Алексей Зубков

Перебежчик (1986-2)

Предисловие

В предыдущих сериях: Уинстон Смит снова потерял любимую женщину из-за личного конфликта с членами Внутренней Партии. После двух лет с половиной лет работы в теневой экономике он считает себя опасным преступником. У него получается отомстить и даже сбежать из комнаты сто один. Мерфи, руководителю ОПГ «Костюмы», нужны надежные, умные, смелые, верные и удачливые бандиты. Смит в розыске у Полиции Мысли, но сейчас Мерфи как раз набирает команду для секретной миссии за морем — на территории Евразии, где пригодится переводчик с русского.

Внутреннее устройство Евразии, одной из трех сверхдержав мира 1984, у Оруэлла не описано. Я предлагаю один из возможных вариантов, совместимых с той информацией о мире в целом, которая дана в первоисточнике.

Напоминаю, что здесь ровно тот же мир, как у Оруэлла, только взгляд немного под другим углом и повествование в сильно другом стиле. Я считаю, что излишняя серьезность убивает этот сеттинг на стадии вводных. Энтони Берджесс в своем «1985» и вовсе заявил, что «1984» это юмористическое произведение.

Касательно того, как «мир 1984», придуманный в 1940-х, относится к нашему. Он похож на наш местами до степени неразличения по начало Второй Мировой включительно, но накапливающий все больше отличий начиная примерно с середины 20 века. У Оруэлла не сказано в явном виде, что история того мира совпадает с нашей и начинает отличаться после некоторого ключевого события. Могут встретиться персонажи, которые покажутся вам похожими на известных личностей или героев массовой культуры нашего века. Считайте, что это случайное совпадение.

1. Глава. Там дел на полдня, зайти и выйти

После беседы с Мерфи Уинстон почувствовал себя плохо. Он сильно простудился после прогулки по ливневой канализации во время ливня. На адреналине и алкоголе он протянул до середины следующего дня, но потом все равно свалился с жаром.

Едва встав на ноги, он попросил разрешить поездку на кладбище, но доктор предсказуемо ответил, что уж куда-куда, а на кладбище пациенту торопиться не стоит.

С выписки его забрал сам Мерфи и отвез на могилу Бонни, а оттуда на старую ферму, где готовилась к заброске через море оперативная группа.

На крыльце их встретили трое. Невысокий почти наголо стриженый под машинку мужчина определенно с военным прошлым. Справа от него крупный парень с армейской прической, слева стройный мужчина лет тридцати, на вид стереотипный английский интеллигент.

— Меня зовут Шон, я бывший морпех и командую нашим отрядом, — сказал носитель «прически в корпоративном стиле».

— Мартин, — представился молодой, — Десантные войска.

— Сэмюель Джонсон, доктор медицины, — сказал интеллигент, — Ценный груз. Если что, могу оказать первую помощь.

— Уинстон. Переводчик, — представился Уинстон, — Немного умею стрелять, но без опыта боевых действий.

Мерфи попрощался и уехал. Оставшиеся зашли в дом и сели за стол.

— Даю вводную, — сказал Шон, — Все началось с того, что к Боссу привели дока Джонсона. То есть, его, — Шон кивнул на интеллигента, — Он хотел эмигрировать в Евразию.

— Почему? — Уинстон повернулся к Джонсону.

— Там меня не убьют, — ответил Джонсон, — Началось все на самом деле с того, что я в инициативном порядке расшифровал вакцину, которую начали делать янки, но не рассчитал, что янки обидятся и попытаются меня убрать в Лондоне. Я пошел к Боссу и попросил спрятать меня подальше в обмен на вакцину, если она кому-то нужна.

— Но перейти на сторону противника… — Уинстон пока не понял мотивы.

— Я сильно разочаровался в Большом Брате. Думаю, что Эйрстрип Ван утратила независимость и легла под янки. Все, кто должен был меня защитить, меня предали, а я просто хотел быть полезным простым людям. Я педиатр-инфекционист, а не военный хирург. Какая разница, где лечить детей?

— Так вот, — продолжил Шон, — Босс закинул удочки к русским теневикам через наших шотландских иногда друзей. И русские очень заинтересовались. Босс, чтобы не продешевить, запросил у них аналогичный товар. Перебежчика-медика с эксклюзивной технологией.

Здесь Уинстон не переспрашивал. Здесь понятно, по аналогии с обменом национального достояния на бусы и зеркальца. Обменивая уникальный товар на всякую ерунду, всегда будешь в проигрыше. Казалось бы, все можно оценить в деньгах, но в случае с контрабандой через границу это не работает. Зачем Мерфи рубли, за которые здесь ничего не купить? На рубли можно купить что-то в Европе, но по тем ценам, которые монопольно устанавливают местные контрабандисты.

— Русские предложили секретный “Apparat Ilizarova”. Они при помощи этой штуки вытягивают сломанные кости. Пара готовых аппаратов в комплекте, чемодан документации и профессор. Босс посоветовался с джентльменами из клубов и согласился.

— Профессор? — удивился Уинстон.

— Профессор Smirnoff. Как американская водка. Русские говорят, went to zapoy. Стал много пить, значит. Переругался со всеми, попал во все черные списки, понижен до дворника, смертельно обижен и готов свалить из матушки России на все четыре стороны.

— Он что-нибудь соображает или совсем спился?

— Русские говорят, что соображает.

— Что русские теневики будут делать с вакциной? Теневые прививки?

— Не угадал. Они сдадут ее в свое Эм-Джи-Би в обмен на амнистию для некоторых криминальных авторитетов.

— А наш Босс что будет делать с этим аппаратом?

— Говорит, что одному перспективному потомственному врачу остро не хватает эксклюзивного материала, чтобы получить свою кафедру и свою клинику. Его родители и прочие родственники будут за это очень благодарны. Речь тут не о деньгах. Речь о входном билете в Большую Медицину, если ты понимаешь, что это такое.

— Как все серьезно. И мы должны вывезти эту задачу на своих плечах? Не знаю, как вы с Мартином, а я, честно говоря, дилетант в секретных миссиях.

— У Босса не Министерство. У него нет специальной команды для миссий по ту сторону границы. У русских теневиков тоже. Поэтому выбор пал на нас. В конце концов, он не особенно рискует. В худшем случае нас поймают русские. Босс останется без нескольких верных людей, но переживет. Вложения невелики, а потенциальная выгода огромна.

— Понятно. Кто-нибудь, кроме меня, понимает по-русски?

— Ты вообще видел солдата или морпеха, который бы понимал по-русски?

— Не видел. Но шотландцы-посредники точно должны понимать.

— Босс им не доверяет. Нельзя просто отдать им одного пассажира и спокойно ждать, что они привезут другого. Там стукач на стукаче, у них в теме только кто-то из старших и капитан. У нас только Босс и мы. Если бы ты не попался под руку, он бы отправил нас в таком составе. Кстати, парни, — Шон посмотрел на Мартина и на Джонсона, — Мы молчим, что Уинстон понимает по-русски. Пусть европейцы смело говорят при нем.

— То есть я как бы крутой парень в банде? — уточнил Уинстон.

— Да. Говорят, ты боксер?

— Начинающий.

— Уже неплохо. Стрелять умеешь?

— Только из винтовки.

— То есть, пистолет тебе можно не давать?

— Если не жалко, то дай. Лучше револьвер.

— Опыт с револьверами есть или чисто для понта?

— Небольшой. Замочил пару козлов.

— Как бы крутой! — прокомментировал Мартин, — Как всегда, у понтовых пацанов из достижений хулиганка, а у скромного мужика свое кладбище.

Шон сунул руку за шкаф и извлек короткий карабин.

— Это подарок от Босса лично тебе. Карабин Симонова под русский патрон.

Уинстон взял карабин и с удивлением обнаружил, что это тот самый карабин со слегка подпаленным ложем, который они с Мерфи отобрали у браконьеров.

— Откуда он в Эйрстрип Ван? Трофей?

— Конечно. Дембеля, отпускники и снабженцы чего только не везут из Африки. Армию вооружить хватит.

Шон выложил на стол старую военную карту.

— По плану мы выходим из Леруика, Фарерские острова, на рыбацкой посудине. Бросаем якорь в одном из фиордов в районе Олесунна. Точное место — секрет.

— Не слишком многолюдно? — спросил Уинстон, — Там самый большой город в окрестностях, аэропорт и железная дорога.

— В малолюдных местах шпионов ловят на раз, потому что каждый знает всех местных и всех приезжих, которых по человеку в месяц, — ответил Шон, — В Олесунне большой порт, полно моряков и прочего околоморского народа, которые каждый день новые.

— Если это так очевидно, то контрразведка должна бы там хорошо работать.

— Она и работает. Но перекрыть все побережье с тысячами фиордов, чтобы мышь не проскочила, технически невозможно, а для того, чтобы обеспечить содействие местного населения, надо закрывать глаза на всякие мелкие делишки. Поэтому, в течение дня туда-обратно можем и не попасться, если не будем высовываться дальше баз контрабандистов.

— Против кого нужна охрана в виде нас? Против контрразведки?

— В первую очередь против шотландцев. Если мы просто отдадим им Дока, то не факт, что получим от них обратно русского профессора. Во вторую против русских. Если они увидят, что могут просто забрать Дока и не отдать своего, то так и сделают, а потом потребуют доплатить. Они на более-менее своей территории, ни у Босса, ни у шотландцев там никакого влияния нет. В третью против норвежцев. Понятия не имею, кто они такие и чего от них ожидать, но на своей земле они главные.

— Главнее, чем русские? У них же одна страна.

— Норвежцы не ходят под русскими авторитетами, а ведут дела с ними.

— А шотландцы работают с русскими напрямую или через норвежцев?

— Через норвежцев, поэтому не исключено, что и эти захотят откусить свой кусок.

— Понятно.

— Мы высаживаемся на берег, и нас должны забрать на машине, — продолжил Шон.

— Почему нельзя встретиться в море и перегрузить с корабля на корабль? — снова перебил его Уинстон.

— Хватит умничать. Как ты встретишься в море, соблюдая радиомолчание и вычисляя координаты по звездам методами Колумба? И на пирсе нас не встретят с цветами, потому что русские не будут знать точного времени и особенно места прибытия. Мы пока что сидим тут и тренируемся. Ждем сигнала о готовности с той стороны. Как только на точку обмена прибудут русские, мы вылетаем в Леруик. Шотландцы везут нас через море, но сами на берег не сходят. Нас встречает норвежец и везет на точку обмена. Это какая-то заброшенная избушка в горах. Русские дождутся нас, не выходя из-под крыши.

— Хорошо.

— Мы с русскими проверяем комплектность груза и совершаем обмен. Садимся с русским профессором в ту же тачку к норвежцу и едем обратно на пристань. Русские с Доком Джонсоном остаются в избушке, пока их не заберут, это уже не наша забота. При нормальном ходе событий, если это в принципе применимо к секретным миссиям, задача на три-четыре часа и ноль выстрелов от высадки до погрузки.

Прошел почти месяц в ожидании готовности со стороны русских, норвежцев и шотландцев. Все это время отряд провел, не вылезая со старой полузаброшенной фермы. Шон гонял всех как в армии. Каждое утро пробежка по пересеченной местности с отработкой команд вроде «ложись» и «вспышка справа». Каждый день тренировка по стрельбе. Каждый вечер теоретическая часть. Шон показывал, как выглядят и как вооружены в Норвегии пограничники, военные и полиция, а также на всякий случай униформу разных европейских сухопутных и военно-морских частей, которые могли бы там оказаться. Информация у Шона устарела лет на пять, судя по датам выхода армейских учебных плакатов, а сам он, и Мартин тоже, в Скандинавии никогда не были.

Еще Шон принес приемник, и Уинстон переводил на слух русское радио.

СКС Уинстону скорее понравился. По точности он сильно уступал подготовленным для соревнований Ли-Энфилдам. Но мог уверенно попадать в грудную мишень метров с трехсот. Заряжание обоймами к концу восьмидесятых старомодно, зато позволяет не набивать карманы громоздкими магазинами. В конце концов, как сказал Шон, при нормальном ходе событий миссия должна пройти вообще без стрельбы.

Шон и Мартин взяли себе русские АКМС под тот же патрон. Уинстон ознакомился и с этой на удивление простой системой. Оказалось, что патрон 7.62х39 русские постепенно снимают с вооружения на африканском и сибирском фронтах, но в Скандинавском военном округе он еще в ходу. Из автомата Уинстон попадал не так хорошо, как из карабина. Пистолетная рукоятка это совсем другой хват, к которому надо привыкнуть.

Мерфи привез всем и запасное оружие. Уинстон с удивлением узнал свой револьвер в.455, который последний раз видел, когда укладывал его в сумочку Бонни. Патрон редкий, поэтому оружейник переснарядил гильзы, которые остались в барабане, добавил еще самодельных патронов и попросил гильзы сдавать обратно, а не выбрасывать.

Шон и Мартин получили «немецкие керамические пистолеты, которые не ловятся металлодетекторами и стоят больше твоего месячного оклада». Пистолетами Глок-17 Евразия снабжала немецкие и французские войска в Африке, откуда трофеи растекались по всей Океании. Считалось, что надо убить офицера, чтобы получить Глок, но на пистолетах, которые Мерфи выдал Шону и Мартину, «муха цеце не сидела». Похоже, европейские интенданты поддерживали взаимовыгодные отношения с океанскими. Пустыня все спишет.

Кроме того, Шон получил и бесшумное оружие. Револьвер «Смит-Вессон» калибра.38 с резьбой на стволе и глушителем. Не так-то просто приделать глушитель к пистолету, потому что у серийных моделей ствол не выступает из затвора настолько, чтобы было где нарезать резьбу под глушитель. Кроме того, глушитель влияет на работу автоматики, и не каждый пистолет будет с ним гарантированно перезаряжаться. На револьвере же и резьбу нарезать несложно, и поворот барабана при взведении курка никак не зависит от предыдущего выстрела.

Конечно, трубка с перегородками на револьвере не убирает звук выстрела совсем в ноль. Но делает выстрел дозвуковым патроном существенно тише и снижает расстояние, на котором его услышат и на котором уверенно распознают как выстрел. Кроме того, глушитель работает как пламегаситель, что тоже может иногда пригодиться.

Уинстон, поглядев на «Смит-Вессон» Шона, попросил и себе глушитель. Мерфи взглянул на него скептически, но решил, что если дойдет дело до тихой перестрелки, то два бесшумных ствола на команду лучше, чем один. Забрал «Веблей-Скотт» и вернул его с резьбой на стволе, с темным цилиндрическим глушителем и с пахнущей свежей кожей кобурой с отделениями для револьвера, глушителя и патронов.

Получив АКМС и «Глоки», Шон увлекся и попросил немного настоящих боевых гранат, мин, взрывчатки и детонаторов. И получил. Гранаты и прочая взрывчатка на черном рынке спросом не пользовались, поэтому авторитеты скупали их у трофейщиков во-первых, на черный день, а во-вторых, чтобы не попали в руки каким-нибудь психам и маньякам или, что еще хуже, подростковым бандам.

Док Джонсон от оружия отказался. Сказал, что всю жизнь его в руки не брал, и начинать поздновато. Если дойдет до стрельбы, то у него больше шансов выжить, оставаясь безоружным. Но в остальном от подготовки не уклонялся и честно бегал вместе со всеми. Попросил самую лучшую армейскую аптечку. Мерфи привез медицинский рюкзак штатовских «зеленых беретов».

Из Лондона при желании можно улететь в любой аэропорт Эйрстрип Ван. Даже в далекий Леруик, только надо знать, откуда вылет и где взять билет. Простому человеку по личным делам летать не положено, а вот контролирующее всю промышленность провинции Министерство Изобилия содержало собственную малую авиацию на собственных аэродромах, чтобы возить сотрудников по служебным делам и иногда в отпуск. Раз в неделю в Леруик и обратно с двумя промежуточными посадками из пригородного аэропорта летал старенький фанерный Авро Энсон.

Группа из двух людей явно умственного труда и двух явно бывших военных с крупногабаритным багажом на посадке не бросалась в глаза. Все прочие пассажиры тоже относились либо к первой категории, либо к второй. По легенде, руководитель делегации, доктор и два монтажника должны были оборудовать на траулере медицинский кабинет.

В Леруике «делегация из рыболовного департамента» заселилась в гостиницу, отметила командировочные удостоверения в конторе у хитроглазого шотландца, нажралась в сопли в местном кабаке, не выспалась, кое-как похмелилась и пропала в недрах порта, причем вышла в море вовсе не на таком судне, на котором бы стоило оборудовать медицинский кабинет.

Кораблик с экипажем из почти трезвого капитана и всего трех матросов шел через море двое суток. Все пассажиры, кроме Шона, первые сутки блевали, а вторые отлеживались.

Не то, чтобы группа собиралась в поход с ночевкой, но Шон настоял на том, чтобы максимально подготовиться к нештатным ситуациям. Перед высадкой все четверо оделись в почти одинаковые, но не одинаковые рабочие штаны и бушлаты, которые надевает на работу все местное население, как морское, так и сухопутное. Ботинки взяли привычные, чрезвычайно удачные для мокрого климата Jungle Boots армии Океании. Шон решил, что простые черные ботинки, еще и грязные, не особенно отличаются в разных странах.

Чтобы группа не выглядела слишком однородно, рюкзаки и шапки все получили разные. Мартину, как самому сильному, достался туристический рюкзак со стальной рамой и съемным мешком для груза. Предстояло забрать не только профессора, а еще какой-то аппарат с документацией. Шон взял себе рюкзак норвежской армии старого образца с рамой, а Уинстону и Доку дал старые русские вещмешки. Шапки же все четверо надели гражданские, вязаные, немного отличающиеся на вид и на цвет.

Попытка прикинуться местным населением изначально рассчитывалась только на то, чтобы проскочить мимо случайных наблюдателей, не вступая в беседу. По-норвежски мог бы говорить только проводник-норвежец, по-русски только Смит. Если бы кто-то посторонний заглянул в рюкзаки, это бы уже означало, что миссия провалена. Поэтому скрытое снаряжение предназначалось исключительно для нештатных ситуаций, и необходимость играть в местных Шон далее не рассматривал.

Смена теплого белья с военных складов. Непромокаемые полукомбинезоны с бахилами из комплекта химзащиты на случай форсирования ручьев вброд. «Снайперские» расшитые лоскутками накидки в расцветке «зимняя Скандинавия», любезно предоставленные друзьями Шона из старых запасов времен, когда Океания еще планировала сухопутную операцию. Сухой паек на двое суток. Патроны, гранаты. И всякая мелочь вроде веревок, изоленты, табачно-перцовой смеси от собак и американских солдатских аптечек.

В огромном мешке Мартина лежал еще и рюкзак с минимально необходимым комплектом снаряжения для Смирнова. Черт знает, что за человек этот русский. Вдруг он захватит с собой из снаряги только валенки, водку и балалайку.

При нормальном ходе событий, на который все надеялись, но совершенно без уверенности, ничего из этого бы не понадобилось. Выгрузиться на берег. Сесть в машину. Доехать без остановок и пересадок. Отдать Дока Джонсона, забрать Смирнова. Доехать обратно и погрузиться на борт.

Картина мира. Европа на поле брани

В этой чертовой Африке мы встречали прямо сборную Европы. Самые главные там — французы. Они в Африке сидят уже лет двести, и негры с арабами по-французски говорят вообще свободно.

У французов и штаб хорошо работает, и снабжение, и обучение на всех уровнях. И взаимодействие между частями налажено как бы не лучше, чем у нас. Разведка такая, что наша рядом не лежала, не говоря уже о контрразведке. Французы — отчаянно смелые парни, отлично подготовленные и ориентирующиеся в Африке как у себя дома при полной поддержке местных.

Еще у них есть Иностранный легион, куда собирают всякий сброд по Европе. Кого там только нет. Даже русские бывают, но редко. У лягушатников есть методика подготовки солдат из вообще любого материала. Брось в казармы легиона котенка — и котенок замарширует.

Но у французов свои недостатки. Техника и оружие. В принципе, оно все ездит, летает и стреляет. Только не очень. Наша или немецкая кое в чем обгоняет их на поколение.

Часто встречаются испанцы. Похожи на французов, но раздолбаи. Однажды нам надо было провести колонну. Мы послали по маршруту разведку. Пешком, на машине, на самолетике. Никого. Выехали. С передовым дозором, все как положено.

В самом обычном месте по нам сбоку начинает бить пулемет. Произвольно по колонне, но первой же очередью хорошо прошел по грузовикам с парнями. Просто один пулемет в середине пустыни. Пока давили пулемет, не засекли, что с другой позиции из обычной старой винтовки стреляли по бензовозу.

Подавили. Взяли пленного. Испанец. Их троих, всего троих, высадили на дороге с пулеметом и сухим пайком. Приказали поставить блок-пост и следить за дорогой. С традиционным «меня не волнует, как вы это будете делать».

В первый же день все трое подцепили понос от плохо прокипяченной воды. Или еще от чего. Поставили фортификационное сооружение «шалаш» метрах в трехстах от дороги, обсирали окрестности и дрыхли в тени. Разведка никаких следов человеческой деятельности не нашла.

Услышали колонну. Запаниковали, что начальство накажет. Расчехлили пулемет, собрали станок. Пока копались, колонна до середины мимо них уже проехала. Открыли неприцельный огонь. Расчет два человека. Третий стрелял из винтовки в самую большую цель. Пулеметными патронами, бронебойными вперемешку с трассерами.

Противник разменял троих лентяев на пять убитых и одиннадцать раненых, трехтонный бензовоз и полную демаскировку колонны. Понимаешь, вроде и раздолбаи, а результат может выйти в их пользу.

Встречаются немцы. Немцев французы почему-то недолюбливают. Они видно, что другие. Совершенно бесхитростные. Кто читал немецкий устав, тот их действия на неделю вперед угадает. Одинаковые лагеря, одинаковая охрана, одинаковая разведка. Никакой фантазии. Только у них все просчитано, и об немецкую точку обороны можно несколько волн атаки положить.

Чтобы переиграть немцев, надо сидеть и думать. Искать особенности местности, ждать изменения погоды, работать с радиоперехватом, придумать нештатную ситуацию.

У немцев самое лучшее оружие. Самая надежная техника. Все, что с них взято трофеями, служит, пока не развалится от старости. И снаряга. И оптика. Оптика как бы не лучше американской.

Еще у них есть авиация. Бомбардировщики, штурмовики. Обязательно высотный корректировщик. Если видишь круги на крыльях, это французы везут мишени для ПВО. Если кресты, это немцы везут тебе крест на могилу.

Кроме простых немцев, есть швейцарцы. Очень редко, но метко. Специализированные горные стрелки. Однажды мы устроили засаду на колонну. По радиоперехвату немецкий язык. Поставили станкачи на закрытую позицию аж в километре, распределили стрелков.

Началось хорошо. Мы как по науке подбили первую и последнюю машину и начали сыпать по остальным. Остальные поддали газку, свернули как попало, но высадили пехоту. Пехота расщелкала все наши огневые точки одиночными выстрелами. Понимаешь, все! Вот он выскочил из машины, упал в кусты. Через десять секунд или быстрее он уже принял положение для стрельбы, а вспышку на нашей стороне засек еще раньше. Еще вспышка, ответный выстрел, готово.

Потом они подавили станкачи. На закрытой. По пулевым пробоинам на технике оценили угол вхождения пуль и направление стрельбы. Этого хватило. Развернули пару пулеметов в уцелевших башнях и накрыли расчетную площадь.

У нас национальные виды спорта — бокс и футбол. У них — горный туризм и стрельба из винтовки. Мы переходим на малоимпульсный патрон, легкие винтовки, короткие стволы. У них у каждого снайперский пулемет. Шесть кг, длинный ствол, патрон мощнее нашего.308.

Если швейцарцы заняли гору, а они появляются только в горах, ты к ним не подойдешь настолько, чтобы засечь, откуда по тебе стреляют. Их только бомбардировщики могут выкурить, и то без гарантии.

Еще интересный момент. Немцы и французы друг друга недолюбливают. И на испанцев свысока смотрят. Иногда можно сыграть, на том, что подкрепление пойдет не к тем, кому тяжелее, а к своим. Но у швейцарцев отличные отношения и с немцами, и с французами. Они всегда получают поддержку.

Бывают русские. Не пехота, не танки. Вертолеты, бронированные как танки, только на минах не подрываются. Тот, который «Крокодил» с крылышками, того еще можно чем-то сбить. Но лучше сразу вызвать истребители, прикинуться ветошью и не отсвечивать. Тот, который «Hokum» с двумя винтами на одной оси, это цельнолитой кусок брони, который по небу черти носят. Они очень редкие, их всего пару раз видели. Но запомнили хорошо. «Стингер» эту тварь не берет.

На все трофеи есть своя цена. На погоны, нашивки и все такое. Так вот, никто не знает, как выглядит шеврон русского вертолетчика. Эти парни или сгорают до нитки, или их вытаскивают. У них эвакуационная служба не хуже, чем у янки.

Еще говорят, что один мексиканец под Ниамеем взял полный комплект формы русского оператора центра спутниковой связи. В отличном состоянии, еще и женский. То есть по редкости умножай на десять. У него хватило ума переправить трофей в Мексику. Если бы он засветил такой раритет на месте, его бы в три дня прирезали. Или просто старшие бы отобрали за пару сотен и подзатыльник. Из Мексики комплект пошел по перекупам и продался на аукционе в Нью-Йорке больше, чем за сотню тысяч.

Если бы у него хватило ума сдать бабу, с которой он это снял, янки бы ему эту сотню отвалили, не моргнув глазом. Прикинь, взяли самую секретную вражескую сотрудницу, пустили по кругу и бросили в пустыне. Наверное. Парня-то не нашли. То есть, нашли, но поздно. Амигос — удивительные люди, без денег живут дольше, чем с деньгами. Знаешь, для этой бабы наверное попасть к амигос хуже вышло, чем сразу сдохнуть. Но лучше, чем в плен к янки. Ее бы годами с химией допрашивали.

С нашей стороны все просто. Есть янки, латиносы и мы.

Янки — расисты, все поголовно. Даже, представь себе, черные. Черный американец у себя дома не может зайти в кабак, куда ходят белые. И в армии солдат второго сорта, даже если он сержант. Но стоит черному американцу из Штатов заехать на родину предков, как он начинает смотреть на местных, будто он человек, а они недочеловеки. Причем ладно бы на негров. Для негров нормально, что свое племя это настоящие люди, а все остальные — тоже люди, но не такие. У кого деньги или там пулемет, тот право имеет свысока смотреть. Но американские негры начинают и в отношении арабов выделываться.

Арабы это не негры. Не знаю, как объяснить. Они вообще другой народ. Бывают и светлые, и довольно темные. Они тоже на племена делятся, но они все мусульмане. Их религия объединяет. И, как ты говоришь, культурный код. Перед белыми они вообще не заискивают. Будто это не у нас, а у них великая цивилизация и древняя культура. А у нас просто на текущий момент силы больше, поэтому нас терпят. Из всех белых уважают только французов. И русских.

Русских там вообще все уважают. В Африке они попадаются редко, и, если уж встретил русского, будь уверен, это не рядовой, а редкий военспец. Или редкий ученый. Или начальник, дипломат. В любом случае, человек с мозгами и ресурсами.

Кстати, пока англичане держали масть в колониях, нас уважали не меньше, чем французов. Боялись точно больше. Но янки своим высокомерием, некомпетентностью, раздолбайством и богатством авторитет англоязычного белого сильно подпортили.

Во-первых, они смотрят на всех местных как на одинаковых недочеловеков. А местные там очень разные. Бывает, с кем можно и на равных договариваться, потому что толковый вождь многое может порешать со своими рядовыми лучше, чем кадровый офицер. Бывают такие коммерсанты, что перехитрить могут, и не поймешь, где тебя обманули. Это я уж про жуликов и воров не говорю.

Во-вторых, жулики и воры. У янки воруют вообще все, кто мимо проходит. С этим делом в третьем мире просто. Расстреливай, да руки руби. Но чтобы понять, что у тебя что-то украли, надо знать, чего у тебя сколько было, сколько осталось и куда подевалось. А янки, такое впечатление, что завозят без счета и списывают без учета.

Мы, англичане, там масть не держим. Дырки затыкаем. Снабжение у нас так себе, техника так себе. Но подготовка не хуже прочих, а жизнью мы дорожим меньше, чем янки. На войне это плюс. С европейцами мы с Мартином пободались в свое время. Ничего, вернулись.

Амигос это вообще не янки и не армия. Это такие бандиты, которые, с одной стороны могут найти общий язык с янки, а с другой стороны могут найти общий язык с африканцами. Этих негры и арабы ненавидят, но уважают. Не как белых людей, у которых великая цивилизация и древняя культура. Как старшее племя. У них там племенная иерархия веками складывалась. Кто кого белым в рабы продает.

У латиносов не воруют, как у янки. У них воруют крайне редко, потому что они сами из бедных и клювами не щелкают. Голодные и злые. Но воевать умеют. Умеют выжить в джунглях и в пустыне. Может быть, по отдельности каждый их них и не более крепкий, чем американец. Но их просто много. Один сдох — на его место другой встает.

Как амигос с европейцами воюют? Они сами не воюют. Они едут туда, куда говорит американский штаб, и делают то, что говорит американский штаб. Янки наступают полноценной армией. Со спутниковой разведкой, с авиацией, артиллерией, танками. И с большой массой мобильной пехоты, которую не жалко. Оборонительные рубежи берут амигос. Пути снабжения перерезают амигос. Преследуют отступающих амигос.

Самые большие потери в любой армии у пехоты. Если бы янки воевали сами, у них бы пехота в первую же кампанию закончилась. А так они могут хоть миллионами возить латиносов. Бабы новых нарожают.

2. Глава. Арекусанда

В темноте корабль с погашенными огнями прошел самую опасную прибрежную полосу, заглушил двигатель и с приливом попал в длинный узкий фиорд. Судя по высоте прилива, якорь здесь бросать не стоило. Бросил якорь в прилив — окажешься после отлива на мели. Бросил якорь в отлив — с приливом перевернешься.

Поэтому вместо якоря на берег бросили длинные канаты, которые еле видимая в сумерках принимающая сторона быстро завязала на совсем уж невидимые кнехты. По-видимому, в месте швартовки было достаточно глубоко, чтобы корабль ходил вверх-вниз, но не садился на мель.

Шон раздал всем заранее упакованные рюкзаки. Пистолеты и патроны к ним сразу переложили по карманам. Уинстон получил карабин в сером чехле от какого-то морского инструмента, у остальных складные автоматы прятались в рюкзаках.

До берега англичане добрались на лодке. Капитан представил их норвежцу, одетому в свитер толстой вязки и штормовку.

— Гуннар, — представился норвежец.

— Шон, — за всех представился Шон.

— Go, — сказал Гуннар, повернулся и пошел по тропе.

Англичане гуськом двинулись за ним.

Тропа вывела к наезженной колее, где стояла легковая машина с высокой подвеской. Гуннар молча открыл багажник, англичане молча сложили рюкзаки. Не говоря ни слова, норвежец сел за руль и завел двигатель. Шон сел рядом с ним, остальные на заднее сидение. Гуннар достал из бардачка вязаную шапку и протянул Шону. Тот молча снял свою шапку и надел эту.

За все время, а ехать пришлось почти час, никто не сказал ни слова. По пути на большой дороге встретили несколько грузовиков, полицейскую машину с полоской на борту и мигалкой, военный внедорожник с брезентовым тентом. Свернули на дорогу поуже, встретили трактор с телегой. Свернули на колею, не встретили никого до самого пункта назначения.

Уинстон с удивлением отметил, что, несмотря на то, что Норвегия как бы северная страна, февральский климат в ней почти как в Англии. Так же мокро, ветрено и промозгло, но снега нет, и лужи не замерзают.

Машина заехала на огороженный заборчиком двор фермы. Деревянный дом с поросшей травой крышей, несколько деревянных хозяйственных построек в том же стиле и более современный гараж. На шум из сарая вышел человек в свитере, чем-то похожий на Гуннара. Может быть, брат, а может быть, они тут все на одно лицо.

— Rekkefolge, — сказал Гуннар.

— Густав, — представился второй.

— Шон, — за всех снова представился Шон.

Густав зашел в дом и что-то там сказал. Судя по всему, русские за то время, пока жили здесь, прониклись местным духом. Во всяком случае, Уинстон не услышал ни ответа, ни разговоров на русском.

Навстречу англичанам вышли тоже четверо. Из них двое — явные бандитские морды. Стриженые под машинку и небритые, как Шон и Уинстон, но по походке, по осанке, по положению головы никак не похожие ни на интеллигентов, ни на военных. Другие двое вроде бы интеллигенты. Все одеты в русскую национальную одежду watt-nick.

Старший — круглолицый и широкий в кости, но без выпирающего живота, выглядит лет на сорок пять. Второй по статусу, а это сразу видно, — лет тридцати пяти, лицо умное и руки с длинными тонкими пальцами, как у пианиста. Вроде бы, высшее образование на лице написано, но лицо несимметричное, левая половина выглядит старше, чем правая. И руки, если взглянуть внимательно, как у человека, который чаще работает топором, чем пером. Третий — совсем неопределенного возраста, ходит согнувшись, как обезьяна. Четвертый явно отличается от первых троих. Те чувствуют себя уверенно, а он боится. Внешне больше похож на Дока Джонсона, чем на своих спутников, только постарше лет на десять и потолще килограммов на двадцать. Лицо и руки горожанина, редко выходящего на улицу. Недавно его, наверное, до дворника понизили, еще похудеть не успел. Или это он уже сколько-то похудел?

Оба норвежца остались стоять в стороне, как будто переговоры и обмен не их дело.

— Доктор Джонсон? — спросил старший из русских со страшным акцентом. Даже не с акцентом, а по-русски.

— Yes, — ответил Док.

— Бумаги? — сказал русский.

— Documents, — перевел Уинстон.

Шон и Мартин вытащили рюкзак Дока, развязали и поставили у машины. Джонсон достал толстую папку-скоросшиватель и подал русскому.

Русский передал папку своему товарищу слева, тому что помоложе и поинтеллигентней. Тот бегло пролистал.

— Формулы медицинские. Лепила.

— Do you speak English? — спросил Джонсон. Он ощутимо боялся этих людей.

— Чо он сказал? — спросил русский.

— Спросил, базарим ли мы по-ихнему, — ответил тот, который взял папку.

— А мы чо?

— Базарим немного, — русский с папкой повернулся к Джонсону, — Йес. Кам ту ас.

Шон вытянул руку, преграждая путь Доку.

— Professor Smirnoff? — сказал Шон, подражая русскому.

— Я, — сказал четвертый из русских.

— Documents?

Третий из русских сбегал в дом, вынес два чемодана, положил перед Шоном и открыл. Он делал все подчеркнуто услужливо. Как стоящий на несколько ступенек ниже первых двоих.

Шон посмотрел на Уинстона. Уинстон присел у чемоданов, потрогал сверкающие стержни и винты, достал папки на завязках с машинописными листами. «Аппарат Илизарова. Комплектность поставки», «Аппарат Илизарова. Руководство по эксплуатации». Пролистал. Кроме русского текста, далее шли иллюстрации с руками и ногами, заключенными в клетку из вот этих стержней потолще и с резьбой и проткнутыми вот этими стержнями потоньше.

— Okey, — сказал Уинстон, соблюдая сложившийся минималистический стиль.

— По кайфу, — перевел русский переводчик. Уинстон по произношению понимал, что речь русская, но слова «лепила» и «по кайфу» ему ничего не говорили. Скорее всего, русские теневики специально говорили на своем жаргоне, который ни во флотском радиоперехвате не встретишь, ни на официальном радио.

Шон хлопнул по плечу Джонсона, и тот пошел к русским. Навстречу ему двинулся Смирнов. Уинстон закрыл чемоданы.

— Ни с места! — раздался голос откуда-то, — Don`t move!

С разных сторон вокруг точки переговоров откуда-то появились вооруженные солдаты. Из-за деревьев, из-за построек, из кустов.

Один офицер и шесть солдат, вооруженных легко узнаваемыми автоматами Калашникова с примкнутыми штыками. Все семеро выглядели не вполне европейцами. Евразия как она есть. Странно, что они все одеты в шинели, как обычная пехота, и вооружены старыми автоматами с деревянными прикладами. Разве брать шпионов не должен какой-то спецназ в камуфляже?

Русские подошли поближе.

— Руки в верх! Бросай оружие! — скомандовал офицер на не очень чистом русском, — Hands up! Weapon down! — повторил он на ужасном английском.

Солдаты положили всех на землю, всех по очереди обыскали, распихали по карманам конфискованные пистолеты, патроны и ножи. Офицер на двух языках приказал встать и идти.

— Я гражданин Евросоюза! — возмутился профессор Смирнов, — Меня похитили!

— Sha-gai — sha-gai, — офицер толкнул профессора сзади в плечо, — Shi-pi-on.

Уинстон с трудом понял, что говорит этот азиат.

— Кому шпион, а кому и Александр Семенович! — ответил Смирнов.

— Арекусанда…

— Япошки! — крикнул профессор и бросился на офицера.

Сию секунду на солдат набросились русские, а секундой позже и Шон с Мартином, и даже профессор Джонсон. Норвежцы же бросились бежать. Уинстон замешкался. Восемь теневиков против семи откуда-то взявшихся японцев. Семь пар бойцов и тупо стоящий англичанин.

Впрочем, еще миг, и стало понятно, кому надо помочь. Профессор Смирнов превосходил офицера в массе раза в полтора, но тот, похоже, умел ронять оппонентов из положения «держа друг друга за руки». Японец удивительно ловко плюхнул Смирнова на бок и выхватил из-за отворота шинели слегка изогнутый клинок длиной в локоть.

Уинстон налетел на японца в процессе доставания клинка. Не надо думать, надо бить. Японец левой рукой прикрылся от первого прямого в лицо, но пропустил второй. Под кулаком англичанина скромный японский нос хрустнул, сплющился и брызнул кровью.

Тут же Уинстон перехватил кисть офицера, чтобы заблокировать клинок. Японец легко вывернулся, полоснув противника по груди. Бритвенно-острое лезвие легко прошло через бушлат, свитер и рубашку. Боли не было, просто вдруг под курткой стало мокро.

Уинстон сделал шаг назад. Японец шагнул за ним, опустив свою карманную саблю для укола в сердце.

Упавший Смирнов рванулся сразу с земли, толкнул офицера плечом в бедро и сбил его с ног. Тут же попытался схватить врага за лодыжки. Уинстон подскочил чтобы попинать упавшего, но японец отмахался от него кинжалом, не дав даже приблизиться.

Зато на русского профессора офицер даже не махнул, и Смирнов не упустил момента ударить его кулаком между ног. Японец вскрикнул от боли, а профессор, развивая успех, что есть силы схватил его за штаны пониже ширинки и что-то там хорошо ущемил.

Краем глаза Уинстон увидел летящий в голову приклад АК. Попытался увернуться, но запнулся и упал, больно ударившись копчиком.

— Бах-бах-бах! — прогремело рядом, и застреленный японец свалился к ногам Уинстона.

Еще две короткие очереди добили еще двоих, которые вскинули оружие в сторону Шона.

Шон подошел к офицеру и воткнул штык ему в горло.

— Durak! — громко выругался один из русских, — Сейчас здесь менты будут и погранцы!

Уинстон перевел, догадавшись про милицию и пограничников.

Мартин сидел и массировал бедро. Легко отделался, азиаты очень ловко бьют ногами. Русские теневики втроем убили двоих солдат, но и сами понесли потери. «Шестерка» лежал с разорванным ударом штыка горлом, «переводчик» со следом от удара прикладом на скуле. «Куда он пойдет с таким лицом», — подумал Уинстон.

Старший русский уже неловко стягивал куртку, на которой расплывалось кровавое пятно вокруг разреза на рукаве.

Профессор Джонсон, похоже, смог кого-то обезоружить, поэтому наполучал по лицу кулаками, а не прикладом или штыком. Оба глаза подбиты, разбита верхняя губа. Но живой, самое главное.

Значит, когда Шон справился с одним солдатом, он увидел, что еще трое врагов на ногах и вооружены, а Уинстон, Смирнов, Мартин, Джонсон и двое из трех русских теневиков лежат. В штыковую без стрельбы он бы троих не уделал. Вряд ли современных морпехов вообще учат сражаться штыками, а тем более, штыками на вражеских автоматах.

— Разбегаемся! — скомандовал Шон, — Переведи ему.

Уинстон перевел, но русский и так понял. Джонсон уже выложил на капот аптечку, разрезал на русском рукав и ловко бинтовал рану. Вот что значит, настоящий врач.

— Парни? Профессор? — спросил Шон.

Смирнов английского не знал, но обращенное к нему «Профессор» понял.

— Gut, — сказал он.

С ним все понятно, видимых ран нет.

— Меня порезали, — сказал Уинстон.

— Черт! Не стой как чучело! — Шон подскочил и ловко расстегнул пуговицы на бушлате. Уинстон прижал к своему длинному порезу подол свитера.

— Ногу отбили, — сказал Мартин, вставая, — Я и сделать ничего не успел.

— Педали жать сможешь? — спросил Шон.

— Смогу.

Смирнов тоже не терял времени. Увидев, что Уинстон ранен, он полез в аптечку Джонсона, но вовремя остановился.

— Что? — спросил Шон.

— Руки, — Смирнов поднял руки, вымазанные в земле.

— Сейчас, — бросил через плечо Джонсон, завязывая бинт на первом пациенте.

На оказание первой помощи Уинстону ушло еще немного драгоценного времени. После чего высокие договаривающиеся стороны вернули свои пистолеты, подхватили драгоценные чемоданы и трофейные автоматы и разбежались по машинам. На машину Гуннара русские не претендовали, в гараже стояла еще одна легковушка.

— Русский ошибся, — сказал Шон, пока Мартин заводил машину. Повезло, что Гуннар не вытащил ключ, потому что собирался сразу поехать обратно. Хотя Мартин бы мог завести и соединив провода, как сейчас пытался сделать русский со второй машиной.

Уинстон погрузил чемоданы в багажник

— Ни милиция, ни пограничники быстро не приедут, — продолжил Шон, закидывая в салон трофейные автоматы и подсумки с магазинами, — Ни у первых, ни у вторых маршруты не проходят рядом с этой фермой, иначе норвежцы бы не выбрали ее для обмена. Куда нас собрались вести японцы? Пешком в город? У них где-то тут должен быть транспорт. Минимум одна машина, а может и две-три, в том числе грузовик или автобус. При машинах еще какие-то люди.

— Какие тут могут быть японцы? — спросил Уинстон, — Они же на другой стороне глобуса.

— Из моря, — ответил Шон, — Погрузили бы нас на подводную лодку и свалили через океан.

В салон садились с расчехленным и заряженным оружием. Шон поехал обратно той же дорогой, и за первым поворотом навстречу попался большой зеленый грузовик. Грузовик, увидев машину с людьми, выбросил из выхлопной трубы облако дыма и резко ускорился. Шон успел затормозить, переключить передачу и задним ходом рвануть обратно.

Задним ходом машина выскочила на площадку перед постройками. Шон переехал нескольких мертвых азиатов и резко затормозил у сараев. Тут же на площадку выскочил грузовик. Мартин выскочил с автоматом и дал длинную очередь по кабине, грузовик встал.

Взревел двигатель, и вторая легковушка, та, которую забрали русские, сорвалась с места, объехала грузовик и выскочила на дорогу. Русским повезло. Их водитель долго пытался завести без ключа, поэтому он сначала не подпер Шона на спуске, а потом получил возможность проскочить, когда грузовик уже освободил дорогу, но из него еще не выскочили какие-нибудь стрелки.

Как только Шон остановился, Мартин начал стрелять на бегу, перемещаясь в сторону построек. Уинстон с карабином в руках выпал из дверцы, улегся поудобнее и открыл прицельный огонь. До грузовика не было и ста метров, считай, как на ладони.

Бах! Бах! Бах! — лопнули три левые шины грузовика. Брызнуло кровью на водительское стекло. Не то раненый водитель, не то пассажир рядом попытался завести двигатель и получил пулю в голову. Потекло топливо из большого прямоугольного бака.

Из кузова выскочили несколько человек, залегли за естественными укрытиями и начали стрелять кто в сторону Мартина, кто в сторону легковушки.

— Смит, отходи! — крикнул Шон и метнул гранату.

Уинстон приподнялся, и его немного оглушило взрывом.

— Ползком отходи, дурак! Машина рванет!

Сам Шон под прикрытием двоих стрелков успел выдернуть из салона Смирнова, дать ему пинка в нужном направлении и повыкидывать из багажника чемоданы и рюкзаки. Теперь он занял позицию и приготовился прикрыть отход Уинстона.

Едва Уинстон шевельнулся, очередь выбила фонтанчики грязной земли в метре от него.

— Отставить! — крикнул Шон и открыл огонь, меняя позиции за деревьями после каждой короткой очереди.

К нему присоединился Мартин из открытой двери дровяного сарая. Сам сарай это не сруб, а дощатые стены, легко прошиваемые пулями. Зато дверной блок в нем — тяжелые сырые бревна.

Диспозиция сложилась следующая. По северной стороне вытянутого с востока на запад почти прямоугольного двора полукругом стояли постройки. Крайняя западная — дровяной сарай, где укрылся Мартин. Грузовик выехал по дороге из юго-восточного угла и встал у восточной стороны двора. Машина англичан проехала двор примерно на две трети по длине и встала посередине по ширине. Смирнов ползком собирал грузы под прикрытием машины к западной стороне. Шон вел огонь из леса в районе юго-западного угла. Уинстон же лежал около машины на простреливаемом пространстве.

Не придумав, чем заняться, Уинстон забил в магазин новую обойму, посчитал нападавших и прицелился. Сейчас от грузовика прицельно стреляли трое, а остальные, скорее всего, сейчас обходили или слева по линии построек, или справа, через лес. Причем трое врагов не палили в белый свет как в копеечку, а поделили троих англичан.

Из-за черного колеса на светлом фоне пожухлой травы выглянул темный силуэт. Голова и автомат. Стрелок сменил магазин и теперь ищет свою мишень, которая вдруг замолчала.

Уинстон выстрелил четыре раза, не тратя время на проверку, попал или нет, после каждого выстрела. Может быть, он попал все четыре, а может и один, но после четвертого выстрела силуэт уменьшился, как будто голова упала на землю. Он выстрелил еще пару раз для гарантии, но враг не шевельнулся. Поджечь бы топливо, его должно уже много вытечь. Но пуля не даст искры от мокрой земли.

Шон бросил еще две гранаты. Одна отскочила от веток и взорвалась где-то в лесу, другая упала рядом с грузовиком и посекла тент осколками.

Уинстон вспомнил, что взрывается не бензин, а пары бензина. В верхней части даже пустого бака должны остаться какие-то пары. Он расстрелял остаток обоймы в бак грузовика, и бензин вспыхнул.

В ответ кто-то из врагов дал короткую очередь по их уже хорошо продырявленной машине, и она наконец-то тоже загорелась.

— Отползай! — крикнул Шон.

Уинстон неловко пополз задом наперед, но увидел под сараем Мартина ноги. Норвежские сараи ставились на деревянных сваях, чтобы внутрь не залезли хотя бы самые тупые и ленивые мыши. Японцы, скорее всего, не обратили внимания, что снизу под постройками простреливается насквозь, да и Уинстон не подумал бы об этом, если бы не лежал на земле.

Повернулся, прицелился и выстрелил по ногам. Нога не особо большая цель, но две ноги, стоящие рядом, уже дают стрелку шанс, да и расстояние тут даже не полсотни метров. И попал.

Говорят, что страшнее всего прыгать с парашютом во второй раз. В бою, скорее всего, то же самое. Если на голову не валятся бомбы и снаряды, то первый бой новобранец может провести, еще не осознавая всей потенциальной опасности и действуя тупо как положено. Либо начать геройствовать на адреналине, но откуда столько адреналина у мужчины средних лет в депрессивном настроении.

Уинстон просто в очередной раз прицелился, как учили, в мишень приемлемого размера из пристрелянного карабина. И предсказуемо попал хотя бы одним из пяти выстрелов. Японец упал.

— Мартин, они за сараями! — крикнул Уинстон.

За сараями раздались звуки очередей. Но в дровяном сарае за спиной Мартина лежали дрова, которые и приняли на себя все пули, пробившие стены.

Из леса с западной стороны заработал длинными очередями автомат. Там же у нас никого нет, — подумал Уинстон, — Только Смирнов.

— Песец япошкам! — крикнул Смирнов, — За сараями трое было!

Точно, Шон же бросил в багажник трофейные автоматы, а Смирнов стаскивал все добро в лес.

А где Шон?

По дровяному сараю хлестнула очередь со стороны грузовика. Потом еще одна, с другого места. Стоп, а почему между этими очередями было тихо? Где все остальные стрелки?

— Не стрелять! — крикнул откуда-то Шон.

— Принял! — ответил Мартин.

— Не стрелять! — крикнул Уинстон по-русски Смирнову.

— Есть не стрелять! — ответил Смирнов.

Шон вышел из-за грузовика, держа в руке Смит-Вессон с глушителем.

— В лесу двое моих, — сказал он, — За грузовиком еще двое. Кто-то из вас снес башку третьему, еще два трупа в кабине. За сараями вроде еще два лежат, сейчас зачищу. Кто из вас туда дотянулся?

— Русский, — ответил Уинстон.

За сараем хлопнул едва слышимый выстрел.

Шон вернулся во двор.

— Вылезайте. Там трое было. Двое наглухо и у одного нога на ниточке. Катался, выл, даже меня не заметил.

Из сарая вышел Мартин. Из леса показался Смирнов с автоматом. У догоравшей машины поднялся Уинстон, весь грязнющий спереди, с чистой спиной и с чистым карабином.

— Professor Smirnoff! — сказал Шон и поднял большие пальцы на обоих руках, — Ochen Horosho! Spasibo!

— Пожалуйста, — ответил Смирнов, — Ненавижу узкоглазых. Думал, не встретимся уже.

И тут они услышали вертолет.

3. Глава. Бесполезный

Может быть, здесь и невелика плотность населения, но полноценный бой с автоматами и гранатами недалеко от проезжей дороги в приграничной зоне сложно совсем уж никому не заметить. И два костра из автомобилей дают неплохой дымовой ориентир.

— Быстро в лес! — скомандовал Шон.

Из-под крон деревьев они увидели, как над двором прошел маленький по виду гражданский вертолет.

— Уф! — выдохнул Шон, — Уходим.

— Нас засекли, — сказал Уинстон.

— Не нас, а место, — ответил Шон, — Они не знают, как мы выглядим, сколько нас, и куда мы будем уходить. Ближайшая военная часть не близко, или эту ферму бы не выбрали для обмена. Поэтому идем быстрым шагом, не бежим, не паникуем, ноги не ломаем.

— Пешком до бухты?

— Нет, до большой дороги. Там захватим машину.

Мартин снял с рамы с лямками грузовой мешок и привязал к ней чемоданы, а поверх них закрепил мешок. Сверху накинул камуфляжный чехол. Все надели снайперские накидки. Как и предполагал Шон, Смирнов собрался бежать через границу в городской одежде и обуви, а его личные вещи оказались запиханными в чемодан между металлическими стержнями, чтобы те не гремели.

Насчет валенок Шон почти угадал. Вместо подходящей для зимнего леса туристической или военной обуви Смирнов носил нелепые суконные боты без шнуровки, на молнии спереди и с микропористой подошвой. Насчет водки Шон тоже оказался прав. Во внутреннем кармане пиджака булькала початая фляжка. По-видимому, профессор боялся блатных, а то бы точно нашел возможность выпить в те дни, пока они вчетвером ждали встречи под крышей. Spasibo, что не взял balalaika и medved. Ботинки Шон для русского не зная размера, из Англии не повез. Зато маскировочная накидка и высокие непромокаемые носки как раз пригодились, да и полукомбинезон химзащиты сейчас лишним не будет.

Первым бежал Шон. Лучше бы он шел замыкающим и отстреливался, но Мартин совершенно не годился в проводники и не умел выбирать оптимальный маршрут в заданном направлении. Мартин бежал вторым с тяжелым рюкзаком. Рядом с ним пытался не отстать Смирнов. Замыкающим бежал Уинстон. Как только Смирнов и Мартин останавливались, Уинстон брал бинокль и внимательно оглядывал местность сзади.

Они смогли оторваться всего на час. Путь пролегал по пологому склону. Справа земля уходила вверх, слева — вниз. Склон не очень удобен для пробежки, даже совсем не удобен, даже для ходьбы. Ноги так и норовили поскользнуться. Грузный профессор не мог поддерживать скорость даже на уровне поджарого Смита, постоянно отставал и уже хватался за правый бок. Его перед обменом не готовили к бегу зигзагами под обстрелом с постоянными падениями по английской команде.

Сзади залаяла собака. Шон остановился и посмотрел в бинокль.

— Это уже не японцы, те были в русских шинелях, — сказал Шон, — Это точно норвежские пограничники. Теперь пора ускориться.

И они побежали еще быстрее. Шон как-то ориентировался по еле заметному солнцу и выбирал направление. Сзади свистели пули. Солдаты тоже умеют бегать, и они догоняли. Тем более, что они бежали по своей родной и привычной местности, подобной той, где тренировались в беге каждый день. В отличие от английских бандитов и норвежских пограничников, профессор Смирнов бегал плохо и уже выдохся.

Пересекая открытую местность, группа уже у спасительных деревьев попала под интенсивный огонь. Мартин поймал очередь в спину и упал. Тут же рухнул Смирнов.

— Аааа! — заорал профессор, — Меня ранили!

Уинстон залег и открыл огонь. Силуэты в касках тоже залегли. До ближайших оставалось метров четыреста. Слишком далеко для прицельной стрельбы. Мартина с русским зацепили только за счет плотности огня.

Шон развернулся, выбрал позицию и прижал врагов короткими очередями.

— Перевязывайтесь, я прикрываю! — крикнул он.

Теоретически, он мог бы сам заняться перевязкой, оставив прикрытие Уинстону. Но не особо рассчитывал на дилетанта с полуавтоматическим карабином в перестрелке с взводом настоящих солдат при пулемете и, скорее всего, при снайпере.

Уинстон подполз к раненым.

— Мартин, как спина?

— Не пробили груз, — ответил Мартин, — Там железо и пачки бумаг. Руку зацепило.

— Профессор?

— Нога. Навылет.

Мартину пуля вырвала кусок правого рукава выше локтя и задела руку, но не критично. Попади она в кость или в артерию, он бы не ограничился оценкой «зацепило».

Смирнов получил сквозное ранение в правое бедро. С таким уже не побегаешь.

— Давай! — нервно крикнул Смирнов, ощупывая бедро, — Бинт!

Уинстон вытащил из кармана перевязочный пакет, разорвал упаковку, достал бинт, тампоны и не сообразил, что с ними делать. Наверное, оно с какой-то стороны должно быть стерильное, а он уже повертел в грязных руках.

— Ты вообще в этом деле ничего не понимаешь? — спросил по-русски Смирнов.

— Да, — ответил Уинстон.

Смирнов выругался.

— Первую помощь оказывать умеешь? — спросил Мартин.

— Нет.

Уинстон абсолютно не умел оказывать ни первую помощь, ни вторую-третью, ни последнюю, ни какая она еще бывает. Даже себе. Даже от простуды или варикозной язвы. Этой темы немного касались в учебке на флоте, но за двадцать лет он уже все забыл.

— Шон, у нас проблема! — крикнул Мартин.

— Уинстон, меняемся! — сразу отреагировал Шон.

Опытный морпех очень удачно выбрал место для обороны. Несколько больших камней, из-за которых можно стрелять лежа, высовываясь с разных сторон. Накидка почти сливалась с пожухлой травой, и враги никак бы не смогли заметить, в каком месте высунулся стрелок, пока он не откроет огонь.

Влево от позиции уходил крутой склон, вправо пологий склон. Норвежцы залегли вдалеке среди редких деревьев с облетевшей листвой. Непросматриваемых с позиции Шона коридоров на местности не было. Даже для коротких перебежек.

Уинстон вставил обойму, прицелился и три раза выстрелил, целясь на частые вспышки. Пулемет замолчал. Наверное, решил сменить позицию. Очереди автоматчиков хлестнули по камням и подняли фонтанчики перед ними. «Неужели в современной армии и правда норма стрелять настолько небрежно и не целясь как следует из не очень точного оружия?» — подумал Уинстон, — «У них же патроны скоро закончатся».

Шон достал военную аптечку. Ножницами разрезал брюки на русском, оставив полосы ткани спереди и сзади, чтобы штанина не сваливалась. Достал свои перевязочные пакеты и наложил тампоны с обоих сторон, в отличие от Уинстона не хватаясь пальцами за стерильные части. Смирнов сразу включился в процесс, перехватывая и придерживая где надо.

— Tra-ta-ta! — Смирнов жестами показал, что с перевязкой руки Мартина справится сам, и отправил Шона отстреливаться.

— Мартин, его придется нести! — крикнул Шон, в перерыве между очередями, — Прострелено бедро.

— Не вопрос, любой морпех готов нести друга своего веса. Я утащу его даже на плечах, но мой рюкзак тогда на вас, — ответил Мартин, — Сколько до фиорда?

— Километров тридцать. Если получится, угоните тачку на большой дороге, до нее не больше десяти — ответил Шон, — Дорогу найдешь?

— Нет.

— Идиот. Чему вас только учат. Уинстон, дорогу до фиорда найдешь?

— Нет, — уверенно ответил Уинстон.

— Два идиота, — выругался Шон и пополз к Уинстону.

— Кто-то должен прикрывать группу, пока остальные уходят, — сказал он, — Не знаю, унесешь ли ты рюкзак Мартина, но русского из нас может утащить только Мартин. Если бы кто-то из вас сказал, что найдет дорогу до нашего корабля, я бы остался прикрывать, но без меня вам не дойти.

— Я бесполезный член группы, — ответил Уинстон, — Не понимаю в медицине и не могу нести много груза. Я останусь и задержу их сколько смогу.

— Тогда тебе конец. Ты хороший стрелок и выиграешь время для нас, но не уйдешь.

— Все в порядке. Я свое отжил, хоть кто-то меня наконец расстреляет. Тем более, что русский ранен, а в медицине понимаешь только ты. Его еще морем везти двое суток.

— Черт. Не поспоришь. Удачи. Или легкой смерти, — Шон протянул руку на прощание, и Уинстон пожал ее.

Шон оставил автомат и подсумок с парой магазинов, а сам вернулся к раненым.

— Мартин, снимай рюкзак, бери русского на плечи и беги. Я с рюкзаком за тобой. Уинстон остается.

— Бросим его?

— Если останешься ты, мы не донесем груз. Если я, то вы или не дойдете, или не довезете русского живым.

Уинстон переползал между камнями и стрелял то из автомата, то из карабина. Вот пограничники слева пытаются обойти. Прицелился и выстрелил. Даже вроде попал, один из солдат с криком рухнул, а остальные опять залегли.

Враги все-таки приближались. Дистанция, судя по пропорциям фигур в прорези целика, уже не четыреста, а триста. Целик на тройку, прицел под ноги бегущей согнутой фигуре. Бах! Кажется, еще в одного попал.

Уинстон решил, что его не видят, и не стал менять позицию. Высунулся снова, нашаривая стволом преследователей. Каска над кустом. Не стоит и целиться в голову. Надо стрелять в куст. Бах! Не попал. Бах!

Левую щеку и ухо обожгло. Уинстон упал и пощупал рану. Из щеки текла кровь, а ухо как будто осталось без мочки. Больно. Надо перевязать. Или ну его? Какая разница, пристрелят его с перевязанной головой или с окровавленной? Тем более, что белый бинт демаскирует больше, чем кровь. Кстати, какой еще бинт? Нет у него никакого бинта.

Это был одиночный выстрел, не очередь. И звук другой. Уинстон отполз на запасную позицию и аккуратно выглянул из-за камня туда, откуда могла прилететь та пуля. Точно, снайпер. Сидит выше по склону за деревом вдалеке от остальных пограничников. Шведский камуфляж «осколок» на фоне зимнего леса не так уж хорошо маскирует. Снайпер шевельнулся и вроде что-то крикнул. Остальные отреагировали. По камням застучал град пуль. Пристрелялись. Половина взвода поднялась и, согнувшись, перебежала вперед и упала. Снайпер через оптику увидел, что попал. И попал в голову. А то бы лежал спокойно и высматривал, не появится ли враг еще где-то.

Уинстон плюнул на перебегающих солдат, лег так, чтобы видеть снайпера, и прицелился. Далеко. В обойме еще патронов шесть, хоть одним да попаду, — подумал он. Начал стрелять и вроде даже попал, судя по тому, что снайпер не ответил.

Осталась еще одна обойма. Вставить-нажать-сбросить-затвор-прицелиться.

— Бросай оружие! — пограничники в Скандинавском военном округе говорят по-русски, как сообщали и учебные пособия Шона.

Один солдат как-то обошел его и стоял сзади с автоматом. Уинстон оттолкнул от себя карабин и повернулся к солдату лицом, сидя на земле и подняв руки.

Солдат громким криком позвал своих и держал нарушителя под прицелом до тех пор, пока те не подбежали. Лейтенант, несколько рядовых и одна собака.

Лейтенант и двое раненых солдат остались с первым задержанным, а остальные побежали дальше по следам.

— Ду ю спик инглиш? — спросил лейтенант.

— Йес, — ответил Уинстон. Нет смысла притворяться. Притворяться кем? Русским с английским акцентом?

— Ты хорошо стреляешь, — сказал лейтенант, — Ты ранил двоих и еще двоим попал по бронежилетам.

— Я не хотел никого убивать, — ответил Уинстон. Он и правда не хотел никого убивать.

В поле зрения вошел солдат со снайперской винтовкой. На его щеке красовались свежие царапины.

— Ты подстрелил дерево рядом со снайпером, чтобы ранить его, но не убить, — сказал лейтенант, — Зачем? Если ты хотел сдаться, то мог бы не стрелять.

— Я хотел спасти своих друзей. Они ушли?

— Далеко не уйдут. Идем к дороге. Ты арестован.

Уинстон встал и пошел. Солдаты относились к нему очень настороженно и держали дистанцию. Думали, наверное, что он опасный диверсант, который с четырехсот метров из старого карабина прицельно стреляет в дерево, чтобы ранить снайпера щепками.

Пока они спускались к дороге, по рации кто-то уточнил их точное местонахождение. Потом раздались выстрелы и взрывы.

— Не могу продолжать преследование! — раздалось из рации, — Попали в саперную засаду на переправе через ручей. Противопехотка на тропе и растяжки под водой. Пятеро трехсотых, двое тяжелых!

На связь вышел еще кто-то и пообещал эвакуировать раненых на вертолете.

Добрались до машины. По-военному угловатый микроавтобус на больших колесах. Много раз битый и крашеный, но на ходу, а большего тут и не требуется. Внутри откидные сиденья, вместо крыши брезентовый тент на дугах.

Лейтенант сел рядом с водителем, двое солдат в салон напротив пленного. Через пять минут Уинстон слетел с сидения на пол. Дорог здесь нет, надо держаться. Ему развязали руки, и он вцепился в трубы по бокам сидения.

Машина выехала на дорогу получше, потом на хорошую дорогу, потом снова на плохую, замедлилась и остановилась. Водитель посигналил противным гудком.

Что-то тяжелое ударило сверху в переднюю часть микроавтобуса, смяв водителя, лейтенанта и двигатель.

Солдаты схватились за оружие. Уинстон лег на пол и закрыл голову руками. Под сидением напротив увидел свой вещмешок. Очевидно, что вещи нарушителя границы должны были отправить вместе с ним куда положено.

Машина вздрогнула, приподнялась, рухнула на колеса, снова приподнялась и рухнула. Уинстон повернул голову и увидел небо над головой и огромный ковш экскаватора, который сначала разбил кабину, потом сорвал тент вместе с дугами. На ковше мелом надпись «СЮДА».

Справа раздались два громких выстрела. Солдаты перепрыгнули через борт, укрылись за машиной и ответили короткими очередями. Ковш опустился на дорогу у самого заднего борта, немного наклонившись в сторону микроавтобуса.

Уинстон решил, что если кто-то ради него рискует жизнью, то было бы крайне невежливо отвергнуть его помощь. Схватил вещмешок, вывалился из машины через заднюю дверь. Пригнувшись, пробежал два шага и кубарем свалился в ковш. Неведомый доброжелатель тут же поднял его и куда-то повез по небу. По ковшу застучали пули, но толстая сталь выдержала. Снаружи послышались два взрыва.

