреть друг на друга, и позволяя обоим ухаживать за собой, а затем ускользнуть, и тогда они начинают ухаживать друг за другом. Иногда она оглядывается через плечо – проверить, все ли в порядке, и, если нет, она возвращается и кладет руку одного из них на другого. Самки стимулируют привязанность, а самцы заключают перемирие, находя общие интересы или притворяясь, будто находят их. Например, они берут какой-то предмет и зовут всех посмотреть. Все приходят и уходят, кроме прежнего врага, который притворяется покоренным. В итоге они касаются друг друга, начинают ухаживать друг за другом и снова становятся друзьями или, скорее, временными товарищами – до следующей драки.

Но эти открытия касаются шимпанзе, а не людей. Совсем недавно выяснилось, что, когда шимпанзе болеют, они едят листья, обладающие противовоспалительным эффектом, а когда хотят сократить свои семьи, употребляют другие виды листьев с противозачаточными, эстрогеноподобными свойствами. Однако они остаются шимпанзе. Эти новые знания ясно показывают, что люди неверно истолковали то, что унаследовали от животных. Они уже не стоят перед простым выбором, преобладавшим на протяжении всей истории: либо быть «реалистами» и вести себя так, будто в жизни все решает грубая сила, либо уйти в утопические мечты и представить, что везде наступит гармония, как только агрессию объявят вне закона. Многие, а возможно, даже большинство, до сих пор придерживаются «реалистической» точки зрения, выраженной Генрихом фон Трейчке (1834–1896): «Даже если ваш сосед смотрит на вас как на естественного союзника в борьбе с внешней силой, которой боитесь вы оба, он при первой же возможности, как только это можно будет сделать безнаказанно, готов поправить свои дела за ваш счет… Тому, кому не удалось усилить свою власть, приходится ее ослаблять, если другие усиливают свою». Но теперь выясняется, что Трейчке был лишь маленьким мальчиком, мечтавшим стать солдатом и, будучи почти полностью глухим, был вынужден довольствоваться тем, что стал профессором, мечтавшим о могущественных лидерах могущественных наций, ведущих войны для того, чтобы показать свое презрение к другим нациям. Теперь презрение можно рассматривать как извращенный способ выпрашивать уважение. Это не тот метод, который работает. Война больше не считается самым благородным занятием. И все же политики не отказались от метафоры «борьбы» за свои принципы, «победы» над соперниками. Новая терминология о «завоевании» уважения пока еще не найдена.

Деловой мир быстрее почувствовал в этом необходимость. Его героем был агрессивный менеджер, пугавший своих сотрудников и одновременно убеждавший их, что им нравится делать то, что им велят. В деловом лексиконе агрессия осталась добродетелью, хоть и подверглась косметической коррекции: власть предстала с более молодым лицом, провозгласив, что на самом деле это такая домашняя игра, где каждый может выиграть, если хорошо постарается. Однако руководители все реже считают, что их задача – отдавать приказы или даже принимать решения. Напротив, они приходят к убеждению, что их функция – поощрять своих подчиненных, чтобы они находили решения самостоятельно. Приход женщин в бизнес способствовал проявлению человеческих слабостей руководителей, обычно спрятанных за фасадом власти. Когда завеса между общественной и частной жизнью снимается, сильные мира сего оказываются голыми. Именно поэтому уважение все чаще ценится не ниже власти.

Между тем в психиатрии жаждущие власти изображаются больными, страдающими от аллергии на несогласие. Классическим примером был Гитлер (поклонник Трейчке), который пытался устранить не только разногласия и не просто врагов, но и само сомнение, убеждая последователей беспрекословно подчиняться ему, и объясняя, что совесть – это «еврейское изобретение, порок, подобный обрезанию». Однако диктатор не удовлетворился теми горами власти, которые накопил. Гитлер отчаянно жаждал уважения и постоянно жаловался, что его не слушают, что даже армия «постоянно пытается воспрепятствовать любому действию, какое я считаю необходимым».

Одно из самых важных обещаний демократии заключается в том, что она гарантирует уважение каждому. Афины обеспечили его не только тем, что предоставляли право голоса всем гражданам, но и путем ротации должностей по жребию, так что любой, даже необразованный или незнатный человек, мог на день стать президентом. Ни один афинянин не унижал себя работой на соотечественника. Но эта система взаимного уважения работала только потому, что Афины были одновременно рэкетиром и могли позволить себе и дальше вести непринужденные философские дискуссии, только находясь в зависимости от империи, рабов и женщин. Демократические страны до сих пор не нашли способа устранить разницу в степени неуважения к отдельным группам из-за их финансового положения, образования и внешнего вида.

В поисках уважения, которого так жаждали, люди чаще всего обращались именно к религии. Все великие церкви мира согласились, что каждый человек, каким бы скромным он ни был, обладает духовным достоинством. Поборы правителей, оскорбления работодателей и унижения в повседневной жизни казались более терпимыми, если затрагивали внешнее «я», а не внутренние убеждения. А когда религии стало недостаточно, защиту человеческого достоинства усилили другие убеждения, такие как стоицизм, социализм, либерализм и феминизм. Самые серьезные перемены в обществе происходили не в результате революций, свергнувших с трона королей, а в результате того, что отдельные люди игнорировали королей и были преданы духовным ценностям. Так происходит и сейчас. Пророчество о том, что XXI век будет религиозным, – это не пророчество, а признание того, что довольно регулярно происходило в прошлом. Это не означает, что политиков заменяют священники, просто люди отключаются от огромного давления внешнего мира, которое они не в состоянии контролировать. Вместо этого они направляют свою энергию на личную жизнь. Иногда это приводит к эгоизму, но иногда они реагируют на враждебность внешнего мира, стремясь к большей заботе, щедрости, большему взаимному уважению.

Римская империя – отличный пример постепенного краха безопасности, эффективности и ценностей. Императоры продолжали править, но простые люди в частном порядке хранили верность религиям, что удерживало их от полного отчаяния. Христианство не обеспечивало автоматически вместе с крещением внутреннего убеждения в собственной ценности, иначе гораздо больше людей стремились бы туда: в первые несколько столетий существования в него, вероятно, обращалось не более полумиллиона человек каждого поколения. Многие христиане не были полностью убеждены в том, что Бог и их собратья действительно уважают их, поскольку обращение часто происходило потому, что христианские чудесные исцеления от болезней казались большим чудом, чем языческие. И, только пробыв какое-то время в сообществе новообращенных, занимаясь благотворительностью и поддерживая друг друга, христиане начали чувствовать, что их ценят. Но затем они ссорились, приобретая неприязнь к разногласиям, применяя силу для завоевания уважения, преследуя, заключая союзы и подражая сильным мира сего. Каждый раз, когда церкви становятся слишком жадными до власти и ведут себя как правители, верующие в конце концов отворачиваются от них и обращаются к новому утешению или идеалу.

В нынешней неопределенности относительно того, откуда будет происходить ежедневная порция уважения, нет ничего нового. Это не первый случай, когда официальные источники уважения иссякают и люди вынуждены возвращаться к прежним убеждениям и усваивать новые идеологии. Великие религии выросли из поиска смысла жизни, очень похожего на тот поиск, что происходит сегодня, и победили, соревнуясь с сотнями сект и увлечений, ныне забытых. Современное движение за права человека, равенство женщин и неприкосновенность окружающей среды проистекает из тех же требований, которым пытались соответствовать ведущие религии 13–25 веков назад. Оно не дает ни полной свободы от сомнений, ни уверенности в том, что можно завоевать уважение, просто будучи на стороне победителя и послушно следуя за вождями, ни надежды на то, что однажды появится общество, где все будут едины во мнении, достойном уважения, ибо несогласие начинает восприниматься как неизбежность и даже как добродетель. Но это не сильно отличается от позиции самой современной религии, имеющей мало общего со старым догматическим клерикализмом. Примечательно, что мэр Страсбурга, считающая, что самое большое разочарование для нее – то, что демократия не сумела найти по-настоящему новый подход к власти, сочетает в себе опыт модернизированной религии и поиск большего взаимоуважения между полами.

Уважения нельзя добиться теми же методами, что и власти. Для этого нужны не вожди, а посредники, арбитры, вдохновители и советники или те, кого в исландских сагах называют миротворцами, кто не претендует на то, что обладает панацеей, чьи стремления ограничиваются тем, чтобы помочь людям ценить друг друга и работать сообща, гарантируя, что споры не станут самоубийственными, даже если нет абсолютного согласия. В прошлом трудность заключалась в том, что такие люди часто требовали слишком высокую плату, а в итоге и полного послушания.

Большинство женщин, занявшихся традиционной политикой, в большей или меньшей степени разочаровались и считают, что, как бы высоко они ни поднялись, реальная власть от них ускользает, что они вынуждены играть в игру, контролируемую мужчинами. А те жертвуют нормальной жизнью ради того, чтобы наслаждаться властью, и им приходится иметь дело с бюрократами, которые, как бы ни были преданы государственной службе, руководят фабрикой, производящей разочарование, фабрикой XIX века, идеалом которой была обезличенность. Уже есть масса доказательств, что умелых манипуляторов могут лишить власти только такие же умелые манипуляторы, и в результате увековечивается одна и та же система. Нынешняя усталость от старомодной политики – это не отсутствие интереса к общему благу, а почти отчаяние из-за того, что очень трудно на что-то повлиять, а также из-за того, насколько регулярно лидеры-идеалисты идут на компромиссы с лицемерами или догматиками, вопреки себе и своим принципам, потому что борьба за власть беспощадна и не может вестись без союзников. Будучи вовлечены в эту борьбу, даже благочестивые христианские священники, буддийские монахи и конфуцианцы перестают быть святыми и бескорыстными.

Борьба за принятие новых законов или создание препятствий оппонентам никогда не была абсолютно успешной и адекватной стратегией для тех, кто ценит щедрость. А о том, что могут сделать обычные люди, чтобы повысить взаимное уважение, не повторяя ошибок прошлого, я расскажу в следующей главе.

Глава 9. Как те, кто не хочет отдавать и получать приказы, могут стать посредниками

О чем думает Тереза, провожая вас к столику в ресторане La Vieille Alsace в Страсбурге и помогая заказать еду? Создается впечатление, она точно знает, что сказать, как себя повести, она полна энергии, ходит быстро, смотрит прямо, она дружелюбна и заботлива. Если вы бывали там раньше, она вспомнит о вас больше, чем вы ей рассказывали. Откуда вам знать, что она не просто официантка, ждущая лучших времен, что она не высчитывает размер чаевых, которые вы можете себе позволить, что у нее степень магистра истории искусств? Тереза работает тут пятнадцать лет, потому что у нее есть цель в жизни.

Самоуверенность, похоже, основная черта ее характера – на самом деле это одна из ее главных забот. Когда-то, еще девочкой, она была совершенно задавлена робостью, избалованный единственный ребенок в семье. Но однажды она сбежала, влюбившись в мужчину на одиннадцать лет старше ее, и погрузилась в совершенно иную жизнь. Вместе они открыли ресторан L’Arsenal, и вскоре две маленькие темные комнаты на улице, о которой никогда не слышал ни один турист, стали любимым местом отдыха местных интеллектуалов, художников и журналистов. Она ничего не знала о еде, даже о том, как сварить кофе. Он готовил, а она обслуживала гостей и училась. Прежде всего она приветствовала клиентов и постепенно стала очень скромной звездой этого места, придав ему особую атмосферу. «Меня вырвали из самой глубины моей души. Теперь у меня есть две стороны». Ее застенчивость пряталась за веселостью. Управляя рестораном, она старалась всегда быть любезной, терпимой, не поддавалась первому впечатлению о людях, проявляла дружелюбие, но не угождала. В результате она почувствовала себя любимой. Однако ее беда в том, что она никогда не чувствует, что ее любят или любят достаточно: за ее самообладанием кроется неуверенность. Проведя целый день с людьми, она предпочитает уединиться, почитать. В личной жизни она гораздо более сдержанна и, по ее словам, «сложна».

Постепенно до нее дошел смысл ее работы: она посвятила себя исцелению людей от парализующей застенчивости, о которой она столько знала. «Я обнаружила, что люди хотят встречаться друг с другом, но им всегда нужен кто-то, кто им это организует». Она начала учиться определять, кто кому хорошо подойдет. Например, объединить двух больших художников неразумно: «Будет война». Художники всегда считают себя недооцененными; она отлично понимает эту неутолимую жажду. Одним из завсегдатаев L’Arsenal был Томи Унгерер, у которого были выставки по всему миру, но самой большой его мечтой оставалось признание в родном Эльзасе, и теперь эта мечта осуществилась.

Тереза опубликовала две книги об исторических памятниках города, пишет картины. Она чувствует острую потребность заниматься каким-то творчеством, но, не питая иллюзий относительно своего таланта, пришла к выводу, что ее потребность в творчестве не столь глубока, не столь «жизненно необходима», как у великих художников. Вот почему она «предпочитает признавать искусство в других, обеспечивать им признание». Ее специальность – «видеть красоту». Есть посредники в бизнесе, раньше были свахи – посредники в заключении брака, а вот профессия социального посредника пока находится в зачаточном состоянии.

Когда она повзрослела и стала открывать для себя мир, возлюбленный перестал быть для нее богом: «Он потерял авторитет». Она съехала от него, но продолжала работать в L’Arsenal, к удивлению своих друзей, которые не могли понять, почему она не порвала с ним окончательно. Но ей нравились верность, благодарность и отстраненная дружба, дружба во всех ее проявлениях. Когда он внезапно умер, ее прошлое не исчезло. Он по-прежнему живет в ней, но ради него она могла бы быть теперь тихой мышкой в музее. Она вышла замуж за полную его противоположность, мужчину на два года моложе ее. Все ее подруги во второй раз выходят замуж за мужчин помоложе. Человеку нужны разные виды отношений.

У нее около пятнадцати «настоящих друзей», одни еще со времен учебы в университете, другие – клиенты, ставшие друзьями. Они обедают в ресторане раз в месяц, чтобы поддерживать связь: «Это часть протокола». С тремя-четырьмя она ездит на экскурсии, посмотреть новые города, но с некоторыми – хотя и обожает их – она не смогла бы путешествовать, потому что у них нет схожих предпочтений и разный доход.

Она занимается своей личной жизнью. Это сознательный, творческий труд, непростой в провинциальном городке, где любят посплетничать и не понимают, почему кто-то сходит с узенькой дорожки конформизма. Несмотря на то что многие восхищались Терезой за то, как она работала управляющей грандиозным рестораном в центре города, она отчетливо осознает, что она «чужая», «маргинал». Но кто тогда свои?

Ее преследуют мечты о поездках в дальние страны с группой художников, создающих красоту, мечты о гармоничной жизни (больше не стоять на ногах по тринадцать часов в день, улыбаясь), мечты о собственном ресторане или об открытии отдела в мэрии, где могли бы объединяться люди, никогда прежде не встречавшиеся… Отправная точка Терезы – внутренняя травма, но просто принять ее наличие недостаточно, она должна проработать ее, сделав что-то позитивное.

Ее способ избавиться от робости – это стать посредником, помогать другим преодолеть робость. Но призвание в посредничестве находят не только робкие люди.

Среди высоких волн Северного моря команда французских инженеров строит первые морские нефтяные платформы. Никто не знает наверняка, получится ли, но все нужно делать быстро. Начальник сообщает женщине лет двадцати с небольшим, что на вершине башни высотой 60 метров возникла проблема. Она поднимается, даже не побледнев. Она знает, что он просто проверяет ее, что это своего рода посвящение, и принимает вызов, потому что она стремится стать частью того, что она называет «промышленной элитой». Ее дедушка и отец занимали самые высокие посты, и ей сказали, что только мальчики могут стать инженерами. «Я хотела доказать, что они ошибаются». Катрин Делькруа никогда не страдала робостью.

Ее муж тоже представитель элиты, директор крупного завода электроники. Их шестилетняя дочь уже проявляет признаки принадлежности к элите, любит соревноваться и страстно желает получить первый приз в своей школе для одаренных детей, куда ее отправили «из тех соображений, чтобы она принадлежала к элите, и я этого не скрываю; чтобы дать ей больше шансов в жизни». Став заместителем управляющего директора крупной инжиниринговой фирмы, она призналась: «Я работаю, чтобы зарабатывать себе на жизнь, но прежде всего для того, чтобы получить общественное признание. Домохозяйку не признают: каким бы полезным делом для общества она ни занималась, ее считают безработной. Если человеку не платят, он ничто». Она не просто избегает «невыносимого положения женщины, которую содержит муж» и следит за тем, чтобы никто не мог принимать решения от ее имени. Она хочет некой свободы, права заниматься тем, что ей нравится, права быть услышанной. Кажется, ее карьера кричит: «Только те, кто наверху, по-настоящему свободны».

«Я всегда настаивала на том, что на моем пути не должно быть никаких препятствий только из-за того, что я женщина». По окончании факультета морского машиностроения она четыре года осваивала новые технологии на нефтяном месторождении компании Mobil в Хелмдейле: «Это было похоже на жизнь на Диком Западе среди ковбоев, и мне это нравилось. То, что я женщина, было необычно, но мне просто нужно было обернуть эту особенность себе на пользу, в хорошем смысле. Прежде всего это означало, что я должна следить, чтобы никто не вмешивался в мою личную жизнь, и добиться уважения мужчин».

Чтобы войти в элиту, нужно знать, что с ней не так, но при этом учитывать, что в твоей власти найти решения, и не разочаровываться, когда эти решения неожиданно оборачиваются катастрофами. Радость инженера в том, чтобы создавать что-то из ничего. «Вы начинаете с идеи клиента, который не знает точно, чего хочет, а через два-три года воплощаете ее в жизнь. Именно это помогает мне не бросать работу инженером». В технологиях она уверена. Правда, инженеры погубили то же Аральское море. «Спрашиваешь себя, как они могли допустить такие ужасные ошибки?» Ее объяснение таково: «Нужно стараться не повторять ошибок». Рост промышленности неумолим. Цель – получить прибыль, а также повысить уровень жизни, улучшить коммуникации и приобрести новые увлекательные знания». Может быть, люди не стали жить лучше с психологической точки зрения, но и не стали жить хуже. Однако невозможно повернуть назад, к земле. Люди должны просто применить свой интеллект, чтобы изощренные планы, исполненные благих намерений, гарантированно не приводили к катастрофам. Возможны технические решения. Правительства – это не просто препятствия на пути инициативы; у них есть и хорошая сторона, потому что они не ставят прибыль на первое место. Благодаря технологиям не нужно стоять в очереди утром, чтобы купить билет в театр на вечер, – можно забронировать его по интернету. «Люди слишком держатся за прошлое».

Однако теперь, «поскольку я хороший инженер, я занимаюсь кое-чем другим». Быть наверху теперь значит не отдавать приказы, а быть посредником. Будучи руководителем, она значительную часть времени тратит на переговоры с профсоюзами. «Раньше я считала, что истина – это техническая истина. Теперь я понимаю, что есть и человеческая правда». Ее никогда не учили думать о поведении людей. Она учится менеджменту, изучая именно это, а не читая книги по менеджменту, смысл которых обычно можно уместить на нескольких страницах. Принадлежность к управленческой элите приводит к ссорам с другими членами этой элиты. По ее мнению, наибольшей властью обладают те, кого научили смотреть на мир как на совокупность систем, а не отдельных личностей и кто способен вырабатывать систематические решения. Именно поэтому компаниями управляют выпускники Национальной школы управления, а не инженеры. Она предпочитает оппортунизм, ее метод – слушать и адаптироваться. «Я хочу, чтобы отношения были сердечными, хотя у меня репутация несколько отстраненного человека. Это не так. Просто, когда я иду по коридору, я думаю о чем-то своем».

Три года спустя я обнаружил, что она больше не занимается организацией и ведением переговоров с 300 инженерами, а назначена техническим директором всей группы, и перед ней стоит задача сделать компанию более эффективной в условиях экономического кризиса. Проблема в том, что у каждого в фирме разные идеи. «Я поражена тем, насколько свободно высказываются инженеры, мы никогда так себя не вели, когда были молоды. У них на все есть свое мнение, не то что у нас в их возрасте. Молодые хотят сразу стать руководителями и заставить других работать за них». В технической сфере все больше внимания уделяется людям, а не только технике. Катрин Делькруа стала посредником между людьми и жизненными обстоятельствами и следит, чтобы ее инженеры поддерживали моральный дух на высоте, а молодежь не унывала из-за того, что во время рецессии меньше возможностей для больших приключений.

Быть женщиной иногда полезно, говорит она, потому что это дает ей возможность шутить. Но порой это становится недостатком, потому что «женщина не так авторитетна». Один клиент из Техаса, пожав руки всем, кроме нее (он подумал, что она секретарша), задал какой-то глупый технический вопрос. «Я не удержалась и показала ему, насколько он технически невежественен. Он воспринял это спокойно, понимая, насколько оскорбительно себя повел, но, даже если бы я была секретаршей, это не причина не пожелать доброго утра».

Обратная сторона пребывания на вершине – очень много работы и организация всей жизни вокруг работы. Когда ей предложили привлекательную должность в Париже, в то время как ее муж работал в Нанте, она согласилась, и они жили отдельно четыре года. «Я провожу очень мало времени с дочерью». Жаловаться смысла нет. Если бы она была занята неполный день, то никогда бы не нашла такую интересную работу. Женщины, которые могут позволить себе нанять помощницу по дому, должны быть благодарны, что у них есть только психологические проблемы. У тех, кто не может позволить себе помощь, нет выхода. Ей их очень жаль, но такова жизнь. К счастью, есть женщины, предпочитающие не работать. Им нравится заниматься детьми. «Хорошо, что мы все разные».

Не слишком самоуверенная и не слишком скептически настроенная, Катрин Делькруа сожалеет, что не очень религиозна: «Мне хотелось бы быть более уверенной в чем-то». Она испытывает некоторое беспокойство из-за того, что отдала дочь в католическую частную школу: «Мне не хотелось бы, чтобы она слишком верила догмам». Однако католицизм, как и другие религии, учит «духовным ценностям – например, самопожертвованию», а в духовные ценности она верит. Одна женщина сказала ей: «Слава богу, у нас есть вера, иначе мы бы бездельничали».

Вера Катрин Делькруа в успех так же идеально сбалансирована, как нефтяная вышка, настоящее чудо инженерной мысли. В ней нет ничего абсурдного и невозможного, но достаточно личного, чтобы придать ей элегантность. Что бы она хотела сделать из того, чего еще не сделала? Написать книгу. Только здесь она не так уж уверена в себе: «Я не чувствую, что мне хватит таланта, у меня мало мощных идей. Мне не хотелось бы писать как Жюль Ромен[13]. Я даже не могла бы писать как Колетт[14], у которой было много идей, но она могла лишь создавать восхитительные описания. Мои книги были бы никому не нужны». И добавляет: «Писать – самый интересный вид творчества». Она находит время для чтения. Еще на первом курсе инженерного института она прочитала всего Пруста за три месяца, и с тех пор она читает классику, сначала все книги одного писателя, потом берется за следующего. «Это помогает мне глубже понимать мир». В отпуске она катается на лыжах, собирает грибы; «всегда можно открыть для себя что-то новое», но «не знаю, смогла бы я жить так вольно круглый год».

Элита сегодня выступает в роли посредника между нациями. Катрин выросла в Тулузе, и ее считают тулузкой. Но она не согласна. «Я родом не из какого-то конкретного региона Франции. Я не принадлежу ни к одному региону, как и мои дедушка и отец, переезжавшие с места на место из-за работы». Корни ее мужа – на севере Франции, и она чувствовала себя иностранкой, когда вышла за него. По ее словам, в силу своей культуры и языка она француженка, а не европейка. Она не встречала ни одного человека, кто называл бы себя прежде всего европейцем. Но у нее нет проблем в общении с иностранцами: «Действительно, человек коснеет, если у него нет таких знакомств. Я бы не стала переживать, если бы мне предложили поработать в Нью-Йорке или Тимбукту. Я бы не отказалась пожить за границей. На самом деле я предпочитаю работать с иностранцами. Это интереснее, всегда открываешь для себя много нового». В течение семи лет она работала в филиале немецкой компании во Франции. «Мне нравится немецкая культура, и я говорю на этом языке».

Иногда элита выступает посредником, протягивающим руку помощи тем, кому повезло меньше. Пятьдесят лет назад бабушка Катрин, будучи женой директора фабрики, большую часть свободного времени посвящала помощи беднякам. Но сейчас отношение к этому неоднозначное. Сегодня в пригородах, и даже рядом с офисом Катрин Делькруа, расположены трущобы, там царят неграмотность и уличное насилие. Однако у директора промышленной фирмы, спешащего с одной встречи на другую, нет времени думать об этом, не говоря уже о решении социальных проблем. «В нашей фирме мы занимаемся насущными проблемами организации. Я еще не думала о том, что делать с внешними социальными проблемами. Никогда не говорила об этом с коллегами». Глава фирмы организовал конференцию по связям промышленности и правительства, и теперь не только парламент служит посредником между гражданином и государством. Состоятельные люди стали проявлять робость в общении с бедными – чуждыми им людьми, с которыми они не решаются заговорить.

Раньше существовало четкое разделение между тем, чего могли достичь робкие и смелые. Все самые ценные награды доставались тем, кто отдавал приказы, а тех, кто их выполнял, в той или иной степени презирали. Есть и третий вид деятельности, где робкий и храбрый могут быть на равных. Посредники могут добиться большего, чем позволяют их личные таланты. Мыши иногда способны свернуть горы. Вот почему роль посредника дает больше надежды, чем попытки доминировать или борьба за признание своих заслуг. Сойти с дистанции – не единственная альтернатива крысиным бегам. Однако, чтобы понять, почему так мало людей считали себя посредниками, даже если и являются ими, необходимо серьезно углубиться в корни человеческих стремлений.

До недавнего времени предполагалось, что большинство обычных людей принадлежат к одному из двух рабочих классов: крестьяне или ремесленники. Именно так, по словам Лютера, они лучше всего «угождали Создателю». Однако сами священники попробовали нечто иное. Они стали первыми посредниками и завоевали огромный престиж, ведя переговоры между человеком с его слабостями и Богом, даже если сами не отличались особой смелостью. Затем в качестве посредников выступали и купцы, но дела у них шли хуже: долгое время они находились под подозрением, так как не обладали сверхъестественными способностями и не умели возбуждать воображение простолюдинов. Когда постоянной угрозой стал голод, их обвиняли в дефиците и продаже продуктов питания по непомерным ценам. Их бог Гермес был обманщиком и вором. Платон утверждал, что невозможно заниматься торговлей и быть одновременно добродетельным, хотя его Академия была основана купцом. Святой Фома Аквинский говорил, что купцам будет трудно достичь спасения, поскольку в их делах нельзя избежать искушений. В Китае купцы официально относились к самому низу социальной лестницы, уступая и крестьянам, и ремесленникам. В Индии заниматься грязным бизнесом ростовщичества разрешалось только членам обособленной касты. Повсюду торговцев презирали, потому что им приходилось угождать покупателям, кем бы те ни были. Когда Наполеон назвал англичан нацией лавочников, это было все равно что назвать их нацией сутенеров. Посредникам понадобилось около 25 столетий, чтобы их стали ценить по достоинству.

Произошло это довольно внезапно. Но прежде потребовалось новое видение Вселенной. Посредники – еще один пример того, как взгляд на проблему в другом контексте меняет отношение к ней. До XIX века никто не знал, как две субстанции, соединившись, могут стать третьей. Предполагалось, что у них должно быть что-то общее, близость, симпатия – о предметах говорили так, будто они живые. Ньютон назвал эту склонность «общительностью». Это было так, как если бы у предметов могла быть романтическая связь. Гёте позаимствовал химический термин своего времени, чтобы назвать одну из своих книг «Избирательное сродство», имея в виду, что люди в паре созданы друг для друга. Фонтенель удивлялся тому, как одно вещество, соединившись с другим, затем покидало его, чтобы соединиться с третьим: измена предметов была столь же загадочна, как и измена человека. Лишь в 1835 году барон Йенс Берцелиус из Стокгольма ввел в химию термин «катализатор», заметив, что такие соединения часто требуют присутствия третьего вещества. Он не знал, как работают катализаторы. Но третья сторона внезапно стала жизненно важной.

Идея катализа сообщает посредникам новый статус. Раньше это были просто связующие звенья, дефисы, удовлетворяющие потребности других сторон. В качестве катализаторов они, напротив, существуют независимо и имеют цель: они могут создавать новые ситуации и преобразовывать жизни людей, объединяя их, не имея при этом никаких претензий. Быть катализатором – это стремление, наиболее подходящее тем, кто видит мир постоянно меняющимся и кто, не думая, что может его контролировать, желает влиять на направление, в котором он движется.

Пока бизнесмена нельзя было представить в такой творческой роли, он оставался скромным, плелся в хвосте более уважаемых, забывал о своих планах, а как только достаточно богател, удалялся в деревню и становился помещиком, мечтал выдать дочерей замуж за аристократов, притворялся коллекционером произведений искусства, восхищался другими родами деятельности больше, чем собственным. Его главными идеалами было собственное процветание и процветание семьи. Когда он брал на себя общественную нагрузку, он поддерживал те процессы, которые повышали его самооценку, но все же не придавали ему отдельного, независимого статуса. Его выбор по-прежнему был ошибочным: иногда он выступал сторонником протестантизма, где считалось, что ростовщичество допустимо, а иногда – королевского абсолютизма в противодействии дворянству, врагу всех выскочек, подобных ему. Заискивая перед чиновниками, он, хотя и ненавидел это, не гнушался собирать налоги, если мог удерживать часть собираемого. В Японии, даже когда торговец объединялся с другими в крупные фирмы и оказывал мощное влияние на государство, такое влияние было косвенным. Во всех случаях он довольствовался скромным положением.

Первой мировой религией, проявившей интерес к торговле, стал ислам. (Пророк Мухаммед был торговцем, а его первая жена – видной деловой дамой в Мекке, центре торговли.) В Коране сказано: «Купцы – посланники этого мира и доверенные лица Аллаха на земле». «Прилавки – это столы Аллаха», – добавлял аль-Газали. Мусульмане первыми выпустили книгу, восхваляющую торговлю («Прелести торговли» Джафара ибн Али ад-Димашки), в XII веке. Там утверждалось, что торговля – «лучшее из всех прибыльных занятий и больше других способствует счастью». Необычайно быстрое распространение ислама на половину земного шара оказалось как коммерческой, так и религиозной победой. Во времена европейского Средневековья Багдад и Каир стали самыми роскошными городами, и их посещение воспринималось почти как приобщение к красотам Парижа пять веков спустя.

У мусульманских купцов не было необходимости защищать ценности, связанные с торговлей, от религии. Напротив, даже религиозные ученые (улемы) тоже занимались торговлей. Примером может служить Абдаллах аль-Шаркави (ректор Аль-Азхара в Каире с 1793 по 1812 год), который, начав жизнь в бедности, чрезвычайно разбогател на этом высоком религиозном посту, поскольку одновременно был и торговцем, а его жена успешно вкладывала деньги в недвижимость, магазины и бани. Торговля в мусульманском мире была разновидностью коммуникации и приносила не только удовольствие от денежной прибыли, но и наслаждение от общения с людьми, беседы и торга.

В XVIII веке в Европе имидж купца тоже начал меняться. Интеллектуалы теперь видели в нем союзника против аристократии. Вольтер писал об английских дельцах как об образцах предприимчивости и честности. Драматурги изображали их шелковыми нитями, объединяющими народы благодаря торговле, приносящими мир и процветание, поистине «людьми мира». Французская революция дала им свободу от государственного вмешательства, но даже после нее купцы, за исключением сверхбогатых, по-прежнему предпочитали устраивать сыновей на государственные должности или в другие сферы деятельности. Лишь в последние годы расширение сферы услуг (еще одной сферы деятельности посредников) внезапно воплотило на Западе то, что общество «Чистые друзья Басры» наблюдало в своем собственном мире еще в Х веке. С некоторой долей преувеличения они писали: «Каждый здесь либо ремесленник, либо купец». Сегодня большинство рабочих мест в западных странах приходится на сферу услуг, и более половины из них занимают женщины. Идея стать посредником стала гораздо более достижимой.

Однако влияние прошлого сказывается до сих пор. Даже в США, где любили повторять, что дело Америки – это бизнес, где отвергали аристократические ценности и считали допустимым хвалить священника фразой, что его проповедь «носит деловой характер», даже там посреднику было трудно стать национальным героем. Причина заключалась в том, что создатели денег, обладая скромным воображением, продолжали подражать королям и строить империи, забывая, что Америка должна была быть и изначально была страной независимых фермеров и мелких предпринимателей. Крупный бизнес изменил ситуацию, превратив большинство людей в наемных работников. Американцы изначально были бережливыми. Крупный бизнес убедил их вместо этого стать потребителями, ненасытными, более состоятельными, но и более уязвимыми. Бизнес-магнаты проповедовали, что «каждый американец имеет право делать что угодно, кроме прямого грабежа и убийства». Именно с этим посылом New York Graphic выступила в защиту беспринципного миллионера Корнелиуса Вандербильта. В 1882 году его сына, Уильяма Вандербильта, спросили, учитывает ли он интересы общества, руководя своими железными дорогами, и он ответил: «К черту общественность. Нам нравится делать все возможное во благо человечества в целом, но прежде всего мы стремимся принести пользу себе».

К миллионерам в Америке относились не как к богам, а лишь как к живому свидетельству, что богатым может стать любой, оправдывая тем самым веру в демократию, которая, к сожалению, была далека от того, чтобы сделать богатыми всех. Накопления капитала всегда было недостаточно: идеальные американцы должны были быть филантропами. И все же в 1937 году, когда умер Джон Рокфеллер, несмотря на его масштабную благотворительную деятельность, в обществе разгорелся спор о том, попадет ли он на небеса. Нужно было что-то еще. Хотя бизнесмены оказывали влияние на правительство, ни один бизнесмен как таковой ни разу не был избран президентом. Ближайшим к деловым кругам был Герберт Гувер, горный инженер. Великая депрессия 1930-х годов пошатнула репутацию коммерсантов как всемогущих людей. После Второй мировой войны они посчитали себя обязанными начать одну из крупнейших рекламных кампаний в истории стоимостью в 100 миллионов долларов, чтобы убедить нацию, что они воплощают собой идеологию свободного предпринимательства. Кампания провалилась, потому что американцы хотели еще и стабильности. В 1958 году 700 корпораций объединились и предложили массам то, чего те, казалось бы, просили: в документе «Кредо и философия менеджмента», опубликованном Американской ассоциацией менеджмента, был выдвинут новый образ ответственного бизнеса, думающего обо всех социальных проблемах, от инвалидов до симфонических оркестров. Постепенно бизнес нащупал новую роль посредника в конфликте интересов. Но подозрения в отношении него не спешили развеиваться.

Американская наука управления находится в постоянном поиске бизнес-идеала, который выходил бы за рамки чистого бизнеса. Изобретено множество формул, гарантирующих более высокую прибыль, но за ними всегда есть труднодостижимая цель. Транснациональные корпорации, став могущественнее многих стран, должны были найти еще какую-то цель, помимо собственного возвеличивания. На смену безжалостным баронам-разбойникам пришли эффективные менеджеры, вдохновляющие лидеры, а затем сетевые манипуляторы, способные достичь невозможного до сей поры консенсуса. «Управление по целям» (концепция 1950-х годов), «организация и развитие» (в 1960-е годы), «корпоративная культура» (в 1980-е годы) – лозунги, призванные вызвать у сотрудников чувство единения, сменяли друг друга. Но в 1990-е годы идею направлять энергию компании по-королевски, в приказном порядке, дискредитировали: «каждый должен чувствовать себя уникальным», автономия малых групп оказалась более продуктивной, а задача руководителя – добиваться успеха в мире хаоса, который он не может контролировать. Руководители наконец-то смирились с тем, что открыто выступают посредниками.

Конечно, в каждом историческом шкафу есть свои скелеты. Посредники часто коррумпированы, преступны, жадны, пользуются своим положением почти в любой сфере деятельности, эксплуатируют почти все группы населения, и глупо их идеализировать. Нет занятий или отношений с незапятнанной репутацией. Даже святые использовали свое влияние, чтобы манипулировать людьми. Ни одно учреждение не вело себя честно, если не считать добродетели отдельных его представителей, которую каждый человек должен был тщательно в себе культивировать, словно редкое растение, которое может в любой момент исчезнуть. Но роль посредника действительно дает шанс тем, кто чувствует, что его таланты или ресурсы ограничены, принести миру какую-то пользу, особенно миру, стремящемуся ко всеобщему взаимоуважению.

Посредники часто выбирали этот вид деятельности потому, что преследования или ограничения не позволяли им заняться чем-то другим. И долгое время их судьба казалась незавидной. Например, из армян и ливанцев получились превосходные посредники ценой огромных страданий. Греки стали ведущими судовладельцами, потому что турецкая оккупация лишила их многих возможностей для развития на суше. Евреи были основными импортерами и экспортерами идей и товаров сквозь занавес, отделявший ислам от христианства в Средние века: жители Запада в основном предпочли забыть, какой огромной силой был ислам в течение столетия после смерти Пророка (632 г.), господствуя не только в Испании и Северной Африке, но и в Азии вплоть до Пенджаба, и таланты евреев принесли пользу обеим цивилизациям. Моисей Маймонид (1135–1204), родившийся в Кордове и долгое время проживавший в Старом Каире, придворный врач султана Саладина и его семнадцати сыновей, был не только наиболее почитаемым представителем иудаизма, но и в высшей степени рассудительным и учтивым человеком, умевшим примирить веру с наукой, божественное творение с вечным миром. Его мнением интересовались исламские судьи, а христианские университеты использовали его работы в качестве учебников. Его «Путеводитель растерянных» предлагал выход из нерешительности: «Характер состоит в том, чтобы обходить дураков подальше, – писал он, – а не в том, чтобы побеждать их… Мне не нужна победа ради тщеславия». Эта скромность, отказ от мечты об уничтожении врагов военным путем – основополагающая позиция посредника. Маймонид сделал своим принципом уклонение от гневных споров: «Даже когда меня оскорбляют, я не возражаю, а отвечаю вежливо и дружелюбно или молчу… Я не утверждаю, что никогда не ошибаюсь. Напротив, когда я обнаруживаю, что ошибся, или если другие убеждают меня в этом, я готов изменить что угодно в своих трудах, поступках или даже в характере». Он выступал за то, чтобы женщины учились, и считал книги (которые, разумеется, тоже посредники) жизненно важными для человечества.

Вестернизация значительно увеличила число посредников между двумя культурами или экономиками. Португальская империя на Востоке опиралась на местных посредников, называемых компрадорами (такие посредники были известны и на Ближнем Востоке, и в Китае). Когда в 1842 году британцы победили Китай в Опиумной войне, они тоже искали местных «специалистов по варварам», говоривших на «пиджин инглише», для управления своим бизнесом на местах. Отличало их то, что они довольствовались ролью торговцев (в отличие от традиционных китайских купцов, которые тратили свои барыши на покупку статуса «купцов-дворян»). Они отдавали сыновей в школы западного образца, отказывались бинтовать ноги дочерям, носили западную одежду, пренебрегали изучением конфуцианской классики, становились космополитами и приветствовали новые идеи, хотя в их применении они скорее были подражателями, чем изобретателями. Именно они финансировали Сунь Ятсена и падение Китайской империи в 1911 году. Однако они не стали европейцами, противовесом их услугам западному капиталу был их крайний национализм. Они ненавязчиво играли важную роль в истории. Конечно, правительства с подозрением относились к посредникам, чьи интересы выходят за национальные границы, и в разное время даже разговоры с иностранцами считали уголовным преступлением. Однако теперь путешествия становятся универсальным времяпрепровождением, и для посредников открывается новая эра.

Большинство достижений в науке стали результатом того, что посредники отважились выйти за рамки или парадигмы своих отраслей, объединив идеи из разных областей знаний. Музыканты, вероятно, были важнейшими посредниками в области эмоций, объединяя людей, которых разделяют лишь тексты.

Химические катализаторы до сих пор остаются загадкой: до конца так и не выяснено, как именно они заставляют взаимодействовать два отдельных вещества. Раньше считали, что во время реакций они остаются неизменными, но сейчас ученые думают, что они поглощают небольшую часть веществ, которые преобразуют, и тем самым уменьшают количество энергии, необходимое для запуска реакции. Лишь в 1926 году было доказано, что катализаторы в живых клетках – ферменты, незаменимые регуляторы химических реакций в организме, контролирующие переваривание пищи и выделение энергии, – это отдельные вещества, а не просто свойства клеток. Постепенно, в процессе изучения того, как регулируется их деятельность, выяснилось, что иногда фермент неактивен до тех пор, пока не будет активирован другим ферментом. Именно так происходит свертывание крови: два фермента должны объединиться.

Посредникам для запуска деятельности могут понадобиться другие посредники. Это новый взгляд на мир как на череду маленьких взаимных реакций в присутствии других. Это означает, что силу больше нельзя контролировать полностью. Это также означает, что скромный или робкий человек может поучаствовать в масштабных событиях, не слишком беспокоясь о том, кто кого превосходит: маленький ингредиент может обладать таким же эффектом, как и большой. Посредники привносят в события элемент неожиданности, который может иметь отрицательные последствия, но может и стать стимулом; и они всегда испытывают соблазн потребовать слишком высокую плату за свои услуги. Но им выгоднее всего, когда они одинаково угождают всем сторонам и никого не угнетают.

Исторический образец посредника – Меценат, умерший в 8 году до н. э., чье имя стало синонимом щедрости. Он был богатым римским коммерсантом, преумножившим свои богатства благодаря связям с властями. Он устраивал свадьбу императора, примирял его с соперниками, вел переговоры о мире с его врагами, проявляя огромное обаяние, простоту, сердечность, обращаясь со всеми, кого он уважал, как с равными: «Он не знал сна и отдыха в минуты опасности, но отдыхать от дел он умел роскошнее и изящнее женщины», – говорил его современник. Ему доставляло удовольствие поощрять поэтов своего времени, хотя все смеялись над его собственными литературными потугами. Понимая, что своим состоянием он обязан дружбе с императором, он завещал все ему. Его метод, по сути, состоял в манере общения: он наслаждался компанией тех, кому помогал, и это было взаимно. Именно это отличает посредников: они работают с каждым человеком отдельно. Невозможно при помощи армии посредников уничтожить любые разногласия. Не каждый может быть лидером, но каждый может быть посредником.

Однако Меценат – одна разновидность модели посредника. Нельзя не сказать о математике и инженере Архимеде Сиракузском (287–212 гг. до н. э.), которого помнят благодаря тому, что он выпрыгнул из ванны и в восторге бегал голым по улицам Сиракуз, крича: «Эврика! Нашел!», когда внезапно понял, почему в воде его тело стало легче. Он заслуживает того, чтобы его помнили не только как математика, потому что при помощи логики он упрощал решение сложных задач, придумал небольшие приспособления для перемещения больших грузов, изобрел знаменитый винт, рычаг, катапульту, зубчатое колесо. «Дайте мне точку опоры, – сказал он, – и я смогу перевернуть Землю». Этому принципу следуют все посредники: слабые могут двигать сильными не силой, а путем влияния на их отношения, изменения угла зрения. Когда римляне вторглись на Сицилию, один солдат вошел в дом Архимеда, чтобы арестовать его, и математик попросил его подождать, пока он закончит решение задачи. Но солдат был нетерпелив и пронзил его мечом. Беда метода посредников в том, что он требует большого терпения и прежде всего умения преодолевать страх.

Глава 10. Как люди освободились от страха, найдя новые страхи

Женщины, надевающие мягкую вязаную одежду Givenchy, не чувствуют прикосновения руки Нины, хотя именно она связала ее и пришила пуговицы. Вряд ли они когда-нибудь хоть мельком увидят ее, придя на выставку великого дизайнера, потому что она работает на фабрике, расположенной более чем в 300 километрах оттуда. Нина никогда не была в Париже, не говоря уже о том, чтобы ее пригласили посмотреть, как ее одежду демонстрируют модели. «Если бы мне дали возможность присутствовать на показе мод, мне было бы некомфортно, потому что я никто: я всего лишь рабочая лошадка, маленький человек, я ничего не значу, получаю минимальную зарплату. Я бы чувствовала себя хуже рядом с богатыми, потому что они выше меня. Деньги решают все. Я некультурная. Я не знаю, как вести беседу. На показы мод ходит только высшее общество». Нина – элегантная женщина, теплая и живая, несмотря на свою сдержанность.

Она жаждет сбежать с мрачной фабрики, на которую поступила в семнадцать лет. Сейчас ей уже двадцать девять. «Мне это надоело до смерти». Получает ли она удовольствие от своей работы? Не особенно, если не считать гордости от того, что она отдаленно связана с великим брендом. Социологи скажут, что рабочим нравится общественная жизнь на заводах, но Нина жалуется именно на то, что на ее фабрике нет человеческого контакта. Она терпит это, потому что не знает, куда еще идти. «У меня нет диплома. Я больше ничего не умею делать. Мне никогда не нравилось учиться. Думаю, я могла бы заняться чем-то еще. В школе я была талантливой – не гением, конечно, но могла бы поступить в университет». Она сожалеет, что бросила школу, чтобы начать зарабатывать. Но потом сдается. «В университете, должно быть, очень тяжело учиться, я бы не справилась».

Ее интересует психология. Она много читает, по крайней мере, «легкие книги, потому что я неспособна читать сложные книги».

Я говорю, что многие работы по психологии непонятны никому.

– Я этого не знала, – говорит она.

– Вы не виноваты, что их невозможно читать, – говорю я.

– Мне это никогда не приходило в голову.

Кроме того, у нее проблемы с письмом. «Думать и писать одновременно я не могу. Я не умела этого делать в школе. Мне говорили, что мне не хватает воображения. [Ребенок никогда не забывает оскорблений от учителя. – Прим. авт.] Я пишу очень долго, потому что боюсь сделать ошибку».

Нина отрицает наличие у себя устремлений – и ненавидит себя за это. «Я считаю себя обычной». Ее мать, которая тоже работает на швейной фабрике, говорит, что ей следует довольствоваться тем, что у нее есть, потому что многие пытаются улучшить свое положение, но терпят неудачу. «Я боюсь, что у меня не получится, – говорит Нина. – Неудачи преследуют меня». Если бы невозможная мечта стала реальностью, если бы она пошла изучать психологию, что бы произошло, если бы у нее не получилось? Если бы она уволилась и оказалась без работы, что бы она сделала? В Роанне, где старые фабрики закрываются, а новые почти не открываются, работа – это почти сама жизнь. «Я довольна, насколько позволяют обстоятельства».

И все же как она может быть довольна, прогуливаясь мимо магазинов и не имея возможности позволить себе ту одежду, которая ей нравится, хотя у нее есть работа? «Я испытываю соблазн и не могу позволить себе купить ее». Это вовсе не та жизнь, о которой она мечтала: ее зарплата – минимум, который работодателю позволено платить по закону. Она была бы довольна вдвое большей суммой, что примерно приблизило бы ее к среднему показателю по стране. И все же будет ли она счастлива? Она бросила школу, чтобы зарабатывать, думая, что «с деньгами можно делать что угодно», но теперь она говорит: «Это неправда».

Она, как птица в клетке, машет крыльями, бьется о прутья, падает и вновь и вновь пытается улететь. Высказавшись о своих мечтах, она вспоминает, что мечты для нее исключены, потому что она всегда тревожна, у нее постоянно было так: «Я много думаю, много размышляю о пустяках. Я все думаю об одном и том же: и о страхе, и о страхе смерти, она меня очень пугает. В молодости было еще хуже. Я все время спрашиваю себя, почему мы приходим на эту землю, чтобы затем покинуть ее. Почему? Это несправедливо. Я не могу это принять. Но это жизнь. Потерять любимого человека – это ужасно. Я католичка, я не должна так думать, но я скептически отношусь к жизни после смерти. Два года назад я потеряла дедушку – это первая моя потеря. Это ужасно, что я не могу снова его увидеть».

К счастью, у нее есть родители, но книги по психологии утвердили ее во мнении, что она тревожный человек, потому что они тоже тревожны. «Все это родом из моего детства». Ее отец – плиточник, сейчас на пенсии. У него была очень тяжелая жизнь, и страдания настолько угнетали его, что он месяцами сидел в кресле и молчал: «Это было ужасно». Он лежал в больнице, и это тоже повлияло на Нину. Но она настаивает: «Я не несчастна, потому что есть те, кому еще хуже, чем мне». На вопрос, почему одни живут счастливее других, у нее нет ответа.

Ей хотелось бы иметь семью, но она «замкнутая, подозрительная, ревнивая». Мужчина ее мечты должен быть абсолютно надежным. У нее нет недостатка в тех, кого привлекает ее внешность. Когда она ходит на общественные балы, мужчины приглашают ее потанцевать, покупают ей напитки, рассказывают о себе, а затем предлагают переспать. «Я не уличная девка. Этих мужчин интересую не я, а секс». Проблема с мужчинами в том, что они лгут. Иногда они женаты и не скрывают этого. Иногда они дают обещания, а потом она обнаруживает, что они встречаются с кем-то еще. «Мне нужен мужчина, который принадлежит только мне. Я не умею прощать. Я долго помню обиды. Я пока не нашла мужчину своей жизни. И я не выйду замуж за первого встречного, потому что брак – это на всю жизнь». Если бы мужчина был беден, это не имело бы значения. Кто-то из шоу-бизнеса сказал ей, что богатых деньги развращают. Ей нужны «искренность, доброта и верность».

Друзья у нее есть, «очень немного». Она отличает их по тому, поддерживают ли они ее в трудную минуту и желают ли ее общества не просто для развлечения. Друзья доверяются ей, рассказывают «свои самые сокровенные тайны» и получают от нее утешение; она гордится этим. Честный, задушевный разговор согревает душу. «Мои родители мало разговаривают». Нина боялась со мной говорить, но одновременно ей хотелось этого; и она долго ждала меня, пока я не закончил разговаривать с другими.

Однако ее вывод таков: «Моя жизнь – полный провал». Я понимаю это так: «Я начну жить так, как хочу, только если избавлюсь от своих страхов».

Многовековая история страха показывает, что освобождение от него периодически происходило двумя методами. Первый – с помощью самого страха, путем бегства от одного страха к другому, дающему больше надежды. Второй – это любопытство по отношению к чему-то совершенно иному, что временно затмевает осознание опасности.

Считавшиеся бесстрашными викинги – одна из ранних иллюстраций того, как это произошло. Они наводили ужас на жителей Европы в период между VIII и XII веками. Они умели переплывать море, чтобы грабить, угонять в плен и сеять хаос на землях от Константинополя до Лиссабона и Дублина, хотя им были присущи все обычные страхи бедных крестьян и над ними тяготело одиночество длинных скандинавских ночей. Они отправились в эти опасные путешествия, потому что чувствовали еще более невыносимый страх, чем их соседи, оставшиеся дома, потому что их мучила мысль о том, что могут уйти в небытие их имя и репутация, а не только тело и душа. Жить только ради того, чтобы попасть в рай, где, по их мнению, непрерывно чередовались сражения и пиршества, не имело смысла. Каждый должен умереть, было написано в «Речах Высокого (бога Одина)».

Гибнут стада,

Родня умирает,

И смертен ты сам.

Но смерти не ведает,

Громкая слава:

деяний достойных[15].

Так бессмертная слава стала целью викингов: нет ничего хуже, чем быть забытым, уважение было для них самым желанным из богатств. Смерть в бою уже не пугала, когда в ней видели возможность проявить самообладание перед лицом опасности, ее принимали с невозмутимостью, считали тривиальной по сравнению со славой, которую можно было завоевать, умерев достойно. Викинги демонстрировали храбрость из страха вызвать презрение, и этот страх заставил их забыть все остальные.

Однако это породило еще один страх, не перед грехом, поскольку викинги пытались заслужить уважение не святостью или мудростью, а перед тем, чтобы сказать что-то не то. Они не верили в богов, считая, что те озабочены собственными проблемами. Их идеалом была уверенность в своих силах, упрямство и стойкость перед всеми трудностями, невозмутимость. Вот почему их первой заповедью было молчать. Когда король Харальд Суровый (1015–1066) хотел сделать кому-то наивысший комплимент, он описывал его как человека, равнодушного к неожиданностям: «Будь то опасность, хорошая новость или любая угроза, нависшая над ним, он никогда не был ни в приподнятом, ни в плохом настроении, никогда не спал меньше или больше и никогда не ел и не пил иначе, кроме как по своему обычаю». Теория викингов заключалась в том, что в проявлении страха не может быть никакой пользы, это означало бы, что они потеряли независимость.

Когда они прибыли в Нормандию, их спросили, чего они хотят, и они ответили:

– Мы родом из Дании и хотим завоевать Францию.

– Кто ваш предводитель?

– У нас нет предводителя, мы все равны.

Согласились бы они присягнуть на верность Карлу, королю Франции?

– Мы никогда никому не подчинимся, кем бы он ни был. Мы никогда не примем никакого рабства.

На самом деле у них был вождь, Ролло, но они считали его лишь первым среди равных, они выбрали его сами, так как считали, что он лучше всех сумеет привести их к победе. Найдя прибежище в Исландии, они основали одну из самых удивительных республик в истории, своего рода демократию, примиряющую страх утратить самоуважение – что подразумевалось бы при подчинении королю – с уважением к другим. Если один из них терял четверть своего имущества или более, остальные должны были возместить половину его убытка, но доля каждого ограничивалась лишь одним процентом его состояния, и никто не мог получить компенсацию более трех раз. Решения они принимали на общем собрании, где могли присутствовать жены (сохранявшие свою фамилию) и дети. Они покинули Скандинавию, потому что не желали, чтобы ими повелевали короли, и создали общество, основанное на убеждении, что каждый может завоевать вечную славу.

Литература Исландии показывает, что некоторые из них достигли этой цели – остались личностями, уникальными в своем роде. Если правда, что «викинг» происходит от слова, означающего «уйти» (версию оспаривают некоторые ученые), то они были первыми людьми, кто гордился тем, что они «маргиналы». Они заплатили высокую цену за свою свободу в виде насилия: мужчины с их преходящими страстями, несчастной любовью, ревностным отношением к своей славе, постоянно защищались от критики мечом или сатирой, женщины иногда выступали в качестве «миротворцев» в бесконечных спорах о чести, но в то же время были гордыми и мстительными, призывали мужчин к кровопролитию. Тем не менее викинги установили, что для того, чтобы прославиться, не обязательно быть красивым или непобедимым. Бог Один не был ни тем ни другим: одноглазый, хрупкого телосложения, с непроницаемым лицом, коварный, прибегавший к хитрости и магии, применявший силу, чтобы выжить. Даже его мужественность иногда подвергалась сомнению, поскольку он зависел от женщин, державших его в курсе происходящего в мире. Бог Один отвечал за непредсказуемое. В конечном счете викинги одолели и все остальные страхи, потому что, будучи мятежниками, они научились превращать естественный страх перед непредсказуемостью в источник вдохновения. Это завещанная ими подсказка, которой никто не заметил.

Сегодня страх викингов превратился в эпидемию: все больше людей беспокоятся о том, что о них подумают другие, а не что скажут о них их предки с небес или что о них напишут в исторических книгах. Их волнует, как каждый их поступок, каждый прожитый день будут критиковать и осуждать знакомые и незнакомые люди. Произвести ложное впечатление – это страшный сон современного человека. Репутация – современное чистилище. Чем больше общество считает себя демократическим, тем большее значение для каждого имеет репутация и тем навязчивее страх перед критикой со стороны окружающих, даже самой мелкой. Согласно одному американскому опросу, именно этот страх беспокоит людей больше всего. Неслучайно стержнем любого бизнеса, политики, развлечений и даже религии стали реклама и связи с общественностью.

Гарольд Макмиллан вспоминал, как игнорировал любые опасности во время Первой мировой войны, пока однажды не оказался отрезан от своих войск. Гарольд внезапно понял, что именно благодаря им он демонстрировал храбрость. «Когда кто-то участвует в бою, особенно когда несет ответственность за людей, находящихся под его командованием, достойное поведение и даже храбрость – это часть спектакля. Человек совершает какие-то действия почти машинально, как член единой команды или актер на сцене. Но теперь все изменилось: я был один, и меня никто не видел. Не было необходимости притворяться, и я дал волю страху».

Помимо страха быть разоблаченным, современное общество, конечно, также терзает страх перед криминалом, страх быть ограбленным или изнасилованным, страх пойти куда-то в одиночку ночью, страх безработицы, болезней, наркотиков, иммигрантов, войны. Стоит изучить более глубокие корни этих страхов, которые переплетаются с другими корнями, порой неожиданными.

На протяжении большей части истории считалось, что у человека, чью жизнь сделал несчастной страх, не было особых шансов стать смелым. Мужество рассматривалось как исключительный дар, присущий рыцарям и мученикам, тогда как обычные люди считались слишком ослабленными бедностью, чтобы побороть страх, а борьбу с трудностями повседневной жизни никто героической не считал. До сих пор принадлежность к цивилизации никогда не освобождала людей от ряда страхов, поскольку цивилизации всегда ощущали, что их окружают враждебные силы, и сосредотачивались, каждая по-своему, на определенном количестве опасностей, обещая защиту от них, но редко их устраняя, предлагая лишь некоторое облегчение в виде более или менее правдоподобных объяснений этих опасностей. На смену вышедшим из моды страхам постоянно приходили новые, точно так же, как рак и СПИД сменили туберкулез и сифилис.

Именно цивилизация превратила тихую гладь моря в жуткое жилище демонов и чудовищ и предсказала, что волны и черные грозовые тучи скоро сметут человечество: таким изобразил конец жизни на земле Дюрер в своем устрашающем цикле[16]. Конечно, у людей были основания бояться моря, поскольку даже в 1854 году один только британский флот потерпел 832 кораблекрушения. Но цивилизации приучили наше воображение делать из случайных катастроф постоянный кошмар. Наука не покончила с необоснованными страхами, поскольку она давала новые идеи относительно возможных катастроф в будущем. Мертвых воскрешали в воображении, чтобы они преследовали живых и мстили. Это объясняло, почему что-то шло не так, но ценой был постоянный страх, что духов задабривают неправильно или что не соблюдается традиция. Ученые постоянно добавляли новые пугающие объяснения, но не применяли к себе, например, свою же идею о том, что «холодная» луна, «бледная от ярости», сводит людей с ума.

Стихийные бедствия стали еще более пугающими, поскольку их приписывали сверхъестественным силам. Страх перед дьяволом сознательно, почти любовно взращивали те, кто утверждал, что понимает, как устроен мир. В Европе первая эпидемия страха перед кознями дьявола произошла в XI веке, еще одна – в XIV, и паника в XVI, когда особенно пострадали немцы: «Ни в одной стране мира дьявол не пользовался такой тиранической властью, как в Германии», – писал один из очевидцев в 1561 году. Преимущество объяснения каких-то несчастий кознями дьявола состояло в том, что оно давало человеку ощущение, будто он понимает причину своих злоключений. С другой стороны, дьявола видели уж слишком часто, куда ни повернись, что становилось причиной эмоциональных кризисов. Многие безобидные люди подверглись преследованиям за то, что якобы служили ему. Опасности преувеличивались при одной только мысли о его проделках. Сегодня мир может показаться более густонаселенным, чем пять веков назад, но это если не считать миллионов чертей, гномов, гоблинов, монстров и злых фей, когда-то обитавших здесь. Из-за них выработалась привычка думать, будто в том или ином бедствии всегда виноват кто-то еще, какая-то злая сила, которую следует бояться и которой нужно сопротивляться. Сатана до сих пор существует для 37 процентов британцев, 57 процентов воцерковленных французских христиан и 20 процентов невоцерковленных. Тем же, кто считал его воплощением марксизма, еще предстоит решить, кто в таком случае будет его преемником.

Иллюстрацией того, как лекарство от страха порождает новые страхи, может служить чистилище. Чтобы уменьшить страх перед адом, католическая церковь с XII века предлагала грешникам искупить грехи в менее ужасном месте, но это лишь превратило тревогу в муки чистилища. Тогда церковь стала уменьшать страх перед чистилищем, выдавая индульгенции, которые сокращали срок пребывания там, но наделяли священнослужителей устрашающей властью. Шарлатаны стали продавать индульгенции за деньги, поскольку спрос превышал предложение. Тогда люди стали бояться, эффективны ли эти индульгенции, что заставляло их еще чаще думать о муках чистилища. Церковь, чтобы успокоить эти новые страхи, поощряла шествия, братства, благословения, экзорцизм. Все больше и больше святых становились специалистами по предотвращению болезней (например, не менее чем к десяти из них обращались даже за лечением сифилиса). Начиная с XIV века всех убедили, что за каждым, каким бы грешником он ни был, наблюдает личный ангел-хранитель. Но вся эта защита лишь усиливала осознание опасностей, от которых нужно защищаться.

Когда напряжение стало невыносимым, произошел взрыв. Реформация одним махом уничтожила все эти гарантии против страха в надежде уничтожить страх. Все искренне верующие, покаявшиеся, были уверены, что для них есть место на небесах. Это была одна из самых важных революций в мире, революция против страха, длившегося несколько столетий. Образ христианского Бога полностью изменился: из грозного и гневного тирана, требующего полного повиновения, он стал милосердным, бесконечно добрым отцом. Угроза вечного наказания ушла в прошлое. Большинство христиан выбросили на свалку и ад, и чистилище.

Однако, когда религия перестала пугать людей, они изобрели новые страхи, словно ценили страх как необходимую составляющую жизни. Это был единственный способ выжить, какой они могли себе представить. С XVIII века безопасность стала почти повсеместно официальной, но недостижимой целью, раем, который все труднее найти за тучами сомнений. Американская Конституция провозгласила право на безопасность, что означало право не иметь страхов, но тщетно. Психоаналитики заявили, что безопасность необходима для нормальной жизни, но мало кто считает себя абсолютно нормальным. Отсутствие безопасности стало самой распространенной жалобой нашего времени. Одином Непредсказуемым больше не восхищаются.

Действительно, после 1762 года, когда в Лондоне была основана первая страховая компания Equitable Life, стало возможным устранить опасения по поводу финансовых последствий стихийных бедствий. Жизнь в городах, освещенных по ночам и охраняемых полицией, уменьшила (на время) страх перед насилием, тогда как процветание и государство всеобщего благосостояния снизили число тех, кто боялся голода, потери крыши над головой, болезней, безработицы, старости. Тем не менее нынешнее поколение тратит гораздо больше денег, чтобы застраховаться от этих страхов, чем когда-либо наши предки платили за защиту церквям или магам.

Детские ночные кошмары показали, что старые страхи не забыты, что мифологические ужасы все еще живы, хотя взрослые озабочены новыми. Тем временем у цивилизованных людей благодаря литературе и медицине появляются все более тонкие виды тревоги, большее осознание собственной неполноценности, страх перед неудачей и успехом, усовершенствование искусства самоистязания. Каждый раз, когда рушится религия или политическое мировоззрение – как это произошло после распада СССР – и люди теряют духовную опору, они как никогда уязвимы перед страхом.

И каждый раз, когда обнаруживается новая болезнь, ипохондрики добавляют ее в свой список страхов. Студенты-медики лидируют по этому показателю и остаются самыми серьезными жертвами таких страхов; популярные руководства по медицине раньше учили, что болезни таятся в каждой щели, подобно греху. Коттон Мэзер (1663–1728), изучавший медицину в Гарварде, еще до охоты на ведьм в Салеме признавался: «Меня самого беспокоили почти все недомогания, о которых я читал во время учебы, и потому принимал лекарства, дабы излечиться от воображаемых недугов». В XIX веке невидимые микробы заменили невидимых духов. Говорят, что врачи, зависящие от богатых пациентов, пять шестых своего дохода получают от лечения воображаемых жалоб. Ипохондрией страдали даже самые одаренные люди. Жена Льва Толстого писала: «С утра, весь день и всю ночь, он внимательно, час за часом выхаживает и заботится о своем теле». Многие браки, несомненно, таким образом укрепились, как, например, брак Дарвина, чья жена могла рожать бесконечно. «Мы так любим друг друга, потому что наши недуги одинаковы», – говорили братья Гонкуры, считая болезнь признаком чувствительности. Ипохондрия разбавила страх надеждой и предложила альтернативный способ познания себя. Одна американка попала в учебники за то, что совершила 548 визитов к 226 врачам и 42 студентам-медикам и получила 164 разных диагноза, но она никогда не отчаивалась.

Попытка искоренить страх, а не просто заменить один страх другим привела к странным результатам. В течение последних ста лет, одновременно с переселением человечества в города, постоянным обитателем научных лабораторий стала серая крыса. В результате тщательной селекции на протяжении трехсот поколений она превратилась в более послушное и менее пугливое существо, хотя почти единственная ее функция теперь – переносить стресс, бегать по лабиринтам, нажимать кнопки, чтобы избежать удара током, и выживать после ампутации разных частей тела. Таким образом было доказано, что страх можно уменьшить, даже если опасности стали еще ужаснее.

Однако в результате того, что крыса стала меньше пугаться, у нее произошли заметные физические изменения. Теперь она спаривается в любое время года, чего не наблюдалось раньше, когда она была дикой и агрессивной. Борьбу с опасностью заменило совокупление. Ее надпочечники сморщились до половины или четверти прежнего размера, и их функции взяли на себя половые железы. Заменять сексуальной активностью борьбу с опасностями свойственно не только крысам, это наблюдается и у некоторых обезьян, причем у них в таком случае не происходит эякуляция – это практически эквивалент защищенного секса у человека. Но учащение сексуальных контактов, очевидно, не сделало крысу счастливее. Чем больше у нее потомства и чем больше заселена клетка, тем труднее становится ее жизнь. Самкам значительно лучше удалось избавиться от страха, чем самцы, потому что последние по-прежнему поддерживают высококонкурентную среду и соблюдают иерархическую структуру. Самки в этом не участвуют, они редко дерутся с самцами или с другими самками. Крыса-самец по-прежнему жертва крысиных бегов, он стремится доминировать, но почти всегда вынужден подчиняться и бояться того, кто побеждает.

Кошки, напротив, одиночки, не имеют иерархии, и никакой разницы в боязливости между самцами и самками не наблюдается. Только когда в иерархии участвуют представители обоих полов, как в случае с шимпанзе и людьми, самки становятся такими же боязливыми, как самцы, а то и больше. Серая крыса живет в лаборатории, как в отеле, получает регулярное питание и, казалось бы, сама открыла для себя принцип: «Занимайтесь любовью, а не войной», но не смогла отказаться от своих социальных претензий и поэтому не нашла формулу жизни без стресса.

Раньше считалось, что эмоции возникают в желудке. Но то, что на самом деле происходит в желудке, когда человек чувствует страх, – рвота, бабочки в животе или любое из многих затрудняющих движения ощущений, которые может вызвать желудок, – стало ясно только в 1950-х годах. В истории осталось только имя героя этого открытия – Том (пациенты тоже заслуживают, чтобы их помнили за храбрость). Он был американцем ирландского происхождения и в 1895 году, в возрасте девяти лет, выпил миску похлебки из моллюсков, настолько обжигающе горячей, что сжег себе пищевод. Он не мог глотать, и ему проделали дыру в животе, куда можно было вливать еду. Он жевал пищу ради удовольствия, а потом выплевывал ее в воронку, вставленную в этот «свищ». Если не считать того, что он не мог есть в общественных местах, он жил обычной жизнью, был режиссером, сантехником, механиком и канализационным мастером. А потом ему предложил работу в больнице профессор Стюарт Вольф из Оклахомы, много лет смотревший в эту дыру. Подобные исследования, особенно раненых солдат, проводили уже более ста лет, но впервые речь шла об изучении взаимосвязи желудка и эмоций. Вольф следил за всеми подробностями личной жизни Тома и обсуждал каждую его мысль, и желудок оказался гораздо интереснее сердца, предполагаемого вместилища эмоций, в монотонном биении которого нет ничего особенного.

В животе Тома сразу же были видны все следы страха. Например, когда его дочь установила телефон, беспокойство по поводу затрат, которые это повлечет за собой, вызвало у него кровотечение в желудке. Раздражали желудок или заставляли его бастовать, отказываться работать не только пугающие события, но и простой разговор о чем-то неприятном и даже смутное воспоминание. Желудок показывает, что люди скрывают великое множество эмоций, бурлящих у них внутри. Он нередко пытается покончить жизнь самоубийством, позволяя своим кислотам сжигать стенки. Есть наблюдения, что эмоции нейтрализуют действие лекарств, которые желудок не желает поглощать, когда раздражен. «Самостоятельность» и чувствительность желудка с тех пор подтвердили и другие случаи с похожими «свищами». Взять хотя бы такой пример: один итальянский сборщик налогов с завидным постоянством переживал взлеты и падения в личной жизни, испытывая раздражение, возбуждение и ужас, а его желудок выдавал водопады кислоты. Желудок следит за тем, чтобы люди поняли, когда им страшно.

Однако иногда можно и принято молчать. Человечество впервые ощутило, что победа над желудком возможна, в VIII или VII веке до н. э. в «Мудрости великого леса» («Брихадараньяка Упанишад»), где говорилось: «Всякий страх беспочвен». Индийская война со страхом длилась почти 2000 лет, и в результате была досконально проработана уникальная тактика: в X–XII веках была изобретена хатха-йога. Она появилась в северном регионе, который позже прославился своими суровыми войсками гуркхов. Йога как система профилактической медицины, основанная на программе физических и умственных упражнений, позволила целенаправленно контролировать функции, которые обычно выполняются автоматически. Как духовная дисциплина, индуистская или буддийская, она готовит путь к исчезновению индивидуального самосознания. «Страх, – говорилось в книге, – возникает, когда есть другой человек». Значит, если в мире нет другого человека, не может быть и страха. Практикуя упражнения под руководством гуру, ученик постигает, что его индивидуальность – это иллюзия, а душа – часть вселенской души. Иными словами, цена изгнания страха – перестать быть личностью в обычном смысле этого слова. Истинный последователь йоги отказывается от всего, что имеет, часто выживает в состоянии полуголода, побеждая желудок, увеличивая паузу между каждым вдохом, между выдохом и вдохом до пяти минут, концентрируясь на одном объекте медитации, пока разум не «растворится». Йога не для слабых, но миллионы людей успокаивают свои нервы и желудок с помощью более мягких и упрощенных ее версий. Облегчение симптомов страха помогает определить, чего именно следует бояться.

Импорту этих идей на Запад препятствовала их ассоциация с мистицизмом и доктринами вроде реинкарнации, а чрезмерное их упрощение в 1960-е годы дискредитировало их. Но теперь, когда их применяют при реабилитации парализованных, обучая людей изменять частоту сердечных сокращений и кровяное давление по своему желанию, чтобы они могли снова научиться двигаться, взаимоотношения разума и тела, страха и желудка уже не кажутся чем-то неизменным, как считалось когда-то.

Мнение о том, что страх – это естественная реакция животных, с которой ничего нельзя поделать, несправедливо по отношению к животным: у многих из них порой на удивление отсутствует страх. Вполне возможно, что одни люди рождаются более пугливыми, другие – менее, или что темперамент младенцев закладывается в очень раннем возрасте. Новейшие исследования, например, утверждают, что у голубоглазых детей особая склонность к «сдержанности, что может быть связано с более высоким уровнем норэпинефрина в пренатальный период», и что они остаются сдержанными в более взрослом возрасте, «с беспричинными приступами тревоги». Но это не повод для отчаяния, во всяком случае, не более, чем открытие, сделанное столетие назад, что одни дети лучше справляются с тестами на интеллект, чем другие. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что одних только коэффициентов интеллекта недостаточно и успех зависит от того, как используются «разведданные». Точно так же за делением человечества на интровертов и экстравертов последовало осознание того, что творческое начало ни тем ни другим не гарантировано, что для этого нужны оба качества и их сочетание не обязательно должно присутствовать в одном и том же человеке: две личности, встретившись, чаще проявляли оригинальность, чем гениальность. Снова и снова случайные встречи и мельчайшие детали придавали судьбам людей, во многом схожих, совершенно разные направления.

«За последние несколько лет, – пишет один психолог, – достигнуты значительные успехи в нашем умении купировать человеческие страхи. В контролируемых условиях теперь можно в течение получаса добиться существенного и длительного снижения укоренившихся страхов, даже тех, что преследуют человека всю жизнь». Но современная медицина не может прийти к единому мнению о том, какое лекарство от страха самое лучшее, колеблясь между медицинскими препаратами, выработкой новых привычек и разрешением бессознательных конфликтов. И она, несомненно, никогда не сможет справиться со страхом так, как с оспой: часто она способна уменьшить страхи, но каждому человеку нужно свое решение, и неизвестно, сработает ли оно у другого и как долго продлится эффект. Более того, медицина не может помешать людям выдумывать новые страхи. Неудивительно, что огромный объем накопленных научных данных о страхе (каждые десять лет появляется более 10 тысяч новых исследований на одном только английском языке) не снизил спроса на магию и нетрадиционных целителей. Многие предпочитают оставаться в неведении, держатся за свои привычные страхи, закрывают глаза на статистику, подсказывающую, чего им следует бояться на самом деле. Психолог Мартин Селигман из Филадельфии, специализирующийся на превращении пессимистов в оптимистов, утверждает, что страх – это, по сути, чувство беспомощности или утраты надежды и что оптимизму можно научить. Он заметил, что даже в США не все хотят быть оптимистами: те, кто находится у власти, особенно чуть ниже высшего эшелона, склонны быть пессимистами, потому что это предполагает наличие мудрости. В культивировании страха много плюсов. Никто не способен вылечить тех, кто хочет увековечить свои страхи из опасения, что с ним может случиться нечто еще более ужасное. И некоторые страхи в их мягкой форме можно обратить во благо. Клаустрофобия причиняет дискомфорт, но интеллектуальная клаустрофобия иногда порождает оригинальность.

Однако самое важное открытие науки о страхе состоит в том, что его физиологические симптомы с точки зрения химических веществ, вырабатываемых для защиты тела, отличаются от симптомов любопытства лишь по степени выраженности. Это помогает лучше понять, как люди, терзаемые страхами, смогли избежать или забыть их под влиянием любопытства, одержимости какой-то целью. Цель настолько их поглощает, что они ведут себя так, как если бы они были очень смелыми. Поскольку корни страха связаны с любопытством, тот факт, что практически никто не рождается одинаково смелым во всех сферах жизни, не означает, что люди обречены до конца дней жить со своей собственной разновидностью трусости. Можно удивить себя. В прежние времена такое мнение прозвучало бы абсурдно, как раньше считалось абсурдным полагать, что бедняк может быть равен аристократу. Только в эпоху всеобщего образования и путешествий можно оценить решающую важность любознательности, о которой я расскажу в следующей главе.

В 1991 году было проведено исследование, где сравнивали депрессию у мужчин и женщин. Оно показало, что мужчины преимущественно стремятся облегчить свое состояние, отвлекаясь на что-то, и поэтому страдают меньше, тогда как женщины предпочитают размышлять, бесконечно прокручивать в уме свои проблемы, в результате загоняя себя в еще более глубокую депрессию. Выяснилось, что эмоциональный секс дает больше времени для размышлений, чем рациональный. Женщины только начали вносить свой вклад в науку о том, как смягчать страх. Размышления не обязательно приводят к унынию или панике, когда мысли ходят по кругу, превращая опасности в неминуемые катастрофы и ужас перед самой перспективой страха. Размышления могут держать страх на расстоянии, и человек сможет выбирать, о чем будет размышлять. Если у человека нет такого выбора, значит, он не свободен.

Глава 11. Как любопытство стало ключом к свободе

«Какая честь – иметь возможность говорить о себе», – произносит шестидесятисемилетняя Морисетт, бывшая владелица автомастерской. Но говорит она о том, насколько интересны ей другие. Вспоминая своего дедушку-парижанина, работавшего извозчиком, она уверена, что его жизнь была полна удивительных приключений: что может быть интереснее, чем встречать незнакомцев и доставлять их в самые немыслимые места? Когда она рассказывает об отце, торговце электрическими лампочками, открывшем в 1919 году один из первых магазинов по продаже запчастей для автомобилей, она называет его пионером. Он умер, когда ей было чуть больше двадцати. Она бросила писать диссертацию по философии и возглавила его фирму. Увеличив ее вдвое и добавив автомастерскую, она, возможно, стала одной из первых женщин-автомехаников. Любопытство всегда было ее главным источником вдохновения.

Однако после сорока лет в бизнесе ей начало приедаться ежедневно удовлетворять потребности клиентов. Когда она заметила, что сотрудники предлагают ей попробовать что-то новое – хотя раньше всегда именно она убеждала их в необходимости изменений и неоднократно меняла оформление витрины магазина, – она поняла, что уже не пионер. Обнаружив, что ее некогда верные клиенты покинули ее из-за нескольких лишних франков, которые они экономили, покупая запчасть в супермаркете, она начала просыпаться по утрам с мыслью: «Черт, снова на работу». Так она поняла, что какой-то этап в ее жизни закончился.

Тогда она продала фирму и в шестьдесят три года начала жизнь заново. «Выйдя на пенсию – ненавижу это слово, – человек остается совсем один в собственном пузыре. Мой был мне мал, потому что мне все интересно, я как коллекционер бабочек. Я создана для коммерции, потому что я общительная. Да, мои дни иногда были долгими, но никогда не были скучными; я всегда чему-то училась. Мне было приятно общаться с клиентами. Если бы в моей юности была профориентация, я бы никогда не занялась философией, хотя не жалею об этом, ибо она расширила мой кругозор. Мне хотелось попробовать свои силы во всех профессиях, все узнать. Магазин был моей жизнью только в течение дня. Я так и не научилась готовить, никогда не тратила время на покупки, у меня всегда была помощница по хозяйству, я всегда выходила куда-нибудь вечером. Я люблю праздновать, есть, делать что-то руками, но люблю и умственную деятельность, мне интересны религия и психология».

Теперь она заменила работу несколькими разными друзьями. Ее самая старшая подруга – парикмахер. Она начинала почти с нуля и постепенно построила бизнес – самый большой и модный салон в городе: «Она была настоящей начальницей». Морисетт восхищалась ею за то, что она была ее полной противоположностью, всегда прекрасно одетой и накрашенной: «Когда я ношу шарф, он просто прикрывает мне шею, а у нее он похож на облако, удивительно шикарное. Для меня она олицетворяла женственность, что меня и привлекает, а я представляла для нее серьезность и уравновешенность». С этой подругой Морисетт объездила весь мир, включая Китай, Японию, Шри-Ланку и США. Собственная страна ее не интересует, потому что в путешествии она стремится уйти от привычного, испытать изумление, а это непростая задача, когда «из-за телевидения у нас все меньше поводов удивляться». Но недавно парикмахер тоже вышла на пенсию и стала другим человеком, уже не умной, общительной светской женщиной, а затворницей, не желающей выходить на улицу. Морисетт не может понять почему, ведь сама она стала общительнее прежнего.

Одна группа ее друзей предназначена для развлечений, походов в рестораны и поездок в Бельгию, а другая – для серьезных разговоров на серьезные темы с регулярными встречами для обсуждения книг, в данный момент – Тейяра де Шардена[17]. «Я участвую в духовных поисках, хотя приступами тревоги не страдаю». Она была воспитана в католицизме, но поверхностно, религия служила лишь поводом для общения. Но теперь, когда времени у нее и больше, и меньше одновременно, она задумывается о вечном. «Я не готова к смерти – хотя и не боюсь ее, – потому что я еще не закончила расти, не завершила поиски Бога, не перестала открывать для себя людей. Я не сестра милосердия, но я люблю людей, до известных пределов; они возбуждают мое любопытство». Означает ли ее удовольствие от знакомства с новыми людьми, когда она занимается благотворительностью, что на самом деле она делает это из эгоистических побуждений? Иногда ее беспокоит это, а иногда то, как обеспечить себе комфортную жизнь в мире, где так много бедных. Но она старается обратить свое любопытство на пользу окружающим. Она вернулась в университет, чтобы изучать «морфопсихологию» – науку о том, что собой представляют люди. Это позволяет ей встречаться с более молодыми студентами, озабоченными проблемами в семье и безработицей. Она помогает в библиотеке для слепых и с удовольствием общается с посетителями. В другие дни она работает волонтером на вокзале, помогая обездоленным, которые приходят туда погреться. Однако самая интересная ее работа – в публичном доме: «Я ничего о них не знала, обращала на них не больше внимания, чем на бродячих собак на улице. Но когда я случайно обнаружила этот дом, мне стало очень интересно, как женщина становится проституткой, оказывается в двусмысленном положении. Я ухаживаю за двумя из них и узнала, как родители выгоняют своих детей, когда голодных ртов слишком много, понимая, что в конечном счете они окажутся в борделях. Я отношусь к этим проституткам по-человечески, не осуждаю их. Одна из них сказала мне: “У тебя глаза смеются, и мне это помогает”. Это потому, что я осознаю, что счастлива. У многих есть причины быть счастливыми, но они не знают об этом».

По словам Морисетт, волонтерская работа изменила ее внешность. «У меня суровое лицо, но теперь я улыбаюсь на улице. Раньше, когда у меня была автомастерская, я улыбалась, но это была маска лавочника, любезничающего с покупателями. Когда я улыбаюсь сейчас, это не маска. Скорее, я надеваю маску, когда не улыбаюсь, представляя себя в своей эгоистичной маске перед теми, кто всегда знал меня такой, – было бы слишком сложно измениться, мир коммерции эгоистичен. Из своего прошлого я жалею только об упущенном: я проходила мимо того, что должно было вызвать во мне бурю эмоций, и не замечала. Пытаюсь исправляться».

Все друзья Морисетт – вдовы, старые девы или разведенные. Она тоже никогда не была замужем. «Иногда я думаю о своей второй половинке, которую так и не встретила». Но ни один мужчина никогда не был способен заставить ее расцвести. «Мне нравится встречаться с мужчинами, но я не люблю слишком зависеть от них и никогда не влюблялась страстно. Излишне говорить, что я не девственница и не мученица». Некоторые из ее друзей были бы шокированы, если бы услышали, что ей бы хотелось быть мужчиной, хотя она счастлива быть женщиной. Причина в том, что ей хотелось бы знать, что думают мужчины, что, например, они чувствуют, когда занимаются любовью. Их поведение она считает невероятным, эмоции – странными: как могли нацисты казнить людей, играя Моцарта? Мужчины тоже часто бывают трусами: «У них не хватает смелости бросить жену, хотя они предпочли бы жить с другой женщиной». Иногда она размышляет о том, как бы повела себя, если бы была замужем и муж стал бы дурно с ней обращаться: «Я имею в виду не то, что он изменял бы мне – как бы неприятно это ни было, – а что он бы меня обманывал морально, использовал бы меня, мешал бы иметь свое мнение. Я спрашиваю себя, могла бы я стать убийцей, могла бы убить его, уничтожила бы я человека, который пытается уничтожить меня, мешает мне жить». По ее словам, женщинам гораздо труднее вести полноценную жизнь, поскольку общество устроено для мужчин, а женщинам нужно больше силы воли.

Ее не тревожат ни одиночество, ни сожаление об отсутствии детей, ведь ее ребенком была автомастерская. В своем доме постройки XVII века она наслаждается обществом всех тех, кто когда-то здесь жил и так или иначе живет до сих пор. Ее воспоминания не столько ее собственные, сколько воспоминания других людей. Она не рассматривает по вечерам семейные фотографии, потому что они кажутся ей холодными; при этом она не думает о прошлом. Вместо этого каждую ночь перед сном она около двух часов читает книги о путешествиях, биографии, книги по истории, психологии, помогающие ей формировать новые связи с неведомым ей миром. «У каждого из нас много граней, но проявляются лишь некоторые из них. Когда я буду умирать, я скажу: где другие мои грани?»

Жизнь все больше становится похожей на магазин, куда можно зайти «просто посмотреть», примерить одежду, которая там развешена, даже если у вас нет денег. Актеры большую часть времени именно это и делают, для себя и своей аудитории пробуют, каково это – быть кем-то другим, и обнаруживают, что внутри них есть частичка этого другого. Каждый в какой-то степени актер, но мало кому выпадает возможность сыграть много ролей. Профессиональными актерами больше всего восхищаются там, где ценится свобода, ведь актерское мастерство – это инструмент освобождения, позволяющий людям осознать, что они не в заточении внутри себя, а могут понимать других и быть поняты ими.

Шарлотта Кэди пока еще только старлетка, известная благодаря ролям в фильмах Бертрана Тавернье. Ранее она получила более широкую известность как ведущая детского шоу на французском телевидении. Она хочет еще больше славы, потому что это единственный способ иметь более широкий выбор ролей. Но какую роль она способна сыграть?

Пока что мир знает ее в основном как жизнерадостную, счастливую девушку. «Я сама создала этот образ. Я притворилась свеженькой, здоровой во всех отношениях, без каких-то проблем. Но внутри меня была тревога». Ее детство и правда было в целом счастливым, если не считать того, что она была окружена чем-то вроде забора из колючей проволоки. Ее отец был алжирцем, врачом, получившим образование во Франции. Он решил поселиться в Лионе и женился на француженке, студентке медицинского факультета, а во время жестокой войны за независимость Алжира был вынужден скрываться в течение девяти месяцев, как раз в период, когда родилась Шарлотта. В школе дети не любили тех, кто отличался от других. «Я лгала, притворялась, что я турчанка, а не алжирка, потому что у меня бабушка была русско-турецкого происхождения. Я боялась, что меня разоблачат. Я сильно переживала из-за антиарабских разговоров тех, кто думал, что я на их стороне». Даже семья ее матери не желала принять брак дочери с арабом. Но для актрисы, разумеется, сочетать в себе разные национальности – это преимущество.

Ей пришлось бороться за право быть актрисой. В детстве ее любимыми играми были переодевание и подражание, но в респектабельном мире провинциального среднего класса сказать, что ты хочешь зарабатывать себе на жизнь игрой на сцене, было почти то же самое, что заявить о стремлении стать проституткой. Учителя считали, что ей следует стать математиком, но она все свое свободное время проводила за чтением актерских биографий, какие могла найти. Итак, в ней уже жили две личности. Чтобы понять, кем еще она могла бы быть или что еще есть внутри нее, она заявила, что хочет учиться в Париже.

Любой большой город – это гигантский театр, куда провинциалы приезжают в масках и пробуют себя в новых ролях. Париж добился особенного успеха, потому что всегда стимулировал своих жителей к тому, чтобы они придумывали новые роли. Как писали в 1874 году в «Большом словаре Ларусса», его «высокая культура» – продукт «непрерывного скрещивания и смешения»; но сегодня только каждый четвертый его житель родился здесь. Поскольку сестра Шарлотты работала чиновником в Сенате, она могла жить у нее. Это было прилично, и родители согласились. В Париже она училась не только в университете (овладев русским, немецким и английским языками), но и в школе актерского мастерства и в итоге получила образование в области рекламы, театра и телевидения. «Я до сих пор не знаю, насколько я одарена, буду ли я средней актрисой или выдающейся. Я не узнаю, пока не приобрету опыт. Я чувствую, что у меня все есть внутри, но не только от меня зависит, смогу ли я это вытащить. Мне нужно, чтобы меня узнавали. А это отчасти дело случая». И правда, свою первую работу она получила случайно: пришла на прослушивание за компанию с подругой, и режиссер выбрал ее, хотя она сидела сзади и не участвовала в конкурсе. «У меня все всегда происходит случайно».

Она не только вела двойную жизнь в студенчестве, но и в отношении с мужчинами играла роль одновременно и мужа, и жены. Первым мужчиной, с которым она жила, был актер. Он не мог вынести ее успех, в то время как его собственная карьера не клеилась. Он сказал, что они должны делить доходы, а это означало ее заработок, поровну. Она согласилась, при условии, что он будет усерднее стараться найти работу, но он все больше привыкал зависеть от нее, как будто это естественно, что работает только она. Он тратил ее деньги не стесняясь, покупал всевозможные предметы роскоши, пользуясь ее кредитными картами и опустошая ее банковские счета. «Тогда у меня открылись глаза, и я разлюбила его». Когда она заявила: «Я ухожу, я тебя не люблю», он пригрозил покончить жизнь самоубийством. Он встал на парапет на шестом этаже и стоял там, пока она не пообещала не бросать его. И только после того, как она уехала на три месяца по работе, у нее наконец хватило сил уйти от него. «Он сказал, что не может жить без меня, и схватил меня за горло. Я закричала. К счастью, люди услышали и прибежали мне на помощь». Теперь, четыре года спустя, он изменился. «Я всегда говорила ему, что пока мы вместе, он никогда ничего не будет делать и что наша разлука пойдет ему на пользу. Ему пришлось бороться за себя, и это сработало».

Второго возлюбленного она выбирала более тщательно: это был студент-медик, из другого города, принадлежавший к другому миру. «Я не хотела окунаться с головой в обычную семейную жизнь». Но он был полон решимости показать ей ее место, заставить ее быть женой, для которой работа – это случайность: «Он не мог понять, что я страстно люблю свою работу. Мы были на разных волнах».

Ежедневное появление на телевидении, приветствия людей на улицах, статьи о ней в газетах – по ее словам, она не зазналась от всего этого, а стала мудрее. Ее партнерша по программе, Эммануэль Батай (которая позже тоже снялась в фильме Тавернье «Эти глупости»), стала ее ближайшей подругой. Их отношения – это «эквивалент любви, такой же сильной, как в паре, но без секса, что заставляет меня думать, что отношения с мужчиной должны быть чем-то большим, чем просто секс». Эммануэль – полная противоположность Шарлотте: ее бросили родители, у нее было тяжелое детство, брак закончился разводом, она была пессимисткой, убежденной в том, что она некрасива и неинтересна. Она видела сквозь внешнюю веселость Шарлотты, ее румяное девичье лицо, – робость и тревогу: «Я сорву с тебя маску», – сказала она. В ответ Шарлотта помогает Эммануэль бороться с переменами настроения. «Мы очень близки, как сестры».

Шарлотта – религиозная католичка, но под влиянием Эммануэль ее религия тоже стала двойной. Эммануэль одновременно буддистка и католичка. Шарлотта с детства убеждена, что у нее была прошлая жизнь. Читая книги по истории, она будто вспоминала об уже пережитом. В частности, она считает, что была куртизанкой при дворе Людовика XIV. «Если Моцарт оказался способен сочинять в пять лет, в нем наверняка жила душа кого-то другого… Еще ребенком я думала, что в прошлой жизни могла быть мухой, потому что наверняка быть мухой ужасно». Она черпает вдохновение как актриса не из одной только своей жизни. Значит ли это, что ее судьба предрешена? «Мы приходим в этот мир с определенной целью, у нас есть миссия, мы наделены качествами, которые можно развивать».

Она суеверна. С готовностью соглашается, что это так, хотя предпочитает считать это «развитой интуицией», добавляя: «Я искренне верю в ясновидение». Много лет назад ясновидящая сделала ей предсказание, и оно сбылось. Совсем недавно другой человек удивил ее, рассказав о подробностях ее личной жизни, о которых никто не знал: «Я убеждена, что они видят то, чего мы не можем понять». Предсказание заключалось в том, что мужчина ее жизни будет намного старше ее. Бертран Тавернье старше Шарлотты на двадцать лет, и именно с ним она теперь живет.

У Тавернье почти нет фильмов, где он не бурчал бы в адрес католической церкви. Когда она говорила с ним о своей вере, он молча слушал. Обычно он ждал снаружи, когда она заходила в церковь помолиться, но однажды после смерти отца он зажег свечу и помолился рядом с ней. Он был очень близок с отцом – это одна из тем, которые они не обсуждают. Но у них нормальные отношения, потому что Шарлотта считает себя равной Тавернье, хотя он гораздо известнее. Некоторые предполагают, что она, должно быть, ищет отца или что он обязательно раздавит ее. Но это не так. Она вовсе не чувствует себя раздавленной «просто потому, что я малоизвестная актриса; я часто сильнее его, я чувствую себя сильной там, где он слаб». Она дает ему то, чего ему не хватает, его сдержанность уравновешивается ее открытостью. Он говорит, что в огромном долгу перед ней. «Поскольку мы равны, в наших отношениях есть баланс». Ни одна из женщин, с которыми он общался после развода с Коло О’Хаган, не могла смириться с тем, что он знаменит. Он беспокоился, что их отношения пострадают, если Шарлотта согласится на трехмесячный контракт с передвижной театральной труппой, но она была полна решимости строить карьеру самостоятельно. Они звонили друг другу каждый день. Разлука заставила их оценить то, чего им не хватало. «Если вы проживаете две отдельные жизни, у вас вдвое больше того, что можно рассказать друг другу».

Актеры не могут жаловаться, что они слишком сложны; они обязаны быть сложными, чтобы работало их воображение. «Быть актрисой, – говорит Шарлотта Кади, – значит черпать энергию из многообразия жизни». Она противопоставляет себя старшей сестре, занимающей важную должность и блестяще рассуждающей о проблемах правительства, но ее уверенность исчезает, когда разговор заходит о частной жизни, о которой она почти ничего сказать не может. Мир чиновников пытается отделиться высоким забором от мира сокровенных чувств. Принять законы о том, какие у людей должны быть свободы, – это одно. А понять, что значит быть свободным, – нечто совсем другое.

Самым успешным средством от страха было любопытство, но не просто обычное любопытство. Интерес к работе, к нескольким хобби, к небольшому кругу людей оставляет во Вселенной слишком много черных дыр.

Каждый раз, когда рождается ребенок, появляется новый маяк, излучающий любопытство, и мир снова кажется интересным. В прошлом году на Земле появилось 78 миллионов новых маяков, но сколько из них погаснет через два, три или четыре десятилетия? В прошлом очень немногие люди реализовывали проявленный в детстве потенциал. Совсем немного было и тех, чья эффективность хотя бы в какой-то значительной части соответствовала их способностям. Они всегда надевали шоры и возводили вокруг себя заборы, чтобы сдерживать любопытство. Людям, желающим утвердиться в своей самостоятельности, всегда приходилось преодолевать препятствия на пути своего любопытства. Если возможность интересоваться чем-то – одно из условий свободы, то ясно, что свобода – это не просто сорванный с дерева плод.

Первым препятствием на пути к любопытству была традиция, согласно которой оно считалось опасным. Мифология полна наказаний от богов, настигавших тех, кто хотел знать слишком много. И в Библии сказано: «Многие знания – многие печали» (Экклезиаст 1:18). Даже веселый космополит-бунтарь, которого современная ему Европа выбрала своим героем, и враг всякого догматизма и войн Эразм Роттердамский (1466–1536) настаивал, что любопытство следует разрешить только элите и что нельзя позволять заразить им «женщин-болтушек».

Первую декларацию прав любопытства составил Рене Декарт (1596–1650), весьма тревожный человек, постоянно переезжавший в поисках душевного покоя из города в город, из страны в страну, но также питавший глубокую привязанность к удовольствию валяться в постели, получив от школьных учителей из-за хрупкого здоровья уникальную привилегию вставать поздно. Эту привычку он сохранил на всю жизнь, считал постель лучшим местом для размышлений, и это подвигло его сделать мышление самой сутью человеческого бытия. Он сделал историческое (и еретическое) заявление, что любопытство присуще всем людям, что ничто не может его предотвратить и оно неизбежно возрастает вместе со знанием. Мишель Монтень (1533–1592) объяснял, как использовать любопытство в повседневной жизни, призывая своих читателей исследовать «тайну обычных вещей» и не бояться «заразы неведомого воздуха» во время путешествий. Томас Гоббс (1588–1679) добавлял: любопытство – это «похоть ума», чье отличие от «яростной плотской похоти» в том, что чем больше человек ей потакает, тем больше она его захватывает.

Однако большинство людей по-прежнему опасались любопытства. В конце XIX века даже в США «чистое любопытство» в форме собственно научных исследований считалось ненужной роскошью, и бизнесмены редко были готовы спонсировать что-то помимо прикладной науки, полезной для масс: остальное было лишь «праздным любопытством». Даже в 1950-е годы американские женщины не стремились выходить замуж за ученых-исследователей не только потому, что те не думали о деньгах, но и потому, что они не были «обычными парнями» с такими же вкусами и интересами, как у всех.

История паука показывает, что любопытство еще далеко от победы. Паук – одно из немногих существ, появившихся 250 миллионов лет назад и сохранившихся в неизменном виде. Но, хоть люди и не смогли за столько времени привыкнуть к его шести глазам и восьми ногам, им до сих пор неинтересно, почему они так устроены. Они сделали все, чтобы не проявлять любопытства. Поначалу они предпочитали поклоняться пауку: у африканцев и инков паук был богом, создателем звезд, посредником между смертными и богами. Индейцы проявили изобретательность и сделали его символом свободы, поскольку это единственное существо, способное лазить вверх по собственным нитям. В Сибири, Вьетнаме и Колумбии он уносит мертвые души на небеса. Однако еврейские пророки выступили против него: Иов считал его паутину слишком хрупкой, а Исайе не нравился его яд. В XV веке презрение переросло в панику, когда при виде паука итальянцы впадали в истерику. С тех пор большая часть человечества просто не желает знать, чем занимаются пауки и насколько они необходимы для выживания людей, борьбы с вредителями. А их роль недооценена. Даже в приверженных свободе США 70 процентов женщин так и не избавились от арахнофобии.

Все могло бы быть по-другому, если бы паук был одомашнен, как пчела, а ведь это почти произошло. Один француз сплел из его шелка носки и перчатки, другой (изобретатель искусственных инкубаторов Реомюр) начал разводить пауков, но бросил, поскольку это было слишком дорого, а их нетерпимость друг к другу требовала содержания каждого в отдельной клетке. Самка паука действительно умеет жить без самцов, поскольку может хранить сперму до полутора лет и поэтому, как правило, съедает самца, как только он выполнит свою задачу. Но это не вызвало особой заинтересованности ни у мужчин, ни у женщин. Реомюр жил в то время, когда насекомые (хотя пауков считают насекомыми ошибочно) считались недостойными упоминания в энциклопедии, такого мнения был даже либеральный Дидро. На помощь пауку пришел Виктор Гюго, но из великодушия, а не из любопытства: «Я люблю пауков и крапиву, – сказал он, – потому что их все ненавидят».

Чтобы дать волю любознательности по отношению к животным, людям необходимо было избавиться от всех пугающих мифов о них, остановить войну, которую они вели против них с начала времен, и прежде всего перестать думать, что все живое существует ради блага человека и только его. Это означало перестать считать себя интереснее всего остального. Только тогда могла зародиться идея о том, что человек не должен жестоко обращаться с животными. Несмотря на всю жестокость детей, их роль в создании этой идеи, как и роль тех, кто не забывает свое детство, была чрезвычайно велика и незаслуженно не отмечена: исследование отношения парижан к крысам показало, что их боятся 80 процентов взрослых и всего 6 процентов детей. Так что, возможно, пришло время проявить больше любопытства к любопытству.

Нет ничего сложнее, чем проявлять любопытство к предмету или человеку без предвзятости. Иногда завеса приподнимается, и того, кто ее поднимает, называют гением. Однако такое происходило достаточно часто, чтобы простые смертные могли увидеть, как это делается.

Одной из первых загадок, которую пытались разгадать люди, было значение постоянной частоты биения их собственных сердец. Вскоре выяснилось, что они не так глупы, потому что к 2000 году до н. э. они поняли, что кровь по их телам гоняет именно этот насос. Но это поняли только в Китае, где в «Трактате Желтого императора о внутреннем» достаточно тонко разграничены двадцать восемь разных видов пульса. Тем не менее эти идеи оставались скрыты от любопытства большинства людей за завесой стереотипа о сложности традиционной китайской медицины. Хотя люди не глупы, они обычно упрямо держатся за устоявшиеся представления не только из страха перед неизвестным, но и потому, что старая идея – это часть системы их мышления, подобной паутине: все элементы поддерживают друг друга, и, оказавшись внутри, вы уже не можете вырваться. Открытие Китая было проигнорировано большей частью остального мира, опутанного другими паутинами и продолжавшего верить небылицам о функциях сердца вплоть до XVII века. Хотя каирский профессор Ибн ан-Нафис (ум. в 1288 г.) рассказал об этом открытии в книге, переведенной на латынь, очень немногие были готовы прислушаться или присмотреться.

И христиане, и мусульмане предпочитали оставаться в плену паутины, сплетенной Галеном (130–200 гг. н. э.). Он получил образование в Александрии, а затем работал врачом в школе гладиаторов в Малой Азии. Он утверждал, что сердце – это не насос, а своего рода камин, согревающий тело. Его учебники заучивали практически все врачи Запада и Ближнего Востока в течение примерно тысячи лет, и ничего из наблюдаемого у пациентов не могло пробудить в них любопытства к иному объяснению. Причина заключалась в том, что идеи Галена формировали единое целое. Будучи также философом по образованию, он не только показал врачам, как рассматривать организм и давать советы по питанию, росту и жизненной силе, но и обучал общечеловеческой и врачебной этике. И действительно, он позиционировал себя как образцовый врач, никогда не требуя платы ни от своих учеников, ни от пациентов, говоря, что практикует из «человеколюбия… проводя большую часть ночей без сна не только ради больных, но и ради красоты обучения». Он жил скромно, имел всего две смены костюма, два комплекта домашней утвари и двух рабов. Конечно, многие врачи не подражали такому самоотверженному труду, но дорожили этим идеалом и нуждались в нем. Их самоуважение было связано с его учением.

Заблуждения Галена передавались из поколения в поколение, хотя он и учил, что не следует слепо верить древним книгам. Если бы его ученики слушали его внимательнее, они не были бы парализованы его идеями. Некоторые смеялись над ним, говорил он, потому что «он медленно двигался, и они считали, что он не заслуживает доверия», хотя так оно и было, и именно к этому он призывал других. «Я не знаю, как это произошло, чудесным образом, или по божественному вдохновению, или в исступлении, или назовите это как угодно еще, но я с самой юности презирал мнение толпы и жаждал истины и знаний, полагая, что нет для человека ничего более благородного и божественного… Мы должны быть смелыми и искать Истину. Даже если не удастся ее найти, мы, по крайней мере, приблизимся к ней». Люди, которые пытаются думать самостоятельно, знают, что создаваемая ими паутина слишком тонкая и неполная. Но те, кто довольствуется ролью учеников и запутывается в чужой паутине, забывают об этой хрупкости и воображают, что ступили на твердую, надежную почву. Заимствованные идеи, которые изначально должны были быть хрупкими предположениями, таким образом затвердевают и окаменевают; идеологии становятся догмами, а любопытство, которое должно быть свободно, как ветер, вдруг застывает на месте. Однако это не всегда так. Любопытство не обречено потерять свободу.

Некоторым ученым все же хватило любопытства понаблюдать за сердцем и за тем, в чем его функция, но тут они поняли, как трудно вырваться из туго сплетенной паутины идей. Андреас Везалий (1514–1564) из Брюсселя, например, посвятил жизнь изучению анатомии человека. Он решил мыслить самостоятельно. «Я учился без учителя», – гордо утверждал он, хотя провел много лет в университетах Лувена (Бельгия), Парижа, Болоньи и Падуи. Он рыскал по обочинам дорог в поисках тел казненных преступников, наполовину исклеванных птицами, и под покровом темноты притаскивал их домой по кускам для изучения. В Париже он проводил долгие часы на Кладбище невинных, перебирая старые кости, «хотя подвергался серьезной опасности из-за стай бродячих собак». Ученики его боготворили, потому что он сам препарировал трупы, не нанимая для этого помощника. Они настолько увлеклись (он называл их «моими дорогими товарищами по исследованиям»), что однажды похитили труп «красивой любовницы некоего монаха», вытащили его из могилы сразу после захоронения и содрали с него кожу, чтобы сделать неузнаваемым, а затем предложили его своему учителю для препарирования. Когда трупы висели на блоках, вскрытие Везалия представляло собой великолепное театральное представление, хотя вонь стояла невыносимая. Присутствовавший на одном из них судья был настолько впечатлен, что стал предоставлять профессору тела осужденных, иногда откладывая казни в угоду ему.

Везалий показал, что описания анатомии человека, сделанные Галеном, зачастую ошибочны, поскольку он основывался на выводах из наблюдений за телами животных, главным образом собак и обезьян. Везалий поставил рядом два скелета – обезьяны и человека, «вылепленный из костей французского священника», чтобы продемонстрировать различия. И выпустил очень красивую книгу в семи томах «Строение человеческого тела», изобразив его в эффектных позах, нарисованных учениками Тициана. Но многие отказывались ему верить. Если и кажется, что Гален неправ, говорили они, то это наверняка связано с ошибкой в переводе его книг или с «деградацией рода человеческого» с тех времен. Самому Везалию тоже не удалось вырваться из паутины Галена. Было то, чего он не видел, но во что верил, потому что так сказал Гален. Он не мог избавиться от невидимых «копченых паров», которые, по мнению Галена, производило сердце, и не замечал кровообращения. Даже Уильям Гарвей (1578–1657), в конечном счете установивший этот факт, запутался в еще более старых аристотелевских представлениях о «духе» в крови. Его беспокоило, что некоторые из его идей «настолько новы и никем до сих пор не упомянуты, что, говоря о них, я боюсь не только того, что могу пострадать от чьей-то недоброжелательности, но и того, что все люди восстанут против меня». Вот до какой степени все привыкли следовать общепринятым обычаям и учениям, глубоко укоренившимся с момента внедрения. Вот до какой степени люди уважают древних авторов и готовы прощать им что угодно.

Шоры с человеческих глаз не спадут, если мы просто станем применять более научный подход. Томас Кун показал, как большинство ученых работают над укреплением систем мышления, доминирующих в их эпоху, как они встраивают новые факты в эти системы, парадигмы или паутину, на разрушение которых обычно уходят столетия. И теперь становится ясно, что ограничения, накладываемые наукой на любопытство, в последнее время усилились. Лаборатории – это не просто аванпосты в войне с невежеством. Это крепости, где специалисты отгораживаются от отвлекающих факторов других форм знания. Лишь немногие ученые способны поразмыслить над предположениями из своей сферы научных интересов, потому что конкуренция за признание очень сильна. Без поддержки власть имущих они не смогут продолжать свою деятельность, а те, кто находится у власти, сами эксперты в политических интригах не меньше, чем ученые – в исследованиях.

Узлы, в которые ученые сами завязываются, описали два антрополога, посетив эндокринологическую лабораторию и записав каждое действие так, как если бы оно было частью религиозного ритуала какого-нибудь племени. Они нашли ученого, утверждавшего, что кампании Наполеона послужили источником вдохновения для его исследовательских методов: соперничающие команды в разных странах сражались друг с другом за решение головоломки в течение восьми лет, он говорил о своей области исследования как о «поле битвы, усеянном трупами конкурентов». В эту команду вступил врач, заявивший, что он отказывается от медицинской практики не только для того, чтобы заработать больше денег, но и чтобы получить «очень редкий товар – признание моих коллег; мне хотелось положительных отзывов, подтверждающих мой ум, – пациенты для этого не годятся». Признание получить трудно: из 64 научных статей, опубликованных командой, всего восемь были хоть раз процитированы кем-то еще в мире. Подавляющее большинство ученых посвящают значительную часть своего времени написанию статей, которые никто не читает. Они выбирают какую-либо область не только потому, что она им интересна, но и потому, что она кажется менее изученной и дает больше шансов на успех, или потому, что они находят покровителей, способных помочь им получить гранты. Чем более организованная, дорогая и специализированная та или иная область науки, тем сильнее ограничено любопытство отдельного человека.

Наука сама по себе не рассеивает страх. Только любопытство, не знающее границ, может быть эффективным средством от страха. Однако примерно в начале XVIII века от этого варианта отказались, а на смену идеалу человека, обладающего энциклопедическими знаниями, пришли узкие специалисты. Запереться в крепости ограниченных знаний означало, что можно защитить себя на своей земле, и это давало некоторую уверенность, но делало человека беспомощным в более обширных областях, особенно в эмоциональной сфере. Теперь, когда молчание, вызванное специализацией, стало оглушительным, когда воздух насыщен информацией, как никогда раньше, можно пересмотреть свой выбор, задаться вопросом, не будет ли лучше, если люди снова начнут искать дорогу, ведущую за рамки специализации, если они попытаются увидеть Вселенную в целом.

Первый тщательный анализ любопытства сделал Александр фон Гумбольдт (1769–1859), чьи открытия в физиологии, зоологии, ботанике, антропологии, археологии, метеорологии и географии (одним из основоположников которой он считается), скорее всего, не имеют себе равных по масштабу. Еще интереснее то, как он поступал со своими знаниями. В отличие от Эйнштейна, который при помощи своего гения боролся с пугавшей его неуверенностью, и от Хокинга, который, по словам его жены, не мог найти ничего, чем можно было бы заменить Бога, кроме него самого (причем ни тот ни другой никоим образом не изменили цели или взгляды обычных людей), Гумбольдт пытался извлечь из своих исследований, какими бы абстрактными они ни казались, новый образ жизни. Это случается редко, поскольку противоречит правилам специализации, требующим держать рот на замке по темам, которые выходят за рамки твоей специализации. А экспертом в искусстве жизни не может считаться никто. И говорить об этом стало опасно. Так что интеллектуалы все чаще ограничиваются сожалениями об отсутствии ценностей в наше время. Значение Гумбольдта в том, что он осмелился установить связь между знанием и чувством, между тем, во что люди верят и что делают публично, и тем, о чем они думают наедине с собой.

Гумбольдт был пионером глобального мышления, не скрывая, что его цель – не просто понять Вселенную во всей ее целостности, но и избежать боли, причиняемой трагедиями, которые она постоянно порождает. Его «Картины природы» (1808) посвящены «умам, угнетенным желанием… [нуждающимся в том, чтобы] спастись от жизненной бури». Он добавлял: «Пусть те, кто устал от столкновений враждующих наций, обратят свое внимание на тихую жизнь растений… и вспомнят, что земля по-прежнему изобилует новыми формами жизни». Таким образом, справиться с трагедией существования можно было, взглянув на мир с чуть более отдаленной точки, установить взаимосвязь между явлениями и выработать чувство сопричастности к процессу, происходящему во всей Вселенной. Как заметил его брат Вильгельм, выдающийся лингвист, Александр испытывал «ужас перед одним фактом», считая, что, «чтобы исследовать что-то одно, нужно рассмотреть это со всех сторон». Награда, по словам Александра, в том, что человек чувствует себя «в контакте со всей планетой». Романтическая идеализация жизни казалась ему бесполезной, а взгляд на человека как на пленника природы – неприемлемым: его целью было указать путь к свободе. Смотреть на мир широко означало, например, отказ от расизма, в плену которого пребывало большинство образованных жителей Запада вплоть до 1945 года. Но Гумбольдт четко писал: «Нет низших рас. Всем одинаково суждено достичь свободы». Еще одно его необычное суждение заключалось в том, что без разнообразия мнений невозможно открыть истину. И предметом познания истины должна быть «не власть, а наслаждение жизнью». Его исследования были направлены на «пробуждение понимания всего того, что достойно любви». Открытие для себя гармонии компенсирует трагедию. Он убедил себя, что «единственное, чему учит история», – это «концепция гуманизации, тенденция разрушать барьеры предрассудков и религий, а также вера в человечество как в одно большое сообщество, способное развивать свои врожденные способности». Гумбольдт оставался пленником паутины своего времени – наивного оптимизма, – не понимая, что история может идти как вперед, так и назад, но, если его мысль освободится от пут этой наивности, она останется значимой и мощной.

Он был одним из самых почитаемых людей своего времени – американские туристы покупали его бюсты в качестве сувениров – не только потому, что исследовал неизведанную территорию (Латинскую Америку и Сибирь), и не потому, что возвращался с новыми данными и множеством неизвестных растений, но и потому, что он помог людям взглянуть на мир по-другому. Например, он считал горы не просто случайно образованным ландшафтом, а объяснением того, почему у континентов именно такая форма. Он не просто взбирался на вулканы, но обнаружил, что они связаны между собой разломами геологических плит по всей планете. «Я никогда не забуду, – говорил Дарвин, – что весь мой жизненный путь обусловлен тем, что в юности я читал и перечитывал его «Личный рассказ». Гумбольдта интересовали не только факты, но и то, как сконцентрировать свою любознательность на чем-то одном. Кульминацией его исследований после пятидесяти лет размышлений стал «Космос» – книга, описывающая все физические явления в мире и объясняющая, как все в нем взаимосвязано.

«Если бы я спросил себя, что дало первый импульс моей неистребимой тоске по тропическим странам, – писал он, – я бы назвал следующее: описания островов Южного моря Джорджа Форстера, картину Ходжеса с изображением берегов Ганга в доме Уоррена Гастингса в Лондоне и колоссальное драконово дерево в старой башне ботанического сада в Берлине». Из этого личного опыта он сделал вывод (во втором томе «Космоса»), что любопытство в наше время возросло благодаря тому, что ему дали толчок выпущенное на волю через литературу и искусство воображение, описательная поэзия, пейзажная живопись и выращивание экзотических растений. Каждое открытие раздвигает границы воображения, стимулируя новые открытия: оно «расширяет сферу идей», пробуждает вкус к исследованиям, тогда как создание новых инструментов наблюдения развивает интеллект. Он продвигал идею Декарта о том, что любопытство похоже на заразную болезнь, и показал, как оно может перерасти в эпидемию.

Однако книг и картинок недостаточно. Гумбольдт важен еще и потому, что в его жизни не доминировали по отдельности ни работа, ни личная жизнь, а был необычайно тесный союз одного и другого. Между ним и «людьми, которые любили меня и проявляли ко мне доброту» не было «ни малейшей симпатии» в детстве, которое он вспоминал как несчастное. Мать казалась ему «чужой». Но у него сложились очень близкие отношения с рядом мужчин, большинство из которых были его коллегами по интеллектуальной деятельности. О силе его чувств можно судить по письму одному из них: «В течение двух лет я не знал другого блаженства на земле, кроме твоего веселья, твоего общества и малейших проявлений твоего удовлетворения. Моя любовь к тебе – это не просто дружба или братская любовь, это почитание, детская благодарность и преданность тебе как самому возвышенному для меня закону». Объектами его привязанности были двое самых выдающихся ученых Франции – Гей-Люссак, с которым он делил комнату в Политехнической школе, и Франсуа Араго, ответивший ему взаимностью в следующих выражениях: «За пределами моего семейного круга нет никого, к кому я был бы более глубоко привязан, чем к вам. Вы единственный друг, на кого я могу рассчитывать в трудных обстоятельствах». Сам Гумбольдт определял свои отношения с Гей-Люссаком так: «Он мой лучший друг, и его общество успокаивает и стимулирует меня, и стимул этот, кажется, взаимный».

Акцент на стимуле – ключевой момент. Гёте, несколько раз встречавшийся с Гумбольдтом, писал: «Общение с ним чрезвычайно интересно и мотивирует. За восемь дней невозможно узнать из книг столько, сколько он сообщает за час. [Его] присутствия было бы достаточно, чтобы сделать интересными любые стороны жизни и вспомнить все, что только может быть интересного в химии, физике и физиологии… Он подобен фонтану… неизменно освежающему». Вильгельм Гумбольдт осуждал «способность брата быстро привязываться… и жертвовать собой ради других», считая ее признаком слабости и отсутствия самоуважения. Правда, у Александра время от времени случались приступы меланхолии, и его невестка, несомненно, была права, когда говорила, что он представляет собой «невероятную смесь обаяния, тщеславия, мягкости, холодности и теплоты». Он говорил: «дудеть в свою дуду – это часть моей работы». В джунглях он был рад освободиться от «отвлекающих факторов, постоянно возникающих в цивилизованной жизни из-за социальных требований. Природа постоянно предлагает самые новые и увлекательные объекты для изучения. Единственный недостаток этого одиночества – отсутствие информации о ходе научных открытий в Европе и преимуществ, которые дает обмен идеями».

Быть абсолютно живым, полным любопытства означало получать идеи как «непосредственно из окружающего нас мира», так и «посредством работы разума». Гумбольдту всегда был нужен человек, который обострил бы его ощущения, активизировал его воображение. Вот почему он прожил двадцать лет в Париже, который в то время определенно был интеллектуальной столицей мира. Утверждалось, что ученый никогда не испытывал страха, за исключением одного случая, когда внезапно встретил ягуара в южноамериканском лесу (но у него хватило ума продолжить идти очень тихо, как будто ничего не произошло). Вернее было бы сказать, что он обладал человеческими слабостями в полной мере, включая страх и беспокойство, но его неустанное любопытство позволило ему вписать эти страхи в общую картину мироздания, выработать глобальную точку зрения на страхи, превратив их из угрозы для отдельного человека в природные явления. Возможно, ему было бы не так легко это сделать, если бы он был таким, каким его хотели видеть родители, специалистом в чем-то одном, или если бы он сильно переживал о том, почему родители его не любят.

Однажды на вечеринке Гумбольдт встретил Наполеона, и тот не смог придумать ничего лучше, чем сказать ему: «Вы интересуетесь ботаникой. Моя жена тоже». И император пошел дальше. Сегодня уже непростительно не интересоваться тем, что интересует вашу жену. Любопытство настолько расширило границы, что люди уже на грани отчаяния, а они всегда были склонны сопротивляться тому, в чем они отчаялись. И теперь я перейду к проблемам, вызываемым таким сопротивлением.

Глава 12. Почему уничтожать врагов все сложнее

Сила Антуанетты Фуке в том, что она определенно знает источник своей харизмы. Но это и причина того, почему у многих ее личность вызывает большие споры. Ее либо страстно любят, либо ненавидят.

Что она может сделать с теми, кто с ней не согласен? Иногда она говорит: «Меня никогда не заботило, что обо мне думают люди». И действительно, несмотря на взлеты и падения в общественном мнении, она по-прежнему относится к самым целеустремленным лидерам женского движения на протяжении последней четверти века. Иногда она говорит, что важно лишь выражать свое искреннее мнение и что «убеждать людей – одна из форм насилия». Но слово «бой» тоже часто встречается в ее речах. Она описывает себя как «воинствующего теоретика», участвующего в «политических баталиях» за освобождение женщин от дискриминации и насилия и за то, чтобы добиться для них не только равенства, но и признания того, что их вклад в цивилизацию совершенно отличается от вклада мужчин. Военные метафоры – это не пустые фразы. Они подразумевают представление о том, как лучше всего добиться того, чего она хочет.

Внешность у нее далека от бравой: с шестнадцати лет ее одолевает медленно прогрессирующая болезнь, из-за которой ей все труднее ходить. После стольких лет сопротивления болезни она вынуждена передвигаться в инвалидной коляске, маленькая и хрупкая. У нее живая, даже кокетливая улыбка. Она носит одежду от модных дизайнеров. Соблазнительны ее любознательность психоаналитика, широта кругозора и твердость убеждений. Значительное число хорошо образованных женщин стали не просто ее поклонницами, но и преданными сторонницами, поскольку у нее есть ответы, которые, кажется, одновременно решают их проблемы как личностей, как женщин и как граждан. Одна из ее учениц – наследница большого состояния, поэтому Антуанетта не испытывала никаких финансовых затруднений ни когда занялась политической деятельностью в международном масштабе, ни когда стала крупным издателем женской литературы.

Она видит себя воином не потому, что бесстрашна, и не потому, что боль, став ее привычным спутником, больше не пугает ее. Она как раз чувствительна к критике, обеспокоена тем, что ее могут неправильно понять и исказить смысл ее слов. Когда она подозревает враждебный настрой окружающих, ее внешний вид меняется из-за нервозности, и она начинает защищаться потоком аргументов. Ее оппоненты говорят, что она агрессивна. Она соглашается, добавляя, что лишь защищается. Таково начало каждой войны, но это еще не все.

Ее основная идея заключается в том, что суть женщины – материнство. А беременность – самый важный ее опыт, когда женщина живет в гармонии с человеком внутри нее, отличным от нее самой, и связь между матерью и ребенком самая драгоценная из всех. Мужчины, восставшие против своих матерей, стали патологическими нарциссами и жестокими людьми, боятся быть кастрированными, хотя глубоко в подсознании их привязанность к матери сохраняется. Задача женщин – избавиться от этого нарциссизма и заставить мужчин осознать, что их собственное желание, одержимость доминированием не единственные: женщины иначе чувствуют и «думают телом». Устранение половых различий означало бы лишь то, что женщины стали бы бледным подобием мужчин. Она была шокирована тем, что ее сестра, обручившись, внезапно превратилась в футбольную фанатку. Скорее, женщинам следует попытаться осознать мужские предрассудки, засевшие в их подсознании, и освободиться от них, отчетливо представляя, что значит быть женщиной, развивая науку о женщинах и женский язык, культивируя свои отличия. Демократия в том виде, в каком она существует в настоящее время, неадекватна, поскольку она заменила монархию (правление отцов) правлением братьев (братским братоубийством, как это называет Антуанетта), игнорируя решающее значение матерей.

Человеком, с которым она чувствовала себя в безопасности, была ее собственная мать, калабрийка[18], «она всегда понимала меня», «сильная женщина», которая вышла на работу, несмотря на протесты мужа, не позволив ему «устанавливать свои правила». Она все время «размышляла», хотя была неграмотной, и все время говорила дочери: «Ты должна быть свободна». «В следующей жизни я бы хотела быть своей маленькой собачкой, потому что я думаю, что она реинкарнация моей матери, очень любящая и ласковая… Но любой, кто берет на себя роль матери – не я, – вызывает ненависть». По ее мнению, когда она борется со своими оппонентами, она защищает не себя, а женское движение и свое издательство Des Femmes, как мать защищает своих детей, не думая о себе.

Удивительно ли то, что Антуанетта много лет живет в квартирах без зеркал и почти никогда не фотографировалась в детстве? Вот один из ее любимых текстов: «Дай мне смелости смотреть себе в душу и на свое тело без отвращения». Она рада, что появление на телевидении в программе с Катрин Денёв не вызвало в ней «мыслей, что рядом с ней я не так красива». Именно эта отстраненность позволила ей посвятить жизнь ведению не одной войны, а нескольких одновременно, ради излечения мира от паралича.

Ее первая война – против 99 процентов человечества, именно так она оценивает долю женоненавистников, поскольку большинству женщин промыли мозги и они недооценивают себя. Мужчины как таковые ей не враги, ее спор – только с «империализмом фаллоса». Ей нравится компания мужчин, она обожала отца, влюбилась в своего мужа, родила от него дочь (вопреки предписаниям врачей), рассталась с ним, но не развелась, потому что до сих пор ценит его дружбу. Самым влиятельным человеком в ее жизни был мужчина, психоаналитик Жак Лакан: «Он любил меня, а я его». Они работали вместе пять лет, а потом она перешла к другому аналитику, венгерскому врачу Грюнбергеру («величайшему врагу Лакана, но я этого не знала»). «Работая с Лаканом, я не была отрезана от мужчин, и таким образом я избежала сектантской феминистской ненависти к мужчинам, что означает ненависть к себе». Она отрицает, что является последовательницей Лакана и что говорила разные неприятные вещи о женщинах, но «он был прекрасен; возможно, любовь слепа; но он понимал меня, даже если мы расходились во мнениях». Она живет в одном доме со своими ученицами, потому что женщинам нужно уходить от мужчин, чтобы продумать свою жизненную стратегию, но она против лесбийских отношений, которые ассоциируются у нее с андрогинностью. Увы, Лакан действительно предпочитал андрогинных женщин. Она настаивает: «Я не мужчина, я не хочу быть мужчиной. Я не мыслю как мужчина».

Вторая война этого лидера женского движения – против «феминисток». Она запрещает, чтобы ее так называли, и отвергает наследие суфражисток[19]. Заявление Симоны де Бовуар о том, что «женщиной не рождаются, ею становятся», она называет «самым идиотским высказыванием века»: бездетная, «умственно фригидная» Бовуар не была идеалом, ее отношения с Сартром («лжецом и лицемером») не были достойны восхищения, а ее идеи соответствовали довоенным представлениям. Антуанетта не удосужилась прочитать последнюю книгу Элизабет Бадинтер, потому что «Бадинтер – ученица Бовуар… а Бовуар объявила мне войну».

Многие феминистки, признавая, что Антуанетта Фуке умна, говорят, что у нее мания величия, считают самозванкой и обманщицей, которая пытается узурпировать женское движение, зарегистрировав название «Движение освобождения женщин» в качестве собственной торговой марки, чтобы никакая другая группа не могла его использовать. (Она говорит, что спасла это движение от исчезновения.) Совсем недавно Антуанетта подала в суд на издательство Plon[20] за использование буквы F на титульном листе их книги «История женщин», поскольку это тоже зарегистрированный товарный знак ее собственного издательства. (Она отвечает, что феминистки хотят уничтожить ее, как Сартр и Бовуар уничтожили Камю, и даже больше – уничтожить ее издательство.) Феминистки утверждают, что ученицы Антуанетты объединены в подобие секты и, как попугаи, повторяют ее слова. Одна разочарованная последовательница вспоминает, как ей сказали, когда она не согласилась со взглядами лидера: «Это потому, что ты недостаточно любишь нас». Обе стороны подозревают друг друга в недобросовестности и чрезмерных амбициях. Враждебность по отношению к инакомыслящим и еретикам исторически была гораздо более ожесточенной, чем враждебность к искренним врагам.

Личная вендетта и борьба за влияние, конечно, обычные явления в интеллектуальной жизни Франции. Ее активная участница, Антуанетта Фуке, в описании не скупится на военные метафоры. Первым врагом, с которым она столкнулась, пытаясь стать теоретиком, был Сартр. В нем она видела лидера «древних», издаваемых Галлимаром, «Банком Франции для литературного истеблишмента». Против него выступили «современники», издаваемые в Seuil, основанном в рамках Сопротивления во время войны. («Почему Бовуар не присоединилась к Сопротивлению вместо того, чтобы кататься по стране на велосипеде и заводить романы?» – спрашивает Антуанетта.) У каждой стороны были свои журналы, используемые как «настоящие машины войны», публиковавшие клевету и державшие «ножи наготове». Каждая из сторон изобретала формулы, воплощающие ее теории, подобные боевым кличам, призванным заставить замолчать оппонентов. Любители литературы и идей, говорит она, были заворожены этой «войной теорий… даже когда они не вполне понимали употребляемые фразы на грани непостижимости». Но ей самой было «очень тяжело» в этом участвовать, она отвергает обвинения в том, что тоже попала под влияние игры слов Лакана и стала говорить непонятно. По ее мнению, Сартр и Бовуар были «тиранами», но их противником была «олигархия», осуществляющая «терроризм» по отношению к тем, кто с ними не согласен. Бодлер говорил: «Искусство – это битва, в которой художник плачет от боли, прежде чем потерпеть поражение». Соллерс до сих пор говорит: «Литература – это искусство войны».

В юности Антуанетта Фуке начала писать докторскую диссертацию на тему «Авангард в литературе» и до сих пор хочет заниматься именно этим, отстранившись от великих мастеров и любого из кланов: она нападает на женщин, по ее словам, получающих известность благодаря покровительству мужчин. Например, на Юлию Кристеву, «жену фараона Соллерса», чью книгу «Женщины» она называет «манифестом женоненавистничества». «Меня наказывали все, даже женщины, хотя Элен Сиксу в меньшей степени», – но тогда она была издателем Сиксу и называла ее величайшей франкоязычной писательницей, да и вообще лучшим автором в мире. Когда Элизабет Бадинтер написала по случаю смерти Симоны де Бовуар: «Женщины обязаны ей всем», Антуанетта Фуке отреагировала презрительно: она возразила, что на похороны Симоны Синьоре пришло в пять раз больше народу. Когда философ Альтюссер убил свою жену и был спасен от преследования друзьями, Антуанетта Фуке разозлила их, заявив, что им следовало бы больше пожалеть жену.

«Мои оппоненты не хотели спорить со мной под тем предлогом, что я всегда в итоге оказываюсь права». Сочетание изоляции и оскорблений было «очень болезненным», и в начале 1980-х годов, посчитав его невыносимым, она сбежала в Калифорнию, где четыре года лечилась у океана. Но затем она снова вернулась в бой. Теперь она своего рода пожилой государственный деятель, награжденный орденом Почетного легиона, со степенью доктора политических наук Парижского университета. Ее диссертация не похожа ни на какую другую: это сборник ее речей, прокламаций, интервью и газетных статей за многие годы, в пяти томах, всего лишь с кратким вводным «синтезом», но даже так в этих ненаучных заявлениях больше смысла, чем во многих заумных диссертациях. Она знает, что ее произведения важны, и полна решимости добиться общественного признания этого факта.

Воображает ли она себя новым Кортесом, способным завоевать континент с помощью нескольких всадников? Нет, говорит Антуанетта, она представляет себя маленькой девочкой трех с половиной лет, какой она изображена на редкой, ценной фотографии, уже зрелой, уже такой, какой она и осталась. Враги не считают ее трусихой, но за ее смелостью и непримиримостью скрываются уязвимость, страх быть раздавленной: в ее отказе присоединиться к какой-либо партии, кроме своей собственной, скрывается ужас перед организациями, как чем-то «очень устрашающим», «сдерживающим», требующим подчинения. «Моя первая реакция – сказать “да”, а вторая – сказать “да, но”. Перед тем, как я становлюсь агрессивной, я испытываю сочувствие». Отец, который был корсиканским чернорабочим, «воспитал меня скромной, это одна из причин моей робости… Я не доминировала, когда была подростком, я ненавидела оригинальность и не хотела выделяться; я не хотела участвовать в конкурсах; придя в магазин, я позволяла людям вставать передо мной в очередь. Так поступила Симона де Бовуар, и я позволила ей пройти вперед… Я не люблю демонстрировать неповиновение. Мне нравится считать себя открытым и дружелюбным человеком. Качества, которые я ценю больше всего, – это благодарность и смелость, не утопическая, а смелость вставать утром каждый день».

Некоторые из ее выводов совпадают с выводами Жермен Грир[21], которая в итоге увидела свой идеал в индийской семье, где сыновья любят матерей больше всех других женщин, и которая поняла смысл удовлетворения, наблюдая за своей беременной кошкой. Муки робости перекликаются с опытом Глории Стейнем. Однако Антуанетта Фуке так и не выпустила свою книгу: ей никогда не нравится то, что она пишет, «потому что я боюсь писать, и на меня нападают за преступления, которых я не совершала». Закончив мемуары и объявив об их публикации, она решила не издаваться.

«Мне не чужда ненависть. Когда я становлюсь объектом ненависти, я вижу ненависть и в себе. Психоанализ позволяет мне сублимировать ее в творчество или борьбу. Внутри меня есть обида. Под ненавистью я отчетливее всего осознаю зависть к тому, чего не дают вам другие, например к любви, или к тому, что другие могут, а ты не можешь. Если вы что-то создадите, другие будут завидовать. Чем вы изобретательнее, тем больше у вас врагов. Чем более творческими станут люди, тем больше будет напряженности. Мы живем в мире дикого нарциссизма, где каждый хочет быть первым. Мы движемся к ужасной нарциссической войне, потому что чем больше женщин добьются успеха, тем сильнее будет обратная реакция». Итак, при всем своем оптимизме она предсказывает, что до конца века произойдет апокалиптический «геноцид женщин». Изнасилования в Югославии – это предупреждение о грядущих ужасах.

Антуанетту Фуке обвиняют в сектантстве и догматизме, однако она заявляет, что именно сектантство и догматизм ненавидит больше всего. Она говорит: «У меня очень слабое эго. Я быстро оправляюсь после каждого удара. Я не думаю, что неспособна вызвать симпатию. Когда я работала учителем в школе, дети меня очень любили. Я очень счастливый человек». Возможно, тот факт, что она окружена поклонниками, объясняет, почему она не уделяла более пристального внимания связям с общественностью: время от времени она обращалась за помощью к ведущим агентствам, но они мало чего добились. «Оглядываясь назад, я понимаю, что поступила с прессой глупо. Я не понимала роль СМИ. Я не оценила их власть. Я скромный французский интеллектуал. Меня интересовали только знания».

Кальвин и Лютер были протестантами, но их последователям потребовалось около четырех столетий, чтобы перестать смотреть друг на друга с недоверием. Коммунисты и социалисты, хоть и были защитниками рабочего класса, делали все возможное, чтобы ускорить кончину друг друга. По случаю двухсотлетия Французской революции и в связи с изнасилованиями в Югославии Антуанетте Фуке удалось собрать на общие протесты многих женщин, которые не были ее сторонницами, но она заметила, что некоторые не здоровались с ней или приветствовали ее так, чтобы другие не заметили. Что бы она сделала, если бы, будучи психоаналитиком, столкнулась с фашистом? Ее ответ таков: она попыталась бы направить его ненависть на другой объект, где он не причинил бы вреда. Но как можно устранить личную неприязнь вокруг себя? У нее есть готовый ответ.

Традиционный метод – создавать коалиции с помощью лицемерия, продолжая при этом ненавидеть друг друга, но это не та традиция, какую стоило бы продолжать. Надежда на то, что общий враг сможет стереть память о старых спорах между женщинами, которые искренне расходятся во взглядах на будущее, и вовсе бессмысленна. Я считаю, что необходимо полностью переосмыслить наше представление о том, что делать с врагами.

Антуанетта Фуке не типичный лидер женского движения (да и нет таких вообще), но я выбрал ее, потому что, даже несмотря на потрясающую психоаналитическую эрудицию, она зациклена на этой проблеме. Она говорит: «Противник, возможно, во мне, и я не хочу признавать его в себе. Мне нужно попробовать другой подход». Более глубокие корни этих войн выходят за рамки ее психологии или робости. Она не смогла избавиться от древней монархической и военной традиции, которую переняли и рабочее движение, и женское. Согласно ей, добиться справедливости можно, объявив войну своим угнетателям. Победа обоих движений была лишь частичной по одной и той же причине: никогда за всю историю война не была абсолютно эффективным методом достижения целей.

До сих пор люди применяли три стратегии борьбы с врагами: сражаться, бежать или постараться возлюбить их. Но ни один из этих методов не стал особенно успешным, и мир по-прежнему полон врагов.

Проблема с попытками уничтожить врагов в том, что сделать это становится все труднее, несмотря на чудеса высоких технологий. Когда люди верили в ведьм и заклинания, существовали довольно простые способы найти виновника любой беды. В 1829 году фермер из департамента Мэн и Луара по фамилии Пуарье обратился к прорицателю, чтобы выяснить, почему заболела его жена. Ему сказали, что если он помолится перед кувшином с водой, то увидит своего врага. Ему показалось, что он увидел в воде лицо своего зятя, и он тут же пошел и убил его. В то же время в Карни (Марна) ветеран Аустерлицкой битвы, не сумев избавиться от паразитов, напал на соседей, убежденный, что это они наслали на него проклятье. В Ардре (Па-де-Кале) мужчина тяжело ранил пожилую женщину, потому что она неожиданно попалась ему на улице, и он испугался, что она желает ему плохого. Колдовство было признаком того, что люди видят вражду повсюду, даже во взгляде незнакомца, но оно же и служило защитой. Однако сегодня злобу соседей, обиду ссорящихся семей и зависть коллег уже невозможно устранить магией. Несчастье теперь видится результатом неуловимых социальных или экономических сил, перед лицом которых человек теряется. Это значит, что в мире все больше потенциальных угроз, личных и обезличенных, институтов, законов и механических устройств, обладающих неприятным эффектом.

Было время, когда разрешение частных споров силой являлось обычным делом, но затем закон положил конец этой вольности. Первой была национализирована область, связанная с уничтожением врагов: теперь только королям и государствам позволялось уничтожать тех, кто им не нравился. Можно было бы подумать, что после стольких столетий войн Вселенная наконец избавится от врагов, но этого не произошло, потому что война стала образом жизни. Если и есть какой-то урок, который могли бы извлечь из опыта великих завоевателей частные лица, так это то, что чем больше они побеждали, тем активнее искали себе новых врагов. Еще в IV веке до н. э. в трактате об управлении «Артхашастра» индийский чиновник Каутилья советовал правителям вести войну со всеми теми, кто слабее их самих, и относиться к каждому соседу как к естественному врагу. Макиавелли подтвердил этот совет, сказав: «Государям не следует думать ни о чем другом, кроме войны». Неизменно, чем больше у них было солдат и орудий, тем больше силы, по их мнению, требовалось для борьбы со следующим врагом. В течение нескольких недель после победы союзников над Германией в 1945 году ЦРУ готовило план возможной войны против СССР. Государства умеют находить себе новых врагов не хуже королей. Военный историк Куинси Райт вывел так называемый индекс жестокости, учитывая не только продолжительность военных конфликтов, но и численность воюющих армий, соотношение участников боевых действий к общей численности населения и количество жертв. Для Европы показатели получились такими:

XII век – 18;

XIII век – 24;

XIV век – 60;

XV век – 100;

XVI век – 180;

XVII век – 500;

XVIII век – 370;

XIX век – 120;

XX век, до 1945 г. – 3080.

После Второй мировой войны, ужасы которой должны были отбить у человечества охоту воевать, с 1945 по 1990 год последовало около 160 вооруженных конфликтов в разных частях земного шара. Воюют не только тираны: с момента основания США до 1965 года было всего двадцать лет, когда их армия или флот не вступали где-нибудь в активные боевые действия. Великобритания участвовала в большем количестве войн, чем любая другая европейская страна, из них в 75 конфликтах в период с 1480 по 1945 год. Следующей была Франция – 72 войны. В абсолютистской Испании их было 64, а в России – 61. В XVI и XVII веках крупнейшие европейские державы находились в состоянии войны 65 процентов времени. В течение следующих трех столетий эта цифра упала до 38, 28 и 18 процентов, но, если принять во внимание колониальные войны, боевые действия почти никогда не прекращались. Хотя количество дней активного военного конфликта сократилось, равно как уменьшилась и доля погибших, процент населения, вовлеченного в боевые действия, и раненых мирных жителей увеличился.

В 1898 году в книге «Будущая война», вышедшей в Санкт-Петербурге, Иван Блиох утверждал, что война стала настолько дорогостоящей, убийственной и сложной, что победить в ней невозможно, и поэтому война неизбежно устареет. В 1991 году в книге «О будущей войне» Мартин ван Кревельд дал другой прогноз. Автор заявил, что только государства утратили способность одерживать победы: их «невероятные боевые машины и огромные армии рассыплются в прах», потому что, хотя они теоретически способны уничтожать друг друга, на практике они не осмеливаются использовать свое самое смертоносное оружие и неспособны справиться с террористами, нарушающими правила ведения войны. Поражение колониализма ознаменовало конец эпохи борьбы с врагами: небольшие армии повстанцев могли побеждать большие империи. Затем США обнаружили, что не могут навязать свою волю Вьетнаму, а Россия – Афганистану. Организация Объединенных Наций не смогла остановить югославскую войну. Большие войны, поддерживаемые высокими технологиями, сменяются конфликтами низкой интенсивности, партизанскими войнами, сопротивлением разных племен, и это сбивает с толку государства с организованными армиями. Накапливать вооружение бесполезно. Будущее за малыми группами, которые будут сопротивляться большим, стрелять в них, не уничтожая, а изматывая, создавая дискомфорт и опасность. Зато в частной жизни прекратились ожесточенные битвы за разрушение таких великих институтов, как брак. Вместо этого мозаику не поддающихся классификации конфронтаций создают отдельные разводы, сожительства и расставания.

Вторая трудность в борьбе с врагами – это растущее осознание того, что борьба часто имеет иную цель, чем сама битва. Сунь-цзы, считающийся одним из величайших военных теоретиков (его «Искусство войны», написанное в V веке до н. э., до сих пор изучают военные офицеры), писал, что высшее мастерство – это покорить врага без боя. Но на протяжении большей части истории миром правили профессиональные военные, считавшие, что занимаются благороднейшим из дел. Герой Гражданской войны в США генерал Роберт Ли признался: «Хорошо, что война так ужасна, иначе мы бы ее слишком любили». Тем самым он ясно дал понять, что для солдат сама битва, навыки, которых она требует, и острые ощущения важнее конечной судьбы врага. Больше, чем противника, они хотели убить недовольство самими собой. Их целями были приключения и доблесть. Рыцари средневековых орденов сражались, чтобы завоевать одобрение Бога, своих лордов, дамы сердца, чтобы убедить себя, что они не заслуживают презрения. Если они зарабатывали деньги в ходе боевых действий, захватывали добычу и приобретали новые земли, это помогало, но это было не главное. Война оставалась престижной до тех пор, пока ее считали самым опасным из развлечений.

Даже призванные на войну против воли, пережившие страшные муки двух мировых войн, нередко вспоминали о них как о самых счастливых годах своей жизни, потому что они находили на войне то, чего тщетно искали в монотонности повседневности. Подвергая свою жизнь риску, они обнаружили, насколько ценят ее в самой простой форме, гораздо больше, чем суету, которая множится вокруг нее. Столкнувшись с врагом, они поняли, насколько ценна дружба. В окопах и в моменты опасности чувство товарищества иногда достигало не меньшей силы, чем любовь, – это было чувство сопричастности, успокоительной уверенности в том, что они сделают все, чтобы помочь тем, кто столкнулся с теми же рисками, что и они сами, кто сделает то же самое для них, не обращая внимания на опасность. Гордость за общие достижения, исключающая эгоизм и зависть к статусу, подкреплялась решимостью быть достойным жизненно важного доверия товарищей друг к другу. У них не было иного выбора, кроме как превзойти самих себя, продемонстрировать качества, о которых они даже не подозревали, стать еще более смелыми, преданными, гордыми, чем казалось им возможным прежде, даже стать поборниками всеобщего равенства, сосредоточиться настолько, чтобы никакие другие заботы, кроме простого выживания, не тревожили их. И не только ради себя, но и ради тех, кто вдруг стали братьями, хотя еще недавно были чужими. Во всяком случае, именно так некоторые вспоминали войну, когда прекратились ее ужасы, и утешали себя верой в то, что они обрели высший смысл жизни, защищая свою страну или принципы. Смелые чувствовали себя связанными друг с другом, как представители аристократического круга, ненавидели трусов и симулянтов, нашедших себе теплое место в тылу, гораздо сильнее, чем врага. Люди продолжают вести войны не только потому, что не могут прийти к согласию, но в большей степени потому, что многим из них нравятся связанные с ними острые ощущения. Враждебность по отношению к врагам стала надежной заменой позитивным целям в жизни.

«Ненависть священна», – писал Золя, сражавшийся с врагами Дрейфуса не только из любви к справедливости, но и потому, что ему нравилось бороться, и считавший, что не живет, если на него не нападают. Он радовался тому, что вызвал «гордость и ненависть к двум моим товарищам… Я чувствовал себя моложе и смелее после каждого восстания против банальностей моего времени… Если я чего-то стою сегодня, то это потому, что я борюсь в одиночку, и потому, что я умею ненавидеть». Чем больше обе стороны ненавидели друг друга, тем больше у них было общего, но на это никто не обращал внимания.

Антропологи обнаружили племена, которые никогда не воюют и восхваляют робость, но они не являются образцами для подражания, поскольку одержимы страхом насилия. Нашлись и такие племена, которые постоянно воюют, но им приходится поддерживать свою агрессию с помощью наркотиков или других раздражителей. Даже каннибалы пугаются собственной свирепости и, как это ни парадоксально, пьют кровь своих жертв, чтобы успокоиться и избавиться от ощущения, что они стали тиграми.

Умение ввести себя в состояние ярости когда-то было почти искусством. «Гнев слаще меда» (восточная мудрость). Божественной яростью раньше восхищались как героической. За последние пару столетий гнев утратил свой престиж. Не то чтобы он уменьшается, но люди начинают стыдиться своего гнева. Тем не менее одно австралийское исследование – единственное в своем роде – показало, что люди испытывают гнев в пять раз чаще, чем сочувствие.

Таким образом, прогресс в искусстве противостояния врагам незначителен. Как только враг идентифицирован, пропаганда множит доказательства его порочности, чтобы усилить враждебность, исходя из предположения, что людям приятно, когда их мнение подтверждается. Например, Джон Фостер Даллес, госсекретарь США во время холодной войны, сталкиваясь с любой новой информацией об СССР, систематически игнорировал все, что шло вразрез с его мнением об оппоненте как о непримиримом и нечестном враге. Существует прочно устоявшаяся традиция, когда враги не слышат точку зрения друг друга. Так война может продолжаться вечно. И подстегивает ее то, что простые люди остаются в плену умонастроений, заставляющих их искать врагов, – точь-в-точь как государства.

Если вы думаете, что есть люди, которые вас презирают или желают вам зла, если внутри вас кипит не просто страх перед ними, а ненависть и отвращение при одном их виде, если вы убеждены, что вы и они совершенно несовместимы, то, возможно, ваши самые глубокие корни уходят в древнюю Персию и вы невольный ученик пророка Заратустры, жившего в Х веке до н. э. Его рекомендациям о том, как реагировать на врагов, до сих пор следуют многие, особенно на Западе, хотя его помнят только потому, что его жрецы-волхвы приходили к младенцу Иисусу. До тех пор, пока Заратустра не склонился к мысли, что существует только один истинный Бог и что все остальные боги на самом деле злые и полные ненависти демоны, враги были другими. Раньше было глупо воображать, что у человека есть непримиримые враги, ведь считалось, что происходящее зависит от прихотей большого количества богов и духов и от выполнения соответствующих ритуалов для завоевания их благосклонности. Не было необходимости ненавидеть тех, кто причинил тебе вред, потому что магия, жертвоприношение и молитва были более действенными способами борьбы с ними. Считалось, что самые древние божества могли быть и полезными, и злыми, в зависимости от того, как к ним относились. Заратустра заменил это верой в то, что жизнь – вечная битва, что каждый человек окружен врагами, которыми движет Сатана – заклятый враг, ненавидящий человека независимо от его поступков, просто за то, что он человек.

Заратустра возложил всю вину за сопротивление, вызванное его пророчествами, на Сатану. Только злоба могла объяснить такое сопротивление, считал он. Сатана отказывался понять его, лгал о нем: Сатана и был Ложью. Так родился универсальный козел отпущения, и ничто с тех пор не парализовало человеческий разум сильнее, чем поиск козлов отпущения. Не было необходимости исследовать мотивы или трудности своих врагов, как только человек научился распознавать в них Сатану и ненавидеть их. Несколько крупных религий поддержали идею о том, что люди обязаны бороться с Сатаной, который прячется за теми, с кем они не согласны. Кардинал Ньюман писал: «Прежде чем научиться любить, нужно научиться ненавидеть». Заратустра объяснил, как найти правильный объект для ненависти, кого винить во всех бедах. В других отношениях он был щедр, его идеал состоял в том, чтобы люди жили мирно и дружно; но он не мог понять тех, кто отвергал его идеи, не мог понять несогласия.

Теперь ученые спорят о том, какую часть своей доктрины он изобрел сам. Его религия официально почти исчезла. Сегодня ему поклоняются только парсы[22], которых сейчас насчитывается менее 60 тысяч, проживающие главным образом в Мумбаи, но они значительно изменили его учение. Разбогатев благодаря хорошему образованию и упорному труду, они стали ведущими промышленниками Индии и совершенно утратили одержимость Заратустры врагами. Иран, колыбель зороастризма, стал мусульманским, и культурные иранцы, развивая цивилизацию, ценившую утонченность и изящество, вероятно, наиболее основательно изменили простое учение Заратустры: их мистики видели в Сатане изобретателя поэзии, их поэты упивались утешением, что ничто не должно приниматься на веру, и использовали двойственность как средство защиты от угнетателей. Церемония паломничества в Мекку, где верующие бросают камни в знак ненависти к Сатане, представляет собой лишь часть учения Корана о том, как обращаться с врагами.

Заратустра живет не в какой-то определенной части света, а в темпераменте. Он пророк тех, кто ненавидит неопределенность больше всего на свете, кто желает избавиться от сомнений, страдая от них и считая их пыткой. Он вдохновляет тех, кто не интересуется своими врагами как личностями и не хочет знать, что эти враги, возможно, не абсолютно преданы другой стороне или не настолько враждебны, как кажутся. Из-за его деления мира на друзей и врагов люди, совершенно мягкие в своей обычной жизни, смогли приговаривать других к сожжению на костре, или вести с ними священную войну, или терроризировать и наказывать их, даже не познакомившись с ними, не выслушав объяснений, только потому, что они не хотели знать своего врага.

Именно молчание между врагами ярче всего проявляется в истории их конфронтации. Молчание можно нарушить. Незнание сложностей друг друга не позволяло врагам испытывать какие-то эмоции по отношению друг к другу, кроме гнева или ненависти. Люди по-прежнему культивируют в себе ненависть точно так же, как влюбленность, интуитивно, или считают само собой разумеющимся, что вражда – неизбежное следствие того, как устроен мир. Но создание врагов – одна из старейших и наиболее масштабных отраслей человеческой деятельности, и сырьем для нее могут стать просто оскорбленное достоинство и гнев, постепенно затвердевающий до тех пор, пока его производители не станут пленниками своей ненависти. Когда они не выбирают врагов сами, за них это делают другие. Гитлер писал: «Искусство всех истинно великих национальных лидеров состоит, помимо прочего, в том, чтобы не рассеивать внимание народа, а концентрировать его на одном враге». Нет причин придерживаться этого подхода вечно.

Когда в 1990 году распалась Германская Демократическая Республика, выяснилось, что у тайной полиции заведены дела на шесть миллионов человек, это более трети населения страны: близкие друзья, даже члены одной семьи называли друг друга врагами. Это выглядит крайним проявлением параноидального режима. Но и другие страны могут сильно удивиться, если начнут собирать статистику о том, кто против кого ведет тайную войну.

Какова альтернатива? Прежде чем я углублюсь в эту тему, я опишу два других древних способа борьбы с врагами: бегство и окутывание их любовью.

Глава 13. Как развивалось искусство убегать от проблем, а не искусство понимать, куда бежать

Это не обычная история успеха, когда целеустремленность преодолевает все преграды. Моя история – о брате и сестре, поднявшихся из бедности к вершинам славы не потому, что они к этому стремились, а потому, что они не видели иного способа спастись от тягот жизни, и каждый раз, когда они убегали, они все равно оказывались в новой невыносимой ситуации.

Многоквартирный дом, в котором они выросли, они вспоминают как «ад», «проклятие», грохот ссор, драк и пьяных соитий, с невыносимым запахом алкоголя и секса. Их отец был фабричным рабочим и делал попытки сбежать сам. Он пошел на вечерние курсы и стал бухгалтером, а затем и смотрителем детского дома. Но он упустил свой шанс, купив жилье в ипотеку и став беднее, чем прежде. Наблюдая за ним, Жерар Коле в десять лет поклялся, что, когда вырастет, никогда не будет знать недостатка в деньгах. Он не стал ждать, пока повзрослеет. Бросив школу и не получив никаких документов об образовании, он пошел на местную скотобойню и купил приговоренных к смерти лошадей – некоторые из них были породистыми животными, чьим единственным преступлением было то, что они выиграли недостаточно скачек. Понимая, что есть много таких же людей, как он, увлекающихся верховой ездой, но не принадлежащих к кругу владельцев лошадей, он организовал конюшню для бедняков, где в итоге завел семнадцать лошадей. Это был его первый побег от бедности.

Но затем он подумал, что ему нужно бежать и от такой жизни, где не было применения его уму. В New York Times никогда не работали французы, но он убедил парижского корреспондента газеты взять его на должность рассыльного. Так он стал журналистом и телеведущим, а со временем и успешным специалистом по связям с общественностью. Но затем, говорит он, «я увидел, что богатство – это тупиковый путь. Ужасно не иметь денег, хорошо носить красивую одежду и вкусно есть, но я бы не отдал ни одного дня своей жизни ради денег». И тогда он сбежал из мира денег в мир власти.

Он решил, что Франсуа Миттеран, который в то время был аутсайдером и проигрывал одни выборы за другими, в итоге станет самым влиятельным человеком в стране. Так что он стал его советником по связям с общественностью, отвечавшим за «имидж», и отказался от роскоши. Квартиру в 350 квадратных метров он поменял на 40-метровую, продал свой «ягуар» и купил крохотную машину. Он сыграл очень важную роль в избрании Миттерана президентом, а затем в его переизбрании. Но навыки, которые он применял для этих побед, по его мнению, появились у него из-за того, что он оставался очень глубоко внутри, «интуитивно», «человеком из народа». Он никогда не принадлежал к элите и не хотел этого, потому что ему было жаль тех, кто принадлежит к элите, из-за их раздутого чувства собственной значимости и неспособности понять, что у них нет контакта с электоратом, что их никто больше не слушает. Светская жизнь сильных мира сего его не привлекала.

Он снова сбежал и стал главным организатором «побегов» в стране, возглавив национальную игорную компанию Francaise des Jeux. Его цель – сделать ее крупнейшей в мире фабрикой ухода от реальности, обслуживающей миллиарды тех, кто не может представить себе побег из своей обычной жизни, кроме как по воле случая. Он уже распространил свою деятельность еще на 20 стран, от Китая и Казахстана до Германии и Сенегала.

Тем временем его сестра Мишель Блондель прославилась как скульптор. Может показаться, что их пути разошлись, но она тоже посвятила жизнь изучению искусства побега (в более личных проявлениях), выяснению того, от чего именно женщине нужно бежать. В семнадцать лет она ушла из дома, в девятнадцать – стала матерью. Сын приносил ей много радости, но, хоть они и остаются близкими друзьями, в восемнадцать лет он тоже ушел из дома и зажил самостоятельно, работая дизайнером в Милане. В любом случае ребенок не мог защитить ее от чужих взглядов. «Нет ничего более жестокого, чем взгляд». Воздух наполнен не только запахами алкоголя и секса, но и взглядами, которые, как ножи, кромсают уверенность и оставляют незаживающие раны. В детстве Мишель Блондель считала себя некрасивой. Она коротко стриглась, носила брюки и вращалась в кругу, где к ней относились как к мальчику: ей нравилось ощущать себя привлекательной, но избавленной от приставаний. Ее лучшие друзья по-прежнему мужчины, хотя она не думает, что они ее понимают до конца. Только женщинам удается постичь ее душу. В результате предметом ее творчества стало не то, как выглядят вещи или люди, а то, каково это, когда на тебя смотрят.

Больше всего в этом взгляде извне она ненавидит то, что он сразу же помещает ее в коробку. «Я женщина – это коробка. Я мать – это коробка». «Нет, – возражает она, – я невидимка»: люди не видят, какая она на самом деле. Ее первые картины были полностью белыми, в разных оттенках белого. Белый содержит в себе все цвета, но их невозможно увидеть. На картинах она изображала саму себя и думала, что таким образом успешно скрывается от чужих глаз. Но потом она решила, что они обнажают ее еще больше, чем прежде, и что обнажать себя перед другими бесполезно. Ничто не раздражает ее сильнее, чем то, что люди верят тому, что она им рассказывает о себе, и это запирает ее в коробке, сделанной ею собственноручно. Она начала создавать скульптуры из хрусталя, почти невидимые, непостижимые, но отбрасывающие отблески тысячи оттенков, никогда не повторяющихся, результат взаимодействия света и падающего на него взгляда. Она заказывает хрусталь специально в Баккара, его делают новыми методами, чтобы он не был похож ни на какой другой. Она убеждает технологов смешивать ингредиенты так, чтобы он получился чище того, что они делали прежде, ночует на фабрике, чтобы увидеть, как он рождается, еще не зная, как он будет выглядеть. Затем она разбивает кусок на части, расставляет их в эффектных положениях. Она прослеживает весь процесс того, как люди формируют о себе то или иное впечатление, но суть их остается неуловимой. Каждый раз, когда кристалл по какой-то случайной причине разбивается, он становится другим: это обнадеживающий факт в противовес мнению тех, кто хочет, чтобы кристалл был всегда узнаваем, навсегда заточен в одних и тех же рамках.

Наибольшую известность Мишель получила как создательница фонтанов, волшебница воды, за нее невозможно ухватиться, она прозрачная, вечно ускользающая. Каждый, кто пользовался пригородными линиями Восточного вокзала в Париже, проходил мимо фонтана Мишель во дворе. Ей нравится, когда люди останавливаются и смотрят на него. Иногда она приходит и наблюдает за ними. Самым первым мужчиной, который использовал его именно так, как она хотела, был фотограф с полароидом. Он предложил сфотографировать совершенно незнакомую девушку стоящей в его брызгах, и вскоре он уже обнимал девушку, а потом они вместе ушли. Она стремится к тому, чтобы ее скульптура побуждала людей не просто смотреть друг на друга, а встречаться, разговаривать, перетекать друг в друга как вода и любить.

Однако маловероятно, что фотограф жил с девушкой долго и счастливо. Как мужчинам научиться любить женщин, не пытаясь ими обладать? Это припев ее фонтанов. Будучи бедным ребенком в школе для богатых и не имея возможности позволить себе шикарную одежду, она не расстраивалась из-за того, что отличалась от других, и ценила свою независимость. Но большинство мужчин, которых она знала, были заложниками своих комплексов, пытались снова и снова доказать, что они привлекательны, но никогда не могли быть уверены в этом надолго. Они применяли насилие, пытались доминировать или демонстрировали презрение, всегда больше интересуясь собой, чем ею. Они говорили ей, что ее невозможно понять, как бретонский менгир, загадочный памятник каменного века, чье послание никто не в силах расшифровать. И правда, она не любит выражаться слишком прямо, не может сказать своему возлюбленному, кто она, это должен выяснить он сам. Вот что такое любовь – открытие другого человека. Она хочет, чтобы ее возлюбленный обнаружил, что она творческая личность, художник, и не испугался, потому что внутри нее есть и мужчина, и женщина. Конечно, когда ее любят, она превращается в жидкость, и это самое приятное состояние, в котором можно находиться совершенно бесстыдно, пока она не поймет, что ее воспринимают просто как объект желания, а не как уникального человека. «Быть отнесенной к какой-то категории – все равно что быть положенной в гроб». Даже быть скульптором означает быть отнесенным к какой-то категории. Она написала книгу и сняла фильм, чтобы сбежать, но мир не ценит людей, прыгающих из одной коробки в другую. Ни один любовник в ее жизни не продержался больше шести лет: когда они не требуют зависимости, они сами становятся зависимыми. «Я кусок мыла», – говорит она. Пузырьки в ее фонтанах – это такие же женщины, как она, которых невозможно схватить и удержать.

Временами она отчаивается найти возможности для общения: возможно, люди не более чем корабли в море, разделенные туманом, и время от времени они видят тусклые огни друг друга вдалеке и обмениваются короткими приветствиями, проходя мимо. Но одиночество невыносимо, и она постоянно пытается от него сбежать. Ее сопротивление состоит в переворачивании с ног на голову того, что ее угнетает. Если ее тело недостаточно красиво, если оно разваливается, она убегает от боли, признавая его несовершенство и превращая его в удовольствие или, по крайней мере, в удовольствие от честности и открытия его для себя. Если она чувствует в себе манию величия, что неизбежно приходится испытывать художнику, на краткие мгновения она пытается превратить это ощущение в щедрость. Если ей одиноко, она думает, что так она хотя бы более открыта для новых знакомств. Если люди не понимают ее, она начинает провоцировать их и проявлять агрессию: по крайней мере, они отреагируют не пустым и равнодушным взглядом. Она скорее предпочла бы, чтобы они ненавидели ее творчество, чем не замечали ее присутствия.

Она любит создавать свои скульптуры на фабриках, среди рабочих, которые никогда не понимали современного искусства. Например, она использовала отходы гончарного производства, захватывая теплую глину, выходившую из машин, и лепила из нее половые органы. Сначала рабочие были в ужасе; они ожидали, что она будет лепить фигурки с руками и ногами. Но постепенно они поняли, что она пытается показать, как рождается жизнь из земли. Затем они начали задавать вопросы. Наконец одна работница сказала, что теперь будет смотреть на мир другими глазами. Когда ее пригласили помочь с реставрацией церквей, она установила там хрустальные скульптуры, изображавшие сперму, пытаясь примирить католиков с эротизмом и воздать должное роли сексуальности в любви.

Теперь у нее есть студия в Нью-Йорке, где она проводит часть года, лепит, выставляется, эпатирует и сопротивляется любому, кто пытается навесить ярлык на ее работы. Многим величайшим художникам Франции начиная с XIX века было легче добиться признания в Америке, чем дома, но Мишель Блондель чувствует особую близость с одной француженкой-художницей, Луизой Буржуа (ученицей Леже, подругой Ле Корбюзье и некогда квартиранткой в доме Айседоры Дункан), которая эмигрировала в Америку в 1938 году и могла более свободно выражать там свою одержимость темой женщин, запертых в коробке, доме или социальных ролях, из которых они вечно пытаются сбежать. Мишель Блондель должна была уехать в Америку как минимум десять лет назад, говорит ее брат. Известный арт-дилер пообещал: «Если тебя не сожгут как ведьму, я устрою гигантскую выставку твоих работ». Но обычно художников скорее сожгут, чем признают не менее интересными, чем бандиты и убийцы.

Один из мужчин, разъезжающих по Парижу на мотоциклах и убирающих пылесосами собачьи экскременты, сказал ей, что он тоже находит радость в своей работе: он любит независимость и ненавидит собак. Она не нашла столь же простого решения собственных проблем, но у себя в мастерской она чувствует, что ей удается на время избавиться от самых невыносимых человеческих слабостей. В мастерской она, как и ее брат, жонглирует случайностями, никогда не зная, что получится в результате ее экспериментов или как будет выглядеть разбитый кристалл. Великое утешение – знать, что ты не повторяешься, идешь дальше.

Все люди по своей природе эскаписты. Все мы происходим от предков, мигрировавших из Африки и Азии. Все религии были бегством от убогости реальной жизни, уходом из больного тела в безопасное убежище души. Если религии становились слишком условными и поверхностными, всегда существовали возможности бегства в мистицизм и фундаментализм, подальше от реальности. Индустриальное общество зародилось как бегство от бедности. Теперь мы бежим от работы к отдыху, хобби и спорту. Но даже у цивилизации, где досуг занимает центральное место, есть враги. Искусство побега усовершенствовано: культивируются отстраненность, юмор и пародия с целью не допустить того, чтобы любое беспокойство воспринималось слишком серьезно. Путь бегства от брака к разводу и обратно – это автомагистраль, на которой постоянно добавляются новые полосы движения. Больше людей убегает от своих врагов, чем сражается с ними. Побег остался непризнанным искусством, потому что он во всем множестве своих форм никогда не рассматривался как универсальная реакция человека на жизненные обстоятельства.

Опрос американцев, родившихся между 1946 и 1966 годами, показал, что тех, кто агрессивно «конкурировал» с другими в решении повседневных проблем, всего 10 процентов. Гораздо больше людей строили свою жизнь вокруг искусства побега: 25 процентов были «искателями удовольствий»; 15 процентов чувствовали себя «в ловушке» и не знали, как выбраться; 28 процентов были «довольны», потому что «выжили». Всего 20 процентов были полностью удовлетворены, потому что им удалось достичь баланса в жизни. По словам профессора Гарвардской школы бизнеса, пришедшего к этим выводам, если бы респонденты были честнее, еще больше людей признались бы, что попали в ловушку. Во всяком случае, исследование одной американской бухгалтерской фирмы, опубликованное в 1992 году, показало, что только 6 процентов частных жалоб ее членов выливались в обвинения и протесты. Еще 21 процент предпочитали страдать молча. Большинство бежало от своих врагов: 31 процент «временно избегали» их, 14 процентов заняли позицию «стратегической отстраненности», 8 процентов обращались за консультациями. В Британии всего 18 процентов населения признаются, что подавали устную жалобу в магазине, и лишь 2 процента – что принимали участие в демонстрации или бойкоте.

У побега есть своя философия и свои приверженцы, не менее интересные, чем у войны или восстания. Самым ярым современным сторонником бегства как образа жизни был Анри Лабори, ученый, который изобрел один из наиболее широко известных современных транквилизаторов. С тех пор он использует гонорары от своих химических открытий для финансирования исследований, посвященных альтернативам агрессии. В фильме Алена Рене «Мой американский дядюшка» он поведал миру, что наука подтвердила мнение древних мудрецов, для которых побег – проявление истинной мудрости.

Избегайте конфронтации, говорит Лабори, потому что ее единственный итог – установление порядка доминирования, которого добиваются обезьяны, сражаясь за то, кто с кем будет спариваться. Если вы вовлечены в драку за превосходство, вы теряете свою независимость. Цель жизни, говорит он как биолог, в том, чтобы выжить, а для этого нужно сохранять спокойствие и избегать стрессов. Он замерял уровень стресса у крыс, которых мучил у себя в лаборатории. У тех, кому он позволил убежать в другой отсек, через неделю после экспериментов было нормальное кровяное давление. Однако, когда он не позволил крысам сбегать, даже месяц спустя их давление оставалось высоким. Когда они не могут найти выхода, у них появляется язва желудка, они теряют вес и надежду, так что, когда клетка открывается, они слишком напуганы, чтобы бежать. Третью группу крыс поместили в клетки парами, и, хотя сбежать они не могли, им позволили драться друг с другом. После того как они подверглись тем же испытаниям, их давление оставалось нормальным. Он делает вывод: борьба и побег – это тоже способы борьбы со стрессом, но борьба, если она успешна, вызывает привыкание и втягивает вас в стресс соревновательной жизни. Более того, при невозможности бороться с конкурентами вы будете бороться с самим собой, и это вызовет стресс. Лучше бежать, настаивает он.

А когда обстоятельства не позволяют вам спастись физически, можно сделать это мысленно. Воображение – единственная часть вас, до которой никто не может дотянуться. Вы можете быть бессильны, но в своем воображении вы способны изменить мир. Лучшие эскапологи – это художники, абстрагирующиеся от реалий повседневной жизни и ограничений иерархии. Они создают свои собственные миры, выражая свою независимость и оригинальность. Лабори не выступает за побег во избежание эмоций, поскольку это делает человека бесцветным и безразличным. Каждый художник должен быть недовольным, даже тревожным, но быть художником означает посвятить себя поиску способов превращения этой тревожности в творчество и красоту.

Конечно, сотрудники злого и противного начальника не всегда могут сбежать, ведь они просто обрекают себя на безработицу. Они не всегда могут сражаться, потому что существует иерархия, организованная так, чтобы ограничить свободу их действий. Они становятся «заторможенными». Те, кому не хватает информации, чтобы решить, как реагировать на угрозу, тоже становятся заторможенными, как и тогда, когда у них слишком много информации. Запреты отпечатываются в памяти, которая хранит в себе прошлые неудачи, препятствует действию и, таким образом, влечет новые неудачи. Лабори обнаружил химическое вещество, подавляющее ингибирование[23], однако затем возникли новые проблемы. Между тем он призывает людей всеми возможными способами вырываться из своих оков: говорить, писать, злиться или оскорблять тех, кто их раздражает. В противном случае запреты разрушат их здоровье, подавив иммунную систему, и у них разовьются психосоматические заболевания – а это один из способов человека наказать себя, когда другие его не понимают.

Однако он не утверждает, что его решение – это формула счастья. Размышляя о своей жизни, он признает, что ему было трудно сбежать. «У меня патологическая потребность в заботе и защите», – говорит он. Его работа представляет собой долгую и непрерывную борьбу с начальством, считавшим его сварливым и своенравным. В ответ он заявлял, что они дают повышение только тем, кто лижет им сапоги и соблюдает их правила, а не за профессиональные достижения. «Мне хотелось бы жить в эпоху рыцарства», – говорит он, но ближе всего к этому он подошел, работая хирургом на французском военно-морском флоте, где, по его словам, рыцарский дух еще жив. Однако работодатели недостаточно ценили его. Они предложили ему досрочно выйти на пенсию и отказали в повышении по службе, на которое он имел право по выслуге лет (он так и не стал начальником медицинской службы, на что, по его мнению, имел право). Ему удалось сбежать на исследовательскую должность в военный госпиталь (хотя он не любит военных, торговцев и еще многие другие категории людей). Темперамент у него, как он сам признается, агрессивный, причем с детства. Неслучайно он посвятил себя изучению лекарств, влияющих на настроение, и обезболивающих, а в числе других его изобретений – анестезия путем искусственной гибернации[24]. Он до сих пор глубоко возмущен неспособностью французского медицинского сообщества признать важность его работы. Только зарубежные страны удостоили его премий, в том числе премии Ласкера. Сорока пяти лауреатам этой премии следом присудили Нобелевскую, но Лабори ее не получил.

Заводить друзей у него не особенно выходило. Все его друзья, говорит он, из детства, а с тех пор он знал только конкурентов. Это не совсем так, поскольку вокруг него образовался круг поклонников: кинорежиссер Ален Рене, например, отчасти излечился от уныния, читая книги Лабори, и именно поэтому снял фильм, основанный на его идеях. А Лабори, которому было за семьдесят, влюбился в гораздо более молодую женщину, с которой он и его жена теперь составляют трио, что «не удовлетворяет нас полностью, но и не разочаровывает». Самый серьезный недостаток, признаваемый им в себе, – что он не женщина, поскольку женщины умеют использовать оба полушария мозга и таким образом выстраивать более сбалансированную жизнь. Во всяком случае, есть то, от чего он убежать не может; по его собственному признанию, это не идеальное решение, но оно дает передышку.

У человечества богатый опыт по части ухода в воображение. Изначально врагом каждого был голод, и, когда его нельзя было победить с помощью еды, люди употребляли различные вещества. Самым распространенным европейским наркотиком в Средние века, скорее всего, были семена мака (его выращивали в промышленных масштабах на обширных территориях). С их помощью бедняки убегали от реальности в состояние, похожее на сон, их часто преследовали гоблины, вампиры и ужасающие видения, но, по крайней мере, страх не так изматывал, как голод. Непоседливым детям давали маковый настой, чтобы они успокоились. Когда голод охватывал большие районы, «люди-насекомые», напоминающие стаи саранчи, ели все, что можно было проглотить, совершая набеги на свалки, питаясь даже экскрементами, и медленно впадали в оцепенение, колеблясь между наркозом и неврозом, но во сне они ели.

Бегство в измененное состояние сознания ради успокоения или возбуждения было постоянным стремлением повсюду, во все века. Нет ни одной цивилизации, где люди не пытались бы уйти от обыденности с помощью алкоголя, табака, чая, кофе и всевозможных растений. У ацтеков, отличавшихся особенно мрачным взглядом на жизнь, было 400 богов питья и опьянения, называемых 400 кроликами. Они помогали им сбежать, но куда? Будучи трезвыми, ацтеки свободно обсуждали свои галлюцинации. Им мерещилось, будто их пожирают дикие звери, берут в плен в бою, обвиняют в прелюбодеянии и подвергают наказанию (разбивают им головы), или они воображали, что богаты и владеют множеством рабов. Выпивка не освобождала от привычных страхов, а скорее позволяла созерцать их, как фильм ужасов или фэнтези, пересматривать их снова и снова. Кактусы и грибы, которые они ели, вызывали у них «ужасающие или смешные видения» на несколько дней, но они упорствовали: «Они преисполнялись смелостью, чтобы не бояться ни битвы, ни жажды, ни голода, и они говорят, что это оберегает их от всех опасностей». Полностью осознавая опасность употребления одурманивающих веществ, они наказывали пьяницу за первое нарушение бритьем головы публично под насмешки толпы, а если он упорствовал, его приговаривали к смертной казни. Чиновников и священников казнили при первом же нарушении, а вот аристократы обладали привилегией – их душили вдали от посторонних глаз. Но когда пришла действительно серьезная беда, 25 миллионов представителей этого народа напивались и накачивались наркотиками до смерти, ничто не смогло остановить их, пока их не остался всего миллион. Это было величайшее массовое самоубийство в истории, несомненно ускоренное импортом европейских болезней, но окончательно уничтожила ацтеков именно потеря морального духа, вызванная испанским завоеванием, ознаменовавшим провал их цивилизации, – в каком-то смысле с этим событием можно сравнить крушение коммунизма.

В Европе модным средством от боли и скуки стал опиум – после того, как швейцарский врач Парацельс (1493–1541) изобрел опиумную настойку, названную лауданум. В 1854 году в английском медицинском учебнике говорилось, что опиум «несомненно является самым важным и ценным лекарством из всех materia medica, используемых при лечении от обычных недугов», хотя его курение считалось «опасным для физического и душевного состояния, особенно для низших классов».

В США с примечательной скоростью и гибкостью переходили от наркотика к наркотику, от одного побега к другому. В начале XIX века американцы удвоили потребление алкоголя, считая его символом своего эгалитаризма – все были равны перед бутылкой, и никто не мог отказаться: «Они пьют, чтобы быть свободными». Мужчина на полу таверны, кричавший: «Я так же независим, как США», хоть и не мог встать, выражал чувство, которое даже движение за трезвость не осмеливалось отрицать, поскольку позволяло своим членам напиваться 4 июля. Резкая перемена произошла в 1830–1850 годах: потребление алкоголя сократилось вдвое, и отныне зависимость от бутылки стала прерогативой меньшинства. Затем возникло повальное увлечение патентованными лекарствами с высоким содержанием опиатов, достигшее пика в 1900 году, в результате чего импорт опиума на душу населения увеличился в четыре раза. В этот момент у врачей возникли сомнения. И в течение следующего десятилетия курение опиума было в моде, вплоть до 1909 года, когда ввоз опиума запретили. Таким образом, сигареты взяли верх, чему во многом способствовала Первая мировая. Когда запрет на алкоголь распространился по стране, начиная с юга и запада, спасением стала кола с примесью кокаина. Кокаин был объявлен лучшим средством от пристрастия к алкоголю, опиуму и морфию, а также отличным общеукрепляющим средством. Уильям Хаммонд, начальник медицинской службы армии, с гордостью заявил, что выпивает бокал этого снадобья с каждым приемом пищи. Кокаин был официальным лекарством Hay Fever Association (Ассоциации аллергии). В барах подавали его с виски; в магазинах он был выставлен в виде ликеров; его раздавали шахтерам и строителям. Американские врачи наперебой хвалили его. Профессор медицины Пенсильванского университета доктор Джордж Вуд, президент Американского философского общества, даже рекомендовал его в качестве помощи тем, кто хотел быть добропорядочным и религиозным американцем, поскольку напиток обещал «улучшение наших самых замечательных душевных качеств, более теплый свет доброжелательности, склонность совершать великие дела, но благородно и с пользой, более высокий дух преданности и вместе с тем больше уверенности в себе и осознание собственной силы. Судя по всему, на какое-то время человек становится лучше, величественнее». Поиски спасения от посредственности и однообразия велись неустанно.

Французы долгое время удерживали мировой рекорд по употреблению алкоголя. Причина не в том, что они производят лучшие вина, ведь к своим лаврам они теперь добавили мировой рекорд по потреблению транквилизаторов и снотворного. Вероятнее всего, что в этой культуре искусственность почитают так же, как искусство. Придавать садовой изгороди причудливые формы, носить одежду, которая делает человека еще более уникальным, разговаривать витиевато – все это признаки схожего отношения, веры в то, что люди совершенствуются и их следует оттачивать и полировать, а не оставлять такими, какие они есть. Они бежали не в забвение, а в состояние, позволяющее им приблизиться к своему идеалу общительного и интересного человека, способного преодолевать жизненные трудности. Из каждых десяти трое – кофеманы (особенно замужние женщины среднего возраста), двое зависимы от кофе и табака (в основном молодые), еще двое – только от транквилизаторов (особенно пожилые и малообеспеченные), один – от чая, не без сигарет и выпивки (преимущественно высокообразованная молодежь), один – от чая и только (преимущественно высокообразованные молодые женщины), один – от вина или пива, но без курения; всего пятеро из ста – заядлые курильщики и любители алкоголя и кофе одновременно. Лишь 1,5 процента полностью воздерживаются от алкоголя, табака, кофе, чая, транквилизаторов и снотворного, но вызывают лишь недоверие или недоумение. Благородный дикарь редко бывал трезвым.

Проблема с бегством заключается в том, чтобы знать, куда сбежать. Лабори говорит, что невозможно уйти от несчастья к счастью, потому что это недостижимая цель. Гераклит (552–487 гг. до н. э.), отказавшийся от наследственных притязаний на царствование в Эфесе (территория нынешней Турции), сказал, что, поскольку Вселенная постоянно меняется, бежать некуда: «Человеческая природа не имеет четкой цели». Вся вселенная бежит от себя такой, какая она есть. Даосы, жившие в Китае во II веке до н. э. специалисты по избавлению от честолюбивых устремлений и повседневных забот обычных людей, соригинальничали, заявив, что женщины, как и мужчины, молодые и старые, могут научиться избегать страданий. Конечно, смерти избежать нельзя, скорее можно избежать неправильной смерти. С помощью снадобий, повышающих сексуальную потенцию, но постепенно разрушающих тело, они старались умереть с улыбкой на устах, пьяные, танцуя под ритмы природы. Но их мечта о равенстве, о мужчинах и женщинах, «смешивающих свое дыхание», будучи спонтанной и естественной, затерялась в магических формулах, поскольку они искали кратчайший путь к блаженству посредством алхимии.

Японский писатель Юкио Мисима, покончив жизнь самоубийством, довел побег до конца. Он говорил, что его вдохновил пример Осио Хейхатиро, потомственного инспектора полиции Осаки. В тридцать семь лет этот человек уволился с работы, потому что устал бороться с коррупцией. Он решил, что успех в жизни не так важен, как героический поступок. Надо уйти от мелочности, и это по силам каждому: даже неграмотная крестьянка, целыми днями работающая в поле, могла бы стать мудрецом. «Важен путь, а не цель», и отправляться в дорогу следует «подобно сумасшедшему». («Всегда нужно быть пьяным», – писал Бодлер примерно в то же время.) Добровольное принесение себя в жертву делало человека неуязвимым для других. Хейхатиро организовал восстание «Спасение бедствующих», начав его с поджога собственного дома, а когда восстание провалилось, он перерезал себе горло. Посмертно его признали виновным в «критике правительства», а его обгоревшее тело приказали публично распять. Тем не менее он стал национальным героем, потерпев неудачу в благородном деле, и Мисима скопировал это самоубийство, потому что, хотя оно и не принесло никаких результатов, оно было «актом искренности», бегством от лицемерия. Это был побег ради побега. Враг выживает.

Люди, желающие вырваться из цепких лап институтов своего времени, сбежать от суда толпы, да и от обычной жизни, в современном обществе не являются изгоями: они пытаются это делать еще с глубочайшей древности, как и воевать. В Древнем Китае пели такие песни:

Я прихожу совсем один, сижу совсем один.

Я не жалею, что люди сегодня меня не знают.

Только дух старого дерева на юге города

Знает наверняка, что я, идущий мимо него, бессмертен.

Спрашивать, какими могут быть практические результаты бегства, значит упускать из виду смысл бегства, подразумевающий и бегство от цели. Те, кто хочет иметь цель, должны искать другие методы, кроме побега.

Глава 14. Почему сострадание расцвело даже на каменистой почве

Еще лет с двенадцати ей не нравилось, как люди относятся друг к другу. Первый знак она подала, когда внезапно на несколько месяцев перестала разговаривать с родителями и начала задумываться об уязвимости взрослых, их склонности опускать руки. Их мир, казалось, скреплялся клеем из лицемерия: ее отец, эльзасец, считал себя обязанным подчиняться своему работодателю – «отвратительному человеку, который держал его за мальчика для битья». Ее первое в жизни решение – отец неверно выбрал путь: нельзя потакать несправедливости. Но кто будет ее союзником в этом? Она не могла понять, почему отец не бунтует. Старшая сестра тоже не бунтовала. В трущобах, где она сейчас работает, она до сих пор не может понять, почему одни восстают против унижения, а другие нет.

Мари-Тереза Гааб была одиноким ребенком, искавшим утешения в музыке своей скрипки. «Никто меня не понимал. Родители прозвали меня Кон-Бендитом[25] и отправили в школу-интернат, где я сбегала с уроков, взяв с собой скрипку. Когда я видела, как мальчики дерутся, я пыталась их разнять». Она чувствовала определенную близость с матерью-немкой, сильным характером которой восхищалась, но общаться со взрослыми ей было трудно. Ни один школьный учитель, ни один профессор Страсбургского университета не протянул ей руки.

Поразительная красавица, высокая блондинка, она вышла замуж за Мишеля Кригера, чье тело в трехлетнем возрасте поразила болезнь суставов. Проведя восемь лет в больнице, он пересел в инвалидное кресло. Мишель олицетворял интеллект, чуткость и триумф над страданиями. Он полная противоположность слову «покорный». Вместе они реагируют на несправедливость, каждый по-своему.

Как художник, он интересен людям из разных стран тем, что отражает холодный взгляд, брошенный на людей с ограниченными возможностями, обращая его обратно на якобы нормальную публику. Например, он рисует гигантские стены с крошечной дверью. Присматриваясь к двери, вы не уверены, выпускает ли она вас или впускает других. Он показывает, что люди похожи на моллюсков, они строят вокруг себя раковины в поисках защиты от опасностей, о которых предпочитают не слишком много знать. Границы между ними в его работах становятся скорее загадками, чем препятствиями, исследованиями предрассудков, одновременно навязчивых и безмятежных. Иногда ему кажется, что, женившись, родив детей и получив признание, он растопил лед в глазах, встречавших его поначалу. Но только иногда.

Она говорит, что он подошел к избавлению от самоощущения изгоя ближе, чем она. Потому что ее работа связана с детьми, которым все двери кажутся наглухо закрытыми, в школе, где девять десятых учеников из семей, находящихся за официальной чертой бедности. Многоэтажки стоят, как деревья, разбросанные по пустыне, из которой нет выхода. Делать нечего, пойти некуда, нет даже кинотеатра, никаких других признаков цивилизации, кроме полицейского участка и охранников у супермаркета. Высокая культура Страсбурга растворяется на пустырях, отделяющих его от пригорода Нойхоф, где половина населения выживает благодаря пособиям. «Это чудо, что детям удается каждое утро приходить с сумкой в школу; для этого им нужна смелость. Я мало что могу для них сделать, невозможно убрать с их пути все преграды. Когда ко мне обращается за помощью девочка, чьи братья – наркоманы, а родители – бедняки, я не могу поменять ее семью; и после того, как я поговорю с ней вечером, она возвращается к своему отцу-алкоголику и матери, вечно пребывающей в депрессии. Ученики бросают школу, а без аттестатов не могут устроиться на работу. Но школа – единственное эффективное учреждение здесь. Без него ученики совершенно потерялись бы. Летние каникулы они проводят в поисках неприятностей в богатых районах города. Безработные отцы-иммигранты, униженные своей неспособностью содержать семью, компенсируют свой авторитет посредством религии, верят священникам и требуют послушания от жен и дочерей. Но дочери не хотят быть похожими на своих матерей. Они трудятся в школе гораздо усерднее, чем мальчики, и стремятся вырваться на свободу в восемнадцать лет».

Что может сделать Мари-Тереза для мальчика, брошенного матерью, отец которого – алкоголик, живущий еще с четырьмя людьми в двухкомнатной квартире? Если бы у нее была квартира побольше, она бы взяла его к себе: «Он приходит ко мне в школу минимум пять раз в день, только чтобы немного поболтать со мной. Он не осмелился сказать своему учителю, что у него нет денег, чтобы заплатить за уроки плавания; у него есть гордость, он постоянно агрессивен. Я единственная, с кем он охотно разговаривает. Я ходила с ним в суд, чтобы он мог найти свою мать, но она сказала, что не хочет больше видеть своих детей».

Что может сделать Мари-Тереза для цыганки, старшей из восьмерых детей, которую мать держит дома, чтобы она присматривала за остальными, пока отец в тюрьме? «Меня возмущает, как родители ломают своих детей, потому что их жизнь слишком сложна. С другими родителями некоторые дети добились бы блестящих успехов».

Мари-Терезу всегда глубоко трогают встречи с такими детьми. Даже разговоры о них вызывают у нее слезы на глазах. Она упорно борется за их права, хотя чувствует, что не в силах многого для них сделать. Тем не менее они могут довериться ей, потому что часто не осмеливаются говорить со своими родителями. «Если после целого года общения с мальчиком я смогу уговорить его ходить в школу, это уже кое-что. Мне тяжело, потому что я чувствую себя одинокой. Учителя говорят, что я слишком снисходительна, слишком много слушаю. Я ничего не могу поделать с экономическими, социальными, политическими проблемами, я всего лишь катализатор, дети сами должны завоевать свою свободу. Я по-прежнему бунтарка. Я могу изменить ситуацию изнутри, я меняю то, как они смотрят на мир. В этом смысле я верю, что у меня все идет отлично».

Чтобы идти на битву каждый день, зная, что ее невозможно выиграть, требуется очень много сил. Эти силы она получает от Мишеля. Когда она возвращается с работы и обнаруживает, что он мирно рисует в своей студии – задней комнатке в их квартире, – «мои тревоги улетучиваются, и я на небесах от счастья».

Я пересек Атлантику и вышел на улицу с выбоинами в асфальте, всю заваленную мусором: здесь почти не ездят машины. Здания осыпаются, окна заколочены. Проплешины – надгробия исчезнувших домов. Внешний вид фабрики позволяет предположить, что когда-то здесь были рабочие, приносившие заработок своим семьям, но люди на этой улице не работают: они просто стоят или сидят и ждут. Иногда они похожи на чучела: одежда свисает с согнутых, опухших, ободранных тел. Я нахожусь в самой богатой стране мира, которая создала свои чудеса из надежды, но в глазах наблюдающих за моим вторжением нет и намека на надежду. Или это стервятники, караулящие добычу? Не надо пугаться: они жертвы, а не стервятники. Они ждут, когда откроется на ночь приют для бездомных.

Отель Pine Street Inn не входит в число туристических достопримечательностей Бостона, поскольку вокруг этого некогда красивого здания с изящной итальянской башенкой царит запустение. Внутри оно превратилось в огромный гараж, только вместо машин длинными рядами стоят койки, по несколько сотен в каждом зале открытой планировки. Днем гостям, как их называют, приходится уходить в мир; многие из них стоят на улице в ожидании, когда их снова впустят и продезинфицируют одежду, пока они будут спать. Остаться разрешено только больным, и они сидят, стиснув грубыми руками покрытую пятнами голову, как множество Ван Гогов, застывших в натюрморте, если не считать периодического сердитого бормотания себе под нос.

Семнадцать лет Барбара Макиннис работала здесь медсестрой, пытаясь облегчить страдания людям, но без особого успеха – подобно жителям жарких стран, которые отпугивают мух только для того, чтобы наблюдать, как они возвращаются снова. Приехав сюда, она жила с сантехником, который видел в мире сплошное насилие. Он всегда носил с собой пистолет и никогда не боялся, что его ограбят. Дикий Запад стал здесь урбанизированным, неотъемлемой частью города, полного красоты и культурных объектов. Этот контраст оказался невыносим для Барбары: она проводила день среди добрых людей на Пайн-стрит, а по возвращении терпела насилие со стороны своего возлюбленного дома. Она ушла от него. С дюжиной друзей она сняла дешевый дом на Ямайка-Плейн, купила дешевую мебель и жила простой жизнью. Они готовили «суп из булыжника» (это когда ты просишь морковку у одного человека, картошку – у другого и так далее) и развозили его в специальном фургоне. Обычно вместе с ними проживало около пяти бездомных. Теперь она помогает сотням таких же круглосуточно.