Ковш тяжело ударился о землю. Уинстон подтянулся и вылез. С удивлением увидел русского пахана, старшего в «делегации».

— Это ты по-нашему базаришь, — сказал русский.

— Да, — ответил Уинстон.

— Бегом в тачку.

Вдвоем они добежали до машины, где на заднем сидении скорчился Док Джонсон. Тут же их догнал запыхавшийся «переводчик». Переводчик сел за руль и нажал на газ.

Уинстон прислушался. Между сидениями лежала рация, а из нее текли военные переговоры на русском.

— Здорово еще раз, — сказал старший русский Уинстону, — Я Колоб, он Студент.

— Уинстон, — представился англичанин в ответ без фамилии и прочей информации.

— Понял, да? — обратился к нему Студент по-русски, — Мы на скоростном спуске колесо пробили. Оторвались на сколько смогли. Стоим, меняем, военную волну слушаем. Говорят, одного поймали и везут, а по остальным «план перехват» и район закроют. Тронулись, гля в зеркало, а они за нами едут. Ну мы по газам, сечем по сторонам, а тут как раз норвеги копали канаву и на обед все свалили. Понимаешь, нет?

— Понимаю.

— Я и говорю, что поймали они наверняка тебя. Потому что другие двое у вас вояки, их голыми руками не возьмешь. Ты же не военный и не бандит, верно?

— Верно.

— Тебя расколют, и на нас выйдут быстрее, чем свалим отсюда. А вообще черт знает, что ты еще сдашь и какой масти ты по жизни. Замочить тебя всегда успеем, а побазарить по возможности стоит. Я ковшом водилу укатал, тебя поднял и остальным две лимонки бросил.

Вот попал так попал, — подумал Уинстон, — Лучше бы у военных остался. Хотя не прыгнул бы в ковш, сам бы получил эту лимонку и уже лежал бы мертвый на дороге.

— Может, через тебя потом как-нибудь на вашу братву напрямую выйдем, без норвегов и шотландцев. Только закорешились, и какая-то сука сдала. Сейчас до Олесунна дотянем, тачку бросим, на малине пересидим и попутной птичкой свалим.

Дотянуть до Олесунна оказалось не так-то просто. Встречная милицейская машина проехала мимо, но резко развернулась и включила мигалку.

— На этом корыте не уйдем, — сказал Студент, нажимая на газ, — Патроны остались?

— Сейчас на всю Норвегию прогремим, — мрачно ответил Колоб, крутя ручку стеклоподъемника.

— Тебя только не хватало! — выругался Студент, резко сбавив скорость.

Уинстон не сразу понял, кому это он, но Док Джонсон показал рукой. Перед машиной бежал лось. Ну и зверюга, всякие лошади и олени рядом не стояли. На спидометре восемьдесят, а он бежит впереди и не думает уставать.

Дорога вышла к спуску извилистым серпантином. Студент попытался обогнать лося, но тот тоже перестроился на встречную полосу. Студент вернулся в свою полосу, лось тоже. Встречная легковушка чуть не поцеловалась с милицейской машиной.

— Я его сейчас сниму, — сказал Колоб, собираясь высунуться в боковое окно и стрелять в лося из АК.

— Я тебе сниму! Всем сидеть и держаться!

Студент дождался левого поворота и сократил дистанцию до лося до пары метров. Милиция поджимала сзади. Перед самым поворотом Студент от души нажал на сигнал и тут же крутнул руль, вылетев на пустую встречку. Лось по сигналу встал как вкопанный без всякого тормозного пути и следов жженых копыт на асфальте. Милицейская машина подсекла его под задние ноги, и лось с удивленным выражением лица влетел задницей в лобовое стекло.

— Прокатило? — спросил Студент, выровняв машину и входя в поворот направо.

— Тачка всмятку! — сказал Колоб, — Семьсот кг не хрен собачий. Но на дороге удержались.

— Менту зачет. Я не уверен, что смог бы.

— А с лосем что будет? — спросил Уинстон.

Стрелять лосей из ружья для цивилизованного человека нормально. Сбивать их же машиной — нехорошо.

— Да что ему будет, — ответил Студент, — Сейчас насрет им полсалона, встанет и дальше побежит.

— Переведи, про что вы там говорите, — попросил Док.

— Он сказал, что лось не пострадал и пойдет дальше, — перевел Уинстон.

Док извернулся и выглянул в заднее стекло.

— Точно! Вниз бежит! Даже не хромает! — восторженно воскликнул он.

— Лось бежит к нам, — перевел Уинстон для русских.

— Надеюсь, он не обиделся, — сказал Студент и затормозил на обочине.

— На обиженных воду возят, — сказал Колоб.

— Ну флаг тебе в руки, — ответил Студент.

Оба посмотрели на приближающегося лося и рассмеялись. Уинстон понял, что они синхронно представили попытку возить воду на обиженном лосе, и тоже улыбнулся.

— Переведи, — попросил Док.

Уинстон открыл рот и понял, что не осиливает. Все слова понятны. Контекст понятен. Понятно, в чем юмор. Смешно. Не до слез, но улыбнуться можно. Но как это перевести?

Студент перестал улыбаться, переключил передачу и резко отъехал назад. Там, где только что была машина, дорогу пересек хорошо разогнавшийся лось. Ему, в отличие от колесного транспорта, не требовалось спускаться по серпантину, и он набрал хорошую скорость вниз по склону. Лось недовольно оглянулся, пробегая мимо машины. Пока он оценивал ситуацию, ноги уже пронесли его мимо, и голову пришлось повернуть обратно вперед, чтобы не влететь в редкие деревья.

— Слава те Господи, — искренне сказал Студент, — Вы же все нихрена не понимаете, что такое лось на дороге. Дайте закурить.

Док достал «Мальборо», и все затянулись, даже некурящий Уинстон. Студент не стал делать остановку не перекур и сразу же тронулся с места.

— Слышь, Студент, есть маза, — сказал Колоб. В отличие от тараторящего Студента, он говорил медленно, дополнительно обдумывая каждое слово.

— Ну, — ответил Студент.

— Никто не знает, что с нами англичан теперь двое, — продолжил Колоб.

— Ну.

— И нас кто-то сдал узкоглазым.

— Ну.

— И крысы уже знают, что узкоглазые нас не взяли.

— Ну.

— Крыса точно не англичанин. И не шотландец. Они не знали, где мы сидим. И выследить не могли. Норвег забирает, эти сидят на борту.

— Верно.

— Крыса не норвег. Им никто не должен был говорить про обмен докторами. Их дело было встречу устроить, а по какому поводу не их дело.

— Верно.

— То есть, крыса на нашей стороне. Нас вели с самого прилета, и за норвегом хвост повесили.

— Может быть.

— Поэтому ты бери Дока Джонсона и тащи к птичкам, не заходя на хату. Понял?

— А ты?

— А я с этим на хату пойду, засвечусь.

— Думаешь, вас там крысы еще раз сдадут?

— Ясен хрен.

— Рисково.

— Хочу крысе хвостик поприжать. И от вас заодно отвлечь.

— Один?

— Я крыс в сортире мочил, пока ты еще под себя ссался. Слышь, нерусский, как, говоришь, тебя звать? — Колоб с переднего сидения обернулся к Уинстону.

— Уинстон.

— Забудь. Тебя зовут Док Джонсон, понял?

— Меня зовут Док Джонсон, — повторил Уинстон.

— И по-нашему ты не базаришь.

— I don`t speak Russian.

— Чо он сказал?

— Что по-нашему не базарит, — ответил Студент, — Только ничего, что он на Дока нихрена не похож?

— Так кто его видел, Дока-то? Нам фотокарточку не прислали. Одет не по-нашему и базарит не по-нашему, всего и примет.

— А если раскусят, что он не лепила?

— Как? Смотри какая повязка на морде красивая. Сам сделал?

— Нет, — ответил Уинстон, — Это военные перевязали. Я не умею.

— Забей. Никто проверять не будет. Слышь, нерусский, у тебя повязка на морде, и тебе херово. Типа там сотряс, все дела. Еще на левый глаз натяни, чтобы вообще полморды закрыть.

— I am ill. I feel bad, — сказал Уинстон и поправил повязку, скрыв левый глаз.

— Чо?

— Больной он, херово ему, — перевел Студент.

— Мне-то можно мозги не парить?

— Правильно делает. Через час доедем, ему откуда знать, есть там лишние уши или нет. Будет чисто на инглише шпрехать. Ты тоже привыкай, что он понимает, но ответить понятно не может. Только не веди себя так, будто ты уверен, что он поймет. Если срисуют, что он по-нашему шарит, попадалово будет.

— Так-то да. Ты понял?

— Yes.

— Стрелять умеешь?

— Yes.

Колоб покопался в карманах и показал пистолет неизвестной конструкции.

— Wait.

Уинстон развязал вещмешок и достал свой револьвер.

— Good?

— Нахрена тебе револьвер? Музей ограбил?

— Not first time.

— Чо?

— Не первый раз, — перевел Студент, — Ты замочил кого-то с этого револьвера?

— Two.

— Двоих.

— В натуре? — удивился Колоб.

— Ты вспомни, что про него вояки в рации говорили. Прижал взвод прицельным огнем.

— Я нутром чую, что он не солдат. Вот те двое солдаты были. Может, мент? С той стороны.

— Блатной он, Колоб. Только не такой, как мы, а из цеховиков.

— Тоже не похож.

— Are you outlaw? Were you in prison?

— Yes. And yes.

— What kind of criminal are you?

— Cheater, — Уинстон решил не вдаваться в подробности.

— Мошенник он, понял, Колоб. Умный и базарит складно, но пушка под рукой. Сейчас еще спрошу, кого мочил.

— Мужчин. Из-за женщины, — Уинстон перешел на русский, потому что ему надоел спектакль с переводом, — Оставьте мне револьвер, постреляю в вашу крысу.

— Не верю я, что он наперсточник или катала, — сказал Колоб, — По-нашему базарит как по книжке. И на руки его посмотри. Интеллигент он.

— Мошенники разные бывают, — ответил Студент, — Сидел, поди, на товарных потоках.

Уинстон кивнул.

— И воровал вагонами. Группой лиц по предварительному сговору.

Уинстон поморщился, но русские поняли, что так и было.

— На охоту ходил с начальством, потому и стрелять умеет, и по лесу бегать, но не солдат и не мент. Охотник?

— Охотник.

— Посрался из-за бабы и пошел бы зону топтать по мокрому делу, только пахану толмач понадобился. Верно?

— Верно.

— Четко распедалил, — похвалил Колоб.

— Так люди везде одинаковые, — пожал плечами Студент.

— Домой меня потом сможете отправить? — спросил Уинстон.

— Могем, Студент?

— А что нет-то? Норвеги на месте, шотландцы тоже. Бабла только надо.

— С баблом решим, — сказал Колоб, но Уинстону показалось, что решать будут с ним, а не с неведомым «баблом». Вряд ли Колоб оставит его в живых после охоты на крысу. Да и охоту бы пережить.

4. Глава. Охота в основном на крысу

Студент припарковал машину в каком-то месте, где уже стояло несколько. Олесунн небольшой город, и везде можно дойти пешком. Они с Джонсоном направились в одну сторону, а Колоб со Смитом — в другую.

Колоб привел Уинстона в обычную квартиру на втором этаже панельного пятиэтажного дома. Входная дверь не закрывалась на замок. Прямо от входной двери коридор. Сразу налево от входа дверной проем в кухню, напротив него на стене коридора овальное зеркало. Дальше по коридору две двери налево в комнаты и одна прямо, приоткрытая, судя по кафелю на стене за дверью, в санузел.

На кухне играли в карты двое мужчин подозрительной наружности.

— Вечер в хату, — поздоровался Колоб.

— И тебе не хворать, — ответили ему, — Чифир будешь? Что за лох с тобой?

— Кучеряво живете. Наливай. Лох не местный, по-нашему не сечет.

— А по-норвежски?

— Тоже. Его по башке тюкнули, он сегодня ни по какому не сечет. Чаю ему плесни простого.

Гости повесили куртки на вешалку в коридоре, сложили в первой комнате свои рюкзаки и вернулись на кухню.

Кухня как кухня, в Эйрстрип Ван бывают примерно такие же. Напротив двери окно. По левой от входа стене начиная от окна стояли тумба и узкая газовая плита на две конфорки, дальше в углу у двери висела раковина. Торцом к подоконнику засаленный стол. Больше мебели нет.

На стене висели два календаря с девушками в купальниках и плакат «Уронил хлеб — подними». Слово «хлеб» на нем кто-то зачеркнул и сверху написал «мыло». На подоконнике под открытой форточкой стояла пепельница. Англичанин зябко передернул плечами. Зимой, когда температура на улице падает почти до нуля, нормальная одежда при двенадцати-пятнадцати градусах внутри помещений это твидовый костюм-тройка или зимний плотный комбинезон поверх свитера. При условии, что форточка не открыта.

Почему тогда двое русских сидят под форточкой в майках и спортивных штанах с вытянутыми коленками? Они такой морозостойкий народ?

Уинстон посмотрел на свои откровенно грязные руки и решил, что надо воспользоваться благами цивилизации. Над раковиной вместо английских двух кранов торчал один кран с двумя вентилями. По привычке англичанин открыл один вентиль. Отдернул руки, из крана полился чуть ли не кипяток. Закрыл его и открыл второй. Ага, холодная вода, как дома. Рядом кирпич коричневого мыла, отмывает грязь неплохо.

На кухню четыре человека с трудом влезали. Хозяева сели спиной к плите. Колоб повернулся к Уинстону и жестом предложил садиться на табуретку справа в углу. Сам сел рядом. Уинстон прислонился к стене и через минуту отодвинулся. По стене проходила горяченная труба, которая на уровне колена соединялась с закрепленным на стене таким же горячим металлическим резервуаром из пяти секций странной формы. Надо как-то устроиться, чтобы не обжигаться.

Русские заметили его неловкость со смесителем и недоуменные взгляд на обогревательную конструкцию.

— Какой масти гость? — спросил один из них у Колоба, — Не черт, не опущенный? Ему ложку нормальную или с дыркой?

— Честный мужик, — ответил Колоб.

Уинстон вопроса про масть не понял и не отреагировал ни одной мышцей лица. Русские переглянулись, и один из них вышел, сказав, что за хлебом. Быстро вернулся с двумя белыми батонами.

Перед гостями поставили две кружки. Темный-темный чай перед Колобом и обычного цвета перед «лохом».

На вкус обычный чай из опилок, как раньше пили простые служащие Министерства Правды. Так себе, но не отрава. Сейчас самое время выпить горячего. Да и поесть неплохо бы, но не здесь. Какое все вокруг грязное. Как будто сюда женщины никогда не заходят.

Пока все пили чай с вкусной мягкой булкой, Колоб завел беседу, в которой Уинстон не понял ни слова. Язык русский, но лексика сленговая. Потом входная дверь скрипнула, и на кухню заглянул еще один русский бандит. На вид как почти и не бандит. Среднего роста, без особых примет. Светлые волосы ежиком, очки в тонкой оправе.

— Здорово, Колоб, — сказал он, а с остальными не поздоровался.

Наверное, он здесь уже был и здоровался с ними раньше, — подумал Уинстон.

— И ты здравствуй, если не шутишь, — ответил Колоб, поворачиваясь.

— Кто с тобой?

— Гость дорогой.

— Очень-очень дорогой?

— Позолоченный. С какой целью интересуешься?

— Чтобы хату не спалил. Вдруг это мент? Что у него морда в бинтах? Твоя работа?

— У меня руки под другое заточены. Он сам себе лепила, не мент, зуб даю. Садись, в очко сыграем.

Гостъ замялся, но не отказался. Принес из комнаты стул, сел во главе стола и сыграл. «Лоху» тоже предложили карты, но он жалобно замычал и схватился за забинтованную голову. На этом и отстали.

Насколько мог понять Уинстон, в их игре для безусловного выигрыша полагалось набрать двадцать одно очко по двум картам, причем туз считался за одиннадцать. Если не набиралось по двум, то можно было взять третью. Но перебор это проигрыш.

Гость играл не то, чтобы плохо, но немного хуже, чем Колоб. Проигрывал, отыгрывался и повышал ставки. Нормальный человек в принципе не должен играть с такими, как Колоб и эти мутные двое. Да еще и такой мятой грязной колодой, где каждую карту можно опознать по пятнам на рубашке и на ощупь.

— Ну чо, я в долг не играю, — сказал Колоб, пододвигая к себе ворох бумажек, — Три сотни и так не хрен собачий. Остановишься?

— Не век же тебе везти будет, — ответил гость, — Ща с баблом вернусь и отыграюсь.

Колоб отвел «молчаливого лоха» в одну из комнат, где на полу лежали грязные матрасы.

— Пушку наготове держи, — сказал он, — Думаешь, тут русских много? Нас тут хрен да нихрена. Ты да я, да три крысы.

— Почему три? — шепнул Уинстон.

— Я сказал, что ты ни по-нашему не понимаешь, ни по-норвежски. Никто не спросил, кто ты такой и откуда взялся. Все знали. Один сходил за хлебом и позвонил этому. Я начну по-тихому, а не прокатит, будем шмалять… стрелять.

— Полиция, эээ… милиция?

— У ментов тебе крышка. Если меня замочат раньше, чем тебя, беги. Сдавайся чекистам, лучше армии. Если пройдет нормально, сделаем дело и уйдем по-тихому. Студент уже далеко должен быть. Если попадемся, нас в амнистию запишут, все обкашляно.

Колоб вернулся на кухню. Уинстон в тусклом свете заходящего солнца повертел в руках револьвер. Шесть патронов, все на месте. Пограничники наверняка перерыли мешок, могли бы и разрядить. Глушитель тоже на месте. Надо навинтить сразу, чтобы не шуметь.

С кухни раздался предсмертный хрип.

— Колоб, ты чего? — крикнул второй «чифирной», — А газ зачем открыл?

— Тихо, крысеныш. Побазарим.

— За что?

— Есть за что. Кто на меня бочку катит?

— Базар есть, что ты ссучился, под чекой ходишь. Или гонят?

— Гонят. Вас за лохов держат. Чего хотят?

— Чекистам хер, братве обоих лепил. Один свалил, второго можешь по-хорошему отдать.

— Братва твоя у япошек сосет. А я честный вор и Родину не продаю.

— Тебе за нее просто цены не давали.

Еще раз хрип.

В комнату вполз неприятный химический запах. Заскрипели половицы. Колоб выставил стул в коридор, прошел в санузел и включил воду. Вышел. Прошел во вторую комнату. Не дошел. У двери загремело.

Часть событий Уинстон не видел, а стоило бы. Перед тем, как вернуться на кухню, Колоб закрыл форточки в обоих комнатах. Во второй комнате нашел две книги и сунул их под ремень брюк. Нашел два журнала и сунул в рукава рубашки. Закрыл форточку на кухне. Зарезал первого и открыл обе конфорки. Поговорил с вторым. Поставил у входной двери пирамидку из стула и двух кастрюль. Положил за щеки две половинки бритвенного лезвия, достал ТТ из пришитого к ватнику внутреннего кармана. Снял с предохранительного полувзвода и убрал обратно. Снова достал нож. Зоновский нож из мехпилы, с зубьями на обухе, с кровостоком и наборной рукоятью. Почти успел.

Дверь тихо приоткрылась. Кастрюли со звоном рухнули на пол. В квартиру ворвался черный силуэт, и тут же погас свет.

Черный держал в руке клинок длиной почти в локоть и сразу уколол Колоба в живот. Не пробил книгу, но тут же выдернул оружие. Он собирался нанести несколько ударов, а не один.

Колоб плюнул ему лезвием в глаз. И попал. Если бы Колоб не умел попадать с расстояния вытянутой руки, он бы с лезвиями и не заморачивался.

— Осссс, — зашипел черный, отскакивая.

Ему на смену появился второй такой же. Тесновато, чтобы нападать шеренгой, придется по очереди. Второй раз трюк с лезвием не получился, этот оказался более вертким, и ему только рассекло бровь. Колоб отступил обратно в кухню и уперся в стол. В эту кухню можно было зайти всего шага на полтора. Оба несколько раз попытались поразить друг друга клинками. Колоб не попал, противник слишком маленький и быстрый. Зато черный полоснул и по книгам на животе, и по журналам в рукавах, и по пистолету на груди, сообразил, что под одеждой какая-то броня, отскочил в коридор и встал в стойку. Броня, конечно, не сплошная, но пока найдешь в ней слабое место, этот здоровый русский может пойти на размен ударами.

Первый черный, раненый в глаз, что-то сказал второму на незнакомом языке. Надо координировать атаку, потому что в дверь кухни может пройти только один человек за раз. Колоб перекинул нож в левую руку, в правую, в левую и рванулся правой к пистолету. По-тихому уже понятно, что не получилось. Пришли не те, кого он ждал.

Второй черный бросился ему в ноги, а первый атаковал ножом правую руку. Колоб едва успел достать ТТ, как идеально острый клинок чиркнул по кисти, и пистолет упал на пол.

У второго не получилось с броском. Колоб знал, где на темной кухне сидит труп на полу, а противник не знал. Вытянутые поперек двери ноги чифирного задержали атаку, а Колоб выронил пистолет и рухнул спиной вниз между столом и газовой плитой, держа свой нож в левой руке.

Второму черному снова не повезло. Под столом лежал еще один труп, и «швейная машинка» в бедро и в бок досталась ему, а не Колобу. Русский ударил ножом и попал в шею. Хорошо попал, в артерию и гортань.

Первый не мгновенно сообразил, что можно сделать с противником, который лежит на спине ногами к нему. Но сообразил. Ловко присел, прижал левой рукой ноги Колоба и нанес укол во внутреннюю поверхность бедра правой ноги. Колоб дернулся к нему с ножом, но черный удовлетворенно отскочил. Давай-давай, большой человек. Наложи-ка жгут.

Уинстон, после того, как услышал, что оба нападавших зашли в кухню, крался по коридору, держа револьвер перед собой. Если Колоб не отобьется, то англичанин без него тем более не отобьется. Вот входная дверь, и она точно не заперта. Бежать? Догонят.

В дверном проеме кухни черный силуэт на фоне окна, и это точно не Колоб, а человек меньше Уинстона. Услышал дыхание из коридора и обернулся, одновременно уходя в сторону.

Уинстон выстрелил. В момент выстрела понял, что не попадет. Спуск у Веблей-Скотт даже со взведенным курком не легкий, а противник очень быстрый.

Револьвер выстрелил как гранатомет. В кухне как будто воздух взорвался, и огненная волна пронеслась по всей квартирке, выбив окна. Уинстон отлетел в коридор и ударился об стену спиной и затылком. Хорошо, что не об зеркало. Черт его знает, что оружейник Мерфи напихал в патроны вместо пороха и свинца, и зачем тогда было давать глушитель. Спасибо за мощные боеприпасы, но предупреждать же надо!

Правый глаз моргал, ослепленный вспышкой, и ничего не видел. Уинстон закрыл его и приподнял повязку с левого. На маленькой кухне лежат пять тел. Вот это у правой стены еще шевелится. Это тот, кто стоял в дверях. Добить или с такими боеприпасами второй выстрел весь дом разнесет?

— Мочи его, пока не очухался, — подал голос Колоб слева снизу и тут же уточнил понятнее, — Убей его!

Уинстон, оглохший после взрыва, перевел револьвер на лежавший на полу черный силуэт.

— Этого! Шевелится, сволочь. Мочи его, или нам конец. Огонь!

Тяжело стрелять в раненого и беззащитного. Обычному человеку. Пока руки не в крови. Уинстон взвел курок и выстрелил неведомому врагу в голову. Ожидал, что такой патрон разнесет тело в клочья, но на этот раз револьвер тихо хлопнул, и на темном полу под убитым врагом растеклось еще более темное пятно.

В подъезде заорали по-норвежски.

— По нашу душу! — крикнул Колоб, — Стреляй в дверь!

Уинстон повернулся к двери, которую тут же дернули на себя. Револьвер снова тихо хлопнул, и кто-то заорал. Шаг назад, левая взводит курок, правая нажимает спуск. Еще шаг, третий неприцельный выстрел в середину двери.

Патрон.455 далек по мощности от популярного у героев вестернов.44 магнум, и попадание не отбрасывает людей на три метра, как в кино. Но его останавливающее действие достаточно для того, чтобы остановить человека, рвущегося к стрелку с расстояния в метр-два.

Взрыв газа, который не обрушил стены, может и не убить тех, кто внутри. Рабочий район не телефонизирован, и те, кто ждал в машине, решили, что успеют заскочить в квартиру, добить Колоба, вытащить возможно живого английского лепилу и даже помочь эвакуироваться двоим японцам, которых никак нельзя показывать ментам ни живыми, ни мертвыми.

Три выстрела остановили первых двоих нападающих. Третий не распознал в первые пару секунд, что из темноты хлопает глушитель, да и первые двое, пока не упали, закрывали ему линию огня. Он неприцельно выстрелил в коридор от бедра и предсказуемо промазал.

Уинстон испугался, зацепился носком ботинка за косяк и рухнул в комнату как подстреленный. Третий еще два раза выстрелил в коридор, при свете вспышек понял, что противник скрылся, и вошел в квартиру.

Колоб как раз нашарил левой рукой на полу свой ТТ, уже взведенный и готовый к стрельбе. Он бы не увидел силуэт на фоне стены, но напротив двери в кухню в коридоре висело треснувшее зеркало, в котором слабо отражался лунный свет из кухонного окна. Англичанин частично прикрыл собой зеркало от взрывной волны, оно раскололось, но осталось в раме.

Бах! Бах! Бах!

Зеркало взорвалось фонтаном осколков. Сколько-то попало незваному гостю в лицо. Он три раза выстрелил по куче тел на полу в кухне и ни разу не попал в лежавшего с краю Колоба. Логичнее ведь предположить, что стрелок это среднее тело в куче, которое стреляет с правой руки.

Колоб отстрелял магазин до конца и, похоже, неплохо попал. Его противник сообразил, откуда ведется огонь и тоже выстрелил еще два раза, но уже будучи серьезно раненым, поэтому промахнулся.

В дверях поднялся еще один. Из тех, в кого попал Уинстон. Шатаясь, встал. Заглянул в кухню.

— Добегался, Колоб? От бабушки ушел, от дедушки ушел и даже от лисички ушел?

— От вас, крысы поганые, и подавно уйду.

— Чертям в аду так скажи.

«Крыса поганая» медленно поднял пистолет. Раздался хлопок, и его голова брызнула кровью. Уинстон услышал разговор, аккуратно выглянул из комнаты и выстрелил в шестой раз. Промахнуться с пары метров, прицелившись двумя руками, сложно. Даже если руки дрожат.

— Что за бомбу мне в первый патрон забили? — спросил Уинстон, добравшись до входа на кухню.

Колоб, несмотря на серьезность ситуации, хихикнул.

— Дурак, это газ взорвался. Ты что запах газа не знаешь?

— Откуда?

— Дикарь нерусский. Теперь беги.

— А ты?

— Я тут сам разберусь. Газ открыл, чтоб не стреляли, а на ножах я бы порешал. Оба раза ошибся. И на ножах не порешал, и без стрельбы не прошло.

— Кто это? Крысы?

— Сначала ниньдзи, потом крысы.

— Кто?

— Кицунэ.

— Кто?

— Япошки, блин. Спецназ их. Ты что, кино не смотришь?

— Не смотрю я ваше кино. Помощь нужна?

— Ты ж не лепила. Беги давай. Лучше властям сдайся, если жить хочешь. И не ментам. Чекисты или армия.

— Этих нет внизу?

— Завели тачку и свалили. Крысы они крысы и есть.

— Помощь точно не нужна?

— А ты умеешь?

— Нет.

— Хрен ли спрашиваешь тогда?

— Извини.

— Беги, дурак! — рявкнул Колоб, — Я не пропаду.

Уинстон так вдохновился, что накинул бушлат с вешалки, сунул револьвер во внутренний карман и выскочил в дверь, забыв вещмешок со сменой белья, сухим пайком и запасом патронов.

Колоб улыбнулся. «Извини». Вот же настоящий интеллигент. В тылу врага, руки в крови, но базарит четко по своим понятиям.

Непонятно, что кричали эти трое в подъезде, но из местных жителей никто и носа не высунул из-за дверей. Уинстон спустился во двор. Нигде в соседних домах не горел свет в окнах. Услышав взрыв и перестрелку, нормальные люди в прифронтовой полосе гасят свет и падают на пол. Неподалеку послышался приближающийся звук сирены. Вроде слева. Уинстон вышел из двора направо, и через минуту после этого во двор въехала полицейская машина с прожектором.

Куда бежать в незнакомом городе ночью? Вариантов попасть домой просто нет. Если Шон и Мартин довели русского, то корабль уже ушел. Если не довели, то где искать этот фиорд? Попасть домой можно через контрабандистов. Но как их найти, не говоря по-норвежски?

Лучше бы было погибнуть в бою. Зачем вся эта суета, — думал Уинстон, бредя в сумерках по улицам незнакомого города, — Теперь за мной еще будут гнаться и русские бандиты, и эти навязчивые азиаты. Ни малейшего желания нет попадать в плен ни к тем, ни к другим. Стоит ожидать, что у азиатов условия еще хуже, чем в застенках Министерства Любви. Лучше уж тогда к русским. Те, как в кино, зададут пару вопросов и поставят к стенке. Или застрелиться уже? Патроны забыл.

Попадать в полицию Уинстон, подумав над советом Колоба, совершенно не хотел. Тогда его посадят в обычную тюрьму, где придется встретиться ровно с тем преступным миром, от которого он бежит. Надо как-то мимо полиции проскочить сразу к военным и в тюрьму для шпионов.

Но если подозрительный человек с повязкой на голове и в обожженной одежде разгуливает по городу ночью после взрыва, то он точно попадет в полицию. Уинстон, не успев пройти и пяти минут, зашел в последний подъезд какого-то дома, поднялся на верхнюю площадку, сел у стены и задремал.

В прошлый раз после того, как он убил несколько человек, он даже не думал о сне. Ночью ему пришлось прорываться через подземелья, потом он хорошо выпил и отрубился от усталости уже в гостях у Мерфи. Сейчас его потянуло в сон только потому что прошлые две ночи он не мог толком уснуть на кораблике.

Картина мира. Стальная саранча. Кампания 1986 года

В музее Естественных наук города Хьюстон штат Техас посетителей встречал скелет слона. Натуральный белый скелет натурального африканского слона. Со всеми костями, включая бивни.

Под экспонатом стояла большая цветная фотография. Девять колоритных латиноамериканцев, увешанных оружием, на фоне колонны «скелетов автомобилей». Слона городу подарило подшефное подразделение.

Во многих музеях и даже в школах США появились африканские чучела и скелеты экзотических животных. Побочный эффект правительственной программы «амигомобиль».

— Если вы думаете, что ваши машины со свалки это и так дерьмо, то подумайте, что вы посылаете их людям, которые разбираются в сортах дерьма, — говорил генерал Норман Блэкхед, — Я не закладываю в требования гарантийного срока эксплуатации, гарантийного пробега, бесплатной замены чего бы то ни было. Мне нужна простая конструкция, сделанная на совесть. Но на приборной панели каждой машины должна быть стальная табличка, на которое написано ваше полное имя и адрес мастерской. Запомните, эти машины нужны не армии Океании. На них будут ездить амигос. И если вы перестараетесь с удешевлением производства тачек из хлама, то отбиваться от претензий вы будете не в суде. Вы на патроны потратите больше денег, чем сэкономили, если к вам заявится мексиканская или, не дай Бог, сальвадорская защита прав потребителей.

Начиная с 1986 года военный бюджет Океании поддержал мелкого производителя. Каждая гаражная мастерская могла собрать из бесплатно взятых на свалке деталей амигомобиль для Африки. Рама, подвеска, движок и трансмиссия. Вместо корпусных панелей — защита от солнца и песка, скроенная из старых тентов от фур. Плевать на патенты. Несовместимо? Режь и вари. Плевать на пассивную безопасность. И на активную тоже плевать. Таранный бампер из арматуры, трубы, листа, в конце концов из подходящей загогулины со свалки. Плевать на дизайн. Плевать на грунтовку и краску.

На что не плевать? Оно должно ездить и не разваливаться. Ездить там, где нет дорог. Выруливать под обстрелами. Жрать дрянной бензин местной перегонки. Если сломается — на месте починят. Смуглые механики еще на родине привыкли чинить все, что теоретически подлежит восстановлению, даже то, что янки бы выбросили еще в позапрошлый раз.

Уже с февраля невидимая рука рынка начала выпускать журналы по амигомобилестроению. С марта автопроизводители открыли торговлю почтой залежавшимися на складах запчастями для снятой с производства техники. С апреля пошла обратная связь из пустыни, саванны и джунглей. В конечном итоге, за все платил дядя Сэм.

История не сохранила имя латиноафриканца, который первым додумался послать подарок по адресу, указанному на табличке в машине. Может быть, он отправил шкурку леопарда или рога буйвола. Может быть, европейскую военную символику. Может быть, статуэтку из черного дерева или даже вываренный человеческий череп.

История не сохранила имя американца, который отправил ответный подарок по указанному на посылке адресу. Может быть, он отправил старую, но еще годную дрель. Может быть, комплект тормозных колодок. Может быть, запасные рессоры или пружины подвески из звенящей детройтской стали.

Так или иначе, стихийно начавшийся обмен подарками очень радовал простых людей по обе сторону Атлантики. Амигос получали запчасти и инструменты, которые в Африке невозможно достать даже за деньги. В ответ за океан шли военные сувениры, изделия из ценных пород дерева, шкурки, скелеты и чучела местной фауны. Хьюстон получил слона, а этнографический музей Детройта собрал коллекцию из двадцати трех чучел африканских негров разных племен. Автомеханики носили на ковбойских шляпах ленточки с клыками диковинных зверей, а коллекционеры обменивались европейскими погонами и эмблемами.

История сохранила имя того, кто запустил все эти процессы. Генерал Норман Блэкхед окончил Вест-Пойнт. Успел послужить на Ближнем Востоке. Отметился в Юго-Восточной Азии. Пару лет преподавал в родном Вест-Пойнте, пару лет занимался подготовкой личного состава для службы в Африке. Начиная с 1983 года гасил антиамериканские и антипроамериканские восстания на островах Карибского моря.

В отличие от многих коллег, Блэкхед внимательно следил за военными новостями по всему миру. И делал выводы. Успешная импровизация в Банги навела его на мысль о стальной саранче.

Саранча это в небоевом состоянии насекомое наподобие кузнечика. Всеядный представитель местной фауны. Все привыкли, что она там живет, что она ест белки и углеводы, что у нее есть крылья и зазубренные лапки. Но однажды саранчи в поле становится слишком много, она отращивает крылья помощнее, снимается с места огромной стаей и летит обжирать соседей.

Африканские амигос как раз сойдут за такого кузнечика. Просто надо накопить их побольше и дать им максимальную мобильность. Для того, чтобы забрать у европейцев Африку, Океании не хватает чего? Личного состава и бюджета. Что если мы возьмем бесплатный личный состав и обеспечим ему снабжение на порядок дешевле, чем необходимо избалованным янки?

Несколько лет назад была попытка привлечь на африканский ТВД кадровые латиноамериканские армии и спецподразделения, но она провалилась. Устроившись на госслужбу, любой нормальный латиноамериканец считает, что он залез почти на вершину мира, и теперь его жизненная цель работать поменьше, грести под себя побольше и ни при каких обстоятельствах не рисковать жизнью.

Блэкхед поговорил с карибскими бандитами. Съездил в Африку по линии Вест-Пойнта. Поговорил с местными латиносами и местными коллегами-генералами. Могло получиться.

— У меня есть идея, против которой будет бессильно русское ядерное оружие и русская космическая группировка, — сказал он в Пентагоне.

Это был отличный заход. Сместить фокус внимания европейцев из космоса в пустыню. Заставить их запросить мира. Поставить условия сокращения космических вооружений. Гордо показать какие-то значимые военные результаты, а то раздутая история с оставшимся у французов Банги начинает забываться.

Сколько будет стоить эта африканская афера Пентагону? До смешного мало. Потому что программа по производству амигомобилей пойдет финансироваться по статьям поддержки малого бизнеса и эффективного использования вторсырья, а это даже не военный бюджет. Рекрутинг действующих и потенциальных преступников из Латинской Америки проходил по старой переселенческой программе антикриминальных мероприятий. Необходимые организационные структуры для перевозки латиносов через Атлантику и ассимиляции в Африке работали уже лет двадцать. Военному бюджету оставалось просчитать доставку топлива и боеприпасов.

Стоит упомянуть, что французы, отбив разграбленный Банги, тоже подумали про саранчу. Сделали вывод, что латиносы становятся опасны там, где их накапливается слишком много. Тогда они могут пойти не в мелкий набег, а в эпически крупный. Но и крупный можно отбить или предотвратить, если заранее учитывать такой вариант. Просто раньше не учитывали, а теперь надо добавить в штабные мероприятия. В конце концов, в Банги латиносам повезло, что им помогли поднявшиеся по тревоге американцы. Иначе бы кадровая армия разбила этих голодранцев раньше, чем они взяли бы город.

Французы с прошлого века воевали в Африке и отлично знали, как противостоять мобильному и смелому противнику с легким вооружением. Укрепиться на местности, встретить шквальным огнем и вызвать подмогу. Занимать оборону африканские части научились еще в прошлом веке, а при наличии радиосвязи, автомобилей и самолетов с вертолетами, необходимая помощь успевала вовремя.

Конечно же, генерал Блэкхед запланировал атаку подальше от Банги. В трех-пяти тысячах километров. Первый удар на Ниамей, второй на Бамако, стрелки сходятся на Тимбукту. Осенью 1986 года европейские силы к югу от Сахары были разгромлены кратно превосходящим противником. Большую часть потерь со стороны Океании понесли амигос.

Блэкхед получил карт-бланш. Для кампании 1987 года он запросил еще полмиллиона рекрутов, транспорт и боеприпасы. Все запросы были подписаны в тот же день.

5. Глава. Судьбоносное знакомство

В северных странах короткий световой день. Спать сидя холодно и неудобно. Уинстон от холода проснулся, посмотрел на часы и в окно. Еще темно, но на улицах люди. Начинается рабочий день. Можно сколько-то пройти, пока совсем не рассвело, а люди все сонные и не особо глядят по сторонам.

Почему на стенах нет плакатов с адресом, куда мог бы сдаться шпион? В Эйрстрип Ван тоже нет, там шпионов отслеживают дети. Наверное, и здесь так же.

Вот навстречу идет мальчик лет двенадцати с портфелем, наверное, в школу. Может быть, он уже ходит в достаточно старшую школу, чтобы изучать не только родной язык.

— Ты говоришь по-русски? — спросил Уинстон мальчишку.

— Да, — ответил мальчик, — Вы кто?

— Я есть океанский шпион. Я сдаюсь.

Мальчик издал восхищенный возглас, который Уинстон не понял.

— Идти в милицию, — сказал мальчик.

Колоб говорил не ходить к ментам. Кто такие «чекисты», Уинстон не понял, хотя слово раньше слышал. Какая-то силовая структура в просторечии. Вряд ли норвежский мальчик знает русский сленг.

— Я не вор, — сказал Уинстон, — Я шпион. Идти в армию.

Мальчик внимательно посмотрел на него и согласился. Шпионы во всем мире считаются по части армии, а не полиции. Может быть, в этой стране есть еще и какая-нибудь тайная полиция, куда положено сдавать шпионов, но школьники об этом вряд ли знают.

В сопровождении мальчика Уинстон дошел до ворот с красной звездой. Идти пришлось долго, и он сначала нервно крутил головой, но потом перестал. В маленьких городках все всех знают, но северные люди не особенно разговорчивы. Мальчик приветствовал встречных легким наклоном головы, и ему молча отвечали тем же. Уинстон из вежливости повторял этот жест. На юге, наверное, каждый встречный спросил бы как дела, узнал бы что юный член молодежного отделения Партии поймал шпиона и ведет его сдаваться в армию, и присоединился бы к процессии.

За проволочным заграждением стояли самолеты и вертолеты. Вышка, радар. Военный аэродром. Точнее, пограничный, судя по технике. Ни истребителей, ни бомбардировщиков.

Над главным зданием красовался большой красный флаг. Флаг Евразии или Евросоюза, как называют свою страну европейцы. На красном фоне по центру золотые серп и молот в кольце из золотых пятиконечных звезд.

Из домика у ворот вышел часовой с автоматом на плече и штыком на поясе. Мальчик сказал ему несколько слов по-норвежски и по-русски.

— Я есть океанский шпион. Я сдаюсь, — подтвердил Уинстон по-русски и по английски.

Далее события развивались предсказуемо и совершенно по уставу. Часовой передал шпиона офицеру. Шпион в подтверждение своих слов выложил на стол револьвер с глушителем. Офицер очень удивился и вызвал представителя «особого отдела». Довольному школьнику пожали руку, потом записали показания и отвезли его в школу на военной машине. Дяденька сержант приказал учителю построить класс, перед строем объявил мальчишке благодарность за задержание шпиона и подарил настоящий штык-нож с ножнами.

Шпиона же под конвоем провели в «особый отдел».

— Are you oceanic spy? — спросил особист со страшным акцентом.

— Да. Я говорю по-русски, — ответил Уинстон, как он надеялся, несколько более понятно.

— Хотите сказать что-то важное прямо сейчас?

— Да. В квартире, где была перестрелка, остался раненый человек. Русский. Большой такой. Его зовут Колоб.

— Раненый? — переспросил особист немного удивленно, как будто про стрельбу и взрыв он уже знал, а про раненых нет, — С какими ранами?

— Наверное, в правую руку, — растерялся Уинстон, — Он стрелял с левой. И он зажимал рану на правой ноге.

— Так. Что с ним?

— Он сказал мне, чтобы я сдавался не милиции, а чекистам или лучше армии. В обычной тюрьме для преступников меня сразу убьют. Я подумал, что его тоже могут убить, если он попадет в простую тюрьму.

— Почему?

— У него конфликт с людьми, которых он называл «крысы». Я так понял, что это русские преступники. И еще вместе с «крысами» приходили «кицунэ» или «ниньдзя»…

Особист бросил взгляд на часы, вытолкал шпиона в коридор, посадил на стул и приказал сидеть и не двигаться. Вызвал из кабинета напротив какого-то лейтенанта, приказал смотреть в оба и при попытке побега стрелять. Лейтенант не осмелился возразить, хотя оружия при себе не имел.

Сам же особист захлопнул дверь и принялся орать в телефон и в рацию. Похоже, иностранными диверсантами и их местными контактами должна была заниматься военная контрразведка, но на этот раз обычная гражданская полиция попыталась представить дело как криминальные разборки и даже не сообщила про японцев.

— Заходите, — сказал он через пару минут, — Товарищ лейтенант, можете быть свободны.

Особист первым, то есть уже вторым делом тщательно обыскал шпиона. Внимательно ощупал одежду, но не нашел в ней другого оружия или взрывчатки.

— Скоро за вами приедут, — сказал он, — Вам нужна медицинская помощь? Хотите чаю?

Подошел врач. Его позвали на всякий случай, потому что шпион пришел сдаваться с забинтованной головой. Врач убедился, что пациент действительно ранен, но не нуждается в срочной медицинской помощи. Оторвал присохшие повязки, осмотрел и чем-то смазал раны на голове и на груди, перевязал по новой.

Пришел вызванный также на всякий случай кинолог с овчаркой. Собака понюхала и сообщила, что этот человек не опасен. Какие-то женщины заглянули посмотреть на настоящего шпиона под видом того, что просто принесли чай с булочками из столовой.

Уинстон как раз допивал горячий сладкий чай, когда в кабинет особиста вошел человек, встреча с которым определила судьбу товарища Смита на всю оставшуюся жизнь.

— Контрразведка Скандинавского военного округа. Майор Степанов. Николай Алексеевич. Можно «товарищ майор», — представился прибывший специалист по шпионам. Не назвал ни своей должности, ни воинской части. Не дал намека на то, какая над ним командная вертикаль.

— Организованная преступность Эйрстрип Ван. Саб-лейтенант запаса Смит. Уинстон эээ… Бернард…ович. Можно «товарищ шпион», — отзеркалил приветствие Уинстон.

Люди в погонах признают только военные звания. Каких бы высот человек ни достиг на гражданском поприще, для военных он останется тем, до кого дослужился в армии. «Саб-лейтенант запаса» означало, что он какой ни есть, а офицер. Не окопная вошь и не штатская штафирка.

Майор Степанов произвел на англичанина хорошее впечатление. Даже вызвал некоторую симпатию. Высокий светловолосый русский красавец, которому удивительно идет мундир. Не какой-то бородатый варвар, как в «пятиминутках ненависти».

Англичанин тоже произвел впечатление. Нечасто пойманный перебежчик способен связать два слова, а не мычать, не сыпать междометиями, не задумываться над каждым событием, как его правильно подать, чтобы получить срок поменьше и чтобы не обидеть никого из подельников.

При нормальном ходе событий шпиона бы сначала увезли, куда следует, потом допрашивали. Но сейчас под красным флагом происходило что-то совершенно ненормальное. Это стало понятно еще когда особист с первых слов перебежчика поднял по тревоге войсковой «spetsnaz».

Степанов вкратце рассказал, что ему известно о сложившейся ситуации. Он со вчерашнего вечера занимался расследованием «в поле» и прошел по следам от фермы до переправы с саперной засадой и до разбитого военного микроавтобуса.

Шпионами в Евросоюзе, занималась не милиция, а спецслужбы. Или Министерство Государственной Безопасности, которое на слуху даже за океаном. Или военная контрразведка, которая периодически меняет название и структуру, но именно туда звонят особисты с мест.

Сказать, что Олесунн — пограничная зона, было бы не совсем правильно. Правильно — прифронтовая зона. Отдельных от военного ведомства «пограничных войск», обученных контролировать границу в мирное время, в Евросоюзе давно не было по причине отсутствия мирного времени. Задача защиты границ лежала на плечах непосредственно Министерства обороны. Тем не менее, воинские части, противодействующие скрытому нелегальному пересечению границы во время длительного перерыва между боевыми действиями, по старинке назывались «заставами», а их личный состав — «пограничниками».

Обо всех антропогенных ЧП в прифронтовой зоне гражданские службы вроде милиции, МГБ, пожарных и всяких охот- и рыбнадзоров в обязательном порядке ежедневно докладывали военному диспетчеру. Этим утром милиция сообщила про перестрелку между криминальными элементами и взрыв бытового газа. Но ни слова ни про каких ниньдзя и кицунэ и ни слова про сбежавшего океанского шпиона.

Это уже само по себе из ряда вон. Не говоря уже о том, что ЧП произошло на фоне инцидента на «ферме Гуннара», где неизвестные уголовники из России устроили разборку с совершенно неожиданными японскими матросами с подводной лодки, одетыми в советскую военную форму с мобилизационного склада. Причем обе стороны использовали автоматическое оружие европейского военного образца.

«Матросов с лодки» военные следователи сразу же идентифицировали как таковых по уставному нижнему белью, татуировкам и показаниям дозиметра. Огорчились, что плавают тут всякие. Порадовались, что это хотя бы не специально обученные диверсанты. Задумались, откуда у них может быть форма и оружие.

Установили, что после перестрелки одержавшие убедительную победу уголовники разделились на две группы. Первая, в океанских военных ботинках, грамотно обрубив погоню и заметя следы, ушла на север, и ее до сих пор не могут найти поднятые по тревоге несколько сот солдат. Вторая, в гражданской обуви русского производства, отбила взятого прибывшей на место группой захвата языка на дороге в Олесунн и предположительно растворилась в городе.

При уже упомянутом «нормальном ходе событий» милиция Олесунна должна была разыскать вторую группу и представить пред ясны очи начальника контрразведки еще вчера. Но милиция отнеслась к поставленной задаче спустя рукава и отправилась ловить бандитов только тогда, когда их наличие в городе стало уже невозможно игнорировать. Когда они устроили еще одну разборку со стрельбой и взрывом. Только после этого милиция изволила неспешно приехать и доложить, что найдено пять мертвых тел, предположительно криминальные элементы русского происхождения. Никаких раненых, никаких японцев.

Утренний визит «товарища шпиона» в воинскую часть, благодаря своевременной реакции особиста, поставил на уши всех до начальника контрразведки фронта включительно. Армейский спецназ на двух вертолетах, прибывший для участия в поисковой операции, развернули буквально на взлете. Спецназ штурмом взял отделение милиции и обнаружил в подвале потайную комнату и ледник. В потайной комнате лежал раненый в руку и в ногу крупный мужчина с татуировками, а на леднике нашлись двое не упомянутых в утренней сводке японских диверсантов.

Степанов уверенно предположил, что англичанин с пулевым шрамом на лице это тот задержанный участник перестрелки на ферме, о котором доложили по рации пограничники, но не довезли. Уинстон согласился.

В кабинет вошел еще один русский, с погонами подполковника.

— Виктор Петрович, — представил его Степанов, — Наш аналитик.

— Уинстон Бернардович, — все еще непривычно ответил Смит, привстав, — Нарушитель границы.

— Я сейчас вкратце изложил товарищу шпиону известную нам часть событий, — майор откинулся на спинку стула и потянулся за сигаретами, — Курите?

— Спасибо, бросил, — ответил Уинстон.

— Не заболели? — насторожился русский.

— Спортом занялся. Тренер сказал, что в моем возрасте совмещать бокс и курение не получится. Бросил то, что менее интересно.

— Я бы поинтересовался вашей биографией, но попозже. Ваша очередь рассказать, с чем мы имеем дело. Начните с того, что на данный момент наиболее актуально. С самого начала Вашего визита мы поняли, что Вы умеете расставлять приоритеты.

— Хорошо. Как там Колоб? Жив?

— Потерял много крови, но выживет. Врач сказал, что, судя по старым шрамам, его сложно убить, хотя многие пытались. Он ваш друг?

— Не то, чтобы друг… Но мы сражались плечом к плечу, спасали жизнь друг другу, — перевод на русский нейтрального to one another вписался в контекст несколько не по-нейтральному.

— Вы романтик? Или воевали?

— Ни то, ни другое. У меня немного в жизни было ситуаций, чтобы вот так.

— Но было сколько-то. Ладно, об этом потом. Какова цель Вашего визита?

— Колоб сказал мне сдаваться. Я подумал, что мне здесь за помощью идти некуда и сдался. Можете меня расстрелять.

— Можем не расстреливать, если будете сотрудничать. Хотите, обменяем на кого-то из наших?

— Я никому не нужен. Я же простой преступник, а не настоящий шпион

— Хотите, просто депортируем обратно?

— Не хочу, но спасибо за предложение. Лучше расстреляйте.

— У вас был револьвер. Могли бы сами застрелиться.

— Не могу. Ни застрелиться, ни повеситься. Лучше погибнуть в бою, но не получилось.

— Так, — Степанов сделал пометку в блокноте, — Об этом мы отдельно поговорим. Но, все-таки, какова цель вашего визита в Евросоюз? Не для того же, чтобы сдаться нам?

Уинстон вздохнул.

— Вы уже тут, — продолжил Степанов, — Колоб уже у нас. В ботинках «джангл бутс», надо полагать, бежали ваши товарищи из-за моря, а вы их прикрывали. Мы их пока не поймали. Можете посодействовать.

— Вы меня все равно расстреляете.

— Хотите допрос с медикаментами? — Степанов предложил это совершенно обычным тоном, — Расскажете все, что знаете, но Вам не будет стыдно, что кого-то предали. Под химией говорят все. Просто потратим больше времени.

Уинстон немного подумал перед ответом.

— Не хочу. Если вы до сих пор не поймали Шона и Мартина, то можете сворачивать поиски. Или они до сих пор бегают и отстреливаются? Мы прибыли на рыбацком судне, которое встало в одном из тысяч ваших фиордов. Они бы успели туда даже пешком. Капитан дал нам день до полуночи. Можете, конечно, искать дальше, но фиорд я не опознаю ни под какой химией, хоть возите меня по берегу, хоть не возите. Если бы и опознал, то корабля там в любом случае нет. И следов, что корабль там был, тоже нет. Если Шона или Мартина поймали, то давайте очную ставку.

— Не поймали. След потерян. Вы сказали «Шона и Мартина». Это Ваши друзья в ботинках. А кто третий, в городской обуви, которого они несут раненого? Вы должны были приехать, забрать человека и вернуться?

— Да, — Уинстон вздохнул. Что можно рассказать, а что не стоит?

— Вам известно выражение «снявши голову, по волосам не плачут»? — спросил Степанов.

— Известно.

— Вы решили прийти к нам. Если бы вы хотели умереть, достаточно бы было полезть через забор на виду у часового.

— «Стой, кто идет?», выстрел в воздух и выстрел на поражение?

— Знакомы с нашими уставами?

— Учил по ним ваш язык двадцать лет назад.

— Об этом мы тоже поговорим, но позже. Исходим из того, что Шон и Мартин покинули наши территориальные воды. От того, что мы узнаем, кого вы эвакуировали отсюда, кому-нибудь станет хуже по вашу сторону границы? Мы уже сняли отпечатки пальцев в домике, где прятались ваши русские партнеры. Они не любители мыть посуду, так что там все просто. Отпечатки Колоба. Отпечатки уголовника, убитого японцами. И еще нескольких человек. Скажете вы или нет, мы их вычислим в течение пары дней, это вопрос вычислительных мощностей, не более того.

Уинстон промолчал. Степанов продолжил.

— Вас, обутых в «джангл бутс», приехало четверо. Трое взяли перебежчика и побежали. Четвертый поехал с Колобом и еще одним русским. Потом они отбили вас, и все вместе вы поехали в Олесунн. Вы с Колобом у нас. Но у вас с ним есть очень серьезные враги. Два вида врагов, находящихся в очень близких отношениях. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что вашим врагам нужны не вы, товарищ шпион. И, тем более, не Колоб. Вы с ним рядовые исполнители. Им нужен тот человек, которого вы привезли. Судя по тому, что за вами послали таких редких специалистов, Вас приняли за того человека. И он сейчас в большой опасности. Я не думаю, что по Европе бегает много кицунэ, для нас и эти двое большая неожиданность. Но против вас играет организованная преступность очень высокого уровня. Им по карману покупать милицию целыми отделениями. Подозреваю, что и госбезопасность сколько-то в доле. Вы с Колобом сдались в армию и живы. Вашим друзьям я бы посоветовал поступить так же.

Уинстон подумал, что он не будет никого предавать. Но что сделают русские, если узнают больше? Пустятся искать Шона и Мартина в Эйрстрип Ван? Ага, до первого внимательного школьника. Поймают Дока Джонсона? Но его и так собирались передать властям. Заявят протест по дипломатическим каналам? Во время войны только протесты и заявлять.

— Никому, наверное, хуже не станет, — ответил «товарищ шпион», — С Шоном и Мартином ушел ваш русский профессор Смирнов с материалами по аппарату Илизарова. В Олесунне вышли друг Колоба по прозвищу Студент и Док Джонсон с вакциной от гепатита. Мы с Колобом отправились ловить крысу на живца. Как будто я Док Джонсон. Никто не знал, что с Колобом и Студентом не один англичанин, а два, и никто не знал Дока Джонсона в лицо.

— Вы представились как «Организованная преступность Эйрстрип Ван». Я правильно понимаю, что неправительственные организации с обоих сторон границы осуществили равноценный обмен медицинских специалистов?

— Да. Но вмешалась третья сторона. Японцы и крысы.

— Крысы, это не название банды. Крысами в преступном мире называют предателей. Я так понял, что одни русские преступники работали с вами, а другие хотели сдать обоих докторов японцам?

— Мне тоже так показалось. И Колоб считал, что здесь не две разные банды. Он сам, Студент и их боссы как бы носители правильной преступной традиции, а те, кто сдал их японцам, как бы показывали себя на правильной стороне, но предали.

— Понятно. Вообще, внутренняя преступность не военный профиль, — погрустнел Степанов, — Коллеги очень неохотно делятся информацией.

— Вы же спецслужба, — фыркнул Уинстон, — Внедрите к ним своего агента. Или попросите у генералов, чтобы вам дали доступ в их электронные базы. Да хоть сами воткните к ним свой кабель.

— У вас так принято?

— У нас Полиция Мысли читает базы Скотланд-Ярда. Правда, они в одном подчинении. Я просто не знаю вашу внутреннюю структуру.

— Ладно, — улыбнулся Степанов, — Подумаем над Вашей идеей. Вы знаете, зачем преступникам узкие специалисты по медицине?

6. Глава. Следственный эксперимент

Уинстон понемногу втянулся в беседу, не похожую на настоящий допрос. Человек, представленный, как «аналитик», внимательно слушал, изредка задавал уточняющие вопросы.

Смит честно рассказал, что он непрофессионал, работает на английских теневиков и прибыл в Евросоюз на разовую работу. Все свои приключения от Лондона до Леруика и далее он описал, ничуть не скрывая.

Русские поинтересовались, почему непрофессионал занимается рейдами на вражескую территорию, да еще и силами организованной преступности вместо профильных государственных учреждений.

Уинстон ждал этого и отбился. С молодости его специальностью было придумывать правдоподобную неправду, и его заслуженно считали ценным специалистом в этом деле. Его жизнь не могла представлять интереса для спецслужб, за исключением работы в отделе Плезенса, особенно в американской его части или в части оружейной промышленности. Если бы здесь об этом узнали, то посадили бы его в подвал и месяцами выжимали бы из него всю возможную информацию.

Поэтому он рассказал следователям ГРУ немного исправленную версию своей жизни. Он подумал, что вряд ли у европейцев есть свободный доступ к базам Министерств, и решил рискнуть.

Срочная на флоте пиджаком-переводчиком двадцать лет назад русских не заинтересовала. Работа в Министерстве Правды русских тоже не заинтересовала. Они имели представление, чем там занимаются — ничем, что бы было интересно военной разведке. Рассказ про первый тюремный срок тоже не заинтересовал. Конфликт с большим начальником из-за женщины, арест, комната сто один и возвращение к деградированию у кормушки, а потом восстановление мало-мальских жизненных интересов после смерти влиятельного недоброжелателя.

Смит, с его слов, неспешно работал над словарем, а на досуге посещал шахматный клуб, школу бокса и любовницу. В январе у Смита возник конфликт с бандой насильников из-за женщины, который привел к умышленному убийству по мотивам мести. После чего он на нервной почве глупо себя повел с полисменом, его задержала криминальная полиция и по штатной процедуре при проверке личности тут же передала Полиции Мысли.

Про допрос и побег он рассказал, ничего не скрывая. «Сраный писарь», драка, побег, кабельный тоннель, бомбоубежище, Флит, выход в старые подвалы и оттуда уже наружу. Он ожидал, что русских заинтересует возможность зайти в Министерство Любви с черного хода, но они не заинтересовались. Для военной разведки политическая полиция, как и пропаганда, не представляла профильного интереса.

Далее, по версии Смита, он пошел к единственному преступнику среди знакомых, футбольному хулигану. Тот устроил встречу с Костюмами. Костюмы спросили, чем может быть полезен разыскиваемый за убийства и побег специалист по новоязу. Узнав про знание русского, Мерфи завербовал его переводчиком на одну миссию в обмен на новые документы и новую жизнь.

— Благодарю за сотрудничество, — сказал Степанов, — Завтра у нас по плану следственные мероприятия.

— Мы предлагаем Вам вести себя так, будто Вы с самого начала были нашим агентом, внедренным в банду, — сказал аналитик Виктор Петрович.

— Зачем? — удивился Уинстон.

— Если Вы просто нарушитель границы, причастный к делам европейского преступного мира, на нас будут давить, чтобы мы передали Вас другим ведомствам. Вы ведь сдались именно нам, потому что не хотели попасть к ним?

— Да…

— А если смежники будут думать, что Вы наш сотрудник, то у них и мысли не возникнет пересадить Вас из нашей камеры в свою.

— К тому же, проведете день с комфортом, без конвоиров и наручников, — добавил Степанов.

Уинстон подумал с полминуты и согласился.

Для поддержания легенды, уже не шпиона, а сотрудника, внедренного в банду, не отвели на гауптвахту под усиленную охрану, а оставили в кабинете особиста. Смежное помещение представляло собой кладовку без окон с диваном и телевизором. Судя по легким запахам парфюма, хозяин помещения принимал здесь женщин. В тумбочке нашлась шоколадка и несколько бутылок алкоголя, но Уинстон решил не злоупотреблять гостеприимством.

Товарищ майор с аналитиком остались в том же кабинете обсудить результаты допроса.

— Что скажешь, товарищ аналитик? — спросил Степанов.

— Ясно все с ним, — ответил Виктор Петрович, — Обычная биография. Срочная служба на флоте, потом по семейным связям мелкий клерк в Министерстве Правды. Поссорился с большим начальником из-за женщины — чуть не отменили, потом вернули. Похоже, что он очень компетентный специалист по новейшей истории Эйрстрип Ван и новоязу, но мы это еще проверим. Жил неплохо. Снова поссорился из-за женщины, снова из-за Внутренних. Совершил убийство, попался, сбежал.

— В тихом омуте черти водятся?

— Какие черти? Простой мужик в сложных обстоятельствах. Таких в кино показывают. По сути чистая бытовуха и никакой политики, никакого бунтарства.

— А побег?

— Тоже бытовуха, только на этот раз повезло.

— Не слишком часто ему везет в условиях, приближенных к боевым? Он ведь простой гражданский.

— По темпераменту он флегматик. Не склонен впадать в панику. При этом очень быстро соображает. В плане мировоззрения не уголовник, а интеллигент. Законопослушный. Простой полиции сдался без боя, не знал, что к этим извергам отправят.

— Но Полицию Мысли ненавидит?

— И Внутреннюю Партию. Но это не показатель политической позиции. Я так понимаю, их там никто не любит. Находясь в бегах, согласился на предложение какой-то спецслужбы, ему даже не сказали, какой именно. Спецслужбам у них друг на друга плевать.

— У нас тоже, и у азиатов тем более. Следующий вопрос. Отвлечемся от англичанина. Откуда в нашей Скандинавии узкоглазые? Мы же на другом конце мира от них.

— У них недавно появилась какая-то подводная технология, которая позволяет скрытно проходить к любым берегам. В Каттегат они вряд ли рискнут соваться, но в фиорды почему бы и нет.

— И мы их терпим?

— Нельзя поставить по часовому в каждый фиорд. Их тысячи, и не ко всем есть нормальный подход по суше.

— То есть, будем терпеть, что у нас тут завелись самураи и ниндзя?

— Мы их вычислим и поймаем, — уверенно ответил Виктор Петрович, — Конкретно я вычислю, а ты поймаешь. Раз уж они начали расползаться, то начали и оставлять следы. У меня просто повода не было заняться гражданским криминалом. Но если уж я влез, то что-нибудь да раскопаю.

На следующий день принимающая сторона сделала то, что надо было сделать еще вчера. Забрала у нарушителя всю одежду и выдала новую. Полевую форму как у Степанова, но без знаков различия.

Шпиону и товарищу майору принесли на завтрак яичницу и чай с булочками. После завтрака военный микроавтобус повез их по местам боевой славы.

К удивлению англичанина, в машине их встретил явный азиат. Невысокий, толстый и одетый в плащ-палатку, из-под которой торчали полосатые рукава тюремной робы. Голова забинтована.

— Познакомьтесь, — сказал Степанов, — В роли переводчика — товарищ Смит, перебежчик. В роле задержанного японского диверсанта — товарищ Ли, также известный как «капитан Ли Си Цын», командир отряда специального назначения.

— Китаец? — спросил Уинстон с таким неподдельным удивлением, что Степанов и азиат рассмеялись.

— Китайский коммунист, — ответил Ли.

— Евросоюз поддерживает национально-освободительную борьбу великого китайского народа против японских милитаристов, — пояснил Степанов.

— Надо к тебе как-то обращаться, как будто ты европеец, — сказал Степанов англичанину, — Уинстон слишком по-английски.

— У вас есть какое-нибудь похожее имя?

— Уин… Вин… Вениамин? — Степанов вспомнил только одно имя, начинающееся сколько-то похоже на «вин».

— Вениамин, — произнес Уинстон, — Хорошо.

В конце прошлого года руководство ГРУ провело рокировку в верхах. Полковник Кононов из Иркутска стал генерал-майором и пошел на повышение в Скандинавский военный округ. За хорошую работу. Его предшественник отправился ему навстречу из Ленинграда в Иркутск с понижением за провал разведывательной работы на сопредельных территориях.