Как ей помочь им? Раньше она работала медсестрой в городском департаменте здравоохранения, где медсестры должны делать то, что им говорят врачи. На Пайн-стрит она сумела найти собственную дорогу. Когда приют только открылся, организаторы строили планы, но все получилось не так, как предполагалось. Барбара не строит планов. Бессмысленно было указывать гостям, как себя вести: «Я для них друг. Вот чем я занимаюсь. Моя самая большая цель – если я увижу человека днем, постараться сделать так, чтобы он вернулся вечером за новой дозой лекарства. Работа здесь означала постоянный пересмотр своих целей, чтобы сохранить здравомыслие. Я называю свою работу “лейкопластырной терапией”. Я не мечтаю о другом обществе. Я никогда не думаю об этом. Я занята выживанием, как и наши гости. Я не вижу никакой другой дороги, потому что слишком занята выживанием. Когда мы начинали, у нас было 240 гостей. Сейчас их 780. Мы перегружены. Я работаю каждую минуту. У меня нет никакой надежды, что люди изменятся».

Раньше она надеялась. В начале 1960-х годов, будучи радикалом, она считала Теда Кеннеди лицемером, «поэтому работала на его оппонента, который потом оказался не лучше». Это был единственный случай, когда она интересовалась политикой. Больше никогда. «Я чувствую, что никак не влияю на то, кто займет кресло. Кроме того, менять общество – не мое призвание. У меня хорошо развита интуиция. Я стараюсь не судить никого. Я не навязываю своих убеждений. Я не занимаюсь прозелитизмом[26]. Каждый имеет право выбирать, во что ему верить. Но я не терплю культов, лишающих людей воли, хотя и не делаю ничего, чтобы это изменить». Она говорит, что восхищается радикалами, у которых еще есть надежда, и теми, кто пытается добиться избрания женщины из рабочего класса губернатором Массачусетса, но добавляет: «Кто-то должен сказать ей, что она не сможет собрать деньги, что у нее нет шанса».

Когда-то выходом казался феминизм. Однажды она попыталась привлечь местных феминисток для помощи в приюте в качестве волонтеров, «но они не хотели иметь с нами ничего общего. У меня не было опыта работы с бездомными женщинами, поэтому я обратилась в женскую клинику за помощью; они много раз назначали встречу, но так и не явились. Феминизм имеет место, но я бы не назвала себя феминисткой; я не активистка, хотя и поддерживаю права женщин». Планирование похоже на сочинение сказок.

Бездомные, оказавшиеся на Пайн-стрит, приходят не для того, чтобы им читали нотации. «У некоторых нет морали, они говорят о воровстве так, будто это их работа». А о чем она с ними беседует? «Я спрашиваю их, сколько им накидали денег». Сама она нищим не подает, кроме воскресенья. Для людей, среди которых она вращается, «деньги не имеют большой ценности». Некоторые нуждаются в них из-за своего алкоголизма, но, хоть они и клянчат деньги, хорошая беседа помогает им не меньше. Мир, помешанный на деньгах, – это другой, внешний мир, который, по ее словам, «имеет право на свои убеждения: если бы я была на их месте, я, возможно, вела бы себя так же. Я не испытываю ужаса перед обществом потребления».

Где она черпает силы? В нужде своих гостей. И у святого Франциска Ассизского, работы которого она изучала. В свободное время она посещает собрания его последователей – молодых католиков, в основном работников низкооплачиваемого труда. «Духовно я чувствую, что мое место – среди этих людей». После мессы они беседуют, выпивают в баре, ходят на танцы. Но приходить сюда стало сложнее, потому что по соображениям безопасности теперь двери запирают, а работа не позволяет ей приходить раньше.

Хотя Барбара живет сегодняшним днем, отбросив все долгосрочные планы, она тем не менее ждет, как ждут все в мире. «Я все еще живу в 1970-х годах. Мне нужно измениться, иначе я не выживу». Единственное, чему она научилась за двадцать лет, – пользоваться компьютером. Ее мать больна, и это отнимает у нее много сил. «Когда мама умрет, я смогу что-то изменить». Ей (как и всем остальным) нужно больше времени, чтобы понять, что именно нужно изменить, но она считает, что изменится только тогда, когда «для меня все будет не так определенно». То, чем она занимается в данный момент, настолько важно и необходимо, что она совершенно уверена, что должна это делать. Потребуется сильная душевная травма, чтобы вытряхнуть ее из рутины. Между тем жизнь идет своим чередом, а она продолжает накладывать повязки на болячки бродяг, еще не так давно неотличимых от обычных жителей города: один из них – бывший юрист, чей отец был судьей Верховного суда, другой – врач, которого погубило пьянство, остальные потеряли свои навыки, работу, семьи или дома, как мы теряем ключи от входной двери. Они поскользнулись на банановых шкурках и катапультировались на планету одиночества.

На Пайн-стрит в Бостоне я встретил и потомка эльзасской семьи, которая эмигрировала в США, разбогатела и отправила одного из своих детей в Гарвард, а затем в Оксфорд, где тот получил образование, блестяще защитив докторскую диссертацию по социализму во Франции XIX века (конечно же, там везде речь о надежде). Но ее автор решил, что вместо того, чтобы продолжать традиционную научную карьеру и бороться с силами, сделавшими мир таким, какой он есть, он предпочитает ежедневно смягчать страдания человечества; и теперь он живет экономно и скромно, заботясь об этих бездомных. Он слишком многому научился, чтобы верить в панацею: когда речь идет о планировании, он теряется, хмурит брови, он не решается даже назначать встречи дальше, чем на пару дней вперед. Но когда он ходит среди своих сломленных, обиженных, разлагающихся гостей, похоже, он чувствует, что здесь наконец-то отброшены все иллюзии и лицемерие. Ему не нужно притворяться лучше, чем он есть, или задаваться вопросом, чего он стоит. На его лице мягкое, нежное, веселое выражение, взгляд человека, способного видеть достоинство за страданием, чья награда – возможность сказать доброе слово тем, кто в отчаянии.

В 1944 году мать поэта Евгения Евтушенко приехала из Сибири в Москву, где стала свидетельницей шествия 20 тысяч немецких военнопленных, маршировавших по улицам. Генералы вышагивали во главе колонны, источая презрение, всем видом показывая, что они по-прежнему считают себя выше остальных. «От этих ублюдков пахнет духами», – крикнул кто-то. Толпа закипела от ненависти. Женщины в гневе махали кулаками, милиция с большим трудом сдерживала их. Но когда русские увидели, какими жалкими, худыми и оборванными были простые немецкие солдаты, грязные, избитые и совершенно несчастные, многие из них на костылях, улица затихла. Внезапно через оцепление прорвалась пожилая женщина и протянула корку хлеба одному из солдат. Потом ее примеру последовали другие женщины, они стали протягивать им еду, сигареты, все, что у них было с собой. «Эти солдаты больше не были врагами. Они стали людьми». Но такие спонтанные проявления сострадания случаются не чаще радуги в небе. Они не изменили общего настроя и до сих пор не стимулировали желание прислушаться к тому, что говорят враги.

С момента создания мира сострадание было самой подавляемой эмоцией, в большей степени, чем сексуальное влечение. Отдельные люди обычно чувствовали влечение лишь к небольшому меньшинству противоположного пола, но, когда они замечали страдания, практически чьи угодно, их это часто глубоко трогало. Тем не менее люди приложили все усилия, чтобы сострадание не мешало другим их приоритетам. Его держали под контролем всевозможные философские учения и предрассудки, подобно поясам целомудрия. Порывы щедрости со стороны племен, государств или отдельных групп неоднократно угасали, но затем внезапно появлялись снова, обычно в виде отдельного примера эксцентричного человека, нарушающего условность, согласно которой люди должны сосредоточить свое сострадание на близких и остерегаться чужих. Препятствия, которые люди создавали, чтобы помешать себе испытывать сострадание, накапливались на протяжении веков, усиливая стойкое нежелание лично и близко узнать врага или незнакомца.

Первым препятствием было табу на сострадание не к тому человеку. Конфуций (551–479 гг. до н. э.) нарисовал вокруг человека несколько кругов сострадания с уменьшающейся интенсивностью и предположил, что человек сильнее всего должен любить своего отца, затем семью, затем других близких в зависимости от их удаленности от ядра. «Как любить и как ненавидеть людей», определялось исходя из принципа сыновнего почитания отца. В других цивилизациях «хорошее воспитание» тоже означало знать, когда проявлять сострадание, а когда воздерживаться. Позиция Конфуция была распространена на всех континентах, поскольку, казалось, не существовало полностью удовлетворительной альтернативы. Мо-Цзы (479–389 гг. до н. э.), который в древние времена был знаменит не менее Конфуция, задавался вопросом: «Если бы все в мире следовали принципу всеобъемлющей любви (любили всех так, как самих себя), ‹…› появились бы воры или грабители? Соперничали бы кланы друг с другом? Нападали бы государства друг на друга?» Но мало кому из людей удавалось любить всех. Сострадание было по-настоящему могущественной силой только тогда, когда его испытывал отдельный человек по отношению к другому человеку. Все попытки организовать его как систему, где ко всем относятся одинаково, привели к его размазыванию настолько тонким слоем, что оно стало почти невидимым. Мо-Цзы и многие утописты, повторявшие его идеи, хотели, чтобы сострадание было не эмоцией, а сознательным выбором, долгом, пониманием того, как все должно быть, отрицая, что оно должно подразумевать личную привязанность. Он не доверял эмоциям, потому что они казались слишком ненадежными с точки зрения справедливости. Государство всеобщего благосостояния с ним согласилось. Сегодня сострадание тщательно дозируется.

Нет статистических данных о том, как часто совершенно незнакомые люди приходили на помощь больным и несчастным, не ожидая ничего взамен, просто потому, что их тронули страдания, и потому, что обида – общий враг человечества. Если бы такие данные существовали, многие цивилизации наверняка оказались бы менее величественными, чем можно предположить по их памятникам. Но в некоторой степени можно оценить, как сострадание возникает и угасает, а также меняет свою форму, если посмотреть, как в разное время ухаживали за больными. Точно так же, как накатывали волны сексуальной распущенности и пуританства, были периоды, когда больницы бурно развивались и там относились к пациентам с большим или меньшим уважением, и периоды, когда на больных было наплевать.

Больницы существовали не всегда. В 1800 году в США их было всего две, в 1873 году – 178. В значительном количестве эта страна начала возводить свои храмы здоровья лишь столетие назад – к 1923 году их стало 4978. Причина заключалась в том, что уход за больными изначально был обязанностью семьи. Вторым – рукотворным – препятствием на пути сострадания к чужакам был страх перед болезнями, уродствами и всякого рода увечьями. Больницы в древние времена предназначались для бедных и сирот, за исключением больных, душевнобольных, эпилептиков, неизлечимых и людей с «постыдными» (венерическими) заболеваниями. Ассирийцы (и практически все цивилизации с тех пор) распространяли слух о том, что болезнь – это наказание за грех и излечиться можно только покаянием или магией. К тем, кто заботился о физических нуждах больных, не было особого уважения: эту задачу обычно возлагали на вдов, падших женщин, безработных крестьян. Медсестрам часто не платили зарплату, давали только кров и еду и обращались с ними как с прислугой. Уложение императора Феодосия (438 г. н. э.) запрещало медсестрам ходить в театр из-за их «бесстыдства, грубости и насилия».

В редких случаях сострадание сознательно практиковали как добродетель те, кто бунтовал против жестокости мира. В Риме Фабиола, дважды разведенная аристократка, исцелилась от депрессии, когда приняла христианство, основала больницу и стала работать в ней сама, собирая больных на улицах. Василий Великий, гениальный епископ Кесарии (300–379), построил целый пригород, где мог ухаживать за всякого рода несчастными, целуя прокаженных, чтобы показать им свою поддержку, лично заботясь об их нуждах. Такие люди, казалось, пытались перевернуть привычки мира с ног на голову. Их мотивацией было самопожертвование. Но это третье препятствие, воздвигнутое на пути сострадания: большинство людей не хотели быть ни мучениками, ни монахами, для которых душа значит больше, чем тело.

В 1633 году во Франции была основана организация «Сестры милосердия», ставшая в Европе и Америке образцом медсестер-немонахинь, великодушных и открытых. Они не жили в монастырях и не искали святости, а, одетые в обычную для своего региона одежду, путешествовали по всей Франции, а затем и за границу, оказывали практическую помощь и утешали бедных и больных. Но даже они относились к своей работе как к форме покаяния и мученичества: «Никто не мог считать их не кем иным, как святыми жертвами, из избытка любви и милосердия к ближнему охотно спешившими на смерть, которую притягивали смрад и инфекции».

Основателями этого ордена сестер милосердия была удивительная пара святых, объединенных платонической любовью. Винсент де Поль (1581–1660) был крестьянином по рождению. Его похитили пираты, и он год прожил в рабстве в Тунисе, а потом сбежал. Луиза де Марильяк (1591–1660) была внебрачным ребенком аристократа и служанки, воспитанная «как мужчина и как женщина», обученная и философии, и живописи. Она вышла замуж за королевского секретаря и мучилась мыслями, что ей следует оставить мужа и заняться чем-то более полезным. Они верили, что каждый нищий – это новый Христос на земле и что каждый больной воспроизводит Распятие, поэтому ему нужно служить со смирением. Чтобы достичь смирения, медсестра, по их словам, должна работать в незнакомом регионе – «необходимо быть чужой», понимать, что «никто не счастлив в чужой стране». Счастье для самих себя не было их целью. Они учили сестер нести чужакам радость и сердечность, жизнерадостность перед лицом невзгод. Святая Луиза говорила, что ни один день ее жизни не проходит без боли. Эта необыкновенная пара одновременно глубоко практичных и крайне идеалистичных людей предвидела все противоречия, с которыми столкнулись медсестры в последующие века. Они были полны решимости не допускать среди сестер борьбы за власть, гордыни и обид, сестры переходили с одной должности на другую, но никто из них не был начальником над другими. Именно они стали примером самоотверженной медсестры будущего.

Но эта модель не была лишена недостатков. Раньше уходом занимались как мужчины, так и женщины, каждый для пациентов своего пола. В XVII и XVIII веках эта профессия стала исключительно женской, что открыло перед женщинами огромные возможности, но привело к неожиданным и печальным результатам с эмоциональной точки зрения. Люди пришли к убеждению, что уход за больными подходит только женщинам, что эта задача сравнима с работой домохозяйки и подлежит контролю со стороны мужчин. Штатный хирург Нью-Йоркской больницы писал в 1860 году: «Мужчины, даже если они самых выдающихся достоинств, не могут удовлетворить потребности больных. У них нет к этому инстинкта». Мягкость (хотя монахи тоже ее в себе воспитывали) считалась прерогативой женщин. Таким образом, на пути сострадания возникло четвертое искусственное препятствие: из этой модели исключили стереотипного мужчину.

Именно благодаря религиозному рвению был создан великий средневековый сестринский орден Святого Иоанна Иерусалимского и Мальтийского с белым крестом. Красный крест – эмблема другого ордена крестоносцев, рыцарей-тамплиеров, а черный крест носили тевтонские рыцари-госпитальеры. Все они сбивчиво чередовали войны с заботой о больных. В XVI веке рыцари Святого Иоанна построили на Мальте одну из самых великолепных в мире больниц на 700 пациентов. В палате длиной 150 метров, шириной 10 метров и высотой 9 метров каждая койка была накрыта навесом-колоколом, простыни меняли по мере необходимости несколько раз в день, а еда была столь же превосходной, как и личное внимание: рис, вермишель и зелень, мясной фарш, птица, говядина, телятина, свежие яйца, миндаль и сладкое печенье; рыцари получали двойные порции. Но в 1786 году, когда больницу посетил английский реформатор Джон Говард, он был в ужасе от грязи и зловония, скрытых духами, и от сестер, которых описывал как «самых грязных, оборванных, бесчувственных и бесчеловечных созданий, каких я когда-либо видел. Однажды я обнаружил, что восемь или девять из них очень потешались над умирающим пациентом в бреду». Лошадям в конюшнях уделялось больше внимания. Такое повторялось с больницами снова и снова. Интересы учреждения в конечном счете одерживают верх над интересами пациентов. Это стало пятым барьером на пути сострадания.

В прошлом в больницах редко работали врачи, поскольку это, по сути, были богадельни. Начинающий хирург мог обследовать вновь поступивших, но только для того, чтобы исключить тех, кто не подходил по причине слишком тяжелой болезни. Сестры в основном кормили пациентов, поскольку именно в этом, по-видимому, бедняки нуждались больше всего. Однако в конце XVIII века врачи начали протестовать, заявляя, что переедание не обязательно восстанавливает силы, и именно с этого времени постепенно начали брать больницы под свой контроль, превращая их в учреждения для медицинских исследований, занимающиеся технической стороной лечения, а не духовными потребностями больного. В конце концов основной задачей больницы стало финансовое выживание. Когда технологии стали престижнее заботы о больных, верх одержали администраторы. Сострадание не исчезло, но было подчинено эффективности.

Флоренс Найтингейл говорила: «Я с нетерпением жду закрытия всех больниц». Ее идеалом был уход за больными на дому, и она опасалась, что сестры ожесточаются из-за слишком большого объема медицинских знаний: «Невозможно быть хорошей сестрой, не будучи хорошей женщиной». Сегодня весь мир восхищается почти сверхчеловеческой добротой медсестер, но они сейчас, пожалуй, разочарованы больше, чем когда-либо. Недавнее исследование сотрудников Эдинбургского университета, посвященное их моральному состоянию, показало, что менее одной пятой британских медсестер полностью удовлетворены своей работой, а четверть – определенно недовольны. Эта степень недовольства намного выше, чем, например, у рабочих. Это происходит не столько из-за низкой оплаты труда, сколько из-за того, что медсестры чувствуют, что им не позволяют ухаживать за пациентами на том уровне, на каком они хотели бы. Существует конфликт между ценностями больничной системы и их собственными. Одно австралийское исследование выявило: медсестер беспокоит, что по долгу службы они должны демонстрировать эмоциональную отстраненность, а также то, что посторонние не способны понять, как тяжело человеку ежедневно нарушать табу, согласно которым секс, экскременты и смерть должны быть скрыты от посторонних глаз, и что за показным весельем медсестер прячется постоянное напряжение. Когда профессия медсестры стала квалифицированной, когда их число увеличилось (в Англии в 1861 году была всего 1000 больничных медсестер, а в 1921 году – 56 тысяч), многие думали, что выход в том, чтобы бороться за большую долю власти с врачами, администрацией и государством. Но уход за больными не мог быть такой же работой, как все остальные.

Тот факт, что столько людей полны решимости стать медсестрами и медбратьями, даже когда условия работы тяжелы, – доказательство того, что сострадание подобно огню, который невозможно потушить, сколько бы на него ни вылили холодной воды. Тем не менее время от времени угли гаснут, по крайней мере на поверхности. Огромные больницы в Индии в конце первого тысячелетия нашей эры закрывались одна за другой. В 1160 году путешественник обнаружил в одном городе Персии 60 хорошо организованных больниц; в XV веке самую качественную больничную помощь в Европе оказывали во Флоренции; но все учреждения со временем теряют энтузиазм. В XVIII веке именно во Франции было самое большое количество больниц в Европе (более 2000), в 60 раз больше, чем в Англии. Каждая страна прошла через периоды милосердия и бессердечия, сменявшие друг друга.

Самым коварным препятствием на пути сострадания был циничный или отчаянный взгляд на человечество, что можно проиллюстрировать на опыте США. Это было собрание совершенно незнакомых людей, которые, как сказал первый губернатор Массачусетса Джон Уинтроп, должны были научиться любить чужаков – «мы должны радоваться друг другу», – но им это удалось лишь отчасти. Сегодня 4,5 процента всех взрослых занимаются волонтерской работой, помогая другим не менее пяти часов в неделю. Но больше половины из них (54 процента) считают, что люди обычно сами навлекают на себя страдания и что благотворительность – это не решение проблемы, а лишь временный «лейкопластырь». Четверо из пяти американцев уверены, что люди должны сами находить выход из своих трудностей. Американцы остаются нацией чужаков, даже когда проявляют щедрость.

Среди опрошенных 42 процента говорят: «Я хочу отдать часть себя ради блага других», но, если перефразировать предложение – «Я хочу пожертвовать собой ради блага других», всего 15 процентов будут готовы это сделать. Альберт Швейцер настаивал, что сострадание требует принести в жертву не только время и энергию, но и обычные радости жизни. Это значит, что человека вечно преследуют измученные лица бедных и крики больных. «Любой, кто переживает горести мира в душе, никогда больше не испытает поверхностное счастье, которого жаждет человеческая природа». Но немногие американцы готовы зайти так далеко.

В недавнем исследовании, проведенном в Принстоне, выявлено, что огромное количество волонтерских организаций ограничивает эмоциональную составляющую, распределяет роли, которые необходимо четко выполнять, и таким образом защищает людей от невыносимых страданий из-за наблюдаемых ими мук. Две трети американцев говорят, что важно не слишком увлекаться проблемами других: нужно в первую очередь думать о себе, а если у вас еще остались силы, тогда помогите другим. Совершив добрые дела, они отключаются и не всегда проявляют теплоту и сострадание в своих обычных отношениях. Оказалось, что те, кто ходит в церковь, не более сострадательны, чем те, кто туда не ходит. Прихожане не останавливаются, чтобы помочь на дороге, и не чаще остальных берут на себя уход за пожилыми родственниками. Только четверть американцев верят, что в их стране существует искренняя забота о нуждающихся. Многие волонтеры признаются, что помогают другим из-за вознаграждения, а не ради пользы тем, кому они помогают. Некоторые делятся, что им нравится «тешить свое эго», когда их воспринимают как щедрых людей или героев, и признаются, что они авантюристы и делают что-то полезное по чистой случайности; им нравится само приключение. Те, кто говорит, что благотворительность дает им возможность ближе узнать людей вне их класса, часто не слишком далеко заходят в этом знакомстве. В прежние времена американцы старались проявлять сострадание и подчиняться велению Бога. Теперь они чаще используют для объяснения своих мотивов психотерапевтические термины: это поднимает им настроение, повышает их самооценку. Но помощь другим стоит в самом конце списка вещей, повышающих их самооценку. Вся эта самокритика не отменяет огромного количества щедрой филантропии, характерной для США, но она показывает, что многим американцам трудно представить или воспринимать себя как сострадательных людей. Это говорит о том, что им приходится принижать себя, чтобы быть убедительными. Шестое препятствие на пути к состраданию – это представления людей о том, каков человек на самом деле. И оно столь же непреодолимо, как и любое другое из перечисленных.

В 1977 году страной с самой большой продолжительностью жизни была Швеция. Но с тех пор ею стала Япония. В каждой из стран выработались свои формы сострадания, помогающие людям достичь долголетия. Швеция основательнее, чем кто-либо, демократизировала сострадание, предоставив каждому более или менее бесплатную помощь на любом этапе, от колыбели до могилы. Япония, однако, стремится объединить современные методы с древними, западные и восточные практики и создала настоящее ассорти из видов сострадания. Средняя продолжительность пребывания в японских больницах, когда страна установила рекорд продолжительности жизни (данные Всемирной организации здравоохранения за 1977 год), составляла 42,9 дня по сравнению с 8,1 дня в США, 16,7 дня в Западной Германии и 12–13 днями в Скандинавии, Великобритании и Италии. Несмотря на то что японские пациенты получают современное лечение от такого же количества врачей и медсестер, как и везде, о них больше заботятся родственники, которые проживают в больнице и даже готовят для них, дополняя трехразовое питание, предоставляемое в больницах. Больница – это не только медицинское обслуживание, но и общение; больного навещают все родственники, каждый с подарком, чтобы он убедился, что мир по-прежнему уважает его, несмотря на его несчастья: на одного пациента приходилось до 114 посетителей. Самый популярный подарок после еды – это пижама, потому что, в отличие от американских больниц, где всех пациентов из соображений гигиены облачают в одинаковую стерильную одежду, японцы рассматривают больницу как отдых от конформизма и суровой повседневной жизни и подчеркивают свою обычно сдерживаемую индивидуальность, надевая собственную одежду для сна. Им недостаточно современной медицины, которая лечит болезни; они балуют себя традиционной китайской медициной, где каждого человека лечат по-разному, как единое целое. Они часто прибегают и к религиозной медицине, и даже «очищают» свои машины в храмах. Таким образом они пытаются собрать разные виды сострадания, наслаждаются ими, открыто и с удовольствием обсуждают все свои медицинские симптомы, какими бы заурядными они ни были. Среди японцев 88 процентов утверждают, что страдают от той или иной болезни.

После сексуальной революции, возможно, наступит очередь сострадания. Однако наивно думать, что примитивное, заложенное в человеческой природе добро просто ждет, чтобы его высвободили, и тогда каждый откроет в себе нежность самоотверженной матери. Эмоциям всегда приходилось конкурировать друг с другом.

Четыре тысячи лет назад в вавилонской книге о правилах поведения говорилось:

Не делай зла тому, кто спорит с тобой;

Отплати добром тому, кто причиняет тебе зло;

Оставайся справедливым к тому, кто дурно поступает с тобой;

Будь любезен со своим врагом.

Не злословь; хорошо отзывайся о людях;

Не говори гадостей; изъясняйся доброжелательно.

Практически все религии несли один и тот же посыл, но он имел не больший успех, чем призывы к целомудрию. «Не будьте враждебны ни к одному существу» – заповедь индуистского бога Кришны. Будда и Христос на примере собственной жизни показали, что можно проявлять сострадание даже к тем, кто причиняет вам вред. В иудаизме есть посыл, что месть не приносит полного удовлетворения: «Всякий милостивый к ближнему своему, несомненно, сын Авраама». Аллах в исламе милосерден и сострадателен.

Эти возвышенные увещевания имели лишь ограниченный эффект, потому что большинство верующих упрямо сужали их, делая приоритетом спасение собственной души, проявляя больше интереса к награде за сострадание на том свете, чем непосредственно к проявлению сострадания. Они редко считали, что их религия учит уважать неверных, и даже личные отношения между дарителями и получателями благотворительной помощи всегда были неоднозначными.

Однако сегодня становятся возможными другие виды отношений между людьми в результате трех нововведений, подобных трем новым видам эмоционального клея. Во-первых, развился интерес к психологии, придавшей дополнительный смысл старому предписанию «Простите их, ибо они не ведают, что творят». Агрессивность врага теперь, похоже, внушена страхом не меньше, чем злобой, и он воображает, что действует в целях самообороны, сражаясь не только со своим противником, но и с самим собой. Теперь, когда обнажилась путаница в умах, предположение о том, что все люди, по сути, эгоисты, кажется слишком простым. Выяснилось, что враги скрывают общую страсть, поставившую их на службу противоположным целям; у фанатиков, сражающихся на разных полюсах, много общего, а враги фанатиков, хоть и находятся на противоположных сторонах, могут многое сказать друг другу. Целое столетие человечество находило причины проявлять сострадание к тем, кто совершает глупые поступки или даже ужасные преступления; повсюду закон становится более милосердным. Немыслимые до сих пор привязанности между самыми разными людьми стали казаться вполне разумными.

Во-вторых, интерес к процессам общения предложил новые возможности, выходящие за рамки романтической мечты о двух душах, так хорошо понимающих друг друга, что они сливаются в одну в блаженной, абсолютной близости, думают одинаково, сопереживают друг другу в самом буквальном смысле. Эта мечта казалась сладкой поэтам, отчаянно пытавшимся спастись от одиночества, но в обычной жизни идеальная гармония, как правило, оказывалась удушающей. Теория релевантности разрушила убеждение, что коммуникация – это просто вопрос кодирования и расшифровки сообщений; она показала, что люди интерпретируют наблюдаемые события в свете своего опыта, всегда переводят их более или менее приблизительно и никогда не бывают полностью уверены. Не существует ключа, позволяющего глубоко проникнуть в сознание другого человека. Достоинство и тайна каждого остаются нетронутыми. Коммуникация – это текучий и пластичный клей.

В-третьих, в мире сейчас огромное количество образованных женщин, которые сделали невозможной прежнюю модель отношений. Никто никогда не думал, что проповедники, говорившие: «Возлюбите врагов ваших», имеют в виду войну полов, но именно в интимных отношениях мужчины и женщины, которые больше не могут основываться на доминировании и зависимости, сопереживание обретает новый смысл. Вместо того чтобы просто быть даром природы, который одним дан, а другим нет, оно становится важнейшим качеством, и партнеры должны развивать его в себе, чтобы партнерские отношения работали. Когда идеал отношений – равенство и взаимный обмен, сопереживание необходимо сознательно поддерживать. Пары, стремящиеся быть мягче в отношениях друг с другом, естественным образом меняют свое отношение и к незнакомцам, и даже к врагам, поскольку все больше побуждающим фактором в их поведении на публике становится личный опыт, а не приказы авторитета.

Хотя, судя по сообщениям в СМИ, люди по-прежнему жестоки и нечутки, нет никаких сомнений, что отвращение ко всем формам жестокости значительно возросло. Сострадание – это восходящая звезда, даже если время от времени ее затмевают тучи. Но оно будет развиваться только в том случае, если ему помогут люди, а у них получится это сделать, если они определятся, довольны ли они состраданием в его прежней форме – помощи другим с целью очистить свою совесть (когда не было необходимости разговаривать с людьми, достаточно было выписать чек), или их устроит новый стиль, означающий открытие для себя других личностей, обмен мнениями. Ибо единственное приемлемое сострадание в мире, считающее всех равными по достоинству, заключается в том, что все должны чувствовать, что вносят какой-то вклад, обе стороны должны слушать, и, если встреча проходит без тени сопереживания, это неполноценная, напрасная встреча.

Организации наподобие биржи труда были изобретены без учета этого второго варианта: это была необходимая мера, чтобы избавить оказавшихся в беде от высокомерия тех, кто монополизировал мировые блага. Но это была лишь половина победы. Затем появилась необходимость создавать новые связи, новые способы общения между людьми. Однако долгое время людей больше беспокоило желание, чтобы их оставили в покое, надежда на то, что взаимная терпимость положит конец конфликтам.

Настало время выяснить, почему толерантность не смогла реализовать эти надежды.

Глава 15. Почему толерантности никогда не было достаточно

Когда Сью находится на севере Англии, она чувствует себя как дома и снова начинает говорить с местным акцентом. Она родом отсюда. На юге Италии она тоже чувствует себя как дома и злится, если местные говорят, что она иностранка. Отсюда родом ее муж. Как ей удается любить два таких разных места, когда большинству людей трудно переносить чужие обычаи? Корни толерантности кроются в отношении как к соотечественникам, так и к иностранцам.

Отец Сью был образцом респектабельного тори, управляющим банком и сыном баптистского священника. «Всегда выполняй обещания, – говорил он, – но никогда не раскачивай лодку». Тем не менее то, что он поддерживал истеблишмент, не означало, что он принадлежал к нему, был удовлетворен этим или доволен собой. Ему не позволили получить университетское образование; он не получил повышения, на что, по его мнению, имел все основания; эти обиды скрывались под его котелком. Сью высмеивала головной убор отца, не соглашалась с его политикой и сердилась, что он не аргументирует свою точку зрения, когда она с ним спорит. Она выросла единственным и самостоятельным ребенком: одиночество – это факт жизни, как и смерть, говорила ее мать. Они с ней обсуждали одиночество, когда Сью было всего двенадцать.

Трудно сказать, к чему может привести происхождение из семьи англичан-протестантов, подразумевающее смесь традиций и инакомыслия: во времена миссис Тэтчер лидеры всех трех основных политических партий были нонконформистами. В случае Сью инакомыслие выражалось в энтузиазме по поводу всего иностранного. В университете она перешла с изучения английского на французский, когда харизматичный преподаватель левых взглядов вызвал ее восхищение лекциями об экзистенциализме, культурах третьего мира и организации всего сущего в системы мышления. Она стала известной своими протестами. Однако год, проведенный в Париже (1967–1968), показал, что не так-то легко быть принятым в братство франкофилов. И все же Сью так хорошо говорила на этом языке, что никто не мог догадаться, что она не француженка.

На баррикадах ей были не рады, а точнее, когда узнали, кто она по национальности, отправили в Комитет иностранцев. Камни, которые ей хотелось швырять в высокомерных представителей власти, так и остались неброшенными. Риторика Кон-Бендита ее не трогала; толпа загоралась, а потом энтузиазм сменялся скепсисом, и это озадачивало ее, она чувствовала себя чужой. Франция ее «поматросила и бросила». Она извлекла такой урок: левые должны быть циничнее, хитрее, нет смысла быть идеалистами; а она лично неспособна быть революционеркой, не умеет бросать камни. Она считала, чтобы быть революционером, необходим догматизм, а у нее его не было. Эта проблема с ней до сих пор. С годами ее все больше увлекают люди, взгляды которых она не разделяет.

Не зная ни слова на итальянском, она отправилась в Италию, и совершенно чужой край пришелся ей по вкусу. Можно ли сказать, что это сродни влюбленности? Стоит ли говорить, что итальянцы ей нравятся за все те качества, за которые ими восхищаются, за их компанейский характер, крепкую семейную жизнь? Приняли ли они ее в свое общество более радушно, чем французы, которых она называет высокомерными? Будучи провинциалкой с севера, она вписывалась в общество Лондона не лучше, чем в общество Парижа. Так же и в Италии ей вполне комфортно лишь среди людей без претензий, в одних городах больше, в других меньше. Даже ее муж считает себя почти иностранцем в этом более прохладном климате. Их друзья – шотландцы и итальянцы с юга. Она не хочет, чтобы семейная жизнь была оазисом. Ее муж мечтает вернуться на свою малую родину, в сельскую местность, чтобы воспитать сына так, как воспитывали его, когда можно было свободно играть на улице. Но это мечта, как и мечта стать врачом альтернативной медицины (он давно мечтает об этом). Где бы человек ни оказался, нигде нет такого места, где было бы одинаково хорошо расти всем культурам. Если смысл жизни человеку придают только семейные корни, то эти корни могут стать подобны слишком тесным туфлям. Сью повезло, что у нее есть родственники мужа, она их обожает, восхищается их стойкостью и яркостью их характеров.

Вот вам человек, свободно владеющий тремя языками, настолько далекий от европейца, что заявляет, будто не любит интернационалистов. Все ее друзья – иностранцы, гости на ее свадьбе принадлежали к семи национальностям, но ей ненавистна сама мысль о том, что она эмигрантка. Она воспитывает ребенка итальянцем, английская часть воспитания добавится позже. Ее корни сейчас в Италии, говорит она, а корни ей нужны. Но она добавляет, что пестрота Средиземноморья ей не очень подходит.

Как именно она оказалась эмигранткой? В университете она готовилась стать учителем французского языка и истории (в основном истории Англии) для английских детей. Практика преподавания в общеобразовательной школе в Манчестере оказалась для Сью непростой, сразу же обнаружилось ее стремление к независимости. Она гораздо лучше ладила с детьми, которых избегали или над кем издевались, чем с обычными детьми. «Мне не нравятся те, кто должен нравиться». Ее популярность среди старших детей, к которым она относилась как к взрослым, беспокоила директрису. «Если вы пытаетесь заставить людей задуматься и заглянуть внутрь себя, вы почти автоматически выводите их из себя – если только не найдете единомышленников, как это иногда и происходит». Но только иногда. Столкновение с директрисой не закончилось дракой. Сью решила не драться. Она забросила учебу и уехала в Неаполь, думая, что всегда сможет вернуться. И еще много лет, в своей итальянской ссылке, она упорно пыталась закончить докторскую диссертацию для своего английского университета, никогда не отказываясь от возможности вернуться. В конце концов она получила гражданство, и необходимости возвращаться уже не было. Однако огромный объем исследований, проведенных для диссертации, помешал ей стать итальянской мамашей.

Ее колебания – результат открытия, сделанного на первом курсе университета: философы во всем расходятся во мнениях, ни один не может претендовать на правоту. У Сью словно камень с плеч свалился, потому что это означало, что она может иметь мнение, к которому стоит прислушаться. Это и не давало покоя, потому что ее вопросам не было конца. Кроме того, она заражена интеллектуальным вирусом, который у некоторых людей возникает в силу образованности, желания читать и читать, навести порядок в кажущемся хаосе, спорить и спорить о том, как все сочетается друг с другом. Но затем у нее возникают сомнения. Хотя она часто воодушевляется своими открытиями, иногда ей кажется, что она не какой-то великий мыслитель: «Другие люди всегда были более высокого мнения о моих интеллектуальных способностях, чем я сама».

По ее искрометной манере шутить, по взрывам смеха, остроте ее суждений о людях и по доброте, по чуткости, которую она проявляет к слабостям окружающих, может показаться, что она прежде всего общительный человек. «Люди считают меня дружелюбнее, чем я есть на самом деле. Я близка лишь с очень немногими людьми. Я становлюсь очень тихой, если волнуюсь или расстраиваюсь». При первой встрече она кажется фонтаном эмоций, но говорит: «Мне не нравятся фонтанирующие люди». Если заглянуть за завесу обаяния, она одинока. По ее словам, ее привлекают вдумчивые люди, «у которых внутри идет работа»: так она описывает саму себя.

Сократить расстояние между собой и окружающими всегда было ее навязчивой идеей. В детстве она шла за незнакомцами по улице и подражала их походке, учась быть кем-то другим. Театр – это ее волшебное слово. Она ставит пьесы с подросткового возраста, актерская игра для нее – лучший способ проникнуть под кожу других людей. «Актерская игра дает возможность понять точку зрения других людей, другие взгляды и чувства. В актерстве нужно найти что-то общее. В актерах я ищу подвижных людей, не привязанных к какой-то одной жизненной роли». Когда ее итальянские ученики разыгрывают английские пьесы, она заставляет их раскрывать свои скрытые стороны. Одна из привлекательных черт Италии, пожалуй, в том, что и в повседневной жизни там позволено делать более широкие жесты, чем в Англии. Во всяком случае, во время чтения она наслаждается представлением, она вкладывает в это все силы, радуется своим «потрясающим результатам», любит учеников, остывает к ним, решает, что должна заняться наукой, а затем вновь обнаруживает, что больше всего любит преподавать: это бесконечное, изнурительное желание искать контакта. И все же она жалеет, что так и не нашла режиссера, который бы заставил ее раскрыть в себе что-то новое, как она это делает с другими.

Сью не уверена, куда пойдет дальше. Идеологии ее юности утратили свой блеск. Она все еще бунтарка, но была ли она когда-нибудь истинной бунтаркой? «Я раздражаю людей в иерархии, сама того не желая». Воспитание ребенка оставляет гораздо меньше сил для протеста. «Поиск цели закончился, теперь я хочу тишины». Если бы ее муж твердо высказался за уход в сельскую негу, она бы испытала искушение. Но он тоже интеллектуал, которому необходим стимул городской жизни, какими бы несовершенными ни были города.

В Сью живут два человека. Один всегда пытается сочувственно проникнуть под кожу других людей, а второй сопротивляется, неспособный чувствовать себя комфортно в определенных компаниях или отношениях. Она обитает на самых границах толерантности, где мельчайшие нюансы одновременно привлекают и отталкивают, на границах страны под названием Отчуждение. Если такой тонкой натуре настолько трудно быть европейцем или даже гражданином одной страны или одного города, какой еще новый паспорт нужно для нее придумать?

Перестанут ли люди раздражать, ненавидеть друг друга или воевать друг с другом, когда в мире постепенно распространится дух расовой, политической, религиозной толерантности? В это могут поверить только те, у кого короткая память. Толерантность всегда была похожа на летний сезон, за которым следовали холода и бури. Его солнечный свет приходил и уходил на протяжении веков, согревая землю, например, во времена империи Гаруна аль-Рашида, и даже сквозь тучи войн Чингисхана, а потом исчезал, будто его никогда не было. Толерантность – это сияние, излучаемое в периоды эйфории и процветания, когда кажется, что все идет хорошо и нет необходимости в козлах отпущения. Или это осень, обманчиво спокойная, сопровождающая усталость, наступающую после периодов крови и борьбы. Это никогда не было постоянным лекарством от ненависти или презрения. Проповедь терпимости к униженным, разгневанным или отчаявшимся всегда была бесполезна. Но вырваться из порочного круга толерантности и преследований возможно; есть третий путь, более захватывающий. Толерантность лишь подготовка к нему.

Сегодня лишь 39 процентов французов считают толерантность одной из своих важных ценностей (33 процента на правом фланге, 45 процентов на левом). Ровно столько же британцев заявили, что люди разного цвета кожи не могут без проблем жить в одном районе. Терпимость не смогла захватить воображение народа, потому что это не увлекательно: неохота принимать на себя бремя, мириться с тем, чего нельзя избежать. Не помогло и образование, как это выяснилось, когда в 1933 году самая образованная нация в Европе внезапно стала самой нетерпимой из всех существующих. У образованных людей такая же плохая репутация в плане толерантности, как и у невежественных, потому что заразиться нетерпимостью так же легко, как и простудой. Хотя процветание неоднократно было наградой стран и городов, наиболее открытых для чужаков, те, кто жаждал разбогатеть, всегда подвергались искушению нетерпимости, опасаясь зависти. В США 29 процентов чернокожих и 16 процентов белых говорят, что за последние два десятилетия стали менее терпимы к людям с другим цветом кожи.

Толерантность – это не современное лекарство, за которое ее выдают, а старое народное средство с кратковременным эффектом. Хотя некоторые цивилизации позволяли разным расам мирно сосуществовать бок о бок, гнев против чужестранцев и меньшинств вспыхивал снова и снова, часто с внезапностью, застигавшей всех врасплох. И даже при таком многовековом опыте терпимые люди по-прежнему вызывают подозрение или обвинения в слабоволии. Мало что изменилось с тех пор, как римский император Гонорий в IV веке н. э. приговорил чрезмерно толерантных денди к изгнанию за преступление, состоявшее в том, что они носили такие же брюки, как у его врагов-германцев. Римские солдаты носили мини-юбки, и это было на грани терпимости.

Декларация прав человека не сделала Францию автоматически толерантной страной. В начале XIX века, когда возникла конкуренция за рабочие места на новых текстильных фабриках, вспыхнули беспорядки против английских и немецких рабочих-иммигрантов. Затем мишенью стали бельгийские иммигранты, когда безработица пришла в такие города, как Рубе, где бельгийцы составляли половину населения. Иностранцы в Париже, число которых удвоилось, пока Осман[27] перестраивал город, не должны были удивляться тому, что гостеприимство сменилось враждебностью, как только бум закончился. Сегодняшние нападения на алжирцев напоминают «Марсельскую вечерню» 1881 года, когда десятитысячная толпа неистовствовала в этом городе, нападая на итальянцев и их имущество.

Однако это не означает, что человечество бессильно перед фундаментализмом и догматизмом. Вкус к терпимости имеет глубокие корни, но не обязательно передается от предков. Корни уходят в Древнюю Индию, где самая давняя традиция толерантности в мире. Там основные религии и многие другие более или менее гармонично сосуществовали на протяжении свыше тысячи лет. И все же в 1948 году Индия поддалась ужасающей вспышке фанатичной нетерпимости, в результате которой погибло более миллиона человек. Это не было неизбежным, но история того, как это произошло, отразилась на биографии каждого, как бы далеко он ни жил от реки Ганг и что бы ни думал о его водах, призванных очищать людей от грехов.

Индуизм по своей сути не догматичен: можно быть хорошим индуистом независимо от того, верите ли вы, что существует только один Бог, несколько или что бога вообще нет. Древняя книга индуистских гимнов «Ригведа» выделяется среди религиозных произведений своей терпимостью к сомнениям.

Откуда все творение произошло,

Он, вылепил он это или нет,

Он, кто наблюдает за всем с небесных высот,

Он знает – а может быть, не знает даже он.

Одни индуисты поклоняются Вишну, а другие – Шиве, и те и другие считают своего бога высшим, но признают, что второй бог тоже достоин поклонения и что в итоге, возможно, обе стороны правы. Индуизм зародился 5000 лет назад из предпосылки, что все сложнее, чем кажется, что разум неспособен познать истину и что то, насколько близко человек подберется к истине, зависит не только от его знаний, но и от того, каков этот человек, насколько праведный образ жизни он ведет. Отношение индусов к новым доктринам заключалось в том, что, скорее всего, в них есть доля истины, которую стоит усвоить, но что в процессе их можно менять, как это происходит с едой, когда ее готовят и едят. Если результат объединения идей других людей противоречив, они придерживаются точки зрения, что противоречия жизни следует принять, даже если это может привести к неоднозначным результатам – например, в политике, где все друг с другом не согласны, и тогда они единогласно голосуют за предложение, против которого выступали.

Самый влиятельный из всех индийских философов, Будда (ум. около 483 г. до н. э.), не претендовал на звание бога и не был заинтересован в том, чтобы стать главой секты. В Северной Индии он жил духовной жизнью и считался девятым из десяти воплощений Вишну, и большинство обычных мирян воспринимали его учение как одно из многих вероисповеданий, не взаимоисключающих, а одинаково заслуживающих уважения. Будда не нападал на другие религии и не подвергался преследованиям. Он учил доброжелательности, состраданию и дружелюбию ко всем живым существам: «Как мать, пока она жива, заботится о своем единственном ребенке, так и человек должен чувствовать всеобъемлющую любовь ко всем человеческим существам. Он должен чувствовать безграничную любовь ко всему миру, вверх, вниз и вширь, безудержную, без вражды. Стоя, идя, сидя или лежа… он должен твердо помнить о любви. Ибо это то, что люди называют возвышенным настроением». Будда настолько уважал разногласия, что не требовал обета послушания даже от монахов, которые должны были прийти к единодушию, прежде чем принимать какое-то решение.

Свободные размышления о небе и земле остались в Индии широко распространенным увлечением; 300 миллионов богов и бесчисленные гуру предлагали бесчисленные модели поведения и верования. Джайнизм, сохранившийся с VI века до н. э. и не принимающий идею Бога, основан на «доктрине возможного», утверждающей, что невозможно точно знать или описать мир. Он проповедует ненасилие по отношению ко всему существующему, поскольку даже камни и насекомые заслуживают уважения.

Эта почти безграничная терпимость к вере существовала бок о бок с самой давней в мире нетерпимостью к свободным социальным контактам – кастовой системой. Быть толерантным означает оставить людей в покое. Кастовость означает принцип держаться подальше от людей, которые могут осквернить, не есть с ними, не вступать с ними в брак. Эти две идеи связаны. Толерантность не обязательно означает, что меньшинства перестают жить как изолированные сообщества, вступая в брак только между собой и интересуясь только собой. Эта изоляция – основная причина того, что они часто внезапно оказываются без друзей и их больше не терпят.

Первым правителем в мире, который попытался стимулировать дух религиозной терпимости, был император Ашока, правивший большей частью Индии в 264–228 годах до н. э. В отличие от многих других монархов, он не был очередным средоточием человеческих слабостей и пытался выполнять свой долг. Ашока взошел на трон в возрасте двадцати четырех лет, организовав убийство старшего брата и многих других соперников. Он был типичным властителем с огромным гаремом, ежедневно убивал для своего стола сотни животных и птиц, истязал подданных в ужасной тюрьме, которую построил для этой цели. Потом, согласно легенде, он встретил молодого буддийского монаха, который, казалось, был невосприимчив к причиняемым ему страданиям. Ашока настолько впечатлился, что стал буддистом и задумался над тем, что вообще означает управлять государством. Отказавшись от войны, он посвятил себя повышению «безопасности, самообладания, справедливости и счастья». Его законы, проповедующие гуманизм, вегетарианство и сострадание ко всему живому, выгравированы на скалах и огромных камнях, которые сохранились до сих пор. Они написаны в форме личного признания, говорящего о его раскаянии в своей жестокости и слепоте в прошлом и о желании посвятить себя тому, чтобы люди лучше относились друг к другу. Он учредил новый класс чиновников, «служителей справедливости», чтобы заставить их вести себя более подобающе. Первоначально известный как Ашока Свирепый из-за своей злобной и порывистой натуры, он стал Ашокой Приятным, хотя внешне был уродлив и по этой причине сильно ненавидел своего отца. Отказавшись от царского спорта – охоты, – он призвал подданных развлекаться вместо того, чтобы совершать паломничества. Он приказал строить дома отдыха вдоль дорог, больницы и огороды с травами для людей и животных. Хотя он был буддистом, он поощрял и конкурирующие секты: в Указе № 12 он объявил, что следует уважать людей всех вероисповеданий. Конечная цель заключалась в том, чтобы подать пример всем другим правителям мира, чтобы те тоже изменили свой образ жизни; и, кажется, он убедил пятерых мелких монархов в Греции и на Ближнем Востоке принять его принципы. Одна из легенд гласит, что его матерью была принцесса эллинско-сирийского происхождения. Во всяком случае, один из его законов выгравирован в Кандагаре на греческом и арамейском языках. Конечно, в реальной жизни щедрость и пацифизм Ашоки были не безграничны: он не распустил свою армию и не отменил смертную казнь. Но важно то, что индийцы предпочли помнить его как величайшего из всех своих правителей, и один из его памятников изображен на печати современной Индийской Республики.

Когда ислам распространился в Индию и мусульмане стали правящим классом (1021–1858), а христиане прибывали туда как торговцы, миссионеры и, наконец, правители, индуисты избегали конфронтации, предпочитая обмен верованиями и культами. Традиции трех религий смешивались, заимствуя друг у друга. Святой Франциск и святой Фома были приняты в индуистский пантеон как целители, а индуистские божества превратились в мусульманских или христианских мучеников. Христиане присоединялись к индуистам в церемониальных процессиях, а индуистские правители спонсировали христианские святыни. Индийцы, принявшие ислам, видели в нем дополнительную форму божественной защиты и впечатляющую военную мощь, но не отказывались от своих прежних богов. К мусульманам относились как к дополнительной, новой касте. Такое хаотичное смешение верований абсолютно нормально на ранних стадиях обращения и завоевания и наблюдалось не только в Меланезии и Африке, но и в Европе, где христианских святых приспособили для увековечивания языческих обрядов исцеления. Совершенно нормально, когда те, кого не интересуют богословские тонкости, на словах поддерживают официальные доктрины, но интерпретируют их по-своему.

Жить в противоречиях – это искусство, предполагающее, как и любое искусство, спонтанность и хитрый замысел. Если это просто расплывчатая мысль, оно ни к чему не приведет. Чтобы дать плоды, это должен быть осознанный выбор, творческий подход. Но всегда находятся те, кому трудно справиться с противоречиями или со сложным искусством, и в XIX веке они получили в Индии (и в других местах) больше влияния. Три основные религии сосуществовали в Индии в удивительной гармонии, пока не появились лидеры, требовавшие положить конец неясностям и противоречиям, а также полностью разграничить доктрины, которые они считали несовместимыми. Враждебность между религиями породили ученые богословы, изучавшие древние книги и воссоздавшие то, что они считали более чистой доктриной, призывая подчиняться ей как лекарству от любого недовольства. Они могли бы остаться незамеченными, если бы экономические кризисы не давали возможности для разжигания межобщинной вражды. Бедность объяснялась моральным разложением, а беспорядок – пренебрежением религиозным долгом.

Когда хозяевами Индии стали британцы, свергнув ее мусульманских правителей, они оставили индусам роль чиновников и стали подчеркивать различия между религиями (фирменная черта бюрократии – распределение людей по ячейкам). Затем они натравили религии друг на друга. Индусов затянули в английские школы и стали делать из них мелких чиновников, тогда как мусульмане оставались изолированными в исламских школах, слушали собственных учителей, которые в качестве альтернативы государственной службе обещали ученикам спасение и уважение взамен на истовую веру. Прежние космополитичные правила благородного поведения (зародившиеся в Персии и известные как адаб, или порядочность), которыми мусульмане восторгались раньше, когда были господами всего мира, теперь были заменены новой моделью поведения, предполагающей строгое подчинение священному закону (шариату), основанному на подозрительности к другим религиям. Массы привлекала эта идея, потому что им предложили новое понимание достоинства: если раньше элиты презирали их как невежественных и неспособных к изысканным манерам, то теперь каждый, став благочестивым, мог быть идеальным мусульманином. Устранение чужеродного влияния стало новым страстным увлечением, целью жизни, образцом, которому следовал фундаментализм повсюду. Многие из этих интеллектуалов были блестящими учеными и смелыми людьми с высокими идеалами, которым и не снилась та кровавая баня, что случится вследствие их учений о различиях между религиями. Но некоторые считали, что во имя истины стоит пролить кровь.

Возможен ли какой-либо ответ на нетерпимость, возникающую из-за того, что люди защищаются, подчеркивая свою самобытность? Наиболее интересные эксперименты с целью выяснения этого провел Махатма Ганди (1869–1948), и они имеют большое значение далеко за пределами индийской истории. Он считал, чтобы быть толерантным, обычному человеку нужно сначала обрести достаточную силу духа, а это означает бесстрашие. В детстве он очень боялся темноты, воров, призраков и змей; в юности он был застенчив; когда друг отвел его в бордель, он потерял дар речи и перестал двигаться. Вся его смелость была результатом решимости преодолеть свою слабость, которая беспрестанно его тревожила. Его целью стало обретение мира внутри себя, и он думал, что сможет этого достичь, дав возможность другим тоже его найти: гармония между людьми и сообществами может возникнуть только благодаря какому-нибудь лекарству от внутренней тревоги. Такое решение означало сделать из политики психологическое приключение, зависящее не от лидера, а от усилий каждого гражданина. Вместо того чтобы обвинять других в своем недовольстве, следует изменить собственное поведение, а личный пример – лучший способ оказать влияние на жизнь общества.

Он открыто говорил о своей личной жизни, признавая личные трудности, обсуждая недовольство жены его отказом от обычных домашних удобств, его настойчивым требованием, чтобы они жили как можно проще, чтобы все богатство сверх необходимого для удовлетворения основных потребностей передавалось в трастовый фонд, из которого выплачивались пособия. Его сыновья возмущались тем, что он пренебрегал ими, чего он не отрицал, настаивая, что любить нужно не только родственников, а каждого, с кем можно установить близость: он насчитал у себя не менее 150 человек таких «родственников». Культивирование «товарищеских чувств», личной дружбы казалось ему способом преодоления религиозных, национальных и классовых барьеров. Любовь должна выражаться прежде всего в служении, в том, чтобы забыть о своих корыстных интересах и посвятить себя другим.

В экспериментальных деревнях он пытался реализовать эти идеи на практике. К большому разочарованию многих индусов, он сделал участниками эксперимента и неприкасаемых – касту, которой все избегали. Его тоже воспитывали так, чтобы он держал их на расстоянии, оставлял им грязную работу вроде уборки туалетов, но здесь он настоял на том, чтобы мыть туалеты самому и чтобы жена делала то же самое. Каждый день он посвящал час грязной работе в больнице. Только так, по его мнению, можно было убрать старые барьеры между людьми.

Однако дружить со всеми было непросто, тем более что Ганди не был общительным человеком в общепринятом понимании. У него не было равных ему друзей: Неру был для него как сын, Гохале[28] – как отец. Именно среди зрелых женщин, помогавших ему в работе, он нашел более широкую эмоциональную поддержку, в которой так нуждался. Это не рядовой факт. Хотя его взгляды на женщин были старомодны и он считал, что идеал женщины – это верная жена, в дружбе с этими женщинами он обнаружил, насколько больше они могут дать, не считая при этом, что дружба между двумя полами может стать основой общества нового типа. Одну из своих подруг он называл Идиоткой, а она его – Тираном; тем не менее он выслушивал ее, но слышал лишь часть того, что она говорит.

Ганди не хотел отменять все традиционные различия. Он не надеялся, что христиане или мусульмане в конечном счете увидят, что индуизм – высшая из религий. По его мнению, все религии имеют свои достоинства и недостатки. Проповедование их не сделало мир лучше, потому что большинство людей не соблюдают заповедей своей религии должным образом. Он не желал обращать других в свою веру, а призывал каждого стремиться следовать учению о милосердии той религии, к которой он принадлежит. Истина многогранна, не было необходимости упрощать ее до единого вероучения. Это означало, что он не сделал ничего, чтобы противостоять фанатикам, которые относились к отдельным религиям как к шорам.

Он продемонстрировал, что один человек может в мгновение изменить поведение 600 миллионов, что может произойти что-то похожее на чудо. Когда в 1947 году мусульман, бежавших в Пакистан, вырезали «поездами» (его комментарий звучал так: «Мы превратились почти в зверей»), когда мусульмане ответили местью, когда в Калькутте вспыхнули беспорядки, а новости о зверствах привели к новым злодеяниям, индус Ганди поселился в мусульманском квартале, в доме мусульманина, не охраняемом полицией, сделав символический жест бесстрашия и примирения. Не прошло и нескольких часов, как мусульмане и индусы обнимались друг с другом и даже молились вместе в храмах и мечетях друг друга. Затем беспорядки возобновились. Ганди объявил голодовку, заявив, что не прервет ее до тех пор, пока к людям не вернется здравомыслие. Насилие снова прекратилось, и люди начали протягивать друг другу руки. Вице-король Маунтбаттен сказал: «Силой морального убеждения он сумел добиться того, что с большим трудом могли бы силой сделать четыре дивизии». Но он добился этого лишь на короткий период. Толпа, несмотря на предрассудки, была глубоко тронута его готовностью пожертвовать своей жизнью ради мира. Однако вскоре ненависть возобновилась.

Ганди одновременно добился успеха и потерпел неудачу. Ему удалось показать, что враждебность можно преодолеть. Но его успех, пусть и реальный, был лишь временным, потому что глубокие причины враждебности никто не решал. Ему это не удалось, потому что он так и не понял мусульман до конца. Люди, говорил он, все одинаковы, душа каждого – часть вселенской души, терпимость ко всем казалась ему естественной. Однако его опыт показал, что всеобщая добрая воля и «чувство товарищества» по отношению ко всему человечеству могут быть затоплены внезапными волнами негодования. В его экспериментальных деревнях ссоры и недопонимание возникали постоянно. Если бы он прожил 120 лет (а он думал, что сможет столько прожить при своей скромной, а иногда и странной диете – одно время он думал, что сможет выжить, питаясь только лишь фруктами), он мог бы уделять меньше внимания учению о доброй воле и больше – налаживанию отношений с отдельными людьми, проявлял бы интерес к убеждениям и образу мышления других людей. Сам он всегда проявлял заботу о здоровье и семьях тех, с кем знакомился, но не очень старался понять их психологию.

Скорее, он был убежден, что можно пристыдить людей и заставить их проявлять больше щедрости. Он позволил британской армии избить его и посадить в тюрьму, не оказав никакого сопротивления. Голодая, он призывал их убить его. Его готовность принять мученическую смерть, безусловно, деморализовала британцев. Но он ошибался, полагая, что солдаты не будут избивать невинных людей: многие, наоборот, думали, что поступают с индийцами «так, как они того заслуживают». Вице-король фельдмаршал Уэйвелл, веривший в силу и традиционную политику, не обладал достаточным воображением, чтобы интересоваться изменением правил политики или войны, как предлагал Ганди: «Это злобный старый политик, – писал он, – несмотря на все его ханжеские речи, я уверен, в его замыслах нет мягкости». Однако Ганди тоже не понимал своих оппонентов. То, что людям может нравиться вести себя дурно, было для него непостижимо и невероятно. Убежденный, что ссоры в конечном счете возникают из-за недопонимания и что дружеская дискуссия может разрешить все проблемы, претендуя на роль «переводчика», он никогда не вел по-настоящему дружеской беседы с лидером мусульман Индии Мухаммадом Али Джинной (1876–1948), основателем исламского Пакистана, «Земли чистых».

Эти двое мужчин начинали как политические соперники в одной партии Конгресса. Ганди никогда не понимал, почему Джинна воспринимал его триумфы как собственные унизительные поражения и относился к нему с постоянно возраставшей неприязнью. И только после двадцати лет разочарований Джинна отказался от своей цели мусульманско-индуистского сотрудничества в независимой Индии. Он хотел, чтобы индуистское большинство решило проблемы своего меньшинства путем уступок, утверждая, что меньшинству, считающему себя угнетенным и отлученным от власти, нечего уступать. Но ему так и не удалось добиться жестов щедрости, которых он добивался, и предложенная им конституция, в которой избранные представители должны были бы защищать интересы как религиозного большинства, так и меньшинств, была отклонена. Джинна был далеко не фанатичным мусульманином, а цивилизованным, космополитом, чрезвычайно богатым юристом, женатым на независимой молодой женщине немусульманского происхождения (ее отец – перс-зороастриец, промышленник и миллионер), а их дочь вышла замуж за перса, принявшего христианство. Лишь на публике он скрывал пристрастие к сэндвичам с ветчиной и свиным колбаскам. Его личной мечтой было сыграть роль Ромео в театре «Олд Вик», а отдыхал от политики он за чтением Шекспира вслух. Когда его карьера в Индии достигла своего апогея, он занялся юридической практикой в Лондоне и подумывал о том, чтобы стать членом британского парламента. Ганди не смог наладить связи, обнаружить общие качества и взгляды с Джинной. Но если бы Ганди это удалось, возможно, это сподвигло бы Джинну отказаться от создания собственной мусульманской общины. Джинна сделал это только из-за отчаяния, вызванного, как он считал, высокомерием и бесчувственностью индусов, для которых мусульмане были «изгоями». Провозгласив независимость Пакистана, он пообещал, что в этой стране не будет никакой дискриминации. Эти отношения иллюстрируют, как личная враждебность превращается в завесу тумана, разделяющую тех, кто преследует одни и те же цели, и приводит к тому, что они терпят крах в результате всеобщей катастрофы.

На примере жизни Ганди можно увидеть недостатки толерантности. Как и другие индуистские мудрецы, он не доверял восхищенным поклонникам, которые могли превратить его учение в окаменелый катехизис. Приветствовались только «коллеги-ученые и экспериментаторы», стремящиеся бороться сами с собой, бок о бок с ним, в поисках чего-то лучшего. Ностальгия по древней сельской неге утешала его, но ему очень хотелось изменить мир и сделать его совсем другим. «В глубине души я постоянно спорю с Богом о том, что он должен позволить таким вещам длиться вечно». В конечном счете его слабость, что он был утопистом: его крайний аскетизм, отрицание самых элементарных удовольствий, таких как семья, еда и секс, означали, что он был святым, слишком далеким от обычных людей. Восхваление бедности как духовного очищения и осуждение деморализующей роли городов не могли убедить голодающих и безработных. Он требовал слишком большого героизма и иногда получал его, но ненадолго, не на всю жизнь. Для него освобождение от тревог пришло только тогда, когда он добровольно стал подвергать себя истязаниям: он ошибался, полагая, что другие чувствуют то же самое. Святой может послужить вдохновением, но не образцом для подражания: невозможно долго воспитывать, убеждать или заставлять людей быть толерантными. Даже Ганди, при всей харизме, не «растопил сердца» своих угнетателей, вопреки своим надеждам. Смягчившись, сердца вновь ожесточаются. Ашока тоже ошибался, думая, что меняет ход истории и что его праведность продлится «до тех пор, пока есть солнце и луна».

Изучая право в Лондоне в молодости, Ганди научился одеваться как английский джентльмен, но все больше и больше увлекаясь «экспериментами с истиной», он стал носить только набедренную повязку – как символ неприятия западной цивилизации. На самом деле он был великим объединителем западных и восточных традиций, и на него оказали огромное влияние Нагорная проповедь, Толстой и Рёскин, равно как и его битвы против расовой дискриминации в Южной Африке, где он жил с 1893 по 1914 год, и буддизм, и джайнизм. Он практиковал ненасильственное сопротивление, древнюю индуистскую методику сопротивления угнетению, и развил его до беспрецедентного уровня. Но в то же время он осуждал коррумпированность индуистского общества и считал, что оно нуждается в полном обновлении, оно почти (но не совсем) так же упадочно, как и западная городская культура.

Отвоевав независимость Индии, он считал это достижение своим величайшим провалом, поскольку то, что получилось, было совсем не похоже на страну, о которой он мечтал, очищенную от нетерпимости, посвященную духовному самосовершенствованию и отвергающую насилие. То, что мусульмане хотели отделиться и создать государство Пакистан, было для него невыносимо, поскольку это шло вразрез с даром Индии воспринимать явно несовместимые вещи. Чтобы этого избежать, он предложил сделать своего врага-мусульманина Джинну президентом индуистской Индии. Только он один мог рассматривать столь гениальное решение, его последователи были в ужасе и не желали жертвовать своими амбициями. За то, что он проявил чрезмерную терпимость к мусульманам, он был убит индусом-фанатиком: даже индуизм мог порождать нетерпимость. Жизнь Ганди подтверждает, что терпимость – недостаточное лекарство, даже если ее практикует выдающийся человек в стране, где традиции благоволят ей.

Запад на протяжении большей части своей истории в той или иной степени был нетерпим и начал серьезно задумываться о толерантности только во время Реформации и религиозных войн, когда правительства обнаружили, что не могут заставить всех своих подданных думать одинаково, как бы сурово ни наказывали за инакомыслие. Преследование в конце концов утомило самих преследователей. Они больше не могли быть уверены в том, что монополизировали истину или что истина когда-либо станет известна наверняка. Так что толерантность была принята во многом по негативным причинам, не из уважения к взглядам других людей, не из глубокого знания того, во что они верили, а из-за того, что люди отчаялись обрести уверенность. Это означало закрыть глаза на то, во что верят другие.

Этого уже недостаточно. Те, кого терпят, все чаще требуют, чтобы их ценили, а не игнорировали, и становятся более восприимчивы к любым признакам презрения, скрывающегося за снисходительностью. Они не хотят, чтобы им говорили, что различия неважны, что они могут думать что угодно при условии, что будут держаться особняком, подальше от большинства. Кроме того, большинства, терпимого к меньшинству, уже нет, потому что большинство продолжает распадаться на многочисленные меньшинства. Толерантность закончится всеобщим безразличием.

Идеал толерантности теперь можно рассматривать не как цель, а как ступеньку. Понять других – это большое приключение, более масштабное, чем древняя одержимость завоеваниями. Попытаться раскрыть тайну мыслей и чувств других людей – это новый духовный поиск. Открыть в себе сопереживание – это новая награда за близость. Путь к этим стремлениям намечен впервые в истории, ведь сегодня оба пола пытаются понять друг друга, исходя из принципа равенства, чего никогда раньше не было. Так что неверно утверждать, что мир утратил чувство цели и никогда не сможет вернуть его себе и что ему некуда идти, кроме как назад. Новое приключение началось, хотя старые привычки никуда не делись.

Глава 16. Почему даже привилегированные классы часто столь мрачно смотрят на жизнь, хотя у них есть все, что могли им дать общество потребления и сексуальная революция

Если бы какому-нибудь художнику заказали портрет Анник Гейл, он охотно согласился бы, думая, что проблем не возникнет. Мир не устает восхищаться шикарной парижанкой. Но вскоре проблемы у него появятся. Должен ли он изобразить ее уверенной, как бы заявляющей: «Мое место здесь, вместе с лучшими из людей», или запыхавшейся и растрепанной, в одежде, говорящей: «Я не ношу ничего такого, что отвлекло бы вас от восприятия меня как личности»? Должен ли он нарисовать ее с улыбкой, которая преображает ее лицо и делает ее похожей на подростка с челкой, застенчивого, обезоруженного комплиментом? Но те, кто знает внутреннюю кухню французских СМИ, помнят, что она обладала огромным влиянием в прессе и решимостью напоминала основательницу журнала Elle Элен Лазарефф. Как одновременно изобразить ее легкое, как перышко, рукопожатие и хрупкость, которую она прекрасно осознает? Когда бизнес-магнаты наняли ее на последнюю должность, она была поражена прежде всего тем, насколько крупными были эти мужчины и какая она маленькая.

Анник Гейл всю свою жизнь показывала читателям, что значит быть независимой женщиной, на основе экспериментов над собой. Симона де Бовуар, философ и проповедник женской независимости нынешнего поколения, пыталась объяснить, как глубоко несчастной делали ее измены Сартра, и настаивала на том, что отношения мужчины и женщины в конечном счете можно организовать по удовлетворяющему всех принципу, однако Анник Гейл в этом сомневается. Для нее нет решения: жизнь неизбежно трагична.

Пожалуй, самым верным портретом была бы серия сюрреалистических этюдов ее носа, еще более выразительного, чем у настороженного животного. Он постоянно меняет форму, выдавая очарование, любопытство, трепет, боль, неодобрение, скуку. Профессиональный успех ей принес талант чувствовать l’air du temps (запах времени): не настроение сезона, как эксперты моды, а более длительные и глубокие тенденции в эмоциях. Она барометр климата, который потихоньку меняет то, как женщины реагируют на мужчин, термометр, показывающий, при какой температуре они предпочитают встречаться. Последовательные этапы ее карьеры были иллюстрацией к эволюции взглядов среди образованных и неоднозначных женщин. Каждый из четырех журналов, которые она возглавляла, представляет собой определенный этап эмоциональной истории Франции и, более того, поиск выхода из дилеммы, которую эта история не решила: когда вы получаете то, чего желаете, что делать дальше и почему оно так быстро перестает быть желанным?

В 1973 году, когда ей было едва за двадцать и ее выбрали для запуска французской версии Playboy, она сразу же изменила возраст дозволенного. Она настаивала, что фотографий обнаженных девушек недостаточно, чтобы удовлетворить умных французов. Она убедила наиболее уважаемых интеллектуалов опубликовать статьи, объясняющие то, что она называла «утонченным гедонизмом». Ее удачей стало то, что она заметила в молодом философе Бернаре-Анри Леви восходящую звезду и организовала его первое крупное интервью для прессы. Но когда она отправила его на согласование Хью Хефнеру, тот пожаловался: «Кто это вообще?» Она ответила по телексу, умоляя разрешить опубликовать пятнадцать страниц обличительной речи человека из ниоткуда: «Поверьте мне, вы скоро услышите о нем». Если бы проект провалился, ее бы уволили. Три недели спустя журнал Time в подражание ей опубликовал статью о Леви и новых философах. С тех пор ее редакционный выбор больше никогда не подвергался сомнению.

Ее нос почуял, что настал момент нового бунта, который сменит измученных студентов 1968 года. Она пересказывала слова одного из них: «Я больше не верю в политику. Я принадлежу к потерянному поколению, лишенному надежды, потерянному не только для конкретного движения, но и для любого движения вообще. Мы с самого начала знаем, что жизнь – движение, обреченное на провал». Даже человеческое тепло пугало его. По его словам, единственное, во что он верил, – это необходимость говорить правду.

С тех пор для Анник Гейл восторг от инноваций и разочарование в человеческой слабости – как мячи, которые должны держаться в воздухе одновременно. Ей нравится тенденция левых немного праветь, а правых – леветь, но она не хочет быть ни тем ни другим. Ее принцип – не двусмысленность, а упорство перед лицом противоречий. Прежде всего она применяла его к ожесточенной войне между женщинами и мужчинами. «Когда я с мужчинами, я чувствую себя женщиной, – говорит она, – а с женщинами ощущаю себя мужчиной. Среди левых я правая. Когда есть большинство, я принадлежу к меньшинству. То же самое и с феминистками: я не чувствую себя одной из них. Это и есть свобода». «Библией» для Анник Гейл в подростковом возрасте была книга «Второй пол» Симоны де Бовуар, но при этом она опубликовала беспощадные насмешки над Бовуар со стороны Нельсона Олгрена[29] (Симона считала, что у нее с ним роман). Феминистки, конечно, язвительно отзывались о Playboy. Почему она так рискует? «Если бы я знала, то была бы счастливее».

Как только Playboy перестал быть авангардом, Анник Гейл стала главным редактором журнала F Magazine, превратив его в «постфеминистского» компаньона для женщин, уставших от войны полов и думающих, что «жить без мужчин не так уж весело». Компаньон, но не руководство, поскольку она утверждала, что всего лишь сообщает о том, что чувствует «новая женщина», «ведущая жизнь мужчины, желая при этом продемонстрировать, как ей повезло быть женщиной». В номере с Кристин Окрент на обложке она обсуждала новое искусство притяжения, в основе которого были пары людей с противоположными качествами. Она снова привлекла модных философов, таких как Ален Финкелькраут, объяснявших, что комплиментов уже недостаточно: теперь нужен «талант сделать себя оригинальным. Нужно быть удивительным, необычным, забавным». Так что единой формулы не существует. Она опубликовала опрос, где утверждалось, что и мужчины, и женщины считают самым важным качеством противоположного пола интеллект, «сексуальная привлекательность» заняла последнее место в списке. Ее заголовки гласили: «Уступите место женщинам»; «Мы хотим мужскую работу с хорошей зарплатой и ответственностью»; «Как добиться повышения». Но затем последовали статьи, где говорилось: «Я активна, энергична и управляю своей карьерой железной рукой. Но вечером почему бы не сменить имидж? В поясе и шелковых чулках я снова роковая женщина, женщина-ребенок, женщина-женщина». Точно так же, как она восхищалась искусством быть одновременно левым и правым, теперь ей нравились женщины, желающие чередовать обаяние и силу.

Однако, когда женщины стали все чаще успешно достигать вершин в карьере, она почувствовала, что чего-то не хватает. Без «культуры» они были неполными. Пророком для нее был Джек Лэнг[30]. Она основала глянцевый журнал Femme, где размещала дорогую рекламу домов высокой моды, но тексты писали самые уважаемые представители культуры. Литература, психология и искусство стали так же важны, как противозачаточные средства. В то же время Femme был праздником гедонизма и роскоши, удовольствия от удовлетворения желаний самым изысканным способом, без каких-либо затрат.

Затем пришло время снова двигаться дальше. Мужчины еле ноги волочили. Разведенным женщинам ее поколения становилось все труднее найти подходящего партнера. В 1990 году она открыла еще один журнал, но вместо обнаженных девушек предложила мужчинам тот же рецепт, что и женщинам: культуру. «Пришла очередь мужчин стать культурными», – подумала она. Мужские журналы были необходимы, чтобы расширить их кругозор, преодолеть культурную пропасть между ними и женщинами и установить новые стандарты того, что значит быть шикарным мужчиной.

Все это говорит о том, что она оптимистка. Ее журналы всегда выставляют героев и героинь образцом для читателей. Но загвоздка в том, что реальные люди никогда не бывают похожи на те образцы, которыми в любом случае восхищаются лишь на расстоянии. Хотя она вращается в высшем обществе, живет в самом фешенебельном районе Парижа и замужем за богатым бизнесменом, этот мир не удовлетворяет ее полностью. Вернувшись домой из своего роскошного офиса, она садилась за стол и до поздней ночи писала романы. Там – ее размышления о личном опыте. В своих журналах она, казалось, говорила: разве жизнь не прекрасна, когда все эти удивительные люди совершают чудесные поступки; и ты тоже… В ее романах раскрывается то, что она считает недостающим звеном. Их тема всегда – несостоявшаяся любовь. Работа журналиста позволяет ей собирать материалы о том, как живут люди. В отличие от ее журналов, романы у нее грустные. Писатель, по ее словам, не согласен с журналистом.

В ее «Вечерней поездке» есть сцена, где героиня в восторге приходит домой к мужу, получив высшую награду в своей профессии, а муж говорит, что слишком занят, чтобы праздновать, не понимает, что тут такого, и никогда не слышал имен тех великих людей, которые оказали ей честь этой наградой. Здесь отражена дилемма в жизни самой Анник Гейл. Работа – ее страсть, самая большая любовь в жизни. Она часто работает по двенадцать часов в день. Многим мужчинам, судя по всему, не по нутру ее успех. Другой ее персонаж жалуется: «Мужчинам, которые ценят женщину в профессиональном плане, она очень быстро надоедает в личной жизни». В ее книгах множество успешных женщин-профессионалов, которым «несмотря на высокие зарплаты, есть с кем поговорить». На работе у нее голос начальника, совершенно отличающийся от мягких, наигранных тонов ее женственной манеры, когда она общается с людьми так, будто они сделаны из нежнейшего фарфора. По ее словам, власть на работе изматывает женщину. Дома она хочет иметь возможность рухнуть на диван, предоставить мужчине возможность принимать решения; но мужчины тоже устают на работе. Иногда ей нужно побыть ребенком и чтобы кто-то с восхищением выслушал, как она хвастается своими триумфами. В 1978 году она опубликовала книгу, возвещающую о приходе Нового Мужчины, который это понимает, объединяет в себе все качества, какие желает видеть в нем эмансипированная женщина, и не предъявляет к ней никаких требований. Теперь она сожалеет об этом – это был мираж.

«Женщина чувствует, что потерпела неудачу, если мужчина не желает ее и не предпочитает ее всем остальным. Женщины считают себя раскрепощенными и сильными, но им всегда нужно, чтобы их любили, чтобы они были единственными». Но хотя ей хотелось бы верить в любовь, она приходит к выводу, что, увы, не может найти ее в той идиллической, невозможной форме, о какой мечтает. Для нее влюбленность всегда была похожа на сон – она просыпается, и все исчезает. И это чувство не только недолговечно, но и разрушительно, убивает дружбу, принося не мир, а конфликт, потому что здесь заложено неравноправие. Один партнер всегда больше влюблен, чем другой, и поэтому находится в невыгодном положении по сравнению с тем, кто позволяет себя любить и может разорвать отношения без особых потерь для себя. По ее мнению, неверность заложена в мужской конституции. Неверность во всех ее проявлениях – постоянная тема ее книг. Принять эту трагическую несовместимость полов и «невыносимую судьбу женщин» означает перестать обманывать себя и других. «Я не верю в любовь», – произносит она вызывающе, будто говорит: «Я не верю в Бога», – но любовь по-прежнему живет в ней. Иногда ей кажется, что любовь – это поиск второй половинки, но, к сожалению, «те, кто тебя любит, не понимают тебя, а те, кто тебя понимает, не любят». Порой она попадает в порочный круг: человек влюбляется в того, кто любит его, но потом ему начинает казаться, что его возлюбленный наверняка глуп, потому что любит его. Слишком тесная близость может нарушить личные границы, стать угрозой. Чрезмерная откровенность может разрушить любовь, влюбленности надо опасаться. Когда один из персонажей Анник говорит: «Я люблю тебя», она отмечает, что «это слово употребляется слишком часто».

Проблема почти исчезает, если человек довольствуется дружбой, чего ей, конечно же, недостаточно. И даже в этом случае она часто чувствует, что именно дружба придает смысл ее жизни или, по крайней мере, чувство безопасности и защищенности. Один из ее первых романов протекал в постоянных ссорах. Теперь, когда они стали друзьями, без права предъявлять требования, у них прекрасные отношения. Конечно, в этом восхвалении дружбы есть элемент идеализации, ведь у занятой женщины мало времени, она не может видеться с друзьями так часто, как ей хотелось бы, а иногда и у друзей нет на нее времени. Когда выходила в свет одна из ее книг, Анник попросила известного автора, ее приятеля, написать о ней несколько строк. Он ответил, что слишком занят, очень жаль, она же поймет, что он не может оторваться от собственной книги. За гневным молчанием в итоге следует прощение. Друзей вы не можете обвинять в их ошибках; вы должны принимать их такими, какие они есть. Несмотря на то, какое значение она придает друзьям, Анник делает вывод: «Меня окружает много людей, но я все равно одна… Жизнь состоит из одиноких миров, не пересекающихся друг с другом».

Секс, который Симона де Бовуар одобряла как способ быстро и непосредственно пообщаться, для бывшего редактора Playboy очередной обман природы, мертворожденное удовольствие. Есть «ласки, перед которыми редкая женщина способна устоять», и опьяняющие «мужские запахи», и «без мужчин женщина рискует перестать существовать». Ее персонажи прыгают из постели в постель, а персонажам-мужчинам нужно несколько женщин, чтобы создать иллюзию того, что они живут. Но ей жаль, что страсть – это всего лишь поиск этих нескольких мгновений. Мечта о возрасте вседозволенности не сбылась. Секс объединяет только людей, которые и так уже вместе. «Все одиноки».

Анник Гейл родилась и выросла в Бретани. Ее мать была дочерью банкира, а отец – моряком. Он выучился и стал военно-морским инженером. Из-за этого она разрывалась между двумя мирами: с одной стороны, она любит роскошь, а с другой – чувствует, что ее место среди простых смертных. Ее возмущало, что от нее требовали заниматься домашними делами просто потому, что она девочка, и запрещали ходить в кафе. Чувство, о котором она мечтала, она испытала с продавцом книг. Он был на двадцать лет старше и стал ее первым другом, разжегшим в ней страсть к чтению, настоящее увлечение на всю жизнь: она редко куда-либо ходит без книги, и мало найдется произведений современной литературы, которых она не читала. Потом Анник воодушевила бездетная учительница, которая чуть ли не удочерила ее и пыталась убедить ее родителей, что они слишком строги с ней, что не признают ее таланта. Анник Гейл думала, что ее мать хотела только того, чтобы дочь вышла замуж и родила детей. В Лорьяне она чувствовала себя пленницей провинциальных буржуазных ритуалов. Благодаря книгам она увидела другую жизнь, где заправляли парижские писатели, которым она поклонялась как своим богам. Ее соратниками-бунтарями были местные журналисты, как в произведениях Бальзака, мечтавшие стать парижскими знаменитостями, и разочарованные маргиналы, не годящиеся в мужья. Ее лучшие друзья всегда были маргиналами по происхождению, темпераменту или сексуальной ориентации. Она пошла в журналистику, потому что так можно было встретиться со своими богами лицом к лицу. Сегодня в ее записной книжке есть большинство ведущих литературных деятелей Парижа. Она относится к ним с трепетом, уважением и любовью, как будто книга – это не только идея, но и объятия, заслуживающие ответных объятий. Это лучшее доказательство того, что совершенно незнакомые люди могут, несмотря на все различия, тронуть душу друг друга.

Иногда шикарная парижанка появляется на медиатусовках в сопровождении сына-подростка и с портфелем в руках. Еще в юности она определила для себя, что женщина не должна жертвовать собой ради детей. И до сих пор в это верит. Рождение ребенка заставило ее осознать, что слова родителей «мы делали для тебя все» вводят в заблуждение: родитель получает удовольствие, делая все для ребенка. «Ребенок вам ничего не должен. Это вы обязаны ему удовольствием от жизни, это он вас воспитывает, заставляет вас все время совершенствоваться». Она очень любит сына и не может себе представить более страшной утраты, чем потерять ребенка. Женщины, потерявшие ребенка, возбуждают в ней испуганное, почти суеверное любопытство. Иллюзия, в которую она упорно верит, состоит в том, что любовь к детям – единственная вечная любовь. И все же ее «Портрет виноватой любви», получивший во Франции премию за лучший литературный дебют, представляет собой долгий крик боли перед стеной непонимания между матерью и дочерью.

Иногда Анник хочет, чтобы работа не мешала чаще видеться с мужем, но порой ей нравится побыть одной. Внезапно контакт с окружающими заставляет ее похолодеть, и она отгораживается. Ее нос меняет форму, как будто закрываются ставни. Она говорит, женщинам нравится знать, что мужчины жаждут их, но не стоит думать, что теперь вы поймете все мысли в ее голове, так же как никогда не распознаете всех компонентов ее духов.

«Мир принадлежит тем, кто знает, куда идет», – написала Анник. Но указатели, которые она ищет, внутри нее самой. Она решает, куда пойти, по тому, что она чувствует, а поскольку ее желания мимолетны и ненасытны, она не ждет, что когда-нибудь достигнет цели: «Всегда будет чего-то не хватать». Вряд ли кто-то назовет ее наивной. «Женщины должны оставаться незнакомками, чужестранками, хранить тайну, быть непредсказуемыми» – так они никогда не потерпят полного поражения. Но теперь она закончила очередной роман, самый главный для нее, финал которого не печален. Она как будто почувствовала в воздухе запах надежды, осознала, что в конечном счете людей больше утомляет печаль, чем возможности, которые открывает для них жизнь.

Женщины не впервые обрели свободу. У современных женщин, стремящихся жить интереснее, есть предшественницы – например, японки X века.

Конечно, я говорю об аристократии, но современные эмансипированные женщины тоже аристократия, малочисленное меньшинство. Так уж получилось, что во времена, когда Киото был резиденцией японского императора и назывался «столицей мира» (Хэйан-кё), женщины записывали свои переживания, подсвечивая эмоции, словно прожектором, внезапно раскрывающим все, что обычно спрятано во мраке, и так же внезапно гаснущим. Пока мужчины писали научные тексты на обычные темы – война, право и религия – на непонятном для обычных людей языке (на китайском, служившем эквивалентом латыни для японских ученых), женщины начали писать романы на бытовом японском языке и в процессе изобрели японскую литературу. Около ста лет романы писали только женщины, которые обсуждали интересующие их темы, а именно эмоции. Первый в мире психологический роман – «Повесть о Гэндзи», написанный между 1002 и 1022 годами, о вдове двадцати с небольшим лет, чей муж, вдвое старше ее, умер всего через несколько лет брака. Те, кто говорит, что Япония может только подражать, будут поражены чрезвычайно добротной и умной предшественницей Пруста – Мурасаки Сикибу[31].

Романист, говорила она, это тот, кого настолько глубоко волнуют его переживания, что он не может вынести, чтобы они исчезли в небытие. И она сама была тронута суматохой любовной жизни, наблюдаемой при императорском дворе, испытывая сначала надежду, а затем отчаяние. В ее книге 430 персонажей, не считая слуг, как будто она не желала, чтобы кто-то нашел какие-то доказательства, противоречащие ее выводам об искусстве жить.

Герой Мурасаки был идеальным мужчиной, как «Новый Мужчина» Анник Гейл. Разумеется, он невероятно красив, но идеален он не поэтому, а потому, что прежде всего чуток. Он принц, но Мурасаки не интересуют ни его могущество, ни мастерство владения мечом, ни физическая сила, и в книге действительно нет ни слова о его общественной карьере. У него случается один роман за другим, но, в отличие от Дон Жуана, он никогда не забывает и не бросает женщину, относясь к каждой из них как к индивидуальности, реагируя на ее уникальный характер: «Он великий аристократ, когда занимается любовью с госпожой Рокудзё, любовник-дьявол с Югао, нежный и скромный с робкой госпожой Акаси, по-отечески ласков с Тамакадзуре». Он находит себе идеальную жену, но автор не позволяет ему бросить всех других женщин, как будто желает проиллюстрировать навыки занятий любовью во всех проявлениях. У него нет цели покорять женщин, потому что он влюбленный художник. Его любовницы счастливы получить хотя бы долю его ласки, потому что доставляемое им удовольствие незабываемо и потому что он никогда не бросает их совсем, ни тогда, когда они уже не молоды, ни даже тогда, когда он обнаруживает, что совершил ошибку и что они не настолько достойны восхищения, как он думал. Он никогда не убегает, а заботится о своих прошлых увлечениях так нежно, будто он все еще искренне любит их.

В этот период для аристократки было позором финансово зависеть от мужа. Она не переезжала к нему жить после свадьбы, у каждого был свой дом. Муж навещал ее лишь время от времени, поэтому ни он, ни его мать не тиранили ее, она могла свободно наслаждаться досугом и преимуществами своего образования. Это единственный период в истории, когда дочери ценились больше сыновей. Однако не все было гладко. Они жили у себя в доме уединенной жизнью в вечном ожидании посетителей-мужчин. Они прятались за ширмами (их альтернативой вуали), и воспитание не позволяло им пользоваться своими способностями на полную мощь, они ограничивались изобразительным искусством, не могли заниматься историей, философией и правом, разбираться в которых им было не к лицу (хотя Мурасаки знала очень много о том, о чем не должна была).

Они вели домашний образ жизни, поэтому у них было много свободного времени, они не могли придумать, чем себя занять, и говорили о «страдании от досуга» или «облегчении своего досуга». Однако у них были и возможность, и время поразмышлять над своими отношениями с мужчинами, необычных еще и тем, что ограничения на половые сношения практически отсутствовали. Задолго до 1960-х годов здесь существовало общество (или, скорее, класс), абсолютно терпимое к распущенности, считавшее, что иметь как можно больше романов – и с женатыми, и с неженатыми – вопрос престижа. У мужчин могло быть много жен (у некоторых до десяти одновременно) и еще больше наложниц. Это была одна из причин, почему желательно было иметь дочерей: у них было гораздо больше шансов, чем у сыновей, заключить хороший брак или, по крайней мере, общаться с сильными мира сего. Женам позволялось заводить сколько угодно любовников, а девственниц считали испорченными и одержимыми злыми духами. Носить одежды несочетающихся цветов осуждалось сильнее, чем иметь слишком много любовников. Хороший вкус был действительно важен.

Это означало, что люди были одержимы стремлением соответствовать стереотипам, а не свободой. Вкус требовал от них соблюдения неписаных правил. Мужчины зачастую каждую ночь проводили в новой постели, но на рассвете им приходилось незаметно ускользать, а на следующее посылать даме стихотворение. «Привязанность женщины к мужчине во многом зависит от элегантности его прощания». Любовные связи часто становились ритуалом, лишенным чувств. Мужчины не восхищались телами женщин: «Обнаженное тело незабываемо ужасно, – пишет Мурасаки. – В нем действительно нет ни малейшего очарования». Даже обнаженные зубы были ужасны, и, чтобы скрыть это, их красили в черный цвет. Длинные волосы были единственным ценным физическим атрибутом. Женщин характеризовали поступки, умение выбирать и носить одежду, владение разными видами искусства, способность создавать красоту, изобретать прекрасные духи и играть приятную музыку. Мужчина мог влюбиться в них, просто увидев складку их рукава или образец почерка, причем каллиграфия была одним из основных видов искусства. То же самое можно сказать и о выборе бумаги, подходящей к настроению и погоде конкретного дня.

Ухаживание с целью женитьбы представляло собой ритуал, включавший отправку стихотворения из тридцати одного слога девушке, которую жених, возможно, никогда не видел, а затем определение ее характера по ответу. Если результат был многообещающим, они принимали решение после трех экспериментальных ночей, проведенных вместе. Именно письма и стихи вызывали сексуальное желание. Женщин озадачивала их способность вызывать эмоции, а мужчины стыдились, когда испытывали страсть, это означало, что они теряли самообладание. Даже у распущенности есть правила, причем довольно сложные, так как состоят из тонких нюансов, соблюдать которые не так легко, как законы о браке.

Никто не ожидал от партнера верности, ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем. Жена на самом деле считала, что если у ее мужа много любовниц, то у нее с большей вероятностью будут волнующие и нежные отношения с ним, при условии, что именно ее он предпочитал остальным. Это был постоянный вызов. Но система стала кошмаром, потому что удивительно изысканные люди не терпели бесцеремонности. И мужчины, и женщины были болезненно ревнивы, хотя ревность считалась нарушением хороших манер. Все они жаждали надежности, хотя она навевала скуку. Они беспокоились об утрате любви, о взятых на себя обязательствах, о своем будущем и будущем своих детей и о том, что скажут сплетники.

Несмотря на привилегии и красоту, которыми они себя окружали, они часто были несчастны или как минимум слегка меланхоличны (японский эквивалент слова «сознавать» употреблен в этом романе более тысячи раз и означает ощущение, что жизнь одновременно прекрасна и ужасна). Через две трети книги Мурасаки внезапно убивает своего героя: «Гэндзи умер», – резко говорит она и переходит к менее идеальным людям и к бесконечной череде неудач в поисках взаимопонимания. Вновь заявляет о себе буддийская часть ее натуры, чья конечная цель в том, чтобы погасить желание, причину всех страданий. Хотя ее давно влекло величие безграничной любви, в конце концов она и все ее персонажи пресытились тем, что было им столь дорого и оказалось эфемерным, – молодостью, любовью, властью, социальным положением. Оставалось сказать, что это очень грустно и изящно – уметь одновременно видеть красоту и печаль мира.

Индивидуальность Мурасаки поддалась традиционному японскому методу выхода из отчаяния: превратить его в эстетическое переживание, найти красоту только в том, что непостоянно, настаивать на том, что, если красота и любовь не будут хрупкими и бренными, они не будут прекрасны. Как писал Кенко в своих «Очерках о праздности» (1330–1332): «если бы человек никогда не исчезал, как роса Адасино [на знаменитом кладбище], как дым над Торибэямой [крематорием], а оставался в мире навсегда, нас ничто не могло бы тронуть. Самое ценное в жизни – это ее неопределенность». Это увлечение неопределенностью имеет современное звучание и помогает объяснить, почему японское искусство, отражающее его, стало источником вдохновения для современного европейского искусства. Желание испытать эмоции за счет невыносимых страданий не современное, а очень даже древнее. Беспомощность перед жестокостью мира вовсе не свойственна исключительно японцам, это часть чувства космического мрака, на котором построена практически каждая цивилизация. Мрачный бретонский горизонт Анник Гейл – это фрагмент глобального горизонта.

Таким образом, японские женщины в Х веке не могли делать ничего, кроме как ждать. Они ждали идеального мужчину, который бы их полюбил, хотя подозревали, что будут разочарованы и что любовь недолговечна. Ожидание продолжалось десять столетий. Как бы многие люди ни поменяли свои сексуальные предпочтения, они продолжают смотреть на мир как на дом с привидением, скрывающим в себе перспективу неудачи, упадка и разочарования. Протест против несправедливости жизни или высмеивание абсурда, к которому она приводит, мало что меняет. В романе «Дама, которая любила насекомых», написанном еще одной выдающейся молодой японкой периода Хэйан, изображена девушка – синий чулок, отказывающаяся красить зубы черной краской и выщипывать брови, настаивая на том, что ей интересно только «исследовать все сущее и узнавать, откуда оно произошло». И конечно, ни один мужчина ее не полюбит. Концовка несчастливая, какой неизбежно должна быть концовка для всех, кто верит в космический мрак.