По слухам, чекисты провели грандиозную аппаратную интригу, убрав контрразведчика, который начал лезть не в свое дело, и поставив на его место человека с другого конца страны, абсолютно не знакомого с местными реалиями.

Оба переезжающих начальника потащили за собой верных людей и привычные методы работы. Кононов не получил в наследство лучших специалистов по Эйрстрип Ван и Скандинавскому округу, но привез с собой наиболее ценных офицеров разведки с забайкальским фронтовым опытом, в том числе Степанова, Петровича и Ли.

Ли действительно был китайским коммунистом и кадровым офицером армии Евразии. При желании он мог бы сойти за монгола, за китайца или за японца. В том числе, мог бы сыграть солдата или младшего офицера армии Остазии. Не делал характерных европейских ошибок при разговоре с носителем пост-буддистской культуры. Мог говорить и читать-писать на «простом японском», официальном языке Остазии.

Когда Японская Империя начала расширяться на всю Юго-Восточную Азию, возник вопрос о языке межнационального общения. Чтобы и фонетика не слишком сложная, и письменность посильная для людей, в принципе способных понимать письменность. Из великого и ужасного японского языка выделили «простой японский» с письменностью на основе катаканы и хираганы. Японцам переучиваться необходимости не было, а китайцы, вьетнамцы, сиамцы, индонезийцы, малайцы, филиппинцы, имеющие необходимость говорить с представителями оккупационной администрации, «простой японский» вполне осиливали. Не крестьяне, конечно, но культурная, финансовая, военная и криминальная элита приемлемо говорили на простом японском. Носители настоящего японского смотрели на говорящих на «простом» как на говорящих собак. Но могли отдавать приказы и понимать доклады, а большего и не требовалось.

Степанов объяснил, что не доверяет местным спецслужбам после того, как милиция попыталась спрятать убитых и раненого. Поэтому настоящий агент будет играть переводчика, а арестанта, приглашенного для дачи показаний, сыграет Ли. Под плащ-палаткой у него на всякий случай бронежилет пятого класса защиты.

Начали с фермы. Там собрались представители пограничников, милиции и даже МГБ. «Пленный» ходил, куда показывал Уинстон, и говорил какую-то японскую тарабарщину. Японского не знал никто из окружающих, но по звучанию язык врага могли распознать все. Смит описывал ситуацию по-русски, называя себя «англичанин-переводчик».

— Кто спер вакидзаси? — спросил Степанов.

— Не было никакого вакидзаси, — ответил капитан-пограничник. Милиционер и чекист не поняли, о чем речь.

— Здесь есть два варианта, — сказал Степанов, — Или малолетний дебил взял сувенир на дембель. Или великовозрастный дебил взял сувенир на подарок своему тупому начальству.

Капитан покраснел как вареный рак, из чего Уинстон понял, что второй вариант правильный.

— Но мы будем считать, что имеет место третий вариант. Предатель взял самурайский клинок для передачи безутешной семье.

— Найдем и сдадим, — выдавил из себя пограничник.

Составив подробное описание перестрелки на ферме, межведомственная комиссия двинулась дальше по следам.

Уинстон пару раз по пути остановился. Ли сразу начинал говорить, а он «переводить». Про толстого русского профессора, который плохо бегал в своей городской обуви и про тяжелый груз. Увлекшись, он описал обстрел группы пограничниками, последующие диалоги и смену стрелков на позиции у камней.

— Ты не мог слышать, о чем они говорят, — сказал «пленному» чекист по-русски. Откуда ты можешь знать английский, если ты простой матрос? Почему ты оказался так близко к ним, чтобы их услышать? Где ты был в это время?

Ли улыбнулся и развел руками. Скосил глаза направо, развернулся в ту сторону и показал куда-то пальцем.

Раздался выстрел. Ли отлетел на шаг и упал. Все повалились на землю.

— Дай сюда! — Уинстон приказным тоном скомандовал упавшему рядом солдату.

Подросток-срочник неуверенно протянул автомат вроде бы офицеру.

Вокруг хватало умных военных людей. Но никто из них не вел позавчера перестрелку на этом самом месте. Англичанин же знал, что умный снайпер-пограничник, который оставил ему шрам на лице, залез туда, куда он залез позавчера, потому что оттуда наилучшим образом простреливалась позиция у камней.

Уинстон повернулся в нужную сторону, бросил взгляд на целик, установленный в «П», и три раза выстрелил по немного качавшимся кустам. Кусты занервничали и выстрелили в ответ. Уинстон навелся на вспышку и принялся опустошать магазин в ту сторону в надежде, что хоть раз да зацепит. Через пару секунд к нему присоединились Степанов и чекист тоже с отобранными у солдат автоматами.

— Готов! — сказал капитан-пограничник.

В отличие от коллег, он повел себя как офицер. Схватился не за автомат, а за бинокль. Нашел стрелка, по которому уже стрелял Уинстон и мог бы корректировать огонь, если бы из трех стволов врага не подстрелили бы, отправив в кусты девяносто пуль.

Все встали. Солдатам вернули автоматы. Те сразу же сменили пустые магазины на полные из подсумков.

Поднялся Ли. Скинул плащ-палатку. Скинул тяжелый бронежилет. Почесал грудь.

— Живой? — спросил Степанов.

— Живой.

— Актер? — спросил гебешник.

— Кому актер, а кому товарищ капитан, — ответил Ли.

— То есть, ваш пленный это на самом деле не этот узкоглазый, а этот переводчик?

— Не пленный, а секретный сотрудник, — сказал Степанов.

Военному нельзя обманывать только собственное начальство, а всех остальных можно. Тем более, что после того, как у «Вениамина» в руках оказался автомат, никто тут не хотел бы узнать, что под маской переводчика скрывался океанский шпион.

Потом компания двинулась к «позиции снайпера» и обнаружила там покойника азиатской внешности со старой норвежской винтовкой. Японец получил три пули. В грудь, в бедро и в бок. Ни одного смертельного ранения. Умер он, потому что воткнул длинный нож себе в сердце.

— Никогда живыми не даются, — сказал чекист, — Я бы вам сразу не поверил, если бы ты не сказал, что вы взяли не шпиона, а матроса с подводной лодки.

— Матрос может быть очень ценным языком, — сказал Степанов, — Если он с двигателем работал, или с реактором, или с вооружением. Потому его и подстрелили. Не смогли не отреагировать на сообщение, что взяли матроса.

— Кому вы сообщали про матроса, кроме нас? — спросил чекист.

— В чем и дело, что больше никому. Развелось у вас тут вражеской агентуры, плюнуть некуда.

Дальше Уинстон рассказывал уже от своего лица. Получалось правдоподобно. На этом месте он вел перестрелку, но европейских солдат не убил нисколько. Из пограничников на его счету только раненый снайпер, и то его щепками задело. Того, кто получил пулевое ранение навылет, сразу договорились считать, что зацепил Шон. Чекист снова что-то заподозрил, но ему не дали развить подозрения.

— Слушай, а ты молодец, — сказал Уинстону пограничник.

И все согласились. Показания «секретного сотрудника» даже в виде «перевода» замечательно ложились на бумагу. Явно нерусский коллега понятно говорил по-русски практически протокольными фразами. Нисколько не пытался соврать. Дал высокую оценку действиям пограничников. И, самое главное, лично убил несколько японцев. Если англичан здесь просто несколько недолюбливали, то Остазию откровенно ненавидели.

— То есть, этот ваш лысый убил не меньше троих япошек в перестрелке и дрался с самураем врукопашную, — уточнил чекист.

— Да, — ответил Степанов.

Все по очереди подошли к Уинстону, от души пожали руку и предложили кто сигарету, кто чаю из термоса, кто «чего покрепче».

Потом «Вениамина» отвезли на дорогу с экскаватором, и он рассказал, как попал в засаду микроавтобус. Там с самого начала было очевидно, что экипаж военной машины уничтожил не пассажир.

В завершение последовала беседа под протокол на бандитской квартире. Сколько «секретный сотрудник» убил русских бандитов, никого не волновало. Убил и убил. Как комара прихлопнул. То есть, неплохо, конечно, но далеко не подвиг. Но вот застрелить кицунэ это достижение, за которое первым похвалил осведомленный о возможностях вражеских спецподразделений Ли.

Через день Смит вместе с Семеновым вылетел на рейсовом самолете в Ленинград. Перед ними по трапу занесли носилки. Товарищ майор подтвердил, что Колоба забрали туда же.

7. Глава. Звездочеты

Март перевалил за середину. Степанов ездил по округу и по стране, собирая детали к делу о сотрудничестве русских воров и японских шпионов. Виктор Петрович занимался проверкой достоверности показаний шпиона-любителя.

Через руководство ушел запрос к третьему атташе посольства в Эйрстрип Ван, который довольно быстро дал ответ по информации из открытых источников. Некий Уинстон Смит, согласно адресной книге, проживал по указанному месту прописки, в настоящее время выписан. Мерфи — влиятельный криминальный авторитет, глава ОПГ «Костюмы». Хулигана по причине отсутствия связей в указанной среде идентифицировать не удалось, но Смит имеет представление об околофутбольной субкультуре, паб «Мельница» действительно является местом сбора фанатов Миллуолл. Вилла по указанному адресу существует, и на вид недавно горела. Больше информации нет и при имеющихся возможностях не будет.

Словарь новояза не входил в круг интереса контрразведки, но на всякий случай пригласили профессора английской словесности, который проверил и подтвердил компетентность допрашиваемого.

Немного позже пришло сообщение, что в околомедицинских кругах Эйрстрип Ван недавно начались разговоры про разработку не имеющего аналогов аппарата для вытяжения костей.

Чекисты нехотя и после напоминаний ответили, что действительно получили американскую медицинскую технологию и передали ее в Минздрав. После клинических испытаний возможна амнистия для криминального авторитета Сандро, находящегося в местах лишения свободы, и двоих заключенных с урановых рудников в Арлите, Французская Африка, считающихся мертвыми после наступления амигос осенью прошлого года.

В отличие от МГБ, МВД не может на равных лаяться с армией, поэтому копию личного дела Колоба милицейские прислали без задержек.

Колоб специализировался на ограблениях больших магазинов, касс массовых мероприятий, инкассаторов и подпольных цеховиков. Прославился крупными ограблениями. Брал инкассаторов с зарплатой в «Западно-Донбасской». Брал кассы в Олимпийской деревне. Брал аффинажный завод в Новосибирске.

В преступном мире вошел в легенду крупнейшим ограблением в России. Совместно с криминальным авторитетом Сандро взял подпольное казино в Сочи, которое отказалось платить за крышу. Вскоре после этого Сандро стал смотрящим по Ленинграду. Колоб же остался вором.

Работал по-крупному, при сопротивлении пускал в ход оружие. Ходил в авторитете, имел репутацию правильного вора, живущего по понятиям. Не имел ни семьи, ни постоянного места жительства. Не раз попадался. Не раз бывал арестован. Бежал при конвоировании, бежал из СИЗО, бежал при проведении следственного эксперимента.

Попал в розыск в России. Переехал в Европу. Вместе с французскими коллегами взял легальное казино в Монте-Карло. Не вписался в французский культурный код, в том числе, из-за женщины. Устроил небольшую войну в Марселе, получил несколько серьезных ранений, был арестован, но выжил.

По правилам Евросоюза, пошел под суд во Франции, потому что там совершил преступление, за которое был арестован. По сумме деяний с учетом преступлений в России получил большой срок с отбыванием во французской тюрьме.

Марсельцы и корсиканцы попытались его добить в тюрьме, но не смогли. Самооборону не доказал, за несколько убийств заключенных был переведен на урановые рудники в Арлит. Это примерно южный край Сахары посередине Африки.

Вторая кампания «Стальной саранчи» осенью 1987 года застала французов врасплох. Из Арлита срочно эвакуировали гражданских, а заключенным оставили оружие в надежде, что они займут оборону в тюремном комплексе и сколько-то задержат амигос, или хотя бы частично отвлекут.

По найденным в доме и в машине отпечаткам пальцев удалось идентифицировать человека, который при Смите отзывался на кличку «Студент». В базах МВД и МГБ он не значился. Министерство обороны дактилоскопией личного состава не занималось. Кличка сама по себе далеко не уникальная. Среди подельников, указанных в личном деле Колоба, не упоминалась.

Настоящее имя Студента фигурировало в списке на амнистию вместе с Сандро и Колобом. Террорист-подрывник. Задержан и осужден в Турции, переведен в Арлит по причине большой вероятности побега.

По состоянию на сегодня, Колоб и Студент у русских считались арестованными и осужденными, в розыске не находились. У французов считались «предположительно погибшими», в розыске не находились.

Вернувшись из дальних краев, Степанов сдал отчеты о командировке и пригласил к себе Виктора Петровича.

— Какой прогресс с англичанином? — спросил майор.

— Легенда понемногу подтверждается, — ответил аналитик, — Как в первый день нам рассказал. Мелкий бюрократ потерял любимую женщину и пустился во все тяжкие. До сих пор думает, что обмен профессорами от и до операция теневиков. Есть сомнения? Слишком боевой?

— Нет. Мы с ним были в поле. Уровень боевых навыков откровенно любительский. Стрелять учился на срочке. Навыки чисто спортивные, опыта боевых действий однозначно нет.

— Но он дал группе уйти.

— И попался.

— Попался, но никого по нашу стороны границы не сдаст, потому что ничего не знает.

— Непрофессионально.

— Cработало же.

— Повезло.

— Везет, Николай, таким как Колоб. Наглым, фартовым. Такие, как Смит, выживают, если не ошибаются. Что там, кстати, по Колобу? Какие-то следы нашлись?

— Норвежские менты в Олесунне сдали посредника, но тот, скорее всего, уже закопан где-нибудь в лесу. Чекисты палки в колеса ставят. Говорят, вражеские агенты внутри страны их сфера ответственности.

— А правильные блатные что говорят? Ты ведь ездил кого-то допрашивать?

— Колоб под химией все-таки выдал, зачем он пошел на это дело. Чекисты, когда поняли, что мы знаем, подтвердили. Я сделал официальный запрос в МВД. Сандро, старый авторитет, до последнего сидел в «Черном дельфине», недавно его перевели в тюрьму-диспансер с очень мягким режимом. Я сгонял к нему, передал привет от Колоба. Знаешь, воры в законе ненавидят ментов и чекистов, но к армии относятся немного более терпимо.

— А к крысам?

— Будут разборки. Но это «не мое зеленое дело», — Степанов потянулся за сигаретой.

Официально полагалось ходить в курилку, но начальство закрывало на это глаза. Кто главнее в ГРУ, полковники или пожарные? В курилках слишком часто обсуждались дела не в том кругу, в котором положено, и единственный реально работающий способ это предотвратить состоял в том, чтобы закрыть глаза на курение в кабинетах. Хотя бы от майора и выше.

— Когда и где?

— На «теневой стороне», как говорит наш Смит. В пределах нашего Скандинавского округа. Ситуация следующая. Частично по показаниям Смита, частично по рассказу Сандро, частично по комментариям смежников из МВД, остальное сам додумал. Идея с обменом профессорами пришла из-за моря. Янки предложили переправить к нам жертву репрессий, доктора с вакциной. Попросили равноценный обмен. Блатным никакая вакцина не нужна, но ее можно выгодно обменять. Контрабандисты, которые работали с шотландцами через норвежцев, решили использовать шанс, чтобы вытащить с пожизненного одного из ключевых авторитетов Ленинграда.

— То есть, найти у нас носителя секретной медицинской технологии, желающего эмигрировать, обменять его на английского доктора, а англичанина с этой его вакциной обменять у своих контактов в МГБ на амнистию, — уточнил аналитик.

— Именно так.

— Сложная многоступенчатая операция.

— Да. И в нее влезли японцы. До сих пор никто не знал, что наши мурманские контрабандисты начали работать еще и с японцами. Японцы узнали про обмен докторами и попытались забрать себе сразу две секретные технологии. А блатные и без амнистии обойдутся.

— Не может быть такого, что кому-то из блатных не понравилось, что этот Сандро получит амнистию? Достаточно было просто убить или Смирнова, или Дока Джонсона в Олесунне, и вопрос закрыт. Или сдать обмен своим прикормленным ментам и чекистам, — предположил Виктор Петрович.

— Да. Но две медицинских технологии в комплекте с носителями знаний стоят больших денег. Очень больших. Поэтому блатные пошли не с подарком к купленным ментам, а с деловым предложением к японцам. Японцы предложение приняли. У них есть лодки-невидимки, поэтому карта побережья у них есть и методика высадки есть. Нет только спецназа, способного на грамотное задержание, но можно просто взять побольше матросов.

Степанов не торопился закуривать, держа в одной руке сигарету и коробок, а в другой спичку.

— Характерный метод работы. Это я еще с Монголии помню. Когда нет профильных специалистов, отдать задачу тому, кто есть под рукой, и компенсировать умение числом, — сказал Виктор Петрович.

— Вот-вот. Для русских блатных Олесунн — чужая территория. Прифронтовая зона, причем землю держат норвежцы, а русские воры как бы состоят в дипломатических отношениях. «Партия противников Сандро» или «крысы», как сказал бы Колоб, подогнала японцам грузовик с формой и оружием с мобскладов. Что, кстати, говорит о том, что на мобсклады они уже ходят свободно и при желании могут кататься с полным кузовом оружия по прифронтовой зоне, не привлекая внимания ни нас, ни чекистов, ни ментов, ни даже местного криминала. Чисто технически, они бы могли и сами зайти большой бандой в этой же форме, взять докторов и сдать японцам, но при увеличении числа посвященных вырос бы риск, что сработает разведка «правильных воров», которые планировали обмен. Или стукачи сдадут операцию милиции, МГБ или нам.

— Это понятно.

— Дальше все пошло не по плану. Как говорит наш Смит, солдат без винтовки не солдат, а матрос и без винтовки матрос. И англичане, и русские прислали хороших бойцов, которые пусть не справились бы с кицунэ, но матросов побили. Японцы, как говорится, потеряли лицо. После чего заморские гости под прикрытием Смита все-таки сбежали, и инициатива перешла к Колобу.

Степанов наконец-то закурил.

— Колоб случайно заполучил Смита и попытался поймать крысу на живца. То есть, поймать с поличным кого-то из предателей, которые сдали японцам операцию по обмену, — продолжил он.

— Поймал?

— Нет. Главная крыса отсиделась в машине внизу и свалила при первых звуках сирены.

— Колоб сам сказал?

— Он не сказал, но мимика его выдала. На опознании трупов он сильно разочаровался. Но ты не торопись. Вернемся к тому моменту, когда Колоб и Смит пошли ловить крысу на живца. Когда «Крыса» увидел их на хате, он сразу же сообщил японскому резиденту, что еще не все потеряно. Тот, наверное, собирался уже харакири делать из-за такого эпического провала. У него, понятное дело, как в первый раз не было отряда спецназа, так и запасного тем более нет. Поэтому япошка расконсервировал свой резерв на черный день в Олесунне и отправил их на хату брать Колоба и Смита. Крыса знал, на что способен Колоб, поэтому своих людей придержал на второй линии.

— Да уж.

— Русский уголовник и английский бюрократ уработали обоих самураев, — продолжил Степанов, — А потом и всю группу поддержки Крысы.

— Откуда у него группа поддержки, если ты говоришь, что Олесунн — территория норвежцев? — спросил Виктор Петрович.

— Он просто пошел на другую малину и нанял троих просто за деньги. За хорошую сумму эта публика даже мать родную продаст. Утром он понял, что надо рубить след, и через посредника передал местному начальнику отделения пятьдесят тысяч рублей. Начальник и компания подписали чистосердечное, посредника ищут.

— Сколько-сколько передал?

— Пятьдесят тысяч. У контрабандистов денег куры не клюют, но это отдельная история. У нас сейчас есть максимально точная картина происшедшего. К ней прилагается Смит, который про европейский преступный мир ничего не знает. К ней прилагается Колоб, который готов пойти под химию второго уровня, но никого не сдать, чтобы решать вопросы своими силами. С большой вероятностью, его придется отдать по амнистии, потому что я сказал Сандро, что Колоб у нас. Можно не отдавать, но будет ли нам с него какая-то польза? Никаких зацепок для самостоятельного поиска у нас нет, кроме аналитики по открытым источникам. При том, что в блатной специфике мы с тобой не разбираемся совсем, и начальство не просит нас в нее влезать, потому что у начальства совсем другие приоритеты.

— Химия второго уровня все-таки не вариант?

— На самый черный день. Колоб нам пригодится живым и без побочек вроде распада личности.

— А Смит?

— Тоже. Я хочу хорошенько почистить здешние авгиевы конюшни. Чужими руками и через голову всего начальства вместе взятого. Если выгорит как я думаю, то нам светит по звезде и не только на погоны.

— Откуда? Бандиты — не наш профиль. Если начальство узнает, что мы решили повоевать с обычными уголовниками вместо того, чтобы ловить шпионов… У нас еще задача висит по засылке агента в Эйрстрип Ван, там работы непочатый край.

— Петрович, ты точно аналитик? — усмехнулся Степанов.

— Ты на что намекаешь?

— Похоже, что нам противостоят не обычные уголовники, а разветвленная диверсионно-разведывательная сеть на службе у япошек и со связями в органах.

— Не преувеличиваешь? — скептически спросил Виктор Петрович, — Так по всему миру. Контрабандисты возят коммерческие грузы, а спецслужбы их терпят, чтобы прятать среди контрабандного трафика своих агентов и свои посылки. Что наша с тобой Монгольская Тропа, что Чайный Тракт, что Эйр Сахара. И у буржуев, уверен, то же самое.

— Этот случай намного серьезнее. Как я уже сказал, у наших контрабандистов подозрительно толстые кошельки. Я по пути закинул удочки к операм. В Москве появился новый опиум. Ботаники посмотрели в свои микроскопы и говорят, что это не среднеазиатский мак, а из Индокитая.

— Ты намекаешь, что вместо того, чтобы тихо лежать на дне и заниматься радиоперехватом…

— …Японцы вербуют наших блатных на опиумные рубли. На каждом заводе, даже на оборонных, есть какой-то левак, а левак это открытая дверь для блатных. Если мы не поймаем их раньше, они зайдут везде.

— Тогда это к чекистам. Борьба за чистоту бандитских рядов от иностранного влияния — их профиль.

— А что если чекисты уже за них? Если они могут выложить пятьдесят тысяч обычному отделению милиции, то сколько они заплатят крыше повыше?

— Это какие обороты у них должны быть. В нашем-то округе.

— А что если обороты у них не в нашем округе? Я же сказал про Москву. Если в наших безблагодатных северах они лишний раз не светятся, а только перегружают свой опиум в самолеты и рассылают по большим городам?

— Тогда у них должна быть крыша на уровне генералов.

— Вот. Сколько звезд полагается за раскрытие диверсионно-разведывательной сети с генералами?

— Не торопись, звездочет. У нас какие ресурсы есть? Ты, да я, да мы с тобой.

— Еще Ли.

— И всё? Бежим к руководству за поддержкой?

— Нет. Хрен нам тогда на погоны, а не звезды. Или не убедим, и заставят закрыть тему. Или наоборот, убедим. Тогда дело у нас заберут и отдадут на уровень-два выше, а нас оставят на подай-принеси. Сидим и работаем молча. У меня есть план, но нужен Колоб. Его цели совпадают с нашими. Он теперь тоже не любит друзей японцев. А чтобы работать с Колобом, нам нужен Смит. Единственный человек, которому можем доверять и мы, и он, это, как ни странно, англичанин.

— Думаешь, англичанин будет сотрудничать?

— Он не блатной, живущий по понятиям. Он не анархист, принципиально враждебный любым государственным службами. Он не сотрудник спецслужб Океании. Не сказал бы, что он лояльный гражданин и поклонник Большого Брата.

— Стрелять по русским или японским бандитам он может без зазрения совести. Это факт.

— Вот-вот. Поговори с ним, узнай, что он за человек. Может быть, согласится пострелять по ним еще раз, если найдем, что ему предложить взамен, — вздохнул Степанов.

— В принципе не отрицаю. Враг наших врагов наш потенциальный друг. Но что предложим взамен? Психолог говорит, наш мистер Смит в глубокой депрессии. До самоубийства не дошел, но чуть что не по нему, предлагает его расстрелять и закончить с этим, — ответил Виктор Петрович.

— Попробуй его заинтересовать. У него очень высокий интеллект.

— Поговорю для начала про русский и английский языки, про различия в культурном коде и все такое.

— У него в биографии два серьезных поступка из-за женщин. О бабах с ним поговори.

— И о них тоже. То есть, мы серьезно займемся перевербовкой? Или лучше пойдем ему навстречу и расстреляем?

— Не пойдем мы ему навстречу. Пусть пользу приносит. Вся страна живет под девизом «Каждый человек дорог», и к шпионам это тоже относится.

На следующий день после разговора со Степановым, аналитик вызвал Смита на очередной допрос.

— Как Вы относитесь к нашей культуре, товарищ Смит? Что Вы о ней знаете? — спросил Виктор Петрович.

— Я знаком с вашей детской литературой. Я по ней диплом писал, — гордо ответил Уинстон.

— Очень интересно. И какое впечатление производит наша детская литература?

Уинстон кратко пересказал основные тезисы своей дипломной работы. В свое время он так старался, а прошло почти двадцать лет, и не с кем было поговорить об этом. Зато вот сидит человек, который оценит работу по достоинству.

Русский внимательно слушал. Местами скептически улыбался, местами удивленно поднимал бровь, местами одобрительно кивал.

— Это Вы еще нашу фантастику не читали, — ответил он, когда Уинстон закончил, — Но суть уловили верно. Иди в атаку и ничего не бойся. В случае чего, друзья отскребут тебя от подплавившейся брони, а доктор вставит твои мозги в титановый череп человекообразного робота. И в перспективе доживешь до того уровня развития медицины, когда твоему мозгу подарят трофейное тело.

— Хотите создать касту бесстрашных воинов?

— Никаких каст. Во-первых, как мы поставим к станку человека, который видит себя исключительно воином, после того, как спишем его по ранению? Во-вторых, как мы поставим на его место человека от станка, если он считает себя мирной кастой? Нет, нам нужны максимально взаимозаменяемые граждане. Сегодня трактор, завтра танк. И наоборот.

— У вас уже есть боевые роботы?

— Пока нет. Но к тому времени, когда роботы поступят на вооружение, солдаты будут к ним морально готовы.

— А трофейные тела для пересадки мозга?

— Пока нет. Но наша медицина уже умеет пересаживать конечности и внутренние органы.

— Вы чините солдат как машины?

— В области военной медицины мы превосходим вас лет на десять минимум. А азиатов на все двадцать. Мы можем восстановить человека после очень серьезных повреждений практически полностью, биологическими или искусственными запчастями. Принципиально невосстановим только мозг, и насчет глаз пока все сложно. Проблема в том, что война производит инвалидов быстрее, чем медицина успевает их восстанавливать. Восстанавливающая медицина у нас пока не успевает освоить тот фронт работ, который ей передает спасательная. Но для инвалидов мы создаем условия. Например, безногих пилотов всегда рады видеть в космонавтике. Кабины там небольшие, ходить пешком некуда и на педали жать не надо.

— Без ног еще можно прожить, но ведь бывает и хуже.

— Солдат, лишившийся рук и ног, отлично может контролировать технологический процесс, сидя за мониторами. Ни покурить, ни в носу поковыряться.

— Не слишком жестоко?

— Вовсе нет. Инвалид — это не бездельник на шее у трудящихся, а полноценный член общества, который за свой труд получает честную зарплату. Людям тяжело привыкнуть к тому, что какие-то радости жизни им больше не доступны, но мы работаем над этим. Объединившись в Евросоюз, мы получили все европейские школы медицины, философии и психологии.

— Очень практично. Думаете, инвалид будет благодарен за то, что его сначала покалечили на войне, а потом обязывают работать?

— Мы не можем позволить себе выбраковывать людей, которые годятся хоть на что-то. Инвалид лишен многих радостей жизни, но не всех. Была бы голова на плечах. Он все еще способен получить любовь женщин и уважение мужчин, не считая разных мелких удовольствий.

— Женщин? Серьезно?

— Серьезно. У нас мужчин несколько меньше, чем женщин. Муж без ног хотя бы не будет бегать ни по бабам, ни по пивным.

— Наверное, Вы правы.

— Бытие определяет сознание, — развел руками аналитик, — Мы уступаем по численности населения и Остазии и Океании. Стоит нам показать слабину, как азиаты просто завалят нас пушечным мясом. А ваши друзья превосходят нас еще и ресурсами. Если мы не сбиваем по три ваших истребителя за один свой, то проигрываем. Вы можете завалить нас не только мясом, а еще и железом. Следите за войной в Африке?

— Конечно, слежу.

— Янки просто откопали на своих свалках машины, которым можно дать вторую жизнь. Этот хлам живет пару боевых выездов, но его много. Поэтому у них есть сверхмобильные части, дешевые и легко восполняемые. А мы пока затрудняемся дать симметричный ответ на эту стальную саранчу и отступили вдоль Сахары почти на середину Африки.

— Тогда каким чудом Евросоюз еще держится?

— Потому что мы должны превосходить и превосходим вас с азиатами по части технологий и квалификации личного состава. Сейчас больше половины нашего населения имеет или получает высшее образование. К тому времени, как на вооружение примут плазменные пушки и гиперзвуковые истребители, для них у нас будут готовы техники и стрелки, а остальным сверхдержавам придется или обучать пользоваться оружием будущего полуграмотных крестьян, или оставить оборонную промышленность без квалифицированных рабочих, — Виктор Петрович воодушевился, — И вот тогда мы вам всем покажем, где раки зимуют.

— А вы не пробовали решать вопросы без войны? Может быть, противоречия не так уж велики?

— Мы никогда не перестаем настаивать на дипломатическом решении. Вы, наверное, помните, что Океания не всегда воевала с нами.

— Помню.

— Но и дипломатически Океания нас переигрывает. Они никогда не воюют одновременно против двух сверхдержав. Мы могли бы жить в мире, но им нужна французская, немецкая, итальянская, бельгийская и даже русская Африка.

— Разве вам не нужна американская и английская Африка?

— Нужна, но не до такой степени. Африка большая, на всех хватит.

Уинстон не нашел, что сказать, и Виктор Петрович перехватил инициативу.

— Мы переведем Вас в другую камеру, с лучшими условиями. Сможете смотреть телевизор, слушать радио и читать книги.

— Спасибо. Но зачем? Я рассказал все, что знал. Вы, наверное, проверили и поняли, что я вас не обманывал

— Верно.

— Поэтому вы переводите меня в камеру получше, как в благодарность за сотрудничество. Но зачем я дальше нужен? Я не хочу провести в тюрьме остаток жизни, даже в вашей комфортной камере, какая бы она ни была. Лучше просто расстреляйте меня, если вам для этого нужно мое согласие. Или можете откормить и разобрать на запчасти, если начальство требует, чтобы от меня была какая-то польза. Печень сразу выбрасывайте, я старый алкоголик. Сердце еще лет тридцать походит. Глаза не как новые, но для слепых сойдут. Если честно, мне перед патологоанатомом только за мозги стыдно не будет.

— Нет. У нас есть более интересное предложение. Но Вы к нему еще не готовы. Вы недостаточно знакомы с нашим, как Вы говорите, культурным кодом, чтобы вести полноценные переговоры. Ознакомьтесь и продолжим.

Главное слово Уинстон оценил только когда его уже уводили в камеру. Переговоры. Переговоры бывают между равными сторонами. Допрос ни в коем случае не синоним к переговорам. То есть, русские хотят предложить какой-то другой уровень отношений на равноправной основе.

По пути он столкнулся с Колобом, которого вели навстречу. Здесь камеры-одиночки находились на минус втором этаже, и заключенных выводили через длинный коридор строго по одному. До сих пор Уинстон не увидел и не услышал никого из соседей.

Конвоиры уперлись с разных сторон в решетчатый тамбур и принялись ругаться на предмет, кто вышел не в свое время и кто куда мог бы отойти, чтобы встречный конвой прошел, не нарушая строгие правила безопасности.

— Живой? — риторически спросил Колоб.

— Послушал твоего совета, — ответил Уинстон.

— Это ты меня сдал зеленым?

— Я. Подумал, что если меня в милиции убьют, то тебя тоже. Не надо было?

Колоб пожал плечами.

— Тебя посадят теперь? — спросил Уинстон.

— Зеленые не сажают. Или предложат работать на них, или выжмут на допросах с химией и спишут в утиль. Посмотри на меня.

Уинстон посмотрел Колобу в глаза. Не похоже, чтобы его травили какой-то химией.

— Не похоже, чтобы тебя травили какой-то химией, — сказал Колоб, — Значит, жди предложения.

— Совместить не могут?

— Нет. Начиная со второго уровня химия — билет в одну сторону. Говорить сможешь, соображать — нет.

— Ты говорил про амнистию. Студент и Док Джонсон ведь ушли?

Колоб вздохнул.

— Про амнистию был уговор с чекистами, не с зелеными. Вся надежда, что Сандро про меня не забудет. Да ты-то не парься. Ты где раньше работал?

— В министерстве.

— Как был госслужащим, так и останешься. Только государство поменяешь на получше.

— А ты?

— Да что я-то тебе? Не знаю, что со мной будет. Допросами не грузят, химию не дают, в стукачи не приглашают. Кормят, как на воле не кормили, и лечат по-настоящему. Я ведь тогда чуть не сдох. Ведро крови мне перелили. Руку пересобрали, — Колоб сжал правый кулак, — Как лошадь краденую на базар готовят. Чует мое сердце, продать меня хотят. Не знаю только, кому.

— Разговорчики в строю! — крикнул один из конвойных.

Уинстона отвели обратно в лифт, подняли на минус первый этаж и посадили в другую камеру. То есть, встреча с Колобом состоялась, потому что ошиблись конвоиры англичанина, когда повели на старое место.

Новая камера отличалась от старой наличием телевизора на стене, письменного стола, лампы и розетки. Доступ к электрической сети мог бы облегчить заключенному как самоубийство, так и попытку побега. Стол, стул, кровать и кресло не были прикручены к полу, что наводило на мысли о существенном смягчении режима. Как будто это и не тюрьма, которая защищает внешний мир от своего постояльца, а убежище, которое защищает постояльца от внешнего мира.

Картина мира. Сказки народов Европы

Готовясь к путешествию за море, Уинстон задумывался о том, что за люди живут по ту сторону железного занавеса, и вспоминал содержание своей дипломной работы по русской детской литературе.

В русских детских книжках герои или улучшали свои воинские навыки, или занимались решением изобретательских задач. Или приходили к одному их этих вариантов. Или, совершенно не затрудняясь, решали боевые задачи, используя навыки мирного времени.

Характерно, что тема борьбы за лидерство среди главных героев не поднималась. Даже в формате выборов или ритуальных поединков. Герои либо боролись с явно нехорошими людьми, либо опережали второстепенных персонажей. Между собой же они быстро выбирали лидером наиболее подходящего по характеру. Пока он оставался у руля, остальные играли сюжетные роли воинов или инженеров.

Третьим, несколько более редким классом персонажей был доктор. Если герою сказки оторвало руку, ногу или голову, то друзья тащили его к доктору, и доктор собирал пациента буквально по кусочкам. Причем запчасти попроще, вроде ног, доктор спокойно брал непонятно откуда, но откуда-то под рукой.

Если под рукой не было доктора, его задачи выполнял кузнец. Кузнец мог сковать хоть конечности, хоть голос, хоть зубы. Все, кроме мозгов. Части тела кузнечного производства герои принимали так же легко и естественно, как запасные конечности из холодильника доктора.

Если же и кузнеца под рукой не было, герои открывали ящик инструментов сами и чинили себя чем под руку попалось. Даже дикий лесной медведь отправлялся мстить обидчикам на собственноручно выструганной деревянной ноге.

Четвертый класс персонажей в детских книжках слегка просматривался, но его полнофункциональное использование, наверное, перенесла на более поздний возраст цензура. Боевые подруги, которые в принципе могут сами быть лидером, воином или доктором, но намного больших сюжетных результатов добиваются, мотивируя на подвиги всякую тварь условно мужского пола. Или даже жены, которые дают умные советы. В одной из сказок девушка, чтобы удачно выйти замуж, поджидала жениха в болоте, превратившись в лягушку.

Что характерно для Евросоюза, сказки не то, чтобы воспевали многонациональность, а почти игнорировали национальный вопрос. В одном строю стояли люди и звери, травоядные и хищники, ожившая техника и уникальные монстры, вызванные авторской фантазией. Европейцы воевали не из-за национальных, а из-за идейных противоречий, легко принимая в свои ряды распропагандированных бывших врагов.

В новой камере Уинстон первым делом заинтересовался телевещанием. Пощелкал переключателем и наткнулся на канал для самых маленьких.

По детскому каналу шел многосерийный французский мультфильм про то, как подразделение Иностранного Легиона строит базу в Африке. Главный герой — неведомый зверь по имени Бурашка, по-видимому, восточноевропеец, поляк или чех. Его друг, Эжен, «крокодил, который работал крокодилом». Явный намек на местного негра. Который днем «работает крокодилом», то есть традиционным местным хищником, диверсантом в тылу врага. Убивает людей, как его предки-дикари, и ходит на работу без одежды, как дикарь. Но, приходя с работы, надевает пиджак и шляпу и играет на французской гармони, как носитель европейской культуры.

Из остального персонала базы запомнились Лев в зеленом тюрбане, очень комплиментарный образ алжирского француза арабского происхождения, и девушка Галя, судя по характерному имени, русская. Прочие герои делились на европейцев и африканцев. Первых изображали людьми, а вторых — местной фауной: жирафой, обезьяной, носорогом.

Врагов и боевые действия в явной форме маленьким детям не показывали, а по хозяйственной части героям вредила стильная французская старушка Шапокляк из поколения еще довоенных колонизаторов и крыса Кларисса, характерно городское европейское животное.

Но больше всего Уинстона зацепила финальная песня в исполнении детского хора. Когда герои вечером выходят на улицу и смотрят, как взлетают ракеты.

Медленно ракеты улетают вдаль,

Встречи с ними ты уже не жди.

И, хотя нам Англию немного жаль,

Америка, конечно, впереди.

Может, мы обидели кого-то зря,

Сбросив пару лишних мегатонн.

Но зато горит земля и плавится

Там, где был когда-то Пентагон.

8. Глава. Европейские ценности на словах

Следующие три недели Уинстона ни разу не вызывали из новой камеры повышенной комфортности с «телевизором», как русские называли телекран без камеры.

Он смотрел русское телевидение, читал газеты и журналы. В плане эффективности русская пропаганда превосходила все, что он видел раньше. Справедливости ради, половина художественного вещания происходила не из России, а из остальной Европы в переводе на русский.

Рисованные фильмы для самых маленьких уже аккуратно подготавливали европейцев к войне. Война по мере взросления сопровождала детей и становилась нормой жизни. Обычным процессом, который неизбежно сопровождает цивилизационное развитие человечества.

Для старших околовоенные сюжеты шли все более жесткие. Главным отличием от продукции Министерства Правды было отношение к доносительству. Если в Эйрстрип Ван положительные персонажи стучали в органы по каждому подозрению, то здесь герои вдумчиво собирали доказательства, чтобы ложным доносом не отвлекать органы от охоты на настоящих врагов.

В плане внутренней организации Евросоюз выглядел загадочно. Два десятка квазигосударств с большой степенью автономии. Единая коммунистическая партия. Единый Госплан, какой-то аналог Министерства Изобилия. Единый Генеральный штаб вооруженных сил. Максимально децентрализованная управленческая структура.

Сам бы он не смог уверенно сформулировать эту фразу, но европейцы официально гордились децентрализацей. Как следствие, в новостях упоминалось множество разных начальников, лидеров и публичных фигур без выделения узкого круга высшей элиты. Единственный человек, который стоял как бы над всем, во всяком случае, с точки зрения пропаганды — Верховный Главнокомандующий. Он же просто «Верховный».

Странно, но у него не было имени. При этом Верховный, в отличие от Большого Брата, уверенно существовал как человек из плоти и крови. Принимал парады, награждал героев, поздравлял с праздниками. Как будто должность требовала отказа от всего личного.

Непрерывно воюющий Евросоюз работал в первую очередь на армию. Армейская вертикаль управления требует, чтобы командиры могли принимать решения как можно быстрее, не тратя времени на совещания и согласования. И несли ответственность. Отсюда потребность в самом главном командире, несмотря на требования к командирам на местах принимать решения самостоятельно, не перекладывая ответственность наверх без особо важной причины.

В бытовом плане европейцы жили скромно, но на удивление чисто. Бросалась в глаза тема об экономии, особенно «берегите хлеб», хотя тут же газеты гордились, что хлеб в Европе стоит дешевле, чем в остальном мире. Хотя это логично. Экономить можно то, что есть возможность потреблять с избытком. Для сравнения, в Эйрстрип Ван никто не призывал к экономии еды, потому что еда продавалась по продуктовым карточкам, и даже по карточкам ее не хватало. Там пропаганда экономии того же хлеба выглядела бы как издевательство.

Все виды вторсырья собирались и перерабатывались под лозунгом «Кто сдает продукт вторичный, тот питается отлично». Сбором макулатуры и металлолома занимались не профильные учреждения, а школьники и похоже, что бесплатно. Простые люди регулярно выходили на «субботник», чтобы сделать генеральную уборку вокруг своих домов или на территории завода. Плакаты на гигиеническую тематику встречались как бы не чаще, чем политические лозунги.

Примечательно, что газеты постоянно жаловались на демографическую ситуацию. Какой-то коэффициент рождаемости снизился меньше трех с половиной детей на женщину. Наступает какая-то демографическая яма, из-за которой в школах и детских садах для нового поколения будет много свободных мест, поэтому всем, кто откладывал рождение ребенка, пресса напоминает, что сейчас самое подходящее время.

Что касается детей, то тотальный государственный контроль в Евразии превосходил даже Эйрстрип Ван. Дети попадали в государственные учреждения чуть ли не с двух лет и в течение следующих двадцати лет жизни проводили под колпаком государства полноценную рабочую неделю.

Наступило десятое апреля, воскресенье. Охранник открыл окошко в двери камеры и поставил на получившуюся полку поднос с завтраком. На отдельном блюдце лежали два крашеных красной краской куриных яйца. На одном нарисованы желтый серп и молот, на другом — желтая звезда.

— Христос воскресе! — сказал охранник.

Обычно охранники не приветствовали заключенных таким радостным тоном, а тем более религиозной лексикой.

— Доброе утро, — ответил Уинстон. Судя по настроению охранника, тот сказал какое-то положительное пожелание, и невежливо бы стало не сказать что-то доброе в ответ.

— Надо говорить «Воистину воскресе», — сказал охранник.

— Voistinu voskrese, — повторил Уинстон, позабыв про правильное произношение.

Это не официальная лексика и не сленг. «Христос» — это Jesus Christ, основатель религии своего имени. «Воскресе» — это, наверное, день недели воскресенье. Да, сегодня воскресенье. «Воистину» это знак согласия, только очень архаичный. Итого сегодня воскресенье и оно имеет отношение к Христу. Но почему об этом говорит человек в погонах? Разве русские не атеисты?

— Возьми яйцо. Вот так, — охранник взял одно яйцо тремя пальцами, как карандаш.

— Взял.

— Тюк, — русский тюкнул острым концом своего яйца об яйцо англичанина. На яйце охранника треснула скорлупа.

— Ты выиграл, — охранник положил яйцо обратно на блюдце.

— Что это было? — спросил Уинстон, — Какой-то русский праздник?

— Пасха сегодня. Какой ты шпион, если не знаешь наших праздников?

Что такое «Пасха»? Весенний христианский праздник, связанный с яйцами? Что-то из далекого детства. Там еще какие-то булочки с крестом. Easter! Традиция, отмененная так давно, что ее, наверное, даже пролы забыли.

— У вас отмечают религиозные праздники? — удивился Уинстон.

— Ты что, не шпион?

— Нет, конечно. Я гражданский. Нарушитель границы. Контрабандист.

— Официально не отмечают. Но в этом году скажут и по телеку, и в газетах. У нас же юбилей. Тысячелетие крещения Руси.

— Я думал, вы атеисты.

— Мы атеисты.

— Тогда почему вы отмечаете крещение Руси?

— Потому что это прогрессивное событие и шаг к культурному объединению Европы.

В понедельник Уинстон попросил о встрече с Виктором Петровичем и пришел на нее уже немного подготовленным по русскому культурному коду.

— Может быть, я чего-то не понимаю, — начал он с самого свежего впечатления, — Но в ваших воскресных новостях первой строчкой идет Пасха на фоне тысячелетия крещения Руси. У вас официально атеистическая страна. Почему в вашей культуре постоянно упоминается Бог, церковь и все такое? У нас в Эйрстрип Ван если уж отменили Бога, то отменили полностью.

— Европейцы, особенно, католики, не захотели совсем отказываться от церкви, — ответил Виктор Петрович, — Пришлось вернуть церковь и для русских, чтобы мы не думали, что кому-то можно больше, чем нам.

— Власть признала ошибку? — удивился англичанин.

— Никаких ошибок. Церковь в том виде, как она существовала раньше, была справедливо наказана за свое антинародное поведение. Материалистическое атеистическое мировоззрение единственно верное, ничего сверхъестественного в мире нет. Церковь теперь официально выполняет задачу сохранения культурного наследия. Священники считаются полезными как психологи. У них с начала времен отлично получалось сглаживать последствия посттравматического стрессового расстройства, а это по нынешним временам все еще очень актуальная задача.

— То есть, вы решили не отменять старорежимное культурное наследие, потому что из него можно извлечь пользу? — Уинстон вспомнил разговор в компании Железной Леди на ту же тему.

— При правильной подаче нет никакой необходимости что-то официально отменять. Марксизм отлично объясняет все, что было, и все, что будет, — ответил Виктор Петрович, — Ложные теории отмирают сами.

— И даже Бога на самом деле не отменили? Священники ведь не могут говорить, что Бога нет?

— Поменяли статус со сверхъестественной сущности до вымышленного персонажа, но не запретили. И знаете, почему?

— Даже не догадываюсь.

— Многие люди все еще суеверны. Особенно те, кто постоянно рискует жизнью. Даже офицеры, не говоря уже о солдатах. А если у человека в голове, к сожалению, есть место под сверхъестественное, то на нем пусть лучше будет какая-то официально терпимая версия христианства, чем совершенно дикое язычество сектантского или даже индивидуального толка. Иначе мы получаем разведчиков, которые пропускают боевой выход из-за неудачного гадания на куриных внутренностях.

— У нас такого нет.

— Вы служили на флоте и говорите, что у вас нет суеверий?

— Ээээ…

— Вы не спрашивали матросов, что означают их татуировки?

— В основном, биографию. Рыцарь, поражающий дракона, — участник войны с Остазией. Орел, несущий медведя, — участник войны с Евразией, то есть, Евросоюзом. Ласточка — за десять тысяч миль, парусник — за мыс Горн. Якорь с цепью — боцман. Пушки — канонир.

— И как относится к этому Министерство Правды? Океания же всегда воевала с Евразией?

— Министерство Правды не имеет власти на флоте. Это территория Министерства Мира.

— Но татуировки на флоте не только о биографии. Видели петуха и свинью на ногах?

— Видел. Они защищают от утопления, насколько я помню. Маяк или полярная звезда — к возвращению домой. Женщина к удаче и еще что-то там.

— Кстати, у вас на флоте есть женщины в каких-нибудь службах непосредственно на борту судна?

— Нет.

— Знаете, почему?

— Традиция.

— Суеверия пережили короля и этот ваш ангсоц переживут. Знаете, кто такой Иона? Знаете, что в Эйрстрип Ван найдется тысяча причин не выходить из порта в пятницу?

— Конечно. Как минимум, в одном отсеке что-то сломается. Когда починят, окажется, что проблема в следующем. К полуночи корабль будет готов.

— Представьте, что Вы объясняете боцману, что дьявол не существует, а морской дьявол тем более. Что это просто вымышленный персонаж, которого очень даже можно упоминать перед штормом.

— Не представляю. Погодите-ка. Получается, что у вас Дьявол — вымышленный персонаж, как и Бог?

— Конечно.

— А у нас Бога официально нет вообще даже в таком статусе, а дьявола люди поминают с таким видом, будто он как бы есть.

— Вы думаете, Бог или Дьявол существуют?

— Если бы Бог существовал, то он бы как-то наказал людей за подобное неуважение.

— Наверное.

— Слушайте, Вы очень умный человек и не ограничены цензурой. Вы ведь читали Библию? Верно? Вы атеист, но не отрицаете культурное наследие.

— А вы разве не должны были ее читать хотя бы в детстве?

— У нас дома была Библия, но мама сказала, что мне лучше не знать, что написано в этой книге.

— Я имею представление об основных персонажах и событиях Ветхого и Нового заветов. Не более того.

— Хорошо. Вспомните, был когда-то случай, когда люди сильно рассердили Бога? Не отдельные люди, а человечество в целом. Что он сделал?

— Вам что-то говорят выражения «Ноев ковчег» или «Вавилонская башня»?

— Нет.

— Наверное, по-английски должно звучать совсем по-другому. Суть в том, что однажды Бог устроил потоп на всей обитаемой суше, а одному человеку, его звали Ной, приказал построить большой корабль, взять на него людей и животных. Все утонули, а этот корабль выжил.

— Это просто старая сказка про наводнение. Такая, наверное, есть у всех народов. А вторая история?

— Люди попытались построить башню до неба, а Бог ее разрушил и заставил людей воевать друг с другом.

— Заставил воевать друг с другом. Вам это ничего не напоминает? У вас священники не намекают на некоторую схожесть этой истории с выпусками новостей?

— Полагаю, им запрещено.

— Но Вы говорили, у вас нет цензуры.

— Для культурного наследия цензуры нет. Для пропаганды и всяких там намеков есть.

Следующую встречу с русским аналитиком Уинстон начал с самого главного вопроса.

— Зачем это все? Зачем я вам нужен? Зачем вам нужно, чтобы я лучше понимал европейцев?

— Подумайте, — спокойно ответил Виктор Петрович. Он ждал этого вопроса.

— Вы сказали, что не можете расстрелять человека, который хоть на что-то годится. Хотите предложить мне какую-то работу?

— Вы бы возражали?

— Даже не знаю. Я думал, меня сломали в Министерстве Любви. Я предал всех, даже Джулию. Но я не предал Англию. Любая работа, которую вы мне предложите, будет работой в конечном итоге на врага, потому что вся ваша огромная страна это просто подсобное хозяйство при армии.

— Кто бы говорил! — Виктор Петрович искренне возмутился, — Да ваша Эйрстрип Ван не более, чем тоталитарная секта при военном флоте! Придуманная американцами, чтобы забрать себе британскую колониальную империю, а саму Британию поставить себе на службу и подешевле!

— Правда? — переспросил Уинстон.

— Нет, на ходу придумал, — недовольно ответил аналитик.

Характерная особенность русского языка — когда те же слова, сказанные со скептической интонацией, означают прямо противоположное.

— Американцы?

— Конечно. Вы не читали «Скотный двор»?

— Читал. В детстве. Сейчас это запрещенная книга.

— Потому что она рассказывает про вашу революцию и к чему она привела. Помните, чем закончилась история?

— Свиньи сели за стол с людьми, а потом подрались.

— Автор не дожил до настоящего финала. Свиньи поставили скотный двор на службу людям. Американцам.

— У нас некоторые так и говорили, — Уинстон вспомнил Плезенса, — Это все объясняет. Это объясняет даже ботинки.

— У Вас при задержании были хорошие военные ботинки американского производства.

— Американские. Все дорогие и качественные вещи у нас американские. Янки приезжают в Эйрстрип Ван как белые люди к папуасам. Покупают наших женщин за бусы и зеркальца. А мы не можем поехать в Америку, кроме членов Внутренней партии и то не всех.

— Что англичане знают про Америку? — спросил Виктор Петрович, — Ведь нельзя совсем зацензурировать главного союзника.

— Только то, что идет в газетах, по телекрану и кинематографу, — ответил Уинстон, — Сначала люди, говорящие на американ инглиш, стреляют в индейцев из кремневых ружей. Потом гражданская война. Янки стреляют в людей с южным произношением. Война с Мексикой и вестерны, теперь враги говорят еще и по-испански. Первая мировая против немцев. Сухой закон и Великая Депрессия. Хорошие парни все еще говорят на американ инглиш, а плохие с итальянским или еврейским акцентом. Вторая Мировая. Снова враги-немцы, теперь еще и японцы. Потом немцы, русские, французы, японцы, китайцы и все прочие. Потом будущее и всякая фантастика про американ-инглиш-мен против монстров.

— То есть, Штаты с точки зрения англичанина непрерывно воюют?

— Разве не так?

— Так. Но есть же мирные сюжеты.

— Да. В маленьком городке между красивыми горами и цветущими равнинами живет симпатичный парень, влюбленный в первую красавицу колледжа. Или в большом городе среди серых стен встречаются одинокие сердца. Или кому-то надо выполнить мирную задачу или просто выжить в пустыне, в джунглях или в море. Или по телекрану показывают длинный сериал, например, про врачей, про механиков, еще про каких-нибудь людей труда. Пролы особенно любят про моряков.

— И никаких миллионеров, владельцев ранчо в огромных шляпах? Никаких яхт и дворцов? Никаких менеджеров среднего звена с кабинетом размером в футбольное поле и окном во всю стену? Студентов на спортивных автомобилях?

— Нет. Про богачей бывают латиноамериканские сериалы. Прошлый век, плантации, рабы, надсмотрщики, простенький сюжет с надуманными страстями. Но девушки там красивые.

— Вам просто не положено кое-что знать. Или вы начнете задавать вопросы, почему янки воюют с вами на одной войне, а живут лучше. Так на чем мы остановились?

— Вы хотели предложить мне какую-то работу, я ответил, что Евросоюз это подсобное хозяйство при армии, и Вы обиделись.

— Я старался, чтобы вы нас лучше понимали, и никак не ожидал, что с вашей точки зрения Евросоюз выглядит так мрачно. В Эйрстрип Ван веселее? — спросил русский.

— Обхохочетесь. Если у меня есть выбор, меня расстреляют или отправят работать, неважно, где и кем, но, в сущности, на вражескую армию… Дьявол с вами, хотя вы в него не верите. Расстреливайте. Не надо меня бить, ломать и все такое. Просто возьмите пистолет и один раз выстрелите в лоб.

— Переговоры сразу заходят в тупик?

— Давайте я вам все расскажу по второму кругу, — вздохнул Уинстон, — Я устал. Мне наплевать. Потом вы меня расстреляете и покончим с этим. Ваше честное и щедрое предложение при всем уважении меня не заинтересовало. Хотя оно явно предполагает несколько больше свободы, чем у меня есть сейчас.

— Вы патриот и в глубине душе любите Большого Брата?

— Нет. Просто отстаньте от меня все. Ваша военная машина мне ничуть не ближе, чем наша. Как у вас говорят, horseradish is not more sweet than radish? — Уинстон не вспомнил названия овощей на русском, — Вам нечего мне предложить, кроме предательства, а я не хочу быть предателем. Лучше умереть.

— Хотите отомстить?

— Кому?

— Всем, кому посчитаете нужным. Министерствам, теневикам, Эйрстрип Ван, Океании, Большому Брату.

Уинстон ответил не сразу.

— У меня не осталось живых врагов. В смысле, тех, кого можно просто застрелить и удовлетвориться. Большой Брат — вымышленный персонаж, говоря вашими терминами. А победить Океанию в целом мне очевидно не по силам. Вам нечего мне предложить.

— Хотите Англию?

— В каком смысле?

— Англию. Британию. Великобританию. Соединенное Королевство. Вместо Эйрстрип Ван и Океании. Как независимое нейтральное государство. Хоть Британскую Империю в перспективе.

— Чтобы вы пришли и захватили нас?

— Мы и сейчас можем прийти и захватить, но это встанет нам слишком дорого, а в финале получим дымящиеся радиоактивные развалины. Договоритесь с Океанией сами. Англия раньше не была ничьей колонией, и мир нормально к этому относился. Если мы не нападаем на вас, пока вы в составе нашего главного врага, то мы тем более не нападем, если вы снова будете нейтральной страной.

— Лавировать между двумя сверхдержавами?

— Да. Их сейчас отлично устраивает, что Англия не наша. А нас будет устраивать, что Англия не их.

— Но страна неспроста называется «Взлетная полоса один». Она имеет стратегическое значение.

— Давно уже не имеет. Современные самолеты-ракетоносители могут атаковать через Северный полюс, подводные лодки из любой точки океана, ракеты шахтного базирования прямо из Штатов, и в перспективе оборонные рубежи уходят в космос. Все, что взлетает от вас, наше ПВО видит чуть ли не на старте. Ваша ценность как непотопляемого авианосца осталась в прошлом.

— Но наша экономика завязана на Океанию. Мы разоримся. Мы почти все топливо, кроме угля, получаем из-за океана.

— Во-первых, почему нельзя вести деловое сотрудничество, будучи разными государствами? Это всегда была нормальная практика. Во-вторых, у вас должен остаться доступ на рынки Океании, а с независимостью вы получаете доступ и на наш рынок. Сможете быть посредниками вместо контрабандистов. Вместо «Чайного Тракта» и «Эйр Сахара». В-третьих, под Северным морем в ваших территориальных водах находятся богатейшие месторождения нефти и газа, которые не разрабатываются из-за политических рисков. У нас с вами в Северном море всего по одной платформе, а могло бы быть десяток-другой.

— Вы отдадите нам Северное море?

— Лично я моря отдавать не могу, но нормальная мировая практика это раздел экономически значимых территорий. Если Англия объявит независимость и разорится, она сразу же приползет на брюхе обратно в Океанию. А если объявит независимость и фактически ее потеряет, встав в зависимость от Евросоюза, то Океания воспримет это как захват Англии Евросоюзом и повод для войны. То есть, нам объективно нужна нейтральная и экономически самодостаточная Англия, ведущая сбалансированную внешнюю политику.

— Примерно за это могло бы бороться Братство, но оно не существует.

— Создайте его сами. Мы поможем.

— Чем?

— Знаниями. Вы не умеете организовывать подпольные братства. Не знаете, что такое конспирация. Не умеете искать союзников и вести переговоры, не умеете торговаться и блефовать.

— Что взамен?

— Информация. Будете присылать нам какие-нибудь полезные новости про Эйрстрип Ван. Даже не просим убивать адмиралов и взрывать крейсера.

Уинстон не ответил. Виктор Петрович считал секунды. Одна, две… десять. Пауза затянулась.

— Хотите, я принесу вам довоенные английские книги? — предложил русский, — Настоящие довоенные английские издания, на пожелтевшей бумаге, с потертыми переплетами. Вальтера Скотта, Стивенсона, Конан Дойля, Вудхауза, Киплинга. У вас не забыли хотя бы Шекспира?

— Буду очень признателен. Шекспира не забыли, но переписали настолько, что никто уже не разберет, где первоисточник, а где вчерашняя правка.

Две недели Уинстон читал запоем. Старая добрая Англия покорила его. Тот мир, к которому принадлежали родители, напомнил о себе. Мамин дом. Приемы. Женщины в бальных платьях, мужчины во фраках. Крестный с неизменной сигарой.

Флот. У Англии всегда был собственный великий флот. Не подразделение американского. Всего сто пятьдесят лет назад у этих янки почти не было военного флота. Правь, Британия, морями! Даже сейчас, через столько лет после революции, на флоте остались многие традиции тех еще времен. Весь морской язык, от технических терминов до ругательств пришел оттуда.

Отношения в обществе. Простолюдины уважали аристократов. Не боялись, а именно уважали. Сейчас и аристократии как таковой нет. Есть начальники, но это близко не одно и то же.

И отношение в мире. Англичанин тогда был не просто белым человеком, а самым белым из белых людей. Хранителем морали и носителем цивилизации. Послом и представителем белого мира. В любой стране третьего мира на англичан смотрели снизу вверх. Даже там, где против красных мундиров поднимались многотысячные орды. Whatever happens, we have got The Maxim gun, and they have not.

Пока не поздно все это вернуть. Еще живы такие люди, как Стивен Дадли, которые давали присягу под «God save the King». И среди пролов полно таких же. Пролы уважают своих предков больше, чем Партию и Большого Брата вместе взятых. Флот с уставным «сэр» вместо сухопутного «товарищ».

Надо только объяснить молодым, что мы хотим вернуть. Как? Листовки? Прокламации? Нет. Книги. Вот почему Полиция Мысли конфискует все старые книги, но привычка читать неистребима. Поэтому Министерство Правды издает массу новой развлекательной литературы до порнографии включительно. Если запустить в народ старые книги? Если пересказать суть того мира и тех героев современным языком? Если при этом использовать технологии современных текстов? Получится ли переиграть Министерство Правды на его поле? Для этого, в сущности, ничего сверхъестественного не нужно. Просто грамотный редактор и типография.

Смог бы я это сделать? — задумался Уинстон, — Может быть, кто-то смог бы лучше меня?

Он повспоминал разных коллег и никого действительно талантливого из тех, кого до сих пор не отменили, не вспомнил.

— У вас есть речепис? — спросил он Виктора Петровича, отдавая очередную порцию книг.

— Найдем, — уверенно ответил тот.

На следующий день ему принесли в камеру лучший речепис, который он когда-либо видел. С большим монитором, где можно сразу видеть наговариваемый текст, листать и вносить правки.

9. Глава. Европейские ценности на сцене

Не успел Уинстон втянуться в работу с речеписом, как его в очередной раз вывели на «переговоры». На этот раз его встретили и Виктор Петрович, и давно не появлявшийся майор Степанов.

— Насколько я понимаю, вы не имеете принципиальных возражений против сотрудничества с нами, — Степанов выбрал наиболее мягкую формулировку.

— Да.

— Но вы все еще не уверены, достаточно ли хорошо Вы понимаете наш, как Вы говорите, культурный код.

— Я получил некоторое представление из вашего телевидения и газет.

— Для полноты картины предлагаю Вам культурный досуг в нашем высшем обществе. Вы упоминали, что часто водили свою девушку на мюзиклы в Лондоне.

— Да.

— Как Вы относитесь к классической европейской опере?

— Абсолютно с ней не знаком.

— Тогда предлагаю ознакомиться, если не возражаете.

— Не возражаю, — Уинстон продолжал отвечать безэмоционально.

Речепис помог ему погрузиться в творчество, чтобы как раз отвлечься от европейской пропаганды и навязчивых, хотя местами и соблазнительных предложений аналитика. Уинстон тянул с ответом, ему совершенно не хотелось на кого-то работать. И вообще жить не хотелось, но самоубийство не вариант, а тупо смотреть в экран или в стенку еще больше не вариант. Надо хоть что-то делать, чтобы не сойти с ума.

— Например, у нас есть два билета на премьеру. Гастроли «Ла Скала». «Спрут» в театре Военно-Морского флота. Музыка Эннио Мориконе, партию комиссара Каттани поет Лучано Паваротти.

— Комиссара? Что-то идейно-агитационное?

— Нет. Простая жизненная история. В провинциальный город приезжает новый комиссар полиции. Он наносит удар по мафии, мафия наносит удар по его близким.

— У вас официально признают существование мафии?

— Ваша цензура иногда меня поражает. Как можно игнорировать существование организованной преступности? И зачем?

— Может быть, преступность у нас уже победила и не хочет, чтобы про нее лишний раз говорили?

— Хорошая версия. Но у нас в Европе с преступностью идет война. В этой войне свои герои, и мы относимся к ним с большим уважением.

— Принимаю ваше предложение. Давайте сходим в оперу.

— Только у нас принято, что в оперу ходят парами. Кавалер с дамой. У вас есть какие-то пожелания насчет дамы?

— Нет, — резко ответил Уинстон, но тут же передумал, — Есть. Не надо меня подкупать на медовую ловушку, как в фильмах про шпионов. И с будущей женой меня знакомить не надо.

— Хорошо, — спокойно сказал Степанов, — Еще?

— Красивую и умную.

— Хорошо.

— И пусть это будет не сотрудница органов или каких-нибудь военных структур.

— Конечно! Если премьера в театре ВМФ, это не значит, что только для моряков. Будет совершенно разная публика.

— И все парами? — скептически уточнил Уинстон.

— В основном. Сейчас счастливые владельцы билетов, у которых нет пары, ищут друг друга через газеты и доску объявлений в театре. Это довольно весело.

— Точно. Я же смотрел ваш фильм с такой завязкой, — сказал Уинстон более жизнерадостным тоном.

— Если что, Вы не обязаны жениться, пригласив даму в театр. Можно считать, что это даже не романтическое свидание, а как бы участие в парной игре. У вас есть такие игры?