Даже Сэй-Сёнагон (род. в 965 г.), яркая фрейлина императрицы, автор «Записок у изголовья» – по мнению специалистов, самой остроумной книги во всей японской литературе и стилистического шедевра, даже она неизбежно приходит к выводу: «Если я в привязанностях людей не на первом месте, я скорее хотела бы вообще быть нелюбимой. На самом деле я бы предпочла, чтобы меня ненавидели или оскорбляли. Лучше быть мертвой, чем на втором или третьем месте у любимого человека. Да. Я должна быть первой». Однако и этого было недостаточно: «Нет ничего прекраснее, чем быть любимой всеми». (Без шансов: Мурасаки, знавшая ее, говорит, что она «окутана облаком необычайного самодовольства»). Кроме того, «визит любовника – самая восхитительная вещь на свете». К сожалению, «я тот человек, кто одобряет то, что другие ненавидят, и ненавидит то, что они любят». Хуже того: «Я осознаю, что это очень грешно с моей стороны, но не могу не радоваться, когда у кого-то, кто мне не нравится, случается что-то плохое». Ни остроумие, ни тонкая чувствительность не могут дать ей того, чего она больше всего желает.

Несколько столетий спустя новый японский купеческий класс попытался приобщиться к удовольствиям знати, но без сопутствующих ограничений. Они хотели изобрести собственные правила поведения, «путь горожан» (чонин-до), стремясь непосредственно к личному счастью, а не идя окольными путями традиций и ритуалов. Не для них был путь воинов-самураев, которые отвергали любовь как атрибут неженок и жаждали славы после смерти. Жители Осаки, в частности, поставили целью жить настоящим, посвятив себя в первую очередь зарабатыванию денег. Монеты, выпущенные в обращение в 1601 году, притягивали своей новизной, чувственным удовольствием, тактильными ощущениями и внешним видом. «Нет ничего интереснее в этом мире, чем деньги, – сказал писатель Ихара Сайкаку (1642–1693). – Это единственное, что необходимо в современном мире». Если они есть у человека, уже не нужно переживать о том, кто его родители, и он может приобрести экзотические предметы роскоши независимо от своего происхождения.

Купцы решили, что лучше всего тратить деньги на секс, чтобы вытеснить «грустный мир» «зыбким миром» удовольствий, удовлетворить все виды чувственности, создать «неусыпный» город, который станет «универсальным театром удовольствий и развлечений». Теперь японцев, умевших читать, было больше (40 процентов), чем в любой другой стране, за исключением Англии и Голландии, и благодаря грамотности многие читали книги о сексе. Куртизанки – центр светской жизни города, нередко дочери самураев, были чрезвычайно дороги: вскоре появились истории о миллионерах, потративших на них огромные состояния. Любовь была опасна, прелюбодеяние каралось смертью. Но такие препятствия только больше возбуждали. Секс стал главным, на чем сразу же сосредоточилось общество – предвестник общества потребления. Существовали пределы тому, на что могли надеяться деловые люди с точки зрения социального престижа, но, по словам Сайкаку, «плотские удовольствия не имеют границ».

Это был их Бальзак или Диккенс, первый японский писатель, обнаруживший среди простолюдинов героев и героинь именно с такими чувственными навязчивыми идеями. Его «Пять женщин, которые любили любовь» показывают, что поиском удовольствий руководят женщины, которые не робко ждут, когда их будут добиваться, а идут навстречу и принимают решения. Чем они смелее, тем больше ими восхищаются, они часто приходят к катастрофе и смерти, но даже в этом случае они хозяйки положения, как в финальной сцене казни.

Хотя Сайкаку получал огромное удовольствие, описывая безумие желания и похоти в мельчайших подробностях, выражая восторг перед «глупыми вещами в этом мире», с годами он тоже становился все грустнее. Он начал беспокоиться о тех, у кого были деньги, о том, как трудно заработать их, если их нет с самого начала, о правонарушениях молодежи, о куртизанках, сделавших 95 абортов и пристрастившихся к «плотским наслаждениям», даже когда они не доставляли удовольствия. Те из его персонажей, кто пытается возвести лояльность в героическую добродетель, в итоге чувствуют, что не могут контролировать свою судьбу, что заслуги отдельного человека не приносят тех наград, каких он в идеале заслуживает, что для поддержки им нужна религия. Но они выбирают ту, что меньше всего мешает их удовольствиям, – амидаизм, направление в буддизме, которое не наказывает их за проступки и не требует от них приличного поведения, но обещает искупление в обмен на несколько молитв.

Может показаться, что за тысячу лет, разделяющих Мурасаки и Анник Гейл, особого прогресса в избавлении мира от чувства уныния не произошло: уныние снова и снова возвращается. В этом случае вывод таков: люди обречены быть неудовлетворенными и чувствовать, даже в моменты славы, что им «чего-то не хватает», так что у них нет другого выбора, кроме как поддаться суеверному убеждению, что желание неизбежно источник как мучений, так и удовольствия.

Однако я вижу, что история желания ведет в другом направлении. То, как люди относились к удовольствию, зависело от того, какие виды удовольствия они считали возможными, чего именно им не хватало и насколько далеко простирался их кругозор за рамки личных обстоятельств. Вместо того чтобы предполагать, что Вселенная далека от совершенства, мы смотрим на желание под другим углом. Изъяны Вселенной, как и недостатки восточных ковров, могут и не быть недостатками. Наблюдая за Вселенной, наука, вышедшая из подросткового возраста (когда она верила, что сможет победить невежество), перестала получать удовлетворение только от знания того, что каждое открытие – это приглашение к дальнейшим открытиям, и что неудачный эксперимент означает лишь то, что неправильно поставлен вопрос, а не то, что нет ответов. Большинство людей, даже не осознавая этого, продолжают мыслить шаблонами, унаследованными со времен, когда ожидалось, что мир очень скоро придет к концу, и не научились видеть безграничные возможности. Пессимизм и оптимизм представляют собой в значительной степени спор о том, как далеко человек готов смотреть, о фокусных расстояниях.

Нет смысла отрицать, что люди рождаются с определенным характером и по своей природе не могут не видеть мир в определенном оттенке розового или серого. Это не значит, что они оказались в ловушке своих тел. Аристотель говорил, что эмоции рождаются в печени, и наука подтвердила: количество поступившего в организм сахара действительно влияет на настроение. Установлено, что есть физические различия между теми, кто полностью просыпается только к вечеру, и теми, у кого бодрость постепенно угасает в течение дня. С момента изобретения электрического света мир, по-видимому, разделился на сов и жаворонков так же резко, как идеология на левую и правую. Наркотики могут менять взгляды, и у каждого есть свои внутренние часы, определяющие разную восприимчивость в разное время суток. Крысы, не пострадавшие от употребления алкоголя вечером, погибли от той же дозы, принятой утром. Было доказано, что люди с недостаточной выработкой гормонов надпочечников (кульминацией этого состояния является болезнь Аддисона) во много раз (иногда в 150) чувствительнее других, до такой степени, что слышат звуки, которые не может слышать нормальное ухо, и мучительно страдают, потому что жить с такой чувствительностью нелегко. С другой стороны, всегда были люди, которые преодолевали препятствия, воздвигнутые на их пути собственным организмом. Никакая мировая история невозможна, если не упомянуть Хелен Келлер (1880–1968). Ее победа над слепотой и глухотой, пожалуй, важнее побед Александра Македонского, поскольку до сих пор влияет на всех, кто сейчас живет. Однако частные победы над психологическими и физическими недостатками редко попадают в учебники истории, и люди по-прежнему подобны водителям автомобилей, которые мало что знают о том, как работает двигатель внутреннего сгорания. Но каждый человек в некотором роде исключение.

Любой, кто ценит свободу, должен помнить, как люди, не особо предрасположенные к жизнерадостности по своей конституции, тем не менее пестуют в себе надежду. Самым важным методом стало расширение собственного кругозора. Известнейший из всех оптимистов – Лейбниц (1646–1716), чью фразу насмешливо цитируют, говоря, что все хорошо и что это лучший из всех возможных миров, прекрасно осознавал жестокость жизни, поскольку приложил немало усилий, убеждая европейских монархов исправиться и исследуя, как представители разных религий могут перестать воевать друг с другом. Особенностью его было то, что круг его интересов был исключительно широк и охватывал историю, географию, философию, математику, политику, теологию и право, по которому он получил докторскую степень в возрасте двадцати одного года. Причина его оптимизма заключалась не только в убеждении, что добрый Бог наверняка допустил зло в мир для добрых целей, но и в том, что он сам видел мир таким, каким его видят ученые сегодня, состоящим из бесконечного числа частиц. Для него не было пределов чудесам природы и изобретательности разума. Нужно было лишь не дать затухнуть готовности к новым открытиям, как это происходит у большинства взрослых. Цель Лейбница, как он сам говорил, заключалась в том, чтобы «разбудить в нас спящего ребенка», увидеть в каждом человеке что-то свое, столь же сложное, как сад со множеством растений и озеро, полное рыбы, и в каждом растении и каждой рыбе свой сад и свое озеро. Он верил, что свобода возможна, потому что умел заглянуть за рамки настоящего, в бесконечную даль. Его героем был Арлекин – многоликий, хитрый, вечно ищущий чего-то другого. Лейбниц изобрел дифференциальное исчисление, а также Академию удовольствий. Он был более масштабной личностью, чем казался, – именно так следует понимать разумный оптимизм, отбросив его абсурдные преувеличения: это не вера в то, что все идеально, а готовность признать, что есть нечто большее, чем может видеть глаз, хорошее или плохое. Всегда есть проблеск света, как бы ни казалось темно, потому что жизнь немыслима без надежды. Оптимизм – это осознание того, что, несмотря на гадость и глупость, есть еще кое-что. Пессимизм – это смирение, неспособность найти выход.

Вечное колебание между оптимизмом и пессимизмом склонилось в пользу последнего силами писателей, чье мировоззрение формировалось скорее исследованием собственного пупка, чем поисками новых приключений. Последним писателем-оптимистом, по мнению Ролана Барта, был Вольтер (1694–1778), но он был и первым из постмодернистов, защищавшимся от грусти язвительностью, не сумевшим справиться с тем фактом, что его не любили в детстве, считавшим себя вечным сиротой, пытавшимся убежать от самого себя, воображающим даже, что он бастард. Он был вечно не уверен в себе, искал утешения в обществе женщин и похвалах принцев, производил на них блестящее впечатление, но все равно чувствовал себя неуютно в обществе, настаивал на том, что он неисправимый «скептик, а не врач». Вольтер, ярый и храбрый защитник прав человека, одновременно любил и не любил вкус оптимизма, потому что был очень критичен. Он стал образцом литературного интеллектуала, для которого мышление прежде всего должно быть критическим, в том смысле, что на него сильнее влияет неправильное, чем правильное, и один глаз должен видеть лучше другого. Космический мрак – это затуманенное зрение. Оно усугубляется сужением горизонта и становится парализующим, когда поколение настолько яростно издевается над предыдущим, что не способно учиться на своих ошибках. Так, Жан-Поль Сартр, более поздний образец мыслящего человека, сузил свой кругозор, исключив всех «свиней» и растения, поскольку он ненавидел сельскую местность и даже сырую пищу, все, что у него не получалось контролировать. Он не мог оценить ни стремление к физическому комфорту, ни ту значимую часть существования, которую представляют собой сны и мечты. Накачивая себя наркотиками, чтобы поддерживать хаос в окружающей реальности, он воспринимал путешествие по жизни мрачным, что неудивительно. Но сказать только это значило бы сузить себе кругозор: то же самое вдохновило многие сотни тысяч людей во всем мире предпочесть щедрость эгоизму и расчетливости. Осудить его за выбор, который оказался ошибочным или противоречивым, игнорируя при этом тот факт, что его взгляд – часть бесконечного поиска свободы, означало бы повторить ту же ошибку исключения. Осуждение – это отсутствие воображения, когда не можешь предложить что-то лучшее.

Уныние не похоже на черноту неба, с которой ничего нельзя поделать. Обычные люди действительно редко всецело предавались унынию. Когда они разочаровывались в общественных делах, они обращались к личным удовольствиям, и наоборот. Бегство от уныния к личным развлечениям стало тайной мировой историей, поскольку древние египтяне отказывались признать свою смерть и строили гробницы с таким же удовольствием, как и дома, и поскольку они не желали соглашаться с диагнозами своих врачей, бесконечно консультируясь со специалистами – у них были врачи для каждой части тела, вплоть до «пастырей заднего прохода». У их докторов было предписание, что пациенту необходимо прежде всего говорить о себе: «Он хочет, чтобы врач внимательно слушал то, что он говорит, даже больше, чем выздороветь». Уныние стало казаться божественным наказанием только тогда, когда вавилоняне решили, что люди и боги не могут сражаться на равных, что, возможно, боги справедливы, а не своенравны и что люди должны винить в своих несчастьях самих себя, спрашивая себя, в чем они согрешили. С течением веков уныние для некоторых даже приобрело мрачное очарование и возвысилось до статуса знакомого попутчика. Анник Гейл настаивает, что литература всегда должна быть посвящена тому или иному виду уныния, исходя из принципа, что о счастливых людях нельзя сказать ничего интересного.

Уныние во многом зависело от того, думают ли люди, что знают все, что нужно знать о том, как устроен мир, или же их больше впечатляют собственное невежество и возможность новых открытий. Самым изощренным средством от уныния до сих пор было общество потребления, но оно не сумело уничтожить ни его, ни скуку. Причина в том, что оно еще очень молодо, не уверено в своем будущем, привлекательно для многих, но терзается сомнениями, не уродливо ли оно в большей степени, чем прекрасно. Оно по-прежнему предлагает лишь ограниченный набор предметов роскоши. Роскошь до сих пор означала расточительные траты, похотливость, приобретение ненужных вещей, полное наслаждение всеми чувствами, а зачастую и хвастовство, желание произвести впечатление на других людей, не заботясь о них по-настоящему. Это всего лишь начало. Эксперименты с роскошью купцов в Японии XVII века тоже были в начальной стадии, оставаясь сугубо личными, поскольку большинство их соотечественников были бережливыми крестьянами. Только в Англии XVIII века начало формироваться современное общество массового потребления. До этого законы о роскоши – во всех странах – запрещали людям потреблять так, как им заблагорассудится, заставляя их носить исключительно одежду, соответствующую их профессии или классу, и вести себя в соответствии со своим положением в обществе. Все стремились к бережливости, пока промышленная революция не дала массам дешевые товары и деньги на их покупку, предложив работу на фабриках женщинам и детям и создав таким образом семью с двумя-тремя-четырьмя зарплатами, у которой были деньги на расходы.

Вступление в эпоху потребления было эквивалентом смены религии. Англичане стали верить в «улучшение», а не в традиции, хотя, чтобы скрыть свое отступничество, они культивировали ностальгию как хобби. «Расточительность низшего и среднего классов», когда все пытались подражать тем, кто немного богаче, сразу бросалась в глаза иностранцам. Как сказал агроном Артур Янг в 1771 году, общенациональной целью стала «универсальная роскошь», или «богатство всех классов». Примерно в то же время была изобретена газетная реклама, чтобы стимулировать «страсть к новым стилям и моде», и ее осуждали за то, что она вызывала «постоянное возбуждение» и «эпидемию безумия». Но деньги сами по себе не могут изменить старые привычки. Люди не меняют свою веру без чудес. Они поверили, что все возможно, только когда увидели новые породы животных, которых не создавал Бог, когда сами начали скрещивать бульдогов и борзых и покупали семена, из которых вырастали растения, не виданные их родителями, когда дети получали в подарок игрушечные микроскопы и когда знания расширились несопоставимо с тем, что было раньше. Именно в этот момент они решили, что желание следует поощрять, а не контролировать. Они заново узнали, чего хотят и как это получить, в магазинах, ставших столь же влиятельными, как школы.

Общество потребления утратило понимание конечной цели пути, когда стало руководствоваться двумя мифами. Во-первых, источник процветания общества – пороки отдельного человека. Жадность, гордость, зависть, а не дружелюбие и доброта, сегодня обязательные основы успешной экономики, говорил Бернард де Мандевиль (1670–1733), врач-невролог, родившийся в Нидерландах (возможно, французского происхождения) и практиковавший в Англии. Он написал бестселлер «Басня о пчелах», где показал, какие катастрофы могли бы произойти, если бы люди были добры друг к другу или если бы они пытались найти какие-то другие стремления, кроме личных интересов. Он был первым человеком, изучавшим роскошь, но, как будет видно, изучил ее недостаточно: другие его работы, посвященные истерии, ипохондрии и защите общественных публичных домов, показывают, что его интересовал лишь ограниченный спектр человеческих талантов. С тех пор экономическая наука основывается на этом довольно узком взгляде на потребителей, действующих рационально и предсказуемо в собственных интересах.

Второй миф придумал один из первых писателей-фантастов Америки Фрэнк Баум (1856–1919), создатель Страны Оз, где все возможно и где фантазии превращаются в реальность. В 1897 году он основал The Shop Window, первый журнал, посвященный оформлению витрин: предмет на витрине, по его словам, должен выглядеть так, чтобы «пробудить в человеке алчность и стремление обладать этим товаром». Это то, что ему самому нравилось больше всего, – желания. Его отец заработал состояние на нефти, а мать была феминисткой, и он хотел другой жизни. Тяжелая работа и добрые дела утомляли его: он предпочитал писать сказки, проповедуя кредо есть, пить и веселиться, ибо завтра мы умрем. Бережливость он презирал так же горячо, как и религию (хотя интересовался спиритизмом), все табу на пути желаний раздражали его. Он страстно увлекался театром, фотографией, кино. Высшим удовольствием для него были путешествия, переезды из отеля в отель, которые он считал аванпостами рая, настоящей сказочной страной.

Джон Ванамейкер, владелец «Магазина нового типа» в Филадельфии, в 1906 году вывел формулу мечты Баума: Америка, по его словам, – страна желания. Раньше это была только земля комфорта. Потребление заново определено как удовлетворение желания, а не потребности. Поклонение удовольствиям перестали считать чем-то антиамериканским, и вскоре христианские проповедники пытались обратить США в христианство нового типа, в котором удовлетворение сексуального желания считалось священным.

Первоначально предполагалось, что, если люди удовлетворят свои желания, какого бы рода они ни были, мир автоматически станет лучше. Однако общество потребления было настолько успешным, потому что давало людям больше, чем просто роскошь; оно выражало нечто большее, чем просто увлечение техническим прогрессом или системой, которая должна была сделать потребителей еще богаче, чтобы они продолжали покупать производимые товары. Покупая и тратя, люди обретали чувство принадлежности, почти сравнимое с тем, что давала религия. Когда Ричард Сирс снизил цены, чтобы каждый мог позволить себе товары из его каталога (к 1928 году тот содержал 35 тысяч разных товаров), это означало не только то, что привлекательная цена стала победой над спекулянтами. Его клиенты лучше всех откликнулись на предложение «купить предмет, который есть у каждого», потому что каждый приобретаемый ими предмет помогал подавить ощущение, что блага жизни проходят мимо них. Потребление было длительным праздником победы над бедностью, способом превратить дом в личную крепость, защищенную от унижений, испытываемых на рабочем месте, в дом, наполненный вещами по собственному выбору, даже если это были дешевые имитации и даже несмотря на вечное разочарование, потому что человек не мог позволить себе все, чего хотел.

Однако за то время, что существует общество потребления, произошли четыре перемены, полностью изменившие обстоятельства, в которых оно функционирует. Во-первых, если первоначально в других отраслях, помимо промышленного производства и сельского хозяйства, трудились только 15 процентов работающего населения, то сегодня в развитых странах уже две трети предоставляют услуги, а не производят товары. Это означает (во-вторых), что сегодня потребители покупают и хотят услуги больше, чем предметы, – то есть личный контакт, помощь и совет. В-третьих, стоимость товаров снизилась, а стоимость услуг – нет. Какое-то время казалось, что выходом станет самообслуживание, но затем самым ценным из всех товаров стало время. Обладание товарами не освобождает время. Скорее, добавляет новые обязательства и варианты проведения досуга. В-четвертых, представление о роскоши расширилось настолько, что наиболее желанными предметами роскоши стали те, что нельзя купить за деньги, и сюда входит не столько имущество, сколько человеческие отношения.

До сих пор понятие «потребление» подразумевало использование предмета до тех пор, пока он не станет бесполезным. Но использование людей для того, чтобы они перестали быть людьми, оказалось саморазрушением: когда-то идеалом был магнат, заменяющий своих рабочих на автоматы, но теперь он, несомненно, обречен. Люди все чаще стремятся к достижению цели, а не к потреблению, хотят получить максимальное удовольствие, а не просто потратить свободное время. Чтобы заполнить время самыми яркими переживаниями, в большинстве случаев требуется участие других людей. Совет первого поколения Зеленого движения состоял в том, чтобы потреблять как можно меньше, но это пережиток древней традиции аскетизма, которую мир неоднократно отвергал и, несомненно, будет отвергать дальше, пока существует неравенство, пока есть люди, борющиеся с нищетой, не знающие, что такое сытость. Зеленое движение не могло стать крупной политической силой, пока занималось в первую очередь природными ресурсами, а не всем спектром человеческих желаний. Его неудачи – очередной пример того, что идеализм не может сдвинуться с мертвой точки, потому что недостаточно учитывает человеческие стремления во всей их полноте.

Желание иметь любимого человека и предметы роскоши – часть целого букета желаний, куда также входит стремление к культуре и желание быть полезным, а также стремление к возбуждению или заменителю возбуждения, которое дают наркотики. Следует помнить, что одновременно с изобретением общества потребления британцы, как никогда прежде, начали пить, и их примеру последовали США. Но за последнее поколение отношение к алкоголю радикально изменилось, люди перешли к умеренному употреблению высококачественных вин вместо массового потребления любых спиртосодержащих жидкостей. Просмотр телевизора может вызвать привыкание, но постепенно зритель приучается различать то, что нравится ему больше.

Потребление всегда превращается во что-то более сложное. Жадность и альтруизм когда-то враждовали, желание и воздержание когда-то были единственными альтернативами. Но желание может найти свое завершение в щедрости, а жадность – в любопытстве. Это вопрос знания того, что человек ценит больше всего. Люди никогда не были просто пассивными жертвами своих желаний, а играли с ними, оттачивали их. Игра с унынием породила прекрасные произведения искусства, но в остальном это была пустая трата сил.

Спектр возможностей борьбы с беспокойством не исчерпан. Досуг не единственная цель, которую может поставить перед собой общество. Теперь я обращусь к другим направлениям поисков более удовлетворительных связей между людьми. Сначала я поговорю о путешествиях, ставших самым популярным способом избавиться от ощущения, что мир – это опасное и недружелюбное место, где безвозвратно воцарился эгоизм. Затем я исследую ощущение, что все подобные усилия обречены на провал, либо потому, что мужчины и женщины слишком разные и война полов не кончится никогда (глава 18), либо потому, что люди не могут измениться (глава 19, о «судьбе»), или потому, что они испытывают все больший стресс, пытаясь слишком много успеть и посещая слишком много мест (глава 20, о нехватке времени), или потому, что семья рушится (глава 21 и глава 22). Но я показываю, что история этих очевидных препятствий содержит положительные элементы, открывающие множество новых возможностей. Таким образом, в последних трех главах я делаю предположение, что человеческое воображение еще не исчерпало себя и приключение только началось.

Глава 17. Как путешественники становятся самой многочисленной категорией людей в мире и как они научились видеть не только то, чего ищут

Когда-то в работе на железной дороге самым привлекательным аспектом была социальная защищенность, а пенсия в пятьдесят пять лет казалась гарантированным раем. Оба родителя Вивьен из семей железнодорожников, со стороны отца – в трех поколениях. И что им это дало?

Для ее отца мир по-прежнему полон опасностей и неопределенности, несмотря на все гарантии. На работе он потерял глаз, и ему пришлось бросить работу машиниста и стать клерком. Он из семьи с восемью детьми, и у него самого – пятеро. Жизнь всегда была тяжелой, и страх бедности преследовал его вечно. Большим достижением каждый месяц была возможность откладывать немного денег на случай более серьезных бедствий. «Пенни есть пенни» – вот его философия. «Он не живет, – говорит его дочь. – Он очень практичный. Хотя он имеет право на бесплатный проезд по железной дороге, он не видел своей страны». Теперь он уже на пенсии и каждый год проводит три месяца на море, но всегда в одном и том же месте. Он селится в кемпинге, играет в петанк и карты. О чем он думает? «Я не знаю, – говорит Вивьен. – Я никогда не спрашивала».

Ее мать тоже никогда не выезжала за пределы Франции, но «в мечтах она любитель приключений». Почему? Потому что она много читает. Приключения начинаются в воображении. Именно благодаря матери все пятеро детей – полная противоположность своего отца. Все, кроме Вивьен, женились или вышли замуж за иностранцев – немецкого, африканского, американского, русского происхождения. Отец был очень расстроен, особенно зятем-африканцем, и перестал разговаривать с дочерью, когда она проигнорировала его возражения. Во время войны он попал в немецкий концлагерь, поэтому немца тоже недолюбливал: «Это было очень тяжело, но постепенно он его принял». Сейчас семидесятипятилетний отец остается «шовинистом». Он не любит перемены.

Однако Вивьен живет любопытством. «Я люблю мечтать. Я такой родилась». Ее хобби – рыбалка, «потому что мне нравится побыть одной, поразмышлять о будущем. Я мечтатель». Ее любимый автор – Пруст, но ей нравятся и многие другие книги, особенно «точные» рассказы. Когда она смотрит неинтересный фильм, ее мысли блуждают. Она заранее планирует, когда сможет позаниматься тем, что ей нравится. На данный момент она работает в доме престарелых и мечтает стать его директором или заместителем директора. Но это означало бы, что ей придется жить в доме, чего она не хочет: «Мне нравится моя независимость». Она колеблется. Ее муж тоже госслужащий, занимается обслуживанием спортивной площадки и бассейна. Они беднее ее родителей и живут в скромной муниципальной квартирке в непрестижной части города. У нее есть стабильность. Но ее мысли в другом месте.

«Мне нравится путешествовать», – говорит Вивьен. Она пока не может позволить себе отправиться дальше Испании и Африки. «Но когда я выйду на пенсию, я отправлюсь путешествовать, чтобы открыть для себя все, чего не знаю. Меня больше интересует мир, чем Франция». Она была бы не против пожить за границей, но муж отказывается, так как его представление о загранице связано со строительными работами в Персидском заливе. Тем временем она проводит отпуска в кемпинге, в караване, что позволяет ей знакомиться с иностранцами, поскольку, хотя «я не говорю ни на одном языке, я очень общительная. Мне нужно обмениваться идеями». С детства она привыкла к кемпингам: «Отели меня не интересуют, потому что в них не общаются». Кемперы, напротив, на пляже или во время мытья посуды разговаривают друг с другом.

Дети уехали из дома и проходят военную службу; у одного из них диплом по международной торговле. Она свободна и может планировать. «Я знаю, что сделаю то, о чем мечтаю».

Спросите специалистов, нравится ли им их работа, и они в большинстве случаев скажут «да», даже если у них есть претензии. Но спросите, нравится ли им то, во что их превратила работа, когда они стали старше, как она их изменила, и они задумаются.

Кэролайн жалела, что через пять лет после получения диплома в области информационных технологий ее знания никак не помогли ей стать лучше. Просидев долгое время за монитором, она решила, что уже достаточно узнала о компьютерах. Она сменила работу, но это оказалось ошибкой. Третья работа в инженерной фирме обещала больше путешествий и общения. Затем представился случай (в тот момент больше не оказалось других кандидатур) возглавить строительство нескольких ультрасовременных автоматизированных складов. И вот она, без какого-либо инженерно-строительного образования, доросла до должности руководителя проекта, ей приходится принимать важные решения и заключать контракты, проводить встречи с людьми вдвое старше ее.

Она очень хорошо справляется. Когда инженер, представлявший ее клиента, возразил: «Невероятно, что этим проектом руководит какая-то баба», она посчитала его смешным и проигнорировала его комментарий. «Если у вас хорошая техническая база, – говорит она, – вы сможете аргументировать каждый свой шаг». Когда, не посоветовавшись с ней, он изменил повестку дня назначенной ею встречи, она вышла из комнаты. Она считает, что у женщин есть такие качества в общении с людьми, каких нет у мужчин. Понимая, что ей нужно освоить и другие навыки, она подала заявку на курсы менеджмента. Но она прекрасно ладит с большинством клиентов и коллег. Ее уверенность в себе растет. Подобрав хорошую команду поддержки, она обнаружила, что дело продвигается без труда, а обучение ради новых задач воодушевляет.

Однако она работает целыми днями, включая выходные. Бывают моменты, когда она думает, что ей следует перейти куда-нибудь, где полегче, но она помнит, как скучно было заниматься рутинными вычислениями по семь часов, и приходит к выводу, что предпочла бы работать десять часов, лишь бы не это. «Я отдаю работе всю свою жизнь. Я больше ничем не занимаюсь. Мне даже снится работа. И я всегда в стрессе, потому что никогда не успеваю всего, что должна, и не могу сказать это клиенту. Я не знаю, продержусь ли десять лет; года три – возможно. Буду ли я спрашивать себя в сорок или сорок пять, почему посвятила жизнь этой работе? Какой смысл получать все больше и больше власти и денег только для того, чтобы иметь возможность сказать, что я поднялась на столько-то ступенек лестницы? Это безумие. И друзья говорят, что это безумие, неправильно столько работать. Но мы не можем этого изменить. Мы принимаем правила игры и работаем по выходным, потому что нас вынуждают к этому клиенты, у которых всегда плотный график». Это кажется еще абсурднее, когда она думает о безработных, чье тяжелое положение разрывает ей сердце. Она чувствует себя виноватой: «Возможно, нам следует поделиться с ними работой, согласиться на более низкую зарплату, работать меньше часов, жить более разумно. Но как это сделать на практике?»

Кэролайн не единственный беспокойный человек у себя в офисе. Большинство молодых людей уезжают через несколько лет. Но она не разделяет их стремлений. Блестящая карьера не является ее целью: «После окончания школы я не знала, чем хочу заниматься. Я считаю, что поступила правильно, достигнув такого высокого положения. Я не хочу быть управляющим директором, у меня нет нужного образования и опыта. Если бы я окончила крутой университет, тогда у меня было бы желание иметь соответствующую должность. Но я своим постом довольна».

К сожалению, люди, которых она встречает на работе, ей не очень интересны. Инженеры, как правило, «серьезны», говорит она: их работа не побуждает к размышлениям. Она поехала в отпуск с одним инженером-англичанином (что добавляло экзотики), но ему не хватало воображения. «Он был почти всегда грустный, слишком правильный в отношении того, что запрещено». По ее мнению, французы менее дисциплинированы. Но ей нелегко было найти по-настоящему недисциплинированного француза.

Есть темы, о которых она не может говорить со своими коллегами. Какой смысл дискутировать с практичными людьми, которые постоянно твердят, что изменить мир невозможно? Ей нравятся не инженеры, а такие мужчины, чья работа дает им свободу, кто много путешествовал, может поговорить на разные темы, «выходящие за рамки их работы. Но поскольку я не такая, возможно, они считают меня скучной». Ей хочется быть совершенно иной, когда она идет домой после работы, чтобы иметь возможность «удивлять других». Когда ты становишься профессионалом, твой мир сужается. «В школе у меня были друзья со всех классов, а теперь я знаю только тех, кто получил высшее образование, и мы все занимаемся одним и тем же. По сути, выбора нет. Мир искусства и живописи я совершенно не знаю. Мне бы хотелось познакомиться с людьми, которые стали хозяевами своей жизни и разделяют мои идеи. Я бы хотела иметь семью, но не понимаю, в правильном ли направлении иду. Что мне нравится, так это человеческий контакт. Мы созданы не для того, чтобы быть одинокими. Так что моя работа не удовлетворяет меня полностью».

Невозможно вернуться назад, к сидению за монитором или в Сен-Жан-де-Люз (с населением 15 тысяч человек), где время движется плавно, где она ходила на пляж в обеденное время и вечером, но где мало интересных вакансий. Это правда, что в провинциях ситуация улучшается, в крупных городах больше возможностей, но сменить работу там гораздо труднее, чем в столице. Выехать за границу невозможно, ей не хватает знания языков. Америка непривлекательна, потому что контраст богатства и бедности слишком велик. «Итак, нам некуда деваться. Но я не чувствую, будто я в тюрьме».

Здесь можно сделать два вывода. Либо ее жизнь неплоха, и у нее нет отчаянной потребности бежать. Либо она может свободно сбежать, потому что нет стен, которые могли бы ей помешать, но сначала ей нужно решить, куда идти.

Более века назад историк Ипполит Тэн (1828–1893) сказал, что существуют шесть типов туристов. Первые путешествуют ради удовольствия от поездки и поглощены подсчетом пройденного расстояния. Вторые ездят с путеводителем, от которого никогда не отрываются: «Они едят форель в тех местах, где рекомендует гид, и спорят с трактирщиком, если его цена выше той, что указана в путеводителе». Третьи путешествуют только группами или семьями, стараясь избегать странной еды и экономить деньги. У четвертых единственная цель – поесть. Пятые – охотники, ищущие конкретные предметы, редкий антиквариат или растения. И наконец, есть те, кто «смотрит на горы из окна отеля… наслаждается сиестой и читает газету, развалившись в кресле, после чего рассказывает, что побывал в Пиренеях». Несомненно, всегда найдутся туристы, желающие повторять это снова и снова, но есть и другие возможности. Туристы могут довольствоваться просмотром мест и вещей, но еще интереснее открывать для себя новых людей: это труд, он требует усилий, и его награда – это трансформация как посетителя, так и хозяина. Я выбрал шесть примеров – из многих тысяч тех, чью жизнь изменили путешествия, – чтобы изучить эффект поездок и новых встреч.

«Жизнь – это бесконечное путешествие», – сказал Венсан Леблан, родившийся в Марселе в 1554 году, сбежавший в море в четырнадцать лет и вернувшийся только в семьдесят. Посетив все известные континенты, он наконец нашел жену в Бразилии, но она оказалась, по его словам, «одной из самых ужасных женщин в мире». Первая характерная черта путешественников, которые были больше, чем просто туристами, – они не нашли того, чего ожидали или что искали. Способность осознавать, что перед нами нечто новое, приобрести нелегко, поскольку большинство людей видят то, что хотят. Путешествия стали искусством тогда, когда сюрпризы превратились в преимущества.

«В пустыне можно увидеть множество фантазий и чудовищ, – жаловался Леблан, – они стремятся соблазнить путников и бросить их погибать от голода и отчаяния». Современный психиатр сказал бы, что путешествия выявляют скрытые страхи. Бедуины говорили с Лебланом не о страхах или фантазиях, а о джиннах, и утверждали, что, если их перебороть, они исчезают. Однако избавиться от своих страхов – это лишь отчасти цель путешествия. Затем наступает очередь новых неожиданных друзей.

Все религии поощряют путешествия, полагая, что это полезно для души, хотя правительства неизменно считают иначе, препятствуя перемещениям посредством налогов и бюрократической волокиты. Путешествия начинались как паломничество. Ислам, наиболее последовательный в упорядочивании обязанности путешествовать, требовал гораздо большего, чем просто паломничество в Мекку (хадж). Мусульман, живших в странах, где они не могли свободно исповедовать свою религию, призывали переехать туда, где это позволялось (хиджра), а некоторые интерпретировали это как обязанность переехать из бедной страны в более богатую, даже если она не мусульманская, с оправданием, что тогда можно будет дальше распространять ислам. Посещение святых мест, где угнетенные могли хотя бы на мгновение почувствовать, что все равны перед Богом, как женщины, так и мужчины, было третьей обязанностью (зияра). И что немаловажно, каждого призывали путешествовать в поисках знаний, посещая мудрецов по всему миру.

Однако на практике путешествия не совершенствуют душу автоматически, или, по крайней мере, не настолько, как ожидалось. Некоторые жаловались, что поиски знаний иногда приводили верующих к подрывным идеям. Паломничества воспринимались по-разному: как искупление, возрождение, освобождение от материализма, ненависти или зависти, но также как возможность повысить социальный статус, заняться торговлей или контрабандой. Когда медленное, трудное путешествие средневековых времен, которое раньше преобразовывало людей как физически, так и морально (хадж в Мекку мог длиться несколько лет), заменяется четырехнедельным пакетным предложением, спонсируемым правительством, паломнику становится труднее обрести чувство принадлежности к огромному международному сообществу.

Чтобы узнать, как путешествия повлияли на души, умы и привычки людей, необходимо выйти за рамки достижений первооткрывателей, рисования карт новых мест, сообщений о неизвестных фактах. Например, как Ибн Баттута (1304–1368), посетивший территорию 44 современных стран, преодолев расстояние в 117 тысяч километров, улучшил свою жизнь или жизнь других людей? Первоначально «поддавшись непреодолимому внутреннему порыву», в двадцать один год сын судьи отправился в Мекку просто для того, чтобы завершить свое образование и, в свою очередь, получить квалификацию судьи. Но, руководствуясь жаждой новизны или просто бравадой, он решил никогда не ходить по одной и той же дороге дважды. Он стал профессиональным путешественником, когда понял, что не рожден для учебы, что его талант состоит в наблюдении за повседневной жизнью, в сплетнях, в том, чтобы быть ходячей газетой, сообщать об удивительных достопримечательностях и обычаях, заставлять разевать рты от изумления. Это был мужественный поступок – не пытаться получить образование традиционным способом, по книгам, а полагаться на способность производить впечатление на незнакомцев простой силой личности. Однако прошло шесть лет, прежде чем он встретил родственную душу – Мухаммада Туглука (1325–1351), султана Индии.

Этот эксцентричный визионер намеренно вербовал иностранцев для управления своей империей, его больше интересовали далекие культуры, чем реалии внутренней жизни страны, он изучал персидский и арабский языки, греческую философию, писал стихи, занимался каллиграфией, приглашал индуистских мудрецов для дискуссий – его разум путешествовал беспрестанно. Ибн Баттута был назначен чиновником его администрации в Дели и жил на широкую ногу, построил собственную частную мечеть, но потом обнаружил, что политика ему не подходит: могущественному человеку нужно было притворяться, что он еще более могущественный, чем на самом деле, а Ибн Баттута в конце концов погубил себя показной расточительностью. Вариантов не оставалось: он снова отправился в путь, его ограбили, украв все его имущество, несколько раз он чудом избежал смерти от рук бандитов, но совершенно незнакомые люди по-прежнему относились к нему с чрезвычайной щедростью. Он вернулся домой в Марокко после тридцатилетнего отсутствия. Им никто особо не интересовался, хотя его и попросили надиктовать мемуары. Остаток дней он прожил безвестным судьей «то в одном городе, то в другом», чем и так мог бы заниматься, если бы вернулся домой еще в двадцать два года.

Было кое-что, что Ибн Баттута не желал бы обнаруживать. Он был женат много раз в разных местах, на некоторых женщинах всего несколько недель, пока не ехал дальше, оставляя за собой след из забытых потомков. Но объемы новизны, которые он мог переварить, были не безграничны. В Мали мусульманин-африканец принимал его в присутствии подруг. «Общаться с женщинами нам приятно, – сказал хозяин, – это отвечает правилам хорошего тона и не вызывает подозрений. Они не такие, как женщины из вашей страны». Ибн Баттута сразу же покинул этот дом, и, хотя его приглашали обратно еще несколько раз, так и не принял приглашение.

За исключением краткой поездки в Китай, он никогда не выезжал за пределы мусульманского мира. Даже в Ханчжоу он жил в египетской семье; и везде, будучи суфием, он предпочитал гостеприимство суфийских братств. Как минимум после четырех паломничеств в Мекку его духовность так и не возросла. Встретив суфийского отшельника, питавшегося исключительно рыбой в болотах Абадана, Ибн Баттута был так глубоко тронут, что «на мгновение меня посетила мысль провести остаток жизни на службе этому шейху». Однако смирение никогда надолго его не привлекало. Африканский король, который приветствовал его всего тремя буханками хлеба, куском жареной говядины и кувшином йогурта, вызвал у него презрение как «скупой и слабоумный»: «Я побывал, – насмешливо ответил он, – в разных странах мира и встречал их правителей. Я нахожусь в вашей стране уже четыре месяца, а вы еще ничего мне не подарили. Что мне сказать о вас в присутствии других султанов?»

Путешествия избавили Ибн Баттуту от распространенной зависимости от надежного рабочего места на всю жизнь. Поскольку путешественники еще были редки и поэтому ценились как развлечение и награждались подарками и бесплатным проживанием, он финансировал свое путешествие, просто продолжая ездить. Он обнаружил, что, будучи странником, он мог вести более интересную жизнь, чем если бы жил дома. Только этого он и хотел.

Однако другие, менее известные странники путешествовали для того, чтобы достичь более глубокого освобождения. Шекспир был прав, называя путешественников бунтовщиками, проклинающими свое рождение и готовыми упрекать бога за то, что создал их такими. А его китайский современник Ту Лун описал, как далеко может завести такой отказ от обычного образа жизни. «Путешествия Мин-Ляо-Цзы» – это история человека, уставшего от лицемерия и неспособности свободно общаться, «когда нам так много хотелось сказать друг другу», чувствовавшего себя «как обезьяна в клетке» до такой степени, что «когда вошь кусает тело и кожа зудит, мы не можем почесаться», устав от «желания обладания и страха потери». Итак, надеясь «освободить свое сердце и волю», Мин-Ляо-Цзы «отправляется в путешествие по Стране Беспечности». Он взял с собой лишь сто монет, и всякий раз, когда подарок превышал эту сумму, он раздавал лишнее бедным. Для него путешествие было бегством от обыденности, от «богатства, власти и славы этого мира, в котором люди легко тонут», от беспокойства о завтрашнем дне. Если случится беда, он либо умрет, либо нет, а если нет, тогда продолжит путешествие. Его цель состояла в том, чтобы научить свой разум невосприимчивости к жизненным трагедиям, научиться общаться с природой, быть способным видеть все, чего он хочет, в каждом растении и насекомом и довольствоваться тем, чтобы целый день считать пестики на цветах. Именно они, а не люди, были ему родственными душами. В их обществе ему не было одиноко. Как только он обрел истинное душевное спокойствие, он был готов ехать домой, построить себе хижину и никогда больше никуда не уезжать.

Путешествие в группах помогало больше узнать о своих спутниках, чем о посещаемых странах. Первая европейская экспедиция в Аравию, состоявшаяся в 1761–1767 годах по приказу короля Дании, отметилась не только географическими открытиями, но и в неменьшей степени важнейшим открытием того, что делает с путешественниками свобода духа. Членам этой экспедиции было так трудно терпеть друг друга не потому, что они были датчанами, шведами и немцами. Ее руководитель, ботаник Петер Форсскаль, «презирал все опасности, препятствия и лишения, [но] его недостатками были склонность к спорам, упрямство и вспыльчивость». Он написал диссертацию о гражданской свободе, где требовал неограниченной свободы выражения мнений и утверждал, что «единственная опасность для свободы человека исходит от тех, кто в силу своей должности, звания или богатства стал всемогущим в своей стране». Преподаватели Уппсальского университета запретили ему публиковать работу; несмотря на это, он распространял ее среди студентов и протестовал до тех пор, пока Швеция не отменила цензуру в 1766 году. Он стал первопроходцем в том, что позже получило название молодежной культуры, и отказывался признать, что молодежь может быть слишком высокомерной. Перед тем как согласиться участвовать в экспедиции, он поставил условие: все ее члены должны быть равны, ему будет присвоено звание профессора (хотя ему было всего двадцать семь) и по возвращении ему назначат солидную пенсию, которую он сможет получить в любой стране, в какой пожелает, потому что «я не буду подвергать себя очень ограниченной свободе мысли и выражения, типичной для Швеции и, вероятно, также Дании». Все, о чем он просил, было выполнено, и перед отъездом он заказал свой портрет.

Наука получила множество ящиков с неизвестными растениями, картами и разнообразной информацией, однако эти исследователи так и не научились терпеть друг друга. Антрополог фон Хавен, культурный человек, любивший беседовать с каждым французским дипломатом, попавшимся ему на пути, на такие темы, как идеи и личная жизнь Вольтера, запасся «достаточным количеством мышьяка, чтобы уничтожить два полка» для защиты от своих коллег. «Мы находимся в величайшей опасности» – такое сообщение они отправили домой, не потому, что Аравия была враждебна, а потому, что они угрожали убить друг друга. Королевский организатор ответил из Копенгагена: «Мне кажется, нет ничего проще, чем жить во взаимопонимании, мире и гармонии со всеми людьми. Все, что для этого нужно, – отбросить все предрассудки и прислушаться к голосу разума». Но как мог фон Хавен мыслить здраво, если, помимо прочего, он навязчиво боялся песка в еде, грязной питьевой воды и арабов, которые, как он жаловался, не давали ему спокойно есть, мешали его исследованиям и не позволяли ему идти по стопам Моисея? Врач экспедиции завел друзей, прописывая афродизиаки уставшим старым шейхам, но ему не хватило знаний, чтобы предотвратить болезни и смерть всех ученых, кроме одного.

Выживший, Карстен Нибур, был единственным скромным человеком в команде: он отказался от звания профессора и никогда не позволял себе истерик. Его не волновали ни философия, ни поэзия, а удовольствие ему доставляло записывать и измерять все, что он видел, составлять карту каждого города, где он побывал, и собрать пять томов голых фактов. Он не жаждал почестей от мира, прося в награду лишь назначение клерком деревенского совета в самых глухих болотах Дании. Даже в этом молчании «он сильно страдал от тоски по достоинству и спокойствию жителей Востока». Французская академия избрала его членом-корреспондентом, но он отказался ехать в Париж, не желая пользоваться своей славой. Его вывод был таков: «Если бы мы больше остерегались простуды, а также с самого начала старались в целом жить в соответствии с восточными обычаями, и если бы у отдельных членов экспедиции было чуть больше уверенности друг в друге и они не наполняли путешествие разочарованиями из-за подозрений и ссор, тогда, возможно, мы все могли бы счастливо вернуться в Европу». Этот вывод касался гораздо большего, чем его собственное приключение.

Жизнь по местным обычаям: в этом ли разгадка? Большинство этих путешественников не говорили по-арабски. Но стало ли знание иностранных языков дорогой в путешествие иного качества? Ответ может дать сэр Ричард Бертон (1821–1890), один из самых одаренных лингвистов всех времен, владевший 25 языками, или 40, если считать диалекты, настолько хорошо, что мог сойти за носителя языка. Двух-трех месяцев ему хватало, чтобы начать свободно говорить. Специалисты сочли его слабым только в двух языках – русском, по необъяснимым причинам, и немецком, звуки которого, по его словам, его раздражали. «Ничто, – считал он, – не помогает достучаться до человека лучше, чем когда с ним говорят на его собственном наречии». Будучи студентом Оксфорда, он стал настоящей катастрофой, потому что ему нравилось изучать язык в его разговорном виде: он говорил преподавателям, что их произношение латыни абсурдно (так и было, поскольку она была искусственно выдумана после Реформации). Таким образом, он был избавлен от участи стать профессором и мог свободно применить свой талант для поиска чего-то менее определенного, чем знания.

Иногда бывает полезно обнаружить в начале своей карьеры, не дожидаясь разочарования, что ты «беспризорник и заблудший», как говорил о себе Бертон. Причина заключалась не в том, что он (предположительно) происходил от отправленного в Ирландию незаконорожденного сына Людовика XIV, и не в том, что у него были богатые родители, не знавшие, что им делать ни с собой, ни с ним. Они воспитали его не в Англии, а в Туре, где давали волю своей ипохондрии: «Мы никогда до конца не понимали английское общество, – писал он с некоторым удовлетворением, – а общество не понимало нас». Итак, он родился путешественником. «Путешествие – это победа», – пытался убедить он себя. Однако он не был самодостаточен: ему нужна была публика, которая бы ему аплодировала. «Принадлежать к какому-нибудь приходу – огромное преимущество. Это большое дело, когда ты выигрываешь битву или ездил исследовать Центральную Африку, и тебя приветствуют дома, в каком-нибудь маленьком уголке великого мира, где гордятся твоими подвигами, потому что благодаря тебе им тоже достаются почести». За это следовало бы заплатить уважением к этому маленькому уголку, к его авторитету, но Бертон был слишком скептически настроен, чтобы проявлять уважение к кому бы то ни было, и менее всего – к своим родителям. В детстве он научился виртуозно лгать. Позже он сказал, что поклялся всегда говорить правду, но это только доставило ему неприятности. Символично, что «величайшим утешением в моей жизни» стало фехтование.

Индийская армия дала ему возможность выучить полдюжины языков, и он сразу начал маскироваться под персидского торговца тканями и драгоценностями, что позволило войти в закрытый мир женщин и даже в гарем. Он утверждал, что узнать людей можно, только узнав женщин. Так началось его пожизненное увлечение сексологией, в ходе которого он перевел «Камасутру», «Благоуханный сад» и «Арабские ночи». Однако блестящие познания мало чему научили его в отношении женщин. Большим разочарованием в его индийской карьере стало открытие того, что он некомпетентный любовник. «Тысячи европейцев годами жили вместе и имели семьи с местными женщинами, но никогда не любили их, по крайней мере, я не знаю такого случая». Сексология была ключом к «пониманию женщин» в Викторианскую эпоху не больше, чем в свингующие шестидесятые. Слушать то, что они говорили и думали и о чем говорить не осмеливались, не входило в его планы. Его взгляд на противоположный пол проявился в браке с женщиной, которая презирала женщин и, поскольку не могла быть мужчиной, как ей хотелось, воображала себя частью мужа и посвятила свою жизнь его удовольствиям. Она составила для себя кодекс поведения, где давала обещание скрывать от света его недостатки, никогда не упрекать его, никогда не отвечать, когда он придирается к ней, скрывать свое нездоровье, чтобы не раздражать его, никогда ни о чем не просить его, но «дать ему найти в своей жене то, что ему и многим другим мужчинам нравится и что они находят только в любовнице».

Самым известным подвигом Бертона было путешествие в Мекку в качестве паломника, переодетым в афганского доктора и дервиша. Он натер лицо соком грецкого ореха, сделав кожу темнее, отрастил длинную бороду, побрил голову и был неузнаваем. Он сам сделал обрезание, «заботясь о том, чтобы оно было по-мусульмански, а не по-еврейски». Не было ни одного ритуала или молитвы, с которыми он не был бы знаком, а речь свою он щедро пересыпал цитатами из Корана. Ради этого он даже превратился во врача и лечил пациентов. Стояла жара, которую он сравнил с дыханием вулкана, несколько его товарищей умерли от изнеможения во время марша, они подвергались страшным нападениям бандитов. Одному из его товарищей вспороли живот, а стервятники и шакалы прикончили его. Несмотря на все это, он ни разу не выдал себя. Скорее всего, он максимально близко ощутил, каково быть мусульманским паломником, насколько это дано христианину. Но оставалось еще одно препятствие.

Добравшись наконец до самой главной святыни Мекки, он был глубоко тронут, но смиренно признал, что, пока его товарищи-паломники испытывали «высокое чувство религиозного восторга, я ощущал экстаз удовлетворенной гордости». Это открытие имело большее значение, чем озарившая человека умная мысль. Его вдумчивое уважение к исламу в итоге оказалось поверхностным. Араб, узнавший о том, кто он на самом деле, сказал: «Он смеялся нам в бороды».

В этом смысл жизни Бертона. Несмотря на то, что им восхищались как величайшим переводчиком Востока для Запада – и он, безусловно, точно передал много информации, – он не нашел удовлетворительного способа гармонично сочетать причастность к разным цивилизациям, что и есть конечная цель путешественника. Он сказал, что индийцы втайне считают себя выше своих британских правителей, которые их презирали. Единственным выходом было бороться с этим, править железной рукой. Либерализм можно принять за слабость, поскольку «на Востоке дисциплина достигается уважением, основанным на страхе».

Некоторые женщины-путешественницы ближе всего подошли к разрушению границ – возможно, потому, что видели в путешествиях альтернативу браку. Для них это был вдвойне акт неповиновения, сопротивления условностям и одновременно опасности. Ида Пфайффер (1797–1858) из Вены, например, казалась соседям степенной, практичной домохозяйкой, «лишенной внешнего обаяния». Ее насильно выдали замуж за вдовца на двадцать четыре года старше, а потом он потерял свое состояние. С трудом вырастив детей, она начала жить заново, став путешественницей. «Я научилась, – писала она, – бояться своих родителей больше, чем любить их». Теперь она искала другие отношения. В одиночку, с минимальными сбережениями она дважды обогнула земной шар, посетив страны, где до нее не бывал ни один европеец, – миниатюрная, не представляющая угрозы пожилая женщина, не обладавшая ничем, кроме «таланта пробуждать сочувствие в тех, к кому она приходила, и пользоваться этим».

После истории стран и семей следует рассказать еще одну историю – о тех, кто не вписывался ни в первое, ни во второе или чувствовал себя неполноценным в них и кто обрел новые связи вдали от родины. Путешественники были нацией особого типа, не имеющей границ, и становятся крупнейшей нацией в мире, поскольку путешествия перестают быть просто развлечением и превращаются в неотъемлемую часть жизни человека. Сегодня более 400 миллионов человек ежегодно перемещаются с одного континента на другой. Самые замечательные персонажи в истории путешествий – это те, кто принес наибольшую пользу принимающей стороне. Поездка считается успешной, если путешественник по возвращении говорит о достоинствах страны, которую посетил, точно так же, как актер наиболее успешен тогда, когда входит в образ персонажа и открывает в исполняемой роли что-то свое.

Путешествие не обязательно предполагает поездку в отдаленные уголки. Далее я остановлюсь на самом сокровенном из всех путешествий – на том, которое мужчины и женщины проделали в сознании друг друга.

Глава 18. Почему дружба между мужчиной и женщиной оказалась такой хрупкой

Абса говорит, что у нее нет друзей. Она никогда не ходила в школу, поэтому большим событием в ее жизни стали экзамены ее семнадцатилетней дочери (лучшей ученицы в классе). Они решили отпраздновать событие вечеринкой, пригласив дюжину ее одноклассников. Абса приготовила гору пирожных и много лимонада. Из гостей пришли только двое.

Абса Ндай, тридцати четырех лет, мать четверых детей, живет в одном и том же квартале в Бордо уже десять лет. За все это время она ни разу не разговаривала со своими соседями. Она сенегалка. На одной лестничной площадке с ней проживают четыре французские семьи и одна португальская. Она никогда не слышала, чтобы они разговаривали друг с другом. Они никогда не желали ей доброго утра. «Это я первой желаю доброго утра, а они не отвечают. Однажды один из них застрял в лифте, и я позвонила пожарным, но он сказал только “Спасибо”. Однажды я почувствовала запах газа, и дочь позвонила в спасательную службу, но за это мы получили только хмурые взгляды. У моего ближайшего соседа, чья входная дверь всего в метре от моей, двое детей, которые никогда с моими не разговаривали».

Но и дома у нее особо не разговаривают. Ее муж – рабочий на кондитерской фабрике, получает минимальную зарплату и боится сокращения штата, потому что вокруг него постоянно увольняют людей. Он приходит домой уставший и садится перед телевизором, и «каждый из нас тихо сидит в своем уголке». Ему грустно, он не говорит даже со своими детьми. «Я не очень много разговариваю с мужем. Он молчаливый. Это меня очень утомляет. Но у меня нет проблем с общением с детьми. Сын очень ласков со мной, спрашивает: “Мама, почему ты молчишь?”» Она улыбается. Дети – ее радость. Но найти деньги, чтобы одеть их и дать им все необходимое для школы, – все равно что держать раскрытым зонтик в сильный ветер.

Ее муж приехал во Францию в 1976 году, а она оставалась в Сенегале с детьми до 1983 года и потом присоединилась к нему. Первые два года она училась читать и писать по-французски и с тех пор тщетно ищет работу. «Я предлагала себя на любую работу. Я была готова работать уборщицей. Я просматриваю вакансии каждую неделю, хотя, чтобы добраться до центра занятости, я еду час на автобусе. Я заполняю бланки, а они говорят, что позвонят, но никогда не звонят. Я делаю все, чтобы найти место. Я не знаю, почему не могу получить его. Я размещала платное объявление в газету. Я одна, никого не знаю».

В Сенегале дела обстояли не особо лучше. Работы там тоже не было, хотя Абса немного зарабатывала шитьем. Во Франции она пошла на бесплатные курсы, что предполагает производственную практику на фабрике. Ее начальник говорит, что очень ею доволен, но у него нет вакансий и он не может ее держать. Она хотела бы открыть маленькую швейную мастерскую, но они вшестером живут в трех маленьких комнатах, дома нет места. И даже если бы она могла позволить себе магазин, налоги немедленно разорили бы ее. «Мне нравится работать. Я ненавижу ничего не делать».

У ее старшей дочери в школе была подруга, дочь учителя математики. Подруга очень порадовала Абсу, выразив интерес к сенегальской кухне, и для нее был приготовлен чудесный ужин. Но дружба сошла на нет, когда учителя перевели в другой район страны, и теперь девочки лишь изредка перезваниваются. Дочь Абсы говорит, что подумывает вернуться в Сенегал.

Абсе не хватает африканского семейного уклада. «В Сенегале мы все живем вместе. Мы забываем все. Мы не думаем. Мы едим вместе. Здесь приходится думать в полном одиночестве. Когда мои дети ходят в школу, а муж на работе, я много думаю и плачу. Когда умер мой отец, я плакала неделю, я была совсем одна. В Сенегале помогает семья, а здесь со мной никто не разговаривает. Когда муж на ночной смене, а я одна с детьми, я думаю: “Почему мне никто не поможет, если что-нибудь случится?”»

Организатор курсов, на которых Абсу должны подготовить к работе (однако он признает, что только пятая часть слушателей найдет работу), кабил[32] по национальности и заслуженный экономист. Он говорит, что, когда он жил в Париже и здоровался с соседями, ему тоже никто не отвечал.

Может быть, легче заводят друзей те, кто богаче и образованнее? Мартин Беден, всемирно известная архитектор и дизайнер, принадлежит к одной из буржуазных семей Бордо, но в детстве первый вопрос, который ей всегда задавали матери одноклассников, был: «Чем занимается твой отец?». Респектабельность по-прежнему поддерживается бесконечно тонкими градациями отстраненности. Так что Мартин Беден попыталась завести друзей посредством случайных встреч. Нельзя выбрать, какого потенциального друга ты встретишь случайно, но можно решить, кого сохранить в роли друга, приложив какие-то усилия. Так что она подчеркивает не семейные связи, а унаследованные ею независимость и эксцентричность. Ее мать-корсиканка, родившаяся в Венесуэле, была бедной студенткой актерской школы, когда встретила ее отца. У всех корсиканцев, утверждает Мартин, есть немного крови от заезжих моряков, поэтому она сама голубоглазая блондинка. Ей нравится думать, что в ней может быть немного еврейской крови. Ее бабушка по отцовской линии была первой женщиной, поступившей учиться в Коммерческую школу Бордо и впоследствии заработавшей состояние как промышленник. Мартин Беден вдохновила эта женщина с жестким характером, убеждавшая ее стать политиком или каким-то руководителем.

«Но у меня нет авторитетов». Мартин Беден хотела не подчинения, а любви, и не только дома. Она выучила четыре иностранных языка. В Лондоне, совершенствуя свой английский в тринадцатилетнем возрасте, она познакомилась с племянником кинорежиссера Висконти, который учился в той же языковой школе, но жил в отеле Brown’s. Эта дружба открыла для нее Италию. Там она продолжала изучать архитектуру, посещала лекции Наталини и была очарована его харизмой и ораторским искусством. «Меня восхищают люди, которые чего-то добились». Настолько, что у нее хватило смелости заговорить с ними. Она спросила Наталини, чем она может ему помочь. Работая официанткой, чтобы прокормить себя, она тайно ночевала у него в кабинете. Узнав об этом, он взял ее к себе в дом. Затем Соттсасс, дизайнер офисной мебели Olivetti, увидев на выставке ее проект дома, сделал ей комплимент, сказав: «Мы должны построить этот дом вместе». «Распишитесь, и это станет возможно», – ответила она. Юным ученикам трудно сопротивляться. Наталини возразил: «Но я ничем не лучше твоего отца». Соттсасс тоже возражал: «То, что я делаю, скучно».

В двадцать три года она стала одним из основателей компании Соттсасса Memphis Design Group. «Чтобы присоединиться ко мне, вам понадобится смелость», – сказал он. Но именно она и ее коллеги придали ему смелости. Почти все они были молодыми иностранцами и сумели сделать в Милане то, о чем не могли и мечтать дома. У Соттсасса не было детей, он был для них как отец, только, скорее, это они сами выбрали его в отцы, и «он ревновал, беспокоился, что мы его бросим». Мартин Беден погрузилась в «безумие черчения». Радикальное видение красоты, настойчивость в том, что красоту можно найти в повседневных предметах, которые никто никогда не считал достойными внимания, смешение дорогих и дешевых материалов, использование ярких цветов, намеренное разрушение общепринятых правил хорошего вкуса принесли группе международный интерес. Но через семь лет они решили, что идеи у них закончились, и компания распалась.

Является ли такое объединение художников и ремесленников, работающих вместе, наиболее плодотворной формой дружбы? В Милане до сих пор есть ощущение, что дизайнеры города, работая независимо, но щедро помогая друг другу, открыли, что на самом деле означает братство. Однако Мартин Беден слишком ранняя известность принесла проблемы. Она продолжает проектировать все: от мебели и домов, автобусов и общественных туалетов до ювелирных изделий и ламп, ковров, кранов, печенья, сумочек и солнцезащитных очков. Она была консультантом и получала заказы от самых престижных и роскошных фирм мира. И все же она жаждет более тесной близости с теми, кто использует ее продукцию. Она основала производство домашней мебели La Manufacture Familiale и продает ее без посредников: покупатели приходят посмотреть товар прямо к ней домой.

Становится ли тогда дизайнер другом клиента? Мартин Беден проектирует то, что ей нравится, а не то, что хочет заказчик, потому что заказчик не знает и никогда не сможет объяснить, так же как она не может объяснить, что она собирается сделать, пока не сделает это. Дизайнер, по ее мнению, своего рода мирный нарушитель правил, создающий то, чего никто не ожидает, чего никто не мог предвидеть, – в этом весь смысл оригинальности. Но когда она создает собственный дизайн, всегда есть страх быть непонятым, что заказчик не увидит, каким образом она придала предмету индивидуальность, наделила его своим отдельным достоинством. Возможно, думает она, единственный способ постепенно добиться этого понимания – это проникнуть в сознание людей так, чтобы они не заметили этого, подобно паразиту. Только другие специалисты, пытавшиеся сделать то же самое, могут понять, чего достиг тот или иной специалист. Вот почему модернистское искусство не продается массово: она предпочитает шокировать или удивлять, оставаться «глубоким индивидуалистом».

Оба ее мужа, напротив, были успешными промышленными дизайнерами, чьи работы заполонили супермаркеты. Ее дружба с ними была двух видов. Первый был старше ее, итальянец, интроверт: «Я не уверена, что понимала его; у него не было потребности общаться с другими, он научил меня работать в одиночку». После двенадцати лет счастливого брака однажды каждый из них влюбился в кого-то другого, они мирно развелись и остались друзьями, поскольку двенадцать лет жизни нельзя выбросить на помойку. Точно так же дочь и бывшая жена ее второго мужа после некоторых колебаний стали ей друзьями и приезжают погостить. Это Петр Сераковский, отказавшийся от успешной карьеры в США, чтобы жить с ней в тихой сельской местности Жиронды, хотя он любитель городов. У них разные стили, разные идеи, он дальтоник, а для нее цвета – сердце ее творчества, и он совершенно не симпатизирует стилю Memphis. Эмоционально они вместе, но интеллектуально каждый сам по себе. Их детище, прекрасный дом XVIII века, который они сами модернизировали внутри, их деловое партнерство в La Manufacture Familiale – вот области, где они пересекаются. Однако когда обоим предложили читать лекции в художественном училище и она предложила, чтобы они составили совместный курс, он предпочел выступать отдельно. Он никогда не лжет, и это большая проблема для дизайнера, нуждающегося в заказах от промышленников, которые хотят, чтобы вы делали вид, что разделяете их идеи, чтобы вы повторили предыдущий успех, а не отправлялись в неизведанное. Он любит размышлять о сущности предметов, и его идеал – стать Моцартом в дереве, уметь всегда изобретать что-то новое и удивлять.

Мартин Беден иногда думает о La Manufacture Familiale как о возрождении корсиканского клана или старой ремесленной семейной мастерской. А порой говорит другое: «Мне не очень нравится работать с мужчинами. Я хочу иметь возможность объявить, что мне сегодня не хочется работать, поехали в деревню. Так можно делать только с женщинами; и я работала прежде всего с женщинами, с которыми была очень близка. Мы превращали работу в женское самовыражение, упраздняя границы между работой и жизнью. У всех мужчин, с которыми я работала, были женские качества, им нравилось быть в обществе женщин и говорить на женские темы, поскольку творчество – это реализация женских качеств мужчины. Когда я проектирую свою мебель, я мысленно вижу ее как часть домашней обстановки. Соттсасс тоже объяснял свою мебель сценой или случаем из жизни; у него были женские качества, он был эмоционален, плакал, злился. У мужчин и женщин разные ритмы мышления: мой ум никогда не бывает полностью свободен, я постоянно чем-то озабочена».

Судя по всему, даже образованные мужчины и женщины порой узнавали друг друга лишь отчасти.

Почему дружба между мужчиной и женщиной случается так редко и бывает такой трудной? Обычный ответ – секс. Но это значит забыть, что дружба между мужчинами тоже не была легкой. Самая первая дружба, о которой имеются исторические записи, случилась между вавилонянами Гильгамешем и Энкиду около 2000 года до н. э. и сразу же столкнулась с проблемами, поскольку у них были слишком разные характеры. Энкиду был «диким». Им пришлось провести переговоры, прежде чем они договорились отправиться вместе «избавить мир от зла». Дружбе мешает не секс, а страх перед теми, кто не такой, как мы.

В 1936 году американцы приняли на ура книгу Дейла Карнеги «Как заводить друзей и оказывать влияние на людей», увидев в ней ответы на свои вопросы. За следующие два десятилетия было продано пять миллионов экземпляров. Она стала почти как Библия, поскольку, хотя и не открывала двери рая, учила, как стучать в двери незнакомцев и не допускать, чтобы их захлопывали перед носом. Карнеги (1888–1955) был коммивояжером. Он переживал из-за своего низкого роста и справился с этим, давая по вечерам уроки публичных выступлений. Он заметил, что в стране иммигрантов людей сдерживает страх выставить себя дураками, когда они откроют рот. Его рецепт был прост: улыбайтесь, никогда не спорьте, никогда не говорите никому, что они не правы, не придирайтесь, будьте приятны. Не отличайтесь от других, и другие станут вашими друзьями. Иными словами, не будьте собой: величайшим препятствием на пути к дружбе был тот печальный факт, что люди разные и недостаточно стараются это скрыть. Затем Карнеги написал книгу, где советовал то же самое и женщинам, – «Как помочь мужу добиться успеха в социальной и деловой жизни»: они тоже должны научиться играть свою роль. В соответствии с принципом, что самое простое лекарство от страха – это переключиться на другой страх, он заменил страх выглядеть дураком страхом быть разоблаченным.

В рецепте Карнеги не было ничего специфически американского. Шекспир писал, что дружба «по большей части притворна». Как и европейцы, американцы были наполовину христианами, наполовину – язычниками, а в своем помешательстве на успехе и молчаливой терпимости к неискренности – однозначно язычниками. Те, кто обвинял Карнеги в проповеди лицемерия, не производили на него никакого впечатления: если американцы хотели успеха, он показывал им, как его можно достичь, а их субъективные мнения его не касались. Действительно, в истории дружба по большей части не имела ничего общего с привязанностью. Раньше друг был прежде всего защитником или полезным человеком, кому можно было продать свою верность в обмен на благосклонность, пока эта благосклонность не исчезла. Древние римляне, называвшие почти всех, с кем общались, друзьями, не стыдились делить людей на три категории: тех, кого они приглашали к себе домой, тех, кому разрешалось войти в составе группы в открытый двор перед домом для утреннего приветствия, и скромных клиентов, ожидавших снаружи под присмотром слуг.

Миру не хватает не идеалов, а методов, которые не позволят им превратиться в обман и ложь. Сегодня в Италии, говорит специалист по дружбе из этой страны Франческо Альберони, слово «дружба» по-прежнему несет в себе оттенок обмана, покупки привилегий закулисным путем. Действительно, там, где продвижение зависело от знакомств и связей, любить было роскошью. Специалист по лизанию сапог может сказать: «Он мой друг, и я его презираю». Лишь совсем недавно услуг правительственных чиновников, банкиров, юристов, владельцев отелей или страховщиков перестали требовать как одолжения и оплачивать собственной независимостью. Пока люди жаждут лести, они будут продолжать смаковать кисло-сладкий рецепт Карнеги. Пока их выбор друзей ограничен власть имущими, у них нет выбора.

Связь между дружбой и страхом отчетливо проявляется среди майя или, по крайней мере, среди их потомков в Гватемале, над которыми, словно вечный туман, висела атмосфера всеобщего недоверия, увековеченная четырьмя веками завоеваний. Молодые люди пытались бороться с этим, становясь друг другу товарищами. Они ходили неразлучными парами, публично обнимали друг друга, танцевали вместе и даже говорили, что охотно поженились бы, если бы один из них был женщиной. Это не были сексуальные отношения, ибо они помогали друг другу в любовных заигрываниях с девушками; но в браке не получали то, что нужно в плане близости. Мужчине давали почувствовать, что ему нужна товарищеская поддержка, которая гарантировала, что он не останется эмоционально одиноким. Выбор товарища был подобен ухаживанию, и союз скреплялся официальным контрактом. «У всех были товарищи, – объяснил один старик, – и они делали одно и то же. Но трудно сохранить товарищеский союз на всю жизнь». Ибо, несмотря на нежную преданность друг другу, они не могли избежать недоверия, которым было пронизано все их общество. Да, каждый из них гордился тем, что у него есть друг, но вместе с тем очень ревновал своего партнера, если тот проявлял хоть малейший интерес к кому-либо еще: каждое действие, не направленное исключительно на удовольствие партнера, казалось, представляло угрозу. Хотя им нравилось доверять друг другу, они не могли выбросить из головы мысль, что их друг – потенциальный враг, и редко им хватало смелости довериться ему полностью. Идиллия обычно заканчивалась взаимными обвинениями, и друзья превращались во врагов. Ища невозможное совершенство, требуя от друга искреннего восхищения, они предпочитали прекратить дружбу, чем разделить ее с кем-то еще. Мораль старика заключалась в следующем: «Никто не может и не должен полностью доверять людям». Так что туман взаимных подозрений не мог рассеяться.

Не было этого и у греков. Они страстно интересовались дружбой, но еще больше стремились завоевать восхищение, а кроме того, жаждали справедливости, поэтому их преследовало беспокойство, что не все смогут получить равную долю каждого из этих трех удовольствий. Аристотель говорил, что дружить он может только с таким хорошим человеком, как он сам. Это очень сильно ограничивало выбор. Он считал, что лучше иметь всего несколько друзей: сначала он выдвинул идею, что демократия может стать большой дружбой между всеми гражданами, но затем отказался от нее. Что произойдет, спрашивал он, если два друга не совсем одинаковы? Как им решить, получает ли более добродетельный человек больше или меньше причитающегося ему вознаграждения в виде восхищения и уважения? Аристотель, несомненно, был одним из самых умных людей, когда-либо живших на свете, и писал очень проницательные главы о дружбе и мог впечатляюще рассуждать (после долгой паузы на размышление) на любую тему. Однако в старости, предаваясь своему любимому занятию – принимать ванны из теплого масла, – он сказал: «Чем более одиноким я становлюсь, тем больше люблю мифы». Дружба так и осталась мифом.

Перс Абу Хайян ат-Таухиди (932–1023), чьи «Послания о дружбе» – автобиографическая история исключительной честности, не понимал, как примирить дружбу с другими своими стремлениями. «Я человек, больше всего стремящийся к спокойствию», – писал он. Дружба не давала ему этого, потому что он считал (вслед за Аристотелем, чьи суждения заостряли внимание на этом предмете на протяжении двух тысяч лет), что друзья должны быть «одной душой в двух телах», как можно более похожими. Его идеальная пара друзей – философ Сулейман и судья Ибн Сайяр – имели одинаковые желания, страсти и страхи, и даже мечты у них совпадали. Они рассказывали друг другу все, «как если бы он был мной», делились всем, никогда не злились друг на друга. Но такая модель оказалась бесполезной в общественной жизни ат-Таухиди. По профессии он был переписчиком и каллиграфом и стремился совершенствоваться. Он сетовал: чтобы совладать с амбициями, нужно быть глубоко религиозным и не думать о мирских удовольствиях, «а это трудно». Он не мог подружиться с великим визирем, у которого искал работы и почестей: слишком разные они были по характеру. Пережив своего сына и литераторов, с которыми общался и переписывался, он чувствовал себя глубоко одиноким: «Мои силы иссякают, ум затуманен, красноречие пропало, я становлюсь одержим и разочаровываюсь во всех людях». Он сжег свою библиотеку, которой дорожил превыше всего, «хотя это было похоже на убийство… [но] я не хотел оставлять книги людям, которые высмеивали бы их и указывали бы на мое невежество и недостатки». Дружба была его «утешением», но за всю жизнь так и не дала ему уверенности. Изъяном в нем был этот идеал полной гармонии, невозможно редкая вещь, которая, если и достичь ее, отрезала бы такую пару от остального человечества.

Если друзья должны быть одинаковыми, тогда мужчинам и женщинам стоит отказаться от идеи стать друзьями. И все же сообщается, что в некоторых частях Африки, например среди бангва в Камеруне и нзема в Гане, между мужчиной и женщиной возможна близкая дружба, которая длится всю жизнь. Когда они вместе, «женщина расслабляется и не прибегает к обычной манере почти театрального почтения ко всем остальным мужчинам, им разрешается шутить, откровенно разговаривать и даже есть вместе – что обычно запрещено между мужчинами и женщинами, особенно мужем и женой». Дружба продолжается и после того, как они женятся и выходят замуж за других. Они вмешиваются, чтобы защитить друг друга в ссорах с супругами. В XIV веке, когда Ибн Баттута (о котором говорилось в предыдущей главе) посетил Мали, он был удивлен, обнаружив, что мужчины и женщины наслаждаются обществом друг друга вне брака.

Мужчины не всегда были одержимы сексом, когда приближались к женщине. В XII веке многие рыцари не ожидали, что их преданность женщине, которой они восхищались, увенчается сексом. В Англии XVII века брак заключали, когда молодым было под тридцать, и тем не менее количество незаконнорожденных детей составляло всего 3 процента, то есть лишь малую часть от того, сколько их рождается сегодня, несмотря на противозачаточные средства. Сэмюэл Пипс, который описывал свои романы в дневнике в мельчайших подробностях, целовал и ласкал почти любую женщину, с которой встречался, но редко заходил дальше. В его времена было принято, чтобы женщина приглашала ухажера к себе «пообниматься» в ее постели, что означало, что они обнимались, разговаривали и спали вместе, но не снимали одежду, хотя иногда она могла раздеться до пояса или снять с себя туфли и носки; но было «ясное понимание того, что не следует выходить за рамки невинных ласк». Эта практика считалась «такой же безопасной, как беседа тет-а-тет в гостиной», но предпочтительнее, потому что теплее. Обнимания предназначались только для зимы, часто происходили после церкви в воскресенье и не только между влюбленными парами: муж мог пригласить гостя пообниматься с его женой или дочерьми. Это было распространено в Англии, Америке, Голландии (где было известно как квестен) и, по-видимому, в Афганистане. Француз Ларошфуко отказывался в это верить и объяснял «обнимашками» густонаселенность Массачусетса. Эта практика сохранялась там до 1827 года, и Кейп-Код стал последним очагом сопротивления благородному мнению, что сидеть на диване в гостиной более уместно. Лишь в последние два столетия было установлено табу на прикосновения, и совокупление заменило их как символ близости.

На протяжении многих лет близость означала разное. Первоначально это касалось пространства и предметов – например, укромной комнаты, где можно было уединиться от суетливых родственников и соседей, или интимных сувениров и реликвий вроде пряди волос, которую лелеяли, будто в ней крылось какое-то волшебство. В браке близость означала семейную жизнь. Друзья выражали близость, бросаясь в объятия друг друга, припадая к груди. В странах, где преобладают старомодные нравы, свидетельством близости остаются прикосновения.

Романтики сказали, что этого недостаточно, и изобрели второй вид близости, поистине революционный, поскольку теперь утверждалось, что влюбленные мужчина и женщина могут заключить союз двух душ, которым восхищались древние, правда ограничивая его лишь мужчинами. Романтики добавляли, что средством достижения этого союза был половой акт. Раньше мужчина, утверждавший, что влюблен, должен был доказать свою серьезность демонстрацией того, что он достаточно богат, чтобы содержать женщину. Он должен был не бросать слов на ветер и придать респектабельность своей страсти (которая раньше выражалась в основном вне брака), заявив о готовности вступить в брак. Она должна была влюбиться в него, прежде чем перейти к сексу. Огромным новшеством стало утверждение, что секс сделает их счастливыми навсегда. Не стоило беспокоиться, если им нечего было сказать друг другу: союз душ объявлялся неземным и не требующим общения. В процессе эти двое в идеале переставали ощущать себя отдельными друг от друга людьми. Не было необходимости любить своего партнера как личность, потому что больше всего любили любовь, влюбленность и ответную любовь.

Все это было переходным этапом в истории отношений между мужчинами и женщинами, вызванным трудностями их общения. Теперь им было необходимо узнать друг друга поближе, в результате несбалансированные отношения стали восприниматься как приятные и бескорыстные. Прежде всего это уничтожило все предварительные условия для любви, сделав ее вызывающе необъяснимой. Любимого человека идеализировали, кто угодно мог влюбиться в кого угодно, и все притворялись, что любовь никогда не пройдет. Это было одно из самых замечательных изобретений человечества. Близость стала подобна паре крыльев, и даже не нужно было учиться летать. Но редко кому удавалось внедрить этот идеал в повседневный стресс семейной жизни. В XVIII веке шли долгие споры о том, что надежнее скрепляет мужчин и женщин – дружба или страстная любовь. Дело разрешилось принятием идеи, что секс – лучший гарант гармонии.

Однако с тех пор появился третий вид близости – близость умов – для тех, кто читает, думает и наблюдает как за другими, так и за собой, и для кого жизнь – это познание. Вместо того чтобы постоянно спрашивать друг друга: «Ты все еще без ума от меня?», теперь люди спрашивают так: «Ты все еще интересуешь меня, стимулируешь меня, помогаешь мне, утешаешь меня и заботишься обо мне, пока я меняюсь и расту, и делаю ли я то же самое для тебя?» Эта близость представляет собой партнерство в поисках истины, позволяющее каждому увидеть мир дважды, глазами другого и своими собственными. Проникновение в сознание друг друга не предполагает ни подчинения, ни доминирования: партнеры стараются слушать друг друга, при этом каждый остается отдельной личностью, осознавая, что близость может вызвать конфликты, если становится слишком навязчивой и удушающей или приводит к возведению барьеров. Она не может стать абсолютно надежным убежищем от враждебного мира, и это означает, что два человека не могут полностью удовлетворить потребности друг друга. Но их различия позволяют им помогать друг другу вместе и по отдельности исследовать то, чего они не смогли бы сделать самостоятельно.

Как совместить все три формы близости и получить лучший из возможных вариантов? На протяжении как минимум двух столетий, а вероятно, и гораздо дольше, среди бедняков предпринимались попытки совместить брак и дружбу. В 1782 году, когда один английский судья постановил, что муж имеет право бить свою жену при условии, что палка не толще его большого пальца, англичанка ответила: «Я считаю, что… абсолютно необходимо для супружеского счастья, чтобы муж имел такое мнение о разуме, принципах и честности своей жены, что захотел бы возвысить ее до ранга своего первого и самого дорогого друга». На этом пути существовали огромные предубеждения: Мишель де Монтень, в чьей жизни доминировала аристотелевская привязанность к мужчине-единомышленнику, считал, что дружба с женой действительно может быть идеальным решением, но, к сожалению, женщины «обычно неспособны на это»: «их душа недостаточно вынослива, чтобы выдержать натяжение столь прочного узла». Тем не менее президенты США стали появляться на избирательных кампаниях рука об руку со своими женами, и в 1980 году в одном американском исследовании выяснилось, что 60 процентов женатых мужчин и 50 процентов замужних женщин описывают вторую половину как очень близкого друга.

Однако товарищеский брак оказался хрупкой конструкцией, все чаще приводящей к разводу. Причина была в том, что дружба поддерживала его только изнутри. Дружба с противоположным полом вне брака не предусматривалась, поэтому он мог разрушиться от малейшего дуновения ревности. Внешняя дружба оставалась подозрительной, и многие люди считали ее невозможной. Было принято считать, что у женщин и мужчин принципиально несовместимое отношение к дружбе: мужчины понимали под ней совместные действия, держа самые сокровенные мысли при себе (если они у них были), а для женщин это подразумевало обмен близостью и эмоциями, откровенный разговор о том, что их на самом деле тревожит. Но недавние исследования не подтвердили, что это неизменный факт. Женщины-историки, раскрывая богатство и интенсивность женской дружбы, также предостерегают от ее идеализации, показывая, что, когда она принимает форму ворчания друг на друга, она часто провоцирует «психологическую ипохондрию» и «зависимость от психотерапии». Социологи подсчитали, что только половину женских дружеских отношений можно рассматривать как искреннюю поддержку. Остальные – трата сил, и единственная причина терпеть их – страх потерять всех друзей. Одно исследование показало, что многие из замужних женщин-респондентов в идеале предпочли бы довериться своим мужьям, но обратились к подругам, потому что не были услышаны. Дженис Рэймонд, бывшая монахиня и одна из писательниц, с особым блеском и интеллектом воспевавшая женскую дружбу, тем не менее настаивает на том, что она нуждается в радикальной реформе, чтобы стать более «вдумчивой». Женская дружба возникла не как интуитивная страсть, а как произведение искусства, тонко и кропотливо созданное и, следовательно, весьма гибкое.

Часть мужчин повторяют, что им не нужна дружба с женщинами, утверждая, что они и так дружат с другими мужчинами, а женщины созданы для детей и секса. Но, например, проведенное Карен Хансен исследование переписки простых рабочих в Америке XIX века показало, что стереотип мужской дружбы не так уж неизменен, как принято думать. Их личные письма показывают, что между ними случались близкие дружеские отношения, мало чем отличающиеся от дружбы женщин среднего класса, и подавление эмоций не казалось им необходимым для демонстрации мужественности. Хождение друг к другу в гости, взаимные услуги, заботливый уход за больными и радушные приемы входили в их распорядок дня, часто они поддерживали теплые отношения и со своими сестрами. Этих писем недостаточно, чтобы можно было сказать, что такое было типично, но они демонстрируют, что это было возможно, и поведение подвластно моде так же, как и одежда. Когда для вступления в брак мужчинам стало нужно влюбиться, характер их общения друг с другом изменился, и именно тогда они стали агрессивнее выставлять напоказ свою жесткость, чтобы компенсировать то, что могли принять за слабость. Недавние исследования того, где мужчины получают эмоциональную пищу, кого они часто посещают и о чем говорят, показали, что достаточное количество действительно ведет между собой интимные, откровенные дискуссии, особенно холостяки. Именно брак опускает железный занавес. Тогда в таинстве брака они избавляются от своего лицемерия. Поскольку современные биографы превращают мужественных исторических героев в жалких одиноких и исполненных тревоги беспризорников, уже неясно, достаточно ли мужчинам брака, даже в сочетании с дружбой. Товарищеский брак оказался лишь частичным выходом.

Неразгаданной осталась загадка дружбы между полами вне брака. Это следующий пункт повестки дня для человечества. Когда новизны боялись как своего рода кощунства, идеальным другом был клон самого себя. Но как только перспектива скуки нависает над человеком, а оригинальность – единственная защита от нее, дружба должна стать партнерством, уничтожающим скуку. Для тех, кто по отдельности не знает, чего хочет, дружба может быть средством, с помощью которого они найдут цель в паре.

Когда у друзей разные взгляды, когда они разного пола, когда они наслаждаются своими различиями, когда им становится интересно узнать об уникальности друг друга, любопытство может стать движущей силой в их отношениях. Любопытство друг к другу может перерасти в любопытство к тому, что находится за пределами отношений, приводит к новым переживаниям, слишком пугающим, чтобы справиться с ними в одиночку. Любопытство – это энергия, из которой вырастает цель, хотя его удовлетворение само по себе целью не является.

Это подразумевает такой взгляд на жизнь, при котором прошлое, настоящее и будущее похожи на гигантский снежный ком, непрерывное накопление нового опыта и идеалов или на саму Вселенную, постоянно расширяющуюся. Дружба между полами – это не просто погружение романтиков в сиюминутные переживания, когда они забывают обо всем на свете и мечтают только о страсти. Если страсть – единственная реальность, жизнь не может иметь другого смысла, и каждый знает, что страсть угасает. Все больше привередливых людей, которые не могут найти себе идеально подходящего партнера, ищут чего-то большего, чем взаимное восхищение друг другом. Пытаясь реализовать, казалось бы, непримиримые стремления, они нуждаются в отношениях, которые не затвердеют, как при трупном окоченении.

Однако дружба между полами требует готовности отбросить стереотипы, не настаивать на том, что ты либо любовник, либо друг, либо родственник и что между такими категориями нет приливов и отливов. Маркиза де Ламбер (1647–1733) была замужем за губернатором герцогства Люксембург и на собственном опыте пыталась выяснить, как наряду с любовью можно установить дружеские отношения между мужчиной и женщиной (она была убеждена, что всегда существовала «оживленность», отсутствующая при встречах представителей одного пола). Она пришла к выводу, что сердце необходимо воспитывать так же, как и мозг, и что привязанность следует изучать как вид искусства. Любовная дружба (amitie amoureuse) – действительно новая форма искусства, столь же интересная, как и товарищеский брак.

Вскоре после того, как она это написала, некоторые мужчины и женщины действительно начали сознательно искать общества друг друга ради дружбы. В 1765 году в Лондоне был основан первый смешанный клуб Almack’s, где мужчины избирались женщинами, а женщины – мужчинами. Затем были еще спортивные секции и кружки по интересам, часто разделявшие полы, но иногда все же помогавшие им пересечься. Возможность новой эры в человеческих отношениях появляется каждый раз, когда рушится какая-нибудь Берлинская стена.

Пожалуй, самым удачным экспериментом смешанной дружбы, давшим наиболее интересные практические результаты, был эксперимент «Общества друзей» (они же квакеры). Оно было основано на принципе, что люди должны сами принимать решения о том, как им жить: у него не было ни доктрины, ни книги правил, ни священников, а в церемонии бракосочетания не было клятвы послушания. Руководствуясь демократическими принципами, его члены высказывали то, что думали, на собраниях, где никакое решение не принималось до тех пор, пока все не соглашались. Они игнорировали ранг и статус, называя всех на «ты». Их способ борьбы с преследователями состоял в том, чтобы встретиться с ними лично и поговорить лицом к лицу, что на удивление иногда срабатывало даже с яростными противниками, хотя они бросали вызов самим основам традиционного общества. Объяснением их успеха стала дружба их основателя Джорджа Фокса (1624–1691), ученика сапожника, и Маргарет Фелл, жены судьи. Равенство между полами было основой, подкрепленной равным образованием, так что это общество произвело на свет весьма замечательных женщин. Одна из них, Мэри Фишер, преодолела 2400 миль пешком, чтобы убедить султана Турции изменить образ жизни, и он принял ее. Когда она спросила его, понял ли он ее, он ответил: «Каждое слово, и это истина». Но, разумеется, в Османской империи ничего не изменилось.

Может показаться, что было глупо надеяться на перемены только из-за того, что несколько человек подружатся: дружба обычно считается личным делом, мало влияющим на социальные проблемы. «Общество друзей» после более чем трехвекового существования действительно насчитывает менее четверти миллиона членов – они разбросаны по всему земному шару, и самые многочисленные общины находятся в Боливии, США, Кении и Великобритании, но оно оказало большее влияние на то, как люди относятся друг к другу, чем любое правительство или могущественная империя. Оно ничего не добилось силой или приказами, не сдвинуло горы, но показало, как образцовые поступки могут привести людей к их постепенному упадку. Квакеры создали первое общество, где не было рабства, что привело к принятию первого закона, оспаривающего рабство: любой раб, ступивший на территорию Англии, становился свободным. Они первыми организовали в XVIII веке бойкот против продуктов из стран, где есть рабовладение. Они первыми в мире выступили за отмену смертной казни. В XVIII веке Джон Велли выдвинул идею бесплатного общенационального здравоохранения и предложил изучать индийскую и американскую медицину в дополнение к европейской. Элизабет Фрай (1780–1845) была одним из первых инициаторов тюремной реформы. «Друзья» не утверждали, что люди по своей сути хорошие или плохие, но нужно попытаться выявить, что в них есть хорошего, независимо от преступлений, которые они совершили. Они придумали оказывать гуманитарную помощь гражданскому населению в опустошенных войной районах: в 1871 году они доставляли еду, одежду и лекарства обеим сторонам франко-прусской войны. В 1914 году они отправились в тюрьму ради защиты прав тех, кто отказывается от военной службы по убеждениям. Четверо из пяти лидеров феминистского движения в Америке XIX века были из «Общества друзей», треть – пионерами тюремной реформы, 40 процентов – аболиционистками[33]. Именно они написали Поправку о равных правах. Amnesty International – их детище.

Однако они никогда не пытались сохранить контроль над порожденными ими гуманитарными институтами, отчасти потому, что на очень раннем этапе обнаружили свою неспособность играть в политику. В Пенсильвании, основанной как квакерская колония, отличавшаяся необычным миролюбивым отношением к индейцам и исключительно демократическим правительством, стало ясно, что дружба и приказы несовместимы и что дружба не подходит в качестве системы для больших групп людей. Квакеры потеряли контроль над Пенсильванией не только потому, что отказались платить налоги, которые могли пойти на войну. Квакерство исчезло и из бизнеса, где изначально было очень успешным, поскольку предлагало абсолютную целостность, но подразумевало, что качество отношений с сотрудниками и клиентами важнее прибыли и несовместимо с идеей расширения любой ценой. Большинство квакеров теперь перешли в сферу услуг и ухода.

Опыт квакеров с их удивительной терпимостью к внутренним разногласиям подсказывает, что друзьям необязательно мыслить одинаково, если дружба рассматривается как исследование нового, а не поиск надежности, и если партнеры признают, что каждый из них обладает равным достоинством. При принятии решений они всегда прислушиваются к мнению друзей и сделали это важной частью своего метода. И особенно важно, чтобы друзья были обоих полов.

Историю дружбы внутри других групп – стран, городов, семей – еще предстоит написать, и, когда это произойдет, можно будет лучше понять препятствия и перспективы. Польша, например, определенно имеет богатую историю дружбы. Раньше она славилась своей уникальной конституцией, которая делала невозможным принятие закона без согласия каждого члена правящего круга: это было самое совершенное политическое выражение дружбы в истории, и оно принесло хаос. Но в традиции, которая доводит уважение к личности до высшей степени, есть своя ценность. Сегодняшние политические партии в Польше – это партии друзей, возможно, потому, что они молоды. Снова наступает хаос, но атмосфера кажется не такой невыносимой, как могла бы быть. «Сродовиско», или круг общения, объединяющий родственников, друзей, коллег и знакомых, обычно приходит в упадок, когда люди размениваются на влияние и взаимные услуги. Это способ обойти законы государства, но здесь есть и благородный аспект. Мальчики и девочки играют вместе, но из этого не следует автоматически, что отношения между взрослыми людьми так же легки. Дружба еще не принесла тех плодов, каких от нее можно было ожидать. Она похожа на дерево, чьи почки разрушает мороз. Иногда тирания и нищета ее разваливали, а иногда стимулировали. Ясно, что пятилетнего плана формирования дружбы быть не может; это не идеология, поэтому она подходит эпохе, уставшей от нестандартных решений. Невозможно предсказать нежелательные результаты, которые это может вызвать, но теперь наконец люди готовы к неожиданностям.

В 1970-х годах российский социолог Игорь Кон сообщил, что у русских девочек в подростковом возрасте в два раза больше смешанных дружеских отношений, чем у мальчиков. Какими бы обособленными ни были русские в других вещах, они пытались установить равенство между полами, и девочки выражали чаяния, вытекавшие из частичного провала и частичного успеха этих усилий. Эти стремления более или менее отражаются во всех других странах, идущих по тому же пути, когда молодые женщины говорят об установлении «отношений», а не о браке, не потому, что они отвергают брак, а потому, что близость и общение вытеснили старые традиционные навязчивые идеи. Недавнее американское исследование смешанной дружбы показывает, что у многих мужчин эта идея до сих пор вызывает огромные трудности. Их сдерживает отсутствие примеров для подражания. Но все, что происходит между полами, вращается вокруг сферы интересов дружбы. После двух фаз, когда полы утвердили свое равенство, а затем различия, следующей фазой может стать только новый синтез. Смешанная дружба теперь в авангарде не только частной, но и общественной жизни.