— Бридж, например. Я понял.

— Отлично. Предлагаю выпить и перейти на ты.

Виктор Петрович достал из ящика стола бутылку коньяка и стаканы. Уинстон никогда раньше не пробовал европейский коньяк. Он знал, что этот крепкий напиток охотно пьют офицеры до адмиралов включительно, а низшие чины предпочитают водку. Что бы там ни было в бутылке, вряд ли оно хуже, чем джин «Победа».

Уинстон закинул в себя первый дринк «за знакомство». У русских вроде бы принято пить залпом. И тут же понял, что поступил неправильно. Русские смаковали коньяк мелкими глотками. Еще бы. Никакой сивухи и такое прекрасное послевкусие.

— Ну ты даешь, — неодобрительно сказал Степанов, — Это же не водка. Это тот самый «Белый аист», который выпускают для жуликов, чтобы они делали подарки начальству. Давай по второй.

Второй дринк пошел без спешки и разлился приятной теплотой в груди. Прекрасный напиток.

— Давай по третьей и пойдем, подберем тебе гардероб.

Степанов привел уже не арестанта, а гостя в костюмерную. У спецслужб всегда есть запас гражданской одежды на все случаи жизни. Смокинги и фраки и здесь ушли в прошлое. Русские надевали в театр темную пиджачную пару с черными туфлями и нейтральным галстуком.

— Что угодно джентльмену? — спросил костюмер, пожилой еврей, чем-то похожий на лондонского портного.

— Классический твидовый пиджак, однобортный, на трех или четырех пуговицах, не новый, — ответил Уинстон исключительно из вредности, потому что усомнился, есть ли у них что-то действительно английское.

— Отличный выбор, сэр.

Пришлось немного подождать, но совсем немного. И костюмер вынес ровно то, что спрашивали. Пиджак и брюки из темно-темно серого твида с мелкими серыми полосками. Eще кремовую рубашку и черные оксфордские туфли. И черный жилет.

Уинстон переоделся и подошел к зеркалу.

— Как раз Ваш размер, — сказал костюмер.

— По-моему, жилет лишний, — ответил Уинстон, — Он по стилю немного не подходит, и у пиджака ворот выше. Жилет даже не видно.

— Помилуйте, голубчик, разве можно ходить в оперу без жилета! — возмутился костюмер, — Николай Алексеевич, скажите ему!

Степанов немного задержался с ответом, как будто в оперу и без жилетов неплохо пускали.

— Что бы сказал по этому поводу Владимир Ильич? — продолжил костюмер, недвусмысленно обращая внимание на висящую на стене картину.

На листе размером с два альбомных старательной детской рукой был изображен Ленин, выступающий перед конными матросами, стоя на Мавзолее перед Кремлем. По традиции, вождя мирового пролетариата рисовали в расстегнутом пиджаке поверх жилета. Рядом стоял человек в зеленой одежде и вроде бы с курительной трубкой в руке, надо полагать, Сталин. Для непонятливых или для иностранцев художник подписал желтой краской на стене Мавзолея «Ленин Сталин».

Если верить иллюстрациям Министерства Правды, с трибуны на Мавзолее выступал еще Ivan the Terrible, когда обещал поддержку королеве Елизавете против Английской Социалистической Партии. Уинстон попытался вспомнить, была ли Партия во времена короля Артура, и кто из рыцарей в ней состоял, но не вспомнил. Последние пару лет он мало интересовался творчеством бывших коллег.

— В оперу приличнее ходить в жилете, даже если его и не видно, — решил Степанов.

— Ладно, вам виднее, — ответил англичанин.

Мало ли какая у них мода. Жилет, хотя и жестковат, не помешает спокойно сидеть в кресле и внимательно слушать.

— Какие пожелания насчет галстука?

— Оксфордский, пожалуйста.

— Какой колледж? — невозмутимо уточнил костюмер.

— Big Brother’s college.

— Do you mean Queen`s college, sir?

— Yes, — удивленно выдохнул Уинстон.

Он знал, что колледж Большого Брата раньше назывался колледжем королевы. Слишком много следов из прошлого осталось незачищенными за годы после революции. Но почему об этом знает еврей из недр ГРУ? Может быть, он еще и правильный галстук принесет?

Черный с тремя белыми полосками. Прекрасно. Виндзорский узел. Отлично.

— Замечательно выглядишь, — к зеркалу подошел Степанов, — Настоящий джентльмен.

— Больше на разбойника похож, — грустно ответил Уинстон.

Действительно, после смерти Бонни он похудел и осунулся. Выросли короткие тонкие волоски вокруг лысины. Отстреленная мочка левого уха не отросла обратно, и шрам на щеке останется на всю жизнь. В последние три дня, полные работы с речеписом, он спал часов по пять, и под глазами набрякли мешки.

— На благородного разбойника, — уточнил Степанов.

— Главное, чтобы костюмчик сидел, — успокоил костюмер, — Женщины в приличных местах не на лицо смотрят, а на хорошие манеры. А шрамы мужчину только украшают. Наградную планку будем собирать?

— Будем, — ответил Степанов.

Уинстон удивился.

— Зачем мне наградная планка? Кого обманывать? — спросил он.

— Для поддержания легенды, — ответил Степанов, — Ты же не будешь представляться как океанский диверсант. Откуда у тебя этот шрам, например?

— И откуда?

— Повесим тебе «Без пяти минут».

— Что?

— Гражданскую «За отвагу» первой степени. За ликвидацию диверсионной группы. Ты же участвовал в ликвидации?

— Участвовал.

— И «Арктику» за службу на Северном флоте. На флоте срочную служил, во льдах ходил, морскую лексику знаешь. По возрасту подходишь.

— А почему без пяти минут? Без пяти минут что?

— Без пяти минут Герой.

— Ладно, тебе виднее.

— Иностранные языки кроме русского знаешь?

— Нет.

— А английские диалекты?

— Кокни, могу шотландский выговор пародировать.

— Хорошо. Будешь голландцем. Голландский язык наиболее похож на английский. Не могу же я представлять тебя русским как заморского шпиона. Скажем, что ты мой коллега и тоже секретный человек. Поймут правильно, любопытствовать не будут.

— Уинстон Смит явно не голландское имя.

— Будешь… — Степанов задумался, вспоминая голландские имена, — Снова Вениамин, так проще.

— Это голландское имя?

— Общеевропейское. По-английски будет Бенджамен. Наверное, оно из Библии, раз во всех языках есть.

— А фамилия?

— Фамилию не спросят. На вопросы личного характера и на вопросы по работе можешь тоже не отвечать. Секрет и все. Если что важное, я отвечу. А вообще, меньше говори, больше слушай.

Через два дня Степанов забрал подопечного из камеры, дал ему переодеться в новый костюм, вывез в парикмахерскую и в ресторан. Осталось заехать за дамами, а уже с ними — в оперу.

Вез их черный лимузин в стиле середины века, но в состоянии нового, отполированный и сверкающий хромом снаружи, с большими мягкими сидениями внутри. Водитель носил парадную военную форму с фуражкой.

— Дамы сядут на задний диван, а мы на откидные, — сказал Степанов и показал, как раскладывается сиденье, спрятанное в спинку водительского дивана.

— Интересно, что за даму вы мне нашли, — скептически ответил Уинстон.

— Уверяю тебя, она не только не сотрудница, но вообще не работает на государство.

— Так бывает?

— Да. А про «медовые ловушки» тем более речи быть не может.

Уинстон попытался придумать вариант, но не успел. Лимузин подъехал к гостинице в центре города.

За несколько недель, проведенных в центре крупного города, он еще ни разу собственно город и не видел. Из окна машины Ленинград производил впечатление, будто он намного моложе Лондона. Самые старые здания никак не старше девятнадцатого века. Улицы очень широкие, как специально для крупногабаритного общественного транспорта. В новых районах много пустого пространства.

— Почему такие расстояния между домами? — спросил он Степанова.

— Чтобы после ядерного удара между осыпавшимися домами смогли пройти танки, — ответил тот.

Жилая застройка использовалась для наглядной агитации. На крыше жилого дома — «Слава КПСС». У входа в церковь — «Слава Богу».

Портреты. Основоположники марксизма — Маркс, Энгельс, Ленин. Объединители Европы: итальянец Юлий Цезарь, немец Карл Великий, испанец Карл Пятый, француз Наполеон Бонапарт, русский Иосиф Сталин.

Слово «Необольшевизм» здесь совершенно не употреблялось. Английский неологизм из тех времен, когда появилась потребность обозвать русских ревизионистами и ненастоящими социалистами.

Вот и гостиница. В фойе на диване сидят две дамы. Две очень красивые и очень молодые дамы в ярких платьях. Девушки поднялись навстречу кавалерам.

Степанов выбрал себе шатенку с фигурой как песочные часы. Полноватое лицо, большая высокая грудь и широкие бедра, но контрастно тонкая талия. Темно-синее платье с очень пышной юбкой в стиле прошлого века. Прекрасный выбор, чтобы скрыть чересчур упитанные бедра и ягодицы.

Уинстона он подвел к яркой южной брюнетке со стройной спортивной фигурой, одетой в облегающее красное платье с длинным разрезом вдоль правой ноги.

Когда они подходили, шатенка просияла, а брюнетка скуксилась. Подруге достался высокий красавец как с картинки, который вместо сорока выглядит на тридцать, а ей лысый дядька, который выглядит на все пятьдесят. Но по мере приближения брюнетка сменила недовольный взгляд на заинтересованный.

— Николай. Вениамин.

— Светлана. Катерина.

— Я не думал, что мы выведем звезд на сцену, — сказал Уинстон, — Разве мы не хотели просто послушать оперу?

— Мы не звезды, — сказала Светлана, — Мы победительницы всероссийской школьной олимпиады по итальянскому языку. А вы чем занимаетесь?

— Я военный, скромный майор, а Вениамин наш гражданский коллега, — ответил Степанов.

Ответ девушки сразу закрыл все вопросы Уинстона. Школьница не работает на государство, потому что она вообще пока что не работает. И никто не будет подкладывать несовершеннолетнюю под вражеского агента. Насчет умных нет никаких сомнений, раз уж они победительницы олимпиады. Этот аналитик как специально подобрал девушку, которая будет умной с точки зрения лингвиста. И они красивые. Очень.

Девушек сопровождали родители. Светлану — папа, добрый толстячок в потертом пиджаке. Катерину — мама, русская красавица, которая никак не выглядела даже в два раза старше дочери.

— У вас платье «Джессика Рэббит» от Дольче-и-Габбана? — спросил Уинстон.

Распознавать дома моды по мелким деталям его научила Бонни.

— Сеньор знает толк в высокой моде, — удивленно ответила Катерина, — Не подскажете, почему оно так называется?

— В честь героини новейшего американского фильма, который только что вышел на экраны.

— Да, дедушка говорил, что эта партия пойдет за океан.

Когда Уинстон покидал Лондон, афиши только-только появились. Интересно, что фильм точно не предполагался для показа в вражеской стране, но итальянцы заранее пошили платья, и за океан они пойдут только контрабандой. Ее дедушка работает в теневой экономике?

— Она красивая? — спросила Катерина, имея в виду американскую актрису.

— Я видел только рисованные афиши, но вам это платье идет больше, чем ей.

— Сеньор не лезет за словом в карман, — улыбнулась девушка.

Первое впечатление сменилось вторым. Речь ведь не идет о романтическом свидании с этим пожилым дядей. Речь идет о посещении оперы в компании приличного мужчины, и он прекрасно играет свою роль.

— К вечеру девушек вернуть, — строго сказала ее мама.

— Можно сначала покормить, потом вернуть, — пошутил папа Светланы.

— Ну папа! — не оценила шутку Светлана.

— Можно, можно, — оценила в пику маме Катерина.

— Обязательно, — сказал Степанов так, что непонятно было, это ответ на первое пожелание или на второе.

Кавалеры элегантно взяли дам под руки и повели к машине. Окружающие останавливались и провожали их взглядами.

— Это у вас гражданская «За отвагу» первой степени? — спросила Катерина сразу же на первых шагах.

— Да, — удивленно ответил Уинстон, — Вы знаете цвета всех колодок медалей?

— Нет, мне Светка сказала. За что, если не секрет?

— За ликвидацию диверсионной группы.

— Ого! — Катерина прижалась к нему с явной симпатией, — Сеньор знает толк в суровых мужских делах. Шрам на лице оттуда?

— Да. Давай на ты, а то чувствую себя не как кавалер с дамой, а как отец с дочкой.

— Давай, — улыбнулась девушка, и Уинстон почувствовал, как тает лед между ними. Ленточка на груди и шрам на лице добавляют привлекательности? Вот прямо настолько?

В машине дамы немного рассказали о себе. Светлана похвасталась способностями к лингвистике, она выходила в финал по итальянскому, французскому и немецкому. Она, как это по-русски, вундеркинд. Катерина оказалась наполовину итальянкой. Она, как это по-русски, билингв. Ее отец когда-то приехал строить автомобильный завод, женился и остался работать начальником цеха.

— Но вы не думайте, что мне победа легко досталась. У нас в России на самом деле много итальянцев, — сказала Катерина, — Далеко не все могут выйти в финал олимпиады по языку. Даже в Италии местные бы не со всеми заданиями справились.

— С какими, например? — спросил Уинстон.

— Нужно правильное произношение без региональных акцентов. Но были задачи и на понимание диалектов. Еще старинная лексика, которая восходит к латыни. Деловые обороты чуть ли не дипломатического уровня. Все правила, падежи, времена, пассивный залог. И с другой стороны, фольклор, юмор, неофициальная лексика, цитаты из классики. И военно-морская терминология. Парни только на ней и выезжали, Италия же это наш славный Южный Флот.

— А вы все-таки чем занимаетесь? — спросила Светлана. Первый ответ ее не вполне устроил.

— Состоим на государственной службе, — ответил Степанов снова без лишних подробностей.

— Секретной? — спросила Катерина.

— Нет, — сказал Уинстон, — Я просто переводчик. В некотором роде и ваш коллега.

— С каких языков? — спросила Светлана.

— Только с английского.

— I told you I would have been learning English for two years this autumn.

— Future Perfect Continuous in the Past is absolutely not popular in Oceania, — ответил Уинстон.

— Even in Passive?

— There is no Passive Voice in this tense.

— Я знаю, — улыбнулась девушка.

— Если ты не собираешься в очередной раз переводить классическую литературу прошлого века, обрати больше внимания на newspeak. Он довольно простой, с минимумом временных форм и исключений.

— Специализируетесь на Англии? Американцы не говорят на ньюспике.

Никогда агент Смит не был так близко к провалу, — подумал Уинстон, — Решил поумничать, называется.

Степанов профессионально отвлек Светлану от доламывания легенды Уинстона, и они как раз доехали до театра.

В холлах внутри толпилось много мужчин в почти одинаковых пиджаках и женщин в совершенно разных платьях. Уинстон подумал, что традиционный театральный костюм не дает мужчине возможности показать свое положение в обществе, поэтому необходимо демонстрировать статус, держа под руку роскошную даму.

На дам дресс-код не распространялся. Если его все-таки сформулировать на основе увиденного, то нельзя было открывать тело ниже середины груди и показывать сразу обе ноги выше середины бедра. Если одна нога открыта почти до ягодицы, то другая должна быть скрыта почти до пола, как у Катерины.

Столько прекрасных дам Уинстон не видел никогда. Не говоря уже о том, что стольких одновременно. Он понимал, что каждая потратила несколько часов на прическу и макияж, что платья подчеркивают достоинства фигуры и маскируют недостатки. Но насколько же мастерски русские женщины могли себя украсить.

Приглядевшись, он понял, что не угадал насчет показателей статуса. Оценивать друг друга мужчины начинали вовсе не с взгляда на женщин. Статус кавалеров демонстрировали орденские планки, и даже дамы первым делом смотрели не на платья соперниц, а на пиджаки их спутников. Например, на груди Степанова красовались три ряда непонятных неярких полосок. Встречные молодые люди считывали планки и через одного рефлекторно дергали правой рукой, чтобы отдать воинское приветствие, которое в гражданской одежде обычно не отдается. Мужчины постарше сдержанно наклоняли голову.

Светлана принесла в сумочке фотоаппарат. Здесь многие фотографировались на память, но все внимательно следили, чтобы не щелкнуть случайно кого-нибудь лишнего. Степанов взял у нее камеру и сделал несколько снимков девушек по отдельности и друг с другом. Девушки немного огорчились тому, что кавалеры отказались попадать в кадр, хотя отнеслись с пониманием.

У некоторых над планками крепились звезды с маленькими красными лентами. Из всех наград только звезды героев перекалывали с кителя на пиджак.

Единственным исключением из правила про звезды оказался старый немец с двумя телохранителями вместо дамы. На груди у него сверкали три яркие звезды с серпом и молотом, а на шее красовался тусклый крест со свастикой.

— Можно нам с ним сфотографироваться? — спросила Катерина, — Попросите его, пожалуйста.

— Кто это? — спросил Уинстон, — Я его, кажется, видел в кинохронике.

— Вернер фон Браун, отец европейской космонавтики, — ответил Степанов, — Крест он получил за ту же работу, что и звезды. Но он, скорее всего, откажет.

— Не откажет, если я вежливо попрошу по-немецки, — сказала Светлана.

Она использовала комплимент уровня «отец небесный», и фон Браун любезно разрешил. Степанов сделал несколько кадров с улыбающимся стариком и сияющими девушками.

— Парни умрут от зависти, — сказала Катерина.

Оперу пели по-итальянски. Уинстон следил за сюжетом по программке на русском. На этой Сицилии теневики, называемые «мафия», устроили государство в государстве и диктатуру в диктатуре. При этом они хорошо интегрировались в официальные государственные структуры.

Для простых людей получалось, что номинально они живут в большой стране, а фактически в маленькой. Более того, судя по предыстории в программке и по особенностям сюжета, простые люди жили так столетиями. Официальные государства приходили и уходили, а мафия оставалась. Мафия пережила и арабских пиратов, и европейских феодалов, и буржуазию с буржуазной революцией, и фашистов. Но смелые коммунисты решили защитить простых сицилийских трудящихся от привычного образа жизни.

Катерина шепотом комментировала. Она бывала в Италии, и могла объяснить некоторые бытовые детали, непонятные иностранцам.

Ария комиссара Каттани над телом погибшей любовницы напомнила Уинстону о том, как он прощался с Бонни. Девушки старались не заплакать. Ведь тогда потечет тушь, а это катастрофа.

Финальная ария. Комиссар вышел на середину сцены. Оркестр сыграл вступление, и тенор запел:

— Круговая порука мажет как копоть

Я беру чью-то руку, а чувствую локоть

Я ищу глаза, а чувствую взгляд

Где выше голов находится зад

За красным восходом розовый закат.

Скованные одной цепью

Связанные одной целью…

По залу прокатился волна удивления. Итальянец запел по-русски.

Насколько Уинстон понимал по-русски, ария показалась ему чересчур смелой. Вроде бы она обличает мафию, но, если не знать контекст, то можно подумать, что она обличает официальное государство.

Зал аплодировал стоя.

10. Глава. Европейские ценности на вкус

— Это не слишком смело? — спросил Уинстон, когда девушки отошли в уборную, — Мне показалось, что некоторые намеки касаются государства в целом, а не местных властей.

— Не государства в целом, а отдельных руководителей на местах, которые возомнили себя царьками и саботируют задачи государственной важности, — ответил Степанов, — Всем понятно, что Сицилия это не что-то уникальное, а частный случай многих региональных проблем.

— Наверное. Но это ведь совершенно не очевидно.

— Очевидно.

— И можно так критиковать?

— Можно.

Уинстон скептически пожал плечами. Степанов понял, что не убедил.

— Друг мой, ты аплодисменты сейчас слышал?

— Слышал.

— Кто, по-твоему, аплодировал?

— Уважаемые люди, — Уинстон затруднился дать краткое определение обществу, которое он видел, и на ходу подбирал синонимы, — Авторитеты. Элита.

— Какие-то еще сомнения остались?

— У нас тоже принято, что элита позволяет себе больше, чем простые люди. В том числе в плане обсуждения властей, — Уинстон вспомнил ту застольную беседу с Железной Леди и профессором Аланом.

— У нас элита, критикуя властей, критикует себя, — ответил Степанов, — А по отношению к себе можно быть более требовательным, чем по отношению к кому бы то ни было другому. Нужно быть более требовательным.

— У нас, наверное, не так, — Уинстон не помнил ни тени самокритики в эмоциональном настрое министра, профессора, Мерфи и кого угодно за тем столом.

— А как у вас? Так как сейчас на сцене мафиози критиковали власть?

— Скорее да.

— Значит, у вас не элита, а антиэлита.

— Ты уходишь в пропаганду.

— Тогда вспомни те старые английские книги, которые давал Виктор Петрович.

— Что конкретно?

— Как тогдашняя ваша элита относилась к власти. К королю, к государственному строю, к парламенту.

— Одни с уважением. Даже кто без особой любви, но с уважением. А другие… Да они и были власть.

— Именно это я имею в виду. Могу показать нашу антиэлиту.

— Как?

— Мы в ресторан собирались. Есть одно место, очень престижное в определенных кругах.

Девушки вернулись довольные. Тушь не потекла.

— Едем покушать или по домам? — спросил Степанов.

— Покушать, — ответила Катерина, а Светлана промолчала. Она еще не вошла в тот возраст, когда девушки, немного склонные к полноте, перед тем, как сожрать слона в шоколаде, кричат, что они на диете.

Похоже, бюджет контрразведки позволял отужинать где угодно. Перед входом ресторана стояла очередь. Очередь из хорошо одетых людей. Мужчин в приличных костюмах и женщин в очень открытых платьях.

Степанов повел компанию мимо очереди. Девушки ахнули. Насколько Уинстон понял из фильмов, в России очередь это нормально, а возможность пройти вне очереди — показатель высокого положения.

Строгий швейцар шагнул наперерез.

— У вас заказано?

Степанов молча подал ему визитку. Швейцар сделал шаг назад, вытянулся и щелкнул каблуками.

— Видели бы меня в школе, — сказала Катерина, — Там еще пленка осталась?

— Пять кадров, — ответил Степанов.

Вечер стоял теплый, но в гардеробе шумела толпа. Как будто люди специально берут с собой пальто, чтобы сдать его в гардероб в ресторане.

Какой-то южный человек хлопнул об прилавок гардероба пятьдесят рублей.

— Сдачи не надо!

Тут же рядом с ним другой южанин хлопнул сторублевкой.

— И пальто не надо!

Бородатый мужчина сбросил шубу и высоченную меховую шапку. Под шубой оказался никакой не пиджак, а свитер.

— Как его пропустили? — спросил Уинстон, — Я думал, здесь дресс-код как в опере.

— Какое интересное выражение, английское? — спросила Светлана, — У нас так не говорят.

Уинстон смутился и пожал плечами.

— Это вахтовик из Сибири. Золотодобытчик, — ответил Степанов, — Только что с самолета, у них там еще холодно. Их пускают в самые дорогие рестораны, потому что у них полные карманы денег.

Официант провел компанию за стол и разложил перед всеми меню. Уинстон увидел какие-то совершенно не русские названия блюд. Девушки тоже пришли в замешательство. Наверное, русская кухня здесь у всех дома, а в рестораны ходят, чтобы откушать того, чего дома не бывает.

— Аджапсандали, сациви, цыпленок табака, лобио, шашлык, — заказал Степанов, — Неси на компанию, по тарелкам сами разберем.

— Хинкали? — предложил официант.

— Боюсь, что дамы попытаются есть их вилкой.

— Коньяк, водка?

— Коньяк.

— Дамам красное, белое?

— Не знаю, — смутилась Светлана.

— К мясу лучше красное, — сказала Катерина, — Полусухое, не кислое.

— Как Вам угодно, — склонился официант.

Официант убежал.

— Кто были эти южане в пальто? — продолжил интересоваться местной этнографией Уинстон.

— Грузины, — сказал Степанов и добавил, — Рынки держат.

— Кто что держит? — не понял Уинстон.

— Это мафиози, — пояснила Катерина, — Как те, со сцены.

На удивление быстро на столе появились первые тарелки. Потом следующие. Грузинская кухня сильно отличалась от английской. Некоторые вкусы Уинстон чувствовал в первый раз, а некоторые кусочки не мог определить, к какому растению относятся. Уверенно распознавал только мясо.

— Скажите мне, что мы едим? — попросила Светлана, — Я половину вкусов как первый раз чувствую.

— Ты совсем не знаешь грузинской кухни? — удивилась Катерина.

— Одно блюдо знаю. Жричодали называется.

— Вот смотри. Это темное мясо — баранина. Этот соус с орехами. Вот тут кинза, это травка такая…

Уинстон тоже внимательно слушал. Он постеснялся спросить, чтобы не выглядеть совсем иностранцем.

— Интересно, вы кто такие на самом деле? Скромный майор и гражданский переводчик? — спросила Катерина.

— Военная разведка, — ответила Светлана.

— Почему? — спросил Степанов.

— Так у тебя на груди все написано, — рассмеялась девушка, — Средний набор разведчика, восточный фронт.

— Не большой?

— Для большого звезды не хватает. А Вениамин никакой не голландец, а англичанин.

— Почему? — спросил Уинстон.

— Да по акценту же, — сказала Светлана таким тоном, будто это очевидно, — Русский не родной, а французы, немцы и итальянцы совсем не так говорят. И английское произношение как у диктора с пластинки. И ньюспик.

— Ты прямо вундеркинд, — похвалил Степанов, не подтверждая и не опровергая, — Что на десерт заказывать будем?

— Тут все такое вкусное, — грустно сказала Светлана, — Боюсь, что у меня больше не влезет. У меня корсет. Папа с колена затягивал. Как раньше дамы кушали?

— Понемножку и не торопясь, — ответила Катерина, — Хочешь, помогу расшнуровать?

— Ты что! Придется платье снимать! А если оно потом обратно не наденется?

К столику какой-то разболтанной походкой подошел человек из компании, сидевшей за двумя сдвинутыми столами справа.

Мужик положил руку на плечо Катерины. На левой кисти у него была старая потертая татуировка «ГУСИ», а на правой «ЗОЛОТО». На паре пальцев нарисованы перстни. Уголовник. Дно общества. До чего бедная страна, если даже преступники рисуют украшения, вместо того, чтобы носить настоящие. Что он вообще здесь делает? Девушка вывернулась, сбросила его руку на спинку стула и вскочила.

— Poshiol von, holop, — сказал Уинстон, забыв про правильное произношение.

Он слабо представлял, что должен сказать в таком случае русский дворянин, но, судя по фильмам, что-то в таком стиле. Правда, все фильмы с дворянами повествовали про довольно древнее время.

— Чо сказал?

— Pios smerdiashchiy, — Уинстон встал.

Светлана, несмотря на серьезность ситуации, хихикнула. Наверное, британский акцент не очень подходит по стилю к средневековым русским ругательствам.

— Слышь, фраер, базар фильтруй, — уголовник шагнул к Уинстону и взял его за лацкан пиджака, — Или выйдем, перетрем?

От той компании еще трое встали в их сторону, и навстречу им встал, отодвинув стул, Степанов.

Уинстон в очередной раз не понял специфическую лексику и не отвлекся от того, что хотел сделать. С близкого расстояния двойка в лицо не годится. Он ударил правой рукой поддых и тут же апперкотом с левой.

Не сработало. То есть, оба удара прошли, но не нанесли заметного урона. Люди из низов общества часто не то, чтобы держат удар, а нарабатывают иммунитет к ударам и перестают чувствовать боль. Чтобы такого остановить, его надо сломать, не рассчитывая на победу по очкам. Уголовник отступил, повертел головой и ринулся в бой. Правда, ударную технику ему не ставил профессиональный тренер, и его размашистые удары походили на то, как птицы бьют крыльями.

На первых порах складывалась ничья. Оба бойца не пробивали друг друга, но у русского сдавало дыхание. Он кашлял и снижал темп. Уинстон тянул время. Сейчас или Степанов добьет своих и придет на помощь, или прибежит милиция.

Пользуясь паузой, оглянулся. Как там Степанов? Неплохо. Один из троих уже лежал в нокауте, а Степанов отмахивался от остальных в частично боксерской, частично борцовской технике, то пытаясь схватить кого-то из них за руку, то выворачиваясь из захватов. Он сманеврировал от своего столика, и ни Уинстону, ни девушкам эти двое не угрожали.

Вокруг публика повернулась и смотрела на драку как на шоу. Кто-то кричал по-русски в поддержку. Оркестр оборвал «Сулико» и начал «Ах ты сукин сын, камаринский мужик». Южане передавали друг другу купюры, как будто делали ставки. Официанты бегали по слегка измененным маршрутам, чтобы не мешать ни бойцам, ни зрителям.

Возвращаясь к «гуси-золото», который откашлялся и атаковал снова, Уинстон мазнул взглядом по залу и встретился глаза в глаза с одним из зрителей. За столиком, от которого отошли эти четверо, остались двое. И один из них — тот русский, которого он не смог четко описать следователям. Крыса без особых примет. Если бы они сейчас не встретились взглядами, Уинстон бы его снова не опознал. С его подачи эта драка или нет, но это враг, и его нельзя упустить. Русский тоже понял, что его узнали.

— That guy! — крикнул Уинстон, указывая пальцем, — Don`t let him leave!

В стрессовой ситуации непрофессионал переходит на родной язык.

Степанов перестал осторожничать и двумя ударами положил двоих противников. Первому он сломал колено ударом ноги, и тот заорал раньше, чем приземлился, а второму перебил гортань, и тот, наоборот, молча хватал воздух ртом. «Тот парень» вскочил и рванулся в сторону кухни. Степанов зачем-то метнул в окно стул и бросился вдогонку.

— Ах вы гады, беспредельщики! — выругался «гуси-золото», пробежал к другому столику, схватил бутылку вина и разбил ее об край стола, оставшись с «розочкой» в руке. По-видимому, здесь не было принято калечить противников в кабацких драках. Степанов нарушил правила, и другая сторона получила моральное право на симметричный ответ.

Англичанин обернулся к нему, оглядываясь, чем можно защититься.

— Сзади! — крикнула Катерина. Они со Светланой бросилась на помощь, обегая столик с разных сторон.

Уинстон не понял, что там сзади, потому что и спереди проблем хватало. Он по-боксерски уклонился от пару взмахов «розочкой». Светлана проскочила ему за спину, закричала и упала. Тут же он почувствовал сильный удар в бок, который, если бы не девушка, мог бы прийти и в спину. Отскочил в сторону, обернулся и увидел одного из спутников «того парня», державшего почему-то за лезвие окровавленный нож с бочкообразной рукоятью без гарды и навершием в виде лошадиной головы.

Бандит с «розочкой» рванулся к Уинстону, но Катерина с разбега толкнула его руками в спину, сбила с ног, но запнулась и тоже упала. Уинстон ударил уголовника ногой в лицо, как будто выбивая мяч от ворот в поле.

Светлана лежала на полу в разорванном спереди платье. Разрезанном на животе горизонтальным взмахом ножа. Уинстон в страхе распахнул разрезанный пиджак и не увидел ни прокола, ни растекающегося пятна на жилете. У девушки тоже ни капли крови.

— Атас, братва! — заорал бандит с финкой, у которого рука соскочила на лезвие при уколе, — Это спецура в броне!

Не меньше четверти посетителей вскочили и бросились к выходу. Бандит с финкой в том числе. Но не добежали. На лестнице раздались выстрелы. Даже очередь. Перед толпой встал водитель лимузина с большим пистолетом в руке. «Братва» испуганно отошла к стене и села на корточки. Очередь из пистолета это «Стечкин», «Стечкин» это спецслужбы, а не простая милиция, а если спецслужбы и стрельба, то дело очень серьезное.

— Какой удар! — с искренним восхищением сказала с пола Катерина, — Ты форвард?

— Голкипер, — ответил Уинстон, подавая ей руку.

На полу четверо. «Гуси-золото» не подает признаков жизни, первый противник Степанова тоже все еще в ауте, второй пытается дышать, третий уже не орет, а стонет, держась за колено.

Уинстон взял из-под стола «плохой компании» пустую бутылку и приготовился бить по голове того из раненых бандитов, кто первым попытается встать.

— Прошу всех оставаться на местах! — в зал вошел Степанов.

Он догнал «того парня» и теперь толкал его перед собой. «Крыса» выглядел неважно, по лицу стекала кровь. Степанов скинул пиджак ему сзади на локти и закрутил, а руками бандит поддерживал брюки, распоротые по боковому шву вместе с ремнем.

— Отбились? Отлично.

— Ничего не отлично, — плачущим голосом сказала Светлана.

Она уже сидела на стуле, держала в руках края разреза на платье, и рыдала. Катерина пыталась ее успокоить.

— Света, все нормально, — сказал Степанов, — У противника четыре трехсотых, с нашей стороны потерь нет. Смотри, какого языка взяли. Звезды, говоришь, не хватает?

— Ничего не нормально, — сквозь слезы ответила Света, — Мы платье с корсетом на выпускной шили. Месяц остался, в чем я пойду?

— В новом платье пойдешь. Из нашей костюмерной. В любом, которое понравится.

— Да? Правда? В настоящем платье?

— Конечно, правда. Все расходы за счет принимающей стороны. Скажи лучше, из чего у тебя корсет?

— Из чего Бог послал.

— А подробнее?

— Косточки кованые из танковых торсионов, а ткань папа с работы принес. Плотная, тонкая и не тянется. Иголки ее не берут. Мы на вертолетный клей клеили. Намучались. Шнуровка из парашютных строп.

— Платье из парашюта? — спросила Катерина.

— Да. Из немецкого. Дедушкин трофей.

Вороне Бог может послать кусочек сыра, а русской девушке на платье — танковых торсионов, бронеткань, вертолетный клей и немецкий парашют. И, кстати, платье с корсетом все равно не смотрится кустарной поделкой, даже если знать, из чего оно сделано.

— Костюмеру нашему покажешь. Он оценит, — сказал Степанов.

— Вы мне что, бронежилет выдали? — спросил Уинстон, рассматривая волокна, торчавшие из немного все-таки пострадавшего жилета, — В оперу?

— Семен Семеныч всем выдает, — ответил Степанов, — У него их на все случаи жизни. Проще надеть, чем спорить, пока никто не жаловался.

Через считанные минуты появилась милиция, а чуть позже «тяжелые» из ведомства Степанова. Отряд в черной форме, в бронежилетах и с автоматами. Ранеными занялись медики.

— У этого шея сломана, — сказал военный фельдшер про «гуси-золото», — Молодцы.

— Ой! — передернула плечами Катерина, — Почему молодцы?

— Знаете, что означают эти надписи на руках?

— Нет.

— ГУСИ это «где увижу, сразу изнасилую». ЗОЛОТО это «запомни, однажды люди оставят тебя одну».

— Так ему и надо, — отреагировала девушка.

— Насильники никогда не ограничиваются одной жертвой, — сказал фельдшер.

— У Вас, случайно, в Лондоне брата нет? — спросил Уинстон, но медик шутку не понял.

Подошел Степанов.

— Чем ты его? — спросил русский.

— Ногой. Когда-то мои предки играли в футбол головами врагов, — ответил Уинстон.

Девушки переглянулись. Для Светланы эта фраза несла какую-то информацию про «голландца». Слезы уже подсохли, и она снова начала интересоваться окружающим миром.

— Да кто вы такие, черт бы вас побрал? — спросил «крыса», когда автоматчики взяли его под руки, — Чекисты?

— Хуже, — ответил Степанов, — Зеленые.

— Я как откинусь, вашими бабами займусь.

— Ты не откинешься. От нас не возвращаются. Ни прокурора, ни адвоката, ни судьи не будет.

— Гонишь, — бандит побледнел.

— Ты слышал, чтобы кто-то от нас вернулся?

— Я во всем признаюсь! Я готов искупить! На особый режим! На фронт! К самураям! На урановые рудники! Хоть на коксохим в Череповец! — кричал он, пока его уводили.

— Чего это он? — спросил один из сидевших на корточках «солидных людей» у соседа.

— Контрразведка работает, — ответил тот, — У них не забалуешь.

— Товарищ сержант, — вежливо обратился первый к старшему милиционеру. В другой ситуации он сказал бы «гражданин начальник», а скорее всего, и разговаривать бы не стал.

— Слушаю, — повернулся к нему молоденький сержант.

— Примите, пожалуйста, явку с повинной.

— И у меня, — подхватил второй.

— И у меня! У меня! — идея сдаться обычной милиции многим понравилась.

— У вас принято устраивать драки в лучших ресторанах города? — спросил Уинстон.

— На самом деле не принято, — ответил Степанов, — Тебя узнал твой знакомый. И отправил шестерку прощупать, что мы за люди. По описанию это японская крыса из Норвегии?

— Японская. Крыса. Из Норвегии, — повторила Катерина Светлане. Та кивнула.

— Да, — ответил Уинстон.

— Он видел тебя и знал, что ты англичанин?

— Да.

— И через некоторое время он встречает тебя здесь, в костюме, со мной и с девушками. Что он может подумать?

— Что я или шпион и работаю на Большого Брата, или посол английских теневиков и с кем-то уже веду дела, или вообще никакой не англичанин, а сотрудник ваших спецслужб.

— Вот он и послал этих поинтересоваться. А ты начал драку.

— Так получилось, — Уинстон пожал плечами, — Он как-то совсем без уважения подошел. Мы тут весь вечер как высшая аристократия, и какой-то уголовник трогает наших дам. Мне его на дуэль вызвать надо было? Кто я и кто он?

— А правда, кто? — шепотом спросила Катерина у Светланы, — Из трех вариантов два явно не подходят, да и третий не очень.

— Ты удивительно быстро вживаешься в роль, — сказал Степанов, — Как будто это и не роль вовсе, а твоя истинная сущность.

На обратном пути Светлана шепотом рассказала подруге свою версию. Но с откидных сидений кавалеры отлично все слышали.

— Я поняла. Он из английского Сопротивления. Была раньше независимая Англия, которая с Россией воевала только в Крымскую войну, а ни до, ни после не воевала и первые две мировые начинала за нас. Потом там американцы устроили переворот и поставили своего диктатора под видом социалистической революции. Как в Латинской Америке. И у них тогда должно было появиться Сопротивление и правительство в изгнании во главе с королевой. А мы всегда поддерживаем антиамериканские Сопротивления. Только английское это такой секрет, что в газетах не пишут. Вениамин, наверное, настоящий британский рыцарь.

— Разве коммунисты могут поддерживать монархию? — удивилась Катерина.

— А король Михай в Румынии? Кавалер ордена Победы, наш человек. А король Олаф в Норвегии? Тоже старый антифашист. Английская королева в принципе из той же эпохи, если до сих пор жива.

— Ты еще скажи, что он принц.

— По манерам может быть и принцем. По возрасту не подходит.

— Света, ты покушала? — первым делом спросил папа, — Или снимать корсет и кормить?

Ни потекшую тушь, ни разрез на платье, который девушки сцепили булавками, папа не заметил вовсе, как Светлана и предполагала.

— Мадонна миа! — всплеснула руками мама Катерины, заметив, что платье не очень чистое, — Ты как по полу валялась! Вот все девочки как девочки, а у тебя постоянно жопа рвется к приключениям, простите за мой французский.

— Прекрасная сеньора, — галантно ответил Степанов, — В нашем мире обычно приключения рвутся к жопам. Независимо от возраста.

— И не говорите. Как вспомню себя в ее годы, страшно становится. Называется, сходили в оперу! И чего мне дальше от нее ждать?

— Представления к «За отвагу»…

— Что? Катя!

— … и нашей рекомендации в любой ВУЗ. Какие есть пожелания?

— В ваш, — сразу же ответила Катерина.

— Мне тоже? — спросила Светлана.

— Конечно!

— Тогда я тоже хочу к вам. Я три с половиной языка знаю.

— А я в Калабрии знаю много кого, — сказала Катерина.

— Катя! — воскликнула мама, — Ты же собиралась в «Дружбу народов»! Подумай, что скажет дядя Винченцо?

— «Не стреляйте, я сдаюсь»?

— Господи, Катя!

— Прощайте, сэр рыцарь! — Катерина элегантно сделала книксен, поднимая пальцами воображаемый подол воображаемого классического платья.

— Прощайте, Ваше Высочество, — Уинстон, сравнив дочку с принцессой, одновременно сделал комплимент и маме, намекнув, что она королева.

Он заложил левую руку за спину и церемонно поклонился, снимая правой воображаемую шляпу.

Катерина не сдержалась, подскочила к нему, обняла и поцеловала в губы. Уинстон затянул поцелуй, элегантно поддерживая девушку за спину.

Светлана скромно поцеловала женатого Степанова в щеку, сделала шаг назад и сказала:

— Мы ведь не прощаемся, правда?

— Встречаемся завтра, едем за платьем, — подтвердил Степанов.

— И фотографии проявим. Я там на последние кадры щелкнула кое-кого.

По пути обратно Уинстон долго думал, а перед возвращением в камеру задал вопрос.

— Вы можете показать мне, как живут простые люди? Это, наверное, проще, чем достать билет на премьеру? Нельзя получить представление о стране, глядя только на высшее общество.

— Конечно. Тебе рабочих или крестьян?

— Крестьян, — выбрал Уинстон.

Он с детства считал, что крестьяне еще более темный народ, чем рабочие, и для них шаг наверх это просто прийти босиком в город и устроиться на любую грязную и низкооплачиваемую, но городскую работу. А рабочие это что-то вроде лондонских пролов. Приложение к станку с прокисшим пивом по будням и дракой после футбола по праздникам. Они, должно быть, везде одинаковы.

11. Глава. Генералу всегда виднее

— Что за ерундой вы занимаетесь? — строго спросил генерал-майор Кононов.

— Расследованием, товарищ генерал-майор, — ответил стоявший перед ним Степанов.

Генерал не предложил сесть, а это плохой знак.

— Каким еще расследованием?

— Агентурных связей японской резидентуры в преступном мире Скандинавского военного округа.

— Результаты есть?

— Взяли фигуранта, дает показания.

— Отлично. Сбрось этого жулика чекистам и займись своими уставными задачами.

— Но…

— Не нукай, не запряг. Я вам что говорил? Контрразведка пограничных округов обязана иметь непосредственно своих агентов на сопредельной вражеской территории. На уровне округа! И меня не волнует, как вы это будете делать! — генерал чеканил каждое слово, — Где ваши агенты?

Товарищ генерал-майор привык, что бурят с лыжами и рацией отлично мог сходить по своим бурятским делам через линию фронта, поговорить там с кем угодно, посмотреть по сторонам и вернуться обратно. К большому удивлению генерала, аналогов бурятским лыжникам на побережье Северного моря не нашлось. Он списал это на недоработки подчиненных, поставил план по заброске агентов и потребовал его выполнять.

— Работаем над этим, товарищ генерал-майор. Взяли перебежчика…

— Знаю, докладывали. Почему копаетесь с отправкой за ленту?

— Перевербовываем.

— Что так долго, печенье с вареньем закончилось? Или идейный буржуин попался?

— Депрессивный. Предлагает расстрелять его и поставить точку.

— А вы что?

— Оказываем психологическое влияние. В оперу его сводили.

— И помогло?

— Помогло.

— Николай, — генерал хотел сказать «Коля», но передумал, — Мне нужны результаты прямо сейчас, а не после окончательной победы коммунизма. И тебе нужны, чтобы на каждый чих не бегать за информацией к руководству или к смежникам. Как ты можешь работать, если понятия не имеешь, что происходит за морем?

— Я отправляю запросы, на них отвечают.

— Что эти дебилы тебе отвечают? — рявкнул генерал, — Какой ты разведчик, если не понимаешь, что даже информационная поддержка из Англии не то, что у нас, у Москвы ни в звезду, ни в красную армию? На фоне того, что своих возможностей у тебя около нуля. Что мы получили на запрос по Смиту?

— Подтверждения.

— А должны быть получить выписку из баз. Трудовой стаж и места прописки за последние лет пять. Взыскания, награждения. Личные дела из обеих Министерств. Дело из полиции. Дело по побегу. У них сейчас все электронное. Кнопку нажал — вот оно на экране!

— Виноват, товарищ генерал.

— Значит так. Ты тут взялся саботировать агентурную работу под видом того, что якобы работаешь с уголовниками. Хрен тебе по всей морде! Завтра приедут от МГБ, сдашь им своего урку.

— Есть.

— А сам займись перебежчиком. Если мужик в депрессии, его не к оперу надо водить. К нам в Сибирь проверки когда приезжали, мы их куда водили? Головой подумай. На охоту, на рыбалку, в баню и к бабам. Коньяку нормального ему налей, он поди и бухла нормального не жрал кроме этого их джина вонючего. Научи, короче, буржуя нерусского Родину любить!

— Как раз собирался.

— Ты тут не паясничай, с генералом разговариваешь! — Кононов хлопнул ладонью по столу.

— Честное слово, собирался, товарищ генерал-майор! — выпалил Степанов, — Заявку на самолет подавал и на командировочные для себя и для «плюс один». В Архангельскую область, в мамину деревню.

— Точно? — генерал ощутимо смягчил тон, — Я проверю.

— Позавчерашние заявки.

Генерал ударил по кнопке на столе. Через несколько секунд в дверях появился адъютант.

— Почему не подписаны позавчерашние заявки этому майору? Возьми его и проконтролируй прямо сейчас. Не дай бог, никаких заявок нет или они не позавчерашние.

— Разрешите идти? — спросил Степанов.

— Проваливай!

При нормальном ходе событий, вышестоящий имеет достоверную информацию о положении дел у нижестоящих и знает, какие у них есть ресурсы и возможности. Поэтому не будет тупо расходовать ресурсы и людей об заведомо невыполнимую имеющимися средствами задачу. Со своей стороны, при нормальном ходе событий, нижестоящие, упершись в задачу, которую не в состоянии решить своими силами, докладывают о проблемах наверх. После чего приоритет задачи меняется. Либо ее откладывают, либо решают на более высоком уровне силами более умных людей с совсем другими ресурсами.

При ненормальном ходе событий, когда внизу происходит нештатная ситуация, которая не вписывается в картину мира, существующую в голове вышестоящего, он передает задачу, с которой не может справиться, не вверх, а обратно вниз. С традиционными словами «и меня не волнует, как вы это будете делать», которыми большие начальники в зависимости от обстоятельств обозначают свою некомпетентность, предательство или сведение личных счетов.

Внизу такая тактика в худшем случае ведет к потере людей и прочих ресурсов до полного поражения включительно. После чего на ситуацию смотрит руководство на несколько уровней выше и делает выводы, срывая погоны и головы.

В среднем и наиболее частом случае внизу, получив нерешаемую задачу, занимаются фальсификацией якобы достигнутых результатов. Что позволяет выиграть время, а там «или я помру, или шах, или ишак», то есть, окружающий мир изменится, и нерешаемая задача станет неактуальной.

Также честные и неглупые люди непрерывно работают над повышением своей компетентности и увеличением контролируемых ресурсов. Задача, нерешаемая сегодня, может стать решаемой завтра.

Кроме того, мир устроен так, что в нем есть место для удачи. Поэтому младшие руководители, получившие нерешаемую задачу, иногда пытаются ее решить, «цепляясь за соломинки». Задействуя варианты решения, которые пусть не стопроцентно, но с какой-то ненулевой вероятностью могут дать результат.

Именно по такому пути сейчас решил пойти Степанов.

— Петрович, у меня хорошие новости и плохие.

— Сначала хорошие.

— Как мы и предполагали, торговцы опиумом это агентурная сеть с выходом на генералов. На Кононова нажали и требуют отдать нашу певчую крыску в МГБ.

— Когда?

— Завтра.

— Форсируем ночь допроса с химией и могут забирать.

— В каком состоянии?

— Человек — это биологический объект, который имеет официальную идентификацию по отпечаткам пальцев. В протоколе передачи пульс есть, значит, отдали живого, и пусть не жалуются, когда на их территории сдохнет. Только что нам делать с показаниями?

— Составить цельную картину и использовать по назначению. Мне нужна в первую очередь явочная сеть в Ленинграде.

— Сделаем. Если это была хорошая новость, то такая тогда плохая?

— Наш трижды любимый генерал Кононов в очередной раз напоминает, что на уровне военного округа должна быть независимая от других наших ведомств агентурная работа. И делает вид, что не понимает, что Эйрстрип Ван, которую от нас отделяет море и военно-морская контрразведка адмирала Лоусона, не к ночи будь помянут, это совсем не то же самое, что наша с товарищем генерал-майором родная Монголия.

— Уже сто раз обсуждалось. Мы не можем закинуть на Эйрстрип Ван кого-то из своих, чтобы его не сдали местные детишки местным бобби. Их дети в этом плане не уступают нашим. А все наши успешные агенты происходили из их элиты. Одни Джонс и Аронсон чего стоят.

— Да уж. Против них так и не смогли выдвинуть нормальное обвинение. Джентльмены не сдали никого, и пришлось их вешать по стопроцентно липовому делу. Вместе с Резерфордом, который был вообще не при делах. Но теперь у нас есть этот Смит, и Кононов требует перевербовать его и отправить обратно. Раз уж он у нас все равно есть, и больше он, с точки зрения Кононова, никуда не пригодится. Не отдавать же чекистам.

— Зачем? — удивился аналитик, — Какой из него полевой агент? Он отработанный материал, расходник. Expendable, как говорят у них. Он, конечно, не против побороться за великую Британию, но я бы с удовольствием оставил Смита у себя в аналитическом отделе. Мы приехали сюда меньше, чем полгода назад. Всех ценных сотрудников отсюда перед нами забрали. Я вспоминаю английский, пытаюсь понять их пропаганду, а в бытовом плане даже не представляю, как они там живут. И тут как подарок консультант с опытом работы в самом Министерстве Правды.

— А мой план с Колобом?

— Новые Васюки. Нет, попробовать можно. Но не выгорит.

— Вроде бы, Смит у нас немного ожил.

— Первый раз слышу, чтобы «немного ожил» говорили в контексте «годится в резиденты», — сказал Виктор Петрович, — Да, он сейчас заинтересован в возрождении старой доброй Англии, про которую практически ничего не знал. Читает старые книги по английской истории. Скотт, Стивенсон, Киплинг. По букве просто приключения, а по духу — чистейшая проанглийская монархистская пропаганда. Которая абсолютно несовместима с их сегодняшней идеологией. Я ему выдал со склада речепис, он еще и книгу пишет.

— Про что?

— Апеллирует к британскому великодержавному шовинизму.

— И как получается?

— Если я правильно понимаю английский менталитет, то на рынке Эйрстрип Ван расходилось бы как горячие пирожки. Только там нет подпольных типографий, а партийные не возьмут.

— А если мы у себя напечатаем?

— То у нас нет канала для транспортировки крупногабаритных грузов и для распространения книг в розницу. У нас нет вообще никакого канала для доставки грузов туда и оттуда. И у центра, насколько я понимаю, нормального канала нет. И у чекистов.

— Пусть Смит этим займется. У него же есть связи в организованной преступности.

— Думаешь, он осилит?

— Если мы каким-то чудом закинем его за море, и он выйдет на связь, на следующий день Кононов спросит, какие у него результаты. Его потолок как агента это почтовый ящик. Он не будет для нас лазать по стенам и взламывать сейфы. Но если он сможет наладить канал для контрабанды, а тем более зарабатывать доллары на этом канале, то все смежники пойдут к нам на поклон. Всем нужно возить грузы, и всем нужны средства на оперативные расходы. Мы сможем просто покупать агентурные данные у чекистов, у москвичей или даже у немцев, и Кононову будет, чем отчитываться перед руководством.

— Как ты себе представляешь этот канал? Через Фареры уже работают шотландцы. Уверен, что чужих они не пустят, а сами сидят под колпаком контрразведчиков Лоусона.

— Нужна любая гражданская посудина на той стороне, которая может выйти в Северное море. Например, рыбак. А мы подгоним в точку встречи маленькую подлодку на аккумуляторах. И ей не надо будет идти на них от наших берегов и обратно. Тихий ход нужен только в пределах зоны действия радаров.

— Как все просто. И почему до этого никто раньше не додумался?

— Потому что ни у кого не было агента с выходом на организованную преступность. А у нас будет.

— У тебя, Николай, просто талант генерировать идеи. Но это очередные Новые Васюки.

— Я бы сто лет с таким агентом, как Смит, не связывался. Но нам же план ставят. План! Как колхозникам. Забрасывать по агенту в квартал. И всем наплевать, что их там поймают в первые же дни. После провала в первом квартале ничего не изменилось. Зато галочку товарищ генерал поставит, агента забросили — план выполнили. Сволочи. Их бы самих туда, — Степанов потянулся за сигаретами.

— То есть, мы его забросим просто для галочки, потому что он не наш, и его не жалко? — уточнил некурящий Виктор Петрович.

— Нет. Если уж мы его забросим, то по-настоящему. У него, в отличие от некоторых, есть неплохие шансы выжить в своей родной среде обитания. Если только опять из-за бабы кого-нибудь не пришьет.

— Ладно. В худшем случае отчитаемся, что подготовили агента и забросили. Хотя бы бездельниками не назовут. Тогда твой план использовать его на нашей территории в компании с Колобом сворачиваем? Кононов прикрыл лавочку?

— Не сворачиваем. Раз уж генерал нас торопит, то форсируем тему с Колобом. Если мы посылаем агента за ленточку, то ему нужна легенда, верно?

— Верно.

— Скажем Кононову, что Смиту нужна легенда для английских теневиков, чтобы они его сразу не сдали в свою тайную полицию как нашего шпиона. Какое-то правдоподобное объяснение, где он был все это время в Евросоюзе и почему решил вернуться. Интегрируем его через Колоба в наш преступный мир и вовлечем в конфликт, после которого точно придется бежать куда подальше.

— А если он не выживет?

— Прикроем. Зато вернем его обратно на тот берег с совершенно достоверной легендой.

— Думаешь, англичане поверят?

— Смотри сам. Те, кого он прикрывал, смогли сбежать. Утащили на плечах раненого довольно упитанного Смирнова и два чемодана с бумагами и металлом. Парень, который способен спасти группу, стоит ожидать, что достаточно крут, чтобы спасти свою задницу. И представляет определенную ценность. Такими парнями не разбрасываются.

— Отсюда вытекает следующая проблема, — задумчиво протянул Виктор Петрович, — С ним придется послать связного. Или будем учить его работать с рацией и нашими шифрами?

— Учить англичанина секретной технике не дадут точно. Да и времени на это нет. Подберем кого-нибудь из добровольцев по заявкам.

— Кого не раскусят с первых слов? Мы возвращаемся к источнику всех проблем. Нам все-таки придется отправить за ленточку не местного, пусть и в сопровождении подготовленного агента с легендой. Шпионов ловят не только на произношении. На знании сказок и анекдотов, например. На локальном жаргоне.

— Когда мы говорим между собой, наши шутки не всегда жены понимают, — сказал Степанов.

— Жены?

— Жены.

— Ты сейчас подал очень хорошую идею, — Виктор Петрович широко улыбнулся, — Впору кричать «Эврика».

— Про жен?

— Да. От женщины в мужском кругу не ждут, что она будет все понимать.

— Ее в женском раскусят.

— Нет, если в женском кругу на нее будут смотреть как на выходца из мужского круга.

— Найти женщину, которую примут в мужском кругу, но не примут в женском?

— Да. Бой-бабу, которая живет в общаге, работает с техникой, бьет морды мужикам и не может даже бутерброд приготовить. И не русскую. Культурный код, вот термин прицепился, у западных европейцев намного ближе к английскому, чем у русских.

— Сможешь найти такую в пределах нашего Скандинавского округа?

— Если речь идет о радистке, то в Стокгольме есть училище радиоэлектроники. На каждом потоке есть женская группа. Английский они знают поголовно, рацию соберут из чего угодно, живут, да, в общагах. Среди них, конечно, есть и спортсменки. Внешне скандинавка сойдет за англичанку лучше, чем русская.

— Отлично. А я пока покажу Смиту глубинную нестоличную Россию. Он после театра попросил, для полноты картины.

— Каким образом?

— Возьму его с собой в деревню к маме. Я в понедельник как раз заявки подал на самолет и командировочные. Сегодня Кононов приказал исполнить.

— Ты уверен, что стоит?

— Конечно. Он нормальный мужик, такой же, как мы. Кононов поддержал, теперь уже обратного хода нет.

— Не сказал бы. Англичане вообще другие. По манерам он потомственный интеллигент, а то и аристократ. Таких надо в оперу водить. Ему же понравилось?

— Он в восторге. Но по сути он не какой-то буржуй зажравшийся, а простой мужик как мы. Всю жизнь работает с бумагами, но за приключениями может хоть за море свалить. За свою бабу любому черту пасть порвет, в беде сам погибать останется, а товарища выручит.

— Простой мужик? Который, сам говоришь, смотрит на особо опасного бандита как на говно и говорит «пшел вон, холоп»?

— Конформист. Делает то, что, как он думает, у нас тут принято.

— И что ты ему там предложишь, у мамы в деревне?

— На охоту сходим, или на рыбалку. С молодежью в футбол сыграет, у англичан футбол национальный спорт. На танцы сходит, с девушкой познакомится, тут же из-за нее подерется. В баньке попаримся, пива местного выпьем, под баян споем.

— Не выгорит.

— На что спорим?

— Ящик коньяка.

— Принято.

Картина мира. Арлит, Французская Африка, 1987 год

На рудники Арлита во французской Африке попадали не только французы и африканцы. Тут отбывали сроки особо опасные преступники со всей Европы. Точнее, более-менее вменяемые из особо опасных, кого можно пристроить к работе, потому что каждый человек дорог. Слишком ненадежные в плане трудоустройства преступники десятилетиями сидели в каменных мешках по месту вынесения приговора, откуда их иногда вызывали на допросы в связи с каким-нибудь обстоятельствами. Кроме особо опасных, в Арлит попадали из ближневосточных тюрем те, кого могли бы неофициально выкупить по месту вынесения приговора.

Вопреки фольклорным страшилкам, урановые рудники не были каким-то особенно вредным для здоровья местом лишения свободы. Здесь, конечно, специфическая публика. Здесь, конечно, вредный фактор радиация. Не то, чтобы прямо светится, но фон повышенный. Здесь, конечно, адский климат. В остальном же обычная зона из тех, в которых заключенные привлекаются к работам. Даже получше многих. Относительно новые тюремные корпуса, относительно новая техника. «Красные» порядки со здравомыслящим руководством, не склонным ни к коррупции, ни к садизму, ни к мелким пакостям.

С другой стороны, здесь в принципе не полагались ни свидания, ни переписка, ни встречи с адвокатами или следователями. Арлит — черный ящик до конца срока. Теоретически, негры или вольнонаемные на промке могли бы передавать малявы, но все знали, что негра за это расстреляют, а вольнонаемный случайно получит солнечный удар. Возможно, кто-то из самых старших авторитетов и вел переписку, но только Аллаху ведомо, чего ему это стоило. До простых арестантов доходили только официальные новости с воли.

Утро началось с завтрака, после которого заключенных загнали обратно в камеры вместо того, чтобы отправить на работы в карьер.

До обеда не происходило ничего. Охранники не ходили по коридорам и не отвечали на вопросы. На обед подали плов. Плов из хорошего риса и со свежей мягкой бараниной. Мясо у всех составляло чуть ли не половину порции. К плову выдали настоящий чай, не спитую заварку, высушенную и залитую в третий раз.

— Что происходит? — спрашивали арестанты друг друга, — Какой-то государственный праздник? Амнистия? Война закончилась? Мы победили?

После обеда всех построили на плацу. Начальник тюрьмы решил произнести речь.

— Граждане заключенные. Я хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие.

— К нам едет ревизор? — спросил заключенный Рабинович.

— К нам едет ревизор, — согласился начальник, когда охранники уже побежали к юмористу с дубинками, — Отставить! Ревизор из Ниамея, инкогнито. И еще с секретным предписанием.

Те, кто поумнее, поняли, что происходит что-то действительно пренеприятнейшее. Начальник тюрьмы шутит исключительно по поводу плохих новостей, нештатных ситуаций или применения суровых дисциплинарных наказаний. Упомянутый Ниамей с прошлого года занят «Стальной саранчой».

— Город эвакуируется, — продолжил начальник тюрьмы, — Военные попытаются отбить атаку, но на нас движется какая-то невообразимая армада. На Агадес катится такая же волна.

— Саранча возвращается? — спросил кто-то еще, увидев, что Рабиновича не побили.

— Саранча возвращается с друзьями.

— А наша разведка куда смотрела? Шпионы там, спутники и все такое?

— Наша разведка это замечательные люди, которые проспали саранчу в прошлом году. Я мог бы сказать, что всегда буду рад видеть их в наших гостеприимных камерах, но боюсь, что эти камеры я больше никогда не увижу.

— А мы? — наперебой заволновались арестанты.

— Вы тоже. Сейчас вы все вернетесь в камеры и подумаете о своем поведении. Верующие могут помолиться. Тихо!

Все заткнулись.

— С утра весь городской транспорт и даже все прицепы для техники мобилизованы, чтобы вывезти детей и женщин в Таманрассет. Белых детей и женщин. Негры послушали новости по барабанному радио и готовы бежать куда угодно, но пешком не побегут. Брошенный город ожидает праздник непослушания, который, возможно, начнется раньше, чем отсюда свалят последние белые мужчины на грузовиках для перевозки руды. Берберы еще не определились, будут они защищать город вместе с военными или грабить вместе с неграми. Белым, которые проспят эвакуацию, лучше самим застрелиться. Охрана тюрьмы обеспечивает отход последних гражданских и идет арьегардом колонны.

Арлит — маленький городок. Личного гражданского транспорта здесь почти нет. Есть несколько по-африкански вечных рейсовых автобусов на автовокзале. Относительно новые служебные автобусы, которые развозят немногочисленных белых сотрудников по объектам: шахта, электростанция, коммунальное хозяйство. Грузовички и пикапы мелкого бизнеса. Специальные машины с оборудованием.

Белые хорошо зарабатывают, но им просто не нужен здесь личный автомобиль с сопутствующими радостями в виде песка во всех агрегатах и вечно кипящего радиатора. Везде можно дойти пешком или доехать на служебном. Ближайшее место для пикника — оазис в Таманрассет. Шестьсот километров, и белый человек полетит туда на самолете. Два часа по воздуху, а не двенадцать по вечно занесенной песком двухполоске с попутными и встречными тяжелыми грузовиками.

— А нам что светит? Мы ведь тоже белые. В основном, — спросили арестанты.

— Единственный шанс выжить для вас — это организовать оборону в тюремном комплексе. Здесь крепкие стены и защищенный периметр. После того, как охрана покинет территорию, все электронные замки будут открыты. На вышках остаются пулеметы. Арсенал оставим открытым. Мы возьмем столько оружия, сколько унесем, но останется больше. В подвалах есть огромный запас питьевой воды и продуктов.

— Что же вы сами не хотите обороняться?

— Если бы я принял решение защищать свою крепость, а я утром мог его и принять… — начальник тюрьмы обвел взглядом ряды арестантов, — Мой первый приказ был бы уничтожить вас. Чтобы внутренний враг не отвлекал от борьбы с внешним.

— А так вы нас не будете убивать? Почему?

— Потому что вы особо опасные сучьи дети. К сожалению, я не могу оставить наступающему противнику ядерную бомбу, но могу оставить две с половиной сотни головорезов с крепостью и арсеналом. Во всяком случае, каждая пуля, выпущенная в вас, не будет выстрелена в перегруженные машины с гражданскими на узкой дороге. Можете договориться с неграми или берберами насчет обороны в городе. Неграм все белые на одно лицо, а берберы ненавидят амигос больше, чем французов.

— Вы пробовали договориться?

— Мэр не смог, а я и время тратить не буду. Так или иначе, я даю вам свободу для того, чтобы вы устроили амигос горячую встречу. Напоминаю, что это не амнистия. Те, кто каким-то чудом доберется до территории Евросоюза, не получат обвинения за побег, но будут досиживать остаток срока в какой-нибудь другой тюрьме.

— Предлагаете перейти на сторону врага?

— Даже не думайте. Врагу вы нужны, если только как рабы на плантациях. Если кто-то здесь чувствовал себя чересчур комфортно, то на плантациях ему понравится. Предлагаю заниматься вашими любимыми убийствами и грабежами не по нашу сторону фронта. Еще до вечера здесь можно будет стрелять во все, что шевелится.

На этом вводные закончились, и охрана разогнала всех по камерам.

Если зона считается красной, значит, главные там охранники. Но это не отменяет иерархию среди заключенных. В Арлите самой сильной группировкой считались французы и примкнувшие к ним корсиканцы. На втором месте — сильно разобщенные итальянцы, разделенные на три основные группы. Мафия, ндрагета, каморра. Друг друга они недолюбливали и объединялись только против французов. На третьем — старые немцы и их союзники. Через сорок лет после Второй Мировой здесь еще досиживали пожизненные сроки поразительно живучие охранники концлагерей и участники массовых убийств мирного населения. Недобитые фашики ассимилировались на зоне как родные, работали на промке с немецкой добросовестностью и не провоцировали конфликты, но всегда могли постоять за себя.

Кстати, не путать с военнопленными немцами из Вермахта. Эти, немного посидев в плену, вернулись в строй и честно воевали за фатерлянд в составе Евросоюза. Во-первых, каждый человек дорог. Во-вторых, некоторые долги нельзя выплатить работой или золотом, но можно выплатить железом и кровью.

Заключенные, не входившие в главные три блока, кучковались по национальному признаку. Молодые немцы, восточные европейцы, испанцы, франкоязычные негры-христиане, негры-мусульмане, арабы, ближневосточные мусульмане и все прочие, не попавшие в эту классификацию.

В «русской камере» сидели четверо. Грабитель Колоб, террорист-подрывник Студент, убийца Тим и бухгалтер Ицхак Рабинович без уголовного погоняла.

— Что будем делать? — спросил Тим.

— Будем делать ноги, — сказал Колоб.

— Я тоже так думаю, — сказал Студент, — Здесь электронные замки. Их откроет или последний охранник, или они сработают по таймеру. Первым делом все ломанутся в арсенал.

— Французы против итальянцев, — сказал Колоб, — На месте начальника я бы сейчас посадил паханов в одну камеру, чтобы был шанс, что они договорятся.

— Французские негры сразу же захотят сбежать в город и раствориться среди других черных, — сказал Тим, — Арабы тоже. Похватают в городе что успеют и побегут в пустыню. Они, в отличие от всех остальных умеют ходить по пустыне, и них есть шанс добраться до какой-нибудь деревни на востоке.

— А немцы? — спросил Ицхак.

— Немцы точно выберут сидеть в крепости, — сказал Студент, — Они тут дольше всех. Многие не видели другого мира лет по тридцать и дольше. И у них есть старый, но настоящий боевой опыт. Не знаю, что тут лежит в арсенале, но амигос на штурме кровью умоются. Даже если они и возьмут тюрьму, немцы еще долго будут ходить как призраки по коридорам и резать всех, кто щелкает клювами.

— Если мне дадут автомат, я бы убил немцев, сколько получится, а там и умирать не стыдно.

— Нам надо сваливать, — сказал Колоб, — С немцами мы не уживемся. И с французами-итальянцами тоже.

— Куда? — спросил Студент.

— Странный вопрос. В сторону Таманрассет, конечно. Здесь одна дорога, и Агадес, очевидно, не вариант. Если проскочим на север за Таманрассет, еще лучше.

— Туда шестьсот километров. Ты уверен, что амигос не отправят отряд в ту сторону?

— Ты уверен, что мы пройдем через город, когда он останется неграм? — спросил Тим.

— Единственное, в чем я уверен, — ответил Колоб, — Так это в том, что надо бежать, а не оставаться в крепости.

— Ногами в Таманрассет не добежим, — сказал Студент.

— Весь транспорт уйдет переполненным, — сказал Ицхак, — А который не уйдет, потому что его не успели поставить на ход, тот горожане сожгут, чтобы не оставлять неграм.

— Не весь. Они не подумают про трактора и спецтехнику, которая ползет по двадцать км в час. Даже не будут заморачиваться поджигать или сливать топливо из баков.

— Наверняка не все негры останутся в городе. Они заберут весь оставшийся транспорт, способный сдвинуться с места, — сказал Колоб.

— Делим шкуру неубитого медведя, — сказал Тим, — Надо просто выскочить за периметр и бежать в сторону города, пока не пристреляется новый пулеметчик на вышке.

— Согласен, — сказал Колоб, — У кого-нибудь есть план лучше?

— Может быть, убежим не к городу, а в горы на восток? — предложил Ицхак, — В горах живут какие-то арабы.

— Точно нет, — ответил Студент, — Горы это естественный рубеж обороны. Где-то среди гор или за горами военный аэродром, их самолеты над нами взлетают и садятся. Все дороги отсюда в горы военные должны уже перекрыть или заминировать. У нас больше шансов найти в городе трактор и проехать по пустыне, насколько хватит солярки.

Двойной гудок привлек внимание заключенных, и тут же щелкнули десятки замков.

— Внимание! Все электронные замки разблокированы! — из динамиков раздался голос начальника тюрьмы явно в записи, — Открыты все двери на выход, арсенал, подсобное хозяйство, кухня. Ключи от всех замков сложены в сейфе у меня в кабинете. Через полчаса на мой телефон позвонят и скажут код. Или можете взломать его раньше.

— На выход! — скомандовал Колоб, — Все за мной! Держать строй, не теряться.

Заключенные высыпались в коридоры. Некоторые ждали указаний от паханов. Некоторые разбегались в разные стороны.

Не то, чтобы русские сильно дружили между собой, но они сидели в одной камере как раз потому, что не входили в другие группировки. Первым через коридор проталкивался крупный и широкоплечий Колоб. За ним Студент и Ицхак. Замыкал колонну Тим, известный как сильный рукопашник.

Не арсенал, не кухня и не офис, где остался телефон, с которого можно позвонить домой. Сразу на выход.

Выход из тюрьмы на волю это не тот выход, которым каждый день ходят заключенные. Они выходят работать на руднике, то есть, вне здания, но внутри периметра. На волю ведет выход из административного корпуса, и заключенные проходят им два раза в жизни. Туда и обратно. Все присутствующие проходили его один раз. Из корпуса с камерами в административный ведут проходы на трех этажах, и потребуется слишком много сил, чтобы перекрыть их все.

К выходу опоздали. Там уже драка. Не гадай, кто против кого. Если в массовой драке видны и черные и белые, значит, расклад расовый.

Кто-то из черных посчитал, что белые господа в наколках будут еще хуже, чем белые господа в погонах. Кто-то из белых посчитал, что для обороны крепости будет лучше, если не выпустить потенциальных трусов и предателей. Хоть убить на месте, чтобы они не рассказали того, чего не стоит знать снаружи. Например, насколько велик гарнизон и как устроена крепость внутри.

В Арлите строго наказывали за самодельное оружие, но бывалые сидельцы могут сделать оружие из чего угодно, даже соединив несколько легальных предметов. Вот скрученное полотенце. Вот дубинки из намоченных, спрессованных и высушенных простыней. Вот ножки от стула, на котором сидел вахтер. Розочка из выпитой им на прощание бутылки минералки. Стальной кастет, забытый в ящике стола. Сам деревянный выдвижной ящик от стола. Как дубинка он не очень, а как двуручный щит вполне. Ножи из обмотанных тряпками осколков зеркала, висевшего в бытовке охраны. Кухонный нож оттуда же. А вот из боковой двери бежит отряд с арсеналом с пожарного щита. Пожарных щитов нет в тех коридорах, где ходят арестанты, но в коридорах административного корпуса они есть.

Негров били французы и итальянцы вместе. Значит, успели сговориться. Немцев не было, но они стопроцентно в доле. Если первые две банды убивают беглецов, значит, они выбрали защищать крепость, тогда немцы им объективно нужны. Просто самому молодому из немцев за шестьдесят, и держать вход лучше отправить бойцов помоложе.

— Паны, вы выходите? — обратился Колоб к остановившимся у стенки троим полякам. По-видимому, остальные паны предпочли другую стратегию.

Старший поляк Юзеф презрительно посмотрел на русских и пожал плечами.

— Прорыв паровозом! — скомандовал Колоб и повернулся к своим, — Боком вперед, локоть прижат, левая рука прикрывает голову. Шапки в зубах. По левому краю за мной.

— Не проскочите, — сказал Юзеф по-русски.

— Где твоя сабля, шляхтич? — спросил Студент.

— Таки жиды как всегда смелее пшеков, — сказал Ицхак.

— Я смотрю, Польшу опять поделили, — сказал Тим, намекая, что к выходу побежали трое из шестерых поляков.

— Пся крев! — выругался Юзеф и встал за Тимом.

Двое других поляков встали за Юзефом. Тим передвинул всех вперед и встал замыкающим.

— Чух-чух-чух! — сказал Колоб, покрутив правой рукой, и отряд за его спиной вжался в спины друг другу.

Все взяли в зубы круглые полосатые шапочки заключенных. С уходом охраны никто бы уже не заставил ходить по всей форме, но если кто собрался выйти на улицу в Сахаре среди бела дня, то лучше бы ему не забывать головной убор.

— Ту-ту! — «паровоз» полетел вперед.

Если бы договориться с неграми, которые тоже хотели выйти. Но поздно. Пришлось прорываться и через черных как черезбелых. Кто другой и упал бы, когда надо драться руками, в спину толкают шестеро а под ногами тела в лужах крови. Но большой и тяжелый Колоб с разбегу расчистил дорогу для «паровоза» на две трети пути, пока не застрял. Кого-то просто отпихнуть в сторону, кого-то ударить, кого-то схватить и стукнуть головой об стену.

Колоб уперся в здоровенного негра, который обрушил на него ураган размашистых ударов. Хорошо, что пустыми руками. В это время на хвост «паровоза» напал отряд с пожарным инвентарем.

Студент бросился в ноги негру. Неудачно, эти ноги как колонны. Схватил с пола ручку от ящика с торчавшим из нее саморезом и ударил негра в ступню сверху. Негр ответил сильным пинком, и Студент отлетел в сторону, под ноги паре сцепившихся борцов.

Тим перехватил пожарный багор и развернул противника, чтобы длинная палка оказалась между «паровозом» и остальными «пожарными». Парировал древком удар пожарного топора. Хорошо, что сицилиец с огнетушителем попытался использовать его под назначению, а не лупить баллоном по головам. Еще лучше, что огнетушитель заело, потому что надо было читать инструкцию, которая на русском и на французском.

Подскочил поляк Михал, сунул кулаком в зубы мафиози с багром, пнул его в пах и захватил древко. Тут же ему досталось топором по голове. Топор застрял в черепе. Тим бросил багор, хлестким ударом ноги сложил колено мафиози с топором, откинул в сторону его левую руку и нокаутировал врага апперкотом. Михал еще не упал, а Тим уже выдернул из его черепа топор и отскочил назад, уходя от удара лопатой.

На огнетушителях кроме букв рисуют картинки, и итальянец смог заставить его работать. Белая струя ударила в стену.

— Дорогу! — крикнул Колоб негру. За эти месяцы он так и не выучил французский.

Сзади по-французски заорал Ицхак. Негр махнул рукой, сделал шаг в сторону и ударил белого борца кулаком в висок.

— Ту-ту! — заорал Колоб, собирая паровоз.

На спину нажали, и он рванул дальше вдоль стены, а заряд огнетушителя достался неграм.

Путь к выходу преградили двое крепких итальянцев. Один с молотком и блестящей трубой. Другой — с разводным ключом и велосипедной цепью.

Справа от Колоба поравнялся с ним выкинутый из строя Студент с осколком стекла, обернутым шапочкой, а между ними вклинился Тим с окровавленным пожарным топором.

Итальянцы прижались к стенам, пропустили отряд и жестко встретили облитых белой пеной негров, которые всей толпой рванули за паровозом. Негры через полчаса могут привести из города несколько тысяч бойцов, а белые… маловероятно.

Воля встретила адовой жарой и ярчайшим светом.

— Стойте! — крикнул Студент, — Велики!

Все остановились. За охраняемым периметром охранники сделали навес, где хранились велосипеды. Часть охранников жила в общежитии при тюрьме, а часть жила в городе с семьями или с любовницами. В утренний и вечерний пересменок погода позволяла ездить между тюрьмой и городом на велосипедах. Мало кто из заключенных об этом подумал, но Студента навело на мысль оружие в руках итальянцев. Там же под навесом стояла тумбочка с инструментом и запчастями.

— Все проскочили? — обернулся Колоб.

— Михал погиб и выиграл для нас топор, — сказал Юзеф, — Остальные все.

— Тогда по коням!

— Человек на вышке! — крикнул Тим, нажимая на педали.

— Впереди верблюды! — крикнул Ицхак.

Колоб и сам видел, что впереди верблюды, но гнал по дороге, что было сил. На вышках пулеметы-семерка, а не двенашка, но в руках хорошего стрелка даже на километр они уверенно достанут.

Допризывники редко совершают преступления, заслуживающие урановых рудников. Еще реже они получают статус проблемных заключенных, которым не место в обычной тюрьме. Почти весь контингент Арлита успел отслужить в армии, и стоило ожидать, что паханы пошлют на вышку пулеметчика, а не пилота или матроса. Бойцы у выхода просто старались выиграть время, пока он добежит.

Тра-та-та! — короткая очередь легла между велосипедистами и верблюдами.

— Ложись! — вся группа в полосатых робах бросилась к обочине.

Дорогу построили на небольшой насыпи, чтобы ее не заметало песком. Не то, чтобы насыпь скрыла бы лежащих от пулемета на вышке, но усложнила бы ему прицеливание.

Оказалось, что на верблюдах ехали берберы, и кто-то из них опрометчиво выстрелил по вышке с седла. Конечно, не попал.

Пулеметчик прицелился и дал очередь по группе всадников. Как всадникам не было необходимости в него стрелять, так и ему не было необходимости отвечать. Просто люди почувствовали вкус крови и запах смерти.

Два верблюда упали. Берберы положили на землю остальных и укрылись за ними. Нет смысла убегать от такого стрелка, только умрешь уставшим.

Следующая очередь хлестнула по обочине, куда только что залегли беглецы. Ни в кого не попало. Лежащий человек — мишень сложнее верблюда.

Берберы достали оружие. АК и какие-то длинные винтовки. Старший приказал из автоматов не стрелять, а сам расчехлил оптический прицел на русской СВД, состоявшей на вооружении у армии Евросоюза, у местных коммерсантов, у мародеров и у элиты племен. Мальчишка-араб достал большой бинокль.

Выстрел. Очередь по верблюдам. Крик мальчика с биноклем. Еще выстрел. Еще очередь.

— В пустыню! — крикнул Студент, выскочил на дорогу и схватил велик.

— Дурак? — ответил кто-то из поляков.

— Им не до нас!

— Лежать! — скомандовал Колоб.

Студент вернулся обратно. Наблюдатель с биноклем после очередного выстрела издал радостный возглас. Араб-снайпер что-то скомандовал своим с простыми винтовками, и те прицелились. Выстрел снайпера и сразу залп еще четверых. Очередь с вышки, еще выстрел и еще залп. Длинная-длинная очередь и фонтанчики песка, ниточкой уходящие в пустыню.

Снайпер взял у мальчика бинокль, посмотрел на вышку и отдал команду. Берберы встали. Беглецы тоже.

— Аллах акбар! — крикнул Колоб, выходя первым в сторону берберов и поднимая руки.

Стволы едва направились на полосатых и сразу опустились.

— Ицхак, подойди, будешь переводить. Не дай Бог, по-французски не секут.

— Ты мусульманин? — удивился Тим.

— Я на четверть татарин, — ответил Колоб, — Попробуем побазарить.

12. Глава. Морошка любит ножки

Если для Эйрстрип Ван низкотехнологичный самолет это фанерный, то для Евросоюза — брезентовый. С крыльями, обтянутыми материей, как сто лет назад. Степанов выписал себе ведомственный АН-2 и полетел с океанским шпионом сразу на деревню к маме, без лишних пересадок. Из иллюминаторов всю дорогу был виден только лес, от горизонта до горизонта.

На сельском аэродроме их встретил военный внедорожник с брезентовым верхом и повез уже через более населенную местность. По пути англичанин разглядывал в окно машины северную архитектуру. При неограниченном количестве леса вокруг русские делали из дерева все, что можно сделать из дерева. Дома и хозяйственные постройки — из сложенных друг на друга стволов. Заборы, мосты и даже тротуары из досок.

Дома производили особенное впечатление. По пять-шесть окон по фасаду. У половины первый этаж начинается на уровне человеческого роста. У остальных первый этаж на умеренной высоте над землей, но над ним полноразмерный второй. Крыши двухскатные, под крышей, похоже, еще одно жилое помещение. Часто окна украшались резными наличниками.

Сзади дома продолжались нежилой частью. «Поветь», как сказал Степанов. Обращенная к улице часть дома предназначалась для людей, а задняя — для домашней скотины, для дров и всего прочего, объединяя функции десятка хозяйственных построек на все случаи жизни. Если жилая часть часто ограничивалась квадратом десять на десять метров, то поветь уходила вдаль еще метров на двадцать. С повети во все стороны открывались грузовые двустворчатые ворота, у некоторых даже зачем-то на уровне второго этажа. Такая архитектура давала возможность заниматься хозяйственными делами, не выходя зимой из-под крыши, не надевая шубу и не раскапывая дорожки в снегу.

Во всех дворах на расстоянии от основного огромного дома стояли маленькие домики. Бани, где люди раз в неделю мылись. Для Англии обычай ставить отдельный домик для мытья выглядел слишком расточительным, но здесь почему бы и нет, если земли полно, строевого леса полно и дров тоже полно.

В доме Степановых Николай провел гостю экскурсию. Жилая часть делилась крестом из стен на четыре комнаты, причем в середине креста стояла огромная кирпичная печь. В каждую комнату выходил какой-нибудь бок печки, а со стороны «кухни-столовой-гостиной» оставалась ведущая вверх труба и весь интерфейс управления с чугунными или стальными дверцами. Дверь для дров, дверь для духового шкафа и дверь для вентиляции, «вьюшка».

Вход в дом традиционно делался не с фасада, а сбоку. Сени получались между жилой частью и поветью. На повети первый этаж занимали стойла для коров и загоны для свиней. Корову днем отправили пастись в стадо, а в загоне весело похрюкивала большая грязно-розовая свинья.

На втором этаже повети хозяева устроили склад разных полезных вещей. У больших ворот лежала даже деревянная лодка, а рядом с ней два длинных бруса с роликами.

— Это для лодок ворота? — удивился Уинстон. Он понимал, что зимой река замерзнет, и лодки во льду оставлять нельзя. Да и под снегом не стоит, лучше их на зиму убирать под крышу.

— Для сена, — ответил Степанов и показал наверх, где на жердях под крышей лежало прошлогоднее сено.

— Вот туалет, — Степанов открыл скромную дверь.

Туалет предсказуемо находился под крышей, но не в жилой части. Деревянный подиум и крышка, под ней дырка. Умывальник, под ним ведро. Лампа на стене, под ней выключатель.

Уинстон попытался придумать более совершенную конструкцию при отсутствии центрального водоснабжения и канализации. Не придумал. Хотя унитаз с гидрозатвором можно бы было поставить и тут, только воду в бачок пришлось бы наливать из ведра.

Покажи ему такой туалет года три назад, он бы в ужас пришел. Но после тюремной параши любой осколок цивилизации выглядит приемлемо.

— Нагулялись? — встретила их на кухне добрая babushka, мать Степанова, — Яковлевич уже прибежал, неймется ему.

Загадочная русская традиция именования. К тому возрасту, как человек заработал себе собственное доброе имя и честную репутацию, окружающие начинают называть его исключительно по имени отца.

Бодрый старик в официальном черном пиджаке представился гостю как Андрей Яковлевич. Он, как и все остальные местные, четко произносил безударную «О». Для иностранца совершенно не привычно, но в целом скорее понятно, чем непонятно. В русском проблема в том, что сложно отличить на слух безударную «О» от «А».

Если оканье воспринималось нормально, то к местным оборотам надо было привыкнуть. «Нуко» и «ужо» можно пропускать без ущерба для контекста. «От» вместо «вот» понять можно. «Поди-ж ты» это не ругательство, а удивление.

— Нуко ведь ладно давай ужо. Пойдем завтра с утра по медведя, — не затягивая церемонии, предложил Яковлевич.

— Прямо завтра? — спросил Степанов.

— От с самого утра я за вами зайду и пойдем. Медведь он не баба, ждать не будет. Я Изосимычу сказал, что гости будут, по медведя пойдут. Чтобы он с сыновьями не торопился, а то собирался давеча. Медведь этот злой, нехороший. На той неделе собаку задрал, может и до коров добраться. Изосимыч, вишь, его выследил, хотел с сыновьями сам пойти. Да я его уговорил, раз у тебя гость, то пусть ужо поохотится. У нас, беда такая, не сезон по весне на медведя, и гусь пролетел уже.

— Пойдешь на медведя? — спросил гостя Степанов.

Яковлевич сделал удивленное лицо. Как можно по медведя, да и не пойти.

— Пойду, — согласился Уинстон. Он, вообще-то, приехал посмотреть на крестьян, а не на медведей. Но отказаться получалось невежливо.

— Ружо-то есть у него? — спросил старик. Очень актуальный вопрос, есть ли ружье у человека, который только что согласился пойти на медведя. Тем более, что ружья у Уинстона не было.

— СКС ему дам, — ответил Степанов.

— И патроны поди военные? — скривился Яковлевич. Уинстон понял, что он имел в виду. Военные патроны с сердечником животное насквозь пробьют, но не остановят.

— Какие есть, — Степанов пожал плечами.

— От ведь нуко-то!

— Яковлевич, перестань. Вениамин человек серьезный, в соревнованиях по стрельбе участвует.

— Поди-ж ты! — Яковлевич быстро успокоился.

Уинстон понял, что старик всегда такой. Легко разгоняется по любому беспокойству и так же легко успокаивается, если проблема дает хоть какой-то намек, что она решаема.

Яковлевич ушел.

— Он не староват для охоты? — спросил Уинстон про Яковлевича, — Ему же на вид под восемьдесят, ходит с палочкой.

— Это он по деревне с палочкой ходит, а в лес без палочки, — ответила бабушка, — Яковлевич у нас железный. Его немцы били-били, не убили.

— Немцы? — вроде бы они с русскими союзники.

— На второй еще войне, — ответил Степанов, — Он до войны с геологами по Сибири ходил. Попал в армию в сорок первом. И почти сразу в плен. Бежал. Первый раз поймали, второй раз бежал в хорошей компании. Несколько сот человек в побег пошло. Умел ходить по лесу бесшумно и быстро. Вышел к своим. Вернулся в строй, снова повоевал. Заводной старик. На охоту один уже не ходит, а по грибы да по ягоды как лось бегает.

— У нас говорят, что русских военнопленных после освобождения снова сажают в лагеря, только в Сибири. Неправда?

— Кого-то и сажают. Трусов в армии не любят. Плен — позор.

— И никаких оправданий?

— Побег — самое лучшее оправдание. Трус в побег не пойдет.

— Исти идите, — позвала бабушка.

На ужин она приготовила суп из сушеной трески с картошкой и вареную картошку с селедкой.

— Утром на охоту, а потом? — спросил Уинстон.

— В футбол сыграешь? — предложил Степанов.

— Сыграю.

— Потом в баню можем сходить. Я нечасто приезжаю, и каждый раз мы с друзьями ходим в баню.

Что такое «баня» Уинстон знал. Это как «клуб» в Англии, только совмещенный с водными процедурами. Еще в баню посылают, когда хотят послать вежливо. И по контексту это не является намеком, что посылаемому неплохо бы помыться.

— Может быть, я чего-то не понимаю, но почему у вас вместо культурных мероприятий гигиенические? — спросил Уинстон, — Почему бы не пойти с друзьями в паб?

Степанов рассмеялся.

— Ты по передовицам газет русский учил?

— По уставам и НСД.

— Оно и видно. Поход в баню это в первую очередь культурное мероприятие. Как у вас в паб. Только в баню.

— Уникальный обычай.

— Нисколько. Финны в сауну ходят. Турки в турецкую баню. Даже древние римляне в бани ходили не просто помыться, а за культурным досугом и хорошей компанией. У вас в Лондоне должны еще римские бани стоять, в которых легионеры мылись.

— Не помню.

— Конечно. В них, наверное, до революции дворяне мылись. Ваш король когда-то даже орден Бани учредил. А после — члены Внутренней Партии.

— И теневики.

— И теневики обязательно. Эти и при рыцарях в бани ходили, и при легионерах, — улыбнулся Степанов, — В любую баню без мыла влезут.

Далее русский вкратце напомнил англичанину, что такое русская баня и чему там не надо удивляться, чтобы выглядеть просто забавным европейцем, а не вражеским шпионом. Про веники Уинстон все равно не понял, зачем они нужны, но переспрашивать не стал. Некоторые банные сцены он уже видел по русскому телевидению.

К чаю бабушка подала по розетке меда. Мед слежался за зиму в плотную массу. Степанов показал, что надо согреть ложку в чае, тогда мед брать удобнее.

— Яковлевич принес. Правда, засахарился за зиму. Но видно, что настоящий, не как у цыган. И вот еще морошки попробуйте. В городах ваших такой деликатес за деньги не купишь.

Перед гостями оказались чашки с залитой собственным соком ягодой, не похожей ни на одну английскую. Уинстон вспомнил, что видел такую ягоду в магазине контрабандных деликатесов, закатанную в стеклянные банки. И стоила она столько, что даже Бонни на нее не претендовала. Мед же в Англии производился свой, но его безбожно разбавляли даже на черном рынке.

Морошка оказалась удивительно вкусной. Английские ягоды рядом не лежали.

— Она на грядках растет? Как клубника? — спросил англичанин.

— Морошка любит ножки, — улыбнулась бабушка.

Оказалось, что эта ягода растет на болотах, по одной-две-три штучки на кустике, до следующего кустика несколько шагов, а три литра набираются за половину дня, но потом ягода уплотнится, даст сок, и объем уполовинится. И надо места знать, болото вовсе не покрыто морошкой как грядка. Сезон очень короткий, всего недели две. Урожай совершенно не гарантирован, зато гарантированы комары. Что такое комар, Уинстон знал. Но не представлял, что в таких северных краях москитов больше, чем в тропиках. Хотя бы они не малярийные, и то хорошо.

Утром Яковлевич поднял гостей ни свет, ни заря. Солнце взошло, но Степанов и Уинстон даже позавтракать не успели.

— Идем-идем, в городе отоспитесь, — сказал старик.

— Медведь проснулся? — спросил Уинстон.

— Он, медведь-то, как весна пришла, так и проснулся, — не понял шутку старик. С его точки зрения медведь спал только зимой, а в остальное время круглосуточно вредил народному хозяйству и поджидал охотников.

Уинстон пожалел, что не захватил с собой охотничий костюм с бриджами и шляпой. Неприлично как-то идти на охоту в городском. Еще и с военным оружием. Джентльмены так не поступают.

Оказалось, что здесь свои особенности национальной охоты. Старик надел резиновые сапоги, засаленные брюки со стрелками от городского костюма и флотский бушлат, похожий на бушлаты с иллюстраций к уставам двадцатилетней давности. За спиной у него висела потертая двустволка, у которой на стволах читалось русское ИЖ.

Степанов надел пятнистый комбинезон, наверняка когда-то полученный и списанный с вещевым довольствием на службе. Комбинезон за прошедшие годы местами порвался, и его заштопали зеленой материей, сделав немного более камуфляжным.

Гостю достался старый комплект солдатской формы, кирзовые сапоги и два полотенца.

— Портянки? — спросил Уинстон, вертя в руках полотенца. Что такое портянки, он знал, но как их правильно надевать, даже не догадывался.

— Военный, — сказал Яковлевич, — Как же ты портянки-то не умеешь накручивать? На флоте служил?

— Да, — ответил Уинстон, порадовавшись, что не пришлось врать, — Срочную.

— У вас там поди и в армии сапоги не носят, раз портянок не знают.

— Всегда у нас сапоги носили, только с носками, — возразил англичанин.

— Да ну, кто же сапоги да с носками будет носить, — не поверил старик.

— Все будут, кому положено.

— Так носки собьются.

— Раньше были длинные носки с подвязками под коленом. А про сапоги у нас даже сказка старая есть «Кот в сапогах».

Яковлевич нахмурился. Определенно, он эту сказку знал, и никаких портянок там кот не наворачивал.

— Она у вас чем заканчивается? — спросил Степанов.

— Кот побеждает людоеда и все живут долго и счастливо, — ответил Уинстон, продолжая вертеть в руках портянки.

— Что ты как нерусский, право слово, — сказала бабушка, глядя на гостя, попавшего в неловкое положение, — Не умеешь, так и не берись, ноги сотрешь. Вот, возьми носочки теплые.

Толстые вязаные шерстяные носки попахивали псиной и с трудом влезли в сапоги, но с ними чужие сапоги сели на ноги, нигде не натирая и не болтаясь.

— Надо было свой охотничий костюм и шляпу взять, — сказал Уинстон, глядя на себя в старое мутное зеркало.

В застиранной солдатской форме без знаков различия он походил на военнопленного. Какая может быть охота в таком нелепом виде?

— Шляпу? На, — Степанов выкопал в недрах шкафа старую черную фетровую шляпу с ленточкой, об колено выбил ее от пыли и протянул гостю.

Уинстон решил подыграть и надел шляпу. Никто даже не улыбнулся.

— Твой размер, — серьезно сказал Степанов.

— У вас принято ходить на охоту в старой одежде? — спросил англичанин.

— Не на охоту, а вообще в лес, — ответила бабушка, — Перед кем там красоваться-то?

— Медведь со смеху помрет?

— Медведь, он вообще шуток не понимает, — сказал Яковлевич, уподобившись в этом контексте медведю, — У него по морде ничего не поймешь, пока не цапнет.

Степанов открыл шкаф, достал патронташ и диковинное трехствольное ружье с немецкими надписями на стволах.

— Странное оружие, — сказал Уинстон, — Дорогое?

— Наверное, — ответил Степанов, — Это мне немец-пилот подарил. Его узкоглазые сбили над тайгой, а я нашел и к нашим вывел. Немцы своим пилотам такие ружья в комплект кладут на случай вынужденной посадки.

На прикладе красовалась латунная табличка. «В/с Н-ской части от б-ских т-щей».

— Нельзя было понятнее написать? — спросил Уинстон.

— У нас тогда цензура свирепствовала до одури. Бывало, откроешь газету, а там «Вчера в нескольких местах на фронте был обнаружен противник. Некоторые части нанесли удары штатным вооружением. Противник понес потери убитыми и ранеными».

— Сейчас не так?

— Давно уже не так. Верховный сказал, что такие новости любой дурак напишет, не выходя из кабинета, и за такую работу зарплату и должности получать все равно, что воровать у государства. Так что вся командная вертикаль военной цензуры поехала на передовую простыми мотострелками.

— И цензуру отменили?

— Зачем? Просто порядок навели. Знаешь русскую пословицу «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет»?

— Кому расшибет? Хотя какая разница. В вашей церкви духовная практика не связана с рукопашной подготовкой, как у китайцев. А мне с каким оружием идти?

Степанов достал из шкафа знакомый карабин Симонова с подпаленным прикладом. Как они тут небрежно к вещественным доказательствам относятся.

— Этот карабин тебе знаком, — утвердительно сказал он и подал обойму патронов.

— Да. С какого расстояния стреляем? — Уинстон положил обойму в карман и взялся за регулируемый целик, оставшийся на отметке «4».

— В упор не промахнешься, — Степанов улыбнулся.

— В упор?

— К медведю надоть поближе подойти. И стрелять по месту, — строго сказал Яковлевич, — Чай, не в армии. Он, медведь, отстреливаться не будет.

— А он от нас не убежит?

— Я ему ужо убегу! От Пушка еще не один не ушел.

Во дворе охотников поджидал крупный широкогрудый и толстолапый бело-рыжий пес. Его шубе позавидовала бы любая английская собака. Шерсть росла как бы стоя, от плотности не имея возможности расти «по шерсти». Даже стоячие уши поросли изнутри густым мехом. Хвост, когда не махал во все стороны, сворачивался в кольцо на спину.

Пушок понюхал Уинстона, не унюхал ничего неприятного и весело побежал впереди охотников. Над шляпой при костюме военнопленного никто из встречных не смеялся. Все только здоровались. В деревне просыпаются рано. По пути охотники несколько раз услышали «ни пуха, ни пера». Степанов каждый раз отвечал «к черту». Понятно, что с медведя и так ни пушинки, ни перышка не взять, независимо от того, пожелают этого или нет. Зачем тогда ругаться?

— Это гончая? — спросил англичанин, — Или он по следу идет?

— Это лайка, — ответил Степанов, — Находит зверя и удерживает его на месте.

— Одна собака? Медведя?

— Увидишь.

13. Глава. Традиционный английский досуг на Руси

Местный лес отличался разнообразием. Вот смешанный, вот мелкая поросль по краю болота, а вот сосновая роща. Сосны как мачты уходят в небо.

— Корабельная сосна, — гордо сказал Яковлевич, — Еще Петр Первый из нее корабли стоил.

— Слушайте, а мы по закону на охоту идем или не очень? — спросил Уинстон.

— Что тебя смущает? — уточнил Степанов.

— Кто в лесу… главный? Ответственный? Как по-вашему, егерь?

— Так мы к нему и идем, — ответил Яковлевич, — Медведь здесь егерь. Он же прокурор, он же за всех остальных в лесу начальников.

— И за председателя лессовета, и за судью, — усмехнулся Степанов.

— То есть, когда русский стреляет в медведя, он символически стреляет в представителя власти? — спросил англичанин, — Это как бы такой русский бунт?

— Ты же за него, за медведя, не голосовал, — сказал Яковлевич, — Он не тебе начальник, а зверям.

— И не надо ни у кого разрешение спрашивать на охоту?

— По правде надо, конечно, — сказал Яковлевич, — Но председатель в Ныколе живет, у него и так дел по горло…

— Лишних людей начальниками работать у нас нет. А медведей в лесу хоть жопой ешь, — дополнил Степанов, очевидно имея в виду, что медведей в лесу много.

Русский культурный код принципиально нельзя декодировать искусственным интеллектом, — подумал Уинстон. Дел по горло — значит, что председатель стоит в делах как в воде. Или что он делами объелся, и они у него внутри по горло. Это с любой стороны понятно. Но как в языке могло появиться второе выражение? Разве человек может есть жопой, тем более, медведя? Допустим, какой-то герой легенд в былинные времена так и сделал и вошел в историю. Но почему в ситуации, когда медведей много, их можно есть жопой, а когда мало — нельзя?

— Лес это свой мир, — вывел гостя из раздумий Яковлевич, — Вам, городским, не понять. Тут законы другие. Вот зайдешь другой раз, вроде лес лесом, а выйти не можешь. Леший крутит.

— Кто?

— Эй, — прервал разговор Степанов, — Не поминай лихо.

Злой медведь действительно подобрался близко к деревне. Еще ноги не устали, а Пушок уже залаял где-то впереди.

Охотники зарядили ружья. Уинстон зарядил обойму, закрыл затвор и поставил на предохранитель. Степанов одобрительно кивнул.

Аккуратными шагами они вышли в сторону собаки и наконец-то увидели метрах в тридцати медведя. Уинстон встретил живого медведя первый раз в жизни. Из знакомых ему животных медведь походил на огромного косолапого барсука. На задних лапах был бы ростом с человека, таких больших хищников в Англии вообще не водилось.

Выглядел весенний медведь неважно. Худой, в буро-сероватой грязной шубе. И рычал каким-то нестрашным и нездоровым рыком.

Пушок бегал вокруг медведя, лаял и кусал его за задние лапы. Медведь отмахивался передними. Даже с расстояния выстрела Уинстон видел мощные когти. Один удар — и собаке не жить.

— Снимай с предохранителя и стреляй, — сказал Степанов, — Только в собаку не попади.

— Пушок, ко мне! — крикнул Яковлевич, услышав реплику Степанова. Действительно, черт его знает, этого горожанина, какой он стрелок.

Довольный Пушок побежал к хозяину, а злой медведь, дополнительно обозленный на собаку с утра пораньше, рванулся за ним.

— Куда стрелять? — торопливо спросил Уинстон, поднимая к плечу карабин.

— В голову, — ответил Степанов и поднял ружье.

— Да давай уже! Не промажешь! — крикнул Яковлевич.

Зверь бежал к ним большими скачками, и большая его голова виделась примерно в середине силуэта. Уинстон выстрелил, когда до медведя оставалось метров десять.

— Бах!

Медведь продолжал бежать и вроде бы дернулся от выстрела, но не свернул.

— Бах! Бах! Бах!

Медведь упал.

— Смелый ты парень, но давай в следующий раз без вот этого всего, — сказал Яковлевич недовольно.

— Без чего? — спросил Уинстон.

— Без понтов. Сразу стреляй, не стой до последнего. Еще малость, и мы с Николаем бы жахнули, а ты бы остался как дурак, что просто по лесу погулял и патроны домой принес.

— Хорошо, — ответил Уинстон, подумав, что следующий раз вряд ли когда-нибудь наступит. И шагнул к медведю.

Убитый медведь зарычал и встал ему навстречу, приподнимаясь на задних лапах.

Уинстон разрядил в него остаток магазина от бедра. Руки и карабин трясло, он точно попал пару раз, но вряд ли это можно назвать по месту.

Выстрелил Степанов. Медведь упал.

— Поди-ж ты, смелый какой, — усмехнулся Яковлевич, — Другой бы городской и карабин бросил, и ноги сделал, и в штаны наклал.

— Что это было? — спросил Уинстон, нервно обшаривая карманы на предмет патронов и вспоминая, что вторую обойму ему Степанов не дал.

— Ты все в голову стрелял? — спросил Степанов, — Целился?

— Да.

— Хорошо целился, по бегущему-то. Ты ему в шею попал, рядом с позвоночником. Медведю это неприятно, но не опасно. Падает как убитый и быстро встает.

— Так не я медведя… добыл?

— Ты, конечно. Я для контроля выстрелил, на всякий случай.

Яковлевич с Пушком тем временем подошли к поверженному медведю и внимательно обнюхали его. Старик переломил ружье и вытащил патроны. Степанов сделал то же самое. Уинстон показал карабин, вставший на затворную задержку, закрыл затвор и произвел контрольный спуск в небо.

— Опытный стрелок, — сказал Яковлевич, — Да еще с флота. Морпех?

— Нет. Работал в министерстве, вот может, к ним пойду, — Уинстон кивнул на Степанова. Нисколько не соврал.

— Ну эт хорошо, — старик проглотил «о» в слове «это» и компенсировал тремя северными «О» в «хорошо», — Не женат, смотрю?

— Нет.

— Чего так? Взрослый мужик, а все по девкам бегаешь? Мать не жалко?

— Сирота он, — ответил Степанов.

— И повод теперь по девкам бегать? Ты-то сам куда смотришь? — старик увлекся чтением нравоучений, — У вас там контора серьезная, моральный облик и все такое. Что, в Ленинграде справному мужику бабу не найти? Беда какая!

— Перестань, Яковлевич!

— Что перестань? Молод ты еще меня затыкать!

— Работа у человека секретная, жизнь тяжелая. Ты его стыдишь, а он тебе ответить не может, что да как.

— Ну другое дело. Эт я понимаю, — услышав про «секретное» Яковлевич моментально переключился, — Не положено говорить, так не положено. Все равно порядок должОн быть.

Уинстон подошел к медведю поближе и понял, что никакой это не большой барсук. Это большой, злой и очень опасный хищник с длинными когтями на сильных лапах. Закинул карабин за спину, отвернулся и помочился на дерево. Руки начали дрожать, когда он уже застегивал штаны.

— Смотри какой, — сказал Степанов, держа медвежью тушу за голову, — Видел медведей раньше?

— Только на картинке, — ответил Уинстон и присел рядом.

Взвесил тяжеленную голову, погладил жесткий мех, подергал зубищи. Да уж, если знать, что это за зверь, тут и правда в штаны накласть можно.

— Да вы идите домой, мы с Пушком тут ужо сами доделаем, — Яковлевич достал нож и примеривался снимать шкуру, — Изосимычу скажите, чтобы послал кого из детей или внуков. Шкура-то вишь неловкая, да мясо тяжелое. Старый я, не унесу. Надо оно вам, нет? В Емецке скорняк живет, он выделывает. Только ждать долго. Вы, если надо, у него готовую шкуру возьмите.

— Яковлевич, зачем тебе зимняя шкура? — ответил Степанов, — Она же перелинялая вся.

— Много ты понимаешь, — не согласился Яковлевич, — Как по мне, так шкура самая лучшая недели три после спячки. И мясо без лишнего жира.

— Не жесткое? — спросил Уинстон.

— А мы его в скороварку на три часа.

— Ну тебе виднее, — пожал плечами Степанов, — Мы на него зачем пошли? Чтобы в деревню не шастал. Что с туши возьмешь, все твое.

— Тогда идите с богом, нечего под руку смотреть. Изосимычу только сказать не забудьте, — Яковлевич разогнулся, скривился и потер поясницу.

— Спасибо за охоту, — сказал Степанов, и Уинстон повторил за ним.

— Яковлевич такой, — пояснил Степанов на обратном пути, — Ничего не бросит. Сидит на пенсии, времени у него вагон. Пчел разводит, помидоры растит, клубнику.

— Помидоры? Клубнику? — по мнению англичанина, в таком климате и речи не может быть о помидорах, а тем более, о клубниках.

— В парниках. Хорошие помидоры, не хуже южных. А клубника в грунте урожай дает. Ей немного и надо, пару месяцев под солнцем и готово.

Уинстон удивился, но расспрашивать не стал. В сельском хозяйстве он не разбирался абсолютно и не хотел выглядеть глупо.

Бабушка вскипятила на завтрак чаю и достала из печки горячие пирожки с квашеной капустой.

— Что делают русские по субботам? — спросил Уинстон.

— В футбол играют, — ответил Степанов, — Пойдешь в команду?

— Пойду.

Умеет ли играть в футбол англичанин? После школы, колледжа и университета? Ха! И это спрашивают люди, у которых футбольный сезон от силы пару месяцев в году, когда на поле не лежит ни снег, ни дождь?

— Возьми товарища, — сказал Степанов какому-то своему местному знакомому.

— Играешь нормально? — спросил тот.

— Хорошо.

— Вставай для начала защитником.

Уинстон встал. И показал класс. Отнимал мяч, обводил, хитрил, финтил. И все зря. Футбол — командная игра. Надо играть в пас. Надо понимать, где принять мяч и где отдать. Надо слушать, что тебе кричат. Или, будь ты хоть какой хороший игрок, но в одиночку не вытянешь.

Он просто не успевал понимать, что кричат соратники. С поправкой на местную футбольную терминологию, местный говор и необходимую скорость реакции. И стиль игры деревенской команды сильно отличался от стиля сборной университета. С точки зрения англичанина, пас ждали не те, кто должен был, а кто получал, тот не умел принимать.

Получилось, что как защитник он мог отобрать мяч у кого угодно, но мяч тут же возвращался соперникам, стоило Уинстону дать пас.

Свисток. Перерыв. Проигрываем 3:1.

— За голкипера встанешь? — спросил капитан.

— Да, — сразу согласился Уинстон.

Таких голкиперов сельское поле еще не видело. Уинстон брал «девятки», «шестерки», «крученые», «сухие листы», угловые и одиннадцатиметровые. Ловил мячи в падении, выходил из ворот один на один и один против двух. За второй тайм ему не забили ни разу.

3:3. Пенальти. Взял пять из пяти!

Команда подхватила голкипера на руки и принялась радостно качать.

Через пару минут Уинстон с удивлением обнаружил себя в окружении девушек. Девушки с ним определенно наперебой заигрывали, но он не умел флиртовать по-русски точно так же, как не умел по-русски пасовать в футболе.

— Ты откуда такой? — спросила одна из них.

— Из Голландии, — ответил Уинстон.

— Как сыр? — среди прочих голосов ему послышалось «как сэр».

— Да. Как знатный сэр.

— Пойдем, я устала их всех перекрикивать, — одна из девушек взяла его под руку и повела от подруг.

— Ну ты наглая, Танька! — крикнули ей вслед, — Опять парней уводишь!

— Вот и познакомились, — сказала девушка, — Я Таня, а ты Вениамин?

— Да.

Через пять минут он сам не понял, как оказался с Таней в беседке среди кустов, а через шесть уже целовался с ней. Сбросил с плеч северной красавицы летнее платье…

— Попались! — в беседку заскочили трое парней.

Таня завизжала и прикрыла грудь руками, не успев вернуть лямки платья не плечи. Уинстон вскочил.

— Ты пошто, городской, к нашим девушкам подкатываешь? — сказал один из парней, а второй схватил Уинстона за лацканы.

Уинстон с грустью подумал, что пролы везде одинаковы, и события пошли по известной ему еще со школы ролевой модели «танцы по четвергам». Которая не оставляла другого выбора. Не на помощь же звать.

Он отвесил схватившему парню серию ударов под ребра. Уже на третьем ударе тот отцепился, англичанин присел под запоздавшим ударом в голову от второго, ударил того правой в сплетение и левой в правый бок. Встал, не успел уклониться от летящего в лоб кулака и инстинктивно пригнул голову, принимая суставы пальцев на лобовую кость.

— Ааа, черт! — закричал третий.

— Да вы сдурели! — крикнула Таня со скамейки, — Трое на одного!

— Ты что, боксер? — спросил один из них.

— Да.

— Хочешь один на один?

— Да.

На самом деле, он не хотел. Но один на один лучше, чем один на три. Как тогда после футбола, когда Бонни потребовала поединка, и фанаты ее послушали. Только тогда против него выставили молодого боксера, а эти хулиганы может и любят почесать кулаки, но боксерской подготовки у них нет.

— Пошли-ка в клуб, на ринг.

— Пошли.

Клубом здесь называли не вечернее развлекательное заведение, а спортивный центр. Большое деревянное здание рядом с футбольным полем. Рядом с клубом стоял деревянный помост, ограниченный канатами. Прямо как настоящий боксерский ринг, если бы не щели между досками.

На ринге уже шел поединок, а рядом стояли еще две пары в перчатках и десятка три зрителей. Парни договорились, что их пропустят без очереди. Уинстон увидел, что боксеры вешают одежду на вбитые в стену клуба гвозди, и повесил туда же свой пиджак и рубашку, оставшись в майке и брюках. Кто-то помог ему зашнуровать перчатки.

Пролезая между канатами, он увидел, что противник вовсе не один из тех троих. На ринге остался один боец из предыдущей пары, здоровый парень на две-три весовых категории тяжелее.

— В левом углу ринга наш Саша, в правом углу ринга — Вениамин из Ленинграда! - объявил рефери.

Ударили перчатками.

— Бокс!

На какое-то время англичанин поверил, что опыт и алкоголизм побеждают молодость и задор. Лондонская техника бокса от настоящего тренера против голого энтузиазма. Парню когда-то показали удары, и он бился или с себе подобными как с зеркалом, или с грушами.

Уинстон легко уходил от ударов в любых направлениях, принимал на перчатки, принимал вскользь. Парень пару раз пытался войти в клинч, но он и в клинч входить не умел. Оба раза Уинстон встречал его двойкой в голову на входе и разрывал дистанцию.

Вокруг ринга собралось больше зрителей. И некоторые болели за легковеса, даже хотя он и не свой. На матчах всегда есть люди, которые от души болеют за бойца поменьше. Или люди, которые болеют против чемпиона.

Гонг. Второй раунд. Кстати, а на сколько раундов у них матчи? Два, три, десять? До полной победы? Так никакого дыхания не хватит. Больше, чем на три раунда его никогда и не хватало.

Серия в голову. Мимо. Перчатки. Уход влево.

Игра на дистанции.

Еще такая же серия. Как неоригинально. Мимо. Перчатки Уход…

Небо. Облака. Рефери.

— Один! Два! Три!

— Вста-вай, вста-вай, вста-вай! — орали зрители.

Рефери неспешно считал, давая выбор, вставать или сдаться.

На восьми Уинстон повернулся набок и неловко поднялся, закрывая лицо перчатками. Голова гудела.

Рефери отступил на шаг, и тут Саша поднял руку и отошел к канатам.

— Ыыыы, — сказал он, наклонившись к своему секунданту.

Секундант вытащил у него капу, и Саша повернулся в сторону зрителей.

— Миха! — крикнул он.

— А?

— Ты мне сказал, что он Таньку обидел?

— Ну.

— А почему она тогда тут стоит и за него болеет?

— Так это…

— Танька, ты-то что скажешь?

— Да наши вечно на городских наезжают, будто сам не знаешь. Нормальный он. И на воротах за нас стоял.

— Ну тогда ничья.

— Что? — переспросил рефери.

— Ничья, — твердо ответил Саша, — Не на соревнованиях. Чисто по-дружески побоксировали и хватит.

Уинстон опустил руки и кивнул.

Рефери встал между бойцами, взял обоих за запястья и поднял вверх обе руки. Зрители зааплодировали.

— Ты четкий пацан, — сказал Саша англичанину, — То есть, мужик. Ходи по нашей улице и с девчонками можешь гулять. И в клуб тоже заходи, потренируемся. Миха по ходу сам неправ. Я с ним еще поговорю.

— Спасибо, — ответил Уинстон.

— Что происходит? — строго спросил незаметно подошедший Степанов.

— Матч происходит, Николай Алексеевич. Только что закончился, — ответил кто-то из парней.

— Вы бы ему еще покрупнее противника нашли? Или искали, да не нашли? — сурово спросил майор.

— Да он отличный боксер, Николай Алексеевич! — оправдываясь, ответил Саша, — У него техника столичная, он по очкам меня почти всухую уделывает!

— Да? По очкам уделывает, но падает почему-то он, а не ты?

— Я разве знал, что он с такой техникой удар не держит!

— Твой удар вообще кто-то держит?

— Да держат. Не держали бы, я бы чемпионом области был. Ну извините, Николай Алексеевич, но чего я буду в поддавки играть, если вижу, что он и человек серьезный и боксер настоящий. Что мне теперь, легковесов за людей не считать?

— Ладно, Саша, к тебе замечаний нет, — «к тебе» было сказано так, что все остальные инициаторы матча втянули головы в плечи.

— Ты как там? — обратился Степанов к Уинстону.

— Хорошо, — ответил Уинстон, пошатываясь.

— Тогда идем в баню.

14 Глава. Традиционный неанглийский досуг на Руси

Баня, как и все прочие капитальные строения в этой местности, представляла собой сруб из толстых бревен, утепленный мхом. Внутри кирпичная печь. При необходимости, в бане можно было жить как в доме, только теснее. Такие домики стояли на всех участках, но самым большим из них оказался тот, в который пришли Степанов с гостем.

Перед ними в баню зашли двое хромых мужиков. Один хромал на правую ногу, другой на левую. Оба носили на здоровых ногах добротные кожаные ботинки, а на нездоровых рваные тапочки.

— Хорошо тому живется, у кого одна нога! — встретил их нестройный хор.

— И порточина не рвется, и не просит сапога! — бодро подпели оба.

Внутри на лавках уже сидело человек десять, одетых только в военные трусы зеленого, синего и черного цвета. В одну из стен была встроена печь, перед дверцей лежали дрова, а в печи горел огонь. Вверху вдоль деревянных стен на веревочках висели связанные пучки сушеных веток с листьями. В помещении стояла достаточно высокая температура, чтобы сидеть в одних трусах. Уинстон даже и припомнить не мог настолько нагретой комнаты на родине. Зимой в нормальном английском доме комнатная температура градусов пятнадцать, а летом как на улице.

Когда двое хромых разделись, один отстегнул протез с правой ноги, а другой с левой. Но на фоне остальных отсутствие ног в глаза не бросалось. Тела всех собравшихся украшали боевые шрамы. Пулевые, осколочные и прочие. Ожоги всех степеней. Куски пересаженной кожи другого цвета. Швы от операций, такие грубые, что наводили на мысль скорее о вскрытии, чем об операции.

Один из них здоровался левой рукой.

— Почему? — удивился Уинстон, глядя на здоровую правую.

— У него правую от япошки пришили, — сообщил кто-то.

Левша поднял правую, и стало видно, что она ниже шрама посередине предплечья действительно сильно отличается от левой.

Уинстон решил, что хватит пялиться, и начал раздеваться сам.

— Ооо! Помотала его жизнь, — отозвался один из мужиков.

— Плен у янки или лайми и рукопашка с узкоглазыми, — подтвердил другой.

— Откуда вы знаете? — удивился Уинстон.

— Да на тебе все написано, — ответили ему, — По ребрам пинали гриндерсами, а на груди красной ниточкой шрам от вакидзаси.

— Может, от катаны, — предположил кто-то.

— От катаны он бы живым не ушел.

— Зубы-то выбили или сами выпали? — спросил хромой.

— Выбили, — честно ответил Уинстон.

Степанов, несмотря на вроде бы другое положение в обществе, вписывался в общую картину как родной, хотя и со своей спецификой. Много порезов, сломанные ребра, пулевые ранения без выходного отверстия. Тот, кто сражается там, где стреляют из пистолетов и бьют ножами. Боец невидимого фронта.

— Парилка готова, чего ждем? — открылась деревянная дверь, из которой пахнуло адским жаром, паром и горячим, но не горелым деревом. Голый человек, который оттуда выглянул, выглядел мокрым и очень горячим.

— Идем, — сказал левша.

— Только не торопитесь, — сказал Степанов, — Знаю я вас, наподдаете, что потом непривычному человеку и не зайти. Давайте гостя сначала попарим.

Все сняли трусы. Уинстон вспомнил душевую в тюрьме. Десять голых заключенных и охранник со шлангом. С тех пор его голыми мужиками не удивишь. Он разделся догола и неуверенно шагнул в деревянный ад.

Чего в английских тюрьмах не было, так это пытки жаровней и горячим паром. Даже в комнате сто один. Вряд ли какой-нибудь англичанин имел тайный страх, что он окажется внутри деревянного парового котла. В «парилку» нормально влезали четыре человека. Будь она больше, никаких дров не хватило бы ее настолько разогреть.

— Садись, Степанов показал на деревянные ступеньки во всю стену.

Уинстон потрогал рукой гладкую деревянную поверхность. Не обжегся, и осторожно сел на нижнюю ступеньку высотой со стул. Степанов залез повыше.

— Сижу. Что дальше делать? — спросил англичанин.

— Пока потеть, — ответил хозяин бани, — У вас там вообще бани в Голландии есть? Финские или турецкие?

— Нет. Мы дома моемся в ваннах, а не дома под душем, — Уинстон предположил, что Голландия ближе к Англии, чем к Финляндии.

— Эх! Бедный вы народ, — сказал русский, — Для бани дрова нужны, а откуда у вас дрова. В наших сказках герои лес рубят, а в ваших хворост собирают.

Уинстон не стал вдаваться в голландскую этнографию и промолчал.

— Может все-таки поддадим? — спросил левша.

Степанов встал, зачерпнул из ведра ковш воды и плеснул в угол. Вода моментально испарилась, и в бане стало каким-то образом еще жарче. Уинстон сообразил, что чем ниже, тем «прохладнее», сполз со ступеньки и присел на полу. Русские рассмеялись. Оказалось, что в углу в приделанном к печи кирпичном коробе лежали большие раскаленные камни специально для того, чтобы на них лить воду, которая тут же испарится.

— Ложись, сейчас попарим тебя, — Степанов взял два веника. Левша тоже.

Ладно, дерево не слишком горячее, а лежа голова ниже, чем сидя, и не так жарко. Это те самые «веники», про которые говорил Степанов. Только что значит «попарить»? Обработать паром? Они снова польют водой на камни и будут махать вениками как веерами? А ложиться на живот или на спину?

Уинстон осторожно сел и прилег набок. Бережно, как инвалид или больной. Его никто не торопил, тут каждый второй больной или инвалид.

Степанов стукнул его горячим веником. Уинстон попытался закрыться рукой, но рука скользнула, и он повернулся спиной вверх.

На спину и ниже, до самых пяток посыпались удары. Он подавил мысль вскочить, потому что тогда бы он провалил легенду. Вряд ли голландцы совсем-совсем ничего не знают о русских обычаях. Ужас какой-то, и так жара, еще и пар, еще и эти чертовы веники.

Ладно, меня били и руками, и ногами, и дубинками, так что веники как-нибудь переживу, — подумал Уинстон и все-таки не вскочил.

— Хорош, — сказал Степанов.

Уинстон резко встал, тут же согнулся и сел. На высоте человеческого роста стояла такая адская жара, что голова никак не выдерживала.

— Ой-ой-ой, — забеспокоился левша, — Ты так резко не вскакивай, голова закружится. Посиди в предбаннике.

Уинстон открыл дверь и вышел.

— Дверь не держи! Весь пар выпустишь! — ему навстречу ринулся один из хромых и чуть не упал.

Уинстон захлопнул дверь. Хромой ловко подскочил к двери, открыл ее, стоя на одной ноге и опираясь на ручку, запрыгнул внутрь и закрылся. Действительно, чтобы не выпускать тепло, надо проскакивать в дверь быстро, как кот без хвоста. К бедру прилип лист от веника. Вот ты какой, банный лист, — вспомнил он еще одно загадочное русское выражение. Ему тут же подали простыню и показали, как ей обернуться по-банному.

— Садись! — сказали мужики, — Пиво будешь?

— Буду, — уверенно ответил Уинстон.

Пиво здесь пили светлое, умеренной крепости и не кислое. Хмель, по словам мужиков, поставляли братские чехи, солод производили в окрестностях, а вода на русском севере лучшая в мире.

К пиву в этих приморских краях полагалась сушеная соленая рыба. Уинстону выдали «мурманского ерша», которого приходилось перед едой чистить прямо руками.

— Когда паришься, организм теряет влагу, — пояснили мужики, — Пиво ее восполняет, а соленая сухая рыба помогает удержать.

Тогда понятно. Просто так эту пересушенную и пересоленную рыбу никто бы есть не стал. Но если считать, что баня, пиво и рыба это единый комплекс оздоровительных мероприятий, тогда, конечно, надо есть, а то хуже будет. В Англии тоже было лекарство, которое повлияло на культуру пития. Обычай пить джин с тоником появился, когда матросам давали невкусный хинный тоник как лекарство и джин, чтобы его запить.

Вторым вышел Степанов. За пивом русские разговорились о жизни. Как у кого дела. У кого сын в город уехал, у кого срочную отслужил, кто дочь замуж выдает. О работе. Между делом незлобно поругали председателя и еще какое-то местное начальство.

Уинстон подумал, что они, конечно, не интеллигенты и не аристократы, но в целом нормальные люди. Никак не хуже тех, с кем он работал дома. Спросил про футбол. Футбол в России в принципе был, а вот околофутбола в британском понимании не было. Чуть не спалился как шпион, потому что про фанатов русские газеты писали исключительно в рубрике «их нравы» как про характерно английскую проблему. Для отвлечения внимания спросил про войну.

— Когда началась Четвертая Мировая, — ответил левша, — У нас как раз была демографическая яма.

Третьей мировой называли ядерный конфликт в пятидесятых годах, который относительно быстро закончился. Четвертой — сложившуюся в шестидесятых и до сих пор не закончившуюся ситуацию, когда весь цивилизованный мир без применения ядерного оружия непрерывно воюет за спорные территории, даже не планируя принудить противника к полной и безоговорочной капитуляции.

— Что за яма? — не понял Уинстон.

Он встречал это выражение в газетах, но не особо интересовался демографическими новостями.

— Сначала у нас упала рождаемость в Гражданскую. Потом, когда наши деды и бабки, рожденные в то время, стали заводить семьи, наступила Вторая Мировая. В стране родилось еще меньше детей. Когда на нас напала Остазия, мы как раз доросли до призывного возраста. И нас было намного меньше, чем наших старших и младших братьев. Нам пришлось вступить в бой первыми, чтобы дать время на подготовку мобилизованных. И про демобилизацию забудь. Лишних солдат в стране нет. Пока способен держать оружие, сражайся. С этой войны выходили или вперед ногами, или вот так, как мы.

— Давай за медицину выпьем, — предложил хромой.

— Давай.

Выпили.

— Вот какая медицина у нас лучшая в мире, так это военная. Мы же со второй мировой воюем почти без перерывов. А там доктора умные работают, о нас заботятся. Наши предки с такими ранами не выживали, а мы вот сидим, пироги едим.

— Был я в опере, — ответил Уинстон, — Видел генералов, начальников всяких. Они, честно говоря, поздоровее выглядят.

Все засмеялись.

— Видел бы ты их в бане! — ответил другой мужик, — Каждый генерал когда-то был лейтенантом. Первым в атаку бежал, в танке горел, с парашютом прыгал.

— Но лица-то…

Все снова заржали.

— Разница в том, — объяснил левша, — Что военной медицины у нас на всех хватает, а пластической хирургии только на начальство. Будь уверен, у половины генералов на морду кожа с жопы натянута.

— Или с пленных?

— Не, кожа не приживается. Я тебе как подполковник в отставке говорю. У меня видишь на щеке ожог?

— Не вижу.

— Правильно. Руку от другого человека пришить могут, а кожу не могут. Только свою. У меня с руки взяли. Сложное это дело, три месяца в госпитале лежал.

— Руку так просто у одного отрезали, к другому пришили?

— Военная медицина такая штука, что если довезли живым, свой ли, чужой ли, умереть уже не дадут. Если есть ноги, то на ноги поставят. Если чего не хватает, разберут на запчасти тех, кого живым не довезли, но довезли теплым.

— У вас и пленных лечат? — удивился англичанин, — Или только на запчасти подбирают?

Оба варианта с его точки зрения выглядели очень не по-океански. Зачем лечить пленных, чтобы их потом публично расстреливать. И неужели европейцы настолько обгоняют по медицине, что могут делать пересадку органов и конечностей простым людям.

— Живой человек, как его не лечить-то. Потом обменять можно на наших. Раненых еще и охотнее на обмен берут, потому что от них можно много про нашу медицину узнать. Узкоглазые отстают минимум на поколение.

— А почему подполковник в отставке? Вроде хорошо вылечили.

— По сердцу, — погрустнел левша, — Так бы танками командовал, а не тракторами.

— Это ты зря, — хлопнул его по плечу хромой, — Тракторам тоже командиры нужны.

Выпив, русские всегда поют. Хромой взял баян.

— Запевай! — сказали гостю.

Уинстон знал всего две русские песни. Но начинать с «Варяга» он никак не хотел. В свое время он орал в рацию призовой партии, высадившейся на выброшенном на мель торпедном катере: «Бегите, русские поют Варяга! Они взорвут корабль!». Русских, судя по голосам в эфире, осталось всего двое, и один страшно хрипел. Они допели, дождались призовую партию и действительно взорвались. Призовая партия не послушала призыв «пиджака» и погибла. Уинстон тогда напился до беспамятства от ощущения бессилия.

Другую песню пели для русских английские подводники. Такая традиция. Европейцы поют «Long way to Tipperery», а англичане эту. Мелькнула мысль, а не слишком ли старые это песни. Столько лет прошло. С другой стороны, эти русские того же возраста.

— Споемте, друзья, ведь завтра в поход, — начал гость.

Баянист тут же подхватил ритм.

— Уйдем в предрассветный туман! — вступила компания, — Споем веселей, пусть нам подпоет седой боевой капитан!

Спев несколько песен, Уинстон оделся и отправился искать Татьяну, но быстро понял, что не найдет. Не так-то просто подойти к первому встречному и сказать с акцентом, что ищешь такую-то девушку. Деревня есть деревня, тебе в ответ сто вопросов зададут, еще и с местным говором.

Он посмотрел вокруг и понял, что за ним никто не следит. При желании можно сбежать. Только куда бежать нелегалом без денег и документов? Даже до морского берега должны быть тысячи километров, а пересечь море не на чем, и дома никто не ждет. Бегать по России, ездить в товарных вагонах, браться за случайные подработки? Самому смешно стало. И потом сесть в тюрьму за бродяжничество. В грязную уголовную тюрьму с грязными мелкими преступниками. Подумается же такое.

В одном дворе хором пели под гитару. По голосам — молодежь.

Сидел солдат, курил сигару

Играл трофейный патефон,

А на груди его сияла

Медаль за город Вашингтон…

Русская пропаганда уделывала продукцию Министерства Правды просто всухую. Крыла как бык овцу. У них уже готов фольклор к окончанию следующей войны. Просто удивительно, как они с таким уровнем профессионализма до сих пор не догадались писать пропагандистские материалы для населения Эйрстрип Ван.

Уинстон заглянул через калитку. Во дворе стол, за ним сидит десятка полтора парней и девушек. На столе полно кастрюль, банок и тарелок. Совершенно не английское застолье.

— О, вратарь! — крикнули ему, — Вениамин, заходи, садись.