Недавно у французов спросили, что они больше всего ценят: дружбу, семью и детей, свободу и независимость, справедливость, верность, работу, чувство долга, любовь, честь, успех и восхождение по социальной лестнице, деньги, жертвенность и преданность, брак, секс, патриотизм или религию. Относительная популярность этих идеалов в разных опросах немного различается, но не сильно: дружба всегда занимает очень высокое место, и в одном опросе она была на первом месте (96 процентов), остальные следовали в том порядке, какой приведен у меня, и религия стояла на последнем месте (51 процент) – тем не менее ее отмечает большинство. Только французы задаются такими вопросами в столь абстрактной манере. Но возможно, они снова говорят от имени всего человечества, как и в 1789 году, или, по крайней мере, той части человечества, которая хочет знать, куда они движутся.

Одним из главных препятствий на нашем пути всегда было убеждение, что есть силы, которые невозможно преодолеть, что судьбе нельзя бросить вызов, но, как будет показано в следующей главе, такие препятствия можно обойти.

Глава 19. Как даже астрологи сопротивляются судьбе

Иметь цель в жизни – значит принимать решения, но твердое и полностью удовлетворяющее человека решение найти непросто. Даже блестящие менеджеры автомобильной компании Citroёn не смогли определиться, в какой день запустить новую модель, – и обратились к астрологу. Кого выбрать шинной компании Michelin среди такого большого количества претендентов на работу? Снова спросили астролога. Когда человек страдает от нерешительности, легко предположить, что с ним что-то не так, поэтому парижский астролог, в прошлом преподавательница философии, обращается со своими клиентами как с «пациентами» и говорит, что их болезнь в том, что они не повзрослели; они должны «перестать вести себя как дети». С другой стороны, в астрологи подался один французский протестантский священник, решив, что только такое перевоплощение может пролить свет на диагноз его сына, а теперь вернулся и совмещает обе профессии.

Жислен Бургонь показывает, как женщина пополняет ряды этих призрачных фигур, скрывающихся за важными мировыми решениями, за внешними причинами которых таятся совершенно иные. Астрология якобы занимается судьбой. Но вся жизнь Жислен была протестом против этого и чередой осознанных личных решений. Ее главный навык в консультировании людей по поводу их будущего состоит в том, что она недовольна.

Ее с детства учили носить маску буржуазной респектабельности, но она мало старалась в школе и еще меньше в университете, где изучала медицину. Родители развелись, повторный брак отца оказался неудачным, она переехала к бабушке и дедушке и в шестнадцать лет начала жить одна, «глубоко одинокая, не понимавшая, что будет дальше». Затем кто-то дал ей книгу по астрологии, где, похоже содержались некоторые ответы, не совсем личные, но, по крайней мере, как ей казалось, более подходящие, чем ответы ее преподавателей медицины. Пропуская лекции, она посвящала изучению астрологии восемь часов в день. Но ей не нравилось, когда ее определяли как «тип». Более того, гороскоп Жислен показал, что она умна, чувствительна, артистична и с развитой интуицией, но у нее проблемы в эмоциональных отношениях. Все описано очень точно. Это ее раздражало, потому что не давало никакой надежды, но больше всего это пугало.

Чтобы принять решение о своем будущем, она обратилась к профессиональному астрологу, который только усугубил все опасения Жислен: ее жизнь будет тяжелой, с «очень неприятными событиями», правда, неясно, какими именно; к двадцати четырем годам для нее все рухнет. Ей сказали, что она зря упускает удачу, не реализуя свое призвание быть врачом. Бойфренд, с которым у нее не заладились отношения, был для нее единственным, и все ее будущие влюбленности обернутся неудачей. «Не думайте, что я пытаюсь вас обидеть, – сказал астролог, – но я так вижу. И это ваша собственная вина: когда вы решили жить так, как живете, вы знали, что делаете».

После этого Жислен пролежала на спине сорок восемь часов. «Я вытянула неудачный билетик, сказала я себе. Я никогда не буду счастлива». Теперь она думает, что астролог поступил «бесчеловечно», и к тому же «невозможно предсказать всю жизнь на тридцать лет вперед». Она решила серьезно заняться астрологией, чтобы доказать неправоту астролога, и навсегда отказалась от медицины.

Целью астрологии, по крайней мере в ее случае, было не узнать судьбу. Это правда, что время от времени она говорила себе: «Если жизнь будет такой, я приму это». Но не приняла. «Наша жизнь определяется свободной волей и решимостью. Я поняла, что, кроме меня самой, никто не может мне помочь. Мне пришлось ждать возможности, а затем плыть по течению». Она утверждает, что астрология позволила ей раскрыть себя, но больше всего ей хотелось излечиться от нерешительности. В отдаленной перспективе она увидела, как обретает спокойствие. Но пока оно посещало лишь в редкие минуты. Все в ее жизни давалось трудно. Каждый раз, когда я разговаривал с Жислен, она жаловалась, что переживает «трудные моменты».

Ее диагноз таков: она «не может выбрать между двумя разными типами мужчин». Ее муж хотел, чтобы она интересовалась исключительно им. «Я не могла. Мне нужен был контакт с другими. Он сказал, что я его не люблю, запретил мне встречаться с другими мужчинами. Он чувствовал угрозу, как будто я пыталась от него сбежать. Я подумала и поняла, что не хочу ни к кому привязываться, и именно поэтому выбрала его».

Быть запертым в рамках своей судьбы так же плохо, как в рамках стереотипа. Одна часть личности Жислен очень пессимистична. «У нас есть иллюзия, что мы встречаем новых людей, но мы видим в них то, что ищем. Даже когда двум людям удается познакомиться по-настоящему, между ними остается пространство, они не могут открыться друг другу. Мы знакомимся только с самими собой, мы не можем избавиться от одиночества». Тем не менее она жаждет найти кого-то, в ком сможет признать целостного человека, и не для того, чтобы «слиться» с ним: ей нужен тот, кто отличается от нее, чтобы каждый из них мог «найти свою правду». Независимость тоже необходима. Неизбежное принимается только в том случае, если оно ведет к большей свободе в будущем. «Хорошо, что влечение носит химический характер, – говорит она, – и что человек встречает тех, с кем ему суждено встретиться: я довольна этим ограничением моей свободы, потому что это значит, что мне не придется тратить слишком много сил на поглощение разных мужчин». Затем она делает свой выбор.

После пяти лет брака она развелась и живет с ребенком. Он иногда бывает беспокойным и импульсивным, но он научил ее очень многому и дарит ей настоящее счастье. Но она добавляет: «Любовь мужчины очень важна». Занятие астрологией удовлетворяет ее потребность в самовыражении. Она делает это прежде всего в качестве терапии для самой себя, а еще поет и танцует. Если это принесет пользу другим, тем лучше. И действительно, поток слов, льющийся из нее, напоминает ментол, прохладный и успокаивающий. Рекламировать себя нет необходимости, клиенты из всех слоев общества, менеджеры, врачи, художники, мастера, секретари приходят сами. Занятость убеждает ее, что она сделала правильный выбор, пожертвовав медициной и пойдя на большой риск стать маргиналом без определенного социального статуса. С некоторой гордостью за свое мужество она говорит, что счастье нельзя найти там, где она когда-то думала, в том, что делают другие. К нему нужно приближаться, опираясь на собственные способности, и ее клиенты тоже это понимают. Прежде всего они хотят «узнать себя, потому что только тогда они смогут узнать других». Иными словами, они хотят осознать, на что способны. Ее собственный дар – «интуитивное видение» того, что с ними произошло, даже не сообщая об этом. Она просто передает им то, что «видит», и они должны остановить ее, если не могут узнать себя. Им нет нужды говорить, что они думают о себе: «Я не хочу этого слышать». Она «слушает», но им нет нужды говорить. Это слушание – самая сердцевина ее астрологии. Она многое знает о звездах, но не рассчитывает, что они дадут ей то, что нужно, а это очень индивидуальный выбор. Вывод Жислен таков: «Сколько людей, столько и истин». И в ее речи много утверждений, не имеющих ничего общего с планетами: «Научитесь жить настоящим, хотя это очень трудно, потому что настоящее обусловлено прошлым, прислушивайтесь к себе, общайтесь, слушайте других».

Имеет ли значение то, что она не может последовать собственному совету? Что она остается, по собственному признанию, робкой, уязвимой и одинокой? Отличительная особенность успешных астрологов в том, что они не судят своих клиентов, и их самих не оценивают как частных лиц. Их ценят, как это ни парадоксально, за то, что они помогают людям, мучающимся неопределенностью, сделать выбор.

Решение начать жизнь с чистого листа всегда сопряжено с двумя трудностями: как избавиться от старых привычек и как побороть ощущение, что человек родился везучим или невезучим и изменить это невозможно. «Миром правит рок, – сказал гражданин Рима из Северной Африки в 10 году н. э. – Наш конец зависит от начала: из него проистекают богатство, власть и бедность; этим определяются навыки и характер… Никто не может отказаться от того, что ему дано, или обладать тем, что ему не дано, и не может добиться молитвами того, в чем ему отказала судьба… Каждый должен пройти свой путь». Сегодня можно выразить эти мысли другими словами, но их суть актуальна.

Чтобы понять, что можно сделать со старыми идеями, так крепко укоренившимися, полезно пристальнее взглянуть на одну из древнейших идей: астрология выжила, несмотря на все ее ошибочные предсказания и даже на то, что ее неоднократно осуждали религия, наука и государство. Это предполагает, что новых идей самих по себе недостаточно, чтобы изменить модели поведения, поскольку старые нельзя просто взять и выбросить. Астрология показывает, как старое и новое сочетались и боролись в прошлом.

«Теперь, когда астрология окончательно умерла, можно написать ее историю», – сказал профессор Сорбонны в 1899 году. Но в 1975 году группа из 192 выдающихся ученых, в том числе 19 лауреатов Нобелевской премии, под руководством профессора Гарварда опубликовала манифест, где заявлялось, что они «обеспокоены растущим признанием астрологии во многих регионах мира… Принятие астрологии все глубже проникает в современное общество. Это может только способствовать росту иррационализма и мракобесия». И это была не просто война между учеными и всеми остальными людьми. Один из подписавшихся, профессор астрономии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, пожаловался, что треть студентов, посещавших его лекции, верят в астрологию, и его жена тоже. Пол Фейерабенд, профессор Беркли, отказался подписать это письмо, заявив: «Наука – это один из многих способов мышления, выработанных человеком, но не обязательно лучший».

Если сегодня опросить всех жителей мира, вполне может оказаться, что большинство верит в астрологию, и это, скорее всего, не изменится, даже если всем выдать стипендии на обучение в Гарварде. Во Франции, где здравомыслие – одна из национальных черт характера, три четверти населения говорят, что не суеверны, но 45 процентов стучат по дереву и как минимум треть говорят, что верит в астрологию. (В этом признается такая же доля британцев.) Среди французов эта цифра иногда доходит до двух третей, в зависимости от того, с кем они разговаривают. Девяносто процентов точно знают свой знак зодиака. Ученых сбивает с толку то, что верят в астрологию вовсе не старые неграмотные крестьяне. Большинство молодых людей (55 процентов) говорят, что верят в паранормальные явления, как и многие выпускники гуманитарных факультетов, и 69 процентов экологов. Во Франции сейчас вдвое больше профессиональных астрологов и гадалок, чем священников. То же самое и в США…

Астрология, в которую сегодня верит западный мир, уже не та, что волновала вавилонян, не интересовавшихся судьбами отдельных людей и не изобретавших гороскоп, впервые появившийся лишь в 410 году до н. э. Они не верили, что богов волнует что-то столь тривиальное, как мелочи повседневной жизни: у простых людей не было судьбы, потому что никто о них не заботился. Первых астрологов больше всего волновали исходы войн и урожаи, а также тайные правила предсказаний, которые могли понять только они. По мере усложнения мира усложнялись и правила. Майя пошли дальше вавилонян, открыв циклы продолжительностью 374 440 лет, объясняющие события с помощью невероятно сложных математических вычислений. Но это не имело большого значения для решения личных проблем раба на улице. Изобретатели астрологии боялись неопределенности, но и не чувствовали, что смогут когда-нибудь обрести уверенность. Казалось, что стоит попробовать все формы гадания одновременно: оракулов, какими бы неточными они ни были, гаруспицию[34] со всей ее запутанностью, исследование куриной печени на наличие как минимум 6000 предупреждающих знаков. С самого начала астрологию сочетали с другими формами утешения, не обязательно совместимыми.

Греки, заинтересовавшись личностью отдельного человека, обратились к астрологии, когда их вера в олимпийских богов стала ослабевать. Но они не просто перешли от одной системы к другой – скорее они смешивали новые идеи со старыми. Они начали с добавления небольших доз астрологии к самой передовой медицине своего времени. Халдейский беженец Верос, познакомивший их с астрологией, поселился на острове Кос, где жил знаменитый врач Гиппократ, и именно так астрология стала применяться в медицине как инструмент диагностики, превратившись в клиническое искусство, не предлагающее жестких прогнозов, а интерпретирующее разные варианты в каждом отдельном случае.

Птолемей Александрийский (годы деятельности – 127–151 гг. н. э.), самый успешный автор учебников всех времен и народов, превратил астрологию в международное вероучение. Все, что было известно в математике, астрономии, географии, истории, музыке, оптике, изложено в трудах Птолемея, которые на протяжении 1400 лет оставались мировым справочником для самостоятельного использования, а астрология была включена туда как отрасль науки. Он все связал так аккуратно, что стало почти невозможно мыслить иначе, кроме как в контексте его картины мира, или создать что-нибудь, или отправиться в море, или найти место на карте без его помощи, тем более что он дал наиболее полное описание научных инструментов, существовавших в древнем мире. Конечно, часто он не понимал, о чем говорит, заимствовал информацию из других книг, нарисовал свою знаменитую карту мира, ни разу не совершив путешествия и полагаясь лишь на слухи. Но ему доверяли, потому что в его интерпретации все звучало разумно. Астрология не должна была быть иррациональной. Никогда еще фантазия не была так тщательно переплетена с фактами, с такими хитроумными математическими расчетами, как у Птолемея. Никогда еще работа по составлению карты не содержала столько правдоподобных ошибок, вроде недооценки расстояния между Европой и Азией, из-за чего Христофор Колумб и попал в итоге в Америку.

Тем не менее астрология представлялась как форма технологий, которая делала рядовые факты впечатляющими, загадочными и полезными с практической точки зрения. Она нравилась тем, у кого не было астрономических знаний, поскольку опиралась на традиции прорицательства и увлечение экзотикой. Будущее фактически было нанесено на карту, словно неизведанная страна, и, чтобы объяснить его, нужны были глаза чужестранца. Если на Западе астрология воспринималась как восточное открытие, то на Востоке она распространялась как западная наука. Система Птолемея, описанная на греческом языке во II веке н. э., достигла Индии около 500 года н. э. Там она была принята после объединения с местными обычаями как основа веры в звезды, которая сохраняется и по сей день. Труды Птолемея перевели с санскрита на арабский в VIII веке, и он вошел в исламскую культуру.

Акклиматизацию всегда осуществляли посредники, привносившие свой колорит: в исламе это сделал Абу Машар (805–850), поселившийся в Багдаде афганец, выходец из «матери городов», Балха, или Бактры (некогда соперника Вавилона и Ниневии, столицы зороастризма), где жили буддисты, индусы, евреи, несториане и манихеи и где все привыкли смешивать греческие, еврейские, индийские и персидские понятия. Только когда астрология укрепилась благодаря престижу арабской науки в целом и стала применяться для консультаций по более широкому кругу проблем, в XII веке ее приняла и Европа. Птолемей был переведен на латынь с арабского путешественниками, пришедшими на Восток из Бата, Севильи и Каринтии.

Где бы ни оказалась астрология, она всегда была чуждой. Если бы это было официальное вероучение, люди искали бы ей более экзотическую альтернативу. Когда они не могли определиться, они обращались к ней как к чему-то совершенно выходящему за рамки их обычной жизни, как к апелляционному суду, обладающему способностью избавить их от замешательства, омрачавшего их и без того тяжкий повседневный быт. Астрологи были модернизаторами язычества, адаптировали его для горожан, пораженных наличием все большего и большего количества возможностей, но остававшихся язычниками, которые предпочитают не связывать себя с каким-то одним богом или вероучением. Астрология не требовала от своих последователей отказываться от других убеждений. Птолемей, например, сочетал астрологию со стоицизмом, излюбленной философией его разуверившихся современников: они стремились избежать тревог и искали предупреждений о предстоящих катастрофах, верили в жизнь, предопределенную природой, а он рассказывал им, как устроена природа. О Птолемее как о личности ничего не известно наверняка. Он был всего лишь учебником, а его анонимность внушала доверие.

Первоначально христианство и ислам отвергали влияние планетарного масштаба как идею, оскорбляющую всемогущество Бога, но в конечном счете они нашли для нее место, считая разделом астрономии, не противоречащей воле Бога. В 1348 году медицинский факультет Парижского университета, сбитый с толку эпидемией чумы, подкрепил свое объяснение этой катастрофы дозой астрологии – соединением влияния Марса, Сатурна и Юпитера. Культурные европейцы полюбили астрологию, когда ее облекли в модные одежды классической науки. С XIII по XVI века почти каждый правитель и даже папы использовали науку о звездах как секретное оружие, вроде нового вида артиллерии.

Однако в конце концов доверие к Птолемею рухнуло, поскольку у него Земля находилась в центре Вселенной. На его карте утверждалось, что невозможно обогнуть Африку, и, когда это произошло, его карта и книги, которые он написал, были выброшены. Последовали три столетия насмешек, и астрологи почти исчезли. Казалось, что старые идеи можно раз и навсегда отправить на свалку. Но нет, они не исчезают, и когда наступает кризис и люди теряют надежду или когда они чувствуют, что мир меняется слишком быстро и не дает им того, что им нужно, когда они не знают, куда обратиться, – они обнаруживают, что старые идеи всего лишь спрятаны в нижнем ящике комода. Они достают их и примеряют снова.

Современная астрология возродилась во время промышленной революции. Англия была пионером в обеих областях: «Альманах Мура» был продан тиражом 393 750 экземпляров в 1803 году и 560 тысяч экземпляров в 1839 году. В 1824 году появился The Straggling Astrologer – первый в мире еженедельник, полностью посвященный этой теме. У французов, лишившихся иллюзий в эпоху Просвещения, в период с 1890 по 1941 год появилось 170 авторов трудов по астрологии. Германия стала одновременно самой могущественной промышленно развитой страной и одной из самых увлеченных астрологией, и возвышение Гитлера произошло на самом пике интереса к паранормальным явлениям. Эрнст Рём, командующий штурмовых отрядов Гитлера, попросил почитать свой гороскоп со словами: «Я хотя бы узнаю, что я за человек: честно говоря, я понятия не имею». Кто еще мог ему об этом сказать? Сам фюрер был скептиком и даже приказал уничтожать астрологов. Но Гесс, Геббельс и многие другие нацисты, равно как и многие противники нацизма, интересовались астрологией.

Сегодня, конечно, США щедро инвестируют в астрологию, и никто не считает ее неамериканской. Когда президент Рейган стал постоянным клиентом голливудского астролога Джоан Куигли и когда гороскоп, сделанный ей для Горбачева, показал, что холодная война должна закончиться, он пошел по стопам средневекового императора Священной Римской империи Фридриха II, короля Сицилии и Иерусалима (1194–1250), который, женившись на дочери короля Англии Иоанна, «отказывался познать ее тело до тех пор, пока астрологи не подскажут ему подходящий час». В мире, где господствовала религия, император не мог принять решение на основе противоречивых советов священников, поэтому он обратился к тем, кого считал учеными своего времени, не переставая при этом быть религиозным. Президент, со своей стороны, обнаружил, что наука стала слишком сложной, чтобы принимать решения на ее основе, а кроме того, не вполне удовлетворяла чувства. Однако его успокоили заявления о том, что некоторые научные открытия истолкованы учеными как доказательство утверждений астрологов (одновременно он по-прежнему был благочестивым христианином). Таким запутанным образом старая идея, астрология, обусловила принятие новой идеи о том, что леопард может изменить свои пятна и что Россия не обязательно извечный враг.

Боясь пророчеств об убийствах и гибели, главы государств пытались держать в секрете выводы астрологов, преследуя тех, кто не работал на них. Но с 1930 года, после того как газета Sunday Express опубликовала гороскоп на рождение принцессы Маргарет, вызвавший огромный интерес, массовые газеты стали астрологами демократии. Сейчас подавляющее большинство читателей газет, задавленных непрерывным потоком информации о том, как сильно меняется мир, смотрят свой гороскоп, чтобы увидеть, что остается неизменным хотя бы в их личной жизни. Лауреаты Нобелевской премии слишком упрощенно назвали это возвращением средневековых суеверий и иррациональности. Поскольку хаос из фактов, поступающих в мозг, увеличился, людей стали одолевать противоречия. В попытке разрешить неразрешимые конфликты они обратились к «интуиции». Астрология показывает, что люди одновременно ищут определенности и борются с ней, если она им не нравится, пытаясь узнать всеми способами, что их ждет в будущем. Астрология стала черным рынком надежды.

Один из выводов, который можно сделать из истории астрологии, состоит в том, что реформаторы, стремящиеся изменить привычки человечества, снова и снова совершали одну и ту же ошибку, забывая, что нельзя надеть на себя новые шаблоны мышления, будто чистую рубашку. Бесчисленные прецеденты в истории должны были предупредить их о том, что коммунисты в России будут вести себя минимум отчасти как цари, от которых, по их мнению, они избавились. Реликвии язычества всегда сохранялись даже в строгих религиях, стремившихся искоренить их. Древние мужские предрассудки, судя по истории предрассудков, скорее уходили в подполье, чем резко прекращали свое существование.

Есть растения, которые невозможно размножить семенами. Для выращивания новых привычек вместо старых целесообразнее обратиться к искусству прививки. Старое и новое обычно трутся друг о друга, вызывая боль, но прививка – это «исцеление общих ран». Общие проблемы всегда были лучшей основой для примирения и мирного сосуществования иррационального и разумного. Кроме того, чтобы новые привычки укоренились, нужно время. Итак, перейдем к проблеме нехватки времени.

Глава 20. Почему люди не могут найти время, чтобы прожить несколько жизней

«Моя жизнь начнется только тогда, когда я прекращу этот маскарад». Люди верят, что она хирург. Она действительно сдала все экзамены, выиграла множество конкурсов и мастерски делает свою работу. Но она считает себя трусихой, потому что продолжает работать хирургом.

Чтобы быть хирургом, приходится играть роль. Коллеги беспощадны. Нельзя показывать свои слабости; если вы допустили ошибку, не ждите жалости. Пациенты знают, что всего одно неверное движение, потеря концентрации на мгновение, и они могут оказаться парализованы или умереть. Они ждут, что вы будете вести себя как бог безупречности. И поэтому в операционной она другой человек. Со своими пациентами она всегда хладнокровна, практична, надежна, ободряет, интересуется проблемами каждого, никогда не пренебрегает теми, для кого больше ничего не может сделать: «Я никогда не пропускала умирающего пациента во время обхода, как некоторые».

Однако в частной жизни она считает себя нервной, неудовлетворенной, нерешительной, полной противоположностью своего хладнокровного публичного «я». И дело не только в том, что ее ужасает робость в мелочах повседневной жизни. «Я ненавижу заходить в магазины и разговаривать с продавцами; продавщице достаточно сказать, что у нее нет того, что мне нужно, слегка неприятным тоном, и я тут же ужасно расстраиваюсь. Я говорю себе: я же врач, я не могу так реагировать. Как будто я еще не совсем выросла». Неопределенность приводит ее в замешательство, например, когда она бесконечно колеблется при покупке туфель, а затем жалеет о своем выборе. Ее муж говорит, что она просто повсюду видит двусмысленность. На самом деле она очень стильно одевается.

Ее публичная роль – это маскарад, потому что она чувствует, что на самом деле не играет в эту игру, она всего лишь зритель, а не участник, как если бы она смотрела фильм о сфере медицины. Ее коллеги, серьезно относящиеся к иерархии, считают, что она уважает принцип старшинства – иногда может пошутить, но сохраняет дистанцию. Она говорит, что ее отношения с ними – это не отношения. Ее муж думает, что она использует работу как способ отвлечься от своих внутренних тревог.

Но так устроен мир. Частная жизнь хранит свои тайны, даже когда ее фрагменты вылезают на свет. Нет никого, кто не был бы тайной.

В детстве у нее не было друзей, она притворялась, что играет с другими девочками, чтобы учительница этого не знала. С восьми лет она запиралась в комнате и писала стихи. Она изучала медицину без явной причины, без особого чувства призвания. Просто однажды она не смогла остановиться, не смогла довольствоваться «посредственностью», не захотела стать врачом общей практики, не хотела разочаровывать родителей и преподавателей. Знания всегда стимулируют новые знания и азарт открытий. Теперь ее специальность позволяет ей применять все новые методы, и ей нравится ручная сторона хирургии, ее «мастерство»: операция «подобна выдавливанию теста в форму».

Но в принципе хирургия – это техническая специальность. Эмоциям здесь не место. И все же именно «эмоции не дают нам умереть от скуки; мы без них ничто. В жизни не было бы никакого интереса, если бы не они». Ее в них мучает то, что она не может решить, являются ли люди просто отрывками эмоций, соединенными вместе, марионетками внешних сил; насколько они способны изменить свою судьбу и предопределены ли чувства от рождения. В свободное время она пишет рассказы, и это дает ей возможность решать судьбы созданных ею персонажей, которые по большей части изо всех сил пытаются избежать своей участи. Больше всего она хочет иметь контроль над собственной жизнью, над всеми своими тревогами. Написанные с большой силой и чувством, ее рассказы демонстрируют свободу воображения и всегда заканчиваются неожиданно, интригующе. Иногда она пишет у себя в кабинете и чувствует себя виноватой из-за того, что маскируется под врача, с именной табличкой и учеными степенями на двери: что бы о ней подумали люди, если бы знали, что ее мысли где-то в другом месте? Ее следующая книга будет о самозванце. Издатели часто возвращают романы неизвестных авторов непрочитанными, но один из них проявил интерес. Пока она не сможет посвятить себя литературе, она будет задыхаться. Она сама иллюстрировала свои произведения, потому что она еще и художница с самобытным стилем. На ее портретах нередко часть тела находится за пределами холста, люди как бы пытаются вырваться из кадра. И свои стихи она положила на музыку, будучи еще и композитором. Когда она училась в медицинском, она подрабатывала джазовой пианисткой в баре (ее мать об этом так и не узнала), потому что, доставляя удовольствие другим, становишься радостнее сам, и ей нравится, когда ее артистический талант получает признание. Только в искусстве растворяется маска холодности, та видимость совершенного самообладания, которую считывает внешний мир и на которую купился даже ее начальник, сказав: «Ты никогда не нервничаешь». Принцип организации рабочего процесса редко дает людям возможность проявить себя. Она хочет не повышения по службе, которое ей скорее навязали, и не увеличения ответственности, а сорока восьми часов в сутках. Ее чувство пустоты хуже жажды или голода. Его можно заполнить только еще большим количеством времени, чем есть в мире. Невозможно усмирить эмоции.

Пообещав себе, что станет матерью только после того, как самореализуется, она отложила рождение детей. Для большинства матерей ребенок – это их шедевр, но, когда она наконец родила своих, она решила, что они не будут мешать ей писать, не станут главной целью ее жизни. «Дети дарили мне очень много радости… Я нахожу в них поэзию, юмор и воображение, и я люблю их, но я не такая мать, которая их балует. Жаль, что я не мужчина, тогда я могла бы уделять детям меньше времени, хотя мне нравится проводить с ними время». И конечно же, ее тревожит, что она способна изменить судьбу другого существа: если бы она только могла посвятить себя тому, чтобы вселить в детей уверенность в себе…

Ее муж задается вопросом, не убивает ли женщин эмансипация, давая им весь этот выбор. Конечно, мужчины тоже изматывают себя, пытаясь соответствовать всем ожиданиям, успеть все, что они хотят сделать. У него нет никаких шансов на годичный перерыв в работе, как и у нее. Почему? «Это невозможно». В конечном счете это страх потерять свое место, нарушить привычный уклад, обидеть начальство созданием проблем: она даже не решилась взять декретный отпуск. Чтобы изменить одну привычку, необходимо изменить множество других.

Моя героиня не пожелала назвать своего имени. Она попросила меня о встрече, но рассказала мне больше, чем следовало бы в мире, где пациенты и работодатели не хотят, чтобы у их врачей были эмоции. Мне хотелось бы сказать, кто она, потому что я надеюсь, что однажды она прославится как писатель и художник. Когда это произойдет, я смогу назвать ее, и ее пациенты будут гордиться, что их лечил такой выдающийся человек, гораздо большего масштаба, чем просто профессионал в одной отдельной сфере.

Как могут люди считать себя свободными, если в их жизни нет такого места, где от них ничего не ждут, и если они постоянно опаздывают и торопятся? Два столетия назад лилипуты заметили, что богом Гулливера были его часы и что «он редко делал что-то, не посоветовавшись с ними, и говорил, что они указывают время для каждого действия в его жизни». Монтескье философствовал, что англичане невежливы, потому что «они занятые люди, у которых нет времени даже приподнять шляпу при встрече». Времени было мало даже в этот вроде бы расслабленный век. Так какой же шанс избежать его давления сегодня?

Автор книги «Почему суперженщины сыты по горло» Мишель Фитусси (звездный обозреватель журнала Elle) делает вывод от их имени: «Больше всего на свете нам не хватает времени». Но она не видит выхода. Пока мужчины-миллионеры готовы пожертвовать своими семьями ради карьеры, суперженщины, по ее словам, полны решимости добиться идеала в каждой из своих ролей, отказываясь выбирать между тем, чтобы быть полезными, красивыми, умными, забавными, трудолюбивыми, жесткими в бизнесе и очень изысканными. «Тюремные решетки изменились. В прошлом, прикованные к мужчинам… мы боролись за справедливость. Сегодня мы связываем себя сами… Желание восхищать стало для нас тяжелым наркотиком». Она не видит надежды ни для своего поколения, ни для поколения своих дочерей: может быть, хотя бы ее внучки догадаются…

До изобретения часов разочарование имело другую форму. Время тогда не состояло из маленьких кусочков, часов и минут, которые нужно беречь и считать, а было подобно огромному облаку, окутывающему землю, и человечество ждало, пока оно рассеется. Прошлое было частью настоящего, люди жили в окружении воображаемых предков и мифических героев, которые казались такими же живыми, как и они сами. Часто они не знали точно, сколько им лет, будучи больше озабочены смертью, чем временем, которое было всего лишь музыкой, возвещающей о новой вечной жизни. В каждой цивилизации были свои предсказания относительно того, сколько времени потребуется, чтобы наступила вечность. Индусы избавили себя от текущего беспокойства, поскольку думали, что это произойдет через 300 миллионов лет, китайцы настаивали на том, что время движется по кругу (циклами по 129 тысяч лет, сказал Шао Юн), так что ничего по сути не меняется, а зороастрийцы говорили, что Богу потребовалось 3000 лет только для того, чтобы сотворить мир.

Затем евреи изобрели новую идею времени, которая была принята всеми современными обществами: они четко отделили прошлое от настоящего. Заключив договор с Богом, они рассчитывали на его исполнение в будущем, не на небе, а в этом мире. Они первыми представили себе время, когда будет установлена справедливость, когда пустыни станут плодородными и еда, и питье будут в изобилии для всех. Это видение было их ответом на преследования и началом новой традиции мечтаний о будущем, простирающейся от Книги Даниила до средневековых ересей, социалистических утопий, промышленных революций и научной фантастики. Первые христиане вслед за евреями обещали человечеству лучшее будущее, пока у них не появилась устоявшаяся и мощная церковь, заинтересованная в таком мире, каков он есть. В 431 году н. э. они объявили веру в Тысячелетнее царство ересью[35]. Вместо этого они настаивали, что этот мир был создан всего на 6000 лет и, несомненно, очень скоро погибнет.

Так что большинство из когда-либо живших на Земле людей не особо беспокоило течение времени. Современное представление о времени своеобразно, поскольку подразумевает принципиально новое ощущение, что если что-то произошло, то оно уходит навсегда, что время означает перемены и, следовательно, нестабильность. Люди радовались регулярному тиканью часов, их неизменным привычкам, их тирании, потому что это успокаивало их в этой новой нестабильности. Тирания началась как освобождение, как и многие другие виды тирании. Средневековые монастыри первыми определили для каждой минуты дня и ночи фиксированную обязанность, чтобы избавить людей от переживаний из-за того, что они не знают, чем себя занять, и от соблазнов праздности. Но некоторые считали, что цена спокойствия слишком высока. Рабле возражал: «Никогда я не подчинюсь часам; часы созданы для человека, а не человек для часов». Он употребил слово «часы» в смысле отрезков времени, которые люди только начинали осознавать. «Я отношусь к своим часам как к стременам, укорачиваю или удлиняю их по своему усмотрению». Он предупредил о ссоре между добродушными и дисциплинированными, которая продлится несколько столетий, пока часы не победят. Но теперь эта победа подверглась сомнению.

В 1481 году некоторые жители Лиона подали прошение об установке городских часов в надежде, что это позволит им «вести более упорядоченную жизнь» и, таким образом, быть «счастливыми и довольными». Городские купцы и промышленники стали главными сторонниками точного хронометража. После строительства соборов они воздвигли башни с часами с той же целью – показать, что в мире есть порядок. Строительство башни с часами в Страсбурге началось в 1527 году, шло двадцать семь лет и, возможно, действительно способствовало порядку в жизни горожан. Но только в 1770-е годы вошло в обиход слово «пунктуальность», означающее точность до минуты. Огромные усилия были потрачены на то, чтобы убедить фабричных рабочих считать подчинение времени достоинством. В начале промышленной революции один шотландский фабрикант писал о «крайнем отвращении со стороны людей к любому обычному графику или регулярным видам деятельности», а также о непонимании того, что «они не могут входить и выходить, когда им заблагорассудится, и устраивать себе праздники, когда захотят».

Однако регулярность так и не стала до конца решением проблемы управления временем. То же и с экономией времени, к чему японские императоры впервые призвали своих подданных в указах, изданных в XVII веке, поскольку даже самых эффективных людей по-прежнему беспокоил слишком плотный график. Борьба со временем ради того, чтобы оставаться вечно молодым, не привела к победе. Не помогло и убийство времени, потому что скучающих людей стало больше, чем когда-либо, да и в итоге всегда время убивает тебя. Сейчас существует бюрократия, обеспечивающая соблюдение закона Паркинсона, согласно которому времени никогда не будет достаточно, а работа всегда будет множиться и заполнять все имеющееся время. Древнее китайское поверье о том, что частые половые сношения повышают продолжительность жизни, еще пропагандировали проститутки в Лондоне XVIII века, обращаясь к клиентам со словами: «Сэр, можно я заведу ваши часы?». Но ни заполняя время удовольствиями, ни при помощи долгожительства, ни уменьшением рабочего дня современные люди не сумели установить идеальные отношения со временем.

Корова ест 22 часа в сутки. Это естественный способ провести время? Комнатная муха тратит всего треть времени на еду и 40 процентов на отдых, из них 12 процентов уходит на праздные прогулки или полеты, а 14 – на уход за собой. Это о самке мухи. Самец меньше отдыхает и ест быстрее, поэтому 24 процента времени он отводит прогулкам и целых 20 процентов – уходу за собой. В сумме это составляет 44 процента досуга. После многих столетий борьбы жители Запада добились не большего. Они не смогли сократить количество сна, который по-прежнему отнимает 40 процентов их жизни. Им действительно удалось сократить время, затрачиваемое на работу, примерно до 10 процентов – всего около 60 тысяч часов, или семи лет, что составляло половину рабочего времени в 1945 году, – но теперь им приходится добавлять около 12 процентов на образование, необходимое для того, чтобы подготовиться к работе, и значительную часть на поездки (8 процентов, всего шесть лет, уходит на дорогу до работы и обратно). В результате на отдых, прогулки, полеты и вообще ничегонеделание остается менее 30 процентов.

Уильям Гроссин, посвятивший много лет изучению того, как французы проводят свое время, обнаружил, что у двух третей весьма напряженные отношения со временем, и больше всего недовольны образованные и богатые. Чем шире выбор перед ними и чем больше у них желаний, тем меньше времени они уделяют каждому варианту. Досуг стал организованным, а возможности настолько расширились и они настолько соблазнительны, что их не хочется упускать, а о свободе и речи не идет. Желание жить как можно более полной жизнью поставило людей перед той же дилеммой, что и дафнию (водяную блоху), которая живет 108 дней при 8 ℃, но лишь 26 дней при 28 ℃, когда ее сердце бьется почти в четыре раза быстрее, хотя в обоих случаях общее количество ударов равно примерно 15 миллионам. Технологии стали учащенным сердцебиением, они ужали работу по дому, путешествия, развлечения и втискивают в освободившийся временной слот все больше и больше нового. Никто не ожидал, что это создаст ощущение, будто жизнь течет слишком быстро.

Другой социолог, Штетцель, утверждал, что гораздо большая часть французов спокойно относится ко времени (36 процентов), но он включил сюда много безработных. Гроссин, изучавший только работающих, обнаружил лишь 7 процентов полностью расслабленных людей. Он пришел к выводу, что напряжение, строгость и монотонность работы оказывают решающее влияние на то, как люди проводят остальную часть своего времени: одни становятся пассивными, теряют способность контролировать свой досуг, тогда как другие вынуждены восставать против ограничений, навязываемых в рабочее время. Бунтари – это прежде всего молодежь, не поддавшаяся попыткам дисциплинировать их в школе. Они демонстрируют сопротивление тем, насколько приветствуют неожиданные события и возможности. Среди населения Франции в целом 42 процента рады неожиданным событиям, а 3,8 процента – нет. Остальные затрудняются ответить. Такое разделение неудивительно. Но 68 процентов людей в возрасте от 20 до 25 лет любят неожиданности. А вторая категория таких людей – женщины: неожиданностям рада каждая вторая, в отличие от мужчин, чей соответствующий показатель – одна треть. Союз женщин с молодежью, выступающей за импровизацию и против жестких планов, от которых невозможно уклониться, действительно представляет собой новую гремучую смесь. Но она не взорвется до тех пор, пока они не смогут соединить целеустремленность с желанием оставить возможности открытыми.

Более того, их воодушевление переменами не означает, что они изменятся. По мере взросления многие становятся более дисциплинированными: половина французских холостяков и семейных пар без детей не едят в определенные часы, но чем больше у них детей, тем регулярнее они принимают пищу. Значение регулярных привычек, утверждает Гроссин, состоит в том, что они сопровождаются принятием ограничений, большим реализмом, меньшими ожиданиями, меньшими надеждами на лучшее будущее. Когда люди учатся делать то, чего от них ожидают, они перестают считать эти требования тираническими. На самом деле они находят определенную свободу в том, что их недоброжелатели называют самоуспокоением. Среди французов 45 процентов по подсчетам Гроссина, ведут упорядоченную жизнь, а 22 процента – довольно упорядоченную. Учитывая такую разницу, неудивительно, что о новых решениях проблемы чрезмерной занятости всерьез не задумываются. Две трети не могут себе представить работу менее тридцати часов в неделю. У них нет желания подражать мухе.

Тем не менее появляется новая чувствительность к фактуре времени, к тому, что заставляет его течь плавно, приятно, чувственно. Люди мечтают получать удовольствие от своей работы, выполняя ее в удобном для себя ритме и варьируя его в зависимости от того, чем занимаются. Именно это понятие индивидуального ритма атаковала и попыталась разрушить промышленная революция. Как это произошло, можно увидеть в забытой истории выходных. Английское слово «уикенд» вошло почти во все языки, но представляет собой отравленный подарок англичан человечеству.

В ремесленных мастерских Бирмингема XVIII века, как писал один из посетителей, «трудолюбие считалось исключительным; у них весьма особенная жизнь. Они жили как испанцы или по обычаям народов Востока. Часа в три-четыре утра они уже были на работе. В полдень шли отдыхать. Многие наслаждались сиестой, другие проводили время в мастерских за едой и питьем, причем эти места часто превращались в пивные, а подмастерья – в разносчиков; третьи развлекались игрой в шарики или кегельбаном. Три-четыре часа посвящалось игре, а затем снова начиналась работа до восьми или девяти, а иногда и до десяти, и так весь год». Больше всего они трудились в пятницу, сдавали работу в субботу, а потом брали выходной не только на воскресенье, но и на понедельник, а часто и на вторник, и даже среду. Отчасти это делалось для того, чтобы прийти в себя после возлияний, отчасти для того, чтобы развлечься собачьими и петушиными боями и кулачным боем, но еще больше потому, что «мужчины руководствуются расходами своих семей и своими потребностями; очень хорошо известно, что многие из них не пойдут дальше, чем подсказывает им необходимость». Иными словами, они следовали тем же принципам, что и индийские крестьяне, которые сами решают, какой уровень жизни их устраивает, и работают ровно столько, сколько нужно для его поддержания.

Субботний выходной придумали фабриканты, чтобы устранить такой разброд на своих заводах. Они отменили Святой понедельник хитростью, предложив сокращение рабочего дня на три часа в субботу днем, но за это нужно было работать весь понедельник. Рабочие согласились из страха потерять место, но еще больше потому, что им одновременно предлагались новые «здоровые развлечения», чтобы отучить от «плохих». Когда в 1841 году были организованы первые железнодорожные экскурсии из Бирмингема, их проводили по понедельникам, а клубные праздники – в понедельник вечером. Но постепенно суббота превратилась в день шоппинга. Для хорошей жизни требовалось все больше и больше денег, строительные компании подталкивали людей к тому, чтобы упорным трудом копить деньги на покупку дома. Длительная война сторонников и противников Святого понедельника закончилась разрывом между работой и отдыхом.

Сейчас людям нужно, чтобы работа была прежде всего интересной. Требуется новое отношение ко времени. Святой понедельник может воскреснуть, хотя и полностью преобразившись, но не как еженедельное похмелье, а как долгий, очень долгий праздник, какой люди устраивают себе всего несколько раз в жизни. Нынешнее разделение жизни кажется зафиксированным навсегда только потому, что забыты ранний выход на пенсию и выходные. Английские изобретатели уикенда (это слово появилось в конце XIX века и было внедрено во французский язык в 1906 году) также запамятовали, что в XVI и XVII веках количество их праздников резко сократилось, что их праздничные понедельники – пережиток времен Святого понедельника. Но мир, который скопировал «английскую неделю», поскольку Англия когда-то была богатейшей промышленной страной, возможно, помнит, что это всего лишь мода, а мода может меняться.

Помимо требования соблюдать день субботний, Бог также повелел евреям брать годичный отпуск каждые семь лет, во время которого они должны прекратить возделывать землю, погасить долги и освободить своих рабов. Год отпуска может стать одним из прав человека в XXI веке. С 1971 года французы получили по закону право брать творческий отпуск, чтобы повысить квалификацию, или приобрести новые навыки, или просто расширить свой кругозор, но на практике мало кто этим пользовался. Теперь, когда продолжительность жизни увеличилась вдвое, жизнь нельзя рассматривать как всего один шанс в одной профессии. Ключом к успеху стал опыт работы более чем в одной сфере. Поскольку знания необходимо постоянно обновлять, а люди все больше недовольны растратой навыков, которые они не могут применить в своей работе, у творческого года может быть будущее: это шанс сменить направление или просто заняться тем, на что у занятых людей нет времени, а именно подумать или совершить длительную поездку.

Конечно, эта идея не станет жизнеспособной, если не будут приняты соответствующие законы, как это было с сорокачасовой рабочей неделей, потому что в противном случае страх проиграть в конкурентной борьбе слишком велик. Если бы все взяли творческий отпуск, как сейчас берут отгулы, никто бы не думал, что это подразумевает нелояльность или отсутствие обязательств; и никто не возражал бы против декретного отпуска для матери или отца. Финансирование творческого отпуска можно найти, только пересмотрев всю концепцию выхода на пенсию, что не обязательно должно происходить сразу по достижении соответствующего возраста. По британскому законодательству можно получить часть своей пенсии заранее, отложив окончательный выход на пенсию на год или два, чтобы ее компенсировать. Сейчас приходится ждать до пятидесяти лет, но не исключено, что и сорокалетние откроют для себя эту возможность, и постепенно один, два, три или более творческих отпусков в жизни станут нормой еще раньше. Отрасль страхования еще в начале своего развития, и впереди еще много изобретений. Творческий год – это нечто большее, чем просто способ справиться с нехваткой рабочих мест с полной занятостью на всех.

Только когда идея время от времени брать годичный отпуск станет естественной, люди смогут включить семейную жизнь в свою биографию без потери статуса, без необходимости оправдываться. Отпуск на семь лет тоже может стать естественным. Соблюдать временную диету – значит не просто организовывать день или неделю, а мыслить как минимум семилетними циклами. Привычки удобны, но, когда они застывают, из людей постепенно вымывается человечность.

Глава 21. Почему отцы и их дети меняют мнение о том, чего они хотят друг от друга

Эта история началась в Китае. Он был коммунистом, одним из первых, кто вступил в армию Мао, а она – дочерью богатого землевладельца, у которого конфисковали все имущество и заставили работать в поле, как простого крестьянина. Она была красива и мечтала стать актрисой, вышла замуж против своей воли, чтобы угодить отцу, который хотел помириться с красными. Любовь так и не пришла, и вскоре у нее появились друзья-мужчины, поскольку жены уже не подчинялись своим мужьям. Их дочь Вэй-лин воспитывалась в атмосфере постоянных ссор, которые стали невыносимыми, и в двенадцать лет решила поехать в школу-интернат. Однако это никоим образом не ослабило ее привязанности и уважения к родителям. «Я не верю, – говорит она, – что существует вечная любовь между мужчиной и женщиной, но думаю, что она существует между детьми и родителями. Мои родители кормили меня, возили в больницу, когда я болела, дали мне образование, много в меня вкладывали. Первую зарплату я отправила им целиком. Наши родители дают нам много свободы, но мы храним уважение к старшим. Нет ничего сильнее, чем связь между родителями и детьми».

Вэй-лин выросла непокорной женщиной. Она объясняет это тем, что из-за ссор родителей ей пришлось самой заботиться о себе. Пожалуй, будет справедливо утверждать, что, независимо от страны, когда родители ссорятся, они делают для самостоятельности своих детей не меньше, чем любой из великих освободителей, боровшихся против тирании. Но свобода сама по себе не дает человеку понимания, что ему делать со своей жизнью. Вэй-лин изучала иностранные языки, впитывала французские идеи, смотрела французские фильмы и знакомилась с французами в поисках лучшего мира, чем тот скучный мир, какой она знала. Тем временем за ней следили, поэтому, когда ей пришло время устраиваться на работу, по рекомендации «политического консультанта» ее школы было решено отправить Вэй-лин учительницей на крайний север страны, что было равносильно ссылке в Сибирь. Как сбежать? Она сдала вступительные экзамены в аспирантуру на престижную специальность. Но и там она не нашла свободы. Министр приветствовал новых студентов словами: «Вы солдаты без формы», что означало: от них ожидается полное послушание, все контакты с иностранцами запрещены. У Вэй-лин было много друзей-иностранцев, и французский язык она изучала именно потому, что для нее иностранцы были отдушиной. Ее новые товарищи, заинтересованные только в карьерном росте, пришлись ей не по душе. Она отказалась вступать в Коммунистическую партию, хотя это дало бы ей ключ к успеху, но дать клятву, поднять руку, что за партию готов пожертвовать жизнью, для нее было слишком. Они говорили, что она эгоистка, индивидуалистка. У брата Вэй-лин не было ни ее проблем, ни ее сомнений: «В отличие от меня, он не чувствует себя неуютно в обществе полного равенства, где от всех ожидают одного и того же, и, если ты делаешь больше других, тебе завидуют и отказывают в награде, а награду всегда нужно делить с другими; где приходится идти на компромисс с начальством, а начальники часто глупцы, или члены партии, или люди со связями, которые соглашаются подчиняться и их выбирают начальниками, потому что они делают то, чего от них ожидают. Коммунисты хорошо разбираются в характерах людей и дают работу только конформистам».

Для Вэй-лин тот факт, что она родилась в Китае, означает принадлежность к семье, которой она хочет быть такой же преданной и благодарной (какие бы у нее ни были с ней разногласия), как и своим родителям. Нелояльные китайцы, совершающие «скандальные поступки» никогда не смогут об этом забыть: «Это позор до конца жизни. Я смелая: я знаю, когда наступать, но и когда лучше уступить. Нонконформисты должны бороться, но разрывать отношения со своей страной – ошибка». Вэй-лин удалось найти работу, где царила толерантная атмосфера и политические дискуссии проводились лишь раз в неделю. Она познакомилась с поэтами и кинематографистами, съездила во Францию. После событий на площади Тяньаньмэнь[36] она решила остаться за границей, но сохранила хорошие отношения со своими китайскими преподавателями. Она сама оплатила авиабилет из Китая, чтобы на нее не было никаких оснований жаловаться; она хочет регулярно приезжать повидаться с семьей.

Сейчас Вэй-лин собирается замуж за француза, но ею движет не безумная любовь. Она строит семью нового типа: «Отношения между французами и китайцами имеют свои ограничения. Если бы я вела себя со своим женихом так, как принято у китайцев, мы бы расстались. Он полностью француз. Мне приходится прилагать усилия, вести себя как француженка, и иногда это меня раздражает. Я пытаюсь объяснить, но накапливаются мелкие инциденты. Он ест сыр, я ему его покупаю. Но когда он идет за покупками, он забывает, что я китаянка и мне нужны соя и рис. Его отец работает за границей, а мать живет одна в 350 километрах от них. На его месте я бы звонила ей раз в неделю, приглашала ее на каникулы, покупала ей подарки, но он звонит только раз в месяц. Он не понимает, что, когда я получаю письмо от мамы, я очень радуюсь: звоню ему на работу, спрашиваю, какой подарок ей отправить, а он отвечает: “Но я работаю, у меня сейчас сидят клиенты”». Ей очень нужно, чтобы в ее семье было больше вежливости по отношению к родственникам и друзьям.

Объединяет ее прежнюю и новую семью понятие о справедливости. Это качество, которое она уважает в своем женихе. Китайцы, утверждает она, в большей степени оппортунисты, более склонны к компромиссам, считают, что человек должен вести себя соответственно обстоятельствам. Именно так пылкие коммунисты смогли наладить капиталистический бизнес: «Китайцы легко адаптируются в том смысле, в каком жители Запада не могут приспособиться на Востоке. Это все оттого, что у них не один бог, а свинья в одной деревне и лошадь в другой; их боги олицетворяют равновесие, компромисс, конформизм. Среди французов, конечно, есть прагматики, которых интересуют только деньги, но есть и люди с глубокой верой, и это меня восхищает».

Вэй-лин готовится стать протестанткой, потому что ее жених протестант. Сама она неверующая, но «религия – основа цивилизации, и если я хочу понять цивилизацию, то должна понять и религию». По ее мнению, привлекательность протестантизма, в отличие от католицизма, в том, что в нем есть множество способов приблизиться к Богу и что любовь к Богу похожа на любовь детей и родителей. «Мой опыт вселил в меня что-то вроде веры».

В Китае, по ее словам, она никогда не была «полностью китаянкой»: она развивалась, училась и меняла свое поведение. Некоторые китайцы считают, что она их предала. Но «мне неудобно, когда меня спрашивают, китаянка я или француженка: я хочу быть самой собой». Это, конечно, все более распространенное стремление. Вэй-лин относится к огромной новой нации людей, которые не принадлежат полностью никому и ни к какой стране.

По ее словам, по стандартам некоторых жителей Китая ее жених неподходящий муж, потому что он «эгоист». Старомодный китайский критерий хорошего мужа заключается в том, что он должен быть нежен со своей женой, иметь хорошее социальное и финансовое положение и быть честным. Однако, когда она перечисляет хорошие качества своего жениха, на первое место она ставит то, что он умен.

Сандрин все свое детство мечтала сбежать из дома по разным причинам. Ее история может показаться совершенно отличной от истории Вэй-лин, но у них очень схожие стремления. Мать Сандрин умерла, когда той было шесть лет, и отец женился на женщине, которая, по ее словам, ненавидела ее: «Я всегда всем мешала». Тогда она задумалась о том, как она хочет жить дальше. Она видится со своим отцом всего три-четыре раза в год и не считает его легким в общении и близким ей по духу. Он не плохой человек, говорит она, просто ему не хватает смелости. «Он не хочет, чтобы что-то нарушало привычный уклад, вплоть до того, что он отгораживается от жизни; но, конечно, он так не считает, он говорит, что ему приятно меня видеть, но не выказывает своей привязанности конкретными поступками и не пойдет ни на какой риск, чтобы помочь мне». Сандрин хочет, чтобы привязанность явно демонстрировалась. Иногда она думает, что ей вообще не следует иметь с ним ничего общего.

Так что она тоже решила создать другую семью. Она «удочерилась» к пожилой женщине и считает ее матерью. Независимость ее суждений несомненна, но она даже не пытается добиться эмоциональной независимости. Она развелась с мужем, когда он стал мешать ей контролировать свою жизнь. Она пыталась жить одна четыре года, но ей не хватало радости от того, чтобы делиться с кем-то, делать что-то вместе, чтобы ее кто-то слушал. Сейчас она живет с мужчиной, с которым ей нравится быть рядом, иностранным журналистом, и он часто ездит за границу. «Телефон – мой якорь». Он – ее моральная поддержка, источник вдохновения. «Он на первом месте. Мне нужно, чтобы меня окружала любовь. Я не могу жертвовать всем ради работы. Мне не важны ни деньги, ни власть».

Однако Сандрин часто проводит с ним меньше времени, чем со своей деловой партнершей, о которой она говорит: «У нас одинаковые этические установки, одни и те же взгляды на то, как вести переговоры, чего мы не будем делать, одна и та же решимость не добиваться желаемого ложью. Я знаю, что она справится с любой проблемой, если меня не будет. Мне нравится делиться и важно опираться на людей, которым я доверяю». Ее коллега, по сути, ей как сестра.

Раньше Сандрин работала с французскими властями, помогая спасать французскую культуру от перспективы быть похороненной заживо на том же кладбище, где покоится забытое наследие ассирийцев, майя и других мертвых цивилизаций. Ее работа заключалась в том, чтобы убеждать людей время от времени смотреть французские фильмы, какими бы непонятными они ни были, чтобы спасти их от зависимости от Голливуда. Но женщина, под чьим началом она работала, командовала, как авторитарный родитель: «Я была ее рабыней. Она хотела быть Пигмалионом. Она даже говорила мне, как одеваться, расспрашивала о моей личной жизни, принимала ту или иную сторону в моих разногласиях с мужем. Она хотела меня изменить. Как-то она сказала: “Без меня ты никто”. Однажды я сказала ей, что больше не могу ее терпеть, и ушла. Сбежала».

Сандрин сбегала за свою жизнь несколько раз. Ее единственный надежный источник спокойствия – это ее способность сбежать, когда атмосфера становится удушающей и несовместимой с тем, что она считает в себе самым важным. Ее любимая книга – «Во славу побега» Лабори, о которой я рассказывал в главе 13. Возможно, мир телевидения и кино, помогающий людям сбежать от реальности одним нажатием кнопки, создан для духовных потомков кочевников, на протяжении всей истории бежавших из деревни в город, из старого мира в новый, всегда в неизведанные непредсказуемые места.

И только на тридцатом году Сандрин поняла, что означало ее инстинктивное бегство. Ей предложили выбор: вернуться на стабильную и комфортную должность, которую она занимала до замужества, или принять рискованное приглашение заняться чем-то совершенно новым. «Как ты можешь колебаться, – сказал ее старый начальник, – между работой, которую не потеряешь до самой пенсии и где тебе будет гарантирована пенсия, и нестабильной работой на телевидении?» «Он решил мою судьбу, – говорит она теперь. – Идея никогда не меняться, делать одно и то же всю свою жизнь, быть похожей на всех тех, кого я знала, кто выбрал свой путь раз и навсегда и превратился в окаменелость, приводила меня в ужас».

Как только она освоила первую работу на телевидении, ей захотелось еще более сложных и интересных задач. Она перешла в недавно созданную компанию, которая обещала дать ей возможность участвовать в производстве фильмов. Но здесь Сандрин ждало разочарование: ее новый начальник недостаточно использовал ее опыт и талант, не умел делегировать полномочия и считал само собой разумеющимся, что она будет работать по выходным по первому требованию. Она делала это охотно, потому что входила в маленькую команду увлеченных людей, но начальник не мог смириться с тем, что она может брать отгул, когда ей это удобно. «Он использовал меня, как если бы я была молодой девушкой, просил найти его очки, когда он их терял, вызвать такси, когда опаздывал на встречу». Так что она снова сбежала. Больше работать по найму она не хотела. Развод с работой, развод с мужем, развод с родителями – все это один и тот же поиск новых приоритетов в жизни.

Она открыла собственную компанию, чтобы применять свои таланты уже не в организации, требующей от нее пожертвовать личной жизнью, а там, где она наконец сможет добиться идеального сочетания преданности делу и расслабленности, отвечающей ее потребностям. Основной принцип этой компании состоит в том, что работа не единственный источник радости. Она (как и те, кто с ней работает) хочет иметь время для чтения, путешествий и развития своих отношений. Отношения у Сандрин на первом месте.

Пора уже родителям рассказать детям о жизни. Не только о том, что дети обычно открывают для себя сами, но и о том, что происходило в прошлом в результате совместного проживания людей в семьях. Судя по прошлому опыту, родственники существуют для того, чтобы устраивать сюрпризы. Заставить их делать именно то, что от них требуется, не удавалось никогда. Конечно, семья означает надежные объятия, тихую гавань и воспоминания, которые не может разрушить даже смерть. Но одновременно это лаборатория, занимающаяся смелыми экспериментами. В частности, она учит искусству преодоления неопределенностей жизни. Неопределенность – необходимое условие свободы, без нее все было бы неизбежно и не о чем было бы мечтать. Именно поэтому важно знать о том, в каких зыбучих песках зарыты корни семьи.

Когда шведский драматург Стриндберг (1849–1912) назвал семью домом престарелых для женщин, желающих легкой жизни, тюрьмой для мужчин и адом для детей, он всего лишь выразил отчаяние из-за того, что она не дает людям того, чего они ожидали, от «страданий и боли от того, что не могу быть тем человеком, каким хочу быть», даже после трех браков. Но ожидания людей оказались слишком просты потому, что они забыли свое прошлое.

Первый объективный факт состоит в том, что отцы никогда не чувствовали, что полностью контролируют ситуацию. Вначале в отношениях отцов и детей присутствовал страх. Мертвых отцов боялись даже больше, чем живых, поскольку считалось, что происходящим в мире по большей части управляют умершие предки. Отцы изначально были замечательными людьми, потому что рано или поздно становились предками, духами, которых нужно было умилостивить. Китайцы устроили первую в мире великую революцию эмоций, когда передали верховенство живым отцам. Китайские отцы боролись со страхом мертвых и победили. Вместо этого они учредили религию сыновней почтительности, которая была проще и которую мог исповедовать каждый, не было нужды в священниках и не нужно было беспокоиться о том, чего требуют мертвые. Значительная часть отцов во всем мире были более или менее бледным подобием китайских, хотя христианские, мусульманские или иудейские отцы и не смогли бы стать такими же влиятельными, потому что у них был всемогущий Бог и божественная книга, требовавшие полного подчинения.

Отцы жаждали, чтобы к ним относились как к богам, но дети редко вели себя так, как им велели. Нужно было придумать, как уменьшить раздражение отцов. Китайцы нашли не лекарство, а паллиатив. Их решением было сохранять лицо, сделав сыновнюю почтительность частью этикета. Конфуций знал, что слепое повиновение невозможно. «У отца есть критически настроенный сын», – писал он и поэтому посоветовал сыну неразумного отца удвоить проявления почтения, продолжая при этом протестовать. Если компромисс недостижим, сын должен был избегать ущерба репутации отца как мудрого человека и бежать, а не публично позорить его. Уважение или его имитация превратились в церемонию. Иностранный гость мог бы сказать, с одной стороны, что в Китае непослушание родителям – худшее из преступлений и что любую ошибку здесь могут увязать с недостатком сыновней почтительности, а с другой стороны, что «китайские дети не имеют должной дисциплины, никакого представления о немедленном повиновении».

Поскольку отцовский авторитет всегда находился в более или менее трудном положении, отцы пытались заменить страх на благодарность как основу своего влияния на детей, и долгое время благодарность была отчасти эффективна в сглаживании семейных конфликтов, как клей, который не всегда клеит. Но когда на Западе даже Богу перестали быть благодарны, отцам лучше не стало. Крах благодарности ускорили цинизм, зависть и остроумие. Одни осуждали ее, считая, что она вызвана лишь тайной надеждой на большую благосклонность, тогда как другие утверждали, что люди так ненавидят быть ниже, что их благодарность – просто форма мести и что они платят за получаемую пользу не из удовольствия, а потому, что болезненно воспринимают свои обязательства. Бернард Шоу спросил: «Вам нравится благодарность? Мне нет. Если жалость сродни любви, то благодарность противоположна ей».

Первый факт состоит в том, что послушание никогда не было гарантировано, а благодарность – всегда непредсказуема. Нет ничего плохого в семьях, где отцы не получают того, о чем мечтают. Скорее, странно, если они это получают.

Во-вторых, в отношения родителей и детей всегда пытались вмешаться посторонние, что делало их еще менее определенными. Христианство, например, призывая детей почитать родителей, в то же время призывало их поклоняться Богу как своему отцу и не следовать дурному примеру биологических отцов. Церковь выступала против идеи всемогущего биологического отца, которую римляне закрепили законодательно и которая долго сохранялась во многих странах. Духовные отцы боролись за влияние с биологическими. С VIII века исповедь, которая раньше была публичной церемонией, постепенно превратилась в частную нравственную инквизицию (первыми путь указали британские монахи): священники стали давать инструкции по самым интимным вопросам, настаивали на том, что детей следует называть в честь святых, а не их родителей, предлагали альтернативный образец для подражания. На крестных родителей была возложена обязанность компенсировать недостатки биологических родителей, воспитывая из детей членов прихода в той же степени, что и членов семьи. Браки между двоюродными братьями и сестрами были запрещены, чтобы помешать амбициям отцов, пытавшихся превратить свои семьи в кланы, чьей религией было поклонение главе семейства.

В Новом Свете миссионеры видели в детях «слуг разрушения идолопоклонства». Они систематически настраивали их против родителей-язычников, завоевывая их благосклонность подарками, а затем унижая отцов перед ними. В числе их методов обращения было «выхолащивание», когда мужчин хватали за яички до тех пор, пока они не падали в обморок от боли. Они заставляли жен смеяться над мужьями, изменив традиционное разделение труда и заставив женщин ткать, что раньше было мужской работой, а мужчин строить дома, чем занимались женщины. Церковь предложила себя на роль всеобщей матери и защитницы матерей.

В Европе начиная с XVI века отцы давали сдачи. Короли, устанавливающие свою деспотию в противовес церкви, поддерживали их, но чем больше отцы пытались контролировать детей, тем больше противники деспотизма протестовали в защиту детей. Декларация прав человека отменила обязанность сыновнего повиновения. «Когда республиканцы казнили Людовика XVI, – писал Бальзак, – они отсекли головы всем отцам». Хотя Наполеон и пытался восстановить права отцов, вернув деспотию, защитники детей нанесли ответный удар. Эта битва продолжалась полтора столетия. Результат был неожиданным: отцы один за другим теряли большую часть своих прав, однако в выигрыше оказались не дети. Власть над ними в основном перешла к учителям, врачам, судам и социальным работникам. Но тут случился еще один сюрприз: движение сопротивления детей, требовавших, чтобы к их мнению прислушивались, ограничило влияние специалистов, и результат их вмешательства перестал быть предсказуем.

Тогда отцы попытались возместить утрату авторитета, завоевав расположение своих детей. Теперь снова возникла неопределенность, поскольку любовь, как ветер, дует только тогда, когда ей заблагорассудится, и никакое церемониальное притворство не сможет ее заменить. Когда отцы и дети осознают, что у них разные мнения и характеры, ветра привязанности превращаются в бури. Тем не менее попытка родителей стать друзьями своих детей, а не тиранами стала одним из величайших человеческих приключений, в котором бедные часто добивались большего успеха, чем зажиточные, у которых были другие приоритеты и которые при помощи детей удовлетворяли собственные амбиции. Практически не существовало цивилизации, где родители не наслаждались бы обществом младенцев, играя с ними, как если бы сами были детьми, но, как только ребенок становился способен зарабатывать деньги сам, строгость обычно брала верх. Однако даже среди жителей викторианской Англии, ныне печально известных своей отцовской холодностью и отстраненностью (по крайней мере, с виду), напротив, было много мягких, сердечных, легкомысленных. Всегда были семьи, которые нарушали правила частной жизни – вот для чего нужна конфиденциальность. Римские отцы, подавшие пример аскетизма, которому следовали викторианцы, всю жизни бывшие пленниками формальностей и юридических тонкостей, иногда имели очень близкие и нежные отношения со своими дочерьми, которым отцы нравились больше, чем мужья: так они изобрели форму дружбы, которой не знали ни этруски, ни афиняне.

Отцы не просто следовали традиции: они еще и изобретатели, и нет оснований полагать, что они перестанут изобретать новые виды отцовства, тем более теперь, когда смысл наследственности уже не тот, что прежде.

«У идиотов рождаются идиоты» – таково было мнение святого Фомы Аквинского и большинства людей до недавнего времени. Если бы это было правдой, ничего бы не изменилось. Но когда Фрэнсис Гальтон[37] (1822–1911) внимательно присмотрелся к детям гениев, он обнаружил, что они обычно вовсе не гении. За последние полтора столетия представления о наследственности полностью изменились, но большинство людей по-прежнему отстают во взглядах на свою личную жизнь. Родители становятся совсем другими, если рассматривать их как мешок генов и молекул.

Раньше считалось, что дети похожи на своих родителей в одной из трех вещей. Одни говорили, что черты матери и отца смешиваются в одну массу; другие утверждали, что сперма отца содержит его миниатюрную версию, так что ребенок будет полностью его копией; третьи заявляли, что миниатюрная версия находится в яйцеклетке матери. Почему дети, несмотря на это, отличаются от своих родителей, люди понять не пытались, потому что не могли вынести мысли, что бунт молодежи может быть предопределен природой.

Новое понимание отцов можно отсчитывать от 1850 года, когда один крестьянский сын провалил экзамен на звание учителя. Человечество в огромном долгу перед неудачниками, еретиками и теми, кто дает неверные ответы на экзаменах и иногда меняет ход истории. Грегор Мендель (1822–1884) не сдал экзамен выдающимся профессорам Венского университета, потому что был самоучкой. Ненормальный для своего времени, будучи монахом, он верил, что история сотворения мира не окончена, а это значит, что мир не всегда будет таким, какой он есть. В самом деле, он воспринимал мир не слишком серьезно: продолжая работать учителем без диплома, не обращая внимания на свои неудачи, он давал уроки в шутливой манере, краснея и смеясь над собственными шутками, с «плутовским блеском в глазах, никогда ни к кому не относясь холодно», рассказывал о сексе простыми словами, и, если кто-нибудь хихикал, он говорил: «Не будь глупцом, это естественные вещи». Единственное, чего он боялся, – это сквозняки, он тут же надевал шляпу, как только слышал, как эолова арфа в его саду издавала предупреждающий звук. Маленькие страхи полезны, если защищают от больших. Мендель не боялся, что его идеи будет трудно привести в соответствие с теми, что были распространены в его время.

«Для чего был создан человек?» – спросил он, пытаясь сочинить стихи.

Непрестанный труд,

Облагораживание и развитие себя.

Вот удел человека в этом мире.

Вооружившись оптимизмом, Мендель провел эксперименты на разных сортах садового гороха и вывел принципы передачи наследственных признаков. Еретически соединив математику с ботаникой, он вывел последовательность проявления доминантных и рецессивных генов в новых поколениях. На этой идее основана вся современная генетика.

Сто лет спустя, в 1953 году, Уотсон и Крик обнаружили форму того, что родители передают детям. Как и Менделя, их преследовали неудачи: Уотсона отвергли в Гарварде, Крику не удалось получить степень в Университетском колледже Лондона. Уотсон был одиночкой, Крик – экстравертом. Оба объясняли свой успех в открытии двойной спирали, молекулярной структуры нуклеиновых кислот в генах, тем, что они очень разные, критикуют, дополняют и стимулируют друг друга. Различия между людьми издавна вселяли тревогу, их ценность становится очевидной только сейчас. Границы, отделяющие разные отрасли науки, раньше порождали специалистов, неспособных понять друг друга. Но знание продвигается вперед, пробивая дыры в этих границах. Прочитав «Что такое жизнь?» физика Шрёдингера, Уотсон и Крик поняли, что биологию можно развивать, используя концепции физики и химии, что на границе между живым и неживым есть мост, а не просто пропасть.

Теперь ясно, что жизнь никогда не повторяется полностью: ее неровности и неожиданности – это очарование, запечатленное в живой материи. Различия в каждом индивидууме перетасовываются с каждым поколением, а мутации добавляются без видимой причины. Родители не могут передать в организм своих детей те черты, какие они сами приобрели в течение жизни. Теперь они уже не такие страшные, если рассматривать их вблизи: они уже не авторитеты, знающие, что правильно, а что нет, а просто масса ДНК, стремящаяся неизбирательно воспроизвести еще больше ДНК.

Четвертый факт состоит в том, что за века «семейные ценности» настолько изменились, что их значение становится все менее определенным. Временами детей едва можно было отличить от слуг: их отправляли на работу, как только они начинали ходить, так что в XIX веке они могли обеспечивать до трети или половины дохода семьи. Когда это прекратилось и пошли работать жены, произошла еще одна великая эмоциональная революция: ролью детей стало тратить деньги родителей, а не зарабатывать их. Сегодня 70 процентов французов говорят, что родители не имеют права требовать жертв от своих детей; 62 процента – что они не просят никакой доли из того, что заработал ребенок.

Заменить любовью экономическое партнерство (главную семейную ценность) было непросто. В США преподобный доктор Г. Керр в своих «Детских рассказах-проповедях» (1911) рассказывал о ребенке по имени Брэдли, который предъявил счет своей матери: «Мама должна Брэдли за выполнение поручений 25 ц., за хорошее поведение 1 ц., за уроки музыки 15 ц., доп. 5 ц. Итого 55 ц.». Мать дала ему 55 центов и предъявила свой счет: «Брэдли должен маме: за то, что она хорошая, 0 ц., за то, что она ухаживала за ним во время его долгой скарлатины, 0 ц.; за одежду, обувь и игрушки – 0 ц.; за всю его еду и прекрасную комнату – 0 ц. Итого Брэдли должен своей маме 0 ц.». Глаза Брэдли наполнились слезами, и он вернул маме деньги, сказав: «Можно я просто буду любить тебя и делать что-то для тебя?» Мечта этого проповедника о бескорыстных, нерасчетливых семьях оставалась мечтой до тех пор, пока любовь измерялась почти как деньги, хоть и в неконвертируемой валюте. Примерно в то же время социальные работники жаловались на родителей-иммигрантов: «Они любят своих детей, но не так, как надо». Любовь должна быть только определенного вида. Тем не менее люди все острее чувствовали потребность любить кого-то и заботиться о ком-то. Так что, хотя воспитание детей обходилось все дороже, им придавали все больше ценности. В «Анналах Американской академии» (1908) сказано, что «ребенок достоин родительской жертвы». До этой даты можно было отдать незаконнорожденного ребенка чужим людям за 10 долларов. В 1920 году потенциальные родители платили 1000 долларов, чтобы усыновить ребенка, а миссис Джорджия Танн из Мемфиса стала первой женщиной в мире, заработавшей миллион на агентстве по усыновлению. Американское исследование 1970-х годов показало, что дети обычно посвящают домашним делам три с половиной часа в неделю, тогда как матери – пятьдесят часов.

Однако, когда семья полностью основывалась на любви, ребенок не был уверен в том, что ему делать в ответ на любовь, которую ему дарят. Он мог судить о своей ценности, когда приносил деньги в дом, но, когда он был экономически бесполезен и влек финансовые затраты, его самооценка зависела от уверений в родительской любви и восхищении, без какой-либо гарантии, что это восхищение разделит и весь остальной мир. Иногда нужно было отплатить родителям, воплотив фантазию в реальность и став тем идеальным человеком, каким родители хотели бы быть сами. Иногда ребенка призывали вырасти самостоятельным, «счастливым» человеком, хотя тогда любовь могла прекратиться, если результат слишком сильно шокировал. Затем некоторые родители решили, что счастье ребенка не может быть единственной целью их собственного существования, что есть пределы жертвам, которые они готовы принести, что, хотя ребенок и король, его можно свергнуть с трона. Разводы доказали, что ребенок не всегда на первом месте. Существовала большая разница между любовью как долгом и любовью как спонтанным чувством, постоянно нуждающимся в обновлении.

Кроме того, всегда существовал конфликт между преемственностью (как семейной ценностью) и бесконечным стремлением к обновлению. За исключением фараонов Древнего Египта, женившихся на своих сестрах, брак для большинства семей означал приток новой крови от чужаков. Муж или жена были незаменимым глотком свежего воздуха, независимо от того, приносили ли они с собой хаос. То, что дети не оправдывают ожиданий родителей, не является признаком распада семьи, а когда они не получают единоличного и безраздельного внимания своих матерей, это не разрыв с традициями. Семья – старейший из всех человеческих институтов, поскольку она наиболее гибкая. Ее цели на протяжении веков постоянно менялись. Семья с одним или двумя детьми имеет мало общего с домохозяйствами, куда входили приживалки, слуги, квартиранты и незаконнорожденные отпрыски, а также родственники нескольких поколений. Столетие назад даже во Франции, где в числе первых стран семьи сократились, у половины детей было как минимум двое братьев или сестер.

Это объективный факт, что семья всегда меняет свое мнение о том, какой она пытается быть и как достичь своих целей.

Ее окончательным поворотом стало превращение из организации по трудоустройству в организацию, занимающуюся преимущественно досугом. Ее репутация как поставщика рабочих мест оставляла желать лучшего. Родители привыкли действовать осторожно, заводя больше детей, чем им было нужно для обеспечения непрерывности собственного ремесла, и оставляя избыточному потомству участь решать свои проблемы самостоятельно в городах или за границей. Именно поэтому сироты и квазисироты придумали современность: у них не было другого выбора. Предполагалось, что распространение образования позволит молодым добиться большего, чем их предки, но, за исключением редких периодов процветания, для людей с живым воображением подходящих или прибыльных рабочих мест никогда не было достаточно. В 1820-х и 1830-х годах «молодые люди находили применение бездеятельной силе в припадке отчаяния». Как выразился Альфред де Мюссе[38]: «Насмешка над славой, религией, любовью, над всеми – великое утешение для тех, кто не знает, чем заняться». Подростковый возраст, который считали раем перед началом взрослой жизни, оказался источником неврозов и правонарушений. Затем взрослые были очарованы этим изобретением, миражом вечной молодости и опасными удовольствиями, связанными с развитием воображения. Так, наконец случайно выяснилось, что семья способна создавать себе приключения как минимум не хуже, чем обеспечивать стабильность.

Самое положительное открытие, сделанное родителями, состояло в том, насколько интересными могут быть дети, насколько больше радости они приносят как существа, полные непредсказуемого любопытства, чем когда они послушные рабы. Родительство все чаще становится азартной игрой, а дети все чаще фонтанируют вопросами, для которых старые ответы не годятся. Приходится переосмысливать все, что раньше считалось само собой разумеющимся. Не спеши понимать мир, говорили Тому Брауну, ты еще недостаточно стар, чтобы понять его. Но новое отношение стало таким: есть много фактов, которые нельзя изменить, но есть и те, что могут оказаться вообще не фактами.

За прошедшие столетия семьи практически не стали более стабильными, более надежным источником добродетели, и пришло время задуматься о том, как лучше использовать всю связанную с ними неопределенность. Вся история до сих пор была попыткой избавиться от неопределенности. Но дело не только в том, что без нее жизнь была бы скучна. Спокойствие само по себе перестало быть адекватным идеалом, потому что оно никогда не было незыблемым. Планы почти всегда рушатся. При этом богатый опыт может быть растрачен впустую, хотя неудачи можно использовать как новые возможности. Надежда всегда неопределенна, а неопределенность необходима для надежды.

Но одного этого недостаточно, чтобы выбрать направление в жизни. Поэтому в следующей главе мы рассмотрим, какие новые цели может поставить перед собой семья, даже если они приведут к неожиданным результатам. Человеку необходимо знать, куда он хотел бы идти, но одновременно понимать, что он, скорее всего, прибудет куда-нибудь в совершенно другое место.

Глава 22. Почему кризис семьи всего лишь этап в эволюции щедрости

– Как тебя воспитывали?

– Плохо.

Ему восемнадцать, и он пользуется всеми привилегиями, какие может дать семья успешных профессионалов.

– Я мало виделся с родителями, они уходили на работу в восемь утра и возвращались в восемь вечера. Ситуация будет ухудшаться, потому что женщины, да и мужчины, будут работать еще больше, как сумасшедшие. О детях больше не будут заботиться.

Его отец – выдающийся адвокат, защищающий права человека; мать, Моник сделала карьеру в музыкальном мире. В юности, в начале семидесятых, они были бунтовщиками, законодателями нового образа жизни: они встретились, когда оба получили гранты на учебу в США, куда отправлялись проникаться модернизмом все те, кто считал, что будущее – это большое приключение. Моник очень современная женщина. Она дочь радиожурналиста, и с детства ее воспитывали, что нужно учиться, а не мыть посуду. Часто она оставалась одна со своими размышлениями. Она окончила лучшую бизнес-школу Франции (это было в 1968 году, еще до взрыва феминизма). Год она провела, обучая детей из бедных черных семей в Африке, а позже помогла организовать кампанию Анджелы Дэвис во Франции. Ее муж отказался от военной службы по идейным соображениям и вместо этого поехал преподавать в Камерун. Там и родился их сын, который теперь говорит, что он не француз, а камерунец.

Моник не хотела быть просто женой, а во французских провинциях этого было трудно избежать, если вы вышли замуж за представителя одной из состоятельных провинциальных семей, где женщина могла быть интеллектуалкой, но тем не менее вся ее жизнь должна была вращаться вокруг мужа. Свекровь, несмотря на все свое красноречие, не умела даже выписать чек. В маленьком городе, где все зажиточные семьи находились под зорким надзором друг друга, где люди не уставали подсчитывать, кто кому равен, новая жена со стороны вызывала те же чувства, что и молодая бабочка, которую заманили в гости, чтобы проткнуть булавкой и выставить напоказ для восхищения соседей. Моник пыталась отвлечься в Париже, домой она всегда возвращалась в слезах. Обязанности, возложенные на жену важного адвоката, не привлекали ее, она предпочитала общество художников-маргиналов. Она отказывалась развлекать коллег мужа и сопровождать его на традиционные приемы. «Я предоставила ему возможность самому управлять своей жизнью». Работа была ее «тайным садом», гарантирующим ей независимость от него. Он принял это.

Воспитание двоих сыновей было для нее проблемой. Муж мог позаботиться о себе сам. «Я всегда хотела спасти детей, поставив их выше нашей жизни как пары». Он выполнял свою часть работы по дому, готовил для детей и оставался дома, когда она работала допоздна. «Наши жизни не пересекались». Можно было нанять помощницу по дому. Но теперь она чувствует себя виноватой или, точнее, смущается, задаваясь вопросом, не пренебрегала ли она своими детьми. У всех ее подруг одна и та же проблема, и это основная тема их разговоров: когда дети были маленькими, они делали то, что им говорят, теперь, когда они становятся самостоятельными, они вызывают у родителей тревогу. «Подростки от нас отворачиваются». После собственных дерзких бунтов они обнаруживают, что ушли немногим дальше своих матерей, которые пожертвовали собой ради детей.

Моник сожалеет, что старший сын, который сейчас учится в университете, для нее чужой; в каждом разговоре с ним присутствует напряжение. Согласно опросам, каждый пятый французский подросток жалуется, что не может обсудить свои проблемы с родителями. «Он не говорит мне, о чем думает, я бы предпочла ссориться с ним, чем молчать». Он отказывается есть в одно время с остальными членами семьи, относится к дому как к гостинице, встает в полдень, возвращается обедать в четыре часа дня, никогда не говорит, куда уходит. Однажды мальчик съехал, но вернулся, потому что в его квартире не было ванны: создается впечатление, что он живет дома только для того, чтобы пользоваться удобствами. Они никогда не знают, где он, точно так же, как в детстве он, должно быть, не знал, где его мать.

Почему мать не может смириться с самостоятельностью сына, ведь она всегда так дорожила своей? «Потому что у него нет мотивации. Если бы у него было какое-то увлечение, мы бы это одобрили». Но это не так. Она признаёт, что у него во многом схожие с ней взгляды. Он говорит, что хочет посвятить свою жизнь помощи бедным, жить в самой бедной стране мира, Буркина-Фасо, и обеспечивать ее населению еду, образование, медицину. У богатых стран слишком много проблем, нет надежды на их решение; поэтому лучше посвятить себя гуманитарной миссии.

– Поскольку мои родители не посвятили себя мне, я посвящу себя другим.

– Значит, твои ссоры с родителями – это твоя месть?

– Да. Когда у меня появятся дети, они будут для меня на первом месте.

Возможно, пренебрежение по отношению к нему принесло свою пользу: оно сделало его человеком, который думает о других.

– Если бы твои родители воспитывали тебя должным образом, ты стал бы эгоистом?

– Да.

У него нет амбиций в общепринятом понимании, говорит он. Он не переживает из-за плохих оценок. Дело не в том, что родители его не понимают, а в том, что они не могут принять его таким, какой он есть, им не нравится думать о нем как о неудачнике, о его сознательном решении не быть таким же отличником, как они. По его словам, напряжение дома очень высокое.

Вопрос в том, принесло ли решение Моник ограничить семейную жизнь ради себя самой плоды, которые оправдали бы такой шаг. Скорее всего, она не могла поступить иначе. Ею многие восхищаются как образцом того, чего может достичь современная женщина-профессионал, и она, безусловно, своим примером ободряет многих. Ее сын тоже впечатляет, и она ошибается, полагая, что навредила ему. Но она не считает, что нашла идеальный путь к полноценной жизни для женщины.

Несмотря на свою высокую квалификацию, даже в якобы современной рекламной фирме ей пришлось начинать с должности ассистента и строить карьеру в «женской профессии». На первый взгляд, этой карьере позавидовало бы большинство женщин: помощь в качестве специалиста по связям с общественностью в открытии телеканала, организация кино- и музыкальных фестивалей, управление оркестром под руководством харизматичного дирижера. Сколько замечательных артистов она повстречала за двадцать лет, разговаривала с ними ночи напролет, возвращалась к себе в кабинет под утро, путешествовала и приглашала исполнителей со всего мира, собирала средства у благотворителей и властей, – это воодушевляющая, увлекательная, изнурительная работа, требующая бесконечного такта.

Однако теперь, когда ей чуть за сорок, она начинает задавать себе вопросы. Должна ли она так до конца жизни и быть вторым номером? Дело не в том, что она хочет власти или большего признания; мужчины, с которыми она работает, гораздо больше нуждаются в постоянной поддержке, чем она, это их основная слабость. Комплименты, которые она получает, вызывают у нее подозрения; она предпочитает делать их сама, очаровывать людей, наблюдать, как работает этот процесс очарования, – и это не просто сексуальная игра. У политиков не очаруешь – не проживешь, точно так и ее дирижер очаровывает свой оркестр. Женщины, по ее мнению, могут обладать огромной властью, даже не выходя из тени. Но мужчина никогда не удовлетворится тем, что его в чем-то ограничивают, в отличие от нее. Она считает, что в силу робости не желает занимать высшие должности. Публичные выступления по-прежнему пугают Моник. Ее беспокойная жизнь, несмотря на все радости, которые она приносит, многого ее лишает, не оставляя времени на чтение, неторопливые путешествия и прежде всего на собственное творчество. Всю свою жизнь она помогала артистам творить; не пора ли самой что-то создать, тем более что она чувствует, как эта работа отнимает у нее силы. Ведь годы проходят. Она чувствует себя более зрелой, выносливой, стабильной. Реализовала ли она все свои таланты? Впервые придя на телевидение, она надеялась, что станет кинорежиссером, и теперь ей нравится снимать документальные фильмы, делать что-то новое, бесконечно искать новые формы. «Мне нужно время на себя». Но оркестр постоянно готовит новые программы, дает в школах, на фабриках, в тюрьмах концерты, сопровождаемые чудесными, эмоциональными беседами. И Моник чувствует: то, что она делает, оправданно; «это может изменить мир».

Почему молодой человек, посвятивший свою жизнь служению бедным, вызывает сожаление как у своих родителей, так и у себя самого? Две исторические личности, упомянутые в предыдущей главе, которые выбрали жизнь в бедности, сегодня были бы отправлены к терапевту как проблемные дети. Святой Франциск Ассизский, по всеобщему признанию, один из самых замечательных людей на свете, разочаровал своего богатого отца. Сначала он подростком возглавил шайку испорченных, ведущих беспорядочную жизнь юношей, а затем раздал свои богатства бедным, встав на сторону «слабых духом», «называя животных братьями [и убирая] с дороги червячков, чтобы их не раздавили». Хотя ему всегда было некомфортно в жестоком мире, он оставался обаятельным и живым человеком, и все же его отец предпочел бы, чтобы он стал таким же хитрым торговцем тканями, как он сам. Жена Альберта Швейцера вспоминала его мать как «очень жесткую, очень суровую» женщину. По словам самого Швейцера, мама часто плакала из-за того, что сын сильно отставал в школе: «Я никогда по-настоящему не знал безусловных радостей детства… Я ни в коем случае не был веселым ребенком», – вспоминал он. Когда над ним смеялись, это был его худший кошмар. Но он не только не ожесточился, но и стал образцом душевной щедрости, поехал врачом в Африку и сделал «благоговение перед жизнью» своим кредо. Не жалуясь на воспитание, он настаивал: «Мои родители подготовили нас к свободе». Свободу действительно часто можно было найти там, где ее, казалось, не было. Щедрость – это тоже проявление свободы.

В идеале семья – такое место, где люди щедры друг к другу, но в то же время как единое целое она обычно ставит свои интересы выше интересов других и беспощадна к тем из своих членов, кто не смог исполнить свои обязательства перед ней. Первой великой идеей, связанной с семьей, была попытка устранить это напряжение, отказаться от больших размеров, не заводить много детей, сконцентрировав свои привязанности и отгородившись от подлости мира. Это не всегда приводило к желаемому результату. С тех пор большая семья или клан сменили форму, но не как группа кровных родственников, а как круг людей, объединенных любовью и часто эмоционально более близких, чем родственники. В их частной жизни люди, не являющиеся родственниками, стали играть такую же важную роль, как и родственники, а дети многому учились не только у своих родителей, но и у сверстников. Внутренняя политика семьи, направленная на то, чтобы избежать домашних ссор и услышать каждого, лишь часть ее истории. О ее внешней политике, о том, как относиться к чужакам, говорят меньше, но семья оказала решающее влияние на развитие свободы и щедрости.

Родители редко осмеливались рисковать из вероятности, что их ребенок может вырасти третьесортным безработным блаженным. Их цель – сделать его счастливым. Однако этой цели оказалось невозможно достичь традиционным способом – открыв все двери удовольствий и желаний, – поскольку нельзя быть счастливым, если другие несчастны. Конечно, многие люди счастливы в узком смысле, то есть просто довольны и закрывают глаза на окружающие их ужасы. Или они пытаются быть счастливыми и смеются вместо того, чтобы злиться на человеческую глупость. Или утешают себя моментами экстаза, понимая, что они неизбежно скоротечны. Но никакое счастье не будет полным, если оно эгоистично. Если люди никому не могут быть полезны, они начинают презирать себя, что приносит мрачное удовольствие, поскольку они считают других жадными и жестокими. Иметь счастливых детей – только первая часть мечты. Они смогут быть удовлетворены своим собственным счастьем только в том случае, если мир от этого тоже выиграет. Это придает воспитанию детей, да и жизни, не просто прозаическую цель.

Раньше детям советовали смириться со своей судьбой, но некоторые отказывались слушать. Затем появилось чувство идентичности, которое Эрик Эриксон определил как «чувствуешь себя в своем теле как дома, знаешь, куда идешь, и внутренне уверен в ожидаемом признании важных для тебя людей». В истории мало упоминаний о таких идеально последовательных людях. А эти немногие были слишком самодовольны, чтобы хоть сколько-нибудь приблизиться к совершенству. Сам Эриксон не достиг того, что проповедовал. Будучи незаконнорожденным ребенком, не знавшим, кто его отец, в своей философии он вдохновлялся стремлением к нормальности, которой сам никогда не знал. Понятие чувства идентичности (самоопределения) было изобретено для тех, кто хотел, чтобы мир стал менее сложным. Альтернатива – быть разным в разных обстоятельствах, сделать приоритетом расширение своих симпатий и понимание других по сравнению с пониманием самого себя. Семьи, запертые в собственном коконе, обычно к этому не готовы.

Фрейд, старший сын в семье, жил в период расцвета авторитарного правительства. Неудивительно, что бунт против отцов стал смысловым центром его метода. Сегодня, однако, угрозой представляется уже не авторитет родителей, а их бесцельность. Главное – не борьба за власть, а поиск цели в жизни. Родители больше не властны над воображением своих детей. Однажды 2000 австралийских школьников спросили об их отношении к миру, каким они его видят. Опрос выявил следующее: они определяют родителя как человека, который заботится о вас, покупает вам вещи, тратит на вас деньги, защищает: «Они любят меня, потому что я их ребенок и я – все, что у них есть». Они добавляют, что учительница помогает открыть мир и объясняет его, хотя и недостаточно, и «она не всегда справедлива». Затем жизненно важен друг – тот, кто понимает вас, веселится и грустит вместе с вами и ободряет вас. Основная жалоба этих детей в том, что им не хватает времени заниматься тем, чем они хотят: слишком много требований и слишком много предметов, вызывающих интерес.

Желанию в полной мере участвовать в жизни общества, быть человеком в самом широком смысле этого слова препятствуют подозрительность и пренебрежение, которые люди всегда испытывали друг к другу, а также тот факт, что их трудно заставить проявить щедрость по отношению к незнакомцам. Пока опыт воспитания щедрости показывает, что нет необходимой связи между щедростью внутри семьи и по отношению к незнакомцам. Сосредоточиться на щедрости и гармонии внутри дома, как это принято в современном мышлении, и забыть о том, что происходит за его пределами, – все равно что смотреть на поле и не замечать горизонта.

«В этом нет смысла. Вы, французы, любите только своих детей, а мы любим всех детей племени». Так в XVIII веке сказал индеец из племени наскапи (когда-то их называли «краснокожими») иезуиту, который хотел научить его, что такое хорошие поступки. Хотя среди американских индейцев в целом ребенок не ходил в школу регулярно, исключительное количество любви, которую он получал от родителей, родственников и прочих людей, не связанных с ним кровными узами, поражало всех путешественников-европейцев. Любой ребенок был желанным гостем, куда бы его ни привели ноги, и всегда был уверен, что встретит ласку, пусть и не всегда от одного и того же человека. Участвуя в мероприятиях как с детьми, так и с другими взрослыми, он редко оставался один. Он был обласкан независимо от того, родился ли он в браке или вне брака. Сирот воспитывали на условиях полного равенства, как и угнанных в плен, поскольку те, кто избежал скальпирования, усыновлялись и становились родственниками: значительное число белых, ассимилированных «краснокожими индейцами» после пленения, отказывались вернуться в «цивилизацию» после освобождения. У мохаве не было слова, обозначающего наказание. Своенравного ребенка называли диким, сумасшедшим или несносным, но к нему относились лишь с легким раздражением и терпимостью, поскольку считалось, что плохое поведение вызвано сверхъестественными причинами, а также особенностями характера, не подвластными контролю. Такого ребенка считали будущим шаманом, способным общаться с невидимыми духами, и часто он в итоге действительно становился уважаемым шаманом. Только грубое насилие было непозволительно.

Такая покладистость по отношению к детям была возможна потому, что считалось, что они принадлежат общине, а не своим родителям, но таково было отношение индейцев к любому их имуществу. Щедрость была для них высшей добродетелью. Вождем был не тот, у кого больше всего имущества, а тот, у кого его меньше всего, потому что он больше раздавал другим и получал больше благодарности. Они ничего не покупали и не продавали друг другу, только обменивались подарками. Уничтожение всего, что принадлежало умершим, избавляло от соблазна сколотить семейное состояние. В большинстве племен богатство не имело престижа, ценились достоинство, мудрость и духовность. Любой мог прийти в гости, и его кормили. Он мог присвоить себе любой предмет, которым больше никто не пользовался. Белые называли «краснокожих» ворами, не понимая, что имущество признавалось частным лишь до тех пор, пока им активно пользовались и оно было необходимо. Мужчины проводили большую часть времени в лесу, а женщины и дети – на поляне, но оба пола должны были уметь выполнять любую работу: мужчины – шить и готовить, женщины – стрелять и выслеживать добычу. Часть времени семьи жили в отдельных вигвамах, в другие периоды – все вместе в «длинном доме».