Он неуверенно прошел, компания подвинулась на лавке. Сразу же перед ним появилась стопка, в которую добрая рука щедро набулькала водки.

— За нашу победу! — тут же подняли многозначный тост.

Уинстон взял рюмку, чокнулся и задержался, чтобы посмотреть, как здесь принято пить. Соседи по столу закинули в себя выпивку одним глотком, как ирландцы. Он выдохнул и повторил. Холодная водка моментально испарилась на языке и отправилась вниз теплым облачком, согревая по пути горло, легкие и сердце.

— Ух! — выдохнул англичанин.

— Хорошо пошла?

— Ага, — Уинстон оглядывал стол в поисках закуски.

— Маша, где закуска, перед гостем позоришь!

— Уже бегу, — девушка поставила перед новым гостем тарелку с картошкой, квашеной капустой, солеными огурцами и солеными грибами.

Следующую песню хором не орали, а слушали гитариста.

Идет охота на волков, идет охота,

На серых хищников — матерых и щенков.

Кричат загонщики и лают псы до рвоты

Кровь на снегу и пятна красные флажков.

— Я немного не местный, — сказал Уинстон, — Что за флажки? У вас охота на волков происходит по правилам, как на фазанов?

— Волки боятся красного цвета, — ответили ему, — Поэтому район охоты огораживают веревками с красными флажками, чтобы волки не разбежались во все стороны. Потом загонщики выгоняют волков на стрелков. А у вас на них как охотятся?

— Да у нас их вроде всех перебили давно, — Уинстон не смог на ходу придумать, как охотятся на волков в Голландии. Он знал, что это маленькая, перенаселенная и очень цивилизованная страна без всяких диких лесов. Там еще могли бы охотиться на фазанов по-английски, но представить вместо фазанов специально выращиваемые для охоты стаи волков он не смог.

— А сказка про Красную Шапочку? — спросила Маша.

— Она совсем старая.

— Если бы у вас волков перебили, то к вам бы наши волки зашли.

— Они бы зашли, да у вас страна красными флагами огорожена.

Все расхохотались, и Уинстон подумал, что первый раз в жизни удачно пошутил по-русски. И что многие известные в Англии детские сказки пришли туда с континента. Выпили еще, и гитарист начал следующую песню.

Средь оплывших свечей и вечерних молитв

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф…

Казалось бы, разве можно в официально атеистическом государстве петь про вечерние молитвы. В Эйрстрип Ван эту строчку бы сразу подчистили. Но здесь мелкие детали никого не волнуют, главное — общее впечатление.

Следующую короткую и какую-то дурацкую песню «из фильма» пели хором.

С рождения Бобби пай-мальчиком был

Имел Бобби хобби, он деньги любил

Любил и копил.

Интересно, про кого эта песня? — подумал Уинстон, но вслух не спросил. Вдруг все нормальные европейцы этот фильм смотрели, а шпионы нет.

День прошел, и было все как вчера

Все как прежде, точь-в-точь.

Цепь событий разорвав до утра

Город ринулся в ночь.

— Что вы все ерунду какую-то поете, — из дома вышел пожилой человек.

— Перестань, старый, — из дома вышла жена «товарища капитана», — Маша, спой дедушке про самолет.

Гитарист эту песню пропустил, но Маша отлично справилась без аккомпанемента. Припев орали все вместе.

Был озабочен очень воздушный наш народ

К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет…

Очередной пример здоровой цензуры. Могли бы запретить американскую песню, вместо этого присвоили. Кто тут знает, что это на самом деле «Coming in on a Wing and a Prayer»?

— Молодцы, — сказал ветеран, — Можете же!

— Пойдем, старый, не смущай детей, — сказала ему жена.

Гитарист снова взялся за инструмент.

Ваше благородие, госпожа разлука,

Мне с тобою холодно, вот какая штука.

Письмецо в конверте погоди — не рви…

Не везет мне в смерти, повезет в любви.

Этот фильм Уинстон смотрел. Европа всегда воевала с Азией. Такую историю мог бы написать Киплинг или Конан Дойл.

Если рыщут за твоею непокорной головой,

Чтоб петлей худую шею сделать более худой

Нет надежнее приюта, скройся в лес, не пропадешь,

Если продан ты кому-то с потрохами ни за грош…

Уинстон вздрогнул, услышав «Робин Гуд». Ему в свое время давали русские сказки из особого фонда, а тут английские у всех на слуху. Зачем русским английские сказки? Может быть, они уже готовы принять и Англию в свой Евросоюз?

— У вас в России были свои робингуды? — спросил он.

Русские переглянулись, поморщили лбы и ответили:

— Нет.

— Вроде нет.

— Вообще разбойники были, конечно, и легендарные разбойники тоже, но они все плохие.

— Тогда почему вы поете про Робина Гуда как будто он хороший?

— Так это в Англии, там все по-другому.

— Что по-другому?

— Там страна маленькая, и все, кто против власти, могли уйти только в лес, который в двух шагах от дома.

— А у вас? — Уинстон уже догадывался насчет ответа.

— А у нас в ближние леса уходили только плохие люди, разбойники. Честный крестьянин, чуть что ему не по нраву, мог сняться с места хоть всей деревней и свалить в необжитые леса на восток, на север, или на юг. Север, конечно, на любителя, а вот с Дона выдачи нет.

— На Дону был ваш Шервудский лес?

— Круче. Там жили казаки. Татары и поляки воевали с Русью, а казаки с татарами и поляками. Потом казаки присоединили свою Украину к России.

— Они же были беглые разбойники и, как это по-русски, оппозиция, разве нет?

— Да, но царь-батюшка добрый и всех простил.

— Почему?

— Потому что казаки, конечно, разбойники, но свои. Русские, православные и воюют с врагами России. У нас страна большая, поэтому людей всегда не хватает. Сама Россия в некотором роде стала Шервудским лесом для Европы.

— Как это?

— К нам уезжали европейцы, которым было душно в своих странах. Военные, ученые, управленцы. Мы их всех принимали как родных, водили в баню, поили водкой, крестили в православие и венчали с нашими девушками.

— У вас были лишние девушки?

— Да у нас всю историю мужчин не хватало. Не многоженство же вводить, — вступила Маша, — А в Европе в это время наоборот, был избыток мужчин, и они убивали друг друга на дуэлях из-за женщин.

— Давай напоследок про любовь, — сказал гитарист.

Сегодня я с большой охотою

Распоряжусь своей субботою

А если Нинка не капризная,

Распоряжусь своею жизнью я…

Когда Уинстон проснулся, в окна давно уже светило солнце. То есть, часов в шесть утра, с учетом белой ночи. Покачиваясь, вышел к сеням и понял, что дальше в носках не ходят. Сунул ноги в расшнурованные ботинки и дошаркал до туалета. Не забыл помыть руки с мылом. Пришлепал обратно. За столом уже сидел бодрый Степанов.

— К нам на утренний рассол прибыл аглицкий посол! — продекламировал русский.

Уинстон сначала вздрогнул на такую деанонимизацию, потом сообразил, что это цитата откуда-то. Голова гудела. Во рту царила пустынная сушь. Пожалуй, он вчера немного увлекся.

Степанов поставил перед гостем кружку и налил в нее рассола из стоявшей тут же банки с огурцами.

— Пей. От похмелья помогает.

— Разве рассол пьют?

— Пьют.

Уинстон попытался вспомнить, чем похмеляются в Эйрстрип Ван, и никакого по-настоящему действенного средства не вспомнил. Теоретически, утром можно выпить еще алкоголя, но обычно он весь выпит еще вчера. Если бы от похмелья существовало лекарство, пролы бы не считали день после пьянки безнадежно убитым.

Степанов поднял свою кружку, демонстративно отсалютовал собеседнику и выпил. Уинстон повторил. Напиток был холодным, солоноватым, пряным и не похожим ни на что английское. Но каким-то образом помогал от всех симптомов сразу.

— Еще?

— Не полную.

— Что скажешь, товарищ шпион? — перешел к делу Степанов.

— Где расписаться? — ответил Уинстон.

Он пришел к выводу, что люди, которые ценят европейское классическое искусство, охоту, футбол, бокс, чай, девушек, английский фольклор про рыцарей и благородных разбойников, в целом носители примерно той же культуры, что и он. Хотя они и не англичане. Но они простые, понятные и приняли его лучше, чем многие в Англии. А между потомственным интеллигентом и людьми из прочих британских сословий все равно пропасть, невзирая на весь ангсоц.

— По какому вопросу расписаться? — уточнил Степанов.

— Вы мне какую-то работу хотели предложить. Кстати, какую?

— Агентом под прикрытием.

— Здесь?

— Нет, в Эйрстрип Ван. Вернешься и будешь жить как жил, иногда выполняя наши задачи. Потом выйдешь на пенсию, эвакуируем тебя в Европу. У нелегалов год за три идет.

На самом деле Степанов готовил Смиту существенно более сложную задачу с риском для жизни. И в Ленинграде, а не в Лондоне. Но если выложить все карты сразу, то англичанин мог бы и отказаться. Лучше двигать его в нужную сторону шаг за шагом.

— Давайте. А может у вас в России для меня какая-то работа найдется? Меня дома никто не ждет.

Степанов не удивился. Читать мысли и настоящие мотивации он не умел, но еще в военном училище прослушал курс по работе с перебежчиками. Примерно сто процентов эмигрантской интеллигенции считают, что бороться за великую родину удобнее на расстоянии, не отходя от кормушки, пополняемой внешними врагами кровавого режима.

— Мы с Петровичем как раз собирались в порядке боевого слаживания предложить тебе задачу в России. Прямо не выезжая из Ленинграда, — ответил Степанов.

— Слаживания с кем?

— Напарника подберем.

15. Глава. Хотите жить вечно?

По секретным коридорам секретного учреждения шли невысокий в меру упитанный подполковник контрразведки, а за ним высокая девушка в форме курсанта-связиста пятого курса. Девушка, как младшая по званию, несла на плече тяжелый груз. Ящик любимого Степановым молдавского коньяка «Белый аист».

Встречные оглядывались и забывали, куда шли. И вахтер. И секретарша. И товарищ полковник. Даже конвоиры с арестантом. Кто-то оглядывался на девушку, кто-то на ящик. Подполковника никто не заметил.

Виктор Петрович, не стучась, широко распахнул дверь в кабинет Степанова.

— Любуйся, Николай! Нашел тебе красавицу. Личное дело перечитаешь или пусть заходит?

— Пусть заходит.

Аналитик отступил в сторону и впустил девушку в форме курсанта. Девушка, изящно согнувшись, поставила ящик у стола, выпрямилась и доложила.

— Курсант Ингрид Нильсен по вашему приказанию прибыла!

Степанов посмотрел на прибывшую снизу вверх. Потом встал и посмотрел снова снизу вверх. Сел обратно.

Постарался Виктор Петрович. Даже перестарался. Понятно, что в Стокгольме достаточно много высоких нордических блондинок. В военном училище все со спортивной фигурой. Все коротко стриженые. Но неужели нельзя было найти кого-нибудь, пусть в этом типаже, но понезаметнее? Одета в курсантскую форму, а выглядит как фотомодель. Из неуставного только серьги в форме молотков. И юбка.

— Товарищ курсант, почему юбка неуставной длины! Резинки чулок видно!

— Юбка и чулки уставной длины, товарищ майор! Вещевое довольствие получила на складе.

В этом мире в шестидесятых вместо сексуальной революции началась Четвертая мировая, поэтому про мини-юбки до сих пор никто и не слышал. Смелой считалась юбка, открывающая колени, а «маленькое черное платье», придуманное Коко Шанель еще до Второй Мировой, сохраняло верность исходной идее и выше колен не поднималось.

Чулки же в целях экономии промышленность выпускала достаточной длины, чтобы верхние резинки не выглядывали из-под юбок, которые ниже колена. Даже в Париже. Но у европеек хотя бы была возможность пойти в магазин и купить чулки. Или получить их на вещевом складе. Лондонские девушки, чтобы пойти на танцы по четвергам, до сих пор красили голые ноги лаком под цвет чулок и тушью рисовали шов сзади.

— Может, у Вас просто ноги неуставной длины? — серьезным тоном спросил Степанов.

— Ноги прошли медкомиссию и годны без ограничений!

— Подождите в коридоре.

— Есть!

Степанов вздохнул и повернулся к Виктору Петровичу.

— Это что?

— Что просил. Напарница. Радистка.

Степанов вздохнул еще раз.

— Ты где видел шпионов такого роста? Тем более, баб-шпионов? Это же амазонка какая-то.

— Амазонки у греков. У шведов валькирии. Спорим, их контрразведка тоже таких не видела.

— Теперь увидит.

— Вряд ли. Согласись, не похожа на шпионку.

— Шпион должен быть скромный и незаметный, как Смит.

— Да? С его произношением и манерами? У него на лбу написано «джентльмен».

— Ему можно, он местный. А эту «валькирию» ты как залегендируешь?

— Допустим, Смита мы не поймали. Он перешел от одних бандитов к другим, там встретил девушку, соблазнил ее и уговорил за компанию бежать с ним обратно.

— В Швеции. Не говоря по-шведски.

— В Ленинграде. По-русски он говорит, она тоже.

— У него акцент как у шпиона из комедий.

— Так он и есть не особо серьезный шпион. И у нее русский не родной. Если что, она и английский в училище изучала.

— Знает, на что подписывается?

— Да. Уже вызывалась добровольцем. Психологический профиль очень специфический, точно не предаст.

— Давай поговорим.

Аналитик пригласил девушку войти.

— Курсант Нильсен, — строго спросил Степанов, — Вы понимаете, что это не прогулка и не стажировка? Вы бросаете семью и друзей и едете во вражескую страну.

— Надолго?

— Может быть, на несколько лет. Может быть, до конца жизни.

— Аж на целый месяц?

— Может быть, и на месяц. Вас это не пугает?

— Хотите жить вечно? Пепел Копенгагена стучит в моем сердце. Друзья поймут.

— Смело.

— Вам нужны смелые.

В Третьей Мировой Океания нанесла удар по военным базам Евросоюза и стратегически важным городам. Удаленные объекты в глубине материка ПВО более-менее защитило, но Копенгаген со всей военно-морской инфраструктурой пришлось отстраивать заново, когда позволили дозиметристы.

— Вы едете разведчиком-радистом, а не диверсантом. Ваша задача — передавать секреты, которые узнает Ваш напарник.

— Понятно. Я хороший радист. Правда, спросите в училище.

— Do you speak English?

— Yes.

— Newspeak?

— Reading and understanding.

— Ваш напарник — перевербованный нами коренной англичанин.

— Вокруг меня их будут миллионы. Одним больше некритично.

— Ваша легенда. Будто бы мы его не поймали и не перевербовали, он встретил Вас, соблазнил и уговорил за компанию бежать с ним обратно.

— Не годится.

— Почему? Вы состоите в отношениях?

— Нет, не состою. Никто не поверит. Шпионы только в кино красавцы. В жизни шпион должен быть серый и незаметный, иначе его сразу поймают.

— Но обаятельный, чтобы втираться в доверие?

— Наверное, — девушка растерялась, — Вы их больше видели.

— Предложения? — спросил Степанов.

— Разведчик и радист могут вообще друг друга не знать и передавать информацию через тайники.

— Вы не выживете в Англии одна.

Нильсен ненадолго задумалась.

— Покажите напарника. Я все равно под подпиской о неразглашении. Может быть, ваша легенда не так фантастична. Я не разведчик, меня этому не учили.

— Виктор Петрович, пригласите товарища.

— Уинстон Смит. Ингрид Нильсен. Познакомьтесь с вашим возможным напарником. Переходите на ты, поговорите о жизни.

Уинстон с удивлением посмотрел на девушку снизу вверх. При своих ста семидесяти трех он редко встречал англичанок выше себя. Эта Нильсен выше, чем американка Патриция, не говоря уже о Бонни и Джулии. Степанов заранее объяснил, почему они решили выбрать напарником женщину и почему женщину с мужским взглядом на мир. Но Уинстон ожидал встречу с девушкой вроде занимавшейся физическим трудом Джулии, только с менее женственной.

— Я же говорила! Да с него песок сыплется! Он на полголовы ниже меня! Он лысый! У него ухо рваное! — воскликнула Нильсен.

— Попробуйте его стукнуть, — с улыбкой предложил Виктор Петрович.

— И что? Он станет фиолетовым?

Не успев договорить последнее слово, девушка ударила. Апперкотом. С левой. Уинстон ушел от удара, отклонившись назад.

Одиночными ударами бьют или дилетанты, или мастера. Нильсен добавила прямой правой в лицо, Уинстон отклонился и отшагнул влево.

Нильсен еще после первого удара по-боксерски поднялась на носочки. Третьим ударом она провела хороший хук слева. Уинстон заученно присел с подшагом под рукой, хлопнул девушку правой по ребрам, ткнул пальцами левой в солнечное сплетение и разорвал дистанцию.

— Отставить! — скомандовал Степанов.

— Я ведь могу отказаться? — спросила Нильсен.

— Можете. Но вы еще двух слов друг другу не сказали.

— Ты говоришь по-русски? — девушка повернулась к англичанину.

— Да.

— Стоп, — вмешался аналитик, — Сразу говорю, легенду придумал я, а он видит Вас в первый раз, точно так же, как Вы его.

— Ненавижу англичан, — сказала Нильсен.

— Не настаиваю, — сказал Уинстон и повернулся к Степанову, — Можете отправить меня одного, а потом пришлете связного. Вам это надо больше, чем мне. Не рискуйте своими людьми, может быть, меня еще поймают. Я точно в розыске за убийство сотрудников Полиции Мысли, а еще могу оказаться в розыске за убийство членов Внутренней партии.

— За что ты их всех убил? — спросила Нильсен.

— Внутренние похитили и убили мою женщину, — ответил Уинстон, — Я пошел по следу, убил их всех и сжег их дом.

— Да ты настоящий викинг! — воскликнула Нильсен, и это прозвучало как комплимент.

— Ненавижу Внутренних, — сказал Уинстон, — Они требуют от людей верить в то, во что не верят сами. Пользуются тем, с чем говорят, что борются. От безнаказанности готовы пойти на любые глупости, любой риск, любые преступления только потому, что это запрещено для всех остальных. Их Министерство Любви прогнило насквозь, как и вся остальная репрессивная система. Они сводят счеты под видом идеологии. Я думаю, они бы продавали родину по пять раз на дню просто потому, что пролам это запрещено.

— Как ты их убил?

— Троих застрелил. Главного сжег живым.

— Ого! А где взял оружие? У вас ведь оно запрещено.

— Нашел револьвер, когда грабил одного старого врага. Секретного сотрудника Полиции Мысли.

— Ты и его убил? — восхищенная реплика без тени осуждения.

— К сожалению, его убили до меня. Я только украл четыре картины, саквояж и револьвер, — с этой девушкой можно было давать настоящую оценку своим действиям, не изображая из себя законопослушного гражданина.

— Сходил в набег, вернулся с добычей. У вас так можно?

— Вообще нельзя. Но, однажды ступив за край, сложно шагнуть обратно.

— Потом бежал через границу, отстреливаясь от погони? — Нильсен явственно заинтересовалась.

Степанов и Виктор Петрович незаметно сели, оставив будущих напарников стоящими лицом друг к другу в середине кабинета.

— Нет. Я не преступник и не умею заметать следы. Меня случайно задержали обычные полицейские. Наши бобби даже оружия не носят.

— А дальше? Тебя ведь должны были забрать в Министерство Любви или какую-то спецслужбу по особо важным делам?

— Верно. Забрали. Я сбежал из комнаты сто один, если ты знаешь, что это такое.

— Знаю, у нас фильм был…

«Le Professional» четыре года назад стал кассовым хитом Евросоюза. В основе сюжета лежала история настоящего побега настоящего военнопленного, не столько приукрашенная, сколько отцензурированная, чтобы фильм могли смотреть дети. В Европе фильм проходил с цензом «от 16», в России «лучше не показывать дошкольникам». Профессиональный диверсант из Франции попал в плен в тылу врага в Африке, прошел через все круги ада и бежал за день до публичной казни в Лондоне. После чего, отбиваясь от преследователей, вышел по вражеской территории к Ла-Маншу и преодолел его вплавь.

— Чем тебя пытали?

— Крысы, — Уинстон презрительно усмехнулся, — Они попробовали старый трюк второй раз.

— Второй раз? Ты был в комнате сто один два раза? — Нильсен уже смотрела на него как минимум, с уважением, если не с восхищением.

В этой стране женщин соблазняют не деньгами и мускулами, а орденами и шрамами, — понял Уинстон по реакции Нильсен на его рассказ. Тогда давайте продолжим.

— В первый раз меня отпустили. Я оказался слишком ценным сотрудником. Но перед тем, как первый раз попасть в комнату сто один, я оставил в подвалах Министерства Любви почти все зубы и большую часть волос. Во второй раз меня потащили туда сразу. Я убил палачей, то есть, надеюсь, что убил. И бежал через технические помещения.

— Круто. Дальше? Как ты попал сюда?

— Мне предложили сопровождать группу контрабандистов, — Уинстон бросил взгляд на Степанова, но тот его не остановил, — Потому что я говорю по-русски, неплохо стреляю и мне все равно надо бежать из Эйрстрип Ван.

— Хорошо стреляешь?

— Девяносто два из ста. Можешь повторить?

— Легко. Что вы нам привезли?

— Профессора с вакциной. Взамен ваши, как я понял, преступники, отправили нам перебежчика с другой медицинской технологией. Знаете аппарат Илизарова?

— Знаю, — кивнула Нильсен, — Дальше.

— Дальше у вас тут, оказывается, остазийские шпионы ведут себя как дома. Нас окружили и повели люди в вашей военной форме. Ваши тоже сразу не поняли, что это не настоящие солдаты. Один из них неудачно сказал по-русски, и его поймали на акценте. Мы пошли врукопашную, они не стреляли, чтобы не поднять шум.

— Рукопашная с японцами? У нас тут? Не врешь?

— Не врет. У него на груди шрам от вакидзаси, — сказал Степанов.

— Он отбился от самурая в рукопашной? — уже не удивление, а восхищение.

— По группе отработали пограничники, японцев живыми не взяли. Потом Уинстон прикрывал от пограничников отход своих.

— Прикрыл?

— Остальные ушли, а он попался. Ухо ему прострелил снайпер, а он отстреливался из СКС и ранил этого снайпера с почти половины километра.

Степанов, даже несмотря на подписку о неразглашении Нильсен, не стал рассказывать, что Уинстона блатные отбили у пограничников, а в армию он сдался сам.

— Отчаянный парень, — сказала Нильсен, разглядывая Уинстона с интересом и уже совершенно не свысока, — И скромный. Простой такой, «Я позавчера в гостях у великанов неплохо отпил из моря, поборолся со старухой и чуть не поднял кота. Вчера я оторвал лапу Гренделю и убил дракона. Сегодня схожу, Англию захвачу».

Нильсен искренне улыбнулась. Все остальные тоже, даже Уинстон.

— У вас помнят, что это мы, викинги, заложили диким бриттам основы государства и права? — спросила Нильсен.

— У нас есть норманисты и антинорманисты, — ответил Уинстон, — В зависимости от того, с кем сейчас воюет Океания, в истории Англии присутствуют или отсутствуют норманны. В Министерстве Правды заготовлены шаблоны на оба случая, но это большой секрет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Я там работал.

Уинстон подумал, что он до сих пор даже ничего не спросил в ответ.

— Парни говорят, что когда девушки на свидании рассчитывают на серьезные отношения, они устраивают допрос как при собеседовании на работу, — сказал он и вспомнил свой небогатый жизненный опыт. Джулия соблазнила его без лишних вопросов, а Бонни начала знакомство с аккуратного small talk.

— Да ладно, — ответила Нильсен, — Я даже не спросила, какая у тебя квартира, сколько ты зарабатываешь и из какой ты семьи.

Уинстон прикинул, как он мог бы ответить, и рассмеялся. Самое время на первом свидании сказать, что у него нет ни жилья, ни работы, ни семьи. Потом подумал, что она спрашивала как самое важное для серьезных отношений, сколько человек он убил и каким оружием, и рассмеялся еще громче.

— А ты не сказал ничего плохого про своих бывших, — продолжила девушка.

Неудачное замечание. Он опустил глаза и обратил внимание на значки на кителе. Наверное, по ним можно считать полный психологический портрет, если разобраться, который что значит. Зря задержал тут взгляд и ничего не ответил. Она теперь поймет неправильно.

— Спроси у меня что-нибудь, — сказала Нильсен, — Или все, что тебе во мне может быть интересно, ты и так видишь?

Что спросить? «Тебе не противно на меня смотреть?», как в первую встречу с Джулией. Нет, сейчас она смотрит почти как Джулия тогда. Не надо думать как на свидании. Нас не женить хотят, нам предстоит пересечь море, добраться до Мерфи, убедить его, что мы не шпионы, тут же обмануть его и работать шпионами, получив противниками еще и военную контрразведку.

— Я достаточно долго прожил, чтобы умереть. Тебе сильно дорога твоя жизнь?

— Твою мать! Ты говоришь не как парень на свидании, а как ярл, который принимает воина в дружину. Нет, черт возьми, не дорога, или меня бы здесь не было! В училище связи всегда есть возможность выбрать службу в бункере, но я с первого курса рвалась на передовую. А если мне предлагают пойти дальше передовой, то я выберу поднять паруса и отчалить в набег хоть на край земли! Я никогда не пройду мимо приключений на свою задницу, спроси у девчонок из группы, у старосты общежития или курсового офицера…

Ингрид растерялась и испуганно посмотрела на хозяев кабинета.

— Ой. Сейчас меня обратно отправят, — сказала она с таким видом, будто ее первое впечатление сменилось на противоположное и она уже совсем не против уехать в Англию с первым встречным англичанином.

— Не отправляйте ее обратно, — сказал Уинстон, — В Эйрстрип Ван приключения найдут твою задницу, хочет она того или нет. У человека, который всегда готов к приключениям, шансы выжить больше.

Ингрид кивнула как бы даже с благодарностью.

16. Глава. Медовая ловушка по-русски

— Вы пока не отказываетесь? — спросил Степанов у Нильсен, предполагая, что Уинстон точно не откажется.

— Нет, конечно. Он такой, как вы говорили. Скромный, но смелый. И даже по-своему симпатичный.

— Тогда немедленно отправляетесь в пеший романтический тур.

— Куда?

По реакции Ингрид Уинстону показалось, что выражение «пеший романтический тур» имеет какое-то скрытое оскорбительное значение.

— Идете в санчасть, принимаете пищу и совершаете половой акт. По исполнении доложите дежурному врачу.

— Что? — спросила пораженная Нильсен.

Уинстону знания русского хватило, чтобы понять, что надо вместе пойти в медицинский отсек и поесть, но он не придал значения тому, какой акт надо будет составить после этого.

— Нет времени на конфеты и букеты, — ответил Степанов, — У вас тридцать шесть часов. Послезавтра утром точка невозвращения. Если сработаетесь, то приступаем к дальнейшей подготовке. Если не сработаетесь, то товарища Нильсен вернем, откуда взяли, а насчет Вас, товарищ разведчик, придумаем другой вариант.

— Какие санкции будут, если я откажусь? — спросила Нильсен.

— До оговоренного срока никаких. Не Вы первая, не Вы последняя. Очень немногие подходят для работы в тылу врага. Вызов к нам не будет фигурировать в Вашем личном деле.

— После?

— Вас приказом переведут на новое место службы. С момента ознакомления поступаете в распоряжение и обязуетесь исполнять и стойко переносить. Неполное служебное соответствие — со всеми вытекающими. Очень хорошо подумайте, времени Вам дается достаточно. Если соображаете недостаточно быстро, отказывайтесь. Не уверены — отказывайтесь. Что-то не так — отказывайтесь. Еще вопросы есть?

— Никак нет. Разрешите идти?

— Идите. Стойте, — Степанов открыл ящик и достал две бутылки, — Одна вам, одна профессору.

Уинстон и Нильсен в сопровождении Виктора Петровича спустились на первый этаж в санчасть. По пути на них оглянулись тот же вахтер, другая секретарша, другой арестант с другими конвоирами и другой товарищ полковник. Кто оглядывался на девушку, кто-то на две бутылки. Подполковника и гражданского никто не заметил.

В санчасти их встретил человек совершено невоенного вида в белом халате.

— Без имен, — сказал аналитик, — Товарищ профессор, пациент номер один, пациент номер два.

Все трое вежливо кивнули.

— Это вам, — Нильсен поставила на стол одну бутылку.

— Спасибо, удивленно сказал профессор, — Аллергии, противопоказания есть?

— Никак нет, — ответила Нильсен.

— Нет, — ответил Уинстон. Он не очень понял вопрос, но чего он не знает, того у него, наверное, нет. Если подумать, у него здесь вообще ничего нет.

— Кто старший по званию?

— Я, — неуверенно сказала Нильсен. У перебежчика, скорее всего, звания не было. Но мало ли вдруг.

— Распишитесь в формуляре. Учебное пособие прошу вернуть в целости и сохранности!

Нильсен расписалась, и профессор протянул ей толстую книгу. «Наставление по стимуляции эрогенных зон», — прочитал Уинстон. «Наставление» — значит учебник, а остальные слова никак не складывались во что-то осмысленное. Остальные обозначения на обложке сообщали, что книга с цветными иллюстрациями и переведена с немецкого.

Девушка открыла книгу на середине, покраснела и закрыла.

— Примите лекарство, — профессор показал на две пробирки с темной жидкостью, — Выдохнуть и выпить залпом, как водку. Препарат шпанской мушки на винной основе. За этой дверью комната с кроватью и санузлом.

— Может, мы сначала как-нибудь сами, — неуверенно сказала Нильсен.

— Не сомневаюсь, что вы можете начать сами, — ответил Профессор, — Но у вас мало времени на прелюдии. Поэтому начинайте с препарата, а продолжите уже сами.

— Вот так вот просто, как собак вяжут?

Уинстон не понял, какая может быть в медицинском отсеке аналогия одновременно со связыванием собак и с классической музыкой, окончательно запутался в культурном коде и тоже решил уточнить.

— Профессор, что мы должны сделать? Я немного не местный, и не очень хорошо понимаю по-русски.

— Ты до сих пор не понял? — удивилась Нильсен, — Вот что мы должны сделать!

И открыла книгу.

Вот так выглядит медовая ловушка по-русски. Сначала тебе предлагают поработать шпионом. Потом показывают совершенно не секретную сотрудницу, которая еще и никакая не профессиональная соблазнительница. Потом укладывают в постель под мудрым руководством медицинского консультанта в звании профессора и с научно-популярной книжкой под подушкой.

Во всех нормальных странах медовая ловушка это, образно выражаясь, когда в местах обитания медведя ставят ведро с медом и прячутся в кусты с веревками и сетями. В России — когда ловят медведя и с размаху втыкают его мордой в это ведро.

Они тут что, с ума сошли? Кино про шпионов не смотрели? Это же совсем не так делается! Как таким методом можно кого-то завербовать?

Можно. Легко. Кого угодно.

Так уж получилось, хотя это в принципе очевидно, что в этом мире сексуальная революция не состоялась даже к 1988 году. Ни в одной из трех сверхдержав. Социально активное население официально занималось войной больше, чем любовью, а кто предпочитал наоборот, гасил свет и закрывался одеялом.

Тем не менее, по вопросу воспроизводства податного населения и исправности необходимых для этого органов на высшем государственном уровне работали профильные специалисты. Социальная проблематика стимуляции эрогенных зон была изучена вдоль и поперек, высказана перед аттестационными комиссиями и опубликована в специальной литературе. Правда, на пути этих полезных знаний к благодарному потребителю стояли соображения политического характера.

Во-первых, простолюдинам не положено слишком много положительных эмоций. Они должны строго дозироваться, как хлеб и зрелища. Во-вторых, информацию про эрогенные зоны и все такое стоит придержать на черный день. Своевременная ее подача широким массам может снизить до некритичного уровень недовольства в ситуации, когда это недовольство будет обосновано провалами на военном или экономическом фронте.

Наставления, подобные тому, что получили Уинстон и Ингрид, издавались малыми тиражами и хранились в специальных отделах библиотек с грифом ДСП. Для докторов, которых это касается, для спецслужб, которых касается еще и не такое, и для руководящих сотрудников, которые хотели бы иметь лишний повод смотреть свысока на простолюдинов. Простолюдины же считали, что мужской оргазм неизбежен, как победа коммунизма, а женский случаен как выигрыш в лотерею.

Не успели саб-лейтенант запаса Смит и курсант Нильсен покинуть кабинет Степанова, как на столе зазвонил внутренний телефон.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

— Англичанин готов?

— Так точно, готов.

— Когда отправка?

— Подбираем напарника-связиста. У перебежчика ни допуска нет со спутниковой связью работать, ни профильного образования.

— Даю неделю на подбор и две на боевое слаживание

— Есть неделю на подбор и две на боевое слаживание! А на обучение гражданского необходимым навыкам разведчика сколько времени?

— Ах ты ж братская щука! Он у вас гражданский? — на этом месте генерал сменил тон с настойчивого на разочарованный.

— Так точно. Я личное дело передавал.

— Я-то думал, готового шпиона перевербовали, — генерал как будто лимон укусил.

Переданное личное дело, поясняющее гражданскую сущность перебежчика, он не читал, а про истинную сущность товарища Смита сложил впечатление из наиболее ярких фраз в докладах подчиненных. «В составе организованной группы с высоким уровнем боевой подготовки», «прижал взвод прицельным огнем», «ликвидировал троих противников в перестрелке», «бывший служащий Министерства», «отличается умом и сообразительностью от других представителей буржуазной организованной преступности».

Степанов выдержал паузу, просчитывая варианты. Он хорошо знал Кононова. С товарища генерала сталось бы закончить приказом «Тогда отбой. Расстреляйте его нахрен». Были прецеденты. Отбой по плану засылки это не критично. Нелегал из Смита так себе. Выжить-то он у себя на родине выживет, но вряд ли сможет разведать что-то ценное. Зато ликвидация поставит крест на уже проработанных с Петровичем и Ли планах насчет прояпонской вооруженной группировки и на новых звездах не только на погоны. Заменить Смита некем, а без него Колоб превратится в легкую мишень для «крыс» и «лисичек».

— Так мы и на байкальском фронте гражданских засылали на уровне контрразведки округа, — решился Степанов, — Товарищ Смит не глупее тамошних бурятов. Мы с собой капитана Ли привезли, помните его? Тоже ведь не кадровый разведчик.

— Ли помню, — ответил генерал, — Бездельник ты, Николай. Будь у тебя другие варианты, я бы давно сказал, шлепни этого Смита и готовь нормальных агентов. Но у тебя же нет ни хрена, цепляешься за него как за соломинку. Месяц ему на обучение под твою ответственность.

Кононов бросил трубку быстрее, чем Степанов успел сказать «Есть месяц на обучение». Степанов сел, выкурил сигарету и набрал внутренний номер. Санчасть.

— Здравствуйте, товарищ профессор. Как там наши пациенты?

— Здравствуйте, товарищ майор. Пациенты работают по учебному пособию. Судя по звуковому сопровождению, проблем с индивидуальной совместимостью или функциональной непригодностью не слышно. Жалобы не поступали.

— Хорошо. Петрович у вас?

— Да, передаю трубку.

— Помнишь, Ходжа Насреддин взялся за двадцать лет научить ишака богословию?

— Под девизом, «за двадцать лет или я умру, или шах, или ишак»? — ответил Петрович.

— Да. Только у нас вместо ишака Смит, вместо двадцати лет месяц и три недели, а вместо богословия надо обучить его на разведчика.

— Отлично.

— Что отлично?

— Ты отлично провел разговор с Кононовым. Теперь мы можем быть уверены, что у нас есть Смит и больше месяца времени. Еще вчера приходилось учитывать варианты от «расстреляйте его нахрен» до «чтобы через неделю был за линией фронта».

Прошло тридцать шесть часов и наступило утро послезавтра. Пациент номер один с довольным лицом доложила товарищу профессору о выполнении задачи и о готовности поступить в распоряжение, исполнять и стойко переносить.

Пациент номер два к этому утру окончательно пересамоидентифицировался с «можете меня расстрелять» на «я сам для вас кого хотите расстреляю».

Ингрид поняла, что она об этой стороне жизни до сих пор не знала ничего вообще, а ее прошлые любовники знали еще меньше. И что мужчина в самом расцвете сил намного более интересный любовник, чем молодые парни, у которых в мозгу одна извилина, прямая как член и с мыслями того же содержания. Никто бы не пошел ради нее на такую жертву, как разобраться в русскоязычной медицинской лексике и сделать то, что написано в книге. Тем более, не засмущаться, а выйти к доктору и уточнить, что тут имеется в виду.

Уинстон с удивлением узнал, что при наличии в голове определенных знаний, в свои сорок два года он может ровно теми же самыми физическими данными так удивить молодую и сильную девушку, как не удивлял никого раньше. Даже Джулию.

Оставался вопрос о совместимости культурного кода пациентов. То, что они совместимы в постели, это хорошо, но им еще работать вместе. Степанов вывез будущих разведчика и радиста за город на пикник. В особо охраняемое, но очень красивое место, где у подножия футуристических строений пруды с всегда чистой и всегда теплой водой.

Водный досуг Степанов выбрал не просто так.

— Вам придется потренироваться, — сказал он, — Пересечь Северное море вдвоем на лодке без подготовки не получится.

— Какое море предлагаете для тренировки? — пошутил Уинстон.

— Балтийское, — серьезно ответил Степанов, — По легенде вы участвуете в регате парусно-гребных судов исторической реконструкции. Кросс-балтийский маршрут в порядке подготовки к Шестой мировой войне. Мероприятие культурно-массовое, паспорта не проверяются, в движении реконструкторов все свои, полное доверие и взаимовыручка. Самое место затеряться шпиону.

— К Шестой мировой? — удивился Уинстон, — У нас же пока Четвертая.

— Не исключен вариант, что будет Пятая в виде тотального ядерного апокалипсиса, который отбросит мир на несколько столетий назад в плане технологического развития. После этого придется воевать мечами и копьями. Чтобы люди по этому поводу не слишком беспокоились, Партия развивает движение «исторической реконструкции». Ингрид?

Ингрид рассказала, что «историческая реконструкция» это такой характерно европейский вид досуга, где подростков под видом изучения истории готовили к выживанию без всяких благ цивилизации на случай глобальной ядерной войны с безвозвратным демонтажом машинной и электронной цивилизации. Детишки клепали шлемы из старых солдатских касок, плели кольчуги из проволоки и били друг друга железными палками. Она хорошо отметилась там еще до военного училища и каждый год на летних каникулах ездит на какие-нибудь исторические мероприятия.

— Так я смогу ассимилироваться в компании? — спросил Уинстон, — Как твой парень?

— Конечно. Правда, многие удивятся.

— У тебя есть опыт хождения под парусом?

— Да, но только матросом.

— Разве на военные корабли пускают женщин?

— У нас был женский экипаж. Вообще, женщин пускают куда угодно, где не хватает мужчин. Только надо не просто украшать пейзаж своим присутствием, а на самом деле быть способной заменить мужчину на мужском месте. Или сразу идти на такое место, где женщина может превзойти мужчину.

— Куда например?

— В связь. Там нужна внимательность и аккуратность. У женщин с этим все в порядке, но физподготовку все равно сдавать придется. Военная связь такая. Не всем в бункере за пультом сидеть.

В продолжение разговора Ингрид показала свой тематический фотоальбом. На собеседовании перед отъездом в Ленинград Виктор Петрович попросил этой альбом взять с собой.

Девушки на «исторических» фотографиях не особенно отягощали себя одеждой. Да и юноши тоже часто принимали героические позы, имея из одежды только штаны и меч. Но штаны на молодых мужчинах были всегда, а на девушках не обязательно.

— Викинги разве не должны одеваться поприличнее? — спросил Уинстон, — У вас же северная страна, и раньше какая-то мораль была и все такое.

— Конечно, мы одевались по историческим источникам и по погоде, — ответила Ингрид, — Это же фотосессии, мы просто позируем, чтобы красиво. Правда, мы красивые?

— Правда, — честно ответил Уинстон и посмотрел на следующую фотографию, — Здесь тоже ты?

— Да. Это я на турнире. Третье место щит-топор. Девушкам нельзя браться за меч, говорили они.

На фото стояли три девушки в доспехах и со шлемами в руках. Юная Ингрид выглядела растрепанной и счастливой.

— Весело у вас. Я смотрю, тут в моде языческая мифология. Виктор Петрович говорил, что у вас более-менее терпят христианство, а язычество недолюбливают.

— Это официально. У нас в реконструкции без язычества никак. Потому что бить людей во славу Одина намного веселее, чем бить людей просто так.

— А во славу Иисуса?

— Некоторым нравится, но, по-моему, слишком серьезно получается. Почти как во славу Партии и Правительства.

— Да, — вздохнул Уинстон, — Если бить людей во славу Партии и Правительства, то и убить можно. У вас еще никого не убили?

— Специально нет. Мы сражаемся не по-настоящему

— Стальные топоры это бутафория?

— Да. И на лицах бойцов имитация боли.

— Русский язык очень странный. Я иногда не понимаю, когда вы серьезно говорите, а когда шутите.

— Это особенность русского юмора. Я тоже раньше не понимала. Вроде смешно, а если подумать, то все правда.

— Например?

— Второе, почетное, место занял русский спортсмен. Предпоследнее место досталось немцу.

— В чем тут шутка?

— Спортсменов было всего двое.

— Эээ… Черт! Действительно, и правда, и смешно. А еще?

— Когда человек говорит, что он Сталина в гробу видел, ты что подумаешь?

— Что это сильное неуважение. На грани.

— А если он в Москве в Мавзолей ходил?

Уинстон улыбнулся. Русский юмор в том, что фраза без контекста означает одно, а с контекстом совершенно другое. Как непечатная лексика. Очень контекстозависимый язык.

— Еще что-нибудь? — спросил он.

— Почему перед тем, как составить сетку радиовещания, советский гимн поменяли с «Интернационала» на «Союз нерушимый»?

— Не знаю. Вроде бы оба текста политически верные.

— Тебе бы приятно было просыпаться под «Вставай, проклятьем заклейменный»?

Картина мира. План Даллеса это не блеф, не химера

Из книги для подростков "Глубинное государство", вышедшей в серии "Знай врага в лицо".

Заругался тут Главный Буржуин. Затопал ногами, замахал руками. И вызвал к себе на самую глубину Глубинного Государства правительство Соединенных Штатов в полном составе.

— Не хочу больше слышать ни про какую Англию, — злобно сказал Главный Буржуин, — Ни в каком контексте.

— Да, господин, — поклонился президент Рузвельт.

— Сделайте там революцию. Немедленно. У какой оппозиции есть шансы?

— У коммунистической. Но они пойдут на сближение с русскими, — ответил начальник ЦРУ Аллен Даллес.

— Сделайте, чтобы не пошли. Чтобы они говорили, что английский социализм самый правильный в мире, а русские с немцами — ревизионисты и ничего не понимают.

— Сделаем.

— И надо сломить английский менталитет со всеми этими традициями.

— Сломим.

— Вы так уверенно говорите, как будто у Вас есть план, мистер Даллес.

— У меня есть план, господин. Окончится война, всё как-то утрясется, устроится. И мы бросим всё, что имеем, — всё золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей. Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой Англии. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания.

— Трагедия это хорошо. Продолжайте.

- Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением… исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино — всё будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и прославлять так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства, — словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство. Национализм и вражда народов, прежде всего вражда и ненависть к английскому народу со стороны многонационального населения бывшей Британской империи, — всё это расцветет махровым цветом. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества. Будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы духовной нравственности. Мы будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать её. Мы сделаем из них циников, пошляков, космополитов.

— Отличный план, мистер Даллес, — снисходительно похвалил Главный Буржуин, — Как так получилось, что он у Вас уже есть?

— Я готовил его для русских, господин.

— Прекрасно. Против русских у коллективного буржуинства сейчас кишка тонка, так что потренируйтесь пока на англичанах. Только не перестарайтесь, — Главный Буржуин многозначительно поднял палец, — Нам еще пригодится Англия как непотопляемый авианосец. Будьте готовы немного отыграть назад, чтобы навести порядок после революции.

— Да, господин.

— Какие еще будут предложения по отмене всего английского? — Главный Буржуин строго оглядел собравшихся.

— Англию надо перевести на правостороннее движение, — сказал министр транспорта.

— Переводите. Когда там будут наши танки, они будут ездить строго по правой стороне дороги.

— Англию надо деколонизировать, — сказал государственный секретарь.

— Правильно. Сделаем революцию, а колонии пусть объявят независимость. Потом их по одной подберем.

— Надо вывезти из Англии всех великих ученых, особенно физиков-ядерщиков, — сказал министр образования, — И принять все меры, чтобы англичане ни при каком возможном политическом строе не создали свое ядерное оружие.

— Составьте список и начинайте вывозить, не дожидаясь революции.

— У нас до сих пор используется имперская система измерений со всеми этими британскими футами и дюймами, — продолжил министр образования, — Ученые давно предлагают перейти на метрическую систему.

— Завтра же переходим. Еще?

— Давайте лишим Англию своей валюты, — предложил начальник Федеральной Резервной Системы, — Пусть рассчитываются нашими долларами.

— Согласен. Запишите и выполняйте. Еще?

— Давайте переименуем Англию, — предложил тайный первосвященник.

— Согласен. Надо было с этого и начинать. Придумайте новое название.

— В каком стиле? — спросил президент.

— Обзовите ее чем-нибудь военным. И с порядковым номером.

— Непотопляемым авианосцем, господин? — президент подобострастно процитировал недавно использованную Главным Буржуином метафору.

— Возгордятся. Максимум, какой-нибудь деталью от авианосца.

— Взлетной палубой?

— Лучше без отсылок к флоту. Они и так морской народ, не надо им льстить по этому поводу.

— Взлетной полосой?

— Да. Хотя бы и взлетной полосой.

— Слушаюсь, господин, — поклонился президент.

— Еще вопросы есть? — Главный Буржуин сурово оглядел собрание.

— Есть! — вскочил министр сельского хозяйства, — Проамериканским коллаборационистам выдавать по бочке варенья и корзине печенья?

— Нет. Жирно будет. С одной стороны треснут, с другой слипнутся. Я честных-то англичан видеть не хочу, а предателей и подавно. Рассчитайтесь с ними резаной бумагой. Долларов им корзину напечатайте, да смотрите, чтобы обратно к нам не привезли.

— Опять лимит государственного долга поднять? — спросил спикер Палаты Представителей.

— Поднимайте. Мы его все равно оплачивать не планируем.

— Слушаюсь, господин.

— Разрешите предложить? — спросил вице-президент, — Насчет долларов.

— Разрешаю, — ответил Главный Буржуин.

— Один доллар, вложенный в пропаганду, эффективнее десяти долларов, вложенных в покупку предателей своего народа. Люди, готовые любить нас за деньги, перейдут на сторону врагу за лишний доллар. А пропаганда работает ежечасно и повсеместно. Идейные предатели будут работать на нас бесплатно и даже приносить прибыль.

— Выдать ему денег на пропаганду!

— Слушаюсь, господин! — вытянулся в струнку начальник Федеральной Резервной Системы.

— Теперь все свободны, — приказал Главный Буржуин, — Через год, ладно, через два, нет, мало. Через три года жду доклада о готовности к полной и безоговорочной интеграции в нашу будущую Океанию этой, как ее теперь называть…

— Взлетной полосы номер один, господин!

17. Глава. Амнистия

Ингрид уехала, чтобы сдавать выпускные экзамены в училище и параллельно проходить спецкурс радиста-нелегала. Уинстон остался на минус первом этаже. Теперь он каждый день работал с преподавателями по краткому курсу начинающего разведчика. С некоторыми даже выезжал на практические занятия в город.

По вечерам он продолжал работу над книгой. Публика любит военные приключения и живой разговорный английский без партийной цензуры. Речепис с монитором давал возможность писать настолько быстро, насколько придумывался сюжет. Насчет привязки к местности и к историческим реалиям помог Виктор Петрович. Он принес и историческую литературу, и карты. Он же стал первым читателем и редактором, хотя книга писалась по-английски, а товарищ аналитик не был носителем языка. Как будто у русских появился серьезный интерес к книгам по британской истории.

Иногда Уинстон задумывался, зачем он пишет эту книгу? Ведь ее никогда не напечатают в Эйрстрип Ван, потому что она не пройдет цензуру, а подпольных типографий там нет в принципе. Полиция еще может закрыть глаза на подпольную пивоварню или, максимум, оружейную мастерскую, но не на типографию. В Штатах книгу про англичанина тем более не напечатают. Неужели существуют какие-то здравые соображения, чтобы издать ее в Евросоюзе?

Дни плавно перетекали один в другой, не разделяясь на будни и выходные. Учеба и работа над книгой с перерывами на питание и прогулку.

Однажды вечером Виктор Петрович заглянул, чтобы как обычно почитать с экрана свежую страницу и как бы между делом сказал официальным тоном:

— Товарищ Смит, завтра мы вас выпускаем по долгожданной амнистии. Вам из нарушений законов Евросоюза можно предъявить незаконное пересечение границы и незаконное ношение оружия. А можно и не предъявлять, потому что дела на вас ни по первому, ни по второму обвинению не заведены. Зато за участие в ликвидации диверсионной группы вам полагается награда. В неопределенном будущем.

— Я что-то не понял, — ответил Уинстон, — Вы так старались, чтобы я согласился на вас поработать, а теперь просто выставите за ворота? Или вы поменяли мой статус с заключенного на гражданина, и я остаюсь работать в контразведке?

— Оба варианта правильные, — сказал аналитик уже по-простому, — Ты работаешь на нас. Но это секрет. По легенде ты выходишь на свободу вместе с особо опасным рецидивистом Альметьевым по кличке Колоб. Для того, чтобы вернуться домой, тебе нужна проверяемая легенда о том, как ты сидел тут в тюрьме, вышел, сговорился с местными преступниками, стал участником конфликта и был вынуждены бежать на родину.

— Какого конфликта? — удивился Уинстон. Насчет «сговорился» это явно насчет Колоба. Но какого конфликта?

— Того, в котором вы с Колобом участвовали в Норвегии. Я специально не буду рассказывать подробности, чтобы, когда их будет рассказывать Колоб, он не понял, что ты их знаешь.

— Но я же сдал вам крысу в ресторане.

— У нас нет возможности ликвидировать всю банду официально.

— У них достаточно связей, чтобы давить на контрразведку?

— Неофициальным путем, — поморщился Виктор Петрович.

— Через клубы для джентльменов? Как у нас? Или через бани, с вашим национальным колоритом?

— Не знаю. Мы хотим, чтобы деятельность предателей-бандитов была вскрыта настолько, чтобы ее не получилось замести под ковер на уровне города.

— В каком смысле вскрыта? Чтобы газеты написали? Но люди, которые могут нажать на контрразведку, тем более, могут нажать на прессу.

— Газеты напишут, но потом. Твоя задача — помочь Колобу устроить войну в преступном мире. Максимально масштабные военные действия, которые невозможно будет игнорировать.

— У вас такое может быть? — Уинстон знал, что в Лондоне тоже бывают разборки между бандами, но до пожеланий аналитика ни один эпизод не дотягивал, — Как в Америке?

— Может. Непрерывно воюющая страна насыщена и оружием, и людьми, которые не боятся его применять.

— Как вы с этим боретесь?

— Подавляем огневой мощью. По нашу сторону закона патронов больше.

— Разве я не должен вместо этого готовиться работать шпионом-нелегалом?

— Должен. Но не вместо. Задача по провокации войны проходит как боевое слаживание для вас с Ингрид.

— Ингрид тоже будет участвовать?

— Да.

— Но это не ее профиль. Она радист.

— Уже нет. С момента согласия она тоже разведчик-нелегал. Боевое слаживание включает в себя совместное выполнение задания и совместное преодоление нештатных ситуаций. В том числе, с риском для жизни. Мы будем следить за тем, как вы справляетесь. Отправить в тыл врагу несработавшуюся пару чревато самыми непредсказуемыми последствиями.

Традицию давать будущим кандидатам на засылку в тыл врага задания в виде активных боевых действий с риском для жизни команда генерала Кононова привезла с Восточного фронта. Спецслужбы, традиционно работавшие с Эйрстрип Ван, готовили агентов совсем по другим методикам.

— Когда вы увидите друг друга, вы должны будете правдоподобно сыграть в романтическое первое свидание, — сказал Виктор Петрович, — Ингрид в курсе. После этого можно приступать к стрелкам и разборкам. Только ведите себя максимально естественно, чтобы ваши союзники в наколках ничего не заподозрили.

— Хорошо. То есть, есть. Или так точно?

— Не привыкай к военной лексике, она тебе не пригодится. Костюм готов?

— Да, готов. Спасибо.

Для выхода по амнистии ему подготовили костюм в мелкую клетку, похожий на тот, в котором он ходил в оперу. Пиджак и брюки на кевларовой подкладке. Верхняя ткань в мелкую клетку, чтобы не бросались в глаза мелкие порезы и пулевые пробоины. Тоже что-то специальное, плетеное из особо прочного материала. Собранная для театра наградная планка переехала на новый пиджак. Жилет дали другой, без дырки на боку, но с жесткими пластинами внутри. Костюмер сказал, что пистолетную пулю удержит и от запреградной травмы спасет.

Вместо туфель к костюму выдали кожаные ботинки на мягкой подошве, в которых Уинстон выезжал на занятия в город. Кто-то хотел, чтобы полевой агент заранее разносил обувь, в которой ему придется выполнять важную задачу. Вместо шляпы выдали кепку под цвет костюма. В затылочной части кепки нащупывалась свинчатка. Чтобы схватить за козырек и сразу ударить врага по голове. Русские сказали, что автор идеи — их великий поэт Маяковский. Предлагали еще цельнометаллическую трость, как у великого поэта Пушкина, но решили, что без тренировок от нее пользы не будет.

Дополнительно к костюму выдали снаряжение. В заднем кармане брюк лежал ключ от наручников. Уинстон потренировался открывать браслеты, стянутые за спиной. В карман пиджака положили швейцарский нож. В карман жилета увлекшийся Семен Семеныч предложил вложить тяжелые часы на прочной цепочке, но Виктор Петрович отказался. Сказал, что костюм, еще более-менее можно залегендировать, а вот часы в подарок на амнистию уже перебор.

На следующее утро Уинстону в камеру принесли завтрак и костюм.

Конвоир вывел его не в допросный кабинет, а в обычный, к незнакомой женщине за столом.

— Получите и распишитесь, — на стол легли новенький гражданский паспорт Евросоюза, конверт с купюрами и мелочью и два канцелярских журнала с галочками в нужных строчках.

— Садитесь. Ждите, — сказал конвоир в коридоре.

Через минут пять в кабинет привели Колоба. В повседневных гражданских брюках и пиджаке. Правая рука уже без повязки, правая нога не хромает.

Еще через минуту подошел Виктор Петрович.

— Граждане преступники, — официальным тоном обратился аналитик к Колобу и Смиту, — Поздравляю вас с амнистией.

— Ура? — нерешительно сказал Уинстон в наступившей паузе.

— Ура, — подтвердил Виктор Петрович, — И на свободу с чистой совестью. Сейчас вас вывезут в город и там выпустят. Если предположить, что наши враги не совсем идиоты, они каким-то образом наблюдают за выходами отсюда. И я бы не хотел, чтобы вы попали в круг их интересов.

После чего все прошли в гараж. Граждане бывшие преступники уже без конвоя сели в микроавтобус с темными окнами и поехали в полный опасности внешний мир.

— Откуда костюмчик? — спросил Колоб для завязки разговора.

— Со склада. Не могли же они меня выпустить в чем взяли. Тебя, смотрю, тоже приодели.

— Был я у них на складе, померял с вешалок. Что подошло, то подошло. Но такого, как на тебе, не видел.

— А я костюмера на слабо взял. Это было очень по-русски. При всех сказал, что у него приличного английского костюма не найдется. Он чуть не взлетел от возмущения.

— Молодец, что сказать, — хмыкнул Колоб, — Тебе ведь должны были какой-то документ выдать на прощание.

— Паспорт дали.

— Покажи, если не впадлу.

Уинстон спокойно протянул паспорт.

— Вениамин Бернхардович Шмидт, — прочитал Колоб, — Ты что, немцем стать решил?

— Сказали, что английское имя люди не поймут. Англичан у вас не любят. На русское переходить не стоит, потому что видно, что я не русский. Обрусевший немец для легенды нормально.

— Говорят нормально, значит нормально, — Колоб протянул паспорт обратно, — Немцев у нас полно.

— Исаакиевский собор, конечная, — сказал водитель, и пассажиры вышли.

День выдался не особо солнечный, но хотя бы без дождя. Выйдя из микроавтобуса, они попали в толпу туристов из западной Европы. В две толпы сразу. Вроде бы немцев, которые шли к собору колонной по два и в ногу. И вроде бы испанцев, которые шли от собора совершенно не организованно.

Испанцы отскочили с тротуара, и немцы прошли, не снижая скорость. Колоб подхватил засмотревшегося на собор Уинстона и вступил вместе с ним немцам в кильватер.

— Первый раз в Ленинграде? — спросил Колоб.

— Да.

— В Москве, в Риме был?

— Нет.

— Толком нашу архитектуру и не видел. Там внутри музей и можно на колоннаду подняться. Идем?

— Идем.

Казалось бы, что стоило русскому сразу попрощаться и пойти по своим делам? Но Колоб вроде бы искренне относился к англичанину как к дорогому гостю своего города и своей страны. По некоторым репликам насчет церковной архитектуры Уинстон понял, что русский считает своей страной всю Европу, в том числе Россию несколько более своей. И где-то в России у него, наверное, есть родной город, который уже совсем-совсем свой. Только деревня предков еще более своя.

Внутри собор не то, чтобы производил впечатление. Он производил культурный шок. Уинстон никогда в жизни не был в помещении с таким внутренним объемом. И весь этот полированный камень вокруг. И картины на религиозную тему. И освещение. Десятилетия кропотливого труда. Безумно красиво. Если считать, что это религиозная пропаганда, то это самая дорогая и красивая пропаганда в мире.

В Лондоне вроде бы тоже стоят какие-то соборы. Европейцы со своей атеистической государственной идеологией не боятся держать соборы открытыми и вообще не скрывают свое христианское прошлое. А Океания стирает религию из массового сознания. Почему? Потому что европейская пропаганда умеет побеждать противников в открытую, а океанская может работать только на полностью зачищенном поле.

До чего же талантливо сделано все вокруг. Зачем европейцы строили такие массивные и очень дорогие церкви? Здесь не жили цари, здесь не заседали министры. Здесь собирался в большом количестве простой народ. Или непростой? Но почему нет скамеек, как в английских церквях? Чтобы больше влезло?

— Зачем это все? — спросил Уинстон.

— Что? — удивился вопросу Колоб.

— Зал, купол…

— Купола это акустика.

— Здесь играли на органе? — Уинстон оглянулся.

— Нет, орган у католиков. Пианино у протестантов. Православные поют а капелла. Без музыки.

— Почему?

— Потому что мастерство не пропьешь.

Опять этот русский юмор. С одной стороны, правда. Пропить пианино или сотню труб из цветмета можно, а вокальные навыки нельзя. С другой стороны, почему-то смешно.

Получается, что русские так любят петь, что готовы построить стометровый купол ради хорошей акустики? Да, они любят петь. Как выпьют, так и поют. Или это из религиозных соображений, чтобы Бог лучше слышал? Ведь чисто технически молитву можно и на площади прочитать. Построить всех прихожан в шеренги, выйти на середину плаца, начать с «Равняйсь, смирно!». Зачитать по книжке священные скрижали уставного образца могучим командирским басом. Напоследок скомандовать «Аминь!» или «Разойдись!». Или прихожане могли бы пройти крестным ходом в ногу и спеть что-нибудь православное на маршевый размер. Все было бы стильно, красиво и совершенно по-русски.

— Правда, здесь такая акустика, что стоит всего этого?

— Правда. Тут вообще-то музей, а не действующая церковь. Но каждый день поет церковный хор. Через полтора часа начнется, мы еще на купол успеем сходить.

Хор под куполом произвел незабываемое впечатление. Никакой аппаратуры, никаких спецэффектов, даже никакой музыки. Ангельские голоса, поющие на языке ангелов. С ума сойти. То есть, церковная служба это не только протокольное мероприятие по формированию культурного кода, а концерт, который создает возвышенное настроение. Чтобы простолюдины не зверели от тяжелой жизни. Дорого, конечно, но храм один раз построить — и он будет стоять тысячу лет.

Завершив экскурсию, Колоб предложил пойти перекусить. Они отстояли небольшую очередь и попали в скромное кафе, где взяли по стакану вина и по плоскому пирогу с сыром и помидором. Эта штука называется «пицца», — вспомнил Уинстон, — Любимое блюдо итальянской мафии. Пицца заметно отличалась от пирогов русской кухни. Вроде и там и там в тесто кладут одно и то же, но совсем другой вкус.

В Эйрстрип Ван редко пьют вино. Свой виноград не растет, потребностей в закупках за океаном Министерство Изобилия не видит, а контрабандой выходит невыгодно. Крепкие напитки стоят дороже, чем вина, а транспортные расходы в пересчете на бутылку такие же. Интересный напиток. Не похож ни на чай, ни на кофе, ни на пиво, ни на джин, ни на ликеры. Есть что-то общее с коньяком.

— Я вот думаю, что тебя не просто в город выкинули, а работу предложили? — спросил Колоб.

— Преподавать английский в университете, — ответил Уинстон, — Младший научный сотрудник. Ставка шестьдесят рублей. По паспорту сразу дадут комнату в общежитии и поставят в очередь на квартиру. Если женюсь, очередь пойдет быстрее.

— И ты согласился?

Уинстон удивленно посмотрел на русского.

— Ты думаешь, передо мной меню развернули? Хотите туда, хотите сюда? Хотите на нас поработать, хотите на родину вернем?

— Не знаю. А что, завербовать не пытались?

— Кому я нужен? Предлагали, конечно, но без настойчивости. Я сказал, что не хочу быть предателем, и что могут меня расстрелять, — здесь Уинстон соврал, но подобрал формулировку, которую смог произнести, как говоря правду.

— А они?

— Они ответили, что вам тут дорог каждый человек, который может принести хоть какую-то пользу обществу.

— Они всегда так говорят. И менты, и прокуроры, и судьи. Зеленые, значит, тоже. Только врут.

— Почему врут? Меня же вот на работу отправили. По специальности.

— Человек им не дорог. Человек им дешев. По мне, так лучше грабить и убивать, чем жить на их условиях.

Уинстон пожал плечами.

— Грабить и убивать я не умею…

— Ха-ха-ха! — перебил его Колоб искренним смехом. Чуть пиццей не подавился.

— Что смешного?

— Меня про тебя много спрашивали. Кто ты такой на самом деле. Зеленые подозревали, что ты военспец и прикидываешься лохом. Как настоящий шпион. Ты при мне дрался с япошками. Потом вы втроем замочили тех, что были в грузовике, а там не трое было. Потом ты отстал, чтобы прикрыть своих. У нас это считается очень круто.

— У нас, наверное, тоже. Я не военный.

— А потом мы с тобой на двоих замочили пятерых крыс и кицунэ. Причем на тебе трое.

— Так получилось.

— И тогда в машине ты сказал, что убивал людей в Англии.

Русские до сих пор не привыкли к «Эйрстрип Ван».

— Это другое.

— В каком смысле?

— Каждый может убить, когда защищает себя. Или на войне. Или из мести. Я не буду убивать за деньги.

— Ты в армии служил?

— На флоте. Живого врага даже в прицел не видел, если ты об этом.

— А увидел бы?

— Выстрелил бы. Это другое. Тут или ты, или тебя. А когда надо жить с того, что убиваешь мирных людей за деньги, совсем не то. Ты ведь должен сам понимать. Ты и так и так убивал.

— В общем, я тебя отмазал. Говорил им, что ты по жизни гражданский, и на себя брал по максимуму.

— Спасибо.

— Но мне лапшу на уши не вешай.

Чудесное выражение. Почему русские называют недостоверную информацию макаронными изделиями? Лапша это простая понятная еда, которую сложно приготовить неправильно или испортить.

— Тот, кто готов работать за шестьдесят рублей, не поедет через море с бандитами. Если поедет, так не будет там драться и стрелять. Ты держишь голову как человек с чувством собственного достоинства. Глаза не бегают, руки не дергаются, ноги не семенят. У тебя дорогие зубы. Импланты на обе челюсти. У нас пластическая хирургия официально только для героев войны и для большого начальства. У вас, я уверен, тоже. Или за большие деньги.

— Да, это дорого.

— У нас есть выражение «я бы с ним пошел в разведку». Или не пошел. Понимаешь, что это значит?

— Про надежность?

— Про надежность. Те двое ваших, по которым видно, что они вчера из армии, с тобой в разведку пошли. И твой босс, а он не лох, раз такими делами ворочает, тебя с ними отправил.

— Да. Ты это к чему?

— К тому, что лучше быть богатым и авторитетным человеком у себя на родине, чем у врагов пробирки мыть.

— Можешь помочь мне вернуться? Но взамен предлагаешь поработать в банде?

— Вроде того.

— Допустим, ты придешь к норвежцам и скажешь, что я хочу уехать с шотландцами. Но они бесплатно не повезут. И я не уверен, что Мерфи заплатит за то, чтобы меня вернуть.

— За тебя заплатят. Деньги не проблема.

— Мы грабим банк?

— Тебе важно не нарушать закон?

— Я не хочу попасть в вашу тюрьму.

— Тюрьма — дом, там люди живут, — усмехнулся Колоб.

— Я свое отсидел.

— Скажем так, за каждого человека, которого нам с тобой придется застрелить, если, конечно, придется, нам дадут не срок, а медаль.

— Японцы?

— Японцы. И русские, которые работают на японцев.

— Тебя контрразведка завербовала?

— Типун тебе на язык!

Что такое «типун», Уинстон не знал. По крайней мере, среди синонимов к половому органу такое не значилось. Значит, это не ругательство, за которое бьют или убивают, а просто что-то невкусное.

— У нас свои интересы, у зеленых свои, — сказал Колоб, — Сейчас они зацепились за тех японцев. Предположили, что это шпионы, а те, кто под ними ходит, агентура.

— Если кто-то ходит под шпионом, то он агент, — согласился Уинстон.

— А на самом деле японцы просто продают опиум, а братва просто покупает и перепродает по стране, — продолжил Колоб.

— У нас кто работает с врагом, тот тоже враг. У вас нет?

Колоб вздохнул.

— Для государства мы, воры, и так враги. И без японцев. Японцы тоже и так враги. И без воров. Шпионаж и контрабанда это разные составы преступления. В торговлю паленым товаром зеленым нечего лезть. Они в теме разбираются как свинья в апельсинах.

Уинстон попытался представить свинью, разбирающуюся в апельсинах. Представил финальную сцену «Скотного двора» и улыбнулся.

— В общем, ты не против? — спросил Колоб. Ему уже немного надоело, но не настолько, чтобы свернуть разговор.

— Я хочу домой и мне нужны деньги, — уверенно сказал Уинстон. Как раз та ситуация, к которой его готовил Виктор Петрович, — Меня не будет мучить совесть, если я постреляю по вашим преступникам и по японцам. Меня с детства учили, что убивать русских и азиатов это хорошо. Я немного уже убил и нисколько не жалею, — продолжил он.

— Теперь я себя предателем чувствую, — сказал Колоб, — Потому что на одной стороне с врагом.

— Ты всю жизнь на этой стороне. И убивал не только преступников.

— Я же не за вас убивал, а по своим делам.

— Ты как бы второй фронт открыл. Вот мы воюем с Европой, и Остазия с ней воюет. Мы со своей стороны, они со своей. Но они нам союзники получаются.

— Ты меня сейчас с япошками сравнил? — Колоб злобно прищурился и со своим круглым лицом стал похож на азиата.

— Извини, — спокойно сказал Уинстон, — Не хотел обидеть. Я пока еще плохо понимаю ваш культурный код.

— Другой бы тебя зарезал нахрен. Ты пока начнешь понимать, уже мертвым будешь.

— Будем действовать как на той квартире. Я сначала молчу, потом стреляю.

— Ха-ха-ха! По рукам!

Колоб протянул руку через стол, и Уинстон пожал ее.

Потом они вышли на набережную. Колоб долго молчал, а потом сказал:

— Я не открыл второй фронт. Я в принципе Родине не враг, я даже за Родину.

— Это как? — не понял Уинстон.

— Я волк. Ем овец. Грызусь насмерть с другими волками. Отбиваюсь от овчарок. Убегаю от волкодавов. Я хищник, а здесь моя естественная среда обитания. Я не хочу вместо леса с овцами, волками и собаками получить пустыню, где придется делить падаль с шакалами. Понимаешь?

— Наверное, понимаю.

— А ты какой зверь?

— Я… Овец. Самец овцы, как это… баран. Сошедший с ума баран, отбившийся от стада и попавший в чужой лес. Принимаю еду от тех, кто кормит, атакую первым тех, кто угрожает. С трудом отличаю первых от вторых.

Потом Колоб, как сказали бы в армии, «выдал вводные». При этом он постоянно ссылался на информацию, полученную от «зеленых». Контрразведчики начали работать по выяснению контактов японских шпионов в Скандинавии и постоянно спрашивали что-то новое на допросах. Колоб не давал в ответ ничего важного, но из вопросов складывал для себя цельную картину происходящего.

В прошлом году в Скандинавии появились японцы и предложили поставлять опиум. Не вышли на берег и постучались к местным блатным, а их агент предварительно внедрился в Мурманске и подготовил почву. В уплату за опиум японцы принимали рубли. На рубли покупали левак и неучтенку с военных заводов. А еще платили за доставку посылок по России через неофициальные каналы.

«Новые мурманские» использовали опиумные доходы, чтобы понемногу прибирать к рукам преступный мир Ленинграда. Многих это устраивало, но не старого вора в законе Сандро и его верных людей, которые оказались в стороне от новых финансовых потоков. Причем Сандро уже несколько лет, как руководил преступным миром Ленинграда из зоны строгого режима.

Авторитеты, оказывается, не теряют власть, когда сидят в тюрьме. В тюрьмах работает своя почтовая система. Заключенные с высоким статусом могут дистанционно управлять своими преступными империями. Если только их не подсиживают подельники на местах.

Так получилось, что контрабандную торговлю через Эйрстрип Ван и Норвегию крышевал ленинградский авторитет Болгарин, который, в свою очередь, ходил под Сандро. Именно к Болгарину пришли контрабандисты с предложением от Мерфи обменять английского доктора на какого-нибудь русского.

Болгарин закинул удочки через преступный мир и нашел Смирнова. Подумал, куда и в обмен на что пристроить Дока Джонсона в окрестностях, и договорился со своими контактами в МГБ насчет амнистии для Сандро и всех причастных к обмену.

Поскольку «новым мурманским» очевидно, возвращение Сандро сильно бы не понравилось, Болгарин держал будущий обмен в секрете от всех, не доверяя даже близким. Под его крышей как раз отлеживались после побега с урановых рудников старый друг Сандро Колоб и его подельник Студент. Колоб по понятным причинам не мог отказаться, да и не хотел. Уважение таких людей, как Болгарин и Сандро стоит больше, чем любые деньги, да и амнистия позволяла получить статус «официально освобожденного» вместо «пропавшего без вести и обязанного отбыть остаток срока».

Но разведка «новых мурманских» узнала про обмен и амнистию. Внедренные к контрабандистам «крысы» попытались сохранить старус-кво и оставить Сандро в тюрьме. Поэтому обе медицинские технологии с носителями знаний сдали японцам, чтобы было на кого перевести стрелки.

Вышло так, что Колоб отбился и получил свободу. Поскольку амнистия состоялась, Сандро должны были тоже этим утром выпустить. Колоб, опираясь на вопросы «зеленых», ожидал, что он прибудет на послезавтрашний «сходняк» в Ленинград, и там местным авторитетам придется отвечать за неудавшуюся попытку предательства.

Местные, судя по всему, готовятся к крупному конфликту и убирают потенциальных сторонников Сандро. Со слов зеленых, с начала года погибло пятеро авторитетов, в том числе и сам Болгарин.

— Если все так, то Сандро уже потерял влияние, — уверенно предположил Уинстон, — Лучше бы передал титул и ответственность фактическому старшему управленцу и вышел на пенсию.

— Сандро, хотя и немолодой, еще покажет всем, где раки зимуют, — ответил Колоб, намекая, что русские преступники сбрасывают трупы в места зимовки раков, — Ему нужны верные люди, чтобы встретить его и обеспечить охрану. В благодарность он скажет слово шотландцам, и те возьмут пассажира до Леруика. Тем более, что пассажир не шпион и не лох, а четкий пацан у себя в Англии.

— Если старый вор не выжил из ума и обоснованно считает себя авторитетом, то должен быть уверен, что у него в трехмиллионном городе есть достаточно верных людей. Тогда лишние двое погоды не сделают.

— Судя по вопросам зеленых, кто-то из «верных людей» крыса, а кто-то стукач. Не исключая, что они все одновременно и то, и другое. Поэтому надо проехать по городу и позадавать вопросы. В худшем случае придется немного пострелять. В любом случае, послезавтра все закончится. Если не выгорит, пойдешь работать МНС на ставку в шестьдесят рублей, уж этот вариант от тебя точно не убежит.

— В чем твой интерес? — спросил Уинстон.

— Мы с Сандро старые друзья и всегда помогали друг другу, — ответил Колоб, — Сандро с Болгарином прикрыли меня после побега. Я помог Сандро с амнистией. Болгарин подсуетился, чтобы эту амнистию распространили на нас с тобой. Сейчас моя очередь. Я помогу Сандро навести порядок в городе, а потом он в долгу не останется.

18. Глава. Малина месье Лепажа

К наследникам Болгарина Колоб ехать не рискнул. Он не знал, кто унаследовал зону ответственности Болгарина и обоснованно опасался, что кто-то из врагов. Из всех известных ему мест встречи преступников он выбрал скромного подпольного хирурга Лепажа. Почему-то стационарные сервисы для бандитов русские называли «малина». Raspberry. Ничего похожего на эту ягоду в окрестностях не наблюдалось. Колоб происхождение слова тоже не пояснил.

Уинстон пошел один. Его в Ленинграде никто не знал, а Колоб решил, что с парадного входа светиться не будет, а зайдет со стороны окна.

Дома вокруг выглядели как после бомбежки. Или перед бомбежкой. Зачем делать ремонт, если завтра прилетит очередная бомба? Последний раз бомба долетала до Ленинграда лет сорок пять назад. Тогда критически травмировали не столько жилищный фонд, сколько менталитет местного населения. Шаг в сторону от ярко освещенных центральных улиц — и попадаешь туда, где фашист бомбить побрезгует.

Может быть, они бы и рады были привести стены в порядок, но не в том ли дело, что у них нет для этого ресурсов? Вокруг чисто и стоят цветные контейнеры для раздельного сбора мусора. Откуда может возникнуть идея сортировки мусора, как не от бедности?

Наступил вечер. Солнце опустилось уже ниже крыш домов, но за горизонт, судя по теням, еще не зашло. Петроградская сторона выглядела так, будто правоохранители заглядывают сюда немногим чаще, чем вражеская авиация и реставраторы фасадов вместе взятые. Где-то ругались, где-то дрались. Из углов несло ладно вроде бы выгребной ямой, а может быть, мертвечиной. Если верить кинохронике, сорок пять лет назад в сугробах под этими окнами лежали умершие от голода жильцы. Но это, конечно, пропагандисты преувеличили. Так не бывает. Несмотря на вечер буднего дня, из окон то и дело раздавались тосты и звон стаканов.

Уинстон боялся, что в таком хорошем костюме по такому плохому району далеко не пройдет. Но быстро понял, что первое впечатление обманчиво. Заметный процент местного населения ходил в костюмах, в шляпах, в туфлях и с элегантными зонтами. Женщины по стилю в одежде и по осанке больше походили на лондонских леди, чем на лондонских пролетарок. Непечатных слов он здесь вообще не услышал. Ругались ленинградцы специфически. На повышенных тонах, но интеллигентно. Слышались обороты вида «скажите пожалуйста», «извините за мой французский», «спасибо, что не в морду». Звуковой фон разбавляли звуки пианино и трубы. Жаль, что вразнобой.

Может быть, наоборот? Здесь не мелькают милицейские мундиры не от того, что здесь слишком опасно, чтобы патруль лишний раз сюда заходил, а от того, что здесь нет необходимости стоять по милиционеру на каждом перекрестке? А может быть, здесь поддерживается порядок, но не силами милиции? Вот двое мужчин с красными повязками на рукавах тащат третьего, пьяного. Судя по повязкам, это не просто прохожие, но не может же быть, чтобы сотрудникам выдавали вместо комплекта форменной одежды только повязки на рукава? С другой стороны, не может быть, чтобы бандиты надевали на рукава повязки цвета государственного флага.

Нужный дом, как и все другие дома вокруг, походил на крепость. Замкнутый четырехугольник с внутренним двориком, в который надо пройти под аркой. Путь лежал через еще один такой же двор. Интересно, проходит ли под аркой пожарная машина и сможет ли она развернуться в первом дворе?

Впереди под арку повернул тощий молодой человек со скрипкой в узнаваемом футляре.

— Стоять! — из темноты навстречу музыканту вышли две фигуры.

Уинстон прикинул, что двоечкой в голову здесь не отделаешься. Музыкант подумал примерно так же и послушно остановился.

— Рубль есть? — спросил один из грабителей, — А если найду?

— Да ты скрипач, — сказал второй, — Может, сыграешь?

— Почем сейчас скрипочки на Удельной? — поинтересовался первый.

— Ты в натуре скрипач или это реквизит, чтобы баб клеить? — продолжил свою мысль второй.

Говоря это все, они постоянно трогали музыканта за одежду и хлопали по карманам. Уинстон остался стоять в темноте. Повернуться и уйти нельзя. Другого прохода он не знает. Незаметно протиснуться мимо этих троих не получится.

— Да сыграю я, сыграю, — сказал скрипач, — Только петь сами будете.

— Ты, главное, слабай, а петь или не петь мы сами решим.

Скрипач положил футляр на чистое место под ногами, достал скрипку и заиграл… “Those were the days”! Он что, думает, что эти запоют по-английски? Джулия могла бы и спеть. Ей почему-то нравилась эта песня. Как будто у нее на самом деле было романтическое прошлое, которое стоит вспомнить.

— Ехали на бричке с пулеметом, — после вступления запел первый грабитель.

— По Украйне ридной средь полей, — подхватил второй.

— Ехали мы с батькой поразвлечься, пострелять проклятых москалей! — уже оба и неплохо попадая в такт.

— Дорогой длинною, по полю минному, под скрип рессор, с горилкою в ведре! С дивчиной гарною, в зубах с цигаркою, да с маузером в жовтой кобуре! — присоединилась пьяная компания за открытым окном первого этажа.

Уинстон послушал до конца и чуть не упал, где стоял. Часть слов и произношение из какого-то южнорусского диалекта, но в целом понятно. Зачем русские сепаратисты возят в ведре детеныша гориллы, это наименее важный вопрос. Более странно, что посреди культурной столицы в двух шагах от победы коммунизма русские во весь голос поют явно оппозиционную песню времен еще их Гражданской войны. И еще, если она такая старая, то “Those were the days” имеет русское происхождение?

Что интересно, при видимой оппозиционности песни, она не содержала никакого негатива про красных. Устроили засаду, бросили гранату, ликвидировали руководителя бандформирования. По-русски батя — отец, батька — атаман, батюшка — священник. Очень сложный язык. А русская пропаганда берет новые высоты. Самим написать «оппозиционный» фольклор, чтобы его не пришлось писать настоящей оппозиции!

Все допели и захлопали. Музыкант поклонился.

— Честный вор лабуха не обидит, — гордо сказал первый грабитель и запихнул купюру скрипачу в нагрудный карман пиджака.

— Господа, вы с какого района? — вежливо поинтересовалась незаметно подошедшая старушка, одетая в стиле чуть ли не прошлого века.

— С этого, — смело ответил второй грабитель.

— Месье Лепаж не говорил вам, что гопстопить под дверью малины несколько неприлично?

Грабители переглянулись.

— Извините, сударыня. Мы, кажется, двором ошиблись, — сказал первый.

Они торопливо пошли к выходу со двора. Проходя мимо Уинстона, второй заметил шрам на лице.

— Вы, случайно, не к Лепажу? — спросил он.

— К нему, — ответил англичанин.

— Если что, мы тут ничего не взяли. Лабуху честно заплатили.

— Да, я видел.

Грабитель приподнял кепку, Уинстон в ответ приподнял свою, и они разошлись как в море корабли.

— Скрипач, иди к нам! Нальем! — крикнул мужской голос из окна.

— Нет, спасибо, — ответил музыкант.

— Борща нальем! — крикнул женский голос оттуда же.

— Какая квартира? — скрипач сглотнул слюну и развернулся.

Второй этаж. Массивная деревянная дверь, семь разных звонков. На подоконнике лестничной площадки между вторым и третьим этажом курили и слушали маленький радиоприемник двое парней лет восемнадцати-двадцати откровенно хулиганского вида. Может быть, на пути к «малине» сидел еще какой-нибудь часовой, чтобы поднять тревогу еще раньше. А может и нет.

Четвертая кнопка подписана «Лепаж». Дззззынь!

— Кто там?

— Сто грамм!

Хороший пароль, жизненный. Русские часто ходят в гости с бутылкой водки и с закуской. В Эйрстрип Ван, в Штатах и вообще в Океании так не принято. Если тебя не пригласили заранее, то и сам иди сытый и для хозяев еду не неси. Или вообще не приходи. Русские тоже при всей своей общительности недолюбливают незваных гостей. Говорят, что незваный гость хуже татарина, что весьма странно. Татарин, если верить тому же русскому фольклору, мусульманин. Поэтому водки не принесет. А незваный гость может и принести.

Дверь приоткрылась. Месье Лепаж дома ходил, завернувшись в толстый стеганый халат. Но, благодаря интеллигентному лицу, обрамленному бакенбардами, смахивал вовсе не на азиата, а на русского аристократа.

— Месье Лепаж? — спросил Уинстон.

— К Вашим услугам. С кем имею честь? — спросил Лепаж совершенно не по-уголовному.

— Вениамин, — представился Уинстон, переложил бутылку в левую руку и протянул правую.

Хозяин рукопожатие не принял и отступил в коридор.

— Нерусский? — строго спросил он.

— Не совсем, — Уинстон опустил руку и подумал, когда и в чем он успел настолько ошибиться.

Ведь ничего еще не сделал и сразу спалился. Как вообще могут годами работать шпионы-нелегалы? Смог бы он сам за секунду распознать русского шпиона, постучавшегося в дверь в Лондоне?

— Заходи, гостем будешь.

Как только Уинстон вошел в квартиру, Лепаж протянул руку первым. Уинстон с облегчением пожал ее и огляделся. Ага, у русских тоже эта бедняцкая привычка разуваться при входе в квартиру. Обувь стоит дорого, и ее надо беречь. Не от протирания подошв, а от лишних сгибаний. И она должна успевать хорошо просохнуть с вечера до утра, потому что бедняки не могут себе позволить ходить через день в разных парах.

Чтобы не протирать носки, которые тоже денег стоят, русские предлагают гостям мягкие тапочки. Пока гость разувался, Лепаж открыл одну из комнат в длинном коридоре и выпинал оттуда тапки.

— Проходи, мой руки. Картошку в мундире будешь?

Русский юмор иногда слишком черный, но они сами уже привыкли. В какой одежде человек чаще всего попадает в самое пекло? Не в рубашке, не в пальто. В военной форме, по-русски — в мундире. И потом этот мундир с кусками плоти срезает с него военный врач, как кожуру с картошки. Зачем лишний раз напоминать об этом за едой?

Чего Уинстон не ожидал, так это что «малина» окажется в коммунальной квартире.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

Маленькие дети с мячиком, пожилая женщина с кастрюлей, мужик в зеленых брюках со стрелками и зеленой майке, подросток в очках. У всех как специально нашелся повод, чтобы выглянуть в коридор или на кухню. Тут действительно у всех на виду собираются преступники? И никто не стучит?

Лепаж занимал одну комнату в коммунальной квартире. Пахло там дезинфекцией, нашатырным спиртом и еще чем-то подобным. Половина мебели напоминала о больнице. В углу стояла кровать с кронштейном для сломанной ноги. В белом шкафу со стеклянными дверцами стояли стеклянные и металлические предметы, похожие на медицинское оборудование. Дополнительно к обычной лампе накаливания без абажура под потолком, над стоявшим посередине комнаты столом висела конструкция с несколькими лампами. Наверное, она давала слишком много света для того, чтобы под ней просто есть. Когда Лепаж поставил кастрюлю на не очень чистую скатерть, стол отозвался металлическим звоном.

Уинстон взглянул под ноги. Точно, весь пол в кровавых пятнах. Занимательная этнография в гостях у подпольного хирурга. Понятно, почему жильцы не стучат. Наверняка с каждой царапиной и каждым чихом бегают к соседу-врачу. Да и, судя по словам старушки во дворе, благодаря Лепажу, уровень преступности в этих домах должен быть ниже, чем по району.

Типичный русский холостяцкий ужин состоит из примерно двойного количества еды, которое собирается съесть хозяин. Чтобы завтра не готовить. Полная кастрюля вареной нечищеной картошки.

Хозяин разлил водку в странные шарообразные рюмки с отогнутым бортиком и круглым дном. Наверное, они сделаны такими неустойчивыми, чтобы пить до дна и ставить на стол только пустую рюмку.

По первой выпили за знакомство. Закусили картошкой. Почему-то, чистить ее надо было руками, а есть вилкой. К картошке доктор достал банку соленых огурцов.

— С чем пожаловал? Под кем ходишь, кого знаешь?

— Я от Колоба.

Лепаж вздрогнул.

— Колоб жив? Говорят, от лисички не ушел.

— Ушел.

— А от собачки?

— От кого?

— От ментов. Или он на воле?

— На воле.

— Давно? Его с зимы не видно, не слышно.

— Лежал, лечился.

— Подстрелили?

— Порезали. Несколько ножевых в руку и ногу, большая потеря крови.

— Хоть бы маляву прислал.

— Меня прислал. Пойдет?

— Давай по второй. Хорошо пойдет. Кстати, откуда у тебя такое украшение лица? Прямо символ эпической удачи. Ты что, недавно с фронта?

— Да. С невидимого.

Лепаж бесхитростно пытался споить нерусского гостя и узнать побольше про Колоба. Когда первая бутылка закончилась, он выставил свою. Но Уинстон усваивал водку как алкоголик со стажем. Тем более, с закуской. Свою устойчивость к алкоголю он нарабатывал, употребляя джин «Победа» вообще на пустой желудок.

Между делом Лепаж рассказал много интересного. Братва за последние пару лет совсем распустилась. Сандро опасаются, потому что он наведет порядок и с многих «спросит по понятиям». Уинстон назвал пять имен авторитетов, которыми интересовался Колоб. Лепаж подтвердил, что все пятеро погибли в этом году. В том числе, купленные менты убили при задержании Болгарина, который придумал всю тему с обменом и амнистией.

С месяц назад контрразведка взяла в «Арагви» Мики из новой мурманской братвы. Взяла жестко, облавой со стрельбой и с трупами, не согласовывая ни с МВД, ни с МГБ. Снаружи оцепление на броне и с автоматами, а внутри сработала группа профессионалов как в кино. Красавцы-мужчины, похожие на актеров из фильма «Офицеры», и совсем молодые на вид девушки в бронежилетах под развратными платьями. Прикинь, до чего технологии дошли. Броня тонкая, что под платьем не видно, а финка не пробивает!

«Новые мурманские» масть держат четко. Нажали на очень высоком уровне и вытащили Мики аж из ГРУ. До сих пор такого никто не делал. Сколько это стоит, подумать страшно. Говорят, допрашивали с химией и чуть не убили. Допросная химия второго уровня это необратимые повреждения мозга, но братва говорит, что Мики смогли откачать. Зеленые его передали чекистам, а те положили в профильную клинику с церебролизином, искусственной почкой и немецкими препаратами с названиями как у противотанковой пушки. Поставили на ноги и выпустили. Говорят, выглядит что краше в гроб кладут, но живой. Сколько это стоило, представить сложно. Авторитет у мурманских после этого вырос настолько, что может быть, оно того и стоило. Вырвать своего у вояк через чекистов это верхний уровень крутости, в легенды войдет.

Говорят, что Мики ничего не помнит, но похоже, что никого не сдал, а то бы уже головы полетели. Наверное, с этой своей химией переборщили. Вообще, зеленые здесь никто и звать их никак. Им с ворами бороться самостоятельно не положено, пусть шпионов своих ловят. А на честных бродяг пускай жалуются ментам или чекистам, только мурманские об этих жалобах прямо сразу узнают.

С чего у мурманских такие ресурсы? С опиума. Возят зелье контрабандой. Наверное, наши морячки в южных портах закупаются. Военные морячки, потому и контрразведка заинтересовалась. Перевалка идет через Ленинград, отсюда в Москву и далее в перспективе по всей стране, если москвичи сами все не скурят.

Уинстон в ответ рассказал про то, как Колоб ездил в Норвегию зарабатывать амнистию для Сандро. Как встретили на ферме японцев, как уходили на машине, как Колоб решил ловить крысу на живца.

Лепаж рассказал, что он принимал участие в подготовке эмиграции коллеги и даже принимал у себя Студента и Дока Джонсона. Свой человек, можно не скрываться.

Док Джонсон — настоящий врач и вообще хороший человек. Помог с парой диагнозов местным детишкам. Студент, хотя и ботает по фене как блатной, все еще считает себя интеллигентом. По образованию химик. Срочную служил в саперах лейтенантом-пиджаком. В армии выучился и на механика, и на водителя. Мозгов хватает, руки на месте. После дембеля в науку не вернулся, пошел в контрабандисты из-за денег. Там быстро поднялся, уже через год водил собственный грузовик по «Чайному Тракту».

Поссорился с местными авторитетами в небольшом турецком городке. Грузовик отжали, самого чуть не убили, но сбежал. Устроил разборки в саперном стиле с самодельной взрывчаткой. В порядке побочного ущерба чуть не сжег полгорода, взорвал электростанцию и уронил мост. Он вроде как и не хотел, но инфраструктура там оказалась в худшем состоянии, чем должна была быть, и аварийные службы тоже.

Турки могли бы извиниться и откупиться. Сохранили бы семьи, кланы, активы и влияние. Даже репутацию бы не потеряли, все понимают, что уступить реально крутому противнику не трусость. Но понты перевесили, и они вызвали на помощь более серьезную братву. Студент самодельной ракетой сбил на посадке самолет с братвой. Государственный самолет с гражданскими пилотами.

Тут уже вмешались власти федерального уровня. Из настоящих солдат в этой глуши нашелся только вербовочный пункт французского Иностранного Легиона. Турки расписали ситуацию, что у них тут банда террористов. Французы отнеслись всерьез. Прислали сержанта и двух рядовых. Этим Студент сразу сдался, от легионеров бегать — только умрешь уставшим. Потом прилетела бригада следователей наводить порядок. Местных «зачистили», и белую элиту, и черную, и серую. Всех сколько-нибудь причастных к организованной преступности, кого не посадили, расселили по другим областям без права возвращения.

Студента отправили на урановые рудники в Арлит. Так получилось, что многие на Ближнем Востоке посчитали его героем после выигранной войны с такими нехорошими людьми, которые достали всех вокруг. Оставь его в какой-нибудь местной тюрьме — он бы там официально умер и неофициально воскрес бы на Чайном Тракте с настоящими документами на другое имя. Всех ближневосточных арестантов с подобным прогнозом собирали в Арлите.

Сбежать из Арлита в мирное время невозможно, но началось наступление Океании 1987 года, приехали амигос, и Студент с Колобом воспользовались открывшимися возможностями.

— Ты англичанин. Один из тех, кто приехал с Доком Джонсоном. И ты говоришь по-русски. Ты шпион? Где Колоб? — спросил Лепаж, возвращаясь к рассказу гостя про Норвегию.

— Где-то в городе, — скромно ответил Уинстон и нисколько не соврал. Колоб должен был сидеть под окном на крыше пристройки к первому этажу, слушать разговор и прикрывать, если кто-то следил за Лепажем.

— Как хочешь, не на допросе.

Прошел очередной цикл выпивки и закуски. Дверь в комнату открылась. На пороге стояли двое. Те курильщики с лестницы. У правого пистолет, у левого револьвер.

— Нам вот тоже интересно, где Колоб. Пойдешь с нами.

19. Глава. Взять языка и развязать ему язык

— Под кем ходите? — спокойно спросил Уинстон, не вставая.

— А ты под кем?

— Под Сандро.

— Мы под Тараном, а Таран под мурманскими. Вставай. Люди поговорить хотят, — сказал один из них.

— Давайте поговорим.

— Где это видано, чтобы у врача пациента забирали? — спросил Лепаж.

— Он не пациент, — ответил бандит, — Или ты его картошкой с водкой лечишь? Все по понятиям. Его забираем, а тебя пальцем не трогаем.

Уинстон, покачиваясь, встал. Прошел с ними в прихожую, надел ботинки и кепку. Первый бандит вышел на площадку и придержал дверь.

— Прошу, — сказал второй. Очевидно, они не собирались предоставить конвоируемому возможность остаться одному за дверью с замком и цепочкой.

— Мы уже уходим, — оглянулся он в коридор, где как всегда проходил кто-то из любопытных жильцов.

— Я закрою, — сказал Лепаж и шагнул к двери.

Когда первый бандит и англичанин отошли от двери на лестничную площадку, из-за спины Лепажа выскочил Колоб и взмахнул рукой. Самодельный кистень из купленных в хозяйственном магазине гайки и веревки ударил второму точно в висок.

Лепаж подхватил падающее тело и выдернул его с пути бросившегося к двери Колоба.

Первый, молодой парень, быстро отреагировал и дернулся к пистолету за поясом. Только он не был героем вестернов и не отрабатывал тысячи раз скоростное выхватывание пистолетов. Он был боксером. Когда Уинстон, ожидавший такого развития событий, атаковал стандартной двойкой в голову, бандит ловко уклонился и ответил левой под дых. Конечно же, боксерский рефлекс помешал извлечению оружия.

Из квартиры выскочил Колоб. Мелькнул кистень, и гайка скрылась в правой ладони боксера, которая снова не выхватила пистолет. У парня реакция хорошего спортсмена и опыт уличного бойца. Колоб тоже имел некоторый опыт, который гласил, что обмен ударами с боксером — гиблое дело, а побороться смысл есть. Пару секунд он удерживал боксера за запястья, развернув его спиной к Смиту.

Уинстон тут же отработал кулаками по почкам как на тренировке по груше. Боксер лягнул его ногой. Колоб тут же подсек другую ногу, и они оба свалились на пол. Уинстон оббежал упавших, схватил боксера за голову и попытался ударить затылком об пол, но тот напряг шею, и даже одного удара не получилось.

— В глаза ему ткни! — прошипел Колоб.

Схватив врага левой за ухо, Уинстон ткнул его в глаз сложенными пальцами правой. Но спьяну промахнулся и попал в переносицу.

— Сдавайся!

Тык в глаза не парализует человека, но недвусмысленно намекает, что пора сдаваться. Этот крепкий парень намеки понимал плохо, и одного тыка ему не хватило.

Резко пахнуло какой-то медицинской химией. Лепаж отодвинул Уинстона и прижал к лицу боксера вонючую тряпку. Тот подергался и замер.

— Здоровый черт, — сказал Колоб, — Спокойнее бы было сразу в ножи.

— Потом вся лестница в кровище, а мне с соседями и с участковым объясняться, — сказал Лепаж, — Тащите их ко мне, что поделать.

Обеих бандитов на глазах соседей занесли в комнату доктора. Соседи, судя по кислым лицам, в очередной раз не одобрили.

— Ну, здорово, лепила! — рукопожатие перешло в объятия с похлопываниями по спине.

— Покажи, как тебя заштопали, — первым делом попросил Лепаж.

— Успеешь. Налей за встречу.

— Водку почти допили. «Наполеон» есть. Будешь?

— Откуда у тебя?

— От благодарных пациентов, откуда еще-то. Сто лет сам бухла не покупал.

— Наливай.

— Вениамин батькович не шпион случайно? — доктор кивнул на Уинстона.

— Нет, он из заморской братвы.

— Отвечаешь?

— Зуб даю.

— Зуб не ко мне, зуб к стоматологу, — Лепаж обернулся к «не шпиону», — Кстати, о стоматологах. Голубчик, а откуда у тебя такие замечательные зубки?

— Отстань от него, — сказал Колоб, — Не зуб, так руку на отсечение. Твой профиль?

— Мой. Тебе, говорят, руку порезали? Покажи.

— Вот настырный.

Колоб снял пиджак и рубашку, а Лепаж включил большую лампу, которая давала яркий белый свет. На левом бицепсе красовалась татуировка — старый полустертый белый медведь на льдине и тут же недавно набитый силуэт второго медведя. На правом — парусник. На правом предплечье — штык от винтовки Мосина. Слева под ключицей — восьмиконечная звезда. Между ключицами на татуированной цепочке вокруг шеи крест в виде трефовой масти. Под тонкой майкой на спине при ярком свете просвечивал контур церкви с несколькими куполами, а на груди — профиль Сталина. Все татуировки выглядели довольно старыми, кроме одной. На левом предплечье вокруг черного круга три пересекающиеся овала, образующие как бы шестиконечную звезду. На контуре каждого овала по паре жирных точек.

Кроме татуировок торс бандита украшали еще и шрамы. Пара пулевых ран, в том числе, одна очень аккуратная сквозная. На левом предплечье белые следы зубов большой собаки. Много мелких порезов, в том числе пара поперек вен на левой руке. Короткий шрам под пупком.

— Слушай, заштопали мастерски, — сказал Лепаж, разглядывая правую кисть, — Я бы так не смог. То есть, смог бы, но не так.

— Что это? — Уинстон указал на загадочный символ с кругом и овалами.

— Урановые рудники, — сказал Колоб.

— Самая редкая наколка, — добавил Лепаж, — Туда надо постараться, чтобы попасть, а оттуда надо еще больше постараться, чтобы вернуться.

— А почему картинка такая? Как понять, что это урановые рудники?

— В смысле? — русские посмотрели на него как на дурака, — Это модель атома по Резерфорду. Ядро и электроны на орбитах.

— Да?

— У вас в школе ядерную физику не проходят?

— Что?

У русских в школе проходят ядерную физику. В обычной школе. Где учатся парни вроде Колоба. Проходят ядерную физику. Предполагается, что сидельцы на зоне поймут эту картинку правильно. Виктор Петрович не преувеличивал, когда превозносил качество европейского образования. Такими темпами и правда можно доучиться до боевых роботов с плазменными пушками.

— Дикарь нерусский, — сказал удивленный Колоб.

— А мы еще над пропагандой ржем, — сказал не менее удивленный Лепаж.

Уинстон немного обиделся и взял со стола трофейный револьвер. Колоб взял пистолет, извлек магазин и передернул затвор. В стволе патрона нет, а магазин полный.

— Тульский-токарев, патронов восемь, друг мой до последней перестрелки, — пропел Колоб, держа один из трофейных стволов, — Если мы о чем тебя и просим, лишь бы нам погибнуть не у стенки.

Уинстон вертел в руках револьвер.

— Там сидела Мурка в кожаной тужурке, из кармана виден был наган, — продекламировал Колоб, — Простая же вещь. Ты в них вроде разбираешься.

— Не пойму, тут рамка открывается или барабан в сторону.

— Справа дверца у барабана.

Уинстон вынул все патроны. Барабан на семь и заряжено семь. Патроны какие-то странные, как холостые. Гильза длинная, а пуля не торчит. Нет, пуля на месте, только в гильзу утоплена. Самовзводом не стреляет, но не больно и надо. Зарядил обратно. Калибр маловат. Не Веблей-Скотт, но для ближнего боя сгодится.

— Самовзвода нет, солдатский, — подтвердил Колоб.

— Они что, музей ограбили?

— Зачем этим дорогое оружие? Раз показать, в худшем случае пару раз пальнуть, и то в упор. Потом в реку сбросить. Если бы не меня ждали, вообще бы без стволов пошли.

— Тоже верно.

— Кстати, Колоб, — заговорил Лепаж, — У меня ведь для тебя малява лежит. От Сандро.

— Давно?

— Нет. Сегодня какой-то бурят принес.

Лепаж полез в карман халата и достал папиросу. Колоб развернул ее и прочитал записку. Повторил вслух может быть, весь текст, а может быть, самое важное.

— Питерская братва полностью перекуплена япошками. Правильных воров давят. Никому не верь. Будет сходняк на корабле, перетрем с крысами. Прикрой. Если не доеду, мочи корабль, или ты следующий.

Колоб свернул папиросу обратно, подошел к открытому окне и закурил.

— По стилю не Сандро писал, — сказал он.

— И почерк не его, — добавил Лепаж, — Не тупи.

— В смысле?

— В смысле, бурят принес. Буряты, тувинцы, дагестанцы разные по телефону важный базар передают на своих диалектах и местной фене, которую знает одна деревня в глуши. Никакая прослушка не разберет.

— А, ну да. Ладно, прикроем, чо. Не первый раз, не последний.

Уинстон как переводчик тоже понял ситуацию. Сандро написал письмо на русском криминальном сленге. С той стороны нерусский человек из глуши перевел на свой сленг, с этой стороны такой же непрофессионал в меру своих способностей перевел на русский.

Языки пришли в себя, и Колоб взялся с ними поговорить. Не пытал, не пугал. «Развел по понятиям». Объяснил, кто есть кто в воровском мире. Неоднократно ссылался на прецеденты. Аргументировал, что опиум никакой не контрабандный со своих югов, а японский. Непосредственно от врагов. Не простой «марафет», а зелье из мастерских «отряда 731». Документалки смотрели? Деньги-то не пахнут и закон нарушить не грех. А кто первым употребляет? Братва, а не лохи и не менты.

Лепаж с высоты своего медицинского авторитета заявил, что все нормальные люди используют опиаты как обезболивающие. Только недоразвитые азиаты курят ценное медицинское сырье. Разбодяженная японцами курительная смесь на основе опиума ведет к нарушению половой ориентации на сто восемьдесят градусов. Если, допустим, бабу посадить на наркоту, она непременно начнет давать в зад. И мужского пола потребители со временем начинают ориентироваться не передом, а задом, что по понятиям полный зашквар. А у японцев педерастия в порядке вещей даже у самураев.

Не поверили. Лепаж позвал соседа дядю Пашу, отставного подполковника-мотострелка, ветерана двух мировых войн. Тот подтвердил, что на восточном фронте никто в ориентации врагов не сомневается. И порнография у противника не только с бабами.

— Черти узкоглазые накурятся этого своего опиума и еб, извините, доктор, совокупляются в жопы. Что, не верите?

«Языки» определенно не верили.

Уинстон подумал, что слово «совокупляются» надо запомнить. Оно означает fuck, только в приличной разговорной форме, не как ругательство. Кажется, оно было в той книге среди прочих медицинских синонимов к процессу.

Дядя Паша сходил к себе и принес тонкий порнографический комикс про трех девушек, которые соблазняли студента-девственника. Еще лист из протокола досмотра пленных и пожелтевшую газету «Красная звезда», сложенную какой-то статьей кверху.

— У пленных мы постоянно изымали рисованную порнографию. Та, что с бабами, называется «Хуюнтай», а та, что с мужиками «я — ой», — сказал дядя Паша, — Видите в протоколе «Пэ дробь жо типа Ха — одиннадцать шт., Пэ дробь жо типа Я — одна шт.». Пэ дробь жо это «порнографический журнал».

— А этот «ой» есть? — спросил боксер.

— Эту пакость мы даже на самокрутки брать брезговали. Только на растопку. И не дай бог, свои заметят, что у тебя «я-ой» среди сувениров. Как такое объяснишь, зачем взял?

— Ну так-то да.

— И, что закономерно, — дядя Паша многозначительно поднял вверх указательный палец, — У рядовых, а рядовые там поголовно китайцы, изымаются исключительно картинки с бабами. Чем выше звание, тем больше среди офицеров японцев. И больше вероятность, что у них и мужики голые по карманам рассованы. Потому что солдатам марафет не положен, а офицеры злоупотребляют.

— Вот же гады какие, — сказал боксер.

Дядя Паша никак не походил на записного вруна, который на ходу выдумывает порнографические истории. Странно было бы заподозрить в полете эротической фантазии такого приземленного человека, как военный пенсионер с боевым опытом.

— Они что, про нас картинки рисуют? — спросил другой бандит, листая журнал.

— Почему про нас?

— Тут у всех глаза большие и сиськи с жопами у баб круглые. А по телеку азиатки узкоглазые и плоские. Парень тоже на лицо если не знать, что азиат, так и за европейца можно принять.

— Восток — дело тонкое. Вот что про это в газетах пишут, — ветеран зачитал подчеркнутые строчки из «Красной звезды», — В буржуазных странах господствующий класс презирает трудящихся настолько, что старается максимально дистанцироваться от них даже внешне. Потомки недобитыхяпонских аристократов феодальной эпохи и примкнувшие к ним нувориши, сколотившие состояние при капитализме, доходят до пластических операций, чтобы придать себе европейские черты лица, в том числе, изменить форму носа и разрез глаз. Индустрия развлечений следует за модой, которую диктуют богачи. Для того, чтобы получить хорошую роль, актеры и актрисы без сожалений ложатся под нож пластического хирурга. Даже нарисованные персонажи следуют за модой господствующего класса. Полет фантазии художника комиксов не ограничивается возможностями пластического хирурга, поэтому персонажи низкопробного суррогата художественной литературы выглядят еще менее похожими на простых дальневосточных трудящихся, чем аристократы или актеры.

— То есть там по морде пленного можно звание угадать? — спросил боксер.

— Скорее, происхождение. У них дети аристократов начинают военную карьеру с лейтенантов. Только поднимаются быстрее, чем выходцы из низов. И в окопах на переднем крае их никогда не встретишь. Штабы или военная полиция. Еще пилоты, говорят, очень часто перекроенные. В том числе в подпольных клиниках. Пилотам там хорошо платят, на понты хватает. Флотские офицеры, кто моложе тридцати в мое время был, прямо через одного. Я их вживую не видел, конечно, в трофейных журналах по фото так запомнилось.

— Вообще не по-пацански, — сказал «не боксер», — Понимаю там, морду сшить обратно, когда треснула, но чтобы чисто для красоты…

— А это что у вас, коньяк открытый? — дядя Паша оглядел собеседников и остановил взгляд на давно замеченной бутылке, — Давайте за баб выпьем.

Выпили все вместе за баб. Бутылку на шестерых прикончили очень быстро. Между делом оказалось, что шарообразные рюмки это «медицинские банки» для «вакуумной терапии». Русские верили, что создание искусственных гематом на спине как-то лечит простудные заболевания. Но дикарем нерусским еще раз обозвали Уинстона. Пойманные языки спалились, что знают, что он англичанин.

Колоб нажал, и парни раскололись. Ходят под Тараном. Уже с неделю за Лепажем круглосуточная слежка, ждут Колоба. Поэтому по двое и с оружием. Один из пациентов поставил за шкафом японский микрофон на батарейках, а в радиоприемнике смонтирован второй приемник специально для этого микрофона. Через него они слышали весь разговор.

— Зачем вы меня здесь решили брать? — спросил Уинстон, — Подождали бы на улице.

— Так нас сменить должны на ночь, а ты, может, до утра бы остался. Мы как услышали, что ты от Колоба, так ждали-ждали, что выйдешь, а время идет. Тебя бы взять, да к Тарану, а то не сменщикам же отдавать.

— Чоооорт! — Колоб мог бы и выругаться по-настоящему, но не стал, — во сколько смена?

— Да уже должна быть. Сидят, наверное, нас ищут. Если не совсем тупые, должны по соседям пробежаться, посмотреть, кто заходил-выходил. Или под окном послушать.

Колоб бросился к окну, потом к двери. Никого нигде не нашел. Или сменщики так безбожно опаздывали, или они уже все, что надо, услышали и побежали за помощью.

— Что нам теперь делать? — спросил боксер, — Вот мы, получается, Тарана сдали. Куда нам сейчас идти? К своим пойдем, скажем, что сдали, нам предъяву сделают. За вас вписываться — братва не поймет. Ладно, Колоб сам вор, ему можно с авторитетами спорить, но мы не под Колобом ходим.

— В армии не служили? — ответил Лепаж.

— Воры не служат.

— Брехня. Ты кому заливаешь? Сейчас и в ворах служивые есть. Даже офицеры.

— Мы с Сандро на катран в Сочи десантников нанимали, — сказал Колоб, — Шесть человек во главе с капитаном.

— Еще весенний призыв не закончился, — сказал дядя Паша, — Идите прямо сейчас в военкомат к дежурному. Говорите, что пришли в армию сдаваться, а то вас в милицию заберут. Завтра же до вечера вас в городе не будет. Не бывает так, чтобы армия годного к строевой отдала зону топтать.

— А братве что скажем?

— Из учебки письмо напишете, что кто-то настучал, и вас прямо тут в парадном комендантский патруль забрал.

Парни переглянулись.

— Сейчас в городе такая резня начнется, — сказал Колоб, прокручивая на пальце ТТ, — Что в учебке спокойнее будет. Это я вам говорю, как особо опасный, и за базар отвечаю, — он показал левую руку.

— Это что, рудники?

— Они самые. На зонах базарят, что когда в каком-то городе братва между собой слишком громко разбирается, власти город под ноль зачищают. На зону едет каждая букашка, на которую есть хоть одна бумажка. И, что интересно, без права возвращения. Слышали, что в Казани было?

— Слышали.

— Что было в Казани? — спросил Уинстон.

— Из молодых собирали отряды по сотне рыл и район на район бились. Так вот, все городские авторитеты на рудники заехали. Несколько сот человек просто на зону. Из рядовых бойцов, даже из мелких, в городе не осталось никого. Семьям предлагали или переезд, или сыночек по малолетке пойдет. Все городское начальство от председателя обкома до директоров школ раскидали с понижением по деревням. Ментов и даже МГБ выше лейтенанта сменили полностью, а ниже наполовину. Высшее начальство, кто за кого-то заступиться пытался, получало неполное служебное соответствие и внеплановую проверку по партийной линии.

— Сурово.

— Конечно. Берега терять не надо.

— Сам-то, — сказал боксер, — Говорили нам про тебя. Шума не боишься.

— Что сам? Я гастролер, — Колоб показал татуировку-парусник, — Сегодня тут, завтра там. Три-пять человек банда. В масштабах страны ни о чем.

— Я уже второй раз слышу, что города, где братва слишком заметная, зачищают вместе с руководством, — сказал Уинстон, — Это значит, что официальное руководство всегда старается, чтобы блатные вели себя потише и не воевали друг с другом в городе?

— Города бывают разные, — ответил Колоб, — Есть красные, как Череповец. Там братва сидит тихо, как мышь под веником, и ничего не решает. Есть черные, как Ростов или Одесса. Там не поймешь, где заканчивается братва и начинается руководство. Но в Ростове и Одессе люди с понятиями. Сами живут и другим жить дают. В среднем городе, который не красный и не черный, менты и партийные с братвой воюют с переменным успехом. Если братва начинает совсем уж побеждать, то в таком городе начальство побежит за помощью в Москву, а Москва всегда поможет.

— То есть, признаться, что не справляешься, безопаснее, чем скрывать проблему?

— Конечно, — сказал дядя Паша, — В жизни, как в армии. Если ты не осилил, потому что дурак, или алкаш, или просто опыта нет, или ты умный, а противник умнее, это обычное дело. Всем миром навалятся и помогут. Еще спасибо скажут, что вовремя позвал. Проблемы же бывают как пожар, вовремя ведро не вылил, потом неделю будешь тушить. Другое дело, если ты умышленно прикрываешь опасные действия врагов. Это сразу трибунал, с любых звезд разжалование в рядовые и дисбат.

— А Ленинград по какому пути сейчас пошел?

— Сдается мне, что город сворачивает на самый неправильный путь, — сказал Колоб, — Сворачивает ненадолго, не по своей воле и не от большого ума. Я бы на месте местных прикормленных ментов и чекистов сразу сдавал мурманских с их япошками и опиумом контрразведке, отходил в сторонку и умывал руки. Если сейчас мы с Сандро мурманских задавим, тогда в Ленинграде будет порядок. Ворам — воровское, мусорам — мусорское. Если передавят они, то в пределах года-двух обнаглеют в край и нарвутся на зачистку. У япошек будет много бабла, а у себя дома они рублями могут только стены обклеить. Полезут на все заводы, будут агентов вербовать. Попадутся той же контрразведке уже стопроцентно, и их не отмажут.

Уинстон подумал, что Колоб понимал ситуацию так же, как контрразведка. Если бы зеленым не препятствовали «смежники», то они бы отработали по возможным контактам японцев, а весь остальной городской криминал жил бы своей жизнью. Но японцы уже получили столько влияния, что используют административный ресурс даже против армии. Поэтому контрразведка хочет чужими руками спровоцировать зачистку в городе прямо сейчас, чтобы минимизировать возможный ущерб, про который сказал Колоб. Как на огонь ведро воды вовремя вылить.

— Где там у вас военкомат? — спросил Колоб, — Проводим пацанов, потом к Тарану заглянем.

— На Большой Монетной, — ответил дядя Паша.

— А если Таран с братвой сюда заявится? — спросил Лепаж.

— Скажешь, что мы к нему пошли и там его подождем. Но ждем строго пока мосты не сведут, потом уходим.

Уинстон, в котором плескалась бутылка водки и грамм сто коньяка, подумал, что на месте этого Тарана, если бы ему так ответили, он бы для штурма своей малины собирал вообще всю братву на районе. Но ничего не сказал. Колоб местный, почти трезвый и должен соображать лучше.

20. Глава. Ро-гайдзин прохой асигару

Здание девятнадцатого века в парке на улице Академика Павлова, известное как «Дача Громова», раньше было дворцом пионеров. Потом его закрыли на капитальный ремонт, и вскоре там завелось нехорошее.

Поскольку здание числилось на капитальном ремонте, то старые хозяева оттуда выехали, а никакие новые хозяева до завершения работ и сдачи в эксплуатацию заехать туда не могли. От коммуникаций здание не отключали, потому что какой может быть ремонт без электричества и воды.

Местная милиция сразу заметила, что в здании и прилегающем парке завелись новые формы жизни. Формально они числились рабочими в строительной конторе и находились в здании, потому что занимались его ремонтом. Некоторые ремонтные работы в доме действительно время от времени случались, поэтому легенда работала неопровержимо.

От широкомасштабного наступления на захваченный врагом плацдарм милиция воздержалась, потому что в короткие сроки улучшилась статистика по преступлениям в Лопухинском саду, выходящем на берег Малой Невки. Жители соседних домов существенно реже стали ходить в те края с целью распития и нанесения тяжких телесных. Или распития и добровольно-принудительного изнасилования. Или распития и утонутия вследствие недоплытия. Или распития и нарушения правил пожарной безопасности.

Кроме того, ближайшие дома и дворы перестали посещать плохоуловимые квалифицированные грабители и домушники, которые портили статистику по раскрываемости. Бытовая преступность осталась на месте, но по бытовухе раскрываемость стопроцентная.

Иногда «Дачу Громова» навещали с облавой высшие инстанции и специализированные отделы. Благодаря саду и реке, некоторым фигурантам иногда удавалось сбежать. Остальные показывали документы и оставались на месте.

Все бы стало совсем хорошо, если бы криминальный элемент не вступал в конфликты друг с другом, отчего на территории появлялись убитые и раненые. И если бы там раз в два-три года не устраивали пожаров, отчего дом, несмотря на постоянные ремонтные работы, не становился ближе к окончательной сдаче в эксплуатацию. Умышленных поджогов не отмечалось ни разу, а вот по пьяни и по глупости дом периодически горел.

Сначала Уинстон и Колоб сдали парней в военкомат на Большой Монетной, чтобы те по пути не передумали. Оттуда до улицы Академика Павлова примерно полчаса пешком. Как раз достаточно, чтобы протрезветь.

Примерно посередине пути перед ними остановилась патрульная милицейская машина.

— Предъявите документы, — сказал сержант.

Колоб и Уинстон достали подозрительно свежие паспорта.

— Что у вас в кармане? — спросил сержант Уинстона.

— Патроны для нагана и карта укреплений советской стороны, — честно ответил за него Колоб.

В подозрительно оттопыренном кармане действительно лежал заряженный наган и туристическая карта города с Петропавловской крепостью.

— А у вас что? — сержант повернулся к Колобу, — Куда идете?

В не менее подозрительно оттопыренном кармане Колоба скрывался тяжелый ТТ. А шли они на Академика Павлова, и сержант точно знал, по какому там адресу могли принимать подобных гостей по ночам. Колоб нахмурился. Если оказать сопротивление, то можно вообще все планы похерить, и на сейчас, и на потом.

— Ваше благородие, пожалуйста, оставьте в покое моего экскурсовода, — сказал Уинстон, понадеявшись, что он правильно поймал неписаные правила общения в культурной столице.

— Вашего… экскурсовода? — суровое «благородие» удивленно посмотрело на барина в дорогом костюме, который говорил с заметным европейским акцентом.

— Разве можно сказать, что видел Ленинград, если не видел его белой ночью?

— Белой ночью тут может быть опасно белому человеку. А черной — даже и черному, — пошутил сержант.

— Если ходить одному.

— Как вы нашли такого надежного ночного экскурсовода?

— В очереди за паспортами. У вас принято знакомиться в очередях.

Новенькие паспорта у обоих, одинаковый запах дорогого коньяка. Да, совместная прогулка таких непохожих людей весьма похожа на экскурсию. Если найти общий язык с этим здоровяком, то с ним по ночному городу ходить не страшно.

— Шрам у вас интересный.

— Снайпер.

— Не вылезай из окопа, не совершай ошибку, — продекламировал милиционер.

— Снайпер, как фотограф. Снимет, глядя на улыбку, — продолжил Колоб за англичанина, плохо знакомого с русским фольклором.

— Япошек били?

— Так точно.

Сержант вернул документы, отдал честь, сел в машину и уехал.

— Ты молодец, на базаре съехал — выдохнул Колоб, — И костюм пригодился. Прямо как настоящий шпион.

Подходили к Даче Громова дворами. Ночью улица просматривается слишком далеко. Она, конечно, и поперек просматривается, но вдоль улицы видно намного дальше. Забор, приоткрытые декоративные ворота. Чтобы войти в здание, надо пересечь асфальтированный дворик, в котором стоит одинокий старый автомобиль. Хорошо, что преступники не выставляют часовых. Сюда выходит столько окон, что гостей можно заметить еще на подходе.

Входя во двор, Колоб вынул из кармана бритвенное лезвие, разломал его пополам и положил половинки в рот.

— Зачем это? — спросил Уинстон.

— Плевать в глаза.

— И попадаешь?

— Чтобы четко в глаз, так не всегда. Но в харю точно прилетит, и не заметить нельзя.

У входа в дом достали оружие. С хозяев станется встретить гостей со стволами в руках.

Высокие двери не заперты. Но скрипят. Сейчас весь дом узнал, что кто-то пришел. За дверью неосвещенный холл с высоким потолком. Высокие окна дают возможность разглядеть проходы посередине, а у стен громоздится то мебель, то стройматериалы, то мешки с мусором. Впереди широкая лестница в несколько ступенек, ведущая к арке, подсвеченной с той стороны электрической лампой.

В арке появился человеческий силуэт.

— Кто такие, с чем пожаловали?

— От Сандро к Тарану, — сказал Колоб, не останавливаясь.

— Обзовись.

— Колоб.

Силуэт вскинул руку, но Колоб уже ступил на лестницу и направил на него свой ТТ.

— Побазарим?

За аркой находился большой зал, и так неплохо освещенный через высокие окна. Посередине зала стоял стол, за которым три человека играли в карты. На столе горела настольная лампа.

Встречавший вернулся за стол. Он хотел напугать гостей всего-навсего ножом.

— Ты случайно не Колоб? — спросил один из сидевших за столом.

— Колоб. Мне чисто побазарить. Предъявлять не буду.

— Не будет он. Не ты, случайно, Мики зеленым сдал?

— Не я.

— Отвечаешь?

— Отвечаю. Где Таран?

— Пушку убери. Оба уберите. Кто с тобой?

— Винни, — на ходу придумал погоняло Колоб, — Не местный, наших раскладов не знает.

Игроки переглянулись, один из них встал и вышел. Колоб демонстративно сел на его место. Уинстон взял свободный стул, отошел в тень штабеля ящиков, стоявшего вплотную к стене с окнами, что напротив арки, и сел на стул задом наперед, чтобы не иметь за спиной дверей, окон и проходов. Наган он не вернул в боковой карман, а оставил взведенным, сунул во внутренний левый и легко смог бы достать его лежавшей на спинке стула правой рукой.

Из недр большого темного дома вышли два человека. Посыльный и, наверное, искомый Таран. Поскольку англичанин не знал, что погоняло когда-то очень давно произошло от фамилии Таранькин, он даже удивился, чем похож на осадное орудие этот мелкий, тощий, кашляющий и подволакивающий ноги преступник.

— Здравствуй, Колоб, — сказал Таран, не подавая руки, и сел за свободную сторону стола напротив арки и слева от Колоба, спиной и правым боком к Уинстону.

— Здравствуй, Таран, — сказал Колоб, не вставая.

После чего они заговорили на фене. Двое оставшихся за столом людей Тарана в разговоре не участвовали, а только поддакивали, когда Таран показывал, что ему нужна поддержка. Посыльный сел на корточки в арке, ведущей к выходу.

Уинстон не понимал ни слова. Поэтому он вместо того, чтобы прислушиваться к разговору, смотрел по сторонам и прислушивался к посторонним звукам.

Стоящие часы два раза в сутки покажут точное время. А в жизни может сложиться ситуация, когда жизненное кредо, рекомендуемое Большим Братом, пойдет на пользу. «Незнание-сила». Благодаря незнанию русского уголовного сленга Уинстон выиграл раунд до его начала. Он услышал врага первым, потому что непонятный диалог не отвлекал внимание.

Какой-то человек подкрадывался слева на четвереньках или на корточках, скрываясь в тени беспорядочно расставленных предметов и бесшумно ступая не то мягкими подошвами, не то носками. Его выдало только хриплое дыхание курильщика. Уинстон напрягся и сдвинул руку ближе к револьверу. Один из сидевших за столом смотрел на него.

Невидимка подполз ближе, и теперь его выдал еще и запах вонючего русского табака. Он выскочит уже или будет ждать команды?

Выскочил. Уинстон в тот же миг отпрыгнул, пнул стул под ноги бандиту и выхватил револьвер.

— Не прокатило? — спросил Колоб, — Я так-то чисто за понятия пришел побазарить.

— С быком и с пушками? — ехидно спросил Таран.

Повышение статуса? В Олесунне Уинстона называли не быком.

— Так и тут у тебя быки и пушки, — ответил Колоб и как-то пожевал губами.

— У меня больше. Поэтому стволы на стол!

Колоб дернул руку к карману. Бандит, сидевший за столом справа, бросился на него, сидевший напротив симметрично дернулся за пистолетом в кармане, посыльный в арке вскочил уже с пистолетом.

Уинстон выстрелил в самого опасного. В того, кто уже с оружием. Выстрел — левая взводит курок — выстрел — левая. И мало того, что оба раза промазал, так его еще и атаковал невидимка-курильщик с ножом.

Англичанин, отступил всего на шаг от мелькнувшего клинка, запнулся о какую-то ерунду и упал на задницу, а над ним застучали пули. Тот парень в арке оказался не с пистолетом, а с пистолет-пулеметом, переключенным в фулл-авто. Не смог хладнокровно вынести два неприцельных выстрела в свою сторону и дал в ответ неприцельную очередь на полмагазина. Пара пуль досталась курильщику с ножом, и тот повалился на пол, но не как убитый, а злобно ругаясь. Одна миновала расстегнутый пиджак Уинстона и под острым углом чиркнула о пластину жилета под ключицей. Англичанин, не имевший опыта перестрелки в броне, упал на пол, но наган не выпустил.

За это время Колоб плюнул лезвием в бандита напротив, оттолкнулся ногами, упал назад вместе со стулом и три раза выстрелил в бандита справа, выдернув пистолет из кармана. Одна из пуль попала в голову.

Колоб и автоматчик перенесли огонь друг на друга. Колоб намного лучше стрелял из ТТ, чем тот парень из автоматического оружия. Очередь ударила в пол за Колобом и в сторону Уинстона, потому что ствол пошел вверх, начиная с первого выстрела. В ответ полетели три пули, из которых как минимум одна достигла цели. Получив ранение, этот тоже не стал стойко молчать, а завизжал, сделал неверный шаг и свалился с низкой лестницы в темный вестибюль.

Уинстон же принял уставное положение «с колена» и взял на мушку единственную оставшуюся мишень. Таран с первыми выстрелами упал на пол. Бандит, сидевший напротив Колоба, потерял несколько секунд, потому что остро отреагировал на плюнутое в лицо лезвие, но достал свой пистолет и лег животом на стол, чтобы выстрелить в Колоба.

Этих секунд хватило англичанину, чтобы «взять его на мушку». То есть, прицелиться по стволу, направив его в нужную сторону. Света хватало, чтобы видеть людей, а не мушки. Тем более, что вряд ли прежний владелец заморачивался приведением к нормальному бою оружия для стрельбы в упор. Уинстон выстрелил первым. Бандит выстрелил в него вместо того, чтобы выстрелить в Колоба, попал в жилет на животе и самонадеянно перевел ствол на Колоба. Но тут в него два раза выстрелил Колоб и с пары метров не промазал.

Второй раз — не первый, и расплющившаяся о броню пуля Уинстона обеспокоила не больше, чем боксера удар в то же место рукой в перчатке. Он увидел силуэт в дверном проеме справа от арки, и, за неименением лучшего варианта, перекатился по полу. Бандит в дверях как раз целился в него и выстрелил. Грохот этой пушки, усиленный великолепной акустикой некогда бального зала, оглушил всех присутствующих. А вспышка ослепила всех, кто на нее смотрел. То есть, самого стрелка.

Стрелок с обрезом мосинского карабина схватился за рукоять затвора и дернул ее вверх. Уинстон, лежа на спине, выстрелил. Рукоять назад. Второй выстрел. Рукоять вперед. Третий. Рукоять вниз. Четвертый. Левая рука подхватывает обрез под цевье и выносит его на линию прицеливания без упора в плечо.

Бах! Бах! Бах! — Колоб отстрелялся из «Глока», который выронил оставшийся на столе покойник. Стрелок с обрезом упал, так и не дожав спуск.

Вся перестрелка не заняла и двух минут.

— Где Таран? — спросил Колоб, поводя стволом из стороны в сторону.

— Не знаю, — пожал плечами Уинстон.

С разных сторон зала ругались и стонали двое раненых. Таран, скорее всего, отполз за какой-нибудь хлам и из зала никуда не делся. Ага, вот и он.

— Вот он! — Уинстон направил на Тарана револьвер.

Таран встал. Подошел Колоб.

— Вот нафига? — спросил Колоб, — Ты хотел, чтобы я пришел побазарить. Я пришел. Побазарили. У меня к тебе ничего нет, и у тебя ко мне ничего нет. Минус пять пацанов. Плюс шухер на всю округу.

— Их спроси, нафига, — спокойно ответил Таран.

Колоб резко обернулся и замер. Ему под подбородок плашмя уперся настоящий короткий меч. Второй одетый в черное человек с мечом держал клинок у шеи Уинстона.

— Кицунэ? Здесь? — спросил Колоб.

— Ро-гайдзин прохой асигару, — ответил азиат, забирая у него пистолет.

— Я не вас ждал, — сказал Таран.

— Аригато, Тарана-сан, — сказал третий узкоглазый, высыпая на стол пачки денег из черного мешка, — За Коробу-сан.

Таран собирался еще что-то сказать, но так и не собрался. Уинстон заметил мелькнувшее на его лице удивление, когда он подошел к деньгам. Пачек десять сторублевок, перетянутые резинками. Очень большие деньги.

Японцы надели на Колоба и Уинстона обычные русские наручники и подтолкнули пленных к выходу. Оказалось, что ниньдзи приехали на старомодном микроавтобусе Ситроен с рифленым кузовом без окон и без перегородки между кабиной и кузовом. В народе эту машину называли «рыло» за характерную переднюю часть, похожую на элегантный носик французской свинки. В Евросоюзе, как и в Эйрстрип Ван не торопились менять дизайн утилитарной техники и десятилетиями выпускали те же кузова, иногда меняя двигатели, тормоза или подвеску.