Однако обратной стороной такой всеобщей любви было то, что «взрослые любили многих, но редко глубоко влюблялись (если вообще влюблялись) или были связаны с одним человеком». Браки были непрочными, развод у апачей происходил просто: жена выставляла одежду мужа за порог, и это означало, что он должен вернуться к матери; или он говорил, что пошел на охоту, и больше не возвращался. За свое беззаботное отношение ко всему, за нежелание злиться, за ужас перед противостоянием лицом к лицу они дорого заплатили: обратив свой гнев против других племен, они уничтожили себя в войнах. Война стала для них лекарством от горя, и им постоянно требовались новые пленники, чтобы восполнить потери. Поклоняясь равновесию природы и отрицая существование зла, они находили поверхностное спокойствие в том, чтобы всегда говорить «да»: «Ты прав, брат», не желая принуждать друг друга, относясь к враждебности в душе так же, как к физической болезни. Но зато их мучил страх обмана. Бесконечные безрезультатные дискуссии и разобщенность подорвали их способность к сопротивлению. Их цивилизация была создана для широких открытых пространств, куда недовольные могли спокойно уйти: 16 тысяч чероки имели в своем распоряжении 260 тысяч квадратных километров Техаса.

Древние индейские цивилизации рухнули – в числе прочих причин – потому, что, хотя они и выработали впечатляющую внутреннюю политику, у них не было эффективной внешней политики. Чужаки повергали их в ступор. Они воспринимали конфликт как часть естественного порядка вещей, но не могли справиться с агрессорами, имевшими совершенно иное представление о том, что естественно, а что нет. Можно организовать небольшой островок щедрости посреди чащобы зависти, но это лишь приумножит трудности. Американские индейцы в конце концов были деморализованы, поскольку их чувство общности было не безгранично.

Сегодня потомки американских индейцев, смешанные с потомками африканцев и европейцев, по-прежнему неспособны эффективно бороться с потомками своих захватчиков. В Бразилии, например, они слишком бедны и отлично осознают бесконечные градации между скромностью и бедностью, между «ужасно тяжким положением» и «ходячим трупом». В Нордесте минимальной зарплаты едва хватает на жизнь одному, не говоря уже о семье, а женщины и дети соглашаются на еще меньшие деньги за тяжелый труд на жаре, рубку сахарного тростника. Главная цель хорошего работника – скопить достаточно денег, чтобы оплатить свои похороны, тогда как богатые страны вложили огромные суммы, чтобы сделать богатых еще богаче и оставить половину населения неграмотными, тем не менее нищета здесь стимулировала появление определенного вида щедрости. Бедняки беспокоятся, что голод сделал их слишком жадными, и сознают, что ни один уважающий себя человек не любит просить о помощи. Они ставят перед собой задачу предвидеть нужды своих соседей, раздавая небольшие подарки – например, немного бобов или бананов, завернутых в коричневую бумагу, – и при этом прилагают огромные усилия, стараясь, чтобы при раздаче подарков в приоритете оказались те, кто в наихудшем положении, даже если это означает, что они сами ничего не получат и пойдут домой в слезах: в следующий раз соседи вспомнят о них. Взяли на воспитание чужих детей 38 процентов женщин, но это говорит и о том, сколько детей брошены или ушли из дома, потому что им не хватает еды. «Мама любит тебя?» Девятилетний попрошайка отвечает: «Она должна меня любить. Я приношу ей деньги и еду». Муж тоже часто просто тот, кто приносит в дом еду, хотя он может исчезнуть в любой момент. Официальный брак в таких условиях встречается редко.

Щедрость с трудом переживает амбиции. Когда мигранты впервые переезжают в трущобы вокруг городов в поисках работы, каждый сам за себя. Потом они пробуют кооперироваться, но, как только начинают экономить, зачастую каждый снова становится сам за себя. Состоятельные люди верят, что проявляют щедрость, взяв в дом бедного ребенка в качестве прислуги, и довольны тем, что бедные продолжают интересовать богатых, но в результате бедные начинают считать себя безнадежными и измученными: я конченый человек, говорят они еще с юности. «Я не боюсь умереть», – говорит десятилетний беспризорник.

Около семи миллионов детей живут сегодня на улицах Бразилии бок о бок с бродячими кошками, и постелью им служит кусок картона. А представители среднего класса, чрезвычайно нежно любящие собственных детей, часто не замечают этих бродяг, проходящих мимо, смотрят на них не как на детей, а как на угрозу своей собственности. Как еще выжить брошенному ребенку, кроме как занимаясь воровством? «Чего бы ты хотела добиться в жизни?» Девятилетняя девочка, семь раз попадавшая в полицию за кражу, ответила: «Пойти работать в полицию». Почему? «Чтобы я могла воровать и меня не поймали». Владельцы магазинов нанимают банды убийц, чтобы уничтожать этих беспризорных детей – чтобы был порядок. Один такой отряд смерти называет себя «Учениками Иисуса». Шестнадцатилетний профессиональный убийца говорит: «Я убивал только таких людей, которые ни на что не годились». Это единственная страна в мире, где есть Министерство по делам детей и одно из самых передовых законодательств о правах ребенка.

Бразилия идет по стопам Британии XIX века, где аристократы по воскресеньям посещали психбольницу ради развлечения, но отказывались посещать детские приюты, как призывал их Чарльз Диккенс, поскольку сиротами кишели все улицы городов во время первой промышленной революции, «словно саранчой» (тогда как сирот в Нью-Йорке раньше называли «маленькими арабами»). Сирот из сказки про Гензеля и Гретель, которые хотя бы были вдвоем, придумали как аналог мечты о супружеских парах, живущих долго и счастливо. Это и через века не потеряло свою актуальность, потому что следствием процветания стали затруднения с проявлениями щедрости; число счастливых браков тоже не увеличилось. Аргентинские матери, объединившиеся против похищавшего своих оппонентов диктаторского режима и переживавшие обо всех детях, а не только о собственных, растворились в своих семейных заботах, как только жизнь вернулась в более или менее нормальное русло. Однако процветание не обязательно и не всегда заходило в тупик эгоцентризма. Тихие домашние радости способствуют накоплению имущества только на первом этапе, затем наступает время, когда дом, несмотря на уют, становится слишком тесным и недостаточно подстегивает к росту. Коллекционирование предметов сменяется коллекционированием «интересных людей». В конечном счете любопытство становится важнее комфорта.

Роль любопытства как стимула к щедрости была решающей. Однако родители и дети редко могут быть друг с другом до конца откровенны, и в этих отношениях есть предел тому, что можно обнаружить и чего добиться любопытством. Например, у французов дети в целом ставят своим родителям высокие оценки, и семеро из десяти говорят, что родители помогают им «быть самими собой», однако родители сомневаются: всего четверо из десяти родителей считают своих детей ласковыми и убеждены, что дети считают их «открытыми и молодыми»; 26 процентов полагают, что они кажутся раздраженными, 30 процентов – требовательными и авторитарными, 20 – обеспокоенными. Среди детей 44 процента говорят, что их родители считают их ленивыми, но того же мнения всего 12 процентов родителей. Иными словами, им очень трудно догадаться, что происходит друг у друга в головах.

Человеку всегда интересны не только родственники, но и другие люди, по отношению к которым у него нет никаких обязательств и можно получать удовольствие от проявления щедрости. Этот процесс можно наблюдать среди пуштунов в Северном Пакистане. Один антрополог обрисовал их обычаи в резко контрастирующих тонах, с той самой ноткой преувеличения, которая необходима, чтобы осветить всеобщую проблему. Он описывает этих людей как крестьян, мечтающих быть самостоятельными и сильными, бороться со всеми остальными за сохранение своего достоинства, независимыми до такой степени, что они предпочитают питаться только тем, что вырастили сами, считая унизительным работать на других пуштунов, поэтому даже врачи дают консультации бесплатно, чтобы их не посчитали прислугой. Личная гордость и сплоченность семьи здесь, как и на Западе, вступают в противоречие. У детей до такой степени развита соревновательность, что разговор представляет собой в основном долгий спор об имуществе: «Это мое», «Нет, это мое». Их учат быть агрессивными, лгать, чтобы избежать наказания, бояться только публичного унижения, но не испытывать чувства вины, когда они стараются обойти нескрываемый фаворитизм своих родителей. Отцы гордятся тем, что у них есть сыновья, но с годами все меньше их любят, завидуют им, а сыновья с нетерпением ждут возможности унаследовать землю, потому что человек без земли – никто. Их отношения становятся строго экономическими, борьбой за деньги и власть, а иногда соперничество завершается убийством. Как будто все организовано так, чтобы у каждого был враг или соперник. В результате каждый находит друга, но всегда среди тех, с кем он не соревнуется.

Хотя сестры и являются друг для друга соперницами, братья и сестры близки, и их связь самая сильная в этом обществе. Сестры больше всего скорбят о смерти братьев, больше, чем о смерти матери. А если у мужчины случается беда, первым делом он идет к старшей сестре. У отцов «воинственные» отношения с женами, они обмениваются оскорблениями в адрес предков друг друга, но дочерей отцы любят и даже кокетничают с ними. Матери, не слишком ласковые с дочерьми, больше всего заботятся о сыновьях и защищают их от отцов. Братья обычно дерутся между собой, спят с женами друг друга, и даже сыновья братьев тоже враги. Однако этот народ нашел выход. Они видят в Аллахе не отца, а друга и возлюбленного: зороастрийское слово «бог» значит «друг». Вот одна из их молитв: «О Боже, даруй мне настоящего друга, который без уговоров явит мне свою любовь». Им нужен друг, которому они смогут доверять, кому будут преданны и верны. Идеальный друг приходит со стороны, ничего не требует, не стремится к доминированию. Они мечтают об иностранце, который станет их другом, кому они смогут оказать гостеприимство, что для них величайшее удовольствие. На публике они хвастаются своими планами добиться почестей и богатства, но наедине жалуются, что чувствуют себя в плену семейной ревности. Они охотно мигрируют, чтобы затеряться в другом мире. Потом они жалуются, что их новая страна проявляет меньше щедрости по сравнению с домом и гораздо меньше гостеприимства. Снова и снова мы обнаруживаем, что щедрость обильнее всего цветет на скудной почве, как будто бесчеловечность для нее – лучшее удобрение. И это не пессимистичный вывод, учитывая, что в бесчеловечности недостатка не наблюдается.

Во всем мире разочарование в братьях и сестрах побуждало людей искать взамен названых братьев и сестер вне семьи, придумывать отношения, где не было бы места зависти. Братание посредством более или менее причудливых церемоний влекло за собой такую преданность, какую родные братья не гарантировали. На Тиморе, например, братающиеся резали себе руки и наполняли бамбук кровью и вином как символом своего союза. Согласно Тациту, армянские и иберийские князья связывали большие пальцы рук, прокалывали их и каждый сосал кровь другого. В «Песне о Брунгильде» говорится, что скандинавы братались, смешивая свою кровь в следе. В одних странах менялись одеждой, в других – именами или оружием, в ряде случаев братающиеся растирали себя слюной друг друга. В память об этом событии часто сажали дерево. Иногда братья делили все, даже жен, но прежде всего они хотели, чтобы их верность друг другу была нерушимой, абсолютно надежной, иногда они даже думали о себе как о двух половинках одной личности.

Путешественники в XIX веке сообщали о местах, где все молодые люди, получив посвящение, одновременно становились братьями и называли жен друг друга «жена», а детей – «сын» или «дочь». В Черногории обнаружились три степени добровольных братств: малое братство создавалось посредством трижды повторенного поцелуя, а более глубокие связи подразумевали благословение священника и принятие Евхаристии. Женщины, и замужние, и одинокие, вступали в подобные отношения путем совместного распития вина, поцелуя и обмена подарками, причем их союз наконец освящался на ступенях алтаря. Затем, как говорят, они обращались друг к другу «младшая сестра» (или «золото мое», или «мой маленький фавн»), часто одевались одинаково и носили одинаковые украшения. Церемонии такого рода происходили и между лицами разного пола, хотя считалось, что они были более распространены в далеком прошлом. В Сербии, Хорватии и Болгарии есть записи о ежегодном возобновлении братских уз. Братство могла создать даже девушка, идущая в одиночку по горам и приглашающая первого встречного мужчину стать ее братом. Он был обязан охранять ее, как если бы она была его родной сестрой. Человек, находящийся в крайней опасности, может сам попросить кого-то стать его братом. На Фиджи «о товарищах по оружию говорят как о муже и жене, что указывает на закрытость их военного союза». Но если братства ограничиваются двумя или несколькими людьми, если у них нет другой внешней политики по отношению к остальному миру, кроме войны, в долгосрочной перспективе они саморазрушаются.

Многочисленные попытки убедить всех без разбора и в массовом порядке стать друг другу братьями не увенчались особым успехом. Христианство, например, провозглашая высшие идеалы всеобщего братства, независимо от расы, пола, социального положения и характера, на практике вело войну с еретиками и неверными, как и коммунизм. Всякая вера, почувствовав власть, забывает, почему она хотела власти. Лишь недавно, утратив свой политический статус, церкви вернулись к своим идеалам. Французская революция больше сомневалась в братстве, чем в свободе или равенстве, и не ограничилась жестами вроде посадки деревьев на границах в знак гостеприимства и защиты. Юриста, который пытался применить принцип братства, настаивая, чтобы в число присяжных Парижского трибунала вошли католик, протестант, иудей и единственный цветной, которого он знал, «чтобы символизировать братство между расами», назвали «скользкой змеей, ползущей между противостоящими сторонами». Такая подозрительность напоминает страх, внушенный почти за тысячу лет до этого исламским «Братством чистоты» (основанным в 951 году н. э.), которое интересовалось всеми религиями и находило в каждой элементы истины, но составленная ими «Энциклопедия всех знаний» была приговорена к сожжению по приказу халифа. Современное государство всеобщего благосостояния, давая каждому обездоленному законное право на помощь, неспособно обеспечить человеческое тепло. А теперь консервативные теоретики вообще хоронят идеал братства, отвергая его как угрозу частной жизни и конкуренции. Призыв лидера чернокожих американцев Маркуса Гарви к «универсальному братству всех рас» остается благородной мечтой.

Однако тем временем маленькие братства незаметно разрастаются, пытаясь сделать то, чего не могут большие. Девушка на ферме недалеко от Коньяка, изливающая душу своим друзьям по переписке на других континентах, а не своей семье, – свидетельство того, что люди повсюду ищут родственную душу и тех, кому можно довериться. Из этого поиска может вырасти другой вид семьи и привязанности нового уровня: семьи, созданные по зову сердца и воображения, свободно выбранные, неспособные налагать жесткие обязательства. О людях больше нельзя думать просто как о жителях одного города, поскольку они все чаще говорят, пишут и слушают тех, кто находится за много километров (иногда за тысячи), больше, чем собственных соседей. Они в такой же степени граждане страны писем, или науки, или бизнеса, или футбола, или чего бы там ни было еще, чем они увлекаются, как и своей собственной страны. Каждый человек постепенно создает международную конфедерацию лично им выбранных представителей человечества. Все больше и больше людей не хотят быть морковками, застрявшими в грязи, неотделимыми от своего единого семейного корня. Некоторые еще пытаются вести себя так, питаться исключительно собственными соками, но это становится почти невозможным. И они тайком простирают свои корневые волоски в разные отдаленные места в поисках более разнообразного питания. Теперь, когда в воздухе содержится не только кислород, но и радио- и телевизионные сигналы, ни одна семья, какой бы дружной она ни была, не может оградить себя от мыслей, которые влетают в окна, как пчелы, оплодотворяя воображение и перенося пыльцу из одного сознания в другое и превращая людей в родственников тех, кого они никогда не встречали. Это совершенно новый вид братства, более эфемерный, изменчивый, случайный, но не такой удушающий.

Члены семьи близки друг с другом, но не слишком, и каждый сохраняет определенную степень независимости. Это идеал, соответствующий переменам в семейных отношениях, которые называются кризисом семьи. Но в каждом кризисе кроется возможность. Старение населения означает, что больше бабушек и дедушек, более спокойных и отстраненных, чем родители, будут выступать в роли наставников для молодежи, компенсируя в некоторой степени то, что когда-то делали старшие братья и сестры в больших семьях: за последние два столетия доля тех, у кого в двадцать лет еще есть бабушки и дедушки, удвоилась с четверти до половины. Побочный эффект травм, связанных с крахом брака, – перестановка ролей: дети иногда становятся советчиками своих родителей, а родители просят снисхождения у детей. Люди, у которых нет никаких связей, кроме тех, что созданы благодаря неизбирательной любви их родственников, собраны вместе в новой, более свободной версии традиционной большой семьи. Жесткие барьеры, раньше отделявшие семьи от незнакомцев, рушатся. Ни зависть, ни жадность, возможно, не уменьшаются, но огромный рост числа одиноких людей похож на массовое бегство от прямой конфронтации: в некоторых западных странах до четверти домохозяйств состоят из одного человека. Усыновление, уже не как способ передачи собственности, а как безвозмездный акт привязанности, возникло совсем недавно, равно как и открытое усыновление, при котором от ребенка ничего не скрывают, усыновление одинокими родителями и иностранцами: это начало еще одного вида братства, предлагающего выбор родных.

Когда утратили свою силу традиционные семейные обязательства, их место в некоторых случаях заняли новые отношения, в равной степени приятные и душе, и разуму. Новый этап в истории щедрости начался именно тогда, когда казалось, что она в наибольшей опасности, когда уважение к конкуренции стало небывало высоким. В прошлом щедрость сдерживали, потому что хотели разделять чувства и разум, требуя друг от друга правильных поступков из чувства долга, независимо от эмоций, пусть и неохотно. Люди убеждали себя, что станут в конечном счете добродетельными, если у них появится привычка делать благие дела. Но те, кто получал пожертвования, требовали помощи как должного и отказывались принять ценности своих благотворителей в ответ. Чтобы развязать этот узел, щедрость должна выйти за рамки принципа «ты мне, я тебе». При традиционном дарении получатель становится должником, а благодетель легко превращается во врага. Щедрость может избежать этого только совместным усилием двух людей, которым удалось поставить себя на место другого.

Чем меньше становились семьи, тем больше была их потребность во внешней политике, но вопрос не сводится к тому, чтобы просто ей обзавестись. Излюбленным инструментом борьбы с опасностью раньше была магия, устанавливавшая связи между видимым и невидимым и вызывавшая страх. Сегодня магия, в которую верит большинство, – это любовь, когда двое незнакомцев обнаруживают, что не могут жить иначе, кроме как в объятиях друг друга, что тоже несет страх – страх потерять любовь. Маленькая семья опирается на эту магию. Однако есть и третий вид магии, когда человек может изменить ход мира, помогая другому, не прося ничего взамен, не оскорбляя достоинства, не ограничивая свободу, будучи просто щедрым. Страх, который сопровождает эту магию, – страх, что вас выставят дураком или подведут. Ученые, изучавшие подобные вопросы, раньше резко критиковали тех, кто верил в такую возможность, настаивая на том, что люди всегда хотят чего-то взамен и что зависть – один из неизбежных побочных эффектов жизни, подобно углекислому газу.

У людей есть выбор: иметь отношения прозаические или волшебные, холодные, прагматичные и надежные или те, что подразумевают что-то чудесное и удивительное, но при этом более или менее реальное. Теперь им придают смелости научные открытия, показывающие, что щедрость – это не просто фантазия. Раньше считалось, что дети рождаются эгоистами, но недавнее наблюдение за детьми самого раннего возраста (от 14 месяцев) показало, что они способны на самые разные виды щедрости, не бессистемно, а в соответствии с потребностями человека. Они могут распознавать чувства и взгляды других людей гораздо раньше, чем считалось ранее. Точно так же до прошлого века ученые настаивали на том, что расовые предрассудки естественны, но теперь некоторые исследования детей показывают, что они не придумывают дискриминацию сами, ей учат их взрослые. И она максимально опасна, когда небольшое меньшинство сталкивается с подавляющим большинством, но постепенно сходит на нет там, где количество черных и белых равно.

Изменяется не только представление о человеческой природе, о том, что значит быть человеком, но восприятие фауны. Вера в то, что в борьбе за выживание животные заботятся только о себе, была поставлена под сомнение после открытия у некоторых видов разумного сотрудничества. Даже летучие мыши-вампиры, вопреки своей устрашающей репутации, возвращаясь с успешной ночной охоты, отдают часть добычи сородичам, которым повезло меньше. Белолобая щурка не только кормит собственное потомство, но и помогает родителям вырастить новый выводок. Однако бессмысленно продолжать спор о том, есть ли в людях и животных добро или зло. Здесь большее значение имеют уроки, которые они извлекли, пытаясь быть щедрыми.

Всякий раз, когда семьи повышали свои запросы, им приходилось изобретать новые инструменты. Например, когда их уже не удовлетворяло то, что могли предложить им ближайшие соседи, они обращались за расширением горизонтов к крестным родителям. В Андах, вдали от современной цивилизации, у детей может быть до шести крестных, потому что человек слаб и грешен. Люди, которым предлагают стать крестными, не могут отказаться. Их называют на каждом из главных детских праздников – дне первой стрижки в четыре года, при конфирмации[39], при бракосочетании – и, получив религиозное благословение, они становятся настоящими родителями и ведут себя соответственно. Отцы стараются найти таких крестных, кто поможет потом ребенку в карьере. Крестьяне ищут торговцев в городе и другие взаимовыгодные связи.

Теперь, когда понимать других стало большой целью, идея крестных родителей, духовных сестер и братьев приобретает новый смысл. В традиционной системе у каждого человека есть свой крестный родитель, которого не обязательно делить с братом или сестрой и который может независимо толковать то, что происходит в семье. Неожиданный результат новых коммуникационных технологий в том, что стали возможны пересекающиеся сети человеческих взаимосвязей, которые расширяют эти отношения, когда люди могут заботиться друг о друге уже не только в соседнем городе, но и в любой точке мира, и, поскольку они не слишком близки и не конкуренты, их щедрость может взять верх над завистью. Именно к этому неизбежно ведет движение за права человека, и это может оказаться столь же важным событием, как и рост числа государств, ставших результатом гораздо более примитивных форм общения.

На Западе есть несколько школ, которые пытаются научить детей понимать окружающих, заставляя их играть роль другого человека, – по сути, они стремятся расширить представление ребенка о том, что такое дом. Если дом – это место, где человеку хорошо и где его понимают, но при этом у него есть свое личное пространство и секреты, если это место, где человек одновременно заботится о других и получает заботу, и в то же время он имеет право на то, чтобы побыть одному, и если это одно из величайших личных и коллективных произведений искусства, на создание и поддержание которого люди тратят свою жизнь, то искусству организации дома, в отличие от строительства домов, еще предстоит пройти долгий путь, и оно все еще остается за завесой магии. Чтобы создать дом, инстинкта или подражания недостаточно.

Глава 23. Как люди выбирают образ жизни и остаются им недовольны

Я встретил этих шестерых женщин в шести разных городах. На первый взгляд, у каждой из них своя отдельная история. Что их объединяет?

Доминик Лепез, балерина, нелегко и неохотно выражает мысли словами. Ее высказывания – в том, как она двигается и держится. Взмах руки, малейший жест заменяют ей предложение, а походка – целый абзац. Но ее «красноречивых» фраз нет в словарях. Когда Доминик уговаривают объяснить, что она чувствует, «кажется, внутри меня живет маленький человек, которого поражают произносимые мной слова. Он говорит: “О чем ты вообще?” Разговаривая с вами, я думаю: как плохо я говорю. Я некультурная. Месье очень культурный». Болтуны запугивают молчаливых – вот неписаное правило.

Она начала танцевать в двенадцать лет. До этого она была несчастна, что объясняет словами: «У меня нет корней». Ее отец был рабочим из Лилля. Он устроился на работу в Марокко (где она родилась), но затем исчез. Мать нашла другого мужчину, которого, в свою очередь, бросила. Затем мать и дочь поселились в Тулузе, где Доминик получила место в консерватории. «Танцы были всей моей жизнью, я была очень счастлива». В семнадцать лет она уже выступала на сцене, а в восемнадцать, увидев танец Феликса Бласки, она была потрясена и поклялась, что станцует с ним. Она отправилась в Париж без гроша в кармане и явилась на прослушивание вместе с 300 другими женщинами. Он выбрал трех, и она была в их числе. Несколько лет она танцевала в труппе, которой была очарована – «в ней каждый солист». У нее была своя квартира, хорошая зарплата и частые гастроли.

Однако что-то было не так. Ее мечта сбылась, но она не чувствовала себя счастливой. Феликс Бласка не мог понять почему. Она тоже. Возможно, думает она сейчас, ей не нравилось иметь постоянную работу, как у простого бюджетника, и откладывать деньги на покупку дома. Она уволилась и отправилась «искать», но не знала чего. Работала в итальянском театре, в Национальном балете Эквадора, в Лос-Анджелесе, пыталась научиться индийскому танцу («но для этого нужны другие мышцы, у меня начались судороги»), пошла в ансамбль фламенко, экспериментировала в труппе современного танца. Но ничего не приносило ей удовлетворения. Ее вывод был таков: «Мне нравились танцы, но не мир танца» с его соперничеством, борьбой за первые роли, с его хореографами и их навязчивыми идеями. «Они раскрыли во мне способности драматической, серьезной актрисы, но у меня есть и талант комика, а они никогда его не использовали». Танец для нее должен выражать всю красоту жизни. «Я не была принцессой. Я не та, кто ждет принца. Важна не техника, а выход за привычные рамки; важно то, что вы хотите сказать». Самое близкое слово, которое она подобрала для обозначения своей цели, – «чистота». Но не об этом хотели говорить ее коллеги-танцоры, предпочитая бесконечные обсуждения техники и сплетни о критиках.

Наконец однажды она увидела проблеск той неуловимой «чистоты», к которой стремилась: она прочитала Кришнамурти. «В этой книге он как будто говорил со мной». По счастливой случайности один из ее коллег, голландец по происхождению, но свободно говоривший по-французски, за которого она позже вышла замуж, тоже искал решения своих проблем в восточном мистицизме. Он давал ей почитать книги по йоге, тантре, работы разных современных гуру. Ее привлекала община в индийском стиле, управляемая немецкой парой и расположенная посреди идиллического пейзажа в Пиренеях, но там применяли слишком авторитарный подход. Другой гуру, Бхагван, тоже не соответствовал ее потребностям, потому что он был полной противоположностью и не требовал от учеников ничего, кроме того, чтобы они носили красную одежду, а в остальном предоставлял их самим себе, говоря, например: «Если ты хочешь бросить курить, просто подожди, пока сигарета сама выпадет изо рта».

В конце концов она нашла гуру, с которым могла общаться без слов. Он был американцем, а она не говорила по-английски. Он почти не носил одежды (как в Индии), в отличие от Бхагвана, который всегда был красиво одет и вообще красив, однако постоянно повторял одно и то же. Этот новый гуру, напротив, выглядел одновременно уязвимым и чрезвычайно сильным. Франклин Джонс, выпускник Колумбийского и Стэнфордского университетов, основал Сообщество свободных даистов со штаб-квартирой на Фиджи и ашрамами[40] в Голландии и Калифорнии. Ее муж стал его преданным последователем, а она колебалась: «Он всегда на шаг впереди меня», – пока не познакомилась с гуру лично. Она была первой из его учениц, не знавшей английского, не понимавшей ни слова из его лекций, и была пленена «интуитивно». «Он не был похож ни на кого другого».

Муж начал переводить произведения мастера, но ей пришлось сложнее. «Я все время сомневаюсь. Я говорю себе: “Ты развлекаешься, Доминик. Что ты творишь?” Ее это привлекало, но в то же время и раздражало, потому что теперь у нее был ребенок, а этот гуру занимал все внимание мужа. В голландском ашраме языком общения был английский, на котором она не говорила. Хуже того, гуру велел им поселиться в общежитиях, чтобы они меньше заботились о себе. Еда тоже была ей не по вкусу – в конце концов, она француженка. Новообращенные устраивали групповые дискуссии, в которых открыто говорили о сексе. «Француженка не может этого делать; это очень интересно, но не просите меня говорить. У меня от этого начинает живот болеть. Это круто, но не для меня. Мне становится очень не по себе». Несмотря на всю свою гламурность, она была провинциальной мамашей.

В браке появилась напряженность. Однако в прошлом году они посетили гуру в его ретрите на Фиджи. «Туалеты были ужасными. Повсюду грязь, по ногам ползают лягушки. Мне было противно. Но я была счастлива. Все свои страхи я пережила с юмором. Увидеть гуру – все равно что влюбиться, я проснулась утром и спросила: “Где он?” Он давал аудиенции посетителям, но молча, и она подскочила, будто под действием электрического тока. «Он поглотил мое внимание полностью. Он принял меня, хотя я не говорила на его языке. Идя к нему, я испытываю такой же страх сцены, как и в балете, и ухожу как на крыльях, совершенно свободная. Я больше не боялась. Я сказала: “Я не боюсь смерти, я была бы счастлива умереть здесь”. Все меня радовало. Я пробыла на Фиджи месяц, не видя его каждый день, но чувствуя его силу, чувствуя, что он работает с нами. Танцуя на Фиджи, я испытала величайшее счастье. Это было лучшее шоу, которое я когда-либо ставила, намного лучше, чем во Дворце конгрессов. Это была настоящая любовь, полет души. Теперь я не так серьезно отношусь к своей неуверенности. Счастливым тебя делает не известность. Теперь у меня нет иллюзий. Поскольку я не могу говорить, я снова занимаюсь танцами. Я могу дать людям что-то своим танцем. Однажды мне хотелось бы станцевать для Мастера, увидеть его взгляд. Я танцевала только для женщин, которые ему прислуживают».

Но проблемы Доминик далеки от решения. Она не чувствует себя свободной. Она все еще паникует и желала бы проработать этот момент и лучше владеть собой. Супружеская жизнь, наполовину публичная, наполовину скрытая от посторонних глаз, приводит ее в отчаяние. Она больше не завидует мужу, у которого, возможно, более успешная танцевальная карьера, чем у нее, – его пригласили в труппу Бежара, но он отказался – может быть, чтобы не превзойти ее, – и устроился вместо этого переводчиком. Но она не видит своего будущего. «Я хотела бы быть в этом уверена».

Кэтрин учит людей, как добиться успеха. Под этим она подразумевает успех в финансах, получении прибыли, достижении процветания, которое всегда связано с деньгами. В маленькой комнате, где толпятся с десяток человек, в скромном офисном здании она читает лекции людям, желающим организовать свой бизнес. Кэтрин одновременно директор и лектор. Большинство студентов безработные. Максимум треть из них претворят свою мечту в реальность, и немало потом разорятся. Да и сама Кэтрин, хоть и весьма впечатляющая личность: обладает необыкновенной теплотой, пробуждающей энтузиазм даже в самой робкой ученице, умеет говорить удивительно ясно, бегло и быстро, – с точки зрения прибыли, денег и достигнутых результатов не тянет на абсолютный успех. Она небогата, разведена, так и не закончила диссертацию, которую собиралась написать, так и не стала бизнес-менеджером, как когда-то мечтала. Как человек справляется с тем, что реальность никак не хочет становиться похожей на мечту?

Ее карьера началась многообещающе: работа в престижном Национальном банке Греции, шестилетний опыт работы в международной коммерции. Затем «я обнаружила, что у меня есть таланты, о которых я не подозревала»: психологические тесты показали, что Кэтрин обладает всеми качествами специалиста по производственному обучению. Банк оплатил ее поездку во Францию на курсы управления персоналом. Но тогда это не дало бы ей того повышения, на которое она, по ее мнению, имела право: у нее не было покровительства, без которого в Греции ничего нельзя добиться.

Учеба прервалась. Хотя она получила образование у французских монахинь в Салониках и имела степень бакалавра французского и греческого языков (а также говорила по-английски и по-итальянски), во Франции она была иностранкой. В Сорбонне ей места не нашлось, и она переехала в провинцию. Но ее научного руководителя не заинтересовали ни она, ни бизнес, ни ее предложение провести исследование, чтобы выяснить, повышается ли продуктивность банков благодаря учебным курсам. Хотя Кэтрин получила диплом, она так и не закончила важную книгу, которую планировала написать. Грант истек. Муж ушел. Ей нужна была работа. «Я рассматривала свою учебу как инвестицию и хотела получить прибыль». Но банк ей ничего не предложил, и она ушла. Оставшись одна с маленьким сыном, она должна была начинать все сначала, причем быстро.

Нынешнюю работу она придумала сама и убедила власти в своей необходимости. Вот что значит быть предпринимателем – удовлетворять неудовлетворенный спрос. Кэтрин гордится своим достижением, потому что эта работа ей нравится. Более того, она внедрила новый метод обучения, зародившийся во Французской Канаде, где делается упор не на опыт, а на самопознание. Студенты на ее курсах открывают для себя решение того, что она называет «шекспировской проблемой»: быть или не быть предпринимателем. Не каждый может им быть. Это не потому, что она сноб, настаивает Кэтрин: люди просто должны быть честными с самими собой и спросить себя, готовы ли они рисковать. Бизнес – это риск. К сожалению, говорит она, женщины более осторожны в отношении риска, чем мужчины, это вопрос воспитания. Именно поэтому во Франции они открывают менее трети всех новых фирм. И все же большинство ее студентов женщины.

Женщины, сетует она, склонны заниматься коммерцией, маркетингом, консультированием, а не производством, хотя в этой области у них было бы больше шансов на успех в долгосрочной перспективе. Женщин-инженеров не хватает. И ни у одной из ее студенток не было оригинальной идеи для бизнеса. Но говорит ли она им это? Нет, она очень тактична, ей надо быть благоразумной. Цель ее курса – воодушевить. (Самопознанию есть пределы.) Главное, любит повторять она, – это стремления, сила воли, смелость. «Все просто, это мы всё усложняем». Она говорит это при всех тех собственных трудностях, о которых рассказывает.

Конечно, Кэтрин сама не работала в промышленности и даже не занималась ничем, что приносит прибыль в обычном смысле этого слова. Ее работа не сделала ее богатой. «Никто не открывает бизнес, чтобы разбогатеть», – утверждает она. Если хотите быстро заработать деньги, займитесь нефтяным бизнесом. Но если вы хотите совместить бизнес с интеллектуальным удовольствием… ее собственное сочетание ей вполне подходит. Это правда, что она наемный работник, что не совсем соответствует ни ее идеалу независимости, ни ее семейным традициям. Ее отец, грек из Малой Азии с французскими корнями, воспитанный в Алеппо у францисканцев, изгнанных турками, основал в Салониках текстильную фирму, просуществовавшую сорок лет. Ее мать родилась в Болгарии в семье бакалейщика, а став взрослой, открыла собственный небольшой бизнес по пошиву одежды. Кэтрин создала свою работу из ничего, и за эту работу ей платят.

Теперь ее новая родина – Франция. Она чувствует себя здесь своей. Она сама выбрала эту страну, ей нравится французская логика. Возможно, то, что греческие работодатели ее не оценили, оставило неприятный осадок, но она могла бы вернуться в Грецию. Ее сын не говорит по-гречески, решив сделать своим вторым языком английский – он полезнее для бизнеса. «Он похож на меня, также мотивирован». Муж всю жизнь был доволен тем, что работал учителем средней школы. Именно поэтому они и расстались: он не мог понять такой целеустремленности, не говоря уже о желании зарабатывать. «Чистый бескомпромиссный коммунист» снова женился, и его новая жена не работает. Не исключено, что он боится женщин с честолюбивыми устремлениями. Кэтрин до сих пор дружит с ним и восхищается его интеллектом, они оба увлекались историей и философией, но ему «не хватало практичности». Лучшее, на что он способен ради дополнительного заработка, – это давать частные уроки. Им следовало бы осознать, что у них разные планы на жизнь, но у греков не было привычки жить вместе до брака. По-настоящему они узнали друг друга лишь спустя много лет после свадьбы. Они недооценили классовую разницу: он был сыном рабочих и косо смотрел на ее отца-капиталиста. Ее бывший муж вполне счастлив. Кэтрин говорит, что она тоже довольна. Но кроме этого, она мечтает. «У меня есть мечты о себе и о сыне».

В то же время она считает, что упростить жизнь можно планированием и дисциплинированностью. Она живет недалеко от работы, поэтому находит время для чтения, готовки («не по обязанности, а так же, как я читаю роман»), приглашает в гости друзей. «Я очень верю в дружбу». Больше всего в друзьях она ценит искренность. От них нет никакой пользы, если они лицемеры, льстецы. «Я очень строга к себе, я люблю критиковать себя, это превосходно, и других тоже надо побуждать критиковать себя, потому что таким образом у вас не будет злобы на людей, вы не скажете, что разорились, потому что банк плохой; вы поймете, что вам под силу, а что нет». Вот как она рассуждает: важна сила воли, но, с другой стороны, есть то, чего вы просто не можете. Если вы знаете себя, конфликта не будет. Но знает ли она себя? Искусство жизни Кэтрин состоит в том, чтобы одновременно видеть сложности и избегать их. Она верит в планирование, но не собирается ничего делать, чтобы найти нового мужа, ей бы хотелось, чтобы встреча произошла случайно. Она верит в дружбу, но у нее мало близких друзей. «Если вы думаете, что друзья будут верны вам до смерти, то вы их не найдете».

Любовь еще более двойственна, этот этап приходится пройти молодым людям: «Важно совершать ошибки, не начинать философствовать слишком рано. Вы не пожалеете о своих ошибках, если извлечете из них уроки. В любом опыте есть свои плюсы».

Так какова же цель нового современного героя, предпринимателя? По ее мнению, она хочет не «переделать мир», а лишь приспособиться к нему к такому, какой он есть. «Мир такой, какой он есть, и он не так уж плох». С одной стороны, она говорит, что женщины не страдают от неравенства: «Это все в голове. Это вопрос силы воли, которая либо есть, либо нет». С другой стороны, сила воли не сотворила с ней чудес. И все же она считает, что добилась своего. «Я восхищаюсь женщинами, которым удалось добиться признания своих стремлений и идей».

Так Кэтрин француженка или гречанка? «Европейка», – отвечает она. Она оставляет меня в раздумьях, может ли быть, что европейцы не полностью укладываются в существующее деление на страны и видят все с двух сторон одновременно, как она. В воображении возникает образ Европы как пристанища тех, у кого было много разочарований, но кто полон решимости превратить их в источники силы.

В семье Викторин все были темноволосыми, а она родилась блондинкой. Семейная тайна могла быть раскрыта. Ее мать – хотя никто из соседей в Фонтенбло об этом не знал – была дочерью немецкого солдата, проходившего мимо во время Второй мировой войны. Чтобы скрыть этот позор, Викторин отдали в другую семью, когда ей было две недели. Семья эльзасских фермеров, усыновившая ее, была доброй и любящей, но, когда ей было двенадцать, приемные родители погибли в автокатастрофе. Сводные братья заявили, что не смогут о ней заботиться. Удалось найти ее настоящих родителей, и она уехала жить к ним, но счастье не вернулось. Она ушла, как только смогла. Недавно, после рождения у нее дочери Мелоди, к ней пришли родители и попросили прощения. «Я сказала, что простила их, но в глубине души не простила. Возможно, никогда не смогу простить. Я бы сделала для своей дочери все, будь она блондинкой или рыжей, я бы все равно любила ее».

Будучи подростком, Викторин пять лет жила в хостелах, неоднократно переезжая из одного в другой, ее выгоняли за нарушение тех или иных правил, она умоляла сделать для нее исключение. Иногда ей разрешали убираться или готовить в счет платы за койку, но «каждый раз, когда я меняла хостел, я теряла друзей… Я была совсем одна. Было очень тяжело. Я общалась с социальными работниками, но они только выполняли свою работу, никакой привязанности не было. Я была очень подавлена, особенно на Рождество, когда я видела, как другие девочки держатся за руки со своими мамами, ходят по магазинам и покупают всякое. Я стала угрюмой, вспыльчивой, меня все злило, а когда на меня сердились, меня это не волновало. Я была совсем одна. Если бы вы встретили меня, когда мне было восемнадцать, я бы отказалась с вами разговаривать или отрицала бы, что у меня проблемы. Я придумала себе семью. Я врала». Она выучилась на офисного клерка, но не нашла работу по специальности.

Выживание без денег или на периодические социальные пособия означает, что человек постоянно рискует попасть в тюрьму. Когда Викторин ездила поездом, она не платила за билет. Однажды она не расплатилась в кафе, и ее арестовали на сорок восемь часов. Другие молодые люди, оказавшиеся в таком же затруднительном положении, что и она, «пытались втянуть меня в неприятности; я испытывала соблазн, но сказала нет. Я боялась попасть в тюрьму на двадцать лет и больше. В хостелах и так было тяжело. В тюрьме было бы еще тяжелее. Дело не в том, что я была робкой. Я была на самом дне и не хотела, чтобы меня окончательно раздавили. Я не принимала противозачаточных, но очень боялась забеременеть. Я не хотела родить несчастного ребенка».

Однажды на прогулке у Викторин украли сумку и у нее не осталось вообще ничего. Социальный работник только что отказал ей в новых талонах на питание, а сотрудники хостела попросили выселиться. Она решила, что нет смысла жить. Она собиралась прыгнуть с моста в Луару, чтобы покончить со всем этим, и тут мимо проходил высокий, стройный молодой человек с приятной улыбкой. Он остановился и посмотрел на нее. «Вы умеете плавать?» – спросил он.

Он тоже жил в хостеле и был безработным. «Пойдем со мной», – сказал он. Он тайно провел ее в свой хостел и поделился талонами на продукты. Они много разговаривали. Он был нежным и чутким, и с такими же непреодолимыми проблемами, как и у нее. «Это была дружба. Мы стали друзьями».

Антуан родился в трущобах девятнадцатого округа Парижа и никогда не видел своего отца-бретонца. У его матери, уроженки острова Мартиника, были рак груди и астма, и ей пришлось отдать его кормилице, которая «не хотела меня, потому что я чернокожий». Потом за ним присматривала его бабушка, говорившая на креольском, служанка священника, но она «умерла от переутомления». Он переходил из одной монастырской школы в другую (всего он сменил их шесть), и везде на него жаловались, что он не хочет заниматься. «Я хотел учиться», – говорит Антуан, но ему это так и не удалось. У него нет никакого образования, и он четыре раза провалил экзамен по вождению: «Я не могу запомнить знаки». У него удивительно отзывчивый характер, он много смеется, говорит быстро и четко и производит впечатление энергичного и любознательного человека, полного планов на будущее. Он хотел бы быть ветеринаром. Или водителем грузовика, чтобы потом впоследствии стать автогонщиком. Он пытался устроиться на работу в автоконцерн Renault, но ему отказали, «поскольку у меня нет квалификации». Или он хотел бы разводить лошадей, участвовать в соревнованиях по верховой езде, представлять Францию и прославиться, стать независимым и иметь красивый дом… Или, может, он отправится в Вест-Индию, чтобы вернуть участок земли, принадлежавший его предкам.

Его энтузиазм и веселость настолько впечатлили одного жокея, что он дал ему работу, но оказалось, что Антуан всего лишь фантазер. Он преувеличил, заявив, что разбирается в лошадях, и его уволили. Ему повезло устроиться на работу в супермаркет. Он приходит домой уставший, «особенно потому, что мне мало платят».

Теперь Викторин и Антуан женаты и у них есть красавица-дочь, Мелоди, поэтому им выдали двухкомнатную муниципальную квартиру в мрачном доме на окраине маленького городка. На стенах столько сырости и грибка, что их приходится каждый год оклеивать заново. Мебель такая, какую другие выбрасывают: стулья сломаны, обивка порвана, клеенчатая скатерть в дырах. Соседские дети здороваются с ними, но взрослые в целом этого не делают. Иногда другие родители заговаривают с Викторин и Антуаном о детях, но, когда они без ребенка, их не замечают. Прошлым летом они решили пойти на дискотеку, но их не пустили. Викторин боится ходить с мужем по улицам близлежащего Тура, атмосфера там кажется ей «удушающей». Люди говорят, что их дочь (она белая) хорошенькая, и спрашивают: «Где твой папа?» Когда Антуан отвечает, что ее отец он, они отворачиваются. Его «глубоко ранят» расизм и обидные речи Ле Пен.

«Я не против того, чтобы у других была более роскошная жизнь, – говорит Викторин, – я отвечаю за свой дом. Я могу делать здесь все, что захочу». Самое главное, что Мелоди счастлива. Мелоди – центр их Вселенной и источник радости. «Иногда я еще ощущаю себя одинокой, – говорит она, – но, когда я с ребенком, это бывает редко». И она чувствует, что муж тоже рад рождению ребенка, пусть ему и не нравится его работа.

Однако заводить еще одного ребенка они не планируют. Очень тяжело жить на единственную минимальную зарплату Антуана. «Мы затягиваем пояса ради Мелоди. Она на первом месте».

В Англии кольчатая горлица (Streptopelia decaocto) – любимая местная птица. Но на протяжении веков она обитала только в Азии. В начале ХХ века представители этого вида пересекли Босфор и поселились на Балканах. Между 1930 и 1945 годами она колонизировала Центральную Германию. К 1970 году она уже часто встречалась в Великобритании, Северной Франции и Южной Скандинавии. Затем ее заметили летящей на запад через Атлантику: возможно, она скоро станет своей и в Америке. Эксперты говорят, что такое внезапное распространение на три континента может объясняться генетической мутацией.

Парвин Махони тоже считает домом три континента. Изначально ее предки жили в Индии, а затем перебрались в Восточную Африку, где она и родилась. В возрасте десяти лет ее отправили в школу-интернат в Англии, и она видела своих родителей, оставшихся в Африке, только раз в два года. Она вышла замуж за адвоката-ирландца, обосновавшегося в Англии. Он устроился на работу в Страсбурге, в Европейский суд по правам человека. Их дети пошли во французскую школу. Старший выбрал в качестве первого иностранного языка немецкий и сейчас проводит неделю во Фрайбурге, в двуязычной немецко-французской школе.

Было время, когда людям для смены обстановки паспорта требовались не больше, чем птицам. Но с увеличением числа государственных чиновников появились возражения против переезда без документов, подтверждающих, что человек тот, за кого себя выдает, даже из города в город. Французская революция отменила паспорта, посчитав их несовместимыми со свободой личности, но они приползли обратно. Напрасно в XIX веке британцы просто отказывались брать с собой паспорта при посещении Франции, хотя закон гласил, что в противном случае их могут арестовать. Какое-то время на этот закон закрывали глаза и даже отменили его после революции 1830 года, уверовав в свободу. Однако шпиономания возвращается каждый раз, когда начинается война, и паспортный режим был восстановлен. В 1872 году британцы снова были освобождены от необходимости носить с собой паспорта и должны были просто расписываться при пересечении границы, но из-за мировых войн паспорта опять вернулись. Причина, по которой они еще существуют сегодня, конечно же, в том, что богатые страны боятся вторжения бедных людей, а диктаторы не хотят, чтобы уезжали их порабощенные граждане. Однако Парвин – одна из тех редких людей, кому удается с легкостью странствовать по миру, пользуясь паспортом, как крыльями.

«Когда я жила в Англии, я чувствовала себя англичанкой, и меня воспринимали как англичанку. Своих детей я тоже считаю англичанами. Дома мы говорим только по-английски». В Страсбурге дети нахватались французских привычек: вытирать тарелки хлебом, макать его в кофе, здороваться рукопожатием. Они играют по-французски. Но есть правило: дома нельзя говорить по-французски. Планируется, что они поступят в британский университет.

Что думают о Парвин окружающие? Мне сказали, что она «страсбурженка». Она говорит: «Мой дом там, где я нахожусь». Поначалу они думали, что проведут в Страсбурге всего несколько лет, но работа у мужа очень интересная, а она сделала себе имя и стала полезным гражданином. В первую неделю после приезда она говорила всем, кого встречала в Совете Европы, что намерена найти работу. Они смеялись. Некоторым женам везло, если их время от времени нанимали набирать или корректировать тексты. Они смеялись, когда она говорила, что надеется найти друзей-французов. Она возвращалась домой и плакала. «Этот город темнее самой темной Африки». Эльзасцам она, похоже, была не нужна. Все ее усилия добиться признания оказались тщетны. Она решила проявить инициативу: «Никто не скажет: “Похоже, ты иностранка, я бы хотел с тобой познакомиться”».

Поначалу Парвин и ее муж пытались вести себя как местные жители: они думали только о еде и говорили о ней, даже когда не ели: «Англичане больше шутят, меньше обсуждают политику». Парвин начала готовить, как страсбургские дамы, потому что ей больше нечем было заняться, «но мы стали толстыми и бедными, поэтому вернулись к английским привычкам». В то время, в середине 1970-х годов, страсбургские женщины казались ей людьми второго сорта: агенты по недвижимости, например, не воспринимали ее всерьез. Не теряя надежды, она пошла в университет изучать французский язык. Там одна дама предложила ей преподавать английский, на который был большой спрос. «Не говорите ерунды, – сказала Парвин. – Я никогда не преподавала». Мы тебе поможем, сказали они. Так они и сделали, и мир Эльзаса открылся перед ней.

Благодаря преподаванию она приобрела друзей. Но после рождения третьего ребенка она решила бросить работу. Ученики ее не отпускали: они приходили к ней домой на частные уроки. Она организовала дома что-то вроде школы английского языка, открытой в те часы, когда ее дети в школе. Ее дом стал местом встречи людей самых разных профессий: юристов, врачей, женщин, желавших выучить английский для коктейльных вечеринок, мужчин, мечтавших выучить английский за месяц и готовых заплатить любую цену. Налоговый консультант после консультации с логопедом, сказавшим ему, что у него «нет слуха к английскому языку», пришел к ней на уроки и освоил язык «за 210 часов»: налоговым консультантам приходится блюсти точность. Парвин выбирает, кого она будет учить, потому что они приходят к ней домой; это похоже на организацию небольших вечеринок для четырех, шести или восьми человек. Они читают тексты в зависимости от их интересов.

Главное, вокруг чего все вращается, – это любовь Парвин к своей семье, а преподавание она адаптирует под те часы, когда семья в ней не нуждается. Однако требуется большая подготовка; спрос вырос, поэтому люди теперь говорят ей: «Ты выглядишь усталой» или «У тебя проблемы в семье?» На самом деле все это стало возможно благодаря ее мужу: если бы он, как и другие ее знакомые мужчины, хотел получить свои тапочки и ужин, она бы не смогла это осуществить. «Если я хочу пойти куда-нибудь вечером, я говорю Полу: “Пожалуйста, покорми детей”, а он отвечает: “Хорошо, приятно провести время”. Муж-француз сказал бы: “Как, без меня?” Он бы потребовал еду. Ему нельзя сказать, чтобы он ел сэндвичи». (Французы не хвастаются своими сэндвичами, но, если бы существовал чемпионат мира по сэндвичам, они с американцами постоянно боролись бы за первенство.)

Теперь проблема в том, поглотит ли Парвин ее работа, хотя она и не честолюбива. Ее единственная цель – успех семьи. «Я не живу за счет своей работы. Я не могу отдать ей всю себя на сто процентов. Я хочу иметь возможность забыть все, увидеть семью; я не готова на слишком большие жертвы». Но ловушка технологий грозит за ней захлопнуться. Возможно, думает она, ей следует вложиться в наглядные пособия, слайд-проекторы, копировальные аппараты, расшириться, превратить преподавание в полноценный бизнес, найти помощников, стать консультантом. Будет ли у нее тогда больше свободы или меньше? Она подумывает о расширении, хотя единственный способ изменить себя – это меньше беспокоиться.

В данный момент она беспокоится о том, чтобы уметь вести интеллектуальные беседы с мужем и его коллегами: это сложнее, чем отвечать на вопросы ее детей по физике и химии, поскольку для этого она может просто прочитать их журналы раньше них. Она заставляет себя читать «Деньги» Мартина Эмиса: «Не могу в это вникнуть. Но я прочту. Я всегда делаю то, что решила. И я прочту ее еще и потому, что мне нравится спорить». До этого она прочитала «Костер тщеславия»[41]: как только она поняла сюжет, у нее не возникло никаких проблем – но и никаких сюрпризов роман не принес, что вызвало разочарование: «Я люблю уходить от реальной жизни. Работа тяжелая, поэтому вечером хочется заняться чем-то спокойным».

Парвин создала мир, который ей подходит: «Я всегда так делала», – говорит она.

Существенное отличие нынешнего столетия от всех предыдущих в том, что сейчас гораздо больше молодых женщин озабочены не тем, чтобы найти мужа, а тем, чтобы найти себя. Коринн с ее длинными блестящими распущенными волосами – не реклама роскошного шампуня, а голова с двумя лицами. Иногда она задумчива, и лицо ее становится изящной вуалью, так что можно лишь догадываться, что за ней происходит бешеная работа мысли. Иногда она улыбается, но не полуулыбкой Моны Лизы, а своего рода реверансом, говорящим о том, что ваши и ее мысли готовы танцевать вместе. И естественно, поскольку она так стремится понять себя, своей профессией она выбрала знать, что думают другие.

Интереснее всего ей именно то, что думают дети. Она начинала как специалист по психомоторике – помогала малышам, которые не говорили и не ходили. «Чтобы идти, нужно захотеть куда-то пойти», – говорит она, и эта фраза применима не только к маленьким детям. Постепенно она поняла, почему дети столько для нее значат: когда она сама была ребенком, она осознавала, что обязана слушать других, а ее не слушал никто. Взрослый мир постоянно говорил ей: ты не должна делать это, не должна делать то; везде опасность. Затем, гораздо позже, она поняла, что ее учили подражать взрослым, которые теперь, когда она стала взрослой, не казались уже достойными примерами для подражания и были слишком эгоистичны, чтобы вызывать восхищение. Взрослые пугали ее своей силой и знаниями, пока не стало ясно, что она их идеализирует. Примерно в двадцать лет ее осенило, что бесспорной истины, которую ей проповедовали взрослые, не существует, эта коробка оказалась пуста, мир не так прост, как они его ей представляли. Она жалеет, что ей так и не удалось прожить свое детство полноценно. Она ищет отломавшиеся осколки. И в своей работе она старается дать другим тот шанс, которого не было у нее. «Я хочу, чтобы детей слушали».

Но то, что они говорят, не всегда понятно. «Ребенок – это загадка». По ее мнению, мир полон загадок. «Никто почти ничего о людях не знает». Она загадка и для самой себя: «Я чувствую, есть что-то, чего я не могу понять, когда смотрю внутрь себя, и никто не может мне этого сказать. Конформизм пугает меня больше всего: оказаться в плену какого-то стереотипа, быть пассивной, зависимой – как будто мы все можем быть одинаковы, во что я не верю. Моя цель – открыть что-то в себе, и если я подчинюсь стереотипам, то мне это не удастся. То, что я загадка, придает мне сил. Я верю, что строю фундамент для себя. Я уверена, что сейчас я на пути к созданию чего-то нового. Раньше я боялась того, кто я, и боялась исчезнуть из-за неодобрения других. Важно создать такую личность, до которой никто не сможет дотянуться».

Работая с малышами, которые боятся неудачи или пережили психологический прессинг, она не пытается предложить чудодейственное лекарство или доказать, что способна сделать то, чего не сделали родители. «Я не нападаю на родителей; без родителей ребенок был бы животным, и он нуждается в их защите». Она не претендует на то, чтобы знать, что причиняет ребенку страдания, а только говорит ему: «Давай сделаем что-нибудь вместе, чтобы выяснить, что тебе дается трудно, мы всегда сможем найти другой способ». Ребенок найдет дорогу сам. Ему нет нужды выражать словами то, что невыносимо, он может делать это во время игры. Она играет с ним, и, если он, например, исполняет роль матери, он покажет все, что нужно знать о его матери. Важно попытаться сделать что-то по-другому: «Давай попробуем вместе. У меня что-то получается, когда ребенок на какое-то время остается один, а я ухожу». Ребенок не может жить самостоятельно, но он полон возможностей и может научить взрослых большему, чем они думают.

Страх неудачи беспокоит Коринн и в личной жизни: она пытается сформулировать позицию, при которой в неудачах нет ничего страшного. У нее были отношения с коллегой. Он пытался создать атмосферу конкуренции между ними, чтобы посмотреть, кто первым достигнет той или иной цели. Для нее этой было невыносимо. Он возмущался, что она не хочет ничего делать с ним вместе. Она восхищалась некоторыми его поступками, но «они были мне чужды, это была не я, и я не хотела идти той же дорогой. Я не узнавала в нем себя». Однажды он принял приглашение для них обоих выступить на конференции, не спросив ее. Он сказал, что важно, чтобы она получила такой опыт. «В этом и была разница между нами. У меня нет громкого голоса, который далеко слышно; мне нравится писать, но не публиковаться. Ему нравилось выступать перед публикой, и у него это хорошо получалось. Я другая. У меня другие возможности. Я хочу избегать соперничества. Если я проиграю, я все равно смогу продолжать работать, зная, почему я проиграла. Победитель всегда настраивает проигравших против себя, ему придется потратить свои силы не на самосовершенствование, а на борьбу с другими, чтобы сохранить свое место».

По ее словам, не все могут или хотят меняться, потому что это означает отказ от привычного. Каждому человеку должна быть предоставлена возможность самому решать, хочет ли он измениться: это люди, которые осознают, что они несовершенны, и обладают смирением, знают, что не могут измениться в одиночку и нуждаются в помощи. По ее опыту, труднее всего помочь высокообразованным людям. Работа с неграмотными приносит самую большую пользу: она дает чувство взаимной привязанности.

«Я всегда боюсь повториться, подумать, что меняюсь, а на самом деле ошибаться. Я меняюсь именно в периоды кризиса, когда теряю уверенность, а вместе с ней и свои иллюзии». Первая перемена в ее жизни произошла, когда она пошла работать, вторая – когда рассталась с подругой, потеряв веру в свою способность любить и хорошо выполнять работу. Спасло ее то, что год она обучалась новой профессии – психотерапевта. Это вернуло ей уверенность, но не решило всех проблем. «Я чувствую, что мне нужно чего-то достичь, но не знаю чего». Эту песню поет каждый современный человек. «У нас всегда есть выбор», – настаивает она, но дверей, из которых можно выбрать, слишком много.

Раньше люди обретали чувство единения благодаря войнам. Поколение родителей Коринн поддерживало себя мифами 1968 года. По ее словам, у ее собственного поколения нет очевидной цели. Однако в современных школьниках ей нравится то, что они пытаются найти что-то общее, но исходя из признания того, что все они разные. Именно с этого она и начинает – с принятия отличий, с того, что человек признает, что он не такой, как все. До сих пор ей было проще применять это к детям, чем ко взрослым. Взрослым еще предстоит научиться больше прислушиваться к ребенку внутри них.

Каждую неделю французский журнал Glamour посреди сотен фотографий моделей, одежды и модных вещей публикует одну, казалось бы, неуместную статью, написанную философом, историком или антропологом, пытающимся объяснить, что такое жизнь. Анн Поро находит выдающихся мыслителей и говорит им, что нужно объяснить в манере, сочетающей глубину мысли и юмор. Откуда она знает, что интересует ее читателей? Она здесь для того, чтобы дать им то, что они хотят услышать, или она надеется внушить им какие-то идеи? Какие свои идеи она хотела бы распространять? Не стоит задавать ей эти вопросы. Анн Поро ни разу в жизни не купила женский журнал. «Я невысокого мнения о тех, кто покупает женские журналы». Glamour никогда не пытался выявлять вкусы своих читателей с помощью опросов. Это произведение искусства, и читатели должны сами разобраться в нем. Она живет с Жан-Пьером Муженом, редактором журнала комиксов À Suivre, а его друг Мартен Вейрон, не менее известный художник стрип-комиксов, – муж редактора Glamour Анн Шаброль. Связь со стрип-комиксами не случайна. Парижское издание Glamour – в некотором смысле продолжение своеобразных французских юмористических журналов, ставших чрезвычайно популярными, потому что непринужденный интеллект здесь сочетался с остроумием и отстраненным взглядом на мир. Анн Шаброль, раньше работавшая помощником редактора журнала Elle, превратила Glamour в серию упражнений в искусстве не воспринимать все слишком серьезно. Модные фотографии – это эквивалент комиксов. Люди, пишущие для Glamour, никогда ничего не воспринимают как данность.

В своей регулярной колонке Un homme mis a un («Мужчина раздетый») Анн Шаброль берет интервью у известной личности, которая, хотя и сфотографирована максимально обнаженной, насколько позволяют правила, не обязательно должна полностью обнажать душу. Это словесная игра с иронией и каламбурами, остроумная, но нарочито поверхностная, узнаваемая как форма парижского стиля, это искусство превращать отношения в эпиграммы. Лексикон журнала настолько актуален, что многие сотрудники его не понимают; эффект состоит в том, чтобы создать ощущение, будто есть чудесные личные миры, группы, языки, и, если ты туда проникнешь, ты будешь отличаться от толпы.

Анн Поро строга к своим читателям, потому что у нее с ними много общего, и она очень строга и к себе. Ее проблема в том, что она страдает от того, что образованна, умна, наблюдательна, застенчива, но в то же время в ней нет настоящей уверенности в себе. Если верить Фрейду, виноваты ее родители. Но она больше не верит Фрейду; в ее неуверенности, по ее словам, нет ничьей вины: ее следует принимать так же, как рыжие волосы, одновременно пытаясь сгладить вызываемые ими проблемы и утешая себя тем, что уверенные в себе люди, похоже, чувствуют себя не лучше, чем она сама. «Большую часть времени я живу в страхе. Я пинаю себя двадцать четыре часа в сутки. До тридцати лет жизнь была постоянным испытанием, у меня был острый конфликт с собой. Сейчас стало немного получше».

Она испробовала несколько решений. Она родом из высокообразованной семьи, которая никогда ее не притесняла, и без труда поступила в университет, но в восемнадцать лет понятия не имела, чего хочет от жизни, даже меньше, чем сейчас. «Я была в таком душевном смятении, что феминизм пришелся как раз кстати». Сознательно стараясь выглядеть хуже, чем ей определила природа, она боролась за женское равноправие, и положительный результат, по ее словам, в том, что женщины теперь имеют привилегии не по рождению или божественному праву, а благодаря собственным заслугам и усилиям. Мужчины не могут этим похвастаться. Теперь женщины могут еще больше наслаждаться жизнью, с большим вкусом и новыми впечатлениями. «Мы превратили то, что раньше было свидетельством нашего угнетения, например интерес к кулинарии или цветам, в восхитительное удовольствие». Ей жаль мужчин: им не хватает такой чувствительности.

С другой стороны, феминизм подтвердил ей, что есть два вида людей – мужчины и женщины. «Тем лучше, говорю я. Я не имею в виду, что общение невозможно, но между нами отсутствует взаимопонимание. Как бы сильны ни были узы любви, мужчина и женщина остаются чужими друг для друга. Есть то, что мы можем рассказать только другим женщинам. В этом нет ничего плохого; так даже интереснее, более волнительно, что разница всегда будет… Когда у меня возникают сомнения, я успокаиваю себя, говоря: “Если я люблю его, значит, он достоин любви”». Однако это означает, что мужчинам нелегко помочь женщинам обрести уверенность в себе, поскольку теперь женщинам приходится решать свои проблемы самим, и она не может придумать, что им делать дальше. Она огорчена тем, что больше не может сформулировать, свои планы, не уверена, не сбилась ли с пути, даже утверждая при этом, что женщины имеют «базовые установки, но никогда не размышляют о них, довольствуясь общими предположениями, обогащенными случаями из жизни и приметами, которые они пересказывают друг другу». Размышляя о том, каким может быть решение современных женских проблем, она отвечает, словно машинально, рефлекторно: «Мы должны бороться». Но затем быстро добавляет: «Я бы боролась, только если бы у меня были силы на это, но на самом деле мне не хочется, потому что у нас ничего не получится».

Затем Анн Поро попыталась решить проблему неуверенности в себе, стараясь завоевать уважение людей, которых уважала сама. «В работе мне не хватало профессионального признания». Кратчайший путь, дело, которое автоматически дает престиж и ощущение того, что она обрела искомое, нашлось само: как редактор книг по искусству, она влилась в водоворот модных людей, обменивающихся восхищенными признаниями. Теперь она думает, что совершила ошибку: это было поверхностное решение. Загвоздка была в том, что за тобой постоянно следили другие, постоянно осуждали, нужно было всегда быть остроумной, не говорить глупостей. Это была борьба с новой формой угнетения, нехваткой времени сделать все, что нужно. Это подходит только тем, кто не может жить без постоянного движения и кто без телефона чувствует себя словно в фильме ужасов.

«Но я другая. Мне действительно нужно побыть одной». Сейчас она переехала в загородный коттедж в полутора часах езды от своего офиса, который посещает всего пару дней в неделю. Окруженная цветами и птицами, она может работать по десять часов в день без устали, или, по крайней мере, уставая, но не так: нет того постоянного раздражения, которое вызывает присутствие людей вокруг. Она может любоваться садом и старается быть приветливой со своей семьей. Всю необходимую мотивацию она получает за несколько дней в Париже, а затем возвращается в кокон, к деревьям.

Однако эти пасторальные удовольствия ее немного беспокоят: они кажутся эгоистичными. Иногда она думает, что, когда видишь, что все не так, как должно быть, можно только закрыть глаза, но это редко получается на сто процентов. Идея все переосмыслить, провести генеральную уборку в хаосе мнений, по ее словам, требует высокого интеллекта, которого у нее нет. «Если бы представился шанс сделать это, я бы хотела, но не стала бы провоцировать сама. Задавать вопросы, пристально себя анализировать утомительно. То же самое можно сказать и о том, как справляться с неожиданностями. С близкими людьми тоже приходится относиться к себе критично, но уже не так сильно». Когда ей было двадцать, ей комфортно жилось в мире непредсказуемости, но сейчас знакомство с новыми людьми утомляет. Ее работа предполагает это, приходится вносить коррективы каждый день. Какое облегчение возвращаться домой к тем, с кем у тебя есть что-то общее. «Новизны мне и так достаточно на работе, мне хватает. Дома я могу вернуться к более глубокой стороне жизни, отойти от борьбы за совершенство, вернуться к легкой дружбе, провести целый день за готовкой, чтобы выразить свою любовь». Творчество, утверждает она, выходит за рамки ее устремлений; было бы достаточно не раздражать окружающих и ладить со своим мужчиной.

Дома она делает противоположное тому, чем занимается на работе. В Париже она запускает парижские фейерверки и мчится обратно в деревню, чтобы убежать от падающих искр. Современная жизнь – это жизнь в двух мирах.

То же относится и к редактору журнала Glamour. Интерес к культуре, самосовершенствованию и достижениям – проявления сильной личности – уравновешивается неопределенностью. Анн Шаброль сурова по отношению к известным людям, у которых берет интервью. Им никогда не позволено заранее знать, что напишет о них журнал. Единственным исключением из этого правила была ее ясновидящая. К ней она испытывала почти религиозное уважение. Ясновидящая раньше была профессором философии, но времена меняются.

На данный момент люди извлекли из попыток найти наилучший способ выживания с минимумом сложностей шесть уроков. Похоже, они пришли к выводу, что существуют шесть способов идти по жизни, шесть видов транспорта. Общее у этих шести женщин то, что каждая из них выбрала преимущественно один способ, как будто решила, что ей удобнее всего путешествовать на автобусе, поезде или самолете, и придерживается своего выбора. Самые популярные в мире нравственные философские учения, дающие советы о том, как жить, относятся к одному из шести видов. Однако, поскольку каждое из них считает, что только оно дает правильный ответ, никогда не существовало чего-то вроде турбюро, где посетителям предлагали бы полный список этих вариантов. Может показаться, что есть тысячи альтернатив, что история – это гигантская свалка разных советов, опробованных и отброшенных в сторону, но на самом деле большинство из них относятся к одному из этих шести типов.

Первый способ – подчиняться, полагаться на мудрость других, принимать жизнь такой, какая она есть. В прошлом, скорее всего, большинство людей выбирали именно этой путь, часто потому, что их вынуждали к этому, но также и потому, что это сулило душевное спокойствие и уверенность в гармоничном сосуществовании с соседями. Чтобы убедить тех, кто сомневался, были проведены эксперименты на крысах, показавшие, что те, кто избегает конфронтации, более здоровы и менее подвержены стрессу, чем доминирующие особи, которые напряжены из-за тревоги, как будто обеспокоены тем, что эксплуатируемые могут перестать им подчиняться. Кроме того, люди пытались ограничить количество решений, принимаемых самостоятельно, в надежде, что будут спать спокойнее. Не существует переписи населения, показывающей, сколько людей все еще выбирают эту стратегию, за исключением приведенной мной статистики (подтвержденной за трехлетний период), согласно которой треть британцев предпочли бы, чтобы им говорили, что делать, нежели брать на себя ответственность. Причина, по которой послушание уверенно выжило, состоит в том, что невозможно принимать самостоятельные решения по всем вопросам, поэтому большинство людей всегда оставались конформистами в более или менее крупных аспектах своей жизнедеятельности.

Подчиняться всегда было непросто, и со временем становится все труднее, поскольку диапазон выбора увеличивается. Многие полагают, что религия – просто вопрос следования правилам, но это только начало: большое значение имеет сам дух религии, и самыми религиозными всегда были те, кто лучше всего осознавал трудности. Такие люди перфекционисты и бесконечно пытаются быть как можно более совершенными. Неудивительно, что каждая религия сама себе противоречит из-за деталей, которые иногда кажутся тривиальными или академичными, но в религии каждая мелочь имеет значение. Ислам – религия послушания: это слово означает «покорность» воле Аллаха, но также и примирение, а это требует постоянных усилий. Тот факт, что христианство теперь разделено на более чем 300 независимых церквей, каждая из которых понимает покорность по-своему, объясняется не только заблуждениями.

В конечном счете в конкретной религии или идеологии больше внимания уделяется обрядам, чем людям, которые ее исповедуют. Те, кто принимает веру и перестает подвергать ее сомнению, имеют много общего, какой бы ни была эта вера. С другой стороны, религия может означать и непослушание, неприятие мира, поиск чего-то лучшего, постоянное сомнение в себе. Когда балерина Доминик Лепез отвернулась от западной культуры и обратилась к восточной философии, она одновременно бунтовала и надеялась, что послушание принесет ей противоположное – свободу. Но она так и не освободилась от мучившей ее неопределенности.

В религии подчинения правилам моды или этикета, поиска одобрения окружающих, подражания поступкам других обманщиков не меньше, чем последователей. Становится все труднее понять, что именно делают другие, какая ложь скрывается за фасадом конформизма или чему соответствовать. Людям хочется верить, что они смогут решить свои проблемы, приняв одно большое решение, но это не устранило множество маленьких решений, которые приходится принимать каждый день. Когда они садятся в автобус послушания, это всегда означает множество остановок и соблазнов сойти.

Второй способ – это переговорный процесс, заключающийся в торге с целью получить от жизни наиболее выгодную сделку. Язычники, жители Античности и наши современники предпочитают его всем остальным методам. Люди, живущие сегодня, по-прежнему ведут себя как римляне, для которых мир был полон сил, способных навредить или помочь, но чью благосклонность можно было купить. Нужно лишь знать самую низкую цену, какую можно заплатить, минимальные жертвы, которые нужно принести, чтобы добиться исполнения своих желаний или, говоря современным языком, добиться успеха. Торг может быть приятным занятием, игрой, которой его до сих пор считают некоторые. Римляне сопровождали свои жертвоприношения гастрономическими пирами, заводили друзей и распространяли свое влияние в братствах, посвященных отдельным богам; Бахус был им почти другом. Они не интересовались, каковы убеждения того или иного человека; их религия заключалась в простом совершении ритуалов в обмен на выгоды. Отличало их то, что они настаивали, будто люди могут добиться успеха благодаря своим навыкам ведения переговоров (с небольшой помощью богов), тогда как другие религии и философские учения задавались неудобными вопросами о морали и справедливости или утверждали, что все решают неконтролируемые силы (а многие до сих пор придерживаются этой точки зрения).

Если вы решите выбрать торг, вы избавитесь от переживаний о том, заслуживаете ли успеха. Личный успех стал целью демократических стран, поскольку каждый имеет на него равное право и можно добиться его в этой жизни, не нужно ждать следующей. Языческая система удовлетворения личных желаний – самое мощное наследие Древнего Рима для Европы и Америки. Власти предержащие больше не претендуют на то, чтобы быть божествами, но по-прежнему оказывают милости, как раньше это делали языческие боги, в обмен на жертвы, избавляют от страхов, обещают безопасность, нарушают свои обещания. Загвоздка в том, что трудно понять свои желания и почувствовать удовлетворение, когда они исполняются. Безопасность трудно купить.

Проблема с торгами, когда человек отказывается от веры в то, что на небе есть боги, готовые заключать сделки, состоит в том, что, когда он проигрывает конкуренту в конкретных торгах, его шансы на победу в следующих часто снижаются. Человек отчаивается победить и больше не знает, что предложить другим в обмен на то, чего он хочет. Слишком многие так и не получают в жизни шанса сделать ставку. Если кто-то решит сам водить машину, вероятность того, что он в итоге куда-то врежется на ней, ненулевая. Кэтрин, знатоку предпринимательства, не все аспекты жизни переговорщика пришлись по вкусу, и ей пришлось искать утешения в других мирах, где нет необходимости побеждать.

Третий вариант – возделывать свой сад, не допускать в свой мир лидеров, конкурентов и любопытствующих соседей и сосредоточиться на частной жизни. Вначале не было такого понятия, как частная жизнь, не было убежища от людского взгляда и постоянной критики. Затем средний класс начал культивировать скрытность. Люди считали, что если держаться особняком, то будет больше шансов избежать зависти к своему богатству или пристрастиям, что тщательно отполированный имидж в обществе приведет к уважению. Собственная комната – большая редкость до этого века – стала декларацией независимости. Пары откладывали свадьбу до тех пор, пока в частном порядке не выберут, кого любят. Наедине можно было не только думать по-своему, но и совершать ошибки, не подвергаясь при этом критике и презрению.

Те, кто возделывает свой сад, оставляют большой мир вариться в его собственных, все более сложных соусах: они относятся к демократии как к праву на свободу и на защиту, которое получают в обмен на уплату налогов. Политические дебаты больше не имеют смысла, и политики становятся для них марионетками на сцене, опьяненными фантазиями о власти. Даже в СССР, где супружеская измена, пьянство и ссоры между соседями были предметом публичного обсуждения на комсомольских собраниях, конфиденциальность постепенно одерживала верх над давлением государства, любопытством коллег, издевательствами в семье. В Москве и Санкт-Петербурге только десятая часть жителей теперь регулярно видится с соседями. Конфиденциальность означает возможность видеть только тех, кого вы хотите видеть. Остальные не существуют, разве что в виде призраков или богов в телевизоре, великом защитнике частной жизни.

Возделывание своего сада – это способ для тех, к кому мир был жесток, например Викторин и Антуану, сделать первый шаг к свободе. Однако попытки выстроить частную жизнь выявили некоторые проблемы, особенно у женщин. Когда они могли позволить себе бросить работу и стать домашними отшельницами, освободив себя для того, чем действительно хотели заниматься, иногда обнаруживалось, что уединение тоже может стать тюрьмой. Возделывать свой сад просто ради собственной пользы – все равно что выращивать растения и не знать, что с ними делать, когда плоды созреют. Викторин и Антуан получили большое удовлетворение от открытия крохотного кусочка мира, который они могут, пусть и на время, назвать своим, но живут они не для себя, а для дочери.

Можно представить, что сесть в лодку, которая унесет вдаль от всего этого, значит выбрать дрейф и забыть о каких-то целях. Но это тоже цель, и на удивление мало найдется таких людей, кто не пытался время от времени держать курс или бросать якорь. Можно думать, что получится всю жизнь не лезть в чужие дела, но, если бы у кого-то это вышло, это значило бы, что он святой или мудрец и его стремление – быть каким-то образом полезным окружающим. Человек не может быть настолько интересным, чтобы интересоваться исключительно самим собой.

Четвертый путь – поиск знаний. Идея о том, что этот путь доступен каждому, возникла недавно: по большей части знания в истории человечества были секретными и доступны избранным, а эзотерическое наследие с его мечтой о мастерстве и тайне сохранилось в жаргоне каждой профессии, позволяя скрывать секреты от непосвященных. Знания – это по-прежнему змея, пожирающая свой хвост.

Примерно в V–XI веках население Индии составляло почти половину всего человечества и накопило достаточно знаний, чтобы наслаждаться лучшей в мире едой и одеждой: все, кто стремился к более высокому уровню жизни, завидовали ей и пытались получить часть ее хлопка, риса и сахара. В Индии родился, возможно, самый выдающийся ученый всех времен, безымянный математик, который изобрел систему счета с девятью цифрами и нулем. И все же индуизм учил, что единственное знание, которое действительно стоит иметь, – это то, что избавляет от желаний, и показывал, что человек представляет собой скопище иллюзий: знание не избавляет от страданий. Точно так же Китай, первая техногенная цивилизация, хотя и собрал армию в миллион человек при династии Сун (960–1279) и развил крупнейшую в мире железную промышленность, способную производить 16 миллионов железных наконечников стрел в год, обнаружил, что многие способные граждане получали знания только для сдачи экзаменов и запоминания государственных постановлений. Обучение неоднократно превращалось в повторение, дублирование и оцепенение ума. И арабы, чья наука сделала возможным открытие Америки, первыми осознали, что знания, по существу, вопрос международного значения, основали первую в мире академию перевода в IX веке под руководством много путешествовавшего мастера Унайна и сделали Багдад одним из мировых центров интеллектуальных дискуссий того времени, но тем не менее были утомлены и раздражены конфликтами знаний и целые столетия сдерживали любопытство.

Может показаться, что Западу потребовалось столько времени, чтобы открыть для себя радость познания, потому что после интеллектуальных фейерверков греков христианство поставило превыше всех добродетелей милосердие: даже если человек обладает такими знаниями, что может сдвинуть горы, говорил святой Павел, «без любви я ничто». Лютер называл разум «дьявольской шлюхой». Но другие придерживались такой же позиции, и даже среди китайцев, поклонявшихся учености, были даосы, говорившие, что обретение знаний влечет несчастье.

Можно совершить самое приятное путешествие в поисках знаний, но велика вероятность, что поезд заведут на запасной путь, не захотят двигаться дальше, забудут пункт назначения. Поиск знаний ради знаний – это очередной способ избежать необходимости решить, для чего они нужны. Парвин Махони без труда находит учеников, желающих изучать языки, и что они делают с этими знаниями – их личное дело, но она сама, как и все профессиональные торговцы знаниями, знает, что знаний недостаточно.

Пятый способ – говорить, высказывать мнение, раскрываться перед другими, избавляться от уныния, делиться всеми своими тайнами, воспоминаниями, фантазиями, сознательными и бессознательными, продвигаясь вперед, сопротивляясь лицемерию и нарушая приличия. Это все равно что ехать на велосипеде у всех на виду, махая всем встречным. Вера в разговоры должна была сначала одержать верх над убеждением, что слова опасны, как говорили шумеры, они – дыхание богов, от которого «дрожит земля».

На Антигуа беседу иногда рассматривают как форму музыки и говорят, что люди «шумят» (во времена Шекспира шум мог означать ссору, игру музыкального ансамбля или cогласное звучание нескольких инструментов), когда они хвастаются, ругаются и спорят, и у каждого своя мелодия. Нет необходимости ждать слушателя, поскольку речь исходит изнутри говорящего, поэтому несколько человек могут говорить одновременно, а когда к группе присоединяется еще кто-то, он начинает говорить, когда готов, но не обязательно на ту же тему, и на него могут посмотреть, а могут и не посмотреть. Однако, если его не слышат, он будет повторять снова и снова, часто одно и то же высказывание, пока в конце концов его не услышат или он не сдастся. Люди хвастаются только потому, что им хорошо, а хвастовство еще приятнее, как пение. Так поступал боксер Мухаммед Али, так делали Беовульф и викинги, чтобы излить свои чувства.

XX век, который провозгласил наступление новой эры коммуникации и информации и породил записывающие машины, чтобы сделать беседы бессмертными, забыл уделить внимание огромной проблеме беседы, а именно: как найти того, кто захочет слушать. Все большему количеству людей недостаточно просто говорить, преимущественно о себе, как птичкам, поющим на ветвях. Гордость человечества за умение общаться лучше всех других существ сходит на нет из-за того, что большинство речей встречают молчанием или непониманием. Сексуальное разочарование – ничто в сравнении с безразличием слушателей. Коринн далеко не одинока в поиске мужчины, который выслушает ее и поймет.

Эти пять способов передвижения по жизни сохраняют свою привлекательность, несмотря на разочарования. Остается шестой вариант, который опробовали гораздо реже, называемый «творчеством» и подобный полету на ракете. Первоначально только Бог был Творцом, Создателем. Лишь в 1870-х годах слово «творческий» вошло во французский сленг применительно к простым смертным: его употребляли художники, когда толпы в салонах не могли их понять. Только когда оригинальность стала цениться – а это происходит лишь в определенных кругах, – людей начали воспринимать как способных творить. Гении прошлого, которые сегодня вызывают восхищение, потому что они доказали неправоту всех остальных, всегда страдали при жизни. Но идеал творчества быстро набирает популярность.

В одном французском опросе подростков обоих полов спрашивали о том, какую работу они хотели бы в идеале. Почти половина хотела такую, которая позволила бы развивать их творческое начало: деньги, досуг и надежность – еще не все. Согласно другому исследованию, среди француженок в возрасте от 18 до 24 лет 32 процента хотели быть журналистами, 30 – художницами, 29 – адвокатами, 26 – руководителями фирм, 25 процентов – руководителями рекламных агентств, 25 – врачами, 19 – учеными-исследователями, 18 – домохозяйками, 13 – киноактрисами, 12 – руководителями банков или финансистами, 8 – инженерами, 7 – телезвездами и 5 процентов – политиками. Сегодняшние подростки не скучают по жизни отшельника или мученика. Они не говорят, как Моцарт, что смерть – это «истинная цель нашего существования… ключ к нашему истинному счастью» (4 апреля 1767 г.).

Однако несколько лет назад один палестинский издатель Наим Атталла решил, что хотел бы понять выдающихся женщин, и взял интервью у 300 успешных женщин в нескольких странах. В результате он «подумал, что, пожалуй, женщины интереснее мужчин». Он не ожидал этого, но у каждой из женщин, похоже, было свое мнение, отличное от других. Тем не менее они сходились в одном: они не верили в то, что женщины творческие люди, или, по крайней мере, говорили, что женщины редко бывают гениями, потому что растрачивают свою энергию, слишком чувственны, удовлетворены миром таким, какой он есть, или недостаточно смелы, безжалостны или неуравновешенны, в отличие от мужчин. Творчество у мужчин – замена деторождению, которое поглощает все творческие порывы женщины. Одна из женщин, опрошенных Атталлой, египтянка, получившая образование в Малайзии, Нигерии и Англии, сказала, что женщины более креативны в социальном плане, чем мужчины, в роли хозяйки, матери, подруги. Однако этому не придается должного значения, поскольку это считается не центром их жизни, а неким дополнительным свойством, которое обогащает их и которое неразумно подчеркивать, поскольку женщинам приходится поддаваться давлению и вести себя по-женски.

Несомненно, большинство мужчин, будь они честны, сказали бы о собственном творчестве, что оно сдерживается из-за необходимости соответствовать требованиям, что им не хватает целеустремленности (а она необходима), что они чересчур поглощены своими развлечениями, семьями или работой. Слишком многие люди (например, Анн Поро) беспокоятся, что не смогут достичь желаемого уровня. Но остается самая большая проблема, связанная с творчеством: нет никакой гарантии, что оно даст результаты, которые кто-то оценит или поймет, или будет уверен в их подлинности. Вот почему необходимо пойти еще на шаг дальше.

До сих пор мир относился к способу передвижения по жизни так же, как к поиску второй половинки: дождитесь волшебного щелчка, а затем почивайте на лаврах в надежде, что это продлится всю жизнь. В этом был смысл, когда человеку было отведено не так уж много, как в Древней Индии, где супружеская жизнь длилась в среднем семь лет, или в процветающей Франции в Прекрасную эпоху, где большинство пар могли в среднем прожить вместе пятнадцать лет. Но когда жизнь длится почти столетие, пора переосмыслить, желает ли кто-то провести всю ее в одном автобусе, необходимо ли опробовать тому, кто хочет полноценной жизни, все шесть способов, или даже их недостаточно. Ибо, когда человек определился со способом передвижения, ему все равно нужно знать, куда идти.

Глава 24. Как люди проявляют гостеприимство

«Я способна выдержать тяжелые удары, хотя у меня было трудное детство». Для Франсин, француженки африканского происхождения, которой не исполнилось еще восемнадцати лет, эта уверенность – фундамент для сознательного выстраивания уверенности в себе, подобный фундаменту дома. Ее метод состоит в том, чтобы хладнокровно и подробно анализировать свои переживания, никогда не считая само собой разумеющимся, что несчастье обязательно должно присутствовать в ее жизни всегда.

Ее родители развелись, и Франсин разместили в хостеле, но она ни на что не жалуется. По ее словам, у матери были проблемы. Вместо того чтобы возмущаться тем, какие тяжелые времена она пережила и что «случилось много всякого», она удивляется, что прошла через все это, и это вселяет в нее надежду, что она сможет выстоять перед любой враждебностью, с которой столкнется в будущем. Раньше у нее не было такой уверенности в себе, но теперь, когда она осталась одна, она много думала о себе и пришла к своим собственным выводам.

«Я добилась всего этого сама». У нее нет друзей. «Из каждых десяти человек, с которыми я знакомлюсь, меня может заинтересовать всего один, да и то не особо. С тех пор, как я достигла возраста, когда могла выбирать себе друзей, я нашла всего трех человек, кто меня заинтересовал, но они мне не друзья». Одного из них она могла бы назвать почти другом, но это слово слишком сильное, она предпочитает говорить «приятель». «Дело не в том, что со мной трудно», – настаивает она. Просто ей недостаточно встретить человека. Естественно, что с человеком обычно приятно общаться, если он не делает ничего плохого. «Я исхожу из того, что все люди хорошие». Но затем она ищет тех, с кем не просто забавно. «Развлечение – это только часть моей программы».

Так какая у нее программа? «Мне нравится дискуссия». Ее первым критерием для друга, если она когда-нибудь его найдет, станет то, что у этого человека будет склонность к рассуждениям, беседам на самые разные темы. Затем должно быть «определенное сходство», то есть не нужно быть абсолютно похожими друг на друга и не надо быть полными противоположностями, требуется нечто среднее, чтобы они могли «совпасть» между собой. Взгляды должны быть схожими, «потому что именно ценности формируют личность, и я думаю, мои взгляды достаточно широки для любого». Прежде всего друг должен быть требовательным, подталкивать Франсин к тому, чтобы превзойти саму себя, и это должно быть взаимно. Она не примет друга, имеющего корыстные мотивы: встреча должна произойти «просто так». Она излагает эти требования бегло, как будто долго над ними думала.

К ней еще не подходил ни один мальчик – «Я cмотрю на мальчиков издалека», – и у нее есть два объяснения. Прежде всего ее собственные недостатки: в ней маловато душевного тепла, и она думает, что это качество могло передаться ей от родителей. Все девочки в школе целуются при встрече, а она не может: «Это выше моего понимания». В лучшем случае она подставляет щеку. Но все может измениться: «Это привычка, мне не хватает тепла, я знаю почему, поэтому могу это исправить». Сложнее справиться с другой слабостью: она медлительна как умственно, так и физически. Она слишком медленно ест, все доедают раньше нее (но она успешно работает над этим). Хуже того, она медленно думает: «Так говорят отчеты о моей успеваемости, мне так говорят, приходится верить». Несмотря на это, она считает, что другой ее минус – недостаточная скромность. «Недавно мне сказали, что я претенциозна». Нелегко обрести уверенность в себе, если на вас потом за это нападают. «Я нравлюсь себе такой, какая есть. У меня изрядная доля нарциссизма». Раньше такого не было, но Франсин наедине с собой ставила себе высокие оценки за выживание и постепенно повышала собственное мнение о себе, как будто наблюдая со стороны. И все же она задается вопросом, о каких своих недостатках она еще не подозревает.

Второе объяснение отсутствия у нее друзей в том, что в ее школе практически осуждаются новые дружеские отношения. Дети, которые переходят из школы в школу и из класса в класс, как правило, не теряют друзей, которых уже знают. По ее мнению, ее класс очень недружный, многие ученики вообще никогда не разговаривают друг с другом, отличники не помогают слабым, робкие держатся подальше от модников, настоящих разговоров мало, кроме тех случаев, когда ученики остаются с кем-то наедине. «Мы терпим друг друга, даже не пытаемся узнать друг друга получше». Сама она сидит за партой с той же девочкой, что год назад, просто по привычке, а не потому, что они близки. И это соседство не дает ей попробовать сесть с кем-то еще.

Тем не менее Франсин была выбрана старостой класса. Причина не в ее популярности, а в том, что она громче всех протестовала, когда директор школы, которого она иронически называет «очаровательным джентльменом», решил отменить некоторые предметы вопреки желанию учеников. «Меня заметили, даже не осознавая этого. Я согласилась не потому, что хотела стать старостой, а из удовольствия, что меня выбрали», чего она немного стыдится. Ее класс не ошибся на ее счет. Когда учитель объяснял тему так, что никто ничего не понимал, у нее хватало смелости говорить ему об этом, но он не очень хорошо воспринимал критику. Оценки Франсин сразу снизились («Я знаю, каких оценок заслуживаю»). Учитель постоянно обращался к ней с вопросом, поняла ли она, «как будто я глупее остальных, игнорируя тот факт, что я говорила от имени всех учеников». Однако одноклассники никогда не говорили ей, что ценят ее старания, они вообще мало с ней разговаривают. «Некоторые, возможно, недовольны, потому что ожидают, что я сделаю для них то, что они могут сделать и сами, и я ставлю их на место». Она уверена, что учителя, которые приходят на школьный совет, считают ее хорошим делегатом от класса, «потому что я защищаю тех учеников, кто заслуживает защиты». Ее вывод таков: «Есть то, что у меня точно хорошо получается».

С кого она берет пример? У нее нет образцов для подражания. Ни один персонаж в литературе не привлекает ее в достаточной степени: мадам Бовари, говорит она, перебирая знакомых ей вымышленных персонажей, совсем не идеал, Коломба у Мериме обладает достойными качествами, но и она не образец. Политики тоже для нее не герои. Но наверняка должен быть кто-то, кем она восхищается? Да, если немного надавить, она одобряет Джека Лэнга. «Он производит впечатление серьезного, честного человека с сильным характером, которому интересно слушать, а кроме того, он человек левых взглядов». Есть ли у него недостатки? Она их не видит. Есть ли политики, которыми она не восхищается? Все остальные: они слабы и путаются в доводах. Лэнг, напротив, энергичен, и кажется, что он хочет служить достойным целям, совершать прекрасные поступки. Его достоинство в том, что он не вполне политик.

Джек Лэнг всегда осуждает дискриминацию любого рода. Но Франсин выработала собственный ответ расизму, опять же путем размышлений наедине с собой. «У меня есть свои идеи на этот счет». Ле Пен ее раздражает, но она считает, что те, кто его поддерживает, не столько расисты, сколько глупцы. Они не умеют рассуждать. Если они не могут найти работу, они считают, что это потому, что в стране слишком много иммигрантов. Или это люди, которые делают ложные выводы из-за какой-то неприятности в метро. Или это богатые люди, которых заботит только собственный физический комфорт. Если бы они встретили хороших людей, они бы их оценили. Франсин считает расизм частью повседневной жизни. С этим нужно бороться. В детстве у нее были ссоры, в основном с мальчиками, потому что мальчики больше расисты, чем девочки, но она чувствует, что может справиться с этим.

Несмотря на то что Франсин столько размышляет, часто она отвечает на вопросы так: «Я никогда себя об этом не спрашивала». Помимо смутной ностальгии по более простому образу жизни, большему общению с природой (тем не менее города ей нравятся) и более размеренному образу жизни – она готова отказаться от стиральных машин и шить одежду самостоятельно, – третий мир привлекает ее, но «без присущих ему проблем». У нее нет предложений, как решить эти проблемы. Она хочет быть психотерапевтом не для того, чтобы лучше узнать себя (она чувствует, что знает себя достаточно), и не для того, чтобы понять свою мать (то же самое касается и ее), а просто ради удовольствия от учебы и для того, чтобы потом помогать другим. Однако у нее есть конкретная цель. Она хочет быть счастливой. Это не значит быть счастливой, как другие люди. То, что они называют счастьем, она считает просто благополучием. Ощущение, которое интересует ее, ближе к экстазу, «эмоциональному подъему, наступающему время от времени, на короткий период, который невозможно вызвать намеренно». Но «спровоцировать» его можно, и она надеется добиться этого, создав семью.

Семья для нее – это муж, дети, красивый дом и всеобщее процветание. Разве не много на свете несчастных семей, включая ее собственную? Да, но она верит, что интеллект может решить эту проблему. «Должны быть семьи, хотя я никогда таких не встречала, где дети рассказывают о своих проблемах. Родители должны уметь решать проблемы своих детей». В ее собственном доме никогда не было никаких дискуссий, мать всегда была права. И она никогда не говорила о семье со своим парнем, которого эта тема не интересует, его волнует только успех в обществе. Но Франсин настаивает, что не все надежды возлагает на семью. Она говорит, что люди не понимают, что они хотят счастья. Она хочет того же. Семья лишь средство достижения счастья. Если не получится, она будет искать его другим путем.

К неудаче она тоже готова. Философия – один из ее любимых предметов в школе, и он заставил ее задуматься о том, о чем она раньше не задумывалась. Самый важный урок, извлеченный из этого курса, – не нужно бояться смерти. Если бы ей когда-нибудь пришлось пережить смерть в своей семье, она смогла бы справиться с эмоциями и не воспринимать это как трагедию. Таков путь Франсин к независимости. Она вполне может представить себе еще большую степень одиночества в этом мире.

Если справляться с жизненными трудностями значит усердно думать о них, нужно ли быть гением, чтобы делать это хорошо? С раннего возраста у Ольги были веские основания полагать, что она, возможно, гений. В двенадцать лет она гастролировала по СССР как шахматный вундеркинд. Казалось, что она вырастет гроссмейстером. Но когда она знакомилась с другими вундеркиндами, она думала, что они умнее ее, и в итоге решила, что никогда не достигнет вершины. Это разочарование, через которые прошли сотни миллионов детей, будь они гении или нет. Но даже настоящие, признанные гении расстраиваются из-за того, что они недостаточно умны. Действительно, чем умнее человек, тем больше целей остается вне его досягаемости.

Решив, что быть чемпионкой по шахматам – это не «серьезная профессия», Ольга пошла изучать математику и в ней тоже проявила исключительные способности, получив в итоге работу в одном из самых престижных учреждений в стране – в Академии наук. «Самое важное в моей жизни – это работа, она важнее моей семьи и детей». Она говорит это открыто в их присутствии, признавая, что ее отношение «не заслуживает восхищения». Быть математиком для нее – то же самое, что быть художником, это не рутинная работа. Это требует «интуиции», например чего-то вроде озарений, результаты которые затем необходимо доказать. Хорошим математиком не станешь при помощи лишь технических навыков. Награда – удовольствие от рассуждений. «Это как будто дурман. И лучший способ выбросить все остальное из головы». Гениям нелегко определить, о чем стоит думать, а о чем нет. У них репутация людей, полностью поглощенных работой. На самом деле творческое мышление представляет собой прямо противоположное: блуждание по неизведанной территории, поиск связей там, где их, казалось бы, нет. Гениев отличает убежденность в том, что однажды они найдут разгадку и выйдут из джунглей, они не боятся заблудиться.

До гласности главным в жизни Ольги была борьба с режимом – она была редактором подпольного журнала. Всех ее друзей арестовали. Продолжать выпускать издание больше было некому. «Я должна была это делать». Политика ее не интересовала, и она скептически относилась к тому, чего могут добиться диссиденты. Но она не могла вынести того, что исчезнет журнал, исчезнет все хорошее; а кроме того, люди имеют право получать информацию, как можно больше: «Я помешана на информации». Она знала, что тоже окажется в тюрьме, но не боялась, почти с фатализмом ждала этого, думая: «Тюрьма войдет в мой послужной список». Что же тогда могло ее напугать? «Я вообще ничего не боюсь».

Когда КГБ заклеймило ее как диссидентку, «у меня было больше свободы, чем у обывателя, который боится любого контакта с ними». Те, за кем охотится КГБ, постепенно выучивают его методы: она научилась распознавать, что безопасно, а что нет; враг страшен только тогда, когда о нем ничего не знаешь. Когда ее уже собирались арестовать, она сознательно забеременела, зная, что КГБ при всей своей безжалостности не сажает в тюрьму беременных женщин. Конечно, временами она испытывала физиологический страх – например, когда видела, как задерживают ее друзей; но, если бы даже их снова арестовали, она не колеблясь опять стала бы диссиденткой. «Сейчас жизнь лучше, я могу ездить за границу, могу зарабатывать». Эта способность отделять страх тела от страха разума было одной из основ героизма на протяжении веков.

В другие периоды главным в жизни Ольги была «безумная любовь». Раньше это было проблемой, ведь до двадцати пяти лет она была уверена, что всегда сможет полностью себя контролировать. В процессе самообразования, начавшегося в семнадцать лет, она пыталась научиться «справляться с собой в любой момент». Будучи застенчивой, она осознанно решила из интроверта стать экстравертом. Когда она встретила своего первого мужа, ее убежденность в том, что она все контролирует, не подвергалась сомнению, потому что она выбрала его «рационально»: «Думаю, я обманом заставила его жениться на мне». Брак означал, что она сможет остаться в Москве. «Конечно, я сказала себе, что влюблена». Однако, когда ей было двадцать пять, у нее случился нервный срыв, и не из-за того, что она слишком много думала о математике, и не из-за развода, а потому, что она не могла выбрать между двумя мужчинами. Сильные переживания убедили ее в том, что она «не вполне рациональна». В следующий раз, когда она влюбилась в своего нынешнего мужа, это была «настоящая страсть, физическая, любовь с первого взгляда». Оглядываясь назад, она думает, что он стал ее попыткой приблизиться к тому, чтобы стать нормальным человеком. «Мало быть самодостаточным или иметь счастливый брак. Мне нужно быть с другими людьми». Брак, независимо от того, влюблен человек или нет, – полезный опыт; развод – это не так уж и плохо; «и то и другое избавляет вас от комплексов».

Друзья тоже очень важны для нее. Опять же, ее выбор не совсем рационален: они нравятся ей просто как люди, а не за их конкретные достоинства. Но что может помешать кому-то стать ее другом? Если он предатель. Первым по этой причине потерял любовь Ольги ее собственный отец. Он воспитал ее в убеждении, что некоторыми свободами нельзя жертвовать, что, например, бесчестно быть членом Коммунистической партии. Но затем он вступил в партию: будучи ученым-биохимиком, проводящим экспериментальные исследования и увлеченным своей работой, он не имел другого способа получить необходимое ему оборудование. Она считала, что он предал себя, и их отношения навсегда испортились. Это произошло, когда ей было восемнадцать. Не была ли она слишком строга к нему? «Да, я жесткий человек».

Самодостаточности мало, но она ценит ее и утверждает, что обладает ею, как и самодисциплиной. «Я могу решить, о чем я не хочу думать, и выкинуть это из головы. Не люблю делать несколько дел одновременно». Она может избавиться от «неприятных мыслей», занимаясь математикой или читая роман. Этот навык она приобрела в общежитии: присутствие в одной комнате еще пяти человек научило ее не слышать их разговоров, делиться с кем-то секретами было гораздо труднее, и единственным выходом было научиться концентрироваться. Теперь «когда кто-то в семье заговаривает со мной, я не слышу, что они говорят». Иметь собственную комнату – ее мечта, потому что, хотя она и решает во сне математические задачи, они часто не дают ей уснуть, и ей нравится гулять по ночам и думать. Индивидуализм активнее всего развивался там, где люди могли позволить себе собственную комнату и связанные с этим комплексы.

В любом случае традиционный уклад быта Ольгу не устраивает. Ее муж – это жена. Пока она работает, он присматривает за детьми. «Наши роли поменялись не только в этом, но и в том, что я ученый, а он искусствовед». Спрятавшись за бородой, он тихо говорит, мягко двигается, мило улыбается. Он постоянно болел в детстве, был физически слаб, неспособен сопротивляться, считал школу мучением, и первым убеждением в его жизни было то, что он «никому не нравился». Он был отличником, но оставил школу, как только смог, и стал обычным помощником в библиотеке – раскладывал книги по полкам. Начиная с 8 утра, к 10:30 он уже заканчивал со всем, что от него требовалось, и мог спокойно читать, оставаясь наедине со своим воображением. В девятнадцать лет он женился, сбежав от родителей, которые постоянно отчитывали его, указывая, что ему следует делать: все они жили в одной комнате. «Я думал, что влюбился, но главное было жениться».

Как только он нашел работу, он начал пить, а после развода в двадцать один год полностью погрузился в пьянство. «Меня не радовало то, что я о себе знал». Вдобавок к этому у него случился приступ гастрита. Он попал в больницу, и врачи пообещали ему, что через пятнадцать лет у него будет рак. Он верил в это и ждал. Ожидание смерти тяготело над всем. Сначала он думал, что сможет бросить пить, если захочет; затем понял, что стал алкоголиком и не хочет ничего с этим делать, потому что считает, что загубил свою жизнь. В тридцать лет он решил, что пьянство – лучший способ покончить с собой.

Большим утешением в выпивке было то, что это можно было делать в компании. Одиночество преследовало его; с пяти лет он боялся оставаться один, и ничто никогда не могло изменить этого холодного ощущения. Он не может это объяснить: «Это иррационально». Но в одиночестве есть польза, оно объединяет людей. «Для меня хорошее в том, что я не один». Когда он женился на Ольге, он был алкоголиком. Ее любовь отвлекла его от бутылки. «Она не переубедила меня», – говорит он. Сейчас он не пьет, но признает это с колебаниями, всегда есть опасность рецидива, особенно когда его оставляют одного. Ольга воздерживается от употребления алкоголя в обществе, чтобы избежать соблазна. Однако, когда советское правительство ограничило продажи водки, введя норму отпуска на человека, они не могли удержаться, чтобы не идти за своей нормой, и она накапливалась на кухне, как боеприпасы на складе.

Другое спасение от одиночества – его коллекция произведений искусства. «Неважно, что вы собираете», – настаивает он. Большой интерес у него вызывают открытки – особая форма русского искусства, поскольку многие великие художники писали специально для открыток. Он хорошо изучил эту тему и написал о ней книгу. Это, по его словам, всего лишь «способ существования», отчасти «уход от реальности» и прежде всего возможность общаться с теми, кто разделяет его интересы.

Он зарабатывает на жизнь покупкой и продажей этих произведений искусства, и это смело. Отсутствие постоянной работы в коммунистическую эпоху было преступлением, он официально считался тунеядцем. Но он не любит постоянную работу. То, что он выполняет обязанности по дому, подходит и ему, и ей. Он изобрел свой собственный вид смелости.

Когда пришла перестройка, Ольга тоже нашла в себе смелость и бросила престижную государственную работу, объединилась еще с дюжиной людей, и они открыли частный бизнес, связанный со статистикой и опросами общественного мнения. Ее заработок увеличился вдвое, но прежде всего она могла свободнее, чем когда-либо прежде, размышлять над абстрактными математическими задачами и применять свои идеи в разработке медицинских и политических компьютерных программ. Но она сразу стала подумывать о переезде за границу. «Я космополит, гражданин мира, с детства. Патриотизм – для дураков». В одном из ее стихотворений о Родине говорится: «Моя страна – не мать, а первая любовь, и хочет навсегда остаться ею, ревнивой любовью». В ней слишком силен дух авантюризма, чтобы довольствоваться землей, на которой она родилась. Ее всегда интересует «то, чего я никогда раньше не испытывала». Она любит картины неведомого или, точнее, почти неведомого, которые увидала лишь краешком глаза.

Ольга писала стихи, пока не посвятила себя математике, которую воспринимает как стихи в цифрах. Литература остается одним из самых важных занятий в ее жизни. Пускай Пруст умер, но у него везде есть друзья, которых с каждым годом становится все больше, и она одна из тех, кого коснулись его чары. Париж для нее священен, потому что он был столицей мира для стольких великих русских писателей, которые остаются истинными властителями России, хранителями ее воображения, независимо от того, кто сидит в Кремле. Но Пруста она читала только в переводе. Ее французский сильно отстает от ее беглого английского, языковой барьер ей мешает. Хоть она и космополит, она пока не нашла в своем сердце места для цивилизаций Востока.

Здесь мы подошли к тому единственному, чего она боится, – это течение времени. Нет времени делать все, что нужно. Беспокоят не прожитые годы, потому что страх времени был с ней с двадцати пяти лет, когда она впервые ощутила себя подавленной сложностью жизни. Очевидно, что задача гения сегодня – сложить время вдвое или втрое, чтобы оно длилось дольше.

При этом Ольга старается красиво выглядеть и хорошо одеваться, она любит одежду еще и потому, что ей «приятно, когда восхищаются». Но она не нуждается в восхищении многих людей. В работе ей тоже достаточно одного-двух человек, кто поймет ее научные статьи. Идея живет, даже если ее игнорируют. «Когда я проделала какую-то работу, мне достаточно уже того, что она сделана».

Ум не имеет единой цели, он множит цели. Свою цель в жизни она определяет так: «жить достойно, чтобы самой себя уважать. Добиться успеха, не лицемеря. Есть определенные вещи, которых я никогда не сделаю. Например, я никогда не буду лизать кому-то ботинки». Отличительная черта гениев в том, что они не идут на компромисс, им приходится думать, что не правы другие, приходится верить в себя. Ольга говорит: «Я считаю, что не уступаю в мире науки никому, даже академикам».

Она не верит, что может оказать на мир большое влияние, потому что даже на своего сына-подростка она очень мало повлияла. Он поклонник самого мрачного советского рока, фанат группы «Кино», чьи песни одобрительно цитирует: «И если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день, и билет на самолет с серебристым крылом, что, взлетая, оставляет земле лишь тень»; «мы знаем, что так было всегда, кто судьбою больше любим, кто живет по законам чужим и кому умирать молодым». Или напевает такую песню: «Деньги, деньги, делай деньги, остальное все дребедень». По его словам, его цель – купить модные кроссовки и кожаную куртку. Он завидует грузинским торгашам, которые могут позволить себе носить такую роскошь благодаря тому, что хорошо навариваются на продаже фруктов и овощей и могут курить и есть в «Макдоналдсе». Его хобби – карате, благодаря которому он чувствует себя сильным, «способным физически и морально побеждать других». Однако в школе он никого не побеждает, постоянно получает плохие оценки. Он оправдывает это тем, что он невнимателен, потому что то, чему там учат, ему неинтересно – кроме истории и информатики (но и по ним у него низкие оценки, говорит его мать). Что бы он делал, если бы смог уехать в Америку? «Мыл бы машины», – отвечает он.

Этот мальчик только что завел первую девушку, с которой у него нет ничего общего. «У нас разное отношение к жизни, я оптимистка», – говорит она, имея в виду, что недавно начала ходить в церковь, ее крестили в десятилетнем возрасте, а с религией ее познакомила бабушка. Мир для нее делится на честных и нечестных – все, кто ходит в церковь, честны, и она убеждена, что со временем их будет большинство. Парень говорит, что иногда ходит с ней в церковь, «чтобы очиститься духовно», как будто его душа – это машина, которую время от времени нужно мыть. Она всегда боится получить в школе двойку. Он говорит, что не боится, потому что точно знает, что ее получит. Родители, жалуется она, не понимают ее, потому что «все разные», но она надеется, что с возрастом она станет умнее и «возможно, я посмотрю на все с их точки зрения». Несмотря на его показное безразличие, он переживает, что ее ответы могут показаться лучше, чем его. Он провожает ее домой, а потом звонит телефон: он с кем-то подрался и получил травму. «Возможно, я была недостаточно внимательна к нему», – говорит Ольга.

Много ли таких людей, с кем у вас, по вашему мнению, много общего, мало общего или вообще ничего? Франсин – чрезвычайно впечатляющая личность, но у нее такой острый ум, что она едва ли может распознать в целом мире кого-то, с кем могла бы согласиться, потому что ее мышление больше направлено на поиск различий между людьми, чем на их сходство: она в плену своей уникальности. Ольга умеет устанавливать самые неожиданные связи между математическими символами, но едва ли способна сделать то же самое между мыслительными процессами членов ее собственной семьи, которые остаются для нее загадкой, как будто каждый из них живет на своей планете. Индивиды вряд ли могут называть себя полностью свободными, если им настолько трудно общаться с другими людьми и если они чувствуют себя еще более оторванными от своих соседей только потому, что принадлежат к религии, нации, классу, полу, которые на протяжении истории проходили разные фазы непонимания по отношению к тем, кто от них отличается.

Стало ли людям легче заговаривать с незнакомцами, чем раньше? Ответ можно найти в истории гостеприимства. Сегодня в богатых странах гостеприимство означает прежде всего прием друзей или знакомых у себя дома; но когда-то это значило открыть свой дом для совершенно посторонних людей, накормить любого, кто захочет прийти, позволить им остаться на ночь, даже умолять их остаться, хотя вы о них ничего не знали. Этот вид открытого гостеприимства вызывал восхищение и практиковался практически во всех цивилизациях, как будто он удовлетворял одну из базовых человеческих потребностей.

Когда в 1568 году в Нагасаки неожиданно приехал один европейский миссионер, ему три ночи подряд предоставляли буддийский храм для проживания и банкеты. Радушный прием длился до тех пор, пока он не отказался от роли незнакомца и не начал вмешиваться в вопросы местной политики. По-литовски «гость» – «член клана» (svetjas), потому что, поев и поспав в чужом доме, гость становится членом клана хозяина. В Албании хозяин, оказавший гостеприимство незнакомцу, был обязан отомстить любому, кто причинит тому вред, прежде чем он доберется до следующего пункта. В Ирландии в VII веке о короле Коннахта Гуайре говорили, что «он так часто раздавал добро, что правая рука у него стала длиннее левой». Он понимал гостеприимство так: если к нему приходит толпа из 150 поэтов, «и столько же учеников, столько же камердинеров и столько же женщин», он обязан построить специально для них помещение и дать им все, что они просят, хотя они и испытывали его щедрость самыми возмутительными требованиями самых редких продуктов. В истории это осталось как свидетельство его добродетели: он терпел их один год и один день и только после этого намекнул, что им пора бы уходить. В «Великом плане» Китая (III тысячелетие до н. э.) «развлечение гостей» упоминается как одна из восьми целей правления. Древние индийские тексты требовали, чтобы каждый человек ежедневно совершал пять жертвоприношений: Мировому Духу, предкам, богам, всему живому и, наконец, «людям, проявляя гостеприимство». Слабые, очень слабые отголоски таких традиций остались во фразе «Привет, незнакомец».

Ослабление традиции гостеприимства впервые было замечено в Англии XVI века, когда епископов обвинили в том, что они ограничивают его лишь друзьями и родственниками. Как только богатые назначали раздатчиков милостыни, чтобы те выполняли за них благотворительную работу, они теряли прямую связь со своими гостями. Когда чиновники беспристрастно разобрались с проблемой, гостеприимство навсегда утратило свой размах. В XVIII веке Смоллетт писал, что английское гостеприимство – это обман. Французская энциклопедия объяснила этот спад тем, что слишком много людей путешествует и слишком многие мыслят категориями коммерции. Бескорыстное радушие было вытеснено индустрией гостеприимства и сохранилось только в отдаленных и бедных регионах: в Андалусии в ХХ веке все еще приглашали совершенно незнакомых людей разделить трапезу, даже в ресторан; путешественников продолжали удивлять сельская Греция и бедуинская Аравия. Но осталось мало мест, где всем желающим было разрешено рвать фрукты из садов, как это когда-то было в колониальной Вирджинии, где сделать подарок считалось за честь, а увидеть новое лицо – за удовольствие. Разносчик, торгующий необычными товарами, странник, рассказывающий удивительные истории, незнакомец, принесший интересные новости, в век телевидения и супермаркетов больше не нужны.

Новый этап в истории наступает тогда, когда этот древний и простой вид гостеприимства уступает дорогу более глубокому его пониманию, меняющему направление человеческой деятельности. Это происходит, когда люди проявляют гостеприимство к странным идеям, к мнениям, которых никогда раньше не слышали, к традициям, которые кажутся им совершенно чуждыми, и когда встречи с неизвестным меняют их взгляд на самих себя. Когда зарубежные поездки становятся необходимостью, а не исключением, когда в новостях по ТВ больше рассказывают об отдаленных уголках мира, чем о собственном городе, когда эмоции вызывают горести совершенно незнакомых людей, происходящее в других местах становится одним из важнейших факторов формирования нашего образа жизни. Теперь уже невозможно решить, что делать, если не знать, как поступают в таких случаях другие люди. Это более глубокое гостеприимство, потому что это не просто вежливость, вы на время проникаетесь новыми идеями и эмоциями. Чтобы это произошло, мозг должен работать непривычным образом.

Ученые выяснили, что мозг состоит из десяти миллиардов клеток, каждая из которых способна создать 5000 нейронных связей, и многие связи так и не создаются, а сообщения, чувства, впечатления и мысли так и не откладываются, а просто слепо сталкиваются друг с другом без какого-либо результата. Я поехал в Россию, чтобы посмотреть, что люди будут делать со своим мозгом после того, как внезапно обрели свободу думать и говорить то, что им заблагорассудится, и увидел, что политическая свобода – это всегда лишь первая стадия: разуму приходится бороться за то, чтобы вырваться из привычного шаблона, политическая свобода не делает его свободным автоматически. Ученые-когнитивисты доказали, что в связях, образуемых в мозгу, в категориях, которыми он оперирует, в том, что он считает важным, а что игнорирует, если не вмешиваться, он имеет тенденцию следовать устоявшимся шаблонам. Вот почему в истории столько упущенных возможностей, столько мыслей и чувств оказались бесплодными, как сперматозоиды и яйцеклетки, которые так и не встретились. Не каждый сразу распознает в обломке доски возможный мост к берегу, который кажется недостижимым; большинство тех, кто пытался начать новую жизнь, вновь переживали прежнюю. Таким образом, подача в мозг все большего количества новой информации лишь усугубила заторы в нем: люди мало что слышат из того, что им говорят, они не могут быть гостеприимными, когда не замечают того, что прямо у них перед носом. Только когда они сознательно изменят способ мышления, восприятия, запоминания и воображения, они перестанут бояться странных идей, как будто это жуткие чудовища.

По большей части мышление всегда происходило автоматически, бессознательно, но частью процессов вполне можно управлять. Хотя восприятие, питающее мышление, обычно классифицируется по условным категориям (незнакомцы автоматически попадают в категорию опасного, смешного или странного), иногда этого не происходит. Из миллионов бит информации, полученной от мира, художники выбрали то, что другие не заметили, например форму пустого пространства, парфюмеры уловили тридцать ингредиентов в одном запахе, а моей маме, стоматологу, больше всего бросались в глаза испорченные зубы и качество их лечения. Восприятие можно изменить, задав им другие вопросы или другую цель или отговаривая их от насаждения стереотипов, которыми они обычно руководствуются, потому что это проще всего. Информация никогда не поступала в удобной дозировке, не говоря уже о том, чтобы были заранее прописаны все ее последствия или четко обозначено ее содержание. Вот почему полные фактов грузовики, которые крутятся в наших умах, редко разгружаются упорядоченно. Они смогут доставить свой груз туда, где на него обратят внимание, только если разобьют его на небольшие порции. Это первая причина, почему в мозгу так много пробок: шоссе перекрыты колоннами разных контейнеровозов, желающих выгрузить свой товар в одних и тех же местах. Улавливать восприятие нужного размера среди бесконечно мелких деталей или широких панорам – это искусство, основа всякого искусства и любых достижений. В этой книге предпринята попытка показать, какое огромное влияние на повседневную жизнь может оказать способность менять фокус своего восприятия. Чтобы быть гостеприимным к нюансам жизни, нет смысла относиться к разуму как к автоматическому фотоаппарату; увидеть что-то интересное можно, только выстраивая свой кадр и играя со светом и тенью.

Осмысление поступающей информации зависит от системы взглядов, и самые важные посылки извлекаются из памяти, второго по значимости источника блокировки в мозге. Память традиционно ленива и предпочитает запоминать одно и то же: некоторые воспоминания господствуют над всеми остальными, как тираны, и большая часть информации используется для их подкрепления, подтверждения старых убеждений, вместо того чтобы подвергнуться анализу с целью выявить новые факты, которые нелегко распознать. Однако некоторым людям удалось превратить свою память в источник энергии, а не мириться с ее контролем или ограничением. Они либо делали новые выводы из старых воспоминаний при помощи новых вопросов, либо расширяли воспоминания, объединяя собственный опыт с чужим. Многие россияне, которых я встречал, постоянно делились со мной тяжелыми воспоминаниями о своей стране. Несмотря на то, что их завораживало все, что происходит вокруг, им было трудно взглянуть на свои воспоминания со стороны. Нужно учить этому свой разум. На протяжении всей книги я пытался показать, как воспоминания применялись неверно, недостаточно или чрезмерно и сколько чужих воспоминаний, которые можно было бы задействовать, осталось без внимания. Сторонники прогресса обычно полагают, что традиции необходимо стирать из памяти, чтобы создать лучший мир, но память неизгладима, хоть ее и можно на время потерять, поэтому реформированные институты так часто в конечном счете ведут себя подобно тем, что они заменили. Управление памятью – это тоже искусство, которому нужно учиться. Недостаточно просто запоминать: этот ритуал слишком легко становится навязчивой идеей.

Подкрепление памяти воображением – третий фактор – иногда помогало людям преодолеть «пробки» в мозге, но порой приводило к противоположному результату, лишая их возможности когда-либо выбраться из этой путаницы. Воображение издавна считалось опасным. Библия осуждает его как зло (Книга Бытия 6:5), поскольку оно подразумевает непослушание. Даже те, кто хотел освободить человечество от тирании, опасались, что воображение – угроза разуму. Философ Джон Локк (1632–1704), враг всякого догматизма, предостерегал родителей, обнаруживших у своих детей «мечтательную жилку», рекомендуя «душить и подавлять ее, насколько это возможно». Несмотря на то что Локк был снисходительным к человеческим слабостям чахоточным астматиком, проповедовавшим терпимость ко всем, тем не менее он верил, что есть вещи, которые воображению нельзя позволять, – например, воображать, что Бога нет.

С другой стороны, романтики, верившие в воображение, ожидали от него слишком многого. Питая отвращение к прозаической обыденности жизни, они видели в воображении ковер-самолет, способный унести их в неведомые дали, который сделает их богоподобными и позволит проникнуть в тайны Вселенной. С его помощью им действительно приходили видения необычайной красоты, и иногда они думали, что постигли себя, но чаще всего они лишь осознавали то, чего нельзя достичь. Созданные в воображении герои становились трагическими фигурами. Обычно они умирали молодыми или сходили с ума, испытав лишь несколько мгновений невыразимого блаженства.

Воображение по-настоящему освобождало только тогда, когда оно было конструктивным, заключало плодотворные союзы между образами и ощущениями, когда не только растворяло препятствия на своем пути, но и комбинировало их так, чтобы они стали полезными, когда замечало в них уникальное и универсальное. Но есть риск заглянуть глубже поверхностной видимости, догадаться о том, что общего между людьми и ситуациями, придать смысл очевидно бессмысленным событиям или вложить эмоции в непредсказуемые встречи. Невозможно чувствовать себя полностью живым, если не рискуешь, поэтому те, кто отказывается идти на риск, считая, что воображение либо есть, либо нет и с этим ничего нельзя поделать, не решаются жить полноценной жизнью.

Направление мышления определяется интуицией, которая иногда проявляется в гипотезах, а иногда и в суждениях, рождающихся так быстро, что причины их остаются незамеченными. Женская интуиция – не волшебство и не гениальность, а результат пристального внимания к мельчайшим знакам и интереса к невысказанным эмоциям: она одновременно рациональна и загадочна, как диагностика в медицине, она учитывает предыдущий опыт перед лицом неопределенности. Но учиться на собственном опыте всегда нелегко, потому что редко случаются совершенно одинаковые ситуации. Чтобы обнаружить сходство, необходим творческий скачок. Это означает сосредоточиться на фактах, которые обычно остаются без внимания. К сожалению, хотя люди все время размышляют, размышляют, размышляют, играют идеями, мечтают и делают вдохновенные догадки о мыслях других людей, не существует «Камасутры» для ума, где раскрывались бы чувственные удовольствия размышления и было бы показано, как идеи заигрывают друг с другом и учатся взаимодействовать.

«Он много думает, такой опасен»[42], – сказал Шекспир. Предостерегали против размышлений, как и против секса, очень многие. Фрейд тоже придерживался этой точки зрения, когда утверждал, что женщинам неинтересно думать, потому что им запрещено думать о сексе, а он для них важнее всего, поэтому существует «физиологическая глупость женщин» (3 мая 1911 г., речь перед Психоаналитическим обществом Вены). По его мнению, мужчины немногим лучше, потому что они размышляют только с целью удовлетворения эротического желания обладания. Теперь, когда сексистские и милитаристские идеалы уже не вызывают доверия, можно вырваться из порочного круга, когда разум и эмоции попеременно входят в моду и выходят из нее. Говорят, что для тех, кто «чувствует», жизнь – трагедия, а для тех, кто «думает», – комедия. Не обязательно довольствоваться только половиной жизни. Для тех, кто думает и чувствует одновременно, жизнь – это приключение. Делать и то и другое – значит быть гостеприимным по отношению ко всему живому.

Как этого достичь, я сейчас проиллюстрирую на некоторых примерах. В предыдущих главах я пытался показать, как современные проблемы можно объяснить с помощью опыта других цивилизаций. Теперь я перехожу от частного к общему – к барьерам между цивилизациями в целом. Издалека каждая из них выглядит укрепленным замком, устрашающе чужеродным, окруженным рвом. Но в них много окон, из которых выглядывают люди, и с ними можно общаться, какими бы глубокими ни были различия между этими цивилизациями.

Это не первый случай в истории, когда люди думают, что все становится слишком сложно. В Китае эпохи Мин, например, они жаловались, что «небо падает на землю», когда возникло недовольство правительством, разочарование бюрократией, возмущение преступностью, отчаяние из-за голода и беспомощность перед очевидным крахом всех ценностей. Из бесконечного богатства их эмоций я выбираю одну – реакцию Лю Куня (1536–1628), который не упоминается в большинстве книг по истории. Он был мировым судьей и постепенно поднялся до должности помощника главного цензора. Он пытался донести до императора то, что выявила его цензура: «народ питает мятежные мысли» и возмущается тем, что налоги расходуются на излишнюю роскошь. Император не обратил на это никакого внимания. Тогда Лю Кунь ушел с государственной службы и остаток жизни размышлял, на что он способен как личность. «Работа ради славы», заключил он, его не интересует, и титулы перестали впечатлять. «Я – это просто я», – сказал он. Решение всех проблем не входило в его задачу: он сравнивал себя скорее с врачом, который не должен выписывать рецепт заранее, поскольку каждый человек индивидуален. Пока другие люди, разделявшие его недовольство, ходили по деревням, проповедуя возвращение к традиционным ценностям, он пытался сделать что-то более практичное: помогал людям встречаться и сообща трудиться над решением проблем у себя в районе.

Он объясняет свою точку зрения в «Песне о добрых людях», написанной для декламирования неграмотными. «Пропасть» между высшими и низшими классами, а также между отдельными людьми казалась ему «самой губительной для человеческих чувств». Людям нужно было научиться ставить себя на место других, но без иллюзий, потому что каждый человек индивидуален. «Относиться к другим как к себе, осознавая при этом, что другие не должны быть подобны тебе, – вот что такое понимание». Образование не было единственным выходом, поскольку «образованные дети – бунтари». Ничего не ждите от правительственной бюрократии, которая просто зря тратит бумагу и ярко-красные чернила. Не пытайтесь покончить с бедностью с помощью одной только благотворительности, потому что это усугубляет зависимость. Прежде всего осознайте, что «все хорошие люди больны», что с каждым что-то не так: опасно думать, что один прав, а другой нет. Единственное лекарство – «делиться личным опытом». Но «только люди скорбные умом могут делиться болезнями и сопереживать». Если делиться бедами, может родиться чувство общности. Образованные должны не гордиться своим лоском, а «делить житейские трудности с простыми людьми»: достойными уважения их делало только понимание собственных недугов, а не богатство или блестящие результаты экзаменов. Он признавал, что основой любого поступка всегда будет личный интерес отдельного человека, но считал, что это может привести к сотрудничеству и объединению людей, если фиксация на иерархии будет вытеснена принципом обмена информацией. Главной причиной социальной розни были не эгоизм и жадность, а неумение поставить себя на место других людей.

Тогда было принято повышать титул чиновников после их смерти, присваивая им почетные посмертные звания, – Лю Куня назначили министром Коллегии наказаний. Правительство не могло поставить себя на его место, не понимало, что его не интересуют наказания. Но он был участником движения, которое пыталось сделать то, чего не могло правительство. В то время такие люди, как он, создали множество добровольных ассоциаций, например «Общество распространения добра» или «Общество распространения гуманности». Они улучшали повседневную жизнь разными небольшими действиями, постепенно давшими заметный результат: строились дороги и школы, предлагались развлечения в виде клубов, где можно было выпить и пообщаться.

В истории полно примеров людей, чьи слова звучат так, будто они до сих пор живы. И тем не менее мы полагаем, что опыт Поднебесной был настолько экзотичен, что не имеет никакой связи с Западом, считающим Китай обычной развивающейся страной, вступающей на западный путь к процветанию. Конечно, в Китае произошла собственная промышленная революция и проводились эксперименты с массовым производством, когда Европа еще переживала ранее Средневековье. В Китае финансовая и коммуникационная революция произошла тысячу лет назад, когда там изобрели бумажные деньги, книгопечатание и систему дешевого водного транспорта, создав обширный общенациональный рынок и экспортную промышленность, настолько огромную, что она стала основным мировым источником товаров класса люкс. Китай, пожалуй, получил от открытия Америки больше выгоды, чем любая другая страна, поскольку половина серебра, добытого там до 1800 года, оседала в его казне после продажи шелка, фарфора и чая, которые в то время были примерно как холодильники, телевизоры и компьютеры сегодня. К тому времени Квантун, незадолго до этого вызвавший удивление Запада тем, что стал самой быстрорастущей экономикой в мире, уже был предшественником экономики услуг: он жил за счет ремесла и торговли и импортировал продукты питания. Сельское хозяйство было высокоэффективным, урожайность пшеницы была на 50 процентов выше, чем во Франции. К 1108 году китайцы уже написали трактаты по медицине, где перечислялись 1749 основных препаратов. Империя просуществовала так долго, потому что, несмотря на войну и коррупцию, в течение веков там снизили налоги с 20 до 5 процентов ВНП. Армия не была расходной статьей бюджета, она занималась земледелием и кормила себя сама. В Китае была система приема госслужащих на конкурсной основе, для экзаменов требовалось быть не только учеными, но и поэтами. Раньше она была предметом зависти всех ярких и амбициозных европейцев, чьей карьере препятствовало недостаточно благородное происхождение. Одной из целей Тайпинского восстания 1851–1864 годов было провозглашено абсолютное равенство полов. Женщинам была предоставлена равная доля земли, и они сформировали собственные армии. Конечно, китайцы наносили ущерб окружающей среде, как и любой другой народ, особенно вырубкой лесов, но они осознавали требования природы, ощущали себя ее частью. В странах с монотеистическими религиями считалось, что природа существует для того, чтобы служить человеку, китайцы же верили, что люди – часть природы. Буддийская позиция Махаяны состояла в том, что растения и деревья могут быть Буддами, и все они – часть единого морального сообщества. Гортензии, форзиции, рододендроны, магнолии, глицинии и чайные розы, попавшие на Запад из Китая, должны служить напоминанием о многих других видах искусства, где китайцы стали первооткрывателями.

Китай испытал и неудобства, связанные с процветанием: он был настолько успешен, там было так комфортно, столько просвещенных людей, что наступил момент, когда уже вроде бы не было смысла изобретать что-то новое. Идеалы свободы сменились жестким режимом. Процветание пришло так легко, что богатые проигнорировали сопровождавшее его значительное неравенство, и тогда страна почти уничтожила себя, борясь за то, что считала справедливостью, иностранные конкуренты проникли внутрь, как стервятники, и накинулись на добычу.

Конечно, между Китаем и Европой всегда были глубокие расхождения во взглядах. Первоначальная вежливость при встрече с христианскими миссионерами часто сменялась недоумением. Конфуцианцы не понимали, как можно считать справедливым то, что злой, опасный для общества человек получает прощение, просто раскаявшись, и почему к земным удовольствиям нужно относиться с таким подозрением. Они настаивали на том, что людям не нужно угрожать адом, чтобы заставить их вести себя прилично, и что поступок может быть моральным только в том случае, если он бескорыстен, без расчета на вознаграждение. Они не могли понять, почему христиане различают мимолетные явления и реальность, потому что для них самих реальность была в постоянном движении, постоянно менялась, и это очень близко ко взгляду современной науки. Однако Сунь Ятсен, первый президент Китая, был христианином.

Китайцы никогда не были пленниками какой-то одной философии. Конфуцианство, буддизм, даосизм рассматривали разные стороны личности и умели их смешивать. Например, в храме Дао не было места разногласиям. Он был не просто обителью богов – множества разных, – но и местом встреч, куда любой мог прийти ради удовольствия от беседы, где были музыкальные, театральные, благотворительные, шахматные, читальные, боксерские и медицинские кружки и каждый размещал в храме своего бога-покровителя. Самым интересным был «обмен благовониями», обретение чувства общности или, скорее, чувства принадлежности к немногим среди сотен разных сообществ, которые, слабо взаимосвязанные, образовывали популярную неофициальную культурную сеть, существующую бок о бок с государством, но независимо от него. Здесь люди казались такими же сложными, как Вселенная, и у каждого было много душ, и нужна была целая жизнь, чтобы проявить все свои женские и мужские качества, чтобы быть целостной личностью. Женщины пользовались равноправием внутри этих храмов, в отличие от внешнего мира за их пределами. У них могло быть звание Небесного Мастера – и этот титул каждый Мастер делил с женой или мужем: посвящение происходило только парами, и Мастеров-женщин было столько же, сколько и мужчин. Секс означал нечто большее, чем просто встреча гениталий. Они считали возможным привлекать все чувства: «глаза, ноздри, грудь, руки», помимо механического оргазма, стремясь к освежению и трансформации, а не к сексуальному истощению. Их идеалом было стать не богом (они жалели богов, считая блуждающими душами, ищущими покоя), а горой, возвышаться над жестокостью мира. Но, как это происходит в большинстве религий, они стали применять магию как кратчайший путь к блаженству, а заменой мудрости часто становилось шарлатанство.

Конечно, в Китае, как и в любой другой стране, люди страдали от жестокости, насилия, угнетения, бессердечия и всех остальных пороков, свойственных человеку по всему миру. Тем не менее понимание по отношению к тому, что произошло в Китае, не забывая ни о чем, состоит в том, чтобы рассматривать его опыт сначала сквозь узкие щелочки, через личные переживания отдельных людей, через детали, эмоции, а не через массивные законы и доктрины, которые служат барьерами для иностранцев. Потребуется много жизней, чтобы познакомиться хотя бы с малой долей китайских мудрецов, ученых, острословов и поэтов, у которых найдутся мысли, интересные и по сей день. Досадно, что невозможно писать о них бесконечно, можно было бы получить столько удовольствия. Но эта книга не краткий пересказ истории: я намеренно ограничил ее поиском замков, которые с виду нельзя открыть, и демонстрацией того, как подобрать к ним ключ.

Одного примера будет достаточно, чтобы показать, как житель Запада может проявить гостеприимство по отношению ко всему китайскому. Биохимик Джозеф Нидэм (1900–1995), автор многотомной книги «Наука и цивилизация в Китае» и одна из наиболее авторитетных фигур в трактовке Китая на Западе, был сыном абердинского анестезиолога, который в свободное время сочинял песни, исполняемые и по сей день. Он почти непрерывно ссорился с женой. Нидэм говорил, что вырос на поле брани. Исторически сложилось так, что супружеские ссоры имели и положительную сторону: в случае Нидэма они пробудили его интерес к тому, как можно мириться. Он всю жизнь страдал от «симптомов тревожного невроза», но они лишь стимулировали его религиозность. Всю жизнь он придерживался протестантизма, говоря, что это потому, что воспитывался в нем, но толковал его по-своему и активно работал над улучшением своего отношения к полу, расе и социальной справедливости. Помимо своего англиканства, он питал симпатию ко многим другим религиям и философским учениям, утверждая, что суть религии – не догма, а поэзия и этика, осознание того, что нельзя доказать научным путем. Он говорил, что учение Конфуция, хотя в нем нет места Творцу, не должно представлять трудностей для тех, кто воспитан на восхищении древними греками, и уважал наставление Учителя: «Веди себя с каждым человеком так, как с дорогим гостем». Даосизм нравился ему своим упором на победу слабости над силой, верой в спонтанность и естественность и мистической любовью к природе, и он подчеркивал ведущую роль даосов в развитии естествознания и техники. Буддизм сначала беспокоил его из-за отрицания возможности искупления (спасения мира), но позже, пообщавшись с сингальскими буддистами, он убедился, что сострадательность этой религии важнее ее идеи о пустоте всего сущего.

Конфуций писал: «Для того, кто уважает достоинство человека и соблюдает правила любви и вежливости, все люди в пределах четырех морей – братья». Интерес Нидэма к Китаю был чем-то большим, чем вежливостью, удовольствием от открытия единства мира: он нашел в Китае много такого, что противоречило его взглядам, и ценил это как необходимое для полного понимания своих собственных принципов.

Самый сложный из всех замков, пожалуй, тот, за которым от представителей остальных религий заперт ислам. И все же арабский – единственный язык, где слово «мужчина» происходит от корня «симпатия»: быть мужчиной этимологически означает быть вежливым или приветливым. В своих пословицах арабы определяют себя как «людей, которые любят нравиться». Правильно ли считать, что конфликту мусульман и их соседей не может быть конца, поскольку священная война (джихад) против неверных – долг каждого мусульманина? Исламский идеал хорошей жизни – это общение, а не война. В первых главах Корана, написанных в Мекке, война почти не упоминается. Пророк, вернувшись после одной из своих военных кампаний, выразил удовлетворение тем, что теперь он может перейти от меньшей войны к большей, происходящей внутри души каждого человека. И на протяжении веков духовная сторона ислама все больше доминирует в частной жизни верующих. Это правда, что после быстрых военных побед ислама считалось, что стихи «о мече» в Коране вытеснили мирные, но богословы, как обычно, не согласились. Например, Саид Ахмад Хан (1817–1898) утверждал, что священная война – обязанность мусульман только в том случае, если им откровенно мешают исповедовать свою религию. Именно отсутствие должного уважения и унижения колонизацией привело к тому, что стихи о «мече» снова стали доминировать.

«Остерегайтесь нововведений», – сказал Пророк. На первый взгляд может показаться, что ислам враждебен к любой модернизации, но в течение первых 250 лет его существования для личности отдельного человека там открывались большие возможности. Джихад означает не только войну, но и усилия. Поощрялся и другой вид усилий – иджтихад, означавший, что верующие должны были сами для себя решить, как им вести себя в вопросах, непосредственно не охваченных священными текстами. Тем, кто изучал Коран и старался сформировать собственное мнение, была гарантирована награда от Пророка, даже если они были неправы. Расхождения (ихтиляф) объявил дозволенными Аллахом один из величайших исламских юристов Абу Ханифа (700–767), основатель юридической школы с наибольшим числом последователей. Три другие школы права, хоть и отличались от этой, считались одинаково законными.

Наступил момент, когда ряд богословов потребовали завершения эпохи личного суждения (иджтихада), поскольку они накопили трактовки, разрешавшие все возможные разночтения. Другие настаивали на том, что трактовка должна оставаться открытой. Ибн Таймия (1263–1328), хоть и вдохновлял консервативные формы ислама, указывал, что мусульманин обязан подчиняться только Богу и его Пророку, а не простым смертным. Каждый имел право высказать свое мнение «в пределах своей компетенции». И он, и Абу Ханифа сидели какое-то время в тюрьме, потому что другие мусульмане встретили их взгляды в штыки. Раскол и споры стали неотъемлемой частью мусульманской истории. Посторонние, воспринимающие ее как монолитную, неизменную целостность, совершенно упускают из виду огромное богатство традиций ислама, сложные эмоции, которые роднят его с другими религиями, и значение заявления Пророка о том, что о внутренних взглядах человека может судить только Аллах. Мусульмане придавали большое значение послушанию Аллаху, но течение кадиритов настаивало на том, что люди обладают полной свободой воли. Хариджиты даже утверждали, что женщине позволительно быть имамом (руководителем молитвы), а в одном из восстаний, возглавляемых Шабибом ибн Язидом, участвовала женская армия. Азракиты считали своим долгом восставать против несправедливого правительства. Шииты в своем ненасытном поиске нравственного совершенства чередовали квиетизм и оспаривание легитимности светского государства.

Очевидно, есть пределы тому, насколько христиане и мусульмане способны прийти к согласию. Монотеистические религии подобны братьям, каждый из которых пошел своим путем, и столетия оскорблений и карикатур нелегко забыть. Мало что меняет тот факт, что Иисус упоминается в Коране 93 раза, а святой Фома Аквинский ссылается на Ибн Сину (Авиценну) 251 раз. Люди начинают ценить друг друга не в результате богословских диспутов. Но в исламе присутствует такой же широкий диапазон взглядов, как и в любой другой цивилизации.

Сегодня герой многих мусульман – поэт аль-Мутанабби (915–965), символ непокорности. Он не желал поддаваться запугиванию, не стыдился хвастать своими способностями – он утверждал, что его стихи равны по красоте Корану, – и одновременно донкихотствовал, был независимым и щедрым. Но не меньше восхищения вызывает слепой вегетарианец аль-Маари (973–1057), автор «Послания о прощении», который высмеивал догматизм, настаивая на том, что по-настоящему религиозны только те, кто помогает своим собратьям, независимо от их убеждений, и он имел в виду всех существ, поскольку был одним из первых выдающихся защитников животных. Самый знаменитый из персидских врачей ар-Рази (Разес, 850–925) – предшественник Вольтера в его яростном антиклерикализме, образец ученого-скептика; он был специалистом по психосоматическим заболеваниям, эффекту плацебо и шарлатанству.

Мусульмане такие же наследники Древней Греции, как и христиане. В романе о ребенке на необитаемом острове, написанном Абу Бакром ибн Туфайлем из Гранады (ум. в 1185 г.) и послужившем источником вдохновения для романа «Робинзон Крузо», суть истории в том, что можно прийти к истине, размышляя самостоятельно. И размышления породили сомнения как среди мусульман, так и среди других людей, и самый знаменитый пример – аль-Газали (1058–1111), который оставил свою преподавательскую деятельность и много лет путешествовал один по свету, пытаясь разрешить свои сомнения, и наконец показал, что можно объединить разные стороны ислама – рациональную, мистическую, правовую, политическую, – чтобы удовлетворить искушенные умы.

Целью многих благочестивых мусульман – суфиев-мистиков – было стать «другом Аллаха». Быть человеком, говорил суфийский поэт Руми (1207–1283, перс по происхождению, жил в Конье, Турция), значит быть сбитым с толку, обезумевшим, страдающим, влюбленным, неспособным определить, что правильно, а что нет. Но не стоит погрязать в страданиях. Через музыку и танец можно было открыть для себя то, что было действительно важно.

О, послушай флейту, как жалобно

Она говорит о боли разлуки.

Он основал орден Мевлеви («Братство вращающихся дервишей»), чтобы люди танцевали от боли, от неопределенности и разлуки, достигая экстаза. «Я не знаю, как себя назвать, – написал он. – Я не христианин и не иудей, не язычник и не мусульманин. Я не с Востока и не с Запада. Я не с земли и не с моря. Я существо не из этого мира». Конечно, часть из множества движений, обещающих руководство и поддержку в поисках вечного блаженства, отклонились от своей духовной цели и стали прибежищем для гнева и даже ненависти. К мистике тяготели практически во всех религиях, но редко можно было наблюдать, что она их объединяет, даже если в итоге все приходят к одному и тому же Богу.

Положение женщин в большинстве мусульманских стран, пожалуй, самое серьезное и, казалось бы, непреодолимое препятствие для жителей Запада, но, несмотря на явно бескомпромиссные священные тексты, цитируемые в поддержку их подчиненного положения, Зайнаб, внучка Пророка, стала олицетворением независимой и напористой женщины, в отличие от Фатимы, образца послушания и подчинения. Положение женщин в исламе значительно менялось с течением времени, в разных регионах и в разных слоях общества. В экономиках натурального хозяйства, где все трудятся, они иногда обладают значительной властью. В некоторых странах образованные женщины ведут самостоятельную жизнь, несмотря на ограничения. Попытка фундаменталистов вернуть женщин в дом отчасти была реакцией городов на кризис: она не свойственна исламу и в той или иной степени встречается везде, где растет фундаментализм, на любом континенте и в любой религии. Даже самые консервативные мусульманские сообщества всегда допускали уступки: сам аятолла Хомейни заявил, что абсурдно желать уничтожить современную цивилизацию и заставить людей «вечно жить в кандалах или в пустыне», и дал разрешение женщинам появляться на телевидении, разрешил контрацепцию, но, конечно, уравновесил это другими способами контроля. Были мусульманские лидеры, которые пытались отстаивать права женщин, – например, Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938), превративший Турцию в светское государство. Сейчас его результаты кажутся кому-то неубедительными, но, если эту страну примут в Евросоюз, нас могут ожидать сюрпризы. Муфтий Каира Мухаммад Абдо (1849–1905), много лет проживший в политическом изгнании в Париже, предвидел феминистское движение в исламе, и его влияние ощущается до сих пор.

Его имя лучше всего помнят в Индонезии, самой густонаселенной мусульманской стране на сегодня. Здесь ислам на протяжении многих веков не пытался уничтожить ни индуистские, ни буддийские традиции, ни прочно укоренившееся убеждение, что отношения человека с божественным – его личное дело, а давление в пользу ортодоксии недопустимо. Ислам пришел сюда как религия купцов, и местные жители принимали его как дополнительный источник сверхъестественной защиты, включенный в языческие и мистические традиции, так что богиня Южного океана оставалась для многих мусульман духовной силой. Здесь мусульманские города были основаны на пять или шесть веков позже, чем на Ближнем Востоке, и в них сформировались другие ценности. Мусульманский ренессанс в Юго-Восточной Азии, произошедший раньше европейского и лишь недавно заново открытый в сокровищах малайзийских рукописей, которые только начинают изучать, оказался для этих купцов не каким-то неизменным, фиксированным порядком вещей, а полной противоположностью, миром, полным неопределенности, где человек проходит мимо, как чужак. Здесь все было возможно, бедняки могли стать богатыми, а для выживания богатых было недостаточно точного соблюдения ритуала. Здесь считали необходимым проявлять щедрость и давать милостыню, осуждали хвастовство и поддерживали идею равенства. Эти города-государства можно было сравнить с городами Италии и Фландрии эпохи Возрождения: представление о том, что ислам всегда был связан с восточным деспотизмом, – миф. Поскольку торговля неизбежно была нестабильной, купцы выступали за многонациональную диверсификацию и создавали и развивали международные торговые сети. Они были космополиты и сотрудничали с китайскими, индийскими, армянскими и арабскими купцами, достигнув апогея своего процветания в XIX веке, когда их торговля – как и в Китае – расширялась быстрее, чем торговля вторгшихся туда европейцев. Хотя в итоге они не выдержали конкуренции с западной эффективностью, имея столь долгую историю успеха, они не могли не считать этот поворот лишь временным. Самый уважаемый поэт Индонезийского архипелага Хамза Фансури (еще один современник Шекспира), автор «Напитка влюбленных», настаивал на том, что Бога можно увидеть в каждом человеке и каждой вещи и что поверхностные различия между людьми не должны вводить в заблуждение.

Море вечно: когда оно вздымается,

говорят о волнах, но на самом деле они – это море.

Однако может показаться, что фундаментализм опустил занавес между исламом и Западом, отрезав все возможности для диалога. Ожесточенность многих фундаменталистских движений действительно привела к бескомпромиссной конфронтации. Слово «фундаментализм» впервые было употреблено в 1920-х годах протестантскими сектами в США, где теперь их взгляды разделяют около четверти жителей – соотношение почти такое же, как и у представителей новых религий в Японии, хотя они очень разные. Как позиция фундаментализм возникал в истории снова и снова. Когда происходит активный прирост населения и старые институты уже не в силах справиться, а семьи больше не могут обеспечить всем работу и детям приходится уезжать искать счастья в города, где нет безопасности и моральной поддержки и где богатые и власть имущие развращены, напоказ предаются утехам перед теми, кто не может это себе позволить, – тогда на помощь должно прийти какое-то утешение, например религия.

Фундаменталисты в Египте, например, особенно остро реагируют на недостаток гостеприимства в городах. Все города негостеприимны, старые жители всегда обижаются на новых, хотя и зависят от них, так как последние выполняют грязную работу. Но когда города одновременно привлекают и отторгают иммигрантов, когда там не предлагают достаточно рабочих мест, обездоленным приходится помогать себе самим. Таким образом, кроме неграмотных и бедных, в ряды фундаменталистов попадают очень талантливые ученые и студенты, и все они по-разному ощущают, что в этом мире им не рады, нет подходящего места, где они могли бы проявить свои способности, и нет таких успехов, какими они могли бы гордиться. Часто они хотят восстановить «семейные ценности» потому, что их семьи не смогли обеспечить им спокойствие и гармонию, а также помощь и влияние, которые когда-то могла дать семья. Они бескомпромиссные националисты, потому что мечтают об идеальном государстве, которое заботилось бы обо всех своих гражданах и гарантировало им, что их достоинство не будет ущемлено. Они организуются в братства и сестринства, которые отвлекают молодежь от родителей и образуют замещающую семью. Здесь многие женщины, носящие традиционную одежду, находят друзей, защиту от порицания, обретают чувство принадлежности и зачастую возможность активно участвовать в организации и удовлетворение от того, что они помогают формировать следующее поколение. Соглашаясь, что каждая группа определенного пола или возраста должна выполнять только определенные роли, они ограничивают конкуренцию. Переходя в другую возрастную категорию, человек может рассчитывать на новую роль. Они не думают, что возвращаются в Средневековье. Они убеждены, что реализуют действенный метод выхода из кризиса современности, что дают молодежи шанс одержать победу над нищетой, вырабатывая новую мораль, поддерживаемую их единомышленниками. Много дискуссий ведется о том, как следует жить во враждебном мире, даже если для многих идеал – слепой конформизм. В ведущей каирской газете «Аль-Ахрам» Абдул Ваххаб, отвечая на письма читателей, цитирует в подтверждение своих советов Шекспира, Бальзака, святого Франциска Ассизского, Данте, Эйнштейна и Хелен Келлер. Как всегда, большая пропасть лежит между сложными доводами философов – таких, как иранец Абдолкарим Соруш (род. в 1945 г.), убежденный, что ислам не должен повторять вещей вроде преследования Галилео и не должен препятствовать развитию науки, – и безработными и неграмотными, для которых отчаяние – единственная альтернатива гневу.

В США есть христианские фундаменталисты. Они заявили, что не хотят, чтобы кругозор их детей расширялся, что они против гостеприимства по отношению к странным идеям, полны решимости контролировать своих детей и защищать их от непредсказуемого поведения других детей и поэтому предпочитают уйти в более безопасный мир, из которого исключены мерзости современности. Пятидесятники как разновидность фундаментализма в Латинской Америке, например в Венесуэле, подчеркивают главенство мужчины в семье, но в основном течение создали женщины как ответ на вечное отсутствие или безработицу отцов. Наделив мужчин в семье престижным статусом, они вернули им гордость, а их собственное принятие подчиненного положения фактически маскирует создание нового типа семьи, где жены будут играть более активную роль, а мужчины будут более домашними и нежными. В Эквадоре личное обращение, или перерождение, дало новое ощущение статуса как мужчинам, так и женщинам, не сумевшим справиться с индивидуализмом – и воссоздавшим общественные отношения и систему социального обеспечения вокруг своих церквей.

Фундаментализм нельзя отвергнуть просто как экстремизм: это сила столь же мощная, какой когда-то был коммунизм, и она представляет собой схожий ответ на несправедливость и непонимание, что делать дальше. Чем больше фундаменталисты подвергаются репрессиям, тем больше они чувствуют себя вырванными из жизни общества. Они отказываются от диалога, потому что убеждены, что их не понимают. Невозможно приветствовать насилие, но только люди с короткой памятью поверят, что новая холодная война – это выход. Не следует забывать, что, когда ислам был на пике расцвета, в Х веке, мусульманам не составляло труда быть щедрыми и терпимыми к чужеродным. «Братья чистоты» из Басры писали тогда: «Идеальный и совершенный человек должен происходить из Восточной Персии, быть арабом по вере, иметь иракское, то есть вавилонское, образование, быть иудеем в плане проницательности, учеником Христа в поведении, благочестивым, как сирийский монах, греком в отдельных науках, индийцем в толковании всех тайн, но главное и самое важное – он должен быть суфием в своей духовной жизни».

В одной из предыдущих глав я обсуждал бурный расцвет гостеприимства в Индии и его хрупкость. Добавлю несколько заметок о других местах, где можно найти другие его разновидности. У Восточной Азии есть преимущество: она прошла сквозь фазу, которую китайцы называют ци («унижение»), корейцы – халм («раскаяние» или «горечь»), японцы – нин («выносливость и терпение в ожидании лучших времен»). И немцы, и французы чувствовали нечто очень похожее в 1945 году. Они обнаружили, какую пользу может принести унижение, как и американцы, которые помнят свои иммигрантские традиции. Сила многих восточных стран в том, что они одинаково гостеприимны к самым разным идеям с Востока и Запада.

Корея, например, на протяжении нескольких веков получала уникальный опыт «обучения на практике» (сирхак) конфуцианству, буддизму, шаманизму и христианству. Движение сирхакпха имеет столь же долгую и выдающуюся историю, как и социализм. Оно избирательно заимствовало элементы из всех полезных источников, быстро ухватившись за католицизм из-за его упора на равенство и разработав комплексные программы для идеального общества – например, в работах Йи Ика (1681–1763), автора «Записей о заботе об обездоленных», и Чонг Яг-Ёна (1762–1836), автора «Проекта хорошего управления». Их оригинальность обусловлена не столько тем фактом, что от 25 до 30 процентов корейцев теперь христиане, сколько тем, что они вели бесконечные дискуссии о том, как быть корейцами и «современными людьми» одновременно.

Или вот другой пример – японцы. Они превратили душевное гостеприимство в изысканное искусство, следуя своей традиции возводить в искусство почти все. Адаптация влияния Китая, затем Европы и, наконец, США была тоньше, чем простое подражание. Чтобы смягчить последствия импорта, они надели защитные слои одежды, которые предотвращают ущерб их традициям. Поглощая иностранные технологии, они отчасти смеются над собой и возрождают, обновляют, воссоздают старые религии, чтобы сбалансировать импортированные вероучения. В результате они живут в двух или более мирах одновременно. Это особенно интересная разновидность гостеприимства, когда гостя встречали радушно, но при этом не позволяли злоупотреблять этим радушием.

Между гостем и хозяином может возникнуть недопонимание, но японцы хорошенько продумали и это, и возможные трудности общения, выработав формулу негласного взаимопонимания (исин-дэнсин) – без слов, которые неспособны выразить нужное, – идеального понимания, почти сродни телепатии или даже религиозному откровению. Иногда они говорят, что единственный человек, с кем можно эффективно общаться, – это вы сами, что объясняет традицию вести дневник или широко распространенный обычай жаловаться на то, что их не понимают, и отчаяние молодых людей, убегающих из дома. В отличие от греческой трагедии, где жалуются на судьбу, японская трагедия в большей степени посвящена недопониманию. Этикет требует, чтобы японцы не высказывали своих мыслей слишком прямо, ибо это означало бы неуважение к чувствительности собеседника, а аргументировать свою точку зрения артиллерийским огнем логики – признак незрелости.

Империалистические и милитаристские импульсы Японии уравновешивались прямо противоположными – желанием тепла. Бесконечные исследования того, что делает Японию особенной и непонятной другим, и ее образ непостижимой тишины уравновешиваются ощущением, что «мы, японцы, постоянно требуем, чтобы какой-нибудь достойный человек понял, о чем мы думаем и каковы наши истинные чувства. Желание получить согласие и одобрение других, так или иначе насладиться их симпатией проявляется в нашем поведении во всех видах межличностных отношений», как писал Судзуки Такао. Представление о том, что такие чувства свойственны им самим, служит признаком того, что вам трудно поставить себя на место других людей.

Проанализировав особенности гостеприимства, японцы выявили некоторые проблемы. Им еще далеко до того, чтобы уметь заинтересовать своей культурой и историей представителей всех частей света. Этого нельзя достичь, давая самому себе красивые определения. Писатель Нацумэ Сосэки высмеивал эту идею еще в 1905 году: «Японский дух треугольный или четырехугольный? Как видно из названия, японский дух – это дух. А дух всегда размыт и нечеток… Все о нем слышали, но никто его не видел». Но сломать старые привычки сложно. Искусство встречи с другими людьми, несмотря на его долгую историю, еще предстоит развивать.

Так произошло и с церквями по всему миру, которые пытались разговаривать друг с другом. Переговоры по примирению разногласий в их теологических позициях редко сближали их, поскольку для этого нужно было определить собственную суть. А это обычно приводило к установке более жестких границ, чем было на практике, и игнорированию их смешения. Первый Всемирный парламент церквей, собравшийся в Чикаго в 1893 году, и Всемирный совет церквей (основанный в 1945 году) оказались почти столь же бесплодны, как конференции по разоружению, – при всем при том, что некоторые конфессии все же примирились и сотрудничали в таких проектах, как перевод Библии. До сих пор нет никаких признаков прекращения религиозных войн. Церкви как институты уступают часть суверенитета так же неохотно, как и государства. Резкий всплеск дружелюбия между религиями произошел главным образом благодаря отдельным личностям и неформальным группам, заинтересованным в возрождении истинного изначального духа религии, игнорирующим осторожность властей и выражающим религиозность в заботе об обездоленных.

Гуманитарные организации быстро обнаружили, что не застрахованы от сектантства, и тоже оказались расколоты на конкурирующие течения, как и церкви. «Когда кто-то пытается создать братство, он разжигает ненависть… Нет войн хуже, чем войны между филантропами, – говорит основатель организации «Врачи без границ» Бернар Кушнер. – Организаторы ссорятся между собой за право заниматься жертвами стихийных бедствий и дерутся насмерть после того, как бок о бок рисковали жизнью». Весь исторический опыт подтверждает, что общие убеждения – предпосылка к спорам по поводу их толкования. Сотрудничество лучше всего получается у тех, у кого лишь несколько общих целей, кто не соперничает, кого не тревожат мысли о том, кто кого должен контролировать. Когда эти люди из разных стран и они намереваются вернуться домой, окончив свою миссию, между ними могут быть разногласия, но фатальной враждебности меньше. Тех, с кем знакомишься близко, тоже лучше иногда держать на расстоянии.

Вот почему теперь, когда война между церквями почти окончена, когда они больше не пытаются доминировать над правительствами и, снова став бедными, обращают внимание на бедных, сделав сострадание не просто догмой, а человеческие отношения – не просто ритуалом, взаимопонимание между верующими и неверующими имеет особую перспективу. На практике верующие и неверующие часто оказываются на одной стороне, когда сталкиваются с насилием или несправедливостью, и в таких обстоятельствах решающее различие между ними – вера в Бога и священный текст – становится стимулом для воображения, когда верующие обсуждают свои сомнения, а неверующие размышляют о поиске ценностей. Они созданы быть посредниками в мирах друг друга.

Наконец, представление о том, как люди, которые веками были глухи к словам друг друга, начинают слышать и понимать ближнего, дает история музыки. Если у религий и народов есть душа, то музыка – это воздух, которым они дышат. И все же ни один народ никогда не испытывал трудностей с пониманием иностранной музыки. Звуки Моцарта и Россини эхом разносились по лесам Мадагаскара в исполнении национального оркестра, созданного королем Радамой. Султан Турции выбрал музыкальным руководителем своего двора Доницетти. Да, в то же время музыка служила подтверждением межнациональных различий. Некоторые африканцы-патриоты осудили заявление Ницше о том, что музыка является международным языком, посчитав это оскорблением и настаивая на том, что ее функция – объединять их с их собственными богами и духами. Однако музыка разных континентов смешивалась и рождала прекрасные новые направления. То, как это произошло, представляет собой весьма поучительный урок гостеприимства.

Самая успешная встреча музыкальных жанров произошла в Африке, Европе и Америке. Западные музыковеды теперь считают африканскую музыку более разнообразной и сложной, чем европейская. Ее разнообразие таково, что в ней нет фундаментальной объединяющей черты. Однако она содержит некоторые элементы, которые вписались в европейские религиозные и народные песни, и объединение этих элементов привело к созданию новой музыки, совместимой с обеими традициями. Это пример того, что я понимаю под родственными душами: это не идеально подходящие друг другу люди, а два совершенно разных существа с какими-то качествами, подобными молекулам, способные объединиться и создать что-то новое и интересное.

Союз становится возможен не благодаря географической близости: музыка коренных народов Северной Америки не сочеталась с музыкой поселенцев. И дело не в сходстве: музыка Индии имеет довольно много общего с музыкой Европы, но взаимопроникновения, за исключением музыки из фильмов, почти нет, поскольку индийская классическая музыка – неотъемлемая часть индуистских религиозных ритуалов и храмового богослужения и прочно опирается на память о великих композиторах и процветающих музыкальных школах. К 1900 году в каталоге только одной граммофонной компании было уже 4000 записей ее музыки. Таким образом, Индия позаимствовала западные музыкальные технологии, но не звуки. Не было такой ниши, которую могла бы заполнить Европа. В Иране, напротив, в середине ХХ века осталось всего около 2000 ценителей местной классической музыки, поэтому популярные композиторы черпали больше вдохновения за границей. Тем временем Япония и Корея обучали своих музыкантов как западной, так и отечественной музыке и культивировали двойной музыкальный слух, две отдельные музыкальные традиции, соседствующие друг с другом.

Тем, кто боится, что гостеприимство может нанести вред местным традициям, можно привести не только этот пример, но и многие другие – например, Африку. Раньше считалось, что ее музыка дошла с начала времен в первозданном виде, но исследования показали, что она претерпела значительные изменения, которые не определялись колониальным давлением. Так, музыка джуджу народа йоруба, берущая начало от более древней «музыки пальмового вина» (исполняемой во время употребления этого напитка), в течение прошлого века развивалась за счет афро-бразильских заимствований, а затем ушла в народную поэзию, добавив более широкий спектр традиционных говорящих барабанов, затем соул, регги, кантри, вестерн и музыку из индийских фильмов. «Отцом джуджу» был африканский христианский проповедник, а один из ведущих ее модернизаторов назвал свою группу The International Brothers. Историки выяснили, что музыка «Бенни», которую жители Запада считали подражанием им самим, поскольку ее участники носили военно-морскую форму, имеет древнее происхождение и возродилась благодаря восстанию молодых африканцев против старших, когда новые идеи стали сочетать с осторожностью и разборчивостью. Пожалуй, основное влияние на современную африканскую музыку оказал «Фестиваль черных искусств» 1977 года, когда возникли новые контакты и формы гостеприимства между теми, кто раньше едва знал друг друга.

В Средние века музыку мусульманской Испании завезли в Европу трубадуры, через которых арабские представления о любви проникли в западный мир, со временем изменив поведение людей, не знавших ни слова по-арабски. В ХХ веке африканская музыка помогла усилить отвращение к расовым предрассудкам. Но музыке нужны посредники, которые могли бы помочь ей преодолеть границы. Большинство белых в США ограждали себя от музыки чернокожих до тех пор, пока ее не переосмыслили для них те, с кем они могли себя идентифицировать: именно этого добились Элвис Пресли и Beatles. Современным посредникам между арабской и западной музыкой еще предстоит совершить прорыв: тунисская певица Амина Аннаби, хоть и была выбрана представлять Францию на конкурсе «Евровидения» 1991 года, стала весьма популярной в Японии. Напряженность между мусульманами и европейцами все еще слишком велика. Гостеприимство нельзя навязать застывшими воспоминаниями.

Глава 25. Какие открываются возможности, когда встречаются родственные души

Самой давней целью человечества было воспроизводство человечества в больших объемах. Когда-то это означало иметь как можно больше детей. Но со временем важнее стало не количество детей, а проявляемая к ним доброта. Сегодня идеал человечества – это прежде всего идеал человечности, заботы и доброты, актуальный на все времена и для каждого живого существа. Первые отголоски этого исторического сдвига звучали много веков назад, но сейчас он охватил значительную часть мира.

Предположить, какую форму может принять возрождение, построенное на таком фундаменте, было сложно, потому что у людей никогда не получалось по-новому представить свое будущее без предварительного пересмотра своего представления о прошлом. Картины, которые я предлагаю своим читателям, призваны облегчить такой пересмотр, показать, что история не обязательно должна была развиваться так, как она развивалась, и то, что существует сегодня, не является ее логическим завершением. Там, где история – это смирительная рубашка, нет места свободе. Я написал эту книгу, чтобы представить человеческий опыт в виде источника, из которого можно черпать новые цели, но это не обязательно, просто здесь открывается широкий спектр возможностей.

Я рассматриваю человечество как родственников, которые едва знакомы друг с другом. Я рассматриваю встречу людей, тел, мыслей, эмоций и поступков как начало перемен. Каждая связь, созданная в результате такой встречи, подобна нити, связывающей родственные души, и, если бы мы все их видели, мир выглядел бы так, будто он весь покрыт паутинкой. Каждый человек связан с другими, слабо или тесно, уникальной комбинацией нитей, простирающихся через границы пространства и времени. Каждый индивидуум собирает прошлые привязанности, нынешние потребности и видение будущего в паутину разнообразных контуров с помощью разнородных элементов, заимствованных у других индивидуумов. И этот постоянный взаимный обмен – главный стимул энергии человечества. Как только люди видят, что они влияют друг на друга, они не могут оставаться пассивными: любой человек, каким бы скромным он ни был, становится способен изменить форму реальности, пусть даже незначительно. Новые взгляды не учреждаются на законодательном уровне. Они распространяются почти как инфекция, от одного человека к другому.

Спор о том, как добиться лучшей жизни, индивидуальными усилиями или коллективными действиями, больше не имеет смысла, поскольку это две стороны одной медали. Трудно что-либо сделать без помощи или вдохновения извне. Борьба отдельных людей одновременно была коллективной. Все великие движения протеста против презрения, сегрегации и изгнания включают бесконечное количество личных поступков отдельных людей, вносящих небольшие изменения в общую картину благодаря тому, чему они учатся друг у друга и как относятся к другим. Чувствовать себя изолированным – значит не осознавать существования нитей, связывающих человека с прошлым и с другими частями земного шара, которых он, возможно, никогда не видел.

Эпоха открытий едва началась. До сих пор люди тратили больше времени на то, чтобы понять себя, чем на открытие других. Но сейчас любопытство ширится как никогда раньше. Даже те, кто никогда не выезжал за пределы родной страны, в своем воображении вечные странники. Скоро уже нельзя будет понять, что такое жить полной жизнью, если человек не знает кого-то во всех странах мира и во всех слоях общества. Тонкий мир личных отношений в той или иной степени отделен от территориального мира, где люди идентифицируются по тому, где живут и работают, кому должны подчиняться, по своим паспортам или банковским счетам. Возникновение христианства и других религиозных движений в Римской империи – пример того, как по загнивающей цивилизации распространилась новая паутинка. Хотя императоры и полководцы продолжали отдавать приказы, как будто ничего не изменилось, отдельные люди, чувствуя, что официальные институты перестают соответствовать их нуждам, искали утешения друг у друга. Сегодня происходит аналогичное переключение внимания: наша планета находится на ранних стадиях создания новой паутины невидимых нитей, объединяющих людей, которые различаются по всем общепринятым критериям, но обнаружили, что у них общие стремления. Когда формировались нации, все нити должны были встретиться в центральной точке. Теперь центра больше нет, люди свободны встречаться с кем пожелают.

Однако если бы каждый встретил тех людей, о которых мечтает, это не означало бы, что все недовольства испарились. У родственных душ часто случаются трагические истории. Встреча с Богом не помешала благочестивым людям проявлять жестокость во имя Его. Дружба часто превращается в бесплодную рутину. Жизнь большинства людей останавливается в раннем взрослом возрасте, после чего новые встречи не приносят ничего нового. Те, кто больше всего пострадал от такого рода остановки в развитии, встали на преступный путь, не интересуясь никем, кроме самих себя. А это окончательное банкротство воображения.

Тем не менее воображение не обречено на окаменение. Взаимные открытия часто ведут к тому, что люди начинают думать друг о друге так же, как и о себе. Время от времени способность принести пользу ближнему берет верх над следованием личным интересам, хотя это становится все более деликатным вопросом, так как, стараясь быть полезным, нужно учитывать все больше разнообразных щекотливых моментов. Установлены отношения, выходящие за рамки. Преодолевается стереотип, что люди, по сути, животные, или машины, или пожизненные инвалиды, нуждающиеся в постоянной медицинской помощи. Однако искусство встречи находится в зачаточном состоянии.

Новая эпоха всегда приносит новый тип героя. В прошлом люди восхищались героями, потому что из-за низкой самооценки не считали, что сами способны ими стать. Неоднократно герои разоблачались, и большинство попыток изобрести новых заканчивались разочарованием. Герой Макиавелли был слишком бессердечен. Герои Грасиана – слишком много притворялись. Романтический кумир обладал обаянием, но его чувствительность доходила до самоистязания. Герои Советского Союза и Социалистического Труда в СССР в конце концов почувствовали себя обманутыми. Когда-то герои были завоевателями, но сегодня подчинение других уже не вызывает восхищения, и те, кто приказывает, ценятся меньше, чем те, кто убеждает. Успеха в карьере уже недостаточно, чтобы стать героем, поскольку личная жизнь теперь не менее важна, чем общественные достижения. Религия еще может вдохновить некоторых энтузиастов стать мучениками, но очень немногие решают стать святыми. К харизматичному оратору и революционному лидеру все чаще относятся с подозрением, поскольку мир устал от невыполненных обещаний и предпочитает того, кто слушает.

«Счастье – это страна, которой не нужны герои», сказал Брехт[43]. Нет, их будет не хватать, если они исчезнут. Однако слишком многие приняли себя за богов: недоставало скромных героев. Именно поэтому были придуманы антигерои, которые не могли разочаровать. Сегодня герой – не столько тот, кто подает пример другим, потому что в идеальных отношениях партнеры становятся живее благодаря друг другу. Герои должны быть способны получать и отдавать, потому что влияние, распространяющееся только в одну сторону, удручает или развращает. Чтобы получить пользу от героя, нужно самому быть немного героем, иметь мужество. Отношения между героями – это обмен мужеством. Герои должны быть посредниками, открывающими друг другу мир. Быть посредником, который не жульничает, может каждый.

Однако недостаточно сосредоточиться только на частных встречах. Сегодня, как никогда раньше, можно обращать внимание на то, что происходит в каждом уголке земного шара. У каждого есть личный горизонт, за пределы которого он обычно не осмеливается заглянуть. Но иногда мы идем дальше, и тогда привычный образ мышления уже не актуален. Сегодня люди все больше осознают существование других цивилизаций. В таких обстоятельствах старые проблемы обретают новый вид, поскольку раскрываются как части более крупных проблем. Смещение интересов от национальных распрей к широким гуманитарным и экологическим проблемам – признак стремления уйти от древних навязчивых идей, держать в поле зрения все многообразные измерения реальности и сосредоточиться одновременно на личном, локальном и глобальном.

Справедливость – древнейшая мечта человечества – по-прежнему недостижима, потому что возможности ее достичь исследуются очень медленно. В древние времена справедливость была слепа и не могла распознать человечность, присущую каждому. В наше время она одноглазая, отстраненная, навязывающая всем одни и те же правила, чтобы избежать кумовства и фаворитизма, но неспособная заметить, что люди чувствуют, когда с ними обращаются безлично и холодно, как бы справедливо или эффективно это ни было. Безличные денежные компенсации государства всеобщего благосостояния не смогли залечить раны несправедливости, потому что ничто не может адекватно компенсировать потраченную впустую жизнь, тем более что даже в США, собаку съевших на эффективности, на семь долларов налогов приходится один дополнительный доллар пособия для бедных. Только открыв оба глаза, можно увидеть, что люди всегда нуждались не только в еде и жилье, здоровье и образовании, но и в работе, которая не разрушает душу, и в отношениях, которые не просто спасают от одиночества. В людях нужно признать личность. Эта книга – история личностей.

Человечество наконец сможет найти путь, куда ему дальше двигаться, только тогда, когда сможет просчитывать свои достижения с помощью экономики, воспринимающей людей такими, какие они есть на самом деле, не считающей всех людей по определению эгоистами и понимающей, что успех даже в материальном мире не достигается исключительно преследованием собственных интересов. Эта двуглазая экономика сейчас только зарождается, как и двуглазая политика, где не просто победа отдается большинству, но и предлагаются взаимоприемлемые альтернативные варианты проигравшим и без ревности относятся к разным точкам зрения.

Религия всегда была двуглазой, по существу глобальной, охватывающей как материальное, так и духовное, балансируя между спасением самого человека и уважением к другим, хотя многие верующие предпочитают быть одноглазыми и не видеть ничего, кроме своей собственной правды. В XII веке Маймонид[44] сказал, что все люди могут рассчитывать на рай, независимо от их убеждений, при условии, что они будут порядочны, примут «Ноев Завет» (отца всех людей, когда «весь мир говорил на одном языке и одном наречии»), где требовалось всего лишь уважать других. Евреи соглашались, что мусульманин или христианин может быть «праведником». Универсальная сущность религии открывается заново всякий раз, когда мы вспоминаем, что доктрина разделяет, а действия объединяют, или что инь и ян не противостоят друг другу, а взаимодействуют, или что индуистская преданность (бхакти) предполагает обучение искусству слушать и дружить; или, как заявил варшавский раввин перед тем, как его община была уничтожена, никто не одинок – яхид (одиночество) от яхада (общности) отделяет всего одна буква. Поиск совместимости между границами догм – это следующий пункт повестки дня как для верующих, так и для неверующих, не желающих, чтобы их сбивали с толку разные метафоры, которые принимает каждая система верований. Ради пользы дела можно привлечь и призраки прошлого, и они не обязательно должны вызывать хаос.

Однако до тех пор, пока какая-то группа людей, забыв, что взаимное уважение – всеобщая задача, будет требовать его только для себя, результаты будут посредственными, как это и было в прошлом. Традиционных методов агитации, законотворчества и постепенного проникновения на руководящие посты никогда не было достаточно, чтобы изменить менталитет. Женщинам, пробивающимся в ранее закрытые для них профессии, обычно приходится принимать правила тех, кто уже у власти, а те идут на уступки, понимая, что новички играют в игру плюс-минус так же, как в нее играли всегда. Более того, экономическая независимость, право на труд и равная оплата труда – не самоцель, а способ наладить более полноценную жизнь, чего большинство рабочих мест попросту не учитывают. Помимо борьбы за власть, существует возможность добиться самоуважения, помогая другим уважать друг друга.

Я попытался создать фундамент, на котором можно было бы основывать не отход от общественных дел в сторону личного эгоизма, а осознание того, что является наиболее подлинной всеобщей точкой соприкосновения людей. Уникальность настоящего периода в том, что человечество никогда так не осознавало главенство своих сокровенных интересов и не выражало их столь открыто почти во всех частях земного шара. Поиск общего между нами, невзирая на все различия, – это новое место старта.

«Моя жизнь – полный провал». Именно с этих слов я начал книгу и заканчиваю ее историей об убийце, который повторял эту фразу много раз, пока однажды…

Достаточно полминуты, чтобы превратить, казалось бы, обычного человека в объект ненависти, врага человечества. Он совершил убийство и был приговорен к пожизненному заключению. А потом хватило полминуты, чтобы он снова превратился в героя в своей далекой тюрьме. Он спас жизнь человеку и был помилован. Но, вернувшись домой, он обнаружил, что его жена живет с другим, а дочь ничего о нем не знает. Он никому не был нужен, поэтому решил, что ничего не изменится, если он умрет.

Попытка самоубийства оказалась неудачной. Монах, вызванный к его постели, сказал ему: «Твоя история ужасна, но я ничего не могу для тебя сделать. У меня богатая семья, но я отказался от наследства, и у меня нет ничего, кроме долгов. Я трачу все, что имею, на поиски домов для бездомных. Я ничего не могу тебе дать. Ты хочешь умереть, и ничто тебя не остановит. Но прежде чем ты покончишь с собой, приходи и помоги мне. После этого ты можешь делать все, что захочешь».

Эти слова изменили мир убийцы. Он снова был кому-то нужен, теперь он уже не был лишним. Он согласился помочь. И для монаха, который изнемогал от того, сколько страданий видел вокруг себя и как мало влияет он на это, несмотря на все его усилия, мир тоже изменился. Случайная встреча с убийцей натолкнула его на мысль, определившую все его будущее: столкнувшись с человеком, попавшим в беду, он ничего ему не дал, но взамен кое-что у него попросил. Позже убийца сказал монаху: «Если бы ты дал мне деньги, или комнату, или работу, я бы снова взялся за старое и убил бы кого-нибудь еще. Но я был нужен тебе». Так зародилось движение аббата Пьера «Эммаус» для самых бедных: из встречи двух совершенно разных людей, которые зажгли свет в сердцах друг друга. Эти двое мужчин не были родственными душами в обычном смысле этого слова, но каждый из них обязан другому тем, что нашел смысл жизни, которым руководствуется сегодня.

В силах каждого, проявив немного смелости, протянуть руку кому-то другому, выслушать и попытаться хотя бы немного увеличить количество доброты и человечности в мире. Но было бы неосторожно делать это, не помня о том, как потерпели неудачу предыдущие попытки и что никогда не удавалось с уверенностью предсказать, как поведет себя человек. История, с ее бесконечной вереницей так и не случившихся встреч и упущенных возможностей, до сих пор во многом представляла собой хронику растраченных впустую шансов. Однако, когда два человека встретятся в следующий раз, результат может быть другим. Это источник не только тревоги, но и надежды, а надежда – основа человечности.

Рекомендации для дальнейшего чтения

Для каждой главы я привожу некоторые из своих источников, чтобы придать воображению читателя нужное направление в соответствии с его предпочтениями, подобно тому, как несколько бокалов алкоголя после еды помогают вести непринужденную беседу. Я остановил свой выбор на более свежих книгах, потому что хочу дать некоторое представление о необычайном богатстве новейших исследований и насыщенной интеллектуальной жизни наших университетов сегодня, какие бы трудные времена они ни переживали. Это весьма неполный список тех, перед кем я в глубоком долгу – перед бесчисленным числом ученых, как профессионалов, так и любителей, из чьих трудов я извлек пользу. К тому же я сэкономил место, опустив многие известные работы, уже стоящие на образных книжных полках нынешнего поколения, и упомянул лишь малую часть примеров и аргументов, которые почерпнул при чтении, ибо в противном случае эта книга была бы в десять раз длиннее.

Глава 1. Как люди неоднократно теряли надежду и как новые встречи и точки зрения придают им свежие силы

Orlando Patterson, Freedom in the Making of Western Culture, Basic Books NY, 1991; Orlando Patterson, Slavery and Social Death, Harvard UP, 1976; Richard Hellie, Slavery in Russia 1450–1725, Chicago UP, 1982 (на рус. яз.: Хелли Р. Холопство в России 1450–1725 гг., М.: Издательский центр «Академия», 1998); David Brion Davis, Slavery and Нитап Progress, Oxford UP, 1984; Philip Mason, Patterns of Dominance, Oxford UP, 1970; G. Вoulvent, Domestique et fonctionnaire sous le haut empire, Вelles Lettres, 1974; Robin Lane Fox, Pagans and Christians, Penguin, 1986; Jean-Paul Roux, Les Barbares, Вordas, 1982.; А. М. Duff, Freedmen in the Early Roman Empire, 192.8; James L. Watson, Asian and African Systems of Slavery, Blackwell, 1980; G. Freyre, The Masters and the Slaves, 2nd edn., Califomia UP, 1986; М. L. Kilson and R. L. Rotberg, The African Diaspora, Harvard UP, 1976; М. 1. Finlay, Slavery in Classical Antiquity, Heffer, Cambridge, 1960; Jonathan Derrick, Africa’s Slaves Today, Allen and Unwin, 1975; Gail Saunders, Slavery in the Bahamas 1648–1838, Nassau, 1965; Paul А. David, Reckoning with Slavery, Oxford UP, 1976; Kenneth М. Stampp, The Peculiar lnstitution: Slavery in the Antebellum South, Кnopf, NY, 1956; Lydia Maria Child, lncidents in the Life of а Slave Girl, written bу Herself, published for the author 1861; Т. Мitamura, Chinese Eunuchs, Tuttle, Tokyo, 1970.

Об изменении взгляда на мир

Eugene W. Nester et al., The Microbial Perspective, Sanders, Philadelphia, 1982.; Edward R. Leadbetter and J. S. Poindexter, Bacteria in Nature, Plenum, 1985; А. G. Morton, History of Botanical Science, Academic Press, 1981; Т. S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions, 2nd edn., Chicago UP, 1970 (на рус. яз.: Кун Т., Структура научных революций, М.: АСТ, 2020); М. Teich and R. Young, Changing Perspectves in the History of Science, Heinemann, 1973; Robert Doisneau, А l’imparfait de l’objectif, 1989; В. Brodzki, Life Lines: Theorising Women’s Autoblography, Cornell UP, 1988; М. lgnatieff, The Needs of Strangers, Chatto, 1984; Henley Centre, Leisure Futures, 1992 (статистика о тех, кто предпочитает, чтобы им указывали, что делать); Reuven Feuerstein, Don’t Accept Ме as I Аm, Plenum, NY, 1988 (интересное исследование «заторможенных» детей); Jerome Clement, Un Hotte en quete de vertu, Grasset, 1992.

Глава 2. Как мужчины и женщины постепенно научились вести интересные беседы

Kai Ка ‘us lbn lskandar, Prince of Gurgan, А Mirror for Princes: The Qabus Nama, tr. Reuben Levy, Cresset Press, 1951 (на рус. яз.: Кабус-намэ. Мудрые наставления сыну, Амрита, 2021); David Кinsley, Hindu Goddesses: Visions of the Divine Feminine in the Hindu Religious Tradition, California UP, 1986; The Complete Works of Нап Fei Тzu, tr. W. К. Liao, Arthur Probsthain, London, 1939; Etienne Balazs, Chinese Civilisation and Bureaucracy, Yale UP, 1964; J. V. Neustupny, Communicating with the Japanese, Japan Tirnes, Tokyo, 1987; Tullio Maranhao, Therapeutic Discourse and Socratic Dialogue, Wisconsin UP, 1986; George А. Kennedy, Classical Rhetoric and its Christian and Secular Tradition from Ancient to Modern Тimes, Carolina UP and Croom Helm, 1980; Nicolas Р. Gross, Amatory Persuasion in Antiquity, Delaware UP, Newark, 1985; Gregory Vlastos, Socrates, Ironist and Moral Philosopher, Cambridge UP, 1991; М. Magendie, La Politesse mondaine et les theories de l’honnetete en France аu dix-septieme siecle, Felix Alcan, n.d.; Ian Maclean, Woman Triumphant: Feminism in French Literature 1610–52, Oxford UP, 1977; Elizabeth С. Goldsmith, Exclusive Conversations: The Art of Interaction in Seventeenth-Century France, Pennsylvania UP, 1988; Carmen Martin Gaite, Love Customs in Eighteenth-Century Spain, California UP, 1991; W. Jackson Bate, Samuel Johnson, Chatto, 1978; С. В. Tinker, The Salon in English Letters, Macmillan, NY, 1915; К. С. Phillipps, Language and Class in Victorian England, Blackwell/Deutsch, 1984; John S. Nelson, The Rhetoric of the Нuтап Sciences, Wisconsin UP, 1987; William Carey, Dialogues Intended to Facilitate the Acquiring of the Bengalese Language, 3rd edn., Mission Press, Fort Williarn, 1818; N. Н. Itagi, Communication Potential in the Tribal Populations of Assam and Madhya Pradesh, Central Institute of Indian Language, Mysore, 1986; К. S. Rajyashree, Ап Ethno-Linguistic Survey of Dharavi, а Slum of Воmbау, Central Institute of Indian Language, Mysore, 1986; Rayrnonde Carroll, Cultural Misunderstandings, Chicago UP, 1988; Lila Abu Lughod, Veiled Sentiments: Honor and Poetry in а Bedouin Society, California UP, 1986; Deborah Tannen, Yоu Just Don’t Understand: Меп and Women in Conversation, Morrow, NY, 1990 and Virago, 1991; Deborah Tannen, Perspectives in Silence, Аblех, Norwood, NJ, 1985; Jan Bremmer and Herrnan Rooden, А Cultural History of Gesture, Polity, Cambridge, 1991; Elinor Ochs Keenan, ‘The Universality of Conversational Postulates’, in Language in Society, vol. 5, 1976, рр. 67–80.

Глава 3. Как люди, ищущие свои корни, только начинают смотреть достаточно далеко и глубоко

О кочевниках

С. Nelson, The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society, Califomia UP, 1973; Centre G. Pompidou: Centre de creation industrielle, Errants, nomades, voyageurs, 1980; С. Вataillon, Nomades et nomadisme аu Sahara, UNESCO, 1963; Sevyan Vainshtein, Nomads of South Siberia, Cambridge UP, 1980 (на рус. яз.: Вайнштейн С. И. Мир кочевников центра Азии, М.: Наука, 1991); J. Р. Digard, Techniques des nomades baxtyari d’lran, MSH and Cambridge UP, 1981; Elizabeth Atwood Lawrence, Hoofbeats and Society: Studies in Human-Horse lnteractions, Indiana UP, Bloomington, 1985 (о связях с кочевничеством и о многом другом); Elizabeth Atwood Lawrence, Rodeo: Аn Anthropologist Looks at the Wild and the Tame, Tennessee UP, Кnoxville, 1982; Paul Vigneron, Le Cheval dans l’antiquite greco-romaine, Nancy, 1968.

О миграции

Chen Yuan, Western and Central Asians in China under the Mongols: Their Transformation into Chinese, California UP, 1966; Wemer Sollors, Beyond Ethnicity: Consent and Dissent in American Culture, Oxford UP, NY, 1986; J. L. Amselle, Les Migrations africaines, Maspero, 1976; Robert Mirak, Тоrn Between Two Lands: Armenians in America, 1880–1914, Harvard UP, 1983; Hasia R. Diner, Erin’s Daughters in America: lrish Immigrant Women in the Nineteenth Century, Johns Hopkins UP, Baltimore, 1983; Jean I. Martin, Тhе Migrant Presence: Australian Responses 1947–77, Allen and Unwin, Sydney, 1978; О. Lattimore, ‘La Civilisation, mere de la barbarie’, in Annales, 1962; Malcolm Todd, Тhе Everyday Life of Barbarians, Goths, Franks and Vandals, Batsford, 1972 (на рус. яз.: Тодд М. Варвары. Древние германцы. Быт, религия, культура, М.: Центрполиграф, 2005); В. F. Manz, Тhе Rise and Rule of Tamerlane, Cambridge UP, 1989; AIbert Chan, The Glory and Fal1 of the Ming Dynasty, Oklahoma UP, Norman, 1982; Francoise Ascher, Tourisme, societes transnationales et identites culturelles, UNESCO, 1984 (объемы путешествий между странами увеличились в 10 раз в 1980-е гг.); Yves Lequin, La France mosaique, Larousse, 1988; Clive Roots, Animal lnvaders, David & Charles, 1976 (о миграции животных).

О столкновениях цивилизаций

Joseph А. Tainter, Тhе Collapse of Соmplех Societies, Cambridge UP, 1988; Arnold Тоуnbее, А Study of History, revised edn., Oxford UP, 1972 (на рус. яз.: Тойнби А. Постижение истории, «Академический проект», 2021); Arnold Тоуnbее, Mankind and Mother Earth, Oxford UP, 1976; Jean Casemajou and J. Р. Martin, La Crise du Melting Pot, Aubier, 1983; AIberto Asor Rosa, En Marge: l’Occident et ses autres, Aubier, 1978; Мichael Grant, From Alexander to Cleopatra, Weidenfeld, 1982; Roland Martin, L’Urbanisme dans lа Grece antique, Picard, n.d.; Stephen L. Collins, From Divine Cosmos to Sovereign State, Oxford UP, 1989; Shusako Endo, Foreign Students, Sceptre, 1965 (реакция японцев на Европу); Donald М. Topping, Thinking Across Cultures, Lawrence Erlbaum, Hillsdale, NJ, 1989; Centre Aixois de recherches anglaises, по. 9, L’Etranger dans lа litterature et lа pensee anglaises, Aix, 1989; Raphael Samuel, Patriotism: The Making and Unmaking of British National Identity, Routledge, 1989; Walter Goffart, Barbarians and Romans A.D. 418–584: The Techniques of Accommodation, Princeton UP, 1980; Barry Cunliffe, Greeks, Romans and Barbarians: Spheres of lnteraction, Batsford, 1988; Мichael Grant, The Fall of the Rоmап Empire, Weidenfeld, 1986 (на рус. яз.: Грант М. Крушение Римской империи. М.: Терра – Книжный клуб, 1998); J. Р. V. D. Balsdon, Rоmап Women, Вodley, 1960; R. D. Milns, Alexander the Great, Hale, 1968 (о том, как он адаптировал персидскую одежду и влюбился в персидский абсолютизм); Naphtali Lewis, Life in Egypt under Rоmаn Rule, Oxford UP, 1983; Nationalisme et Cosmopolitanisme dans les litteratures iberiques аu 19е siecle, Lille, 1973 (BN 8. Z.45156 (1973)); М. Fogarty, Irish Values and Attitudes, Dublin Dominican, 1984 (на момент написания 2 процента считали, что относятся прежде всего к Европе, а 6 процентов – к миру в целом); Yasuoka Shotaro, А View bу the Sea, Columbia UP, 1984; Toshiaki Kozakai, Les Japonais sont-ils des occidentaux? L’Harmattan, 1991; Francoise Barret-Ducrocq, Traduire Europe, Payot, 1992; Sudhir Kamar, The lnner World: А Psychoanalytic Study of Childhood and Society in India, Oxford UP, Delhi, 1978; Ninian Smart, The World’s Religions, Cambridge UP, 1989; Pierre Riche, Education and Culture in the Barbarian West, South Carolina UP, 1976; Centre de Recherches archeologiques, Valbonne, Le Phenomene des grandes ‘invasions’, CNRS, 1983.

О браках между представителями разных рас и народов

Susan McRae, Cross Class Families, Oxford UP, 1986; Kenneth Little, African Women in Towns, Cambridge UP, 1973; Genevieve Vinsonneau, Les Relations de couple mixte entre noirs africains et franlises, these de 3е cycle Paris V, 1978 (in Marguerite Durand Women’s Library); Augustus Barbara, Mariages sans frontieres, Centurion,1985; Gabrielle Varro, La Femme transplantee: Etude du mariage franco-americain en France et le bilinguisme des enfants, Lille UP, 1984; Martine Muller, Couscous pommes frites: Le couple franco-maghrébin d’hier à aujourd’hui, Ramsay, 1987; Julius Drachsler, Intermarriage in New York City, NY, 1921 (в три раза чаще встречаются во втором поколении, чем в первом).

Об изучении родственных связей

Robert Р. Multhauf, The Origins of Chemistry, Oldboume, 1966 (родству посвящена глава 14); Colin Т. Burrows, Processes of Vegetation Change, Unwin, 1990; James D. Mauseth, Plant Anatomy, Cummings, Menlo, Califomia, 1988; D. S. Koltun, The Quantum Mechanics of Мапу Degrees of Freedom, Oxford UP, 1988; Р. D. Medawar, The Uniqueness of the Individual, Dover, NY, 1981; Lorraine Dennerstein, Hormones and Behaviour, Excerpta Medica, Amsterdam, 1986.

Глава 4. Как некоторые люди приобрели иммунитет к одиночеству

Об одиночестве

Robert Sayre, Solitude in Society Harvard UP, 1978; М. Hojat, Loneliness: Theory, Research and Applications, Sage, 1989; Michel Hannoun, Nos Solitudes, Seuil, 1991; Anthony Storr, Solitude, Flamingo, 1988; М. D. S. Ainsworth, Patterns of Attachment, Erlbaum, NY, 1978; Vladimir Shlapentokh, Риbliс and Private Life of the Soviet People, Oxford UP, NY, 1989; Jean Heuchlin, Аuх origines monastiques de lа Gaule du Nord: Ermites et reclus du Ve аи XIe siecle, Lille UP, 1988; Jean Pierre Vernant, L’Individu, lа mort, l’amour: Soi-meme et l’autre en Grece ancienne, Gallimard, 1989; Ch. А. Fracchia, Living Together Alone: The New American Monasticism, San Francisco, 1979; Margaret Mary Wood, Paths of Loneliness, Columbia UP, 1953; Richard Кiekhefer and G. D. Bond, Sainthood: Its Manifestations in World Religions, California UP, 1988; К. J. Weintraub, The Value of the Individual: Self and Circumstance in Autobiography, Chicago UP, 1978; Charles Taylor, Sources of the Self: The Making of the Modern Identity, Cambridge UP, 1989; R. Kuhn, The Demon оf Noontide: Ennui in Western Literature, Princeton UP, 1978; Giti Amirami, ‘Depression in Medieval Islam’, неопубликованная статья, Oxford, 1992; О. John Rogge, Why Меп Confess, Da Саро, NY, 1959/1975; David Schweitzer and R. F. Geyer, Alienation Theories and De-Alienation Strategies, Science Reviews, Northwood, 1989; Markus Fierz, Girolamo Cardano 1501–1576, Birkhauser, Вoston, 1983; Jack Stillinger, Multiple Authorship and the Myth of the Solitary Genius, Oxford UP, 1991.

Об иммунологии

Elie Metchnikoff, Essais optimistes, Maloine, 1914; Olga Metchnikoff, Vie d’Elie Metchnikoff, Hachette, 1920 (на рус. яз.: Мечникова О. Н. Жизнь Ильи Ильича Мечникова. Едиториал УРСС, 2019); Anne Marie Moulin, Le Dernier langage de lа medicine: Histoire de l’immunologie de Pasteur аu Sida, PUF, 1991; Niels Mygind, Essential Allergy, Blackwell, 1986; William F. Jackson, Colour Atlas of Allergy, Wolfe Medical, 1988; М. Н. Lessof, Allergy: Immunological and Clinical Aspects, Wiley, Chichester, 1984; Thomas J. Кindt, The Antibody Enigma, Plenum, NY, 1984; W. R. Clark, The Experimental Foundations of Modern Immunology, Plenum, NY, 1984; Debre J. Bibel, Milestones in Immunology, Springer, Madison, 1988; J. J. Merchalonis, Antibody as а Tool, Wiley, 1972.

О чудаках

Catherine Caulfield, The Еmреrоr of the USA and Other Magnificent British Eccentrics, Routledge, 1981; Enid Welsford, The Fool: His Social and Literary History, Faber, 1935; С. R. Snyder and Н. L. Fromkin, ‘Abnormality as а Positive Characteristic: The Development and Validation of а Scale Measuring Need for Uniqueness’, Journal of Abnormal Psychology, 86, 1977, рр. 518–2.7; А. J. Вerry, Henry Cavendish, Hutchinson, 1960.

Глава 5. Как появились новые формы любви

J. Ashtiany, Abbasid Belles Lettres, Cambridge UP, 1990; Jean Claude Vadet, L’Esprit courtois en Orient dans les cinq premiers siecles de l’hegire, Maisonneuve, 1968; А. G. Chejne, Ibn Hazm, Kazi, Chicago, 1982.; Ibn Нazm, The Ring of the Dove, Luzac, 1953 (на рус. яз.: Хазм Ибн. Ожерелье голубки. Азбука, 2013); ‘Ishk’, статья в New Encyclopedia of Islam, 1978; Emile Dermengheim, ‘Les grands themes de la poesie amoureuse chez les Arabes precurseurs de poetes d’Oc’, in Les Cahiers du Sud, специальном выпуске о Le Genie d’Oc, Мarseilles, 1943; J. М. Ferrante, Conflict of Love and Honour, Mouton, 1975; Lois Anita Giffen, Theory of Profane Love among the Arabs, New York UP and London UP, 1971; Clinton Вailey, Bedouin Poetry, Oxford UP, 1991; L. F. Compton, Andalusian Lyrical Poetry and Old Spanish Love Songs, New York UP, 1976; W. Dols, Majnun: The Маdman in Medieval Islamic Society, Oxford UP, 1992 (глава 11 посвящена «романтичному дураку»); Alan Н. Gardiner and К. Sethem, Egyptian Letters to the Dead, Egyptian Exploration Society, 1928 («Что я с тобой сделал» – письмо, написанное вдовцом его покойной жене «на прекрасном западе»); Н. R. Р. Dickюn, The Arab in the Desert: Badawi Life in Kuwait and Saudi Arabla, Allen and Unwin, 1949; Richard Воаsе, The Origin and Meaning of Courtly Love, Мanchester UP, 1977; Claude Tapia, Jeunesse 1986: аu deliz du sexe: Psychosociologie de la vie affective de la jeunesse, Harmattan, 1987; F. Dubet, Les Lyceens, Seuil, 1991; Love statistics in Armelle Oger, Enquere sur la vie très privée des Francais, Laffont, 1991, рр. 317–323; Р. Вancroft, Human Sexuality, Churchill Livingstone, 1983; V. Shlapentokh, Рubliс and Private Life of the Soviet People, Oxford UP, NY, 1989, р. 178; Jerome Duhamel, Vous les Francais, Albin Michel, 1989, р. 334; Е. Burgess and Р. Wallis, Engagement and Marriage, Lippincott, Philadelphia, 1953; Reuben Fine, The Meaning of Love in Human Experience, Wiley, NY, 1985; Irving Singer, The Nature of Love, 3 vols., Chicago UP, 1984–7; ‘Evolution historique du sentiment amoureux’, in Futuribles, July 1990.

История еды

Споры и публикации Оксфордского симпозиума по продуктам питания, который я основал 12 лет назад вместе с Аланом Дэвидсоном (бывшим послом НМ в Лаосе, который ушел с дипломатической службы, а не уехал обратно в Лондон и не стал одним из «воинов Уайтхолла») и который объединяет около 150 специалистов в области гастрономии, предлагает путеводитель по новейшим исследованиям; периодическое издание Petits Propos Culinaires под ред. Алана Дэвидсона содержит критические обзоры на самые интересные работы о еде. Я привожу здесь лишь малую выборку разнообразных материалов: Raymond Sokolov, Why We Eat What We Eat, Summit, NY, 1991; А. М. Barrett, Neuropharmacology оf Appetite Regulation, Proc. Nutrition Soc., vol. 37, 1978; N. Tinbergen, The Study of Instinct, Oxford UP, 1974; F. Т. Simoons, Food Avoidance in the Old World, Wisconsin UP, 1967; Н. Р. Кleyngeld, Adoption оf New Food Products, Тilburg UP, 1974; Hiromitsu Kaneda, Long-term Changes in Food Consumption Patteтns in Jараn 1878–1964, Yale Univ. Economic Growth Center, nо. 127, 1969; J. М.Weiffenbach, Genesis of Sweet Preferences, US Dept of Health, 1977; Trevor Silverstone, Appetite and Food Intake, Dahlem Konferenzen, 1976; John Bumett, Plenty and Want: А Social History of Diet in England from 1815 to the Present Day, Nelson, 1966; Chris Wardle, Changing Food Hablts in the UK, Earth Resources Centre, 1977; D. W. Walcher, Food, Мап and Society, Plenum, NY, 1976; D. S. Ironmonger, New Commodities and Соnsumer Behaviour, Cambridge UP, 1972; Michael Lipton, Why Poor People Stay Poor, Temple Smith, 1977; Trygg Engen, The Perception of Odors, Academic Press, 1982; С. М. Apt, Flavor: Its Chemical, Behavioral and Commercial Aspects, Proceedings of the Arthur D. Little Flavor Symposium, Boulder, Colorado, 1977; G. Blix, Food Cultism and Nutrition Quackery, Symposium of the Swedish Nutrition Foundation, Uppsala, 1970; Mark Nathan Cohen, Health and the Rise of Civilisation, Yale UP, 1989 (ставит под сомнение тезис, что люди стали здоровее, и приводит впечатляющий массив доказательств из истории и антропологии); John Yudkin and J. С. McKenzie, Changing Food Habits, McGibbon and Кее, 1974; А. I. Richards, Hungеr and Work in а Savage Tribe: А Functional Study of Nutrition among the Southern Bantu, Routledge, 1932; Raymond F. Hopkins, The Global Political Есоnоmу of Food, Wisconsin UP, 1978; R. Robbins, Famine in Russia 1891–1892, Columbia UP, 1975; Jean-Robert Pitte, Gastronomie francaise: Histoire et geographie d’une passion, Fayard, 1991; R. Е. F. Smith and David Christian, А Social and Economic History of Food and Drink in Russia, Cambridge UP, 1984; Michel Maffesoli, Аuх Creux des apparences: Pour uпе ethique de l’esthetique, Plon, 1990; William Кingston, Innovation, Calder, 1977; Sterling Ortman, То Feed this World, Johns Hopkins UP, 1976; R. N. Salaman, The History and Social Influence of the Potato, Cambridge UP, 1949; J. D. Haas and G. G. Harrison, ‘Nutritional Anthropology’, American Review of Anthropology, 6, 1977, рр. 69–101; J. Н. van Stuyvenberg, Мargarine: А History 1868–1969, Liverpool UP, 1969; В. А. Hennisch, Fasts and Feasts, Pennsylvania UP, 1976; К. С. Chang, Food in Chinese Culture, Yale UP, 1973; Е. N. Anderson, The Food of China, Yale UP, 1988; Т. С. Lai, At the Chinese Таblе, Oxford UP, 1964; Michel Jeanneret, Des Mets et des mots: Banquets et propos de tаblе а la Renaissance, Corti, 1987; Piero Camporesi, Bread of Dreams: Food and Fantasy in Early Modern Еиrоре, Polity, 1989; Barbara К. Wheaton, Savouring the Past: The French Кitchen and Таblе from 1300 to 1789, Chatto, 1983; Harold McGee, Оn Food and Cooking: The Science and Lore of the Кitchen, Scribners, NY, 1984; Georges Vigarello, Le Propre et le sale, Seuil, 1984; Оm Prakash, Food and Drink in Ancient India, Munshi Ram, New Delhi, n.d.

Глава 6. Почему кулинария достигла большего прогресса, чем секс

История секса

И снова я предлагаю лишь выборку: J. D’Emilio and D. В. Freedman, Intimate Matters: А History of Sexuality in America, Harper, NY, 1988; John Bancroft, Human Sexuality and its Problems, Churchill Livingstone, 1983; Herant Katchadourian, Fundamentals of Human Sexuality, 5th edn., Holt, NY, 1985; Oskar Koenig, The Masai Story, Michael Joseph, 1956; Pat Caplan, The Cultural Construction of Sexuality, Tavistock, 1987; David М. Halperin, Before Sexuality: The Construction of Erotic Experience in the Ancient Greek World, Princeton UP, 1990; М. Feher, Fragments for а History of the Human Body, 4 vols., Zone, NY, 1989; Ronald and Juliette Goldman, Children’s Sexual Thinking: А Comparative Study of Children Aged 5 to 15 Years in Australia, North America, Britain and Sweden, Routledge, 1982; R. Н. Van Gulik, Sexual Life in Ancient China, Brill, Leiden, 1961; Lina М. Fruzetti, The Gift оf а Virgin: Women, Marriage and Ritual in Bengali Society, Rutgers UP, 1982; Akhileshwar Jha, Sexual Designs in Indian Culture, Vikas, New Delhi, 1979; Michael Allen and S. N. Mukherjee, Women in India, Canberra ANU, 1982; В. Malinowski, The Sexual Life of Savages in North Western Melanesia, Routledge, 1929; В. Malinowski, Sex and Repression in Savage Society, 1927; Roy Ellen, Malinowski between Two Worlds: The Polish Roots оf ап Anthropological Tradition, Cambridge UP, 1978; Derek Freeman, Margaret Mead and Samoa, Harvard UP, 1983; Lowell D. Holmes, The Quest for the Real Samoa: The Mead/Freeman Controversy and Beyond, Вergin and Garvey, Mass., 1987; R. Firth, Маn and Culture: Аn Evaluation of the Work оf В. Malinowski, Kegan, 1957; Hans Licht, Sexual Life in Ancient Greece, Routledge, 1932; Lawrence Birken, Consuming Desire: Sexual Science and the Emergence of а Culture of Abundance 1871–1914, Cornell UP, 1988; Francis L. К. Hsu, Iemoto: The Heart of Jарап, Wiley, NY, 1975; Iwao Hoshii, The World of Sex, vol. 4, Woodchurch, Kent, 1987; Peter Brown, The Body and Society: Меп, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity, Faber, 1988; I. В. Homer, Woman under Primitive Buddhism, Routledge, 1930; Charles Fowkes, Тhе Pillow Book, Hamilton, 1988 (история эротической литературы); John Byron, Portrait of а Chinese Paradise: Erotica and Sexual Customs of the Late Qing Period, Quartet, 1987; Howard Levy, Oriental Sex Manners, NEL, 1971; Howard Levy, Chinese Footbinding, Neville Spearman, 1972; Iris and Steven Finz, Erotic Fantasies, Futura, 1991; Patrick J. Keamey, History of Erotic Literature, Macmillan, 1992; Wayne Paul Robinson, Тhе Modernisation of Sex, Elek, 1976; V. and В. Bullough, Sin, Sickness and Sanity: А History of Sexual Attitudes, New American Library, 1977; Peter Wagner, Eros Revived: Erotica of the Enlightenment in England and America, Secker & Warburg, 1988; Rene Nelli, Erotique et civilisation, Weber, 1972 (об арабо-европейских отношениях); Travaux de l’universite de Toulouse le Mirail, serie А, tome 24, Les Visages de l’amour du dix-septieme siecle, Toulouse, 1984; Roger Вougard, Erotisme et amour physique dans la litterature françaie du dix-septieme siecle, G. Lachurie, 1986; Gerard Clavreuil, Erotisme et litteratures: Afrique noire, Caraïbes, oсеаn Indien, Acropole, 1981; Suzanne Lallemand, L’Apprentissage de la sexualite dans les contes d’Afrique de l’ouest, Harmattan, 1985; Pierre Hanny, L’Erotisme africain: Le Comportement sexuel des adolescents guineens, Payot, 1970; R. В. Symington, ‘Sexual Вehaviour of Rhodesian Africans’, Journal of Biosocial Science, vol. 4, no. 3, рр. 263–275; William Н. Hopkins, Тhе Development of ‘Pornographic’ Literature in Eighteenth-Century and Early Nineteenth-Century Russia, Indiana Univ. Ph.D thesis (докторская диссертация), 1977; N. N. Bhattacharya, History of Indian Erotic Literature, Munshshiram Manoharlat, New Delhi, 1975; Н. С. Chakladar, Social Life in Ancient India: Studies in Vatsyayana’s Kamasutra, Greater India Society, Calcutta, 1929; Jayadeva, Gitagovinda: Love Song of the Dark Lord, trans. Barbara Stoler Мiller, Columbia UP, 1977 (на рус. яз.: Джаядева, Гитаговинда. Наука, 2020); Edward С. Dimock, jnr., Тhе Place of the Hidden Мооп: Erotic Mysticism in the Vaisnavasahajiya Cult, Chicago UP, 1966; Вemard Golse and М. Bloch, L’Amour Chaos, Hachette, 1987; ‘La Folie Amoureuse’ in Dialogue, no. 96, 1987; Sue Griswold, Beautiful Merchandise: Prostitution in China 1860–1936, Haworth, NY, 1982; Edward J. Bristow, Prostitution and Prejudice: Тhе Jewish Fight against White Slavery 1870–1939, Oxford UP, 1982; Jacques Rossiaud, Medieval Prostitution, Blackwell, 1988; Allegra Taylor, Prostitution: What’s Love Got to Do With It? Macdonald, 1991 (эксперимент); Stephen Owen, Mi-Lou: Poetry and the Labyrinth of Desire, Harvard, 1989 (‘Аll the bright colours of physical things call out to one another, and how amid all this can а human being find rest?’).

J. R. Planche, Cyclopedia of Costume, Chatto, 1976; С. Wilson, Encyclopedia of Scandal, Grafton, 1987; Donald Schon, ‘The Fear of Innovation’, in Barry Barnes (ed.), Science in Context, Open Univ., Milton Keynes, 1982; J. Puisais, Le Goût et l’enfant, Flammarion, 1987.

Глава 8. Как уважение стало желаннее, чем власть

Об одомашнивании животных

Е. S. Е. Hafez, The Behaviour of Domesticated Animals, 3rd edn., Bailliere lindall, 1975; Peter J. Ucko and G. Dimbleby, The Domestication and Exploitation of Plants and Animals, Duckworth, 1968; Yi-Fu Tuan, Dominance and Affection: The Making of Pets, Yale UP, 1984; S. Bokony, History of Domestic Mammals in Centrаl and Eastern Еurоре, Akademie Kiado, Budapest, 1974; Hans Kruuk, The Spotted Нуеnа: А Study of Predation and Social Behaviour, Chicago, 1972; Maurice Caullery, Рarasitism and Symhiosis, Sidgwick and Jackson, 1952; W. Р. Rogers, The Nature of Parasitism, Academic Press, NY, 1962; Robert Delort, Les Animaux ont unе histoire, Seuil, 1984; Keith Thomas, Маn and the Nаturаl World, Allen Lane, 1983.

О власти

Ann Ruth Willner, Charismatic Political Leadership, Princeton, 1968; Richard Sennett, Authority, Secker & Warburg, 1980; Douglas Yates, Вurеаuсrаtiс Dеmосrасу, Harvard, 1982; Р. F. Piven, Why Americans Don’t Vote, Pantheon, NY, 1988; Burdett Loomis, The New Аmеriсаn Politician, Basic, NY, 1988; Lisanne Radice, The Jоb of а Backbencher, Macmillan, 1987; Michael Rush, Profession of the British М.Р., Exeter Univ., 1989; Fifth Survey of British Social Attitudes fоr 1988, о «доверии к британскому истеблишменту (или его отсутствии); G. R. Searle, Соrruрtiоn in British Politics 1895–1930, Oxford UP, 1987; Gunnar Вoalt, The Political Process, Stockholm, 1984 (в этом шведском опросе больше всего восхищения заслуживают спортсмены (47 %), за ними идут «миротворцы» (32 %), ученые (28 %), актеры (26 %), музыкальные группы (26 %), писатели (25 %) и только после этого – политики и финансисты (24 %)); Jose Tharakan, Political Attitude of the Non-Voters in Switzerland, Zurich thesis, 1983; Andre Вercoff, La Frаnсе des seigneurs, Laffont, 1989; David А. Baldwin, Paradoxes of Роwеr, Blackwell, 1989; Jan Winiecki, Resistance to Change in the Soviet Economic System, Routledge, 1991; Sharon Kelly Неуоb, The Сult of Isis among Women in the Graeco-Roman World, Е. J. Brill, Leiden, 1975; Philip Brook, The Origin of Citizenship in Ancient Athens, Princeton, 1990 (о смешении); Anne Phillips, Engendering Democracy, Polity, Cambridge, 1991; Yolande Cohen, Femmes et contrepouvoirs, Вoreal, Montreal, 1987; Mike Savage and Anne Witz, Gender and Bureaucracy, Blackwell/The Sociological Review, 1992.; Marilyn French, Beyond Power: Оп Women, Меп and Morals, Саре, 1985; Judi Marshall, Women Managers: Travellers in а Male World, Wiley, Colchester, 1984; Michael А. Goldberg and John Mercer, The Myth of the North American City, UBC Press, Vancouver, 1986 (об отношении канадцев к власти); Jean Claude Lugan, La Petite ville аu present et аu futur, CNRS, 1983; Sabine Chalvon-Demersay, Le Triangle du 14e: Des nouveaux habitants dans un vieux quartier de Paris, MSH, 1984; William М. Kurtines and J. L. Gerwirtz, Moral Development through Social Interaction, Wiley, NY, 1987 (о школе Мэнвилла при Центре помощи Бейкера в Нью-Йорке); François Jullien, La Propension des choses: Pour unе histoire de l’efficacite en Chine, Seuil, 1990; Bryce Taylor, Assertiveness and the Management of Conflict, Oasis, Leeds, 1989; Doris А. Graber, Verbal Behaviour and Politics, Illinois UP, Urbana, 1976; Alain-Gerard Slama, Les Chasseurs d’absolu: Genese de la gauche et de la droite, Grasset, 1980; Alain-Gerard Slama, L’Angélisme exterminateur, Grasset, 1993; Patricia Hewitt, The Abuse of Power, Robertson, 1982.; Peter J. Wilson, The Domestication of the Human Species, Yale UP, 1988; Paul Wheatley, The Origins апd Character of the Ancient Chinese City, Aldine, Chicago, 1971; Ruth Glass, Cliches of Urban Doom, Blackwell, 1989; Norma J. Chalmers, Industrial Relations in Jараn: The Peripheral Workforce, 1989; Michael Blaker, Japanese International Negotiating Style, Columbia UP, 1977; W. Dean Kingley, Industrial Harmony in Modern Jараn, Routledge, 1991; F. С. Jaher, The Rich, The Well Born and the Powerful, Illinois UP, 1973; David Mercer, IBM, Kogan Page, 1988; Peter Hennessy, Whitehall, Fontana, 1989; John Dickie, Inside the Foreign Office, Chapmans, 1992 (где упоминается, что 62 процента дипломатов говорят, что они в отчаянии, и половина хотят бросить работу); Jean-François Kahn, Esquisse d’une philosophie du mensonge, Flammarion, 1989.

Глава 9. Как те, кто не хочет отдавать и получать приказы, могут стать посредниками

Р. D. Curtin, Cross-Cultural Trade in World History, Cambridge UP, 1984; Alice Teichova, Historical Studies in International Corporate Business, Cambridge UP, 1989; Johannes Hirschmeier and Т. Yui, The Development of Japanese Business 1600–1973, Allen and Unwin, 1975; David Nye, Image Worlds: Corporate Identities at General Electric 1880–1930, МIТ Press, 1985; Р. L. Payne, British Entrepreneurship in the Nineteenth Century, 2nd edn., Macmillan, 1988; Katrina Honeyrnan, Origins of Enterprise: Business Leadership in the Industrial Revolution, Manchester UP, 1982; Helene Verin, Les Entrepreneurs: Histoire d’une idee, Vrin, 1980; Janet L. Abu-Lughod, Before Еurореаn Hegemony: The World System A.D. 1250–1350, Oxford UP, NY, 1988 (о торговле и городах в Средние века); Yen Ping Нао, The Comprador in Nineteenth-Century China, Harvard, 1970; Susan Mann, Local Merchants and the Chinese Bureaucracy, 1750–1950, Stanford UP, 1987; Denys Lombard, Мarchands et hommes d’affaires dans l’осеаn Indien et lа mer de Chine I3–20e siecles, EHES, 1988; David G. Lo Romer, Merchants and Reform in Livorno, 1814–68, Califomia UP, 1987; Oladipo Yemitan, Маdаmе Тinubu: Merchant and Kingmaker, Ibadan UP, 1987; J. М. Thomasseau, Commerce et commerçants dans lа litterature, Вordeaux UP, 1988; Andre Raymond, Artisans et commercants аu Caire аu 18е siecle, Damas Institut Français, 1974; Maxime Rodinson, Islam et capitalisme, Seuil, 1966; Leila Tarazi Fawaz, Merchants and Migrants in Nineteenth-Century Beirut, Harvard UP, 1983; J. D. Tracy, The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern Period, 1350–1750, Cambridge UP, 1990; С. D. Sheldon, The Rise of the Merchant Class in Tokugawa Jараn, Augustin, NY, 1958; Jennifer Alexander, Trade, Traders and Trading in Rural Jараn, Oxford UP, Singapore, 1987; Alfred D. Chandler, jnr., The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business, Harvard, 1977; Richard Scade, Reluctant Managers: Their Work and Life Style, Unwin Hyman, 1989; S. М. Lipset, The Confidence Сар: Business Labour and Government in the Рubliс Mind, Free Press, NY, 1983; Leon Hollerman, Jараn Disincorporated, Hoover lnstitution Press, Stanford, 1988; Hiroshi Tanaka, Personality in Industry: The Human Side of а Japanese Enterprise, Pinter, 1988; Julia Davies and Mark Easterby Smith, The Challenge to Western Management Development, Routledge, 1989; Ronnie Lessen, Managing Corporate Culture, Gower, 1990; William Byrt, Management Education, International Survey, Routledge, 1989; Philippe d’Iribame, La Logique de l’honneur: Gestion des entreprises et traditions nationales, Seuil, 1989; Earl F. Cheit, The Business Establishment, Wiley, 1964 (о более раннем периоде); Sigmund Diamond, The Reputation of the American Businessman, Harper, 1955; Calvin А. Kent, Environment fоr Entrepreneurship, Lexington, 1984; John Р. Kotter, The General Managers, Free Press, 1982; George А. Steiner, The New СЕО, Macmillan, 1983 (все это о меняющейся моде); David Osborne, Laboratories of Democracy, Harvard Business School, 1988; Вennett Harrison and Barry Blackstone, The Great U Тurn: Corporate Restructuring and the Polarising of America, Basic, 1988; David Vogel, Fluctuating Fortunes: The Political Power of Business in America, Basic, 1989; Peter Halbherr, IBM: Mythe оu réalité, Favre, Lausanne, 1987 (без приукрашивания); Renaud Sainsaulieu, Sociologie de l’organisation et de l’entreprise, FNSP/Dalloz, 1988; Franck Gauthey, Indrei Ratiu, Irene Rodgers, Dominique Xardel, Leaders sans frontieres: Le défi des différences, McGraw Hill, 1988; Gerard Вordenave, Ford еn Europe, 1988; Alain Ehrenberg, Le Culte de lа performance, Calmann Levy, 1991; Rosabeth Moss Kanter, The Change Masters: Corporate Entтepreneurs at Work, Unwin, 1988; Serge Moscovici and Willem Doise, Dissensions and consensus, PUF, 1992; R. Frances, Motivation et satisfaction du travail, PUF; Renaud Sainsaulieu, L’ldentite аu travail: les effets culturels de l’organisation, 3rd edn., FNSP, 1988; David Le Breton, Passions du risque, Metaille, 1991; R. G. Streets, The Impact of Service Industries оn Underemployment in Metropolitan Economics, Lexington, 1987; Р. D. Anthony, The Idea of Work, Tavistock, 1977; Dawliffe Hall Educational Foundation, Work versus Family, 1991 (об экспериментах с частичной занятостью); S. N. Eisenstadt and Е. Веn Ari, Japanese Models of Conflict Resolution, Kegan Paul, 1980; К. Kressel, Mediation Research: The Process and Effectiveness of Third Party Intervention, Jossey Bass, S. F., 1989; Deborah М. Kolb, The Mediators, МIT Press, 1983; Susan J. Pharr, Losing Расе: Status Politics in Jараn, California UP, 1990 (о принятиии решений, «приватизации конфликта»); Roland Calori and Peter Lawrence, The Business of Europe: Managing Change, Sage, 1981; James J. Hunt, Leadership: А New Synthesis, Sage, 1991; Craig R. Hickman, Mind of а Manager, Soul of а Leader, Wiley, 1990; Elizabeth Chell, The Entrepreneurial Personality, Routledge, 1991; М. Masayuki Hamabata, Crested Kimono: Power and Love in the Japanese Business Family, Cornell UP, 1990; Nick Oliver and Barry Wilkinson, The Japanisation of British Industry, Blackwell, 1988; Alan Rosenthal, The Third House: Lobbyists and Lobbying in the States, CQ Press, 1993 («цель лоббистов – достичь компромисса, чтобы иметь возможность попытать счастья в другой раз», но движения народных масс «не так склонны к компромиссам»); Lawrence S. Rothenberg, Linking Citizens to Government: Interest Group Politics at Соmmon Cause, Cambridge UP, 1992 (об указанных проблемах).

Jack С. Ross, Аn Assembly of Good Fellows: Voluntary Associations in History, Greenwood, Westport, 1976; ‘Espaces et temps associatifs’, issue of Revue de l’economie sociale, April 1988; Sofres, Enquete Associations, Jan. 1988 (демонстрирует больше оптимизма в отношении того, чего могут добиться ассоциации в личных отношениях и в организации работы); Raoul de la Grasserie, Des Intermédiaires sociaux, 1908; Gilbert Moinier, Le Rôle des intermédiaires dans la société moderne, Paris thesis, 1924 (жалоба на увеличение их количества); Aix Colloque, Université de Provence, Les Intermédiaires culturelles, cyclostyled 1978 (о ловушках, целителях, певцах, официальных представителях); I. Epstein, Moses Maimonides, Soncinollen, 1959; М. R. Hayoun, Maïmonide оu l’autre Moïse, Lattes, 1994; А. J. Herschel, Maimonides: А Biography, Farrar Strauss, NY, 1982.; М. Maimonides, Guide for the Perplexed (в переводе на англ.) 1919; Е. J. Dijksterhuis, Archimedes, Munksgaard, Copenhagen, 1956; А. М. Laulan, La Résistance аuх systèmes d’informations, Retz, 1986; Howard Good, Outcasts: The Image of Journalists in Соntemporary Film, Scarecrow, Metuchen, NY, 1989; S. R. Lichter, The Media Elite, Adler, NY, 1986; Т. R. Hewitt, Advertising in Britain, Heinemann, 1982 (происхождение); Oliver Schwartz, Le Monde privé des ouvriers, PUF, 1990; множество статей на эту тему есть в Dialogue, Cahiers du Grif, с феминистической точки зрения; Joel А. Tarr, Technology and the Rise of the Networked City in Europe and America, Temple UP, 1988 («города развиваются для того, чтобы облегчить общение»); Мichel Leiris, African Art, Thames and Hudson, 1967 (искусство как инструмент, а не вид созерцания, посредник между божественным и мирским; ткачество как символ творчества); Howard Вecker, Art Worlds, California UP, 1982.; Leo Spitzer, Lives in Between: Marginality in Austria, Brazil and West Africa, 1780–1945, Cambridge UP, 1989; Alfred W. Crosby, jnr., The Columbian Exchange: Biological and Cultural Consequences of 1492, Greenwood, Westport, 1972.; Christopher Buder, After the Wake: Аn Essay оп the Contemporary Avant-Garde, Clarendon Press, 1980.

Глава 10. Как люди освободились от страха, найдя новые страхи

О викингах

Peter Foote and David М. Wilson, The Viking Achievement, Sidgwick, 1970; Judith Jesch, Women in the Viking Age, Boydell Press, Woodbridge, 1991; Regis Boyer, Le Christ des barbares, Le Monde nordique, Cerf, 1987; Lucien Musset, Le Peuple scandinave аu mоуеn âge, PUF, 1951; Jon Johannesson, А History of the Old lcelandic Commonwealth, Manitoba UP, 1974; Aurelien Sauvageot, Les Anciens finnois, Kinckseick, 1961; Kirsten Hastrup, Culture and History in Medieval lceland, Oxford UP, 1985; Kirsten Hastrup, Nature and Policy in lceland, 1400–1800, Oxford UP, 1990 (антропологический анализ истории и менталитета); Eric Graf Oxenstierna, The World of the Norsemen, Weidenfeld, 1967; Maurice Gravier, Les Scandinaves… des origines à la Réforme, Lidis-Brepols, 1984; Jean L. Briggs, Never in Anger: Portrait of аn Eskimo Family, Harvard, 1970.

О медицинском аспекте страха

Isaac М. Marks, Fears, Phobias and Rituals, Oxford UP, NY, 1987; S. J. Rachman, Fear and Courage, W. Н. Freeman, NY, 1990; J. А. Gray, The Psychology of Fear and Stress, 2nd edn., Oxford UP, 1987; James С. Ballenger, Clinical Aspects of Panic Disorder, Wiley-Liss, NY, 1991; Rеbесса С. Curtis, Self-Defeating Behaviour, Plenum, NY, 1989; Martin Seligman, Learned Optimism, Кnopf, 1991; Susan Nolen-Holksema, Sex Differences in Depression, Stanford UP, 1990; Margaret Т. Gordon, The Female Fear, Free Press, NY, 1989 (61 процент горожанок в США боятся выйти в одиночку в ночное время куда-то в пределах района своего проживания); Susan Ваur, Hypochondria, California UP, 1988; С. S. Gelernter, ‘Cognitive Вehavioural and Pharmacological Treatments of Social Phobia’, Archives of General Psychiatry, 48, Oct. 1991, рр. 938–945 (показано улучшение на 69 процентов при приеме препаратов фенелзина, на 24 процента – при когнитивной терапии и на 20 – при приеме плацебо, но когнитивная терапия продолжительнее); Gerald L. Кlerman, ‘Birth Cohort Trends in Rates of Major Depressive Disorder’, ibid., July 1985, рр. 689–719 (о повышении на всем протяжении ХХ века); Dwight R. Кirkpatrick, ‘Age, Gender and Patterns of Common lntense Fears among Adults’, Behavioural Research and Therapy, vol. 22, no. 2, 1984, рр. 141–150 (в Индиане в то время 30 процентов женщин не боялись пауков или змей, 28 процентов девочек-подростков боялись, что они могут оказаться лесбиянками, а мужчины боялись Бога, сдачи письменных тестов и последствий мастурбации); John G. Carlson and А. R. Seifert, Perspectives оп Self-Regulation and Health, Plenum, NY, 1991; John V. Basmajian, Biofeedback: Principles and Practice for Clinicians, Williams and Wilkins, Baltimore, 1989. Это лишь малая выборка – количество фактов касательно страха ужасает.

Об истории страха

Jean Delumeau, La Peur en Occident, Fayard, 1978; Jean Delumeau, Le Péché et la peur, Fayard, 1983; Jean Delumeau, Rassurer et proteger, Fayard, 1989; J. J. Вarloy, La Peur et les animaux, Balland, 1982; Elie Griguer, Guide des dangers et des risques quotidiens, Lefeuvre, 1980; George Pickering, Creative Malady, Allen and Unwin, 1974; Denis Duclos, La Peur et le savoir, La Decouverte, 1989; James М. Burns, Roosevelt: The Lion and the Fox, Harvard UP, 1963; Vivian Worthington, А History of Yoga, Penguin, Arkana, 1989; Jean Varenne, Le Yoga et la tradition hindoue, Culture, Arts, Loisirs, 1974 (перевод на англ.: Yoga and the Hindu Tradition, Vehic, 1976); Georg Feuerstein, Encyclopedic Dictionary of Yoga, Unwin, 1990.

Глава 11. Как любопытство стало ключом к свободе

С. D. O’Malley, Andreas Vesalius of Brussels, California UP, Вerkeley, 1964; Owsei Temkin, Galenism: Rise and Decline of а Medical Philosophy, Cornell UP, Ithaca, 1973; А. von Humboldt, Cosmos: А Sketch of а Physical Description of the Universe, Eng. Translation, 1849; L. Kellner, Alexander von Humboldt, Oxford UP, 1963; Helmut de Terra, Humboldt, Knopf, NY, 1955; С. С. Gillespie, Dictionary of Scientific Biography, 18 vols., Scribners, NY, 1970–90; D. Gorlitz and J. F. Wohlwill, Curiosity, Imagination апd Play, Erlbaum, NJ, 1987; Н. I. Dutton, The Patent System and Innovative Activity During the Industrial Revolution, 1750–1852, Manchester UP, 1984; Norbert Wiener, Invention: The Care and Feeding of Ideas, МIТ Press, 1993; Roger L. Geiger, То Advance Knowledge: The Growth of American Research Universities, 1900–1940, Oxford UP, 1986; Paul Von Blum, Stillborn Education: А Critique of the American Research University, University of America Press, 1986; Jerome Kagan, Unstable Ideas: Temperament, Cognition and Self, Harvard UP, 1989; Bruno Latour and S. Woolgar, Laboratory Life, Sage, NY, 1979; Warren О. Hagstrom, The Scientific Community, Basic Books, NY, 1965; В. Barber and W. Hirsch, The Sociology of Science, Free Press, NY, 1962; J. W. Stigler et al., Cultural Psychology: Essays оn Comparative Human Development, Cambridge UP, 1990 («Обучение математике на уроках в Японии, Китае и США»); J. Ceard, La Curiosité à la Renaissance, Soc. d’Edition superieur, 1986; R. Е. Thayer, Biopsychology of Mood and Arousal, Oxford UP, NY, 1989; Ian I. Mitroff, The Subjective Side of Science; I. F. Clarke, The Pattern оf Expectation, 1644–2001, Саре, 1979; Judy Chicago, Through the Flower: Му Struggle as а Woman Artist, Doubleday, NY, 1975; Genevieve Fraisse, La Raison des femmes, Plon, 1992.

Глава 12. Почему уничтожать врагов все сложнее

John Keegan, А History of Warfare, Hutchinson, 1993; Quincy Wright, А Study of War, 2nd edn., Chicago UP, 1965; Martin van Creveld, Оn Future War, Brasseys, 1991; Fred McGraw Donner, Early Islamic Conquests, Princeton UP, 1981; George L. Mosse, Fallen Soldiers: Reshaping the Memory of the World Wars, Oxford UP, NY, 1990; Sam Keen, Faces of the Еnеmу: Reflections оn the Hostile Imagination, Harper, San Francisco, 1988; Roderick С. Ogley, Conflict under the Microscope, Gower, Avebury, 1991; Jim Forest, Making Enemies Friends, 1987; Воb Altemeyer, Enemies of Freedom, Jossey Bass, 1988; Leonard W. Doogs, Раnоrаmа of Evil: Insights from the Behavioural Sciences, Greenwood, Westport, 1978; Е. Zola, Му Hatreds/Mes Haines, Edwin Mellor Press, Lewiston, 1991 (на рус. яз.: Золя Э. «Моя ненависть» и другие публицистические очерки, пер. с фр., ред. журн. «Образование». СПб, 1903; «Что мне ненавистно», т. 24, Собрание сочинений в 26 томах, М.: Художественная литература, 1960–1967); А. F. Davies, Skills, Outlooks, Passions: А Psychoanalytic Contribution to the Study of Politics, Cambridge UP, 1980; Rosemary Ridd and Helen Callaway, Caught uр in Conflict: Women’s Responses to Political Strife, Macmillan, 1986; Signe Howell and Roy Willis, Societies at Реасе: Anthropological Perspectives, Routledge, 1989; Carol Z. and Р. N. Stearns, Anger: The Struggle for Emotional Control in America’s History, Chicago UP, 1986; Roy Mottahadeh, The Mantle of the Prophet: Religion and Politics in Iran, Chatto, 1985; Howard Schuman, Racial Attitudes in America, Harvard UP, 1985; Sun Tzu’s Art of War: The Modern Chinese Interpretation bу General Тао Hanzhang, David and Charles, Newton Аbbоt, 1987; Т. Haas, The Anthropology of War, Cambridge UP, 1990; Maurice Keen, Chivalry, Yale UP, 1984; John Ellis, The Sharp End of War: The Fighting Маn in World War II, Corgi, 1980; John Bunon, Conflict: Resolution and Prevention [sic], Macmillan, 1990; Joseph V. Montville, Conflict and Peacemaking in Multiethnic Societies, D. С. Heath, Lexington, 1991; David Binns, Beyond the Sociology of Conflict, Macmillan, 1977.

Глава 13. Как развивалось искусство убегать от проблем, а не искусство понимать, куда бежать

Henri Laborit, Éloge de la fuite, Laffont, 1976; Henri Laborit, La Vie antérieure, Grasset, 1990; Dorothy Rabinowitz, New Lives: Survivors of the Holocaust Living in America, Knopf, 1976; Vladimir Bukovsky, То Build а Castle: Му Life as а Dissenter, Viking, NY, 1977 (на рус. яз.: Буковский В. К. И возвращается ветер… Демократическая Россия, 1990); М. Magdelaine and Rudolf von Thadden, Le Refuge huguenot, А. Colin, 1985; Dino Cinel, The National Integration of Italian Return Migration, 1870–1929, Cambridge UP, 1991; М. М. Ktitz et al., International Migration Systems, Oxford UP, 1992; А. Hourani and N. Shehadi, The Lebanese in the World: А Century of Emigration, Tauris, 1992; Jerome L. Singer, Daydreaming and Fantasy, Oxford UP, 1981.

Roderick Phillips, Putting Asunder: А History of Divorce in Western Society, Cambridge UP, 1988; Roderick Phillips, Family Breakdown in Late Eighteenth-Century France: Divorces in Rouen, 1792–1803, Oxford UP, 1982; Dominique Dessertine, Divorcer à Lyon sous lа Révolution et l’Empire, Lyon UP, 1981; Н. Kent Geiger, The Family in Soviet Russia, Harvard UP, 1968 (об очень высоком проценте разводов после Октябрьской революции); G. В. Spanier and Linda Thompson, Parting: The Aftermath оf Separation and Divorce, Sage, 1987; Elizabeth Martin, Second Тimе Round: How Divorce Affects Future Relationships, Macdonald, 1989; Sandra S. Kahn, The Ex-Wife Syndrome, Ebury, 1990; Mavis Maclean, Surviving Divorce, Macmillan, 1991.

Jerome David Levin, Alcoholism, Hemisphere, NY, 1990; G. Е. Valiant, А Natural History оf Alcoholism, Harvard, 1993; David F. Musto, The American Disease: Origins оf Narcotic Control, Yale, 1973; Q. J. Rorabaugh, The Alcoholic Republic: Аn American Tradition, Oxford UP, NY, 1979; Herbert Fingarette, Heavy Drinking: The Myth оf Alcoholism as а Disease, California UP, 1988; Н. В. and Н. С. Jones, Sensual Drugs: Deprivation and Rehabilitation оf the Mind, Cambridge UP, 1977; Timothy Leary, Flashbacks: Ап Autohiography, Heinemann, 1983; John Rosecrance, Gambling Without Guilt: The Legitimation оf аn American Pastime, Cole, Pacific Grove, California, 1980.

Глава 14. Почему сострадание расцвело даже на каменистой почве

Karl F. Morrison, I Аm You: The Hermeneutics of Empathy in Western Literature, Theology and Аrt, Princeton UP, 1988; М. А. Nutting and L. А. Dock, А History of Nursing, 4 vols., Putnam, NY, 1907; Celia Davies, Rewriting Nursing History, Croom Helm, 1980; Christopher Мaggs, Nursing History: The State of the Аrt, Croom Helm, 1987; Colin Jones, The Charitable lmperative: Hospitals and Nursing in Ancien Régime and Revolutionary Frаnсе, Routledge, 1989; Monica Е. Baly, Flоrеnсе Nightingale and the Nursing Legacy, Croom Helm, 1986; Edinburgh University Nursing Studies Association, Nursing Moralе, 1988; Jocelyn Lawler, Behind the Screens: Nursing, Somology and the Problem of the Body, Churchill Livingstone, Melbourne, 1991; Lindsay Granshaw and Roy Porter, The Hospital in History, Routledge, 1989; Charles Е. Rosenberg, The Саrе of Strangers: The Rise of America’s Hospital System, Basic Books, NY, 1987; Edwina А. McConnell, Burnout in the Nursing Profession, St Louis, Mosby, 1982; Jeffrey Blustein, Саrе and Commitment: Taking the Реrsопаl Point of View, Oxford UP, NY, 1991; Richard Waite and Rosemary Hutt, Auitudes, Jobs and Mobllity of Qualified Nurses, University of Sussex, Brighton, 1987; Madeleine Leininger, Transcultural Nursing, Wiley, NY, 1978; Robert Wuthnow, Acts оf Compassion: Caring for Others and Helping Ourselves, Princeton UP, 1991; Paul Adam, Charité et assistance еn Alsace au Mоуеn Âge, Istra, Strasbourg, 1982; Fondation Jean Rodhain, La Charité а l’epreuve des cultures, SOS, 1985; J. Calvet, Louise de Marillac par elle-même, Aubier, 1958; Robert Sabatier, Les Plus belles lettres de Saint Vincent de Раиl, Calmann Levy, 1961; Henri Lavedan, Monsieur Vincent, Plon, 1928; М. А. and L. Wallach, Psychology’s Sanction for Selfishness, W. Н. Freeman, San Francisco, 1983; ‘Philanthropy, Patronage, Politics’, Daedalus: Journal of the Аmеriсаn Academy оf Arts and Sciences, vol. 116, no. 1, Cambridge, Mass., 1987; David Thomas, The Ехреriеnсе оf Handicap, Methuen, 1982; Cyril Elgood, А Medical History оf Persia, Philo, Amsterdam, 1951; Jeffrey Hopkins, Compassion in Tibetan Buddhism, Rider, 1980; Emiko Obnuki-Тierney, Illness and Culture in Contemporary Jараn, Cambridge UP, 1984; Annie Cheetham and М. С. Powell, Women’s Values and the Future, New Society, Philadelphia, 1986; Carol Gilligan, Mapping the Moral Domain, Harvard, 1988; Jo Campling, Images оf Ourselves: Women with Disabllities Talking, Routledge, 1981; Mary Adelaide Mendelson, Теndеr Loving Greed, Vintage, 1973; S. Р. and Р. М. Oliver, The Altruistic Personality: Rescuers оf Jews in Nazi Europe, Free Press, NY, 1988; Jean L. Briggs, Never in Anger: Portrait оf аn Eskimo Family, Harvard, 1970; John Н. Ehrenreich, The Altruistic Imagination: А History of Social Work and Social Policy in the US, Cornell UP, 1985; Anne Hudson Jones, Images of Nursing, Pennsylvania UP, Philadelphia, 1988; С. Hardyment, Home Comfort, Viking, 1992; Lauren Wispe, The Psychology of Sympathy, Plenum, NY, 1991; Robert Н. Frank, Passions Within Reason: The Strategic Role of the Emotions, Norton, NY, 1988; Nancy Eisenberg, The Caring Child, Harvard, 1992; Seth Koven and Sonya Michel, Mothers of а New World: Maternalist Politics and the Origins of Welfare States, Routledge, NY, 1993.

Глава 15. Почему толерантности никогда не было достаточно

John S. Strong, The Legend of King Asoka, Princeton UP, 1983; Susan Bayly, Saints, Goddesses and Kings: Muslims and Christians in South India 1700–1900, Cambridge UP, 1989; L. S. Мау, The Evolution of Indo-Muslim Thought from 1857 to the Present, Uppal, New Delhi, 1987; Katherine Р. Ewing, Shariat and Amhiguity in South Asian Islam, California UP, 1988; Asim Roy, The Islamic Synthetic Tradition in Bengal, Princeton UP, 1983; Barbara Daly Metcalfe, Islamic Revival in British India: Deoband 1860–1900, Princeton UP, 1982; Barbara Daly Metcalfe, Moral Conduct and Authority: Adab in South Asian Islam, California UP, 1984; А. А. Engineer, Communalism апd Соmmunal Violence in India, Ajanta, New Delhi, 1989; Judith М. Brown, Gandhi, Yale UP, 1989; Bhikhu Parekh, Gandhi’s Political Philosophy, Macmillan, 1989; Stanley Wolpert, Jinnah of Pakistan, Oxford UP, NY, 1984; Henry Orenstein, Gaon: Conflict and Cohesion in ап Indian Village, Princeton, 1965; Helmuth von Glasenapp, The Image of India, India Council for Cultural Relations, New Delhi, 1973 (об открытии Европой индийской культуры в XVIII веке); А. Leslie Willson, А Mythical Image: The Ideal of India in German Romanticism, Duke UP, Durham, 1964; А. L. Basham, The Wonder that was India, 3rd edn., Sidgwick and Jackson, 1967; Jean Herbert, Spiritualite hindoue, Albin Michel, 1972; R. С. Zaehner, Hinduism, Oxford UP, 1966; Preston King, Toleration, Allen and Unwin, 1976; R. Dahrendorf, The Modern Social Conflict, Weidenfeld, 1988; Т. Raychaudhuri, Еurоре Reconsidered: Perceptions of the West in Nineteenth-Century Bengal, Oxford UP, 1988 (познавательно и выходит далеко за пределы своего, казалось бы, ограниченного охвата); Herbert McClosky and Alida Brill, Dimensions оf Тоlerаnсе: What Americans Believe about Civil Liberties, Sage, 1983; Colin Holmes, А Tolerant Соuntrу?: Immigrants, Refugees and Minorities in Britain, Faber, 1991; А. D. Falconer, Reconciling Memories (in Ireland), Columba, Dublin, 1988; Michel Wieviorka, La France raciste, Seuil, 1992; Barry Troyna and R. Hatcher, Racism in Children’s Lives: А Study of Mainly White Primary Schools, Routledge, 1992; Philip Cohen, Multi-Racial Britain, Macmillan, 1988; Robert L. Holmes, Non-Violence in Theory and Practice, Wadsworth, Вelmont, Califomia, 1990; Louis Dumont, Ноmо hierarchicus: Essai sur lе systeme de caste, Gallimard, 1966; Joelle Affichard and J. В. de Foucauld, Justice sociale et inégalités, Esprit, 1992.

Глава 16. Почему даже привилегированные классы часто столь мрачно смотрят на жизнь, хотя у них есть все, что могли им дать общество потребления и сексуальная революция

Murasaki Shikibu, The Tale of Genji, translated bу Е. G. Seidensticker, Secker & Warburg, 1976; Sei Shonagon, The Pillow Book, translated bу Ivan Morris, Oxford UP, 1967; Ihara Saikaku, Five Women Who Loved Love, translated bу W. Т. de Bary, Tuttle, Tokyo, 1956; Ihara Saikaku, The Life of аn Amorous Woman, translated bу Ivan Morris, Chapman and Hall, 1963; Ihara Saikaku, Some Final Words of Advice, translated bу Р. Nosco, Tuttle, Tokyo, 1980; Ivan Morris, The World of the Shining Prince: Court Life in Ancient Jарап, Oxford UP, 1964; Richard Вowring, The Tale of Genji, Cambridge UP, 1988; Andrew Pekarik, Ukifune: Love in the Tale of Genji, Columbia UP, NY, 1982; Norma Field, The Splendor of Longing in the Tale of Genji, Princeton UP, 1987; А. Martins Janeira, Japanese and Western Literature: А Comparative Study, Tuttle, Tokyo, 1970; Sokichi Tsuda, Аn lnquiry into the Japanese Mind, Ministry of Education, Tokyo, 1970.

Об отношении к страданию

Ronald D. Mann, The History of the Management of Pain, Parthenon, Carnforth, and Park Ridge, New Jersey, 1988; Р. D. Wall and R. Melzac, А Textbook of Pain, 2nd edn., Churchill Livingston, Edinburgh, 1989; Anthony Diller, ‘Cross-Cultural Pain Semantics’, in Pain, the joumal of the lnternational Association for the Study of Pain, Elsevier, Amsterdam, vol. 9, 1980, рр. 9–26; Maurice Sendrail, Histoire culturelle de la maladie, Privat, Toulouse, 1980; L. Romanucci-Ross, The Anthropology of Medicine, 2nd edn., Bergin and Garvey, NY, 1991.

Об обществе потребления

Gary Cross, Time and Моnеу, The Making of Consumer Culture, Routledge, 1993; Neil McKendrick, The Birth of а Consumer Society: The Commercialisation of Eighteenth-Century England, Hutchinson, 1982; Simon J. Bronner, Consuming Visions: Accumulation and Display of Goods in America 1880–1920, Norton, NY, 1989; Т. Scitovsky, The Joyless Есоnоmу, Oxford UP, NY, 1985; Peter Gardella, Innocent Ecstasy: How Christianity Gave America аn Ethic of Sexual Pleasure, Oxford UP, NY, 1985; Ian Proctor, Service Sector Workers in а Manufacturing City, Avebury, Aldershot, 1988; G. Paolo Prandstraller, Le Nuove professioni nel terziaro: Ricerca sul professionalismo degli anni 80, Franco Angeli, Milan, 1990; Hans Peter Blossfeld, Expansion of the Tertiary Sector and Social Inequality: Is There а New Service Proletariat Emerging in the Federal Republic of Germany? Florence European University Institute working paper 91/8, April 1991; G. Akehurst, The Economics of Services, Frank Cass, 1987 (о теории самообслуживания Гершуни); R. G. Streets, The Impact of Service Industries оn Underemployment in Metropolitan Economics, Lexington, Mass., 1987; Paulette Carrive, La Philosophie des passions chez Bernard Mandeville, Paris I thesis, 1979, printed Lille, 1983; Paulette Carrive, Bernard Mandeville, Vrin, 1980; Hector Monro, The Amblvalence of Bernard Mandeville, Clarendon Press, Oxford, 1975; Thomas А. Horne, The Social Thought of В. Mandeville: Virtue and Commerce in Eighteenth-Century England, 1978; Colin Johnson, The Green Dictionary, Macdonald, 1991; Luc Ferry, Le Nouvel ordre écologique, Grasset, 1992.

Глава 17. Как путешественники становятся самой многочисленной категорией людей в мире и как они научились видеть не только то, чего ищут

Ibn Battuta, Travels, ed. Н. А. R. Gibb, Cambridge UP, 1958; Rose Е. Dunn, The Adventures оf Ibn Battuta, Croom Helm, 1986; Dale F. Eickelman, Muslim Travellers: Pilgrims, Migration and the Religious Imagination, Routledge, 1990; Richard Trench, Arabian Travellers, Macmillan, 1986; Тhorkild Hansen, Arabia Felix: The Danish Expedition оf 1761–1767, Eng. translation, Collins, 1964; Richard Burton, Narrative оf а Pilgrimage to Meccah and Medinah, 3rd edn., William Mullan, 1872; Frank McLynn, Burton: Snow uроn the Desert, John Murray, 1990; Dea Birkett, Spinsters Abroad: Victorian Lady Explorers, Blackwell, 1989; Anon., The Story оf Ida Pfeiffer, Nelson, 1879; D. Murray Smith, Round the World, Nelson, 1968; Valerie L. Smith, Hosts аnd Guests: Anthropology оf Tourism, Pennsylvania UP, Philadelphia, 1977; Daniel J. Boorstin, The Discoverers, Random House, NY, 1983.

Глава 18. Почему дружба между мужчиной и женщиной оказалась такой хрупкой

Roy Porter and Sylvana Tomaselli, The Dialectics оf Friendship, Routledge, 1989; Robert R. Bell, Worlds оf Friendship, Sage, Beverly Hills, 1981; Francesco Alberoni, L’Amitié, пер. с итал., Ramsay, 1984; Janice Raymond, А Passion for Friends: Towards а Philosophy оf Female Affection, The Women’s Press, 1986; Yan de Kerorguen, Le Plaisir chaste, Autrement, 1984; Pat O’Connor, Friendships between Women, Harvester, 1992; Peter М. Nardi, Men’s Friendships, Sage, Newbury Park, 1992; David D. Gilmour, Manhood in the Making: Cultural Concepts оf Masculinity, Yale UP, 1992; Igor S. Kon, ‘Friendship and Adolescence’ (in the USSR), Journal оf Marriage and the Family, Feb. 1978, 143–155 (на рус. яз.: Кон И. С. Дружба. Изд-во политической литературы, 1980); Christine Castelain-Meunier, L’Amour en moins: L’Apprentissage sentimental, Olivier Orban, 1991; Ezra Vogel, ‘From Friendship to Comradeship: The Change in Personal Relations in Communist China’, China Quarterly, Jan.-March 1965, рр. 46–60; Maryon Tysoe, Love is Not Enough, Fontana, 1992; Ferdinand Mount, The Subversive Family, Unwin, 1982; Steve Duck, Friends for Life: The Psychology оf Close Relationships, Harvester, 1983; Anthony Giddens, The Transformation оf Intimacy, Polity Press, Cambridge, 1992; Laurens J. Mills, One Soul in Bodies Twain: Friendship in Tudor Literature and Stuart Drama, Principia Press, Bloomington, Indiana, 1937; David W. Plath, Long Engagements: Maturity in Modern Jараn, Stanford, 1980; Robert R. Edwards and S. S. Spector, The Olde Daunce: Love, Friendship, Sex and Marriage in the Medieval World, State University of NY Press, 1991; Ruben Е. Reina, The Law of the Saints: А Pokoman Риеblо and its Community Culture, Bobbs Merrill, Indianapolis, 1966; М. Е. Mullett, ‘Byzantium, А Friendly Society?’, Past and Present, Feb. 1988, рр. 3–24; Richard Р. Saller, Personal Patronage under the Roman Empire, Cambridge UP, 1982; К. J. Dover, Greek Homosexuality, Duckworth, 1978; Robert Garland, The Greek Way of Life, Duckworth, 1990; Aristotle, Ethics, Penguin translation, 1953 (главы 8 и 9) (на рус. яз.: Аристотель. Этика. АСТ, 2021); Gabriel Herman, Ritualised Friendship and the Greek City, Cambridge UP, 1987; Janine R. Wedel, The Unplanned Society: Poland during and after Communism, Columbia UP, 1992; Robert Brian, Friends and Lovers, Granada, 1977 (особенно об Африке); Marc Вerge, Аbu Наууаn Al-Tawhidi, Institut Français de Damas, 1979; L. Stone, The Family, Sex and Marriage in England, 1500–1800, Weidenfeld, 1977; Maurice Aymard, ‘Friends and Neighbours’, in Р. Aries and G. Duby (eds.), History of Private Life, Harvard UP, 1989, vol. 3, рр. 447–492; Robert L. Selman and L. Н. Schultz, Making а Friend in Youth: Developmental Theory and Pair Therapy, Chicago UP, 1990; Wayne Koestenbaum, Dоublе Talk: The Erotics of Маlе Literary Collaboration, Routledge, 1989; Dana Vannoy-Hiller and W. W. Philliber, Еquаl Partners: Successful Women in Marriage, Sage, Newbury Park, 1989; Marie Jose Fasiotto, Madame de Lambert, оu lе féminisme morale, Peter Lang, NY, 1984; Madame de Lambert, Oeuvres, ed. R. Granderoute, Champion, 1990; Niklas Luhmann, Leibe als Passion, пер. с англ. Love as Passion, Polity Press, 1986; Р. G. Zukow, Sibling Interaction across Cultures, Springer, NY, 1989; Judy Dunn, Siblings, Grant Macintyre, 1982; George Levinger and Н. L. Raush, Close Relationships: Perspectives on the Meaning of Intimacy, University of Massachusetts Press, Amherst, 1977; John Nicholson, Меn on Sex, Vermillion, 1992; Margaret Норе Bacon, Mothers of Feminism: The Story of Quaker Women in America, Harper, 1986; Harold Loukes, The Discovery of Quakerism, Harrap, 1960.

Глава 19. Как даже астрологи сопротивляются судьбе

S. J. Tester, А History of Western Astrology, Boydell Press, Woodbridge, 1987; Т. О. Wendel, The Mediaeval Attitude to Astrology, Yale UP, 1920; Christopher McIntosh, The Astrologers and Their Creed, Hutchinson, 1969; Christopher McIntosh, Eliphas Levi and the French Occult Revival, Rider, 1972; Alexander Volguine, Astrology of the Mayas and Aztecs, пер. в 1969 г., в оригинале опубликована на фр. яз. в 1946 г.; Ellic Howe, Astrology and the Third Reich, The Aquarian Press, Wellingborough, 1984; Joseph Head, Reincarnation: an East-West Anthology, Julian Press, NY, 1961; Michael Loewe and Carmen Black, Divination and Oracles, Allen and Unwin,1981; Jerrold С. Frakes, The Fate of Fortune in the Early Middle Ages, Brill Leiden, 1978; Hellmut Wilhelm, Change: Eight Lectures on the I Ching, Routledge, 1960; The I Ching, or Book of Changes, ed. Cary F. Baynes, with а preface by С. G. Jung, Routledge, 1951; Alan Н. Gardiner and Kurt Sethe, Egyptian Letters to the Dead, Egyptian Exploration Society, 1928; Michel Gauquelin, Dreams and Illusions of Astrology, 1979 (Hachette, 1969); Vicomte Charles de Herbais de Thun, Encyclopédie du mouvement astrologique de langue française, Editions de la Revue Demain, Brussels, 1944; Judith Devlin, The Superstitious Mind, Yale UP, 1987; Gerd Gigerenzer, The Empire of Chance, Cambridge UP, 1989.

Глава 20. Почему люди не могут найти время, чтобы прожить несколько жизней

William Grossin, Le Temps de la vie quotidienne, Mouton, 1974; William Grossin, Des resignes аuх gagnants: 40 cahiers de doleances sur le temps, Nancy, 1981; Jeremy Rifkin, Time Wars, Henry Holt, NY, 1987; Е. Т. Hall, The Silent Language, Doubleday, NY, 1959; Douglas А. Reid, ‘The Decline of St Monday 1766–1876’, Past and Present, Мау 1976, рр. 76–101; Michael А. Meyer, Ideas of Jewish History, Wayne State UP, Detroit, 1987; Frieda J. Forman, Taking Over Time: Feminist Perspectives on Тimе, Pergamon, Oxford, 1989; V. G. Dethier, The Hungry Fly, Harvard UP, 1976; S. G. F. Brandon, Мan and his Destiny in the Great Religions, 1962; S. G. F. Brandon, History, Тimе and Deity, Manchester UP, 1965; Stephen Toulmin and June Goodfield, The Discovery of Time, Hutchinson, 1965; Keith Thomas, Age and Authority in Еаrlу Modern England, British Academy, 1976; Richard Glasser, Time in French Life and Thought, Manchester UP, 1962; J. Т. Fraser, The Voices of Time, Allen Lane, 1968; Patricia Hewitt, About Тimе, Institute of Public Policy Research, 1993; John Р. Robinson and V. G. Andreyenkov, The Rhythm of Everyday Life: How Soviet and American Citizens Use Time, Westview, 1988; European Foundation for the Improvement of Living and Working Conditions, The Changing Use of Time, Dublin, 1991; Micheljouvet, Le Sommeil et lе rêve, Odile Jacob, 1992.

Глава 21. Почему отцы и их дети меняют мнение о том, чего они хотят друг от друга

Viviana А. Zelizer, Pricing the Priceless Child: The Changing Social Value of Children, Basic, NY, 1985 (цитирует отчет Национального комитета по детскому труду США за 1905 год, где говорится: «редко можно найти семью, где правит любовь»); Michel Fize, La Democratie familiale: Évolution des relations parents-adolescents, CNRS, Presses de la Renaissance, 1990 (42 процента французских родителей говорят, что никогда не обсуждали свои личные проблемы с детьми); Jean Delumeau and Daniel Roche, Histoire des pères et de la paternité, Larousse, 1990; Yvonne Knibiehler, Les Pères aussi ont une histoire, Hachette, 1987; R. А. LeVine, Parental Behaviour in Diverse Societies, Jossey Bass, 1988; Vitaly А. Rubin, Individual and the State in Ancient China, Columbia UP, 1976; Linda А. Pollock, Forgotten Children: Parent-Child Relations 1500–1900, Cambridge UP, 1983; Huxley J. Coale, The Decline of Fertility in Еurоре, Princeton UP, 1986; Pierre Guichard, Structures sociales orientales et occidentales dans l’Espagne musulmane, Mouton, 1977; Ursula Owen, Fathers: Reflections by Daughters, Virago, 1983; Morton Н. Fried, Fabric of Chinese Society, Octagon, NY, 1974; Michael Mann, The Sources of Social Power, 1986; Eliezer Вen-Rafael, Status, Power and Conflict in the Kibbutz, Avebury, Aldershot, 1988; Paul Chao, Chinese Кinship, Kegan Paul, 1983; Caroline Blunden and Mark Elvin, Cultural Atlas of China, Phaidon, Oxford, 1983 (я благодарен Элвину и за множество статей об эмоциях китайцев); J. L. Domenach and Н. Chang-Ming, Le Mariage еn Chine, FNScPo, 1987; Colloque UNICEF, L’Etranger vu par l’enfant, Flammarion, 1986; David Cohen and Stephen А. MacKeith, The Development of the Imagination: The Private Worlds of Children, Roudedge, 1991; Maurice Daumas, Le Syndrome des Grieux: Les relations perelfils аu 18e siecle, Seuil, 1969; Judith Stacey, Patriarchy and Socialist Revolution in China, California UP, 1983; L. МсКее and М. O’Brien, The Father Figure, Tavistock, 1982; Judith Р. Hallett, Fathers and Daughters in Roman Society, Princeton UP, 1984; Pierre Duclos, Les Enfants de l’oubli, du temps des orphelins à Felui des DDASS, Seuil, 1989; Maurice Godelier, La Production des grands hommes, Fayard, 1982; Yushio Markino, When I was а Child (на японском), Constable, 1912; John Gillis, Youth and History, Academic Press, 1974.

Глава 22. Почему кризис семьи всего лишь этап в эволюции щедрости

Ulla Bjornberg, European Parents in the 1990s, Transaction, New Brunswick, 1992; СЕЕ, Les Jeunes européens еn 1987–1988 (половина ирландцев и 40 процентов британцев и немцев не имели желания изучать иностранные языки); Daniel Linhart and Anna Malan, Voyage аu pays de 18–25 ans, Syros, 1990; GRIF, Les Jeunes, Issue no. 34, Winter 1986; Maureen Baker, Quand je pense а demain: Etude sur les aspirations des adolescents, Conseil consultatif canadien de lа situation de lа femme, 1985 (об отсутствии амбиций у неквалифицированных работников и куда они обращаются за советом); David М. Brodzinsky, The Psychology of Adoption, Oxford UP, NY, 1990; R. А. Hinde, Relationships within Families, Clarendon Press, Oxford, 1988; Robert А. LeVine, Parental Behaviour in Diverse Societies, Jossey Bass, San Francisco, 1988; В. Sutton-Smith, The Sibling, Henry Holt, NY, 1970; Glenda А. Hudson, Sibling Love and Incest in Janе Austen’s Fiction, Macmillan, 1992 (о ее предпочтении сестринской и братской любви); Christine Downing, Psyche’s Sisters: Reimagining the Meaning of Sisterhood, Harper, San Francisco, 1988; No Addo and J. R. Goody, Siblings in Ghana, University of Ghana, Legon, 1957; Jacqueline Goodnow and Ailse Burns, Ноmе and School in а Child’s Eуе View, Allen and Unwin, Sydney, 1985; Moncrieff Cochran, Extending Families: The Social Networks of Parents and Children, Cambridge UP, 1990; Claude Вoisleme, Une Generation inattendue: Les jeunes de 15 à 24 ans, no publisher, В. N. LI I 746(1), Montpellier, 1987 (очень подробно); Segolene Royale, Le Printemps des grand-parents, Laffont, 1987; Judith Wallerstein and J. Kelly, Surviving the Вrеаk-uр: How Children and Parents Соре with Divorce, Basic Вooks, NY, 1980; Carolyn J. Mathiasson, Мanу Sisters: Women in Cross-Cultural Perspective, Free Press, NY, 1974; Ira L. Reiss, Family Systems in America, 3rd edn., Henry Holt, NY, 1980; Sybil Wolfram, In-Laws and Outlaws: Кinship and Marriage in England, Croom Helm, 1987; Martine Segalen, Historical Anthropology of the Family, Cambridge UP, 1986; Mirra Komarovsky, Blue Collar Marriage, Yale, 1962; Sarah LeVine, Mothers and Wives: Gusii Women of East Africa, Chicago UP, 1979; Carole Кlein, Mothers and Sons, Houghton Mifflin, Boston, 1984; Leigh Minturn and W. W. Lambert, Mothers of Six Cultures: Kwang-Ching Liu, Orthodoxy in Late Imperial China, California UP, 1990; Linda Rennie Farcey, Mothers of Sons, Praeger, NY, 1987; Turid Bergljot Sverre, Mothers and Daughters as Portrayed by Norwegian Women Writers from 1984 to the Present, University of Texas, Austin, Ph.D. thesis, in ВМ; Helena Hurme, Child, Mother and Grandmother: Intergenerational Interaction in Finnish Families, University of Jyvaskyla, 1988, in ВМ; Betsy Wearing, The Ideology of Motherhood: А Study of Sydney Suburban Mothers, Allen and Unwin, Sydney, 1984; Sandra Barry, Elles aussi: La maternité, PUF, 1988 (беседы с женщинами, сделавшими блестящую карьеру); Nichole Prieur, Adolescents parents: Des rendez-vous manques, Casterman, 1981 (опрос мнений); Catherine М. Scholten, Childbearing in American Society 1650–1850, NY University Press, 1985; Stanley N. Kurtz, All the Mothers аrе one: Hindu lndia and the Cultural Reshaping of Psychoanalysis, Columbla UP, 1992; Ronald Р. Rohner and М. Chalki-Sirkar, Women and Children in а Bengali Village, University Press of New England, Hanover, 1988; Charles Lindholm, Generosity and Jealousy: The Swat Pukhtun of Northern Pakistan, Columbia UP, 1982; Shanti Lal Nagar, The Universal Mother, Atma Ram, New Delhi, 1989; Suzanne Dixon, The Roman Mother, Routledge, 1988 (о влиянии матери на взрослого сына); G. Duby and М. Perrot, Histoires des femmes еn Occident, 5 vols., Plon; Elaine Heffner, Successful Mothering: The Challenge of Motherhood after Freud and Feminism, Robson, London, 1980; Sara Ruddick, Maternal Thinking: Towards a Policy of Peace, Women’s Press, 1989; Yvonne Knibiehler, L’Histoire des mères, Montalba, 1980; Megan Vaughan, The Story of an African Famine: Gender and Famine in Twentieth-Century Malawi, Cambridge UP, 1987; Katherine Arnup, Delivering Motherhood: Maternal Ideologies in the Nineteenth and Twentieth Centuries, Routledge, 1990; Вeverly Birns and D. L. Нау, The Different Faces of Motherhood, Plenum, NY, 1988 (очерки авторов из разных стран); Lee N. Robins and Michael Rutter, Straight and Devious Pathways from Childhood to Adulthood, Cambridge UP, 1990 (ревизионистские идеи о влиянии детских переживаний); Eileen Simpson, Orphans Real and Imaginary, Weidenfeld, 1988; James Brabazon, Albert Schweitzer, Gollancz, 1976; Е. G. Reynolds, Life of St Francis of Assisi, Anthony Clark, 1983; Miriam Lewin, In the Shadow of the Past: Psychology Portrays the Sexes, а Social and Intellectual History, Columbia UP, 1984; Janet Finch, Family Obligations and Social Change, Polity, Cambridge, 1989; Walter L. Williams, The Spirit and the Flesh: Sexual Diversity in American Indian Culture, Веасоn Press, Boston, 1986; George Devereux, Mohave Ethnopsychology, Washington Smithsonian Institute, 1969; Diana Everett, The Texas Cherokees, Oklahoma UP, Norman, 1990; Н. Н. Stockel, Women of the Apache Nation, Nevada UP, 1991; Daniel К. Richter, The Ordeal of the Longhouse: The Peoples of the Iroquois League in the Еrа of Еurореan Colonisation, University of North Carolina Press, 1992; Fred Gearing, Priests and Warriors: Social Structures for Cherokee Politics in the Eighteenth Century, American Anthropological Association Memoir 93, vol. 64, no. 5, pt. 2, October 1962; Guy Lanoue, Brothers: The Politics of Violence among the Sekani of Northern British Columbia, Вerg, NY, 1992; Gilberto Dimenstein, Brazil: War on Children, Latin American Bureau, London, 1991; С. Meyer, Histoire de lа fеmmе chinoise, Lattes, 1986; Wilson Carey McWilliams, The Idea of Fraternity in America, California UP, 1973; Ferdinand Mount, The Subversive Family, Unwin, 1982 (против братств); F. Furet and М. Ozouf, Dictionnaire critique de lа revolution française, Flammarion, 1988 (о братстве); Marcel David, Fraternité et revolution française, Aubier, 1987; Juliet В. Schor, The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure, Basic, NY, 1991; Alan Wolfe, America at Century’s End, California UP, Вerkeley, 1991 (интересные статьи о семье); Elizabeth Pybus, Нuman Goodness, Generosity and Courage, Harvester, 1991; Н. Medick and D. W. Sabean, Interest and Emotion, Cambridge UP, 1984.

Глава 23. Как люди выбирают образ жизни и остаются им недовольны

О послушании и этике

James Hastings, Encyclopedia of Religion and Ethics, 13 vols., Scribner, NY, 1908–26; John Carman and Mark Juergensmeyer, А Bibliographic Guide to the Comparative Study of Ethics, Cambridge UP, 1991; британская статистика послушания: Henley Centre, Leisure, July 1992 (cf. Nouvel Observateur, 22 Feb. 1990, р. 86); Barrington Moore, Injustice: The Social Bases of Obedience and Revolt, Macmillan, 1978; Rudolf L. Tokes, Dissent in the USSR, Johns Hopkins UP, 1975.

О поиске новых и старых верований

Thomas Robbins, Cults, Converts and Charisma, Sage, 1988; Joseph Н. Fichter, Autohiographies of Conversion, Edwin Mellen, 1987; Eileen Barker, New Religious Movements, HMSO, 1989; Eryl Davies, Truth under Attack: Cults and Contemporary Religion, Evangelical Press, Durham, 1990 (предположение, что у новых культов появилось 96 миллионов последователей); Marc Galanter, Cults and New Religious Movements, American Psychiatric Association, Washington DC, 1989; Marc Galanter, Cults, Faith-Healing and Coercion, Oxford UP, NY, 1989; Stuart А. Wright, Leaving Cults: The Dynamics of Defection, Society for the Scientific Study of Religions, Washington DC, 1987 (78 процентов отступников переходят в другую конфессию); Nathan О. Hatch, The Democratisation of American Christianity 1790–1840, Yale UP, 1989; Sharon Keely Неуоb, The Cult of Isis among Women in the Graeco-Roman World, Leiden Brill, 1975; Helen Ralstron, Christian Ashrams: А New Religious Movement in Contemporary India, Edwin Mellen, NY, 1987; Frans Bakker, Da Love-Ananda, Free Daist Community, 1983; R. I. Moore, The Birth of Popular Heresy, Amold, 1975; Michael Cole, What is New Age? Hodder, 1990; Rupert Sheldrake, The Presence of the Past, Collins, 1988; Sorcerer’s Apprentice Press, The Occult Census, 1989; Wilfried Floeck, Esthetique de la diversite, Biblio, 1989; Daniel Offer, The Teenage World: Adolescents’ Self-lmage in Теп Countries, Plenum, NY, 1988; William М. Johnston, The Austrian Mind, University of California Press, 1972.

Глава 24. Как люди проявляют гостеприимство

О мышлении

Sophie de Мijolla-Mellor, Le Plaisir de pensée, PUF, 1992.; Mary Warnock, Imagination, Faber, 1976; David Cohen and S. А. МacКeith, The Development of lmagination: The Private Worlds of Children, Routledge, 1991; Senko Kurmiya Maynard, Japanese Conversation, Аblех, Norwood, NJ, 1989; Lee N. Robins and Michael Rutter, Straight and Devious Pathways from Childhood to Adulthood, Cambridge UP, 1990; Douglas Robinson, American Apocalypses, Johns Hopkins UP, Вaltimore, 1988; Frank L. Вorchardt, Doomsday Speculation as а Strategy of Persuasion, Edwin Mellen, Lampeter, 1990; Doris В. Wallace and Н. Е. Gruber, Creative People at Work, Oxford UP, NY, 1989; Barbara Rogoff, Apprenticeship in Thinking, Oxford UP, 1991; Hannah Arendt, The Life of the Mind, Secker & Warburg, 1978; Linda Silka, lntuitive Judgements of Change, Springer, NY, 1989; Jurgen Т. Rehm, Intuitive Predictions and Professional Forecasts, Pergamon, 1990; Weston Н. Agar, Intuition in Organisations, Sage, 1989; D. Kahneman, Р. Slovic and А. Tversky, Judgement under Uncertainty: Heuristics and Biases, Cambridge UP, 1982.; David Le Breton, Passions du risque, Metaile, 1991; Мargaret Donaldson, Human Minds, Allen Lane, 1992.; Dan Sperber and Deirdre Wilson, Relevance: Communication and Cognition, Blackwell, Oxford, 1986; Dan Sperber, Rethinking Symbolism, Cambridge UP, 1975; Dan Sperber, ‘Тhе Epidemiology of Вeliefs’, in С. Fraser and G. Gaskell, The Social Psychological Study of Widespread Beliefs, Oxford UP, 1990.

Об отношениях Востока и Запада

М. Е. Marty and R. S. Appleby, The Fundamentalism Project, 3 vols., Chicago UP, 1993; Denis MacEoin and Ahmed El Shahy, Islam in the Modern World, Croom Helm, 1983; Henri Corbin, Histoire de la philosophie islamique, Gallimard, 1964; Gilles Керреl, Les Banlieues de l’Islam, Seuil, 1987; Henri Laoust, Les Schismes de l’Islam, Payot, 1965; Anne Marie Schimmel, I аm Wind, You are Fire: The Life and Work of Rumi, Shambhala, Вoston, 1992; Patricia Crone, Месcan Trade and the Rise of Islam, Blackwell, Oxford, 1987; Richard W. Bulliet, Conversion to Islam in the Medieval Period, Harvard UP, 1979; Henri La Вastide, Les Quatres voyages, Rocher, 1985; G. Е. von Grunebaum, Unity and Variety in Muslim Civilisation, Chicago UP, 1955; R. М. Savory, Introduction to Islamic Civilisation, Cambridge UP, 1976; Вernard Lewis, The Muslim Discovery of Europe, Weidenfeld, 1982.; J. Вerque and J Р. Charnay, Normes et valeurs dans l’Islam contemporain, Payot, 1966; J. Berque and J. Р. Charnay, L’Ambivalence dans lа culture arabe, Anthropos, 1967; М. R. Woodward, Islam in Java, Arizona UP, 1989; Denys Lombard, Le Carrefour javanais, 3 vols., EHESS, 1990; Malcolm Wagstaff, Aspects of Religion in Secuar Turkey, Durham University, 1990; Вemard Lewis, The Emergence of Modern Turkey, Oxford UP, 1968; Nehemiah Levtzion, Conversion to Islam, Holmes and Meyer, 1979; Sigrid Hunke, Le Soleil d’Allah brille sur l’Occident, AIbin Michel, 1963; Jacques Gernet, Le Monde chinois, Armand Colin, 1972; Jacques Gemet, Chine et christianisme, Gallimard, 1982; Joanna F. Handlin, Action in Late Ming Thought: The Reorientation of Lu К’un and Other Scholar Officials, California UP, 1983; Hung Ying-ming, The Roots of Wisdom: Saikuntan, Kodansha, Tokyo, 1985; Mark Elvin, The Pattern of the Chinese Past, Eyre Methuen, 1973; Mark Elvin and G. W. Skinner, The Chinese City Between Two Worlds, Stanford UP, 1974; J. Baird Callicott and Roger Т. Ames, Nature in Asian Traditions of Thought, State University of NY Press, 1989; К. Schipper, Le Corps taoiste, Fayard, 1982; S. А. М. Adshead, China in World Нistory, Macmillan, 1988; S. А. М. Adshead, Central Asia in World History, Macmillan, 1993; Tu Wei-Ming, Confucian Thought: Selfhood as Creative Transformation, State University of NY Press, 1985; Н. Nakamura, Ways of Thinking of Eastern Peoples, Hawaii UP, 1984; Joseph Needham, Science and Civilisation in China, Cambridge UP, 1954–1978; Henry Holorenshaw, ‘The Making of an Honorary Taoist’, in М. Teich (ed.), Changing Perspectives in the History of Science, Heinemann, 1973; К. G. Temple, China: Land of Discovery, Multimedia, 1986; Marcel Granet, La Pensee chinoise, Albin Michel, 1988; L. Carrington Goodrich, Dictionary of Ming Biography, Columbla UP, 1976; Harvey Сох, Turning East: The Promise and Peril of the New Orientalism, Allen Lane, 1977; W. D. O’Flaherty, The Origin of Evil in Hindu Mythology, California UP, 1976; W. D. O’Flaherty, Dreams, Illusions and Other Realities, Chicago UP, 1984; Daniel Gold, The Lord as Guru, Oxford UP, NY, 1987; Аbbе Pierre and Bernard Kouchner, Dieu et les hommes, Laffont, 1993; John В. Соbb, jnr., The Emptying God: А Buddhist-Jewish-Christian Conversation, Orbis, NY, 1990; Peter К. Н. Lee, Confucian-Christian Encounters, Edwin Mellen Press, Lampeter, 1991; Rodney L. Taylor, The Religious Dimensions of Confucianism, State University of NY Press, 1990; Albert Н. Friedlander, А Thread of Gold: Journeys Towards Reconciliation, SCM Press and Trinity Philadelphia, 1990; Leonard Swidler, Muslims in Dialogue, Edwin Mellen, Lampeter/Lewiston, 1992; Robert J. Sternberg, Wisdom: Its Nature, Origin and Development, Cambridge UP, 1990; John Hick and Hasan Ascari, The Experience of Religious Diversity, Avebury, Aldershot, 1985; Unni Wikkan, Managing Turbulent Hearts: А Balinese Formula for Living, Chicago UP, 1990; L. Swidler and Р. Mojzes, Attitudes of Religions and Ideologies Towards the Outsider, Edwin Mullen, Lampeter/Lewiston, 1990; Kenneth Cragg, То Meet and То Greet: Faith with Faith, Epworth, 1992; Peter N. Dale, The Myth of Japanese Uniqueness, Croom Helm, 1986; J. Eckert, Коreа Old and New, Ilchokak, Seoul, 1990; Ki-baik Lee, А New History of Коreа, Harvard UP, 1984; Martina Deuchler, The Confucian Transformation of Коreа, Нarvard UP, 1992; In-sob Zong, А Guide to Коrean Literature, Hollym, Seoul, 1982.

О мировой музыке

Irene V. Jackson, Моre than Drumming: Essays on Аfrican and Afro-Latin Аmerican Music and Musicians, Greenwood, Westport, 1985; Bruno Nenl, The Western lmpact on World Music, Schirmer, NY, 1986; Deanna Campbell Robinson, Music at the Margins: Рорulаr Music and Global Cultural Diversity, Sage, 1991; Marcia Herndon and Susanne Ziegler. Music, Gender and Culture, Florian Noetzel, Wilhelmshaven, 1990; Jean-Pierre Arnaud, Freud, Wittgenstein et la musique, PUF, 1990; Christopher Page, The Owl and the Nightingale: Musical Life and Ideas in Franсе 1110–1300, California UP, 1990; William Р. Malm, Japanese Music and Musical Instruments, Tunle, Tokyo, 1959; Daniel М. Neuman, The Life of Music in North lndia, Chicago UP, 1980; Judith Hanna, То Dance is Нuman, Texas UP, 1979; John А. Sloboda, The Musical Mind, Oxford UP, 1985; Philip Sweeney, The Virgin Directory of World Music, Virgin Books, 1991.

Благодарности

Эта книга – результат помощи, ободрения и поощрения со стороны многих людей. Я хотел бы поблагодарить всех тех, кто обсуждал со мной свой жизненный опыт. Каждый из них по-своему заставил меня глубже уважать человеческий род. Коллеги из колледжа Святого Антония в Оксфорде были весьма любезны и охотно поделились со мной знаниями. Журналисты в разных странах, которые знают гораздо больше, чем говорят и пишут на публику, охотно давали мне ценные советы относительно тех мест, о которых я пишу. Поскольку большую часть жизни я провел за чтением книг, мой долг перед другими авторами неизмерим, равно как и перед библиотекарями и книготорговцами, которые помогли мне их найти. Я многим обязан деловым людям, общественным объединениям, политикам и государственным чиновникам, которые, пригласив меня обсудить с ними их цели и стратегии, позволили мне приобщиться к мирам, обычно закрытым для посторонних, и воочию наблюдать практические проблемы, которых люди, обучавшиеся по книгам, не в состоянии полностью понять. В издании книги мне помогли Кристофер Синклер-Стивенсон, Клод Дюран, Хью Ван Дузен, Кристофер Маклехоз, Жан-Бернар Бландинье, Эрик Диакон, Роджер Казале, Эндрю Нурнберг, Робин Штраус, а также Эдит Макморран и Луиза Аллен. Мне очень помогли дискуссии с Кристиной Хардимент. И как всегда, неиссякаемую щедрость в плане идей и поддержки проявила моя жена Дейдре Уилсон. Не знаю, почему люди говорят, что писательство – занятие для одиночек.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Литературный редактор Анна Гончарова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Анастасия Новик

Дизайн обложки Юлия Русакова

Корректоры Надежда Болотина, Анна Матвеева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Со списком можно ознакомиться в разделе Рекомендации для дальнейшего чтения в конце книги.

2

Согласно общепринятой на данный момент версии, английское слово slave происходит от греческого σκλαβος (невольник). Относительно происхождения последнего мнения расходятся: некоторые исследователи связывают его с племенным названием славян, которые часто становились объектом работорговли, некоторые считают сходство слов случайным совпадением. Прим. ред.

3

Перевод П. Карабана.

4

Алексис де Токвиль (1805–1859) – французский политик, министр иностранных дел Франции. Автор труда «Демократия в Америке» в двух частях (1835, 1840). Прим. ред.

5

Слоу-мо – эффект замедления времени при видеосъемке путем увеличения количества кадров в секунду. Позволяет акцентировать внимание на каких-то определенных моментах. Прим. ред.

6

Август Вильгельм фон Шлегель – немецкий писатель, поэт, философ. Вместе с братом, Фридрихом Шлегелем, был ведущим теоретиком йенского романтизма. Прим. ред.

7

Джон Стюарт Милль (1806–1873) – британский политик, философ, либерал, социолог, экономист. Прим. ред.

8

Перевод З. Миркиной.

9

В основном речь о современных философах (I половина XX века). Прим. ред.

10

В связи с требованиями Статьи 6.21 КоАП РФ мы можем опубликовать только половину этой главы.

11

Экзегеза – здесь, вероятно, в значении «истолкование тайн». Прим. ред.

12

Инбридинг – близкородственное скрещивание. Прим. ред.

13

Жюль Ромен – французский писатель (1885–1972), автор самого длинного в мире романа «Люди доброй воли» (27 томов). Прим. ред.

14

Колетт – французская актриса, писательница, журналист (1873–1954). В романах иронически описывала светскую жизнь. Прим. ред.

15

Перевод А. И. Корсуна.

16

«Апокалипсис» – серия гравюр на дереве Альбрехта Дюрера, иллюстрирующая Откровение Иоанна Богослова. Прим. ред.

17

Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955) – французский философ, теолог, антрополог. Автор теории ноосферы. Прим. ред.

18

Калабрия – регион на юге Италии. Прим. ред.

19

Суфражизм – движение второй половины XIX века, участницы которого боролись за предоставление женщинам избирательных прав. Прим. ред.

20

Plon – парижский издательский дом (основан в 1852 году). Прим. ред.

21

Жермен Грир (род. 1939) – английская писательница, одна из ведущих феминисток мира. Прим. ред.

22

Парсы – последователи зороастризма в Индии и Пакистане. Прим. ред.

23

Ингибирование – замедление, торможение реакции. Прим. ред.

24

Гибернация – замедление жизнедеятельности. Прим. ред.

25

Кон-Бендит – один из лидеров студенческих волнений 1968 года во Франции. Прим. ред.

26

Прозелитизм – стремление обратить других в свою веру. Прим. ред.

27

Жорж Эжен Осман (1809–1891) – барон, французский политик, провел масштабные градостроительные работы в Париже, разрушив значительную часть старого города. Прим. ред.

28

Джавахарлал Неру (1889–1964) – политический деятель, соратник Махатмы Ганди, первый премьер-министр получившей независимость Индии. Гопал Кришна Гохале (1866–1915) – один из лидеров движения за независимость Индии от Британии. Прим. ред.

29

Нельсон Олгрен – американский писатель. Прим. ред.

30

Джек Лэнг – французский политик-социалист. Занимал пост министра культуры и министра национального образования. Прим. ред.

31

Мурасаки Сикибу (настоящее имя неизвестно) – японская писательница и поэтесса, автор «Собрания стихотворений». Псевдоним взяла по имени персонажа ее «Сказки», являющейся классикой японской литературы. Прим. ред.

32

Кабилы – древний белокожий народ (из берберов) с севера Алжира. Прим. ред.

33

Аболиционизм – движение за отмену рабства. Прим. ред.

34

Гаруспиция – у римлян гадание по внутренним органам животных. Прим. ред.

35

Хилиазм – представление о том, что Царство Божие наступит на земле и продлится тысячу лет. Прим. ред.

36

Известны также как «события 4 июня». Серия выступлений китайских студентов в Пекине с протестами и требованиями демократических реформ в 1989 году. Протесты были жестко подавлены армией Китая. Прим. ред.

37

Фрэнсис Гальтон – английский ученый, антрополог, основатель евгеники. Прим. ред.

38

Альфред де Мюссе – французский писатель, поэт, драматург. Выдающийся автор европейского романтизма. Прим. ред.

39

Конфирмация – таинство миропомазания (у католиков), первое причастие (у протестантов). Прим. ред.

40

Ашрам – здесь: религиозная община. Прим. ред.

41

«Костер тщеславия» – роман Тома Вулфа, экранизирован Брайаном де Пальмой. Прим ред.

42

Из трагедии «Юлий Цезарь». Перевод И. Б. Мандельштама.

43

Бертольт Брехт (1898–1956) – немецкий драматург, поэт, прозаик, искусствовед, основатель нового типа театра, эпического. Призывал зрителя к анализу и размышлениям. Прим. ред.

44

Маймонид (1135 (1138)–1204) – знаменитый философ, врач, раввин, богослов, ученый. Прим. ред.

Content

Теодор Зельдин
Интимная история человечества

Предисловие

Глава 1. Как люди неоднократно теряли надежду и как новые встречи и точки зрения придают им свежие силы

Глава 2. Как мужчины и женщины постепенно научились вести интересные беседы

Глава 3. Как люди, ищущие свои корни, только начинают смотреть достаточно далеко и глубоко

Глава 4. Как некоторые люди приобрели иммунитет к одиночеству

Глава 5. Как появились новые формы любви

Глава 6. Почему кулинария достигла большего прогресса, чем секс

Глава 7. Как менялось с веками желание, которое мужчины испытывают к женщинам

Глава 8. Как уважение стало желаннее, чем власть

Глава 9. Как те, кто не хочет отдавать и получать приказы, могут стать посредниками

Глава 10. Как люди освободились от страха, найдя новые страхи

Глава 11. Как любопытство стало ключом к свободе

Глава 12. Почему уничтожать врагов все сложнее

Глава 13. Как развивалось искусство убегать от проблем, а не искусство понимать, куда бежать

Глава 14. Почему сострадание расцвело даже на каменистой почве

Глава 15. Почему толерантности никогда не было достаточно

Глава 16. Почему даже привилегированные классы часто столь мрачно смотрят на жизнь, хотя у них есть все, что могли им дать общество потребления и сексуальная революция

Глава 17. Как путешественники становятся самой многочисленной категорией людей в мире и как они научились видеть не только то, чего ищут

Глава 18. Почему дружба между мужчиной и женщиной оказалась такой хрупкой

Глава 19. Как даже астрологи сопротивляются судьбе

Глава 20. Почему люди не могут найти время, чтобы прожить несколько жизней

Глава 21. Почему отцы и их дети меняют мнение о том, чего они хотят друг от друга

Глава 22. Почему кризис семьи всего лишь этап в эволюции щедрости

Глава 23. Как люди выбирают образ жизни и остаются им недовольны

Глава 24. Как люди проявляют гостеприимство

Глава 25. Какие открываются возможности, когда встречаются родственные души

Рекомендации для дальнейшего чтения

Благодарности

Над книгой работали

Сноски