За рулем оставался азиат-водитель. Трое японцев провели пленных в кузов и посадили на деревянную откидную лавку вдоль боковой стенки. Двое из них сели на такую же откидную лавку напротив, а старший — рядом с водителем. Японец справа нацелил на пленных «Глок», отобранный у Колоба.

Машина тронулась и при первой возможности скрылась во дворах, чтобы не попасться на глаза милиции. Через пару минут старший японец заговорил с подчиненными на своем языке.

Сидеть на отполированной задницами предшественников доске, ни за что не держась, очень неудобно. Уинстон уже знал это по опыту задержания в Норвегии. Японцы взяли машину с расположением сидений вдоль бортов и предсказуемо сковали пленным руки за спиной. Теперь при первом же повороте направо можно правдоподобно съехать на пол. Он поплотнее прижался к Колобу, чтобы расстегнуть наручники и не свалиться раньше. Колоб сообразил, что он там копается за спиной, и прижал ногу соседа левым коленом.

— Если с другом едешь в суд, если с другом едешь в суд, веселей дорога! — запел Колоб, отвлекая внимание, — Без друзей дадут чуть-чуть, без друзей дадут чуть-чуть, а с друзьями много!

Японец напротив задумался, как по-русски приказать молчать, не вспомнил, и сказал «Тссс!», приложив к губам указательный палец.

Уинстон расстегнул наручники.

— Ой! — правый поворот и англичанин шлепнулся на пол.

— Си-ди! — по слогам скомандовал японец с пистолетом.

Водитель еще раз крутнул рулем, японец дернулся, чтобы не слететь с такой же скользкой доски, и пистолет направился в потолок. Уинстон прыгнул вперед, схватил японца за запястье и ударил головой в лоб. Японец рефлекторно выстрелил в потолок. Уинстон попытался отобрать пистолет, развернув его стволом в сторону водителя. Второй японец вскочил, но Колоб с силой пнул его в грудь. Еще выстрел, машина свернула вправо и резко остановилась. Непристегнутый старший японец ударился головой в лобовое стекло, а все четверо пассажиров свалились на пол. При этом пистолет улетел из кузова в кабину.

Уинстон рванул сдвижную дверь и выскочил на улицу. За ним вылетел Колоб, которого с криком «ки-ай» пнули вдогонку. Тут же послышалась милицейская сирена. Уинстон с Колобом бросились во двор, а у них за спиной завизжали тормоза и загремели выстрелы.

Пробежав по ощущениям половину острова, Уинстон и Колоб остановились в прилично выглядевшем дворе, не похожем на колодец. Между домами росли деревья, перед подъездами стояли лавочки.

— Стой, — сказал Колоб, — привал.

Тяжело дыша, они сели на лавочку.

— Руки, — сказал Уинстон.

Колоб повернулся и подставил наручники.

— Откуда у тебя ключ?

— Нашел в кармане. Это же костюм из спецкостюмерной, а не из магазина. Мало ли кто в нем куда ходил, — Уинстон положил обе пары наручников в карманы.

— Ага. От ниньдзей сбежать вообще нереальная удача. Вдвоем от четверых тем более. Никто не поверит.

— Повезло.

— Как специально отпустили.

— А перед этим сто тысяч отдали.

— Тоже ерунда какая-то. Совсем обнаглели. И наши под ними ходят, тоже чертовщина. Скажи мне кто год назад, что братва будет ходить под япошками, а ихний спецназ будет ездить на задачи в тылу врага вторым запасным составом, ни за что бы не поверил. Кстати, в тебя не попали?

— Нет, а в тебя?

— В меня-то нет, мне показалось, что ты вздрогнул и звякнул, когда в тебя стреляли.

— Это шары.

— Что?

— Balls, по-вашему яйца.

Колоб расхохотался.

— Чует мое сердце, Сандро без нас не справится, — сказал Колоб, — Замочат его, как пить дать. Всех верных людей замочили, один я остался.

— Где он сейчас?

— Уже сегодня должен вылететь прямым рейсом в Ленинград. Я так понимаю, что ему все клянутся в верности и все предадут. Вообще все. Кто реально был верен, тех руками ментов замочили, а Сандро сказали, что эти предали. Лишь бы прилетел.

— Убьют на этом вашем сходняке?

— Попытаются раньше и сделают под несчастный случай. По понятиям они ничего предъявить не могут. Замочат авторитета по беспределу — будут проблемы в масштабах страны.

— Думаешь, он сам не догадается?

— Сандро вообще умный, но на свиданку вор к вору поговорить о делах не приедет, по телефону тоже не поговоришь. По малявам не раскусишь, врет человек или нет. Что кого-то менты замочили, так у них работа такая под нас копать.

— Может, он не один приедет? — предположил Уинстон, — Если он правда большой авторитет, то у него верные люди не в одном городе есть.

— Скорее всего.

— И?

— Как я Сандро потом в глаза посмотрю, если окажется, что я был в городе, знал, что у кореша проблемы и за него не вписался? Если бы я точно знал, что без меня братвы хватит, или что гарантии реально есть, тогда другое дело. Но я не знаю. Поедем в Пулково. Если Сандро окажется без поддержки, то поддержим. Если без нас поддержки хватает, то просто поздороваемся.

— Какая с нас поддержка? Моральная?

— Без оружия там делать нечего. Мне говорили про одно место, где можно прикупить хоть пулемет. Сначала туда, потом ловим бомбилу и едем в аэропорт. Я сяду с сумкой пушек в уголке, а ты будешь следить за обстановкой.

— Как мы узнаем, не разминулись ли мы с Сандро? Вдруг опоздаем.

— Если там будут дежурить блатные целыми бригадами, то не опоздали. Если пока мы приедем, все разойдутся, то можно разворачиваться и ехать обратно.

— Куда конкретно?

— Не знаю. Неплохо бы на какую-нибудь малину или в кабак и послушать, про что базарят. Но за меня, оказывается, дают сто тысяч, а тебя никто не знает и ничего тебе не скажет. Ладно. Музеи открываются для посетителей в девять, сотрудники начинают подходить с восьми, а директор примерно утром но без точного графика. Поэтому минимум до половины восьмого можем спать, а потом поедем в музей истории партизанского движения.

— Где он?

— По карте посмотри.

— А спать где будем?

— Да прямо тут, на лавочках. Ночь теплая, дождя нет. Пиджак скатай под голову и спи.

— Жильцы не вызовут милицию? Скажут, бродяги какие-то.

— Да кому мы нужны? Подумают, алкашей жены домой не пускают. Спи давай.

Картина мира. Стальная саранча. Кампания 1987 года

— Картелям. Нужны. Новые… Доны, — с этой фразы началась подготовка к африканской кампании 1987 года.

Победный сезон прошлого года сделал многих выживших амигос богачами. С захваченных территорий, и так балансировавших между бедностью и нищетой, выгребли все, что представляло хоть какую-то ценность. Грузовик на ходу стоит денег даже в бедной Африке. Бронемашина тоже стоит денег. Любое военное имущество стоит денег или просто на рынке, или в скупке у интендантов янки. Никому не нужные на гражданке военная радиотехника, детали ракет и самолетов покупались американской армией за хорошие деньги.

Учитывая, что бензин, патроны и еду янки выдавали бесплатно, выживший уже неизбежно возвращался с положительным балансом на счету. У многих первых раз в жизни появился счет, а на счету баланс. Янки не платили недобровольным переселенцам на плантации, но они платили солдатам за войну. Пусть немного. Пусть за эти гроши не стал бы рисковать жизнью потомственный безработный из Гарлема. Но для простых парней, которым переезд из деревни в фавелы — шаг наверх, солдатское жалование это настолько заметные деньги, что с него даже можно посылать долю домой.

Авторитет наемников на родине вырос настолько, что затмил авторитет старых хозяев теневой экономики, и им это не понравилось. Но мир вокруг уже успел измениться решительно и бесповоротно.

Какие противники противостояли донам раньше? Другие доны. Продажные государства со своими продажными силовиками. Некомпетентные американские спецслужбы, умеющие только сорить деньгами. Наемники американцев, предающие их на каждом шагу.

Генерал Блэкхед щелкнул пальцами, и через Атлантику пошел поток «отпускников». Подготовленных солдат и командиров, которые знают и местность, и людей у себя на родине. Готовые слаженные подразделения. Загорелые до черноты, откормленные на армейских харчах, сорящие деньгами, отчаянные, бесстрашные. Забывшие всех авторитетов, кроме своих Jefe и генерала Блэкхеда. Забывшие всех богов, кроме Санта-Муэрте. И вооруженные.

На военных аэродромах, куда прибывали отпускники, стояли открытые ящики с пистолетами, винтовками, дробовиками и боеприпасами. Пентагону это ничего не стоило. Доставка оружия и патронов в Южную Америку проходила по статье расходов на уничтожение конфискованных арсеналов бандитов в Штатах и уничтожение списанного армейского вооружения. А еще военные оторвали кусок бюджета у правительственных агентств, которые должны были наводить порядок на юге, но не осилили.

Для полноты картины, в порядке ротации самые эффективные подразделения местных армий и полиций отправились в командировку в Африку. Сменить недисциплинированных амигос на новых оккупированных территориях. Не то, чтобы мафиози в погонах туда сильно рвались, но подобные поездки периодически случались, и янки всегда хорошо оплачивали военные командировки.

Криминальный мир Латинской Америки был готов к многому, но не к такому. Соотношение сил мгновенно поменялось в сторону отпускников. Подростки-хулиганы и рядовые теневики-«шестерки» поголовно предпочитали героев войны героям крышевания подпольной торговли. Каждый хранил обиду на своего дона, а не на самого дона, так на его ближних и дальних прихлебателей. А еще американские военные базы получили приказ поддержать новых союзников всеми силами, от воздушной разведки до ракетно-бомбовых ударов.

Реки крови протекли по улицам и высохли. Те, кто устал от войны, сели на освободившиеся места. Те, кто отдохнул от войны, поехал в тренировочные лагеря. Всем отпускникам обещали, что они станут командирами такого уровня, сколько привезут рекрутов. И за рекрутами дело не стало. Целое поколение латиноамериканцев двинулось на призывные пункты, чтобы убивать и грабить за океаном, а не у себя дома.

Война получила дополнительную линию инвестиций. Новые доны финансировали подразделения из земляков, чтобы те захватили и удерживали территории в Африке, где можно будет открыть какой-нибудь доходный бизнес. Фронтир всегда дает смелым больше возможностей, чем перенаселенные города. Например, можно торговать кокаином на рынке, где и близко нет никакого подобия АБН, ФБР, ЦРУ, полиции и всего прочего. Или купить у янки старых тракторов и поставить свою плантацию по выращиванию чего-нибудь. Работать будут негры, а с заработанного они же будут покупать кокаин или кустарные энергетики из листьев колы, чтобы веселее работалось.

Европейцы не поняли благородного порыва генерала Блэкхеда по борьбе с организованной преступностью в самой Океании. Они видели, как поспешно уезжают наемники, и как на захваченных ими территориях строится оборонная структура американского уставного образца с усатым и пузатым личным составом, одетым в разномастные латиноамериканские мундиры. Они примерно представляли, чего стоило американцам отвоевать огромный кусок нищей пустыни. Они подумали, что либо примененная тактика себя не оправдала по каким-то невидимым внешнему наблюдателю причинам, либо янки удовлетворились завоеваниями на ближайшие несколько лет, либо завистники съели генерала Блэкхеда, невзирая на полученные им результаты.

Французский генеральный штаб уверенно предположил, что янки перейдут к уже опробованной позиционной войне с опорными пунктами и силами быстрого реагирования. Исходя из этого, был построен план контрнаступления. Евросоюз создал примерный паритет сил, ориентируясь на численность и вооружение кадрового оккупационного корпуса Океании.

Когда амигос стали возвращаться, разведка снова не забила в колокола. Частично это выглядело как пополнение «плантаторов» на новых оккупированных территориях. Частично складывалось впечатление, что янки проводили ротацию, отправляя домой кадровые латиноамериканские части.

После первой ротации кадровые части оставили амигос свою технику. Европейцы напряглись, но никакого наступления не случилось.

Параллельно шло освоение переселенцами захваченных территорий. Фронтир есть фронтир, и первыми заезжали вооруженные мужчины.

Прошло еще три месяца, и началась вторая ротация. Прибыли новые подразделения амигос, и их на какое-то время стало больше, пока старые передавали новым зоны контроля.

Французский генеральный штаб рассчитывал взять реванш после сезона дождей, но янки двинулись в атаку на неделю раньше.

После сезона дождей, осенью 1987 года и зимой 1988 генеральный штаб Африканского корпуса Океании задействовал более семисот тысяч амигос. Кроме трофеев, захваченных в прошлогодней кампании, и военной техники, переданной кадровыми частями, они получили расширенный ассортимент амигомобилей. В том числе, автобусы для перевозки пехоты и грузовики для установки минометов и РСЗО.

Дополнительно к «амигомобилю» заработала программа «амигоплан». Гражданские любители авиации еще в том году в инициативном порядке выбрали несколько моделей дешевых в производстве и простых в управлении легкомоторных самолетов, которые мелкий бизнес мог бы кроить из фанерок и тряпок в любом потребном количестве. Обивать пороги Пентагона они посчитали неэффективным и отправили рекламные предложения вместе с очередной партией подарков командирам самых известных подшефных подразделений. Те нашли подход к Блэкхеду, и он подписал финансирование.

В жестоких встречных боях Океания разграбила, но не удержала Арлит, взяла Агадес, Нджамену и Банги, получив новую линию фронта более, чем в три тысячи километров. До следующих очагов цивилизации на востоке оставалось слишком много километров через слишком мало дорог. Янки завязли на достигнутых рубежах, с трудом успевая поставлять еду и патроны из африканских портов, но европейцам снабжение через Сахару или с берегов Нила оказалось нисколько не проще.

Блэкхед запросил еще миллион рекрутов к окончанию сезона дождей в 1988 году. Может быть, очередной кусок пустыни сам по себе того и не стоил. Но выход к Красному морю означал полный контроль над всей Африкой к югу от Сахары с перспективой атаки на богатый нефтью Ближний Восток, теряющий защиту оторванного от морского снабжения европейского Южного флота. В дальнейшей перспективе контроль над побережьем Индийского океана до самой Индии, наведение порядка в Индии до Афганистана включительно и усиление позиций в сторону Индокитая и Индонезии.

21. Глава. Второй первый взгляд

До музея поехали на метро. Ленинградское метро поразило англичанина до глубины души. Вроде бы просто городской транспорт, но каждая станция как дворец или музей. Это весь город планировался в таком стиле? И над землей, и под землей? Зачем? Ведь те, кто живут в дворцах, не ездят в подземке.

Но метро строили, когда даже начальники жили не в дворцах. Зачем было делать так красиво? Это же не собор с акустикой. Может быть, люди ведут себя приличнее в красивых местах? На полу не наплевано, никто не курит, не кричит, не ругается, и даже бумажки под ногами не валяются. В отличие от лондонской подземки. А что будет, если красиво построить целый город?

Музей истории партизанского движения располагался в старинном кирпичном здании совсем не музейного вида, а скорее промышленного. Два этажа с потолками метра по четыре. Толстые стены из красного кирпича. Никаких окон. В прошлом веке здесь был цех или склад. Потом война изменила ландшафт. После войны окрестности застроили жилыми домами, а отдельные уцелевшие крепкие строения использовали под гражданские цели.

Экспозиция начиналась с Второй Мировой и продолжалась по настоящее время. Путь от входа для посетителей в кабинет директора лежал через залы первого и второго этажа.

Залы ВМВ на первом ломились от экспонатов. Оружие, техника, военная форма, предметы быта, походное снаряжение. Диорамы с военными сценами, макеты замаскированных в лесу поселков, портреты и картины. У экспонатов на пояснительных табличках указывалось, как они попали в музей. Очень многие несли отметку «Найдено таким-то поисковым отрядом».

Кроме советской техники и оружия, присутствовала и вражеская. В линейке немецкой техники стояли обычный грузовик, полугусеничный бронетранспортер, маленькая амфибия-кюбельваген, мотоцикл с коляской и пулеметом. У каждого экспоната располагался стенд с подробным описанием и дополнительными фотографиями. Вся техника была поставлена на ход музейными умельцами и неоднократно снималась в художественных и документальных фильмах.

— Я правильно понимаю, что партизаны это гражданское сопротивление? — спросил Уинстон.

— Да. Просто местные мужики, которые не успели убежать от войны, ответил Колоб.

— Я знаю русские фразы «молчит, как пленный партизан» и «чем дальше в лес, тем толще партизаны».

— Есть такое.

— Вторую я еще понимаю. Чем дальше от противника, тем лучше живется в лесу. Не понимаю первую. Почему эталон стойкости — гражданский, а не кадровый офицер? Ведь гражданский не имеет статуса военнослужащего и не обязан хранить военную тайну, которую ему еще и знать не положено?

— Потому что партизан — местный житель, — напомнил Колоб, — И он скрывается в лесу.

— Это понятно.

— Когда пытают солдата, он может сдать расположение военной части. Противник и так знает, где находится наша армия, с которой он воюет. А в военной части есть, кому отбить атаку. Когда пытают партизана, у него хотят выпытать, где в лесу партизанский лагерь. В лес партизаны уходят со своими семьями, и лагерь это не располага с рубежами обороны.

— Верно. Не пойму, как я сам не сообразил.

— У вас просто партизан никогда не было.

Во втором зале они встретили высокую светловолосую девушку в парадной военной форме. Темно-зеленый китель, застегнутый на все пуговицы, и темно-зеленая юбка-карандаш до колена. Прическа и макияж как из салона. Начищенный красно-коричневый ремень с кобурой и сумочка под цвет ремня. «Фрекен Совершенство», как сказали бы в Стокгольме.

Курсанты получали табельное оружие после присяги и носили его, как все кадровые офицеры, при форме в обязательном порядке и открыто, а при гражданском костюме по желанию и строго в скрытой кобуре. Некоторые особо лояльные категории граждан кроме сотрудников силовых структур тоже имели право на ношение оружия и обязанность применять его в порядке необходимой самообороны и для пресечения преступлений.

В последние годы шведы выдавали курсантам «Глок», но пять лет назад первокурсники получили еще не снятые с вооружения браунинги М1907. Из тех соображений, что курсанту-связисту пистолет выдается «чтобы был», а после распределения в непрерывно воюющую армию не будет проблем получить новый, если этот сломается.

Уинстон и Ингрид замерли, глядя друг на друга. В их первую встречу они выглядели почти так же. Тоже форма, только повседневная, попроще. Тоже костюм, только повседневный, попроще.

Если Ингрид усилила впечатление макияжем и прической, то Уинстону не просто так дали этот костюм. Костюм денди с специально подобранным головным убором и дорогими ботинками ручной работы. Они не должны были посмотреть друг на друга как не в первый раз.

Колоб прошел немного вперед и оглянулся, чтобы поторопить спутника. Англичанин застыл, играя в гляделки со скандинавской красавицей.

— Вениамин, — представился он паспортным именем.

— Ингрид, — ответила девушка.

— Я из Амстердама, а вы?

— Из Стокгольма.

— Надолго в Ленинграде?

— Второй день. У меня каникулы между выпуском и прибытием по распределению в армию.

— Какие у вас планы на отпуск?

— Познакомиться со знающим город симпатичным интеллигентным мужчиной…

— … Военным или гражданским?

— Конечно, гражданским. За военным можно было никуда и не ехать.

— Но не с сутулым клерком?

— Нет. С интеллигентом. Но в хорошей физической форме. Это у вас гражданская «За отвагу»?

— Да, именно она.

— За какую отвагу, если не секрет?

— За участие в ликвидации диверсионной группы. Какие секреты у гражданских.

— Вы прямо гражданский-гражданский? По шраму так не скажешь.

— Следователь по особо важным делам с вашего позволения. Борец с организованной преступностью.

— И часто в вас стреляют?

— Последний раз вчера вечером. Мы брали банду иностранцев на Петроградской стороне.

— Как это романтично! Я думала, такие красивые милиционеры бывают только в кино. Или вы из госбезопасности?

— Что вы. Я один из коллег дяди Степы. Только не местный.

— Я тоже в детстве читала русские книжки.

— Чего вы ждете от визита в этот замечательный город? Может быть, наши пути где-то пересекутся?

— Я хочу культурно провести досуг. Сходить в какой-нибудь хороший театр, съездить в Петергоф, пройти под ручку по Эрмитажу, попить кофе на открытой веранде. Послушать городские легенды, поучаствовать в уличных спектаклях и вообще проникнуться духом города. Чтобы было о чем вспомнить, сидя осенью в блиндаже.

— Поехать в карете на бал, танцевать до упаду, ночью вернуться в номер и отдаться порыву страсти, не успев снять лучшее в мире платье?

— Да. Чтобы вокруг все белое-белое и ничего зеленого. Мягкие перины не как в казарме. Двухместная ванна с пеной вместо общей душевой. Полотенце метровой ширины. И обязательно хочу сделать это, глядя в окно, из которого видно город до горизонта.

Колоб не выдержал и кашлянул.

— Коллега, у нас дела.

— Какие дела? — спросила иностранка.

— Уголовные. Мы пришли допросить директора музея.

— Как это романтично. Как в кино. Можно с вами?

— Боюсь, что нет, — ответил Уинстон, — Но мы недолго.

— Я подожду. Здесь еще много интересного.

— Ты совсем сдурел? — спросил Колоб, таща Уинстона на второй этаж, — Какие сейчас бабы? У тебя же денег нет на все ее запросы. У нас сегодня аэропорт, завтра сходняк. Ты, блин, бык со стволом. Или передумал и домой больше не хочешь?

— Она такая красивая, — мечтательно сказал Уинстон и остановился, уставившись на один из стендов.

Второй этаж сообщал о партизанской борьбе на Восточном фронте с Третьей Мировой по настоящее время. Здесь плотность экспонатов заметно уступала первому этажу. Может быть, там просто более далекий ТВД, а может быть, руководство музея больше интересовалось войной, которая шла прямо под стенами города, чем войной на другой конце страны.

Среди экспонатов Уинстон с удивлением увидел за стеклом тот самый СКС с подпаленным ложем, который они с Мерфи в далекой прошлой жизни отобрали у браконьера. Потом карабин поехал в Евразию, то есть в Евросоюз. Потом с честью пережил несколько перестрелок и одну охоту, попал в ГРУ как вещественное доказательство и каким-то загадочным образом оказался здесь.

Рядом на витрине разобранный СКС и разрезной макет. Над витриной — большой стенд с историей карабина. Поверх стекла лежала оторванная табличка от кнопки пожарной сигнализации «В случае пожара разбить стекло». Под стеклом на карабине лежала табличка «Осторожно, высокое напряжение».

— Она красивая, — согласился Колоб, — И ты по-своему красивый. Но…

— Как ты думаешь, я похож на мужчину ее мечты?

— Нет.

— Почему?

— Потому что у тебя сраной сотки на кармане нет. Мужчина — тот, у кого деньги.

— У меня завтра будут деньги. Или даже сегодня. А она еще будет в городе. Можно, когда мы встретим Сандро в аэропорту, он даст мне сколько-нибудь денег авансом?

— Да бабло-то у него будет, просто мне просить неловко, — смутился Колоб.

Англичанин сначала напугал его, что сейчас возьмет и сбежит с первой попавшейся бабой. Потом обозначил полное согласие по вопросу, что мужчина — тот, у кого деньги. И сообразил, откуда деньги могут быть у него. Мяч перешел на сторону Колоба, и для окончательного решения вопроса осталось гарантировать, что Сандро заплатит. Кто другой и соврал бы, но Колоб всегда отвечал за базар.

— Ты вчера говорил, что моей доли хватит, чтобы уехать домой, а сегодня не уверен, что мне даже на одно свидание хватит? — Уинстон остановился, — Давай тогда расстанемся друзьями. После вчерашнего мы ведь не слишком задолжали друг другу?

— Если тебе срочно, я могу из своих авансом выдать, потом с Сандро сочтемся. Только сначала оружие купим.

— Из каких своих? Тебе больше подъемных выдали, чем мне? Или у тебя есть счет в банке?

— Есть. В подпольном. Хавала называется. Слышал?

— Нет.

— Потом расскажу. Ты думаешь, чем я за оружие платить собирался?

— Не знаю.

— Пока ты гулял по городу перед заходом к Лепажу, я сходил снять немного бабла. У меня с собой три тысячи. Не на все же закупимся. Из остатка пара сотен твои.

«Пока по плану», — подумал Уинстон, — «Убедительно разыграли любовь с первого взгляда и романтическое знакомство. Теперь надо убедить Колоба взять Ингрид в банду».

— Я тут подумал, — сказал он, — Ингрид — военная, и у нее легальный пистолет открытого ношения. А я представился следователем. Мы с ней такая пара, на которую никто не подумает, что мы из преступников и обеспечиваем безопасность авторитета.

— Ну и?

— Давай ее возьмем с собой в аэропорт. Втемную. Если все нормально, и ленинградские на Сандро не нападут, то просто погуляем. А если дойдет до стрельбы, то она будет стрелять туда же, куда и я. Наверняка и стреляет лучше, и ствол не кривой.

— Блин. Полет фантазии у тебя, — Колоб не отказался сразу. Но может быть, не успел сформулировать, потому что до кабинета директора уже дошли. Как заведено у русских, путь в директорский кабинет лежал через кабинет секретаря. За секретаря сидела не девушка, а симпатичный молодой человек, больше похожий на итальянца, чем на русского.

К немалому своему удивлению, Уинстон увидел за директорским столом женщину предпенсионного возраста. Тоже южанку, наверное, из тех же краев, что и секретарь.

— Тамара Георгиевна, здравствуйте, — сказал Колоб.

— Здравствуйте, — сказал Уинстон.

— Здравствуйте, молодые люди. С чем пожаловали?

— Мне вас порекомендовал Магомед ибн Фархад из Хавалы. Я Колоб, ни под кем не хожу. За меня может сказать Сандро, — сказал Колоб.

— У вас есть какие-нибудь подтверждающие документы? — спросила Тамара Георгиевна.

— Биометрический паспорт у меня есть, — ответил Колоб.

— Предъявите.

Он скинул пиджак и снял заранее расстегнутую рубашку. Тамара Георгиевна надела очки и внимательно посмотрела на татуировки.

— Это то, что я думаю? — спросила она, глядя на левое предплечье.

— Они самые.

— Не секрет, какие конкретно?

— Арлит, французская Африка.

— Как это романтично! Вы были в Париже?

— Брал казино в Монте-Карло.

— Ах, Монте-Карло! Разве это не прекрасно? Взяли?

— Взял.

— Не встречали там князя или принцессу?

В России мало кого бы волновало, что на краю Франции есть какое-то Монако, где до сих пор сохранилась монархия, если бы князь Ренье Третий не женился на русской актрисе.

— Встречал, — ответил Колоб, — Принцесса Стефания очень красивая и гордая девушка. Мой французский коллега сказал, что не возьмет ее бриллианты, если она подарит ему поцелуй. Принцесса предпочла отдать серьги, хотя он довольно привлекательный молодой человек даже по французским меркам.

— Про вас можно снимать кино! Только не с нашими актерами, они все испортят своим квасным патриотизмом. Жерар Депардье бы очень хорошо смотрелся на вашем месте. Наши максимум снимут про ограбление катрана в Сочи, это так мелко!

— Должен вам сказать, что мы с Сандро брали катран в Сочи, и это было совсем не мелко. Монте-Карло, извините, рядом не лежало.

Директриса смутилась и перевела взгляд на Уинстона.

— А вы, молодой человек?

— Я с ним.

— В каком статусе?

— Бык со стволом.

— Вы самый стильный бык со стволом за всю историю нашего музея.

— Благодарю.

— Призвание интеллигенции это всегда быть в оппозиции к режиму. В наше ужасное время мы обречены жить с фигой в кармане.

— Или со стволом, — пошутил Колоб.

— Не смешно, — директриса нахмурилась, — Вспомните народовольцев, анархистов, эсеров. Были люди. Настоящая интеллигенция. Не то, что нынешнее племя.

— Я прошу прощения, что не отношусь к вашему сословию, — сказал Колоб, — Но в чем разница?

— Вы слышали, чтобы в наше псевдопросвещенное время студенты стреляли в секретарей обкомов?

— Вроде нет.

— Вот именно. Современный интеллигент даже пощечину постовому дать не может. Мельчает народ. Впрочем, я отвлеклась. Что вам угодно приобрести?

— Два, а лучше четыре пистолета, желательно одинакового калибра и под одинаковые магазины. К ним восемь-десять магазинов и патронов примерно двести. Наплечные кобуры. Два АКМС. К ним десять магазинов, цинк патронов и какой-нибудь чехол за копейку, гражданские сумки сами подберем.

Уинстон подумал, что лучше бы ему револьвер, но промолчал. Вчера он из семи выстрелов семь раз промазал. Хотя, скорее всего, по вине старого ушатанного в хлам и не чищеного никем из прежних владельцев револьвера с полвека пролежавшими в земле патронами. А может быть, и потому что незадолго до стрельбы выпил с поллитра водки. Раньше он никогда не стрелял выпивши.

— Господи, вы что в универмаг пришли? — Тамара рассмеялась.

— Что-то не так? — спросил Колоб.

— Мой ассортимент это то, что можно восстановить из добычи поисковиков. Бывают, конечно, экземпляры с консервации, но в основном или чердачное хранение, или «бодрый коп». Если нужен складской сохран, то это не ко мне.

— Лучше синица в руках, чем журавль в небе, — сказал Колоб с легким огорчением.

— Могу посоветовать более современного поставщика. Но боюсь, что ваша рекомендация его не устроит. И цены вам очень не понравятся. Последние месяца три на наши товары в городе повышенный спрос.

— Давайте что есть, — грустно сказал Колоб.

— Пойдемте, посмотрим, — Тамара Георгиевна встала и пошла к двери.

Секретарь бросил обеспокоенный взгляд на директрису и посетителей.

— Вы не в хранилище? — спросил он.

— В хранилище, Мишико.

Парень поерзал на стуле, но ничего больше не сказал. И сразу потянулся к телефону.

Хранилище располагалось здесь же, на втором этаже. Скромная деревянная дверь с надписью «мастерские реставраторов» вела в служебный коридор. В нем в одной из кладовок скрывался склад работоспособного оружия в стальных шкафах..

— Чем богаты, как говорится, — сказала Тамара Георгиевна, — Любуйтесь, выбирайте.

Она прошла за стоявший поперек кладовки стол, оставив покупателей по другую сторону. Открыла первый шкаф.

— Пулемета я вам не дам, и гранаты у меня не той системы. Винтовки интересуют? Мосин, Маузер, СВТ. Снайперская есть.

— Нет, спасибо, — сказал Колоб.

— Обрезы? Мосин, ружейные.

— Нет.

— Пистолет-пулеметы? — директриса открыла следующий шкаф, — Два ППШ, два ППС, Шмайссер. Еще Томпсон с одним магазином, но патронов нет и не будет.

— ППШ это, конечно, то еще весло. ППС хорошие?

— Восстановленные. С хранения закончились.

Тамара Георгиевна достала два пистолет-пулемета со складными прикладами.

— Ужас какой, — сказал Уинстон.

Такое оружие в принципе могло появиться только во время войны, собранное на скорую руку в ремонтной мастерской. Как английский «Стен», только хуже. У них, похоже, даже труб нормальных в городе не осталось, и ствольную коробку приходилось гнуть об колено из случайно попавшегося под руку стального листа.

— Насколько это легально? — спросил Уинстон, — В государственном учреждении, в шкафу.

— Поисковики находят оружие и сдают в музей. Мы проводим экспертизу и устанавливаем степень исправности. В зависимости от состояния, принимаем в фонды по первой, второй или третьей категории. Все официально.

— А патроны?

— Лежат у нас. Мы оцениваем состояние и переделываем их на холостые для киносъемок.

— Как оружие попадает к покупателям, если у вас строгий учет?

— Элементарно. Все учетные документы ведем мы. Музей. Мы решаем, как долго ствол будет ждать экспертизы. Мы решаем, какую категорию ему присвоить.

— А люди, которые их приносят?

— Мы платим им наличными, и они расписываются в расходном ордере, единственный экземпляр которого остается нам.

— Они знают?

— Некоторые знают. Что-то я с вами разоткровенничалась.

— Дальше нас не уйдет, — сказал Колоб.

— Этот вроде получше, — Уинстон взял тот ППС из двух, который выглядел более-менее прилично. Второй как будто пролежал лет двадцать в земле, проржавел до раковин, а потом его чистили пескоструйкой. Да и первый выглядел собранным из нескольких.

— Вы с ним в снайпера играть собрались? — обиделась Тамара Георгиевна, — Пистолетный патрон для пистолетной дистанции. Думаете, в пределах пятидесяти метров не доплюнет? Точность не очень, зато очередью накроете.

— Перезарядится, не заклинит?

— Ой, господи, — она взяла у гостя оружие, раскрыла его на шарнире и показала, как ходит туда-сюда затвор, — Куда он денется? Свободный затвор. Последнее, что осталось свободного в этой стране.

— А если патрон даст осечку?

— Затвор взведите и дальше стреляйте.

— Патроны-то есть? — спросил Колоб.

— Триста с хвостиком.

— Этот точно не берем, — Колоб протянул обратно отпескоструенный ППС, — Еще что-нибудь есть?

— Шмайссер, но он дороже будет. Сохран не складской, восстановлен складскими деталями.

— Это как?

— Из Германии нам привозят. Неосновные части оружия продаются легально. Не на каждом углу, конечно.

На прилавок лег другой пистолет-пулемет со складным прикладом. Уинстон повертел в руках творение немецкого сумрачного гения, пахнущее высокими технологиями и смазкой. Тяжелое как чугунный мост и совершенно не прикладистое.

— Хочешь, так бери, — сказал он и передал оружие Колобу, — Мне ППС больше по руке.

— Беру, — сказал Колоб, — Теперь пистолеты.

Тамара Георгиевна поставила перед ними ящик с пистолетами.

— Рекомендую Вальтер ПП. Отличное состояние, безотказный механизм. Два магазина дам и патроны есть.

— Помнится мне, у него патрон чуть мощнее мелкашки, — Колоб даже не взял в руки предложенный компактный пистолет.

— В войну всем хватало.

— Да никому не хватало, в войну пистики тупо для понта носили и чтобы застрелиться на черный день. Или для исполнения приговоров, в затылок стрелять любой патрон сойдет. Под нормальный патрон что-нибудь есть? ТТ или парабеллум? Пэ тридцать восемь, Браунинг Хай-Пауэр?

— Артиллерийский люгер есть, но я его даже доставать не буду. Ждет своего коллекционера.

— Тысячи полторы поди?

— Дороже.

— Дождется. Новых уже не будет.

— Под люгеровский патрон прямо сейчас больше ничего интересного нет. ТТ есть, конечно. Как без ТТ. Выбирайте.

— Этот что, копаный? — Колоб с явным неудовольствием посмотрел на начищенный добела ТТ. Как будто детали долго терли наждачкой, оттирая толстый слой ржавчины.

— Какая вам разница? Все равно магазин отстреляете и в воду бросите.

— Хороший ТТ есть?

— Аппетиты у Вас, молодой человек, — Тамара Георгиевна поперекладывала пистолеты в ящике и показала ТТ получше.

— Из тира списанный? Люфтит во всех направлениях.

— Ничего не могу поделать. Приходили ваши коллеги, все хорошие пистолеты разобрали. И плохие-то разбирают.

Колоб вздохнул, придирчиво перебрал еще раз пистолеты в ящике и достал еще один ТТ. Судя по разной обработке поверхностей, собранный из трех. Курок как новый, рукоятка копаная, зачищенная, затвор потертый от ношения в кобуре.

— Этот вроде более-менее, — скептически сказал он, пощелкав механизмом, — Но я бы не брал.

— Могу револьверы предложить.

— Будьте любезны, — сказал Уинстон.

Следующий ящик.

— Три солдатских нагана, один офицерский и два дореволюционных велодога.

— Нет, спасибо.

— Что наган не берешь? — спросил Колоб.

— Со вчерашнего дня не люблю старые наганы.

— Выбирайте, господа хорошие, — сказала Тамара Георгиевна, — Вы уж извините, у меня не военный склад и не контрабандная лавочка. Что откопали, то откопали.

— Как говорил Петр Первый, купцы наши чистые варвары, — сказал Колоб, — Первым делом ему нужно продать гнилой товар…

— Рискуете, молодой человек. Но специально для знатоков классики могу пробудить совесть.

Тамара Георгиевна убрала коробку с револьверами и поставила на ее место еще одну с пистолетами. В ней Уинстон распознал упомянутый артиллеристский Люгер с длиннющим стволом, Кольт-1911, ТТ с гравировкой, а еще несколько пистолетов не узнал.

— Вот другое дело! — обрадовался Колоб, — Хай Пауэр на вид как новый. А говорили, ничего нет.

— Он у нас после капитального ремонта. Жаль, что магазинов запасных нет. Заказали, ждем через неделю-другую. Потому и не предлагала.

К другим пистолетам Колоб не прикоснулся и взял ТТ с дарственной надписью.

— Этот получше будет.

— Конечно. Пролежал лет сорок в тайнике в буфете, в жестяной коробке завернутый в промасленную ветошь. Как новый!

— Тогда мы его возьмем. Коллега, вы что-то выбрали, или все-таки наган?

Уинстон взял Кольт-1911.

— Ленд-лизовский, — прокомментировала Тамара Георгиевна, — Найден в партизанском схроне, как туда попал, Бог весть. Второго магазина нет, патронов неполная коробка. Сорок пятый — дефицит. Держу для коллекционеров, на дело не предлагаю.

— Большая неполная коробка?

Директриса открыла еще один шкаф и выдвинула с нижней полки увесистый фанерный ящик. Выложила из него картонную коробку патронов сорок пятого калибра. Открыла. Девятнадцать патронов.

— Давайте.

— Ты его первый раз в руках держишь, а на пристрелку ни времени, ни патронов, — сказал Колоб, — Возьми ТТ тоже или вот Хай-Пауэр. Хотя бы патроны к ним будут.

— Единственный хороший ТТ ты себе забрал. К Хай-Пауэр тоже нет магазинов. Зато Девятнадцать-одиннадцать я знаю, а его нет. В армии проходили.

Тамара Георгиевна несколько удивилась, но ничего не сказала. Океанское оружие проходят только в тех частях, которые могут встретить противника, им вооруженного. Например, в морской пехоте. Хотя и мелковат господин в костюме для морпеха. Туда берут мужчин покрупнее.

— Хороший ТТ с двумя запасными магазинами четыреста. Кольт в коллекционном сохране шестьсот. Шмайссер в отличном состоянии и три магазина тысяча сто. ППС в хорошем и три магазина восемьсот, — сказала она, — Патроны семерка рубль, девятка по пятьдесят копеек. Хотите дешевле — идите в оружейный магазин, но девятку вам без документов на оружие не продадут, а семерка снята с производства и в магазинах отсутствует. Сорок пятые отдаю бесплатно с кольтом, семерки и девятки по триста штук есть точно.

После чего подтащила тележку на резиновых колесах и сложила в нее все оружие и патроны.

— Поедем в кабинет, обсудим финансовые вопросы.

— Я не понял, кто из нас грабитель? — спросил Колоб, подсчитав общую сумму.

Вернувшись в кабинет мимо очень обеспокоенного Мишико, они принялись торговаться. Уинстон же решил, что в любом случае оружие будет куплено, достал из тележки два вскрытых цинка с патронами и принялся набивать магазины. Кольт, ТТ, ППС, шмайссер.

— Две семьсот за всё, если патронов берете, сколько в магазины влезет. Последняя цена, — наконец-то сказала директриса, — Вы, случайно, Магомеду Фархадовичу не родственник? Он тоже торгуется как на восточном базаре.

— Я на четверть татарин, — ответил Колоб, — Поэтому две семьсот, еще двадцать семерки к магазинам и две сумки.

— Хорошо. Две семьсот, плюс двадцать семерки и одна сумка, — Тамара Георгиевна выложила на стол матерчатую спортивную сумку, — Не сочтите за жадность. Было бы две, отдала бы две.

— Интересно, пулемет у вас на мотоцикле настоящий? — спросил Колоб, отсчитывая деньги.

— Нет, фанерный, — улыбнулась Тамара Георгиевна, — Это же музей, а не детский сад. Максимальная аутентичность экспонатов. Все детали на одном номере, между прочим. Даже запасной ствол. В кино снимается.

— А патроны где берете?

— Холостые студия закупает. На некоторые мероприятия сами делаем из боевых. Патроны часто находят прямо в заводской упаковке. Дальше по коридору патронная мастерская.

22. Глава. Охотники за головами

— Чайку? — спросила Тамара Георгиевна, когда Колоб оторвал от сердца искомую сумму. У него осталось триста с мелочью рублей, из которых двести он только что обещал Уинстону.

— Боюсь, что мы торопимся, — сказал Колоб.

— Я еще не закончил, — сказал Уинстон. Ему осталось набить по два магазина для Шмайссера и для ППС.

— Тогда чайку.

— Мишико, — Тамара Георгиевна приоткрыла дверь к секретарю, — Кто это? У меня совещание.

— Пацаны, — послышался голос Мишико, — Вы что такие борзые? Не лезьте поперек батьки в пекло, сейчас серьезная братва подъедет.

— Слышь ты, постой в сторонке. И ты, бабка, тоже, — ответил незнакомый хриплый голос.

Уинстон уже убрал кольт в карман, поэтому примкнул набитый магазин к ППС и взвел затвор. Колоб тоже уже рассовал по карманам ТТ и магазины к нему, поэтому взял шмайссер. Потом быстро положил его на стол, схватил сумку, молниеносно засунул в нее четыре неснаряженных магазина и оба открытых цинка с патронами, повесил сумку на плечо и снова взял шмайссер.

— Бабка! — тем временем возмутилась Тамара Георгиевна, — Выбирайте выражения, молодой человек! И мы с вами на брудершафт не пили!

Определенно, за дверью стояли какие-то бандиты. И, судя по реплике Мишико, они не с ним заодно. То есть, он не сказал им, что в директорском кабинете сидят серьезные люди, которые только что закупились оружием на примерно четырехлетний годовой доход младшего научного сотрудника.

Тамара Георгиевна отступила обратно в кабинет, а дверь вырвалась из ее руки и распахнулась наружу.

— Руки вверх! — сказал Уинстон, направив ППС на троих спортивного вида молодых людей с ножами.

— Эт чо, пулемет? — спросил один из них.

— Ты чо, стрелять будешь? — сказал другой, — Давай по-мужски, нож на нож.

— Чо у тебя за костюмчик фраерский? — сказал третий.

— Я смотрю, у нас в России национальный вид спорта стоять безоружным и лаять на вооруженного, — сказал Колоб, появляясь в поле зрения «спортсменов» со шмайссером, — Под кем ходите, кого знаете?

— Эй, ты чо?

— Ножики бросили для начала.

— А то чо?

Стрелять Колоб совершенно не хотел.

— Я скажу, что поисковики принесли заряженный, а он случайно выстрелил, — сказала Тамара Георгиевна.

— Ты чо, бабка?

Ближний спортсмен дернулся к Тамаре Георгиевне, а Колоб ударил шмайссером ему в лицо. Ствол повредил верхнюю губу и выбил, похоже, пару зубов. Спортсмен взмахнул ножом, и Колоб выстрелил.

Сдвоенный выстрел выбил фонтанчик крови и мозгов с задней части черепа. Остальные двое остолбенели.

— Бросай ножи! — рявкнул Колоб, и ножи звякнули о паркет.

Не успело тело упасть, как раздался выстрел в зале за дверью. Кто и в кого мог там стрелять? Неужели Ингрид?

— С дороги! — крикнул Уинстон и бросился к выходу.

На самом деле, спортсменов пришло вовсе не трое. Еще с десяток остались в зале на втором этаже. Пока Уинстон и Колоб занимались делами, Ингрид никуда не торопилась. Осмотрела первый и второй этажи, спустилась на более насыщенный первый, но когда увидела, что толпа идет на второй, вернулась наверх. Трое вошли в директорский кабинет, а остальные, вертя головами, распределились по залу. И увидели девушку как с картинки.

— Слышь, телка, — начал один из них, приблизившись на расстояние менее шага и вытянутой руки.

— Телки у тебя в деревне, а я товарищ лейтенант, — ответила Ингрид.

— Гражданин начальник, значит, — скривился спортсмен.

К ним подошли еще двое.

Первый протянул руку в сторону девушки. Ингрид как в спортзале провела захват, болевой и ударила парня лбом о стеклянный стенд. Потом дернула его назад, поставив подножку, и схватила со стенда меч.

Не то, чтобы она хотела подойти именно к стенду с трофейным вооружением противника, но подсознательно, поднимаясь в опасное место в плохой компании, она заняла место рядом с знакомым с детства холодным оружием. Конечно, син-гунто не очень похож на каролинг, но на тренировках все равно машут палками, похожими на любой меч.

Не успела она схватить меч, как к ней бросились еще двое спортсменов. Они бы напали независимо от того, стала бы она защищаться или нет. Ингрид полоснула одного по левой руке, другого встретила ударом стопы в колено и ударом рукояти меча в лицо, вывернулась из окружения на середину зала. Первый поднимался с пола, и она ткнула мечом ему в бедро.

Все остальные спортсмены, которые не столпились вокруг первых троих, ударили по ближайшим витринам. А что им оставалось делать? Бежать и бросать троих товарищей и голову, за которую братва постарше заплатит сто тысяч? Бить девчонку с мечом голыми руками? Нападать на нее с ножиками?

За дверью директора прогремел сдвоенный выстрел. Спортсмены обернулись туда, а Ингрид переложила син-гунто подмышку, достала свой пистолет и передернула затвор.

— Всем лежать, никому не двигаться!

— Тебе конец, — сказал один из спортсменов.

Ингрид выстрелила ему в ногу. Она хотела выстрелить в голову, но ее проинструктировали вести себя правдоподобно, как обычная выпускница. А не так, будто у нее с самого начала есть лицензия на отстрел криминального элемента.

Тут же из кабинета директора выскочил Уинстон с ППС. И сделал лишние два шага, оставив за спиной противника. Тот сразу же схватился за его оружие, поднимая ствол кверху.

К ним бросились еще трое, и по этим троим Колоб хлестнул очередью из дверного проема, повернувшись к оставшимся в кабинете боком, а не стволом. Тут же «двое в кабинете» напали на него. Первый точно так же выкрутил оружие стволом вверх, а второй ничего не сделал, потому что Колоб повернулся и прикрылся от него первым.

Следующего, кто дернулся в сторону Уинстона, подстрелила Ингрид. Два выстрела, но попала одним. Зал большой, и пятнадцать метров приличное расстояние для пистолета. Ей показалось, что еще один вот-вот нападет, и она выстрелила двойкой и в этого.

Уинстон быстро понял, что в борьбе против молодого крепкого парня у него шансов нет. Левой рукой сбросил магазин и отдал оружие. Парень радостно ткнул ствол в Смита и щелкнул спуском. Но ППС, в отличие от АК, стреляет с открытого затвора, и патрон досылается в ствол не перед спуском, а после спуска. Поэтому затвор пролетел мимо пустой шахты магазина и ударился о казенник ствола. Смит же сорвал с головы «кепку системы Маяковского» и хлестнул спортсмена в висок свинчаткой, вшитой в затылок.

Колоб в это время ударил своего противника пальцем в глаз с такой силой, что тот ослабил хватку. Может быть глаз даже и лопнул, но в гробу это не важно. Колоб высвободил свое оружие и двумя короткими очередями застрелил обоих оставшихся в кабинете спортсменов.

— Лежать, щенки! — скомандовал Колоб, выглянув в зал и грозно поводя стволом.

Из десяти спортсменов в зале второго этажа троих он только что срезал очередью, двоих ранила мечом Ингрид и еще троих она подстрелила. Одного вырубил кепкой Уинстон. На ногах остался последний, и он сначала робко поднял руки, а потом улегся на пол.

Колоб вернулся за сумкой. Уинстон поднял ППС и вставил магазин. Ингрид на всякий случай сменила магазин, достав новый из сумочки.

— Бежим, — сказал Уинстон, — Сейчас милиция приедет.

— Через эти стены никто ничего не услышал, — ответил Колоб, — Посетителей наверняка эти разогнали, а сотрудники без приказа директора никуда звонить не будут.

— Какого вообще хрена вы приперлись? — спросил Колоб, выйдя в зал. Шмайссер он по пути засунул в сумку.

— Ты Колоб? — сказал один из раненых с пола.

— Ну я, — ответил Колоб, проходя мимо него.

— За вас по сто кусков дают.

— Кто?

— Братва.

— От мертвого осла уши им, а не сто кусков, — сказал Колоб.

Проходя мимо Уинстона, Колоб раскрыл сумку, и англичанин положил туда ППС, не забыв извлечь магазин. Ходить по улице с оружием — плохая идея.

Вдвоем они дошли до Ингрид. Она убрала пистолет в кобуру. Колоб уже вспомнил, что подельник представился следователем и раскрыл рот, чтобы казенными словами поблагодарить гражданку за содействие. Но Ингрид поспешила к ним навстречу, обняла Уинстона и от всей души поцеловала его в губы. Он не растерялся, а тоже обнял ее как не в первый раз.

— Не задерживайтесь, уходим, — сказал Колоб.

Но уйти им не дали. Повернув на лестничную площадку, Колоб увидел там вооруженных людей совсем не милицейского вида. Только скорость реакции спасла его от первых выстрелов, а может быть, новые враги просто неважно стреляли. Или отобрали у гопника старый наган. Или выпили пару часов назад.

— Назад! — крикнул Колоб.

Уинстон и Ингрид побежали назад, в сторону кабинета директора, мимо разбитых стендов. Колоб, в которого стреляли с пары метров, понял, что оторваться не успеет, вытащил из сумки лежавший сверху ППС и вставил магазин.

Преследователи, не увидевшие оружие в руках у выглянувшего на лестницу Колоба, смело побежали за ним наверх. Первые двое получили очередь в упор, остальные спрятались обратно на ступеньки и открыли неприцельный огонь, выставив над уровнем пола пару пистолетов.

— Беги, мы прикроем! — Уинстон взял СКС с разбитого стенда и принял уставное положение «с колена». Фанерный стенд вряд ли защитил бы его от пуль, но так он хотя бы представлял собой меньшую мишень, чем стоя, и мог бы стрелять чуть точнее.

— Расползайтесь, детишки! — скомандовала Ингрид лежавшим под ногами раненым спортсменам, — Сейчас будет жарко!

Мишико и Тамара Георгиевна воспользовались паузой в боевых действиях, чтобы перебежать из директорского кабинета в служебный коридор с кладовками налево.

Во время перестрелки они успели немного поговорить.

— Этих двоих ищет вся братва, — сказал Мишико, — Мне позвонили, когда вы с ними сидели в кабинете. За каждого по сто тысяч дают.

— Кто позвонил? Эти спортсмены?

— Нет, серьезные люди. Понимают, что таких, как они, голыми руками не взять.

В зале послышались выстрелы.

— Вот и братва. Я еще заднюю дверь открою.

Еще выстрелы.

— Открывай, сынок. Вроде притихли.

Колоб задом наперед отползал посередине зала, таща за собой сумку со шмайссером и патронами. Спортсмены, кто был в состоянии двигаться, шустро расползались поближе к стенам. Уинстон ждал с карабином наготове. Ингрид вбежала в директорский кабинет и поняла, что там тупик, а уходить надо через дверь из зала направо от директорской. Внизу зазвенело битое стекло.

Стрелки снизу дали короткую очередь из автомата. Именно из АК, судя по звуку. Высунули большой осколок зеркала. Колоб разбил его двумя выстрелами, но они поняли, куда надо стрелять. Снова появился автомат, теперь плашмя на полу.

Уинстон выстрелил один раз. Из знакомого оружия, из устойчивого положения, с десяти метров, при ярком освещении. Пуля разорвала правую кисть автоматчика, раненый заорал и уронил оружие

Как чертик из табакерки выскочил другой автоматчик, начав неприцельную очередь на уровне полуметра от пола. Уинстон сбросил его обратно хорошим попаданием в торс. Очередь совсем немного не дошла до его головы.

— Да сколько их там! — выругался кто-то внизу, у кого хватило ума отличить очередь из ППС от одиночного выстрела из карабина.

— Трое! — крикнул кто-то из спортсменов, — Еще девка с пекалем!

Колоб приподнялся на колено и уронил один стенд. Застекленный ящик на ножках рухнул со звоном и грохотом. Отступил дальше и уронил еще один. Не то, чтобы это все помогло от пуль, но помешало бы прицелиться. Уинстон тоже уронил два стенда и спрятался за ценным экспонатом — за кустарным минометом, сделанным из толстостенной трубы.

Внизу автомат сменил хозяина, и очередь ударила по тому месту, где только что прятался Уинстон.

— Где они? — спросили снизу.

— За барахлом с обеих сторон, — ответили сверху.

— Молчать, твари! — крикнул Колоб.

Ингрид перебежала к служебному коридору. Дверь, коридор, двери с обеих сторон. Через несколько дверей пустой проем, над которым светится табличка «Выход». Одна дверь слева приоткрыта. Противников с той стороны не ожидалось, и девушка не держала оружие наготове «по-штурмовому». В училище связи такому вообще не учат.

— Кто здесь? — Из приоткрытой двери вышла пожилая женщина с пистолетом.

— Бросай оружие!

Бабка стреляла от бедра быстрее, чем выпускница училища связи. В училищах связи не проходят стрельбу от бедра. Только вот Вальтер-ППК с трех метров не пробил кевларовую подкладку кителя. А две «девятки» из Браунинга разорвали аорту и левое легкое.

Со стороны пустого проема послышался топот нескольких пар ног. Ингрид спряталась в комнату, из которой вышла женщина с пистолетом. Оружейный склад.

Уинстон промазал два раза. Автоматчики высовывались с лестницы, давали короткую очередь и прятались обратно. Обычный пиджак посекло бы осколками стекла и щепками фанеры, но бронированный держался.

Колоб отполз почти до директорского кабинета.

Из служебного коридора послышалась перестрелка.

— Обложили! — крикнул Колоб.

Уинстон вскочил и побежал на звук стрельбы. Там Ингрид, вдруг она ранена. Колоб, прикрывая его, дал несколько коротких очередей в направлении лестницы. Кто-нибудь мог бы и высадить остаток патронов в магазине одной длинной, но несколько коротких выиграют больше времени.

— Тамара Георгиевна! — крикнул Мишико, увидев раненую на полу.

Он остановился и присел рядом, а три силуэта пробежали мимо в сторону зала с экспозицией. Грубая ошибка, надо было проверить открытую дверь. Но преступников этому не учат.

Ингрид шагнула в коридор и начала стрелять. Бах! Бах! Бах! Один из троих получил две пули в спину, второго вроде тоже задело. Но Мишико с пола бросился на нее, и уже четвертая пуля ушла в потолок.

— Черт! — выругался первый из нападавших.

В открытой двери в зал что-то мелькнуло, и он выстрелил навскидку.

Уинстон как раз подбежал к двери с той стороны на полусогнутых ногах и скрючившись, держа карабин перед собой. Странно бы было бежать в полный рост под автоматным огнем.

Пуля пробила пиджак и расплющилась о грудную пластину жилета. Рефлекторно он выстрелил в ответ и попал противнику в живот. Тут же перенес огонь на второго, который только что получил пулю в левую лопатку. Ранение не смертельное и не мешающее вести огонь с правой руки, но бандит потерял драгоценные секунды. Получив пулю, он присел и обернулся, чтобы ответить. Увидел, как Мишико бросается на стрелка и роняет его в открытую дверь. Обернулся обратно к двери в зал и успел увидеть только клетчатую кепку и вспышку пламени.

Патрон 7.62х39 при попадании в торс почти в упор как правило, наносит повреждения, несовместимые с жизнью. Но Уинстон увидел под ногами троих еще шевелящихся врагов все еще с пистолетами в руках и потратил три выстрела на контрольные в голову.

Из зала снова раздались очереди. Автоматчики перезарядились, выскочили наверх, по очереди продвигались вперед, укрываясь за колоннами, и не давали Колобу поднять голову и прицелиться. Колоб залег за стендом и прикрылся двумя телами спортсменов. Магазин ППС закончился, он отстрелял остаток из шмайссера и перешел на ТТ.

Уинстон опустился на колено и осторожно выглянул в дверь. Бах-бах, — пули выбили щепки из косяка. Тот бандит хорошо умел стрелять из автомата, но чтобы зацепить короткой очередью мишень размером в четверть головы над карабином, надо прицелиться по-настоящему. Совместить мушку и целик, а не тратата по направлению ствола. Англичанин выстрелил в ответ.

— Аааа! — стрелок рухнул на пол.

Он не умел стрелять по движущимся мишеням и немного зацепил бандита в бок. Скорее всего, навылет, если не царапина. Секунд пять на осознание значимости раны, сменить магазин и продолжить.

Колобу хватило пяти секунд, чтобы вслепую отстрелять магазин ТТ и ввалиться в дверь коридора. Сумку с оружием он не бросил, но там теперь лежали отдельно пистолет-пулеметы, пустые магазины и патроны.

— На выход! — Колоб сунул сумку Уинстону, пустой ТТ в карман и схватил с пола два трофейных пистолета.

Мишико и Ингрид упали на пол оружейного склада. Ингрид ушибла спину об стол, но не сильно. Ударилась еще и локтем и выронила пистолет. Несмотря на уменьшительное имя, парень оказался довольно сильным и злым. Но драка насмерть это не спорт, где достаточно положить противника на лопатки. Что можно сделать голыми руками? Ударить по болевым точкам? Задушить?

Мишико соображал быстро. Он вскочил и схватил карабин со штыком. Ингрид в форменной юбке не успела подняться, отбила удар правой рукой и схватилась за цевье.

Парень дернул карабин на себя, но Ингрид по-борцовски подсекла его ногами, и он упал. Девушка подняла свой Браунинг и выстрелила два раза. Магазин опустел. Она вставила третий магазин, последний. Контроль в голову.

Оглянулась и увидела на полу тяжелую связку ключей, которую уронила или седая женщина, или секретарь. Бросила ее в сумочку. Вдруг там дальше будут закрытые двери.

— Ингрид! — позвал Уинстон, пробегая мимо.

— Я здесь!

Колоб закрыл дверь и отступал спиной вперед, прижимаясь к стене. В зале нападавшие подошли к двери и переговаривались на предмет продолжения штурма.

Уинстон и Ингрид успели добежать до лестницы, присесть и прицелиться в дверь, а Колоб прошел половину коридора, когда началась стрельба. Дверь распахнулась, Колоб вжался в дверной проем сбоку с закрытой дверью. Первый автоматчик дал неприцельную очередь на полмагазина и скрылся, а второй упал за лежавшие перед дверью тела и вот-вот срезал бы Колоба, потому что дверной проем перед закрытой дверью скрывал его только на половину толщины.

Ингрид начала стрелять туда, куда упал автоматчик, еще до того, как он толком лег. Кажется, попала, потому что он вскрикнул, и ствол не поднялся над телами. Колоб перескочил в следующий проем. Второй автоматчик мог бы подстрелить Колоба, но увидел вспышки в конце коридора и отстрелялся по ним. Уинстон за это время сначала нажал на спуск 1911 и вспомнил, что надо было передернуть затвор, попытался передернуть и вспомнил, что надо было снять с предохранителя.

Втроем они побежали вниз по лестнице. Дверь на улицу была закрыта на врезной замок. Колоб матерно выругался. Ингрид достала связку ключей и замешкалась, который подойдет. Колоб выхватил у нее связку, за пару секунд выбрал нужный и открыл дверь.

Они выскочили во двор, и Колоб тут же закрыл дверь на замок. Увидев такую компанию, из-за руля большого серого «Вольво» выскочил мужик и рванулся за угол. Зигзагами, согнувшись и прикрывая голову.

— Вот нам и машина, — сказала Ингрид.

— Я не умею, — сказал Уинстон.

— Я тоже, — смущенно сказал Колоб, — Бежим!

— Садитесь! У меня четверка по вождению!

Автоматчики задержались. Скорее всего, оба были ранены. Уинстон зацепил одного из карабина, а во второго вроде бы попала Ингрид. Возможно, и патронов у них осталось недостаточно, чтобы поливать огнем каждый поворот, за которым могла сидеть засада. Ингрид успела развернуться и почти выехать за угол, а они так и не вышли из здания.

23. Глава. Четверка по вождению

Не будучи водителями, ни Уинстон, ни Колоб не обратили внимания, что Ингрид не поправила ни сиденье, ни зеркала, как будто все и так настроено под ее рост, несмотря на то, что из машины убежал низкорослый мужик.

Выехав на улицу, Ингрид едва разминулась с колонной из трех легковушек, набитых людьми. Пассажиры удивленно уставились на опрометчиво севшего на переднее сиденье перепачканного кровью Колоба. Считанные секунды продолжался столбняк, а потом все три машины развернулись и погнались за «Вольво».

На первом перекрестке к погоне присоединился еще один участник, а на втором — еще двое.

Уинстон подумал, что для обучения вождению автомобиля в военном училище используется велосипед. Там тоже надо от души давить на педали, то на одну, то на другую.

Ингрид быстро набрала скорость, но тут же со скрипом оттормозилась перед светофором. Сзади в «Вольво» кто-то врезался и выпихнул машину на переход. Ингрид тут же газанула и свернула в пустой ряд направо. Преследователи потеряли время, пока объезжали первого из своих, который столкновением с крепкой шведской техникой пробил себе радиатор.

Снова светофор. Оба ряда впереди заняты. Уинстон и Колоб лихорадочно набивали магазины к пистолет-пулеметам. По разделительной слева подкатила машина, почти прижавшись бортом. В водительское окно постучали.

— Открой, — сказал Колоб.

Ингрид опустила стекло.

— Конечная остановка, выходим, — сказал бандит с пистолетом.

Если бы он не щелкал клювом, держа ствол просто в салон «Вольво», а направил пистолет в лицо Ингрид, у него был бы шанс.

— Эй, ты чего! — сказал он, увидев направленный на него шмайссер. И даже сделал движение, как будто поднимает руки вверх, не то сдаваясь, не то предлагая поговорить.

Колоб, как только ствол пистолета ушел с опасного направления, длинной очередью накрыл и пистолетчика, и его водителя. Впереди наконец-то зажегся зеленый, и автобус перед ними неспешно тронулся.

Едва автобус проехал зебру, Ингрид свернула направо и вдавила газ.

— Сейчас по нам будут стрелять, — сказал Колоб.

Уинстон на заднем уже набил магазин и теперь открывал окна с обоих сторон.

На следующем перекрестке удалось поймать зеленый. Длинный прямой участок дал возможность хорошо разогнаться. Уинстон посмотрел назад и увидел, что преследователей не меньше пяти, а за ними идет совершенно не городская машина, которая явно неспроста оказалась в хвосте погони. Panhard VBL защитного цвета, известный по африканским новостям последнего года. Французский броневик с пулеметным вооружением. Броневик не рвался вперед и не расчехлял пулемет, просто держал дистанцию от последней машины в погоне и, наверное, несколько нервировал бандитов. Но у них хватало ума не стрелять по броневику первыми.

Справа плотная городская застройка. Слева широкая разделительная полоса. Впереди над проспектом железнодорожный путепровод, а сразу за ним, похоже, перекресток.

Сюрприз. Под путепровод выехал темно-синий УАЗ-буханка, из него выгрузилось человек пять в темно-синей форме, шлемах, бронежилетах и с пистолет-пулеметами. Милицейское спецподразделение. Не свои, но стрелять по ним нельзя. Лицензия на отстрел преступников очевидно не распространяется на борцов с оными.

Почему не с автоматами? Потому что милицейские спецподразделения предназначены не для участия в боевых действиях, а для задержания преступников в городе. Для городских расстояний баллистика пистолетного патрона обеспечивает приемлемую точность. Зато автоматная пуля, не попавшая в цель, может убить мирного человека через десять кварталов.

Ингрид перестроилась в правую полосу и уже привычно затормозила в пол. Похоже, в военном училище это единственный заслуживающий внимания вид торможения. Вывернула руль и поехала налево, через разделитель, хорошо поддав газу, чтобы машина запрыгнула на поребрик. В борт ударили пули. Уинстон высунул ППС в окно и положил очередь в асфальт перед спецназовцами.

Ага! Испугались! Их, похоже, вызвали до того, как узнали, что преследуемые вооружены автоматическим оружием.

В левый борт тоже ударили несколько пистолетных пуль и дробовых зарядов. Это преследователи сократили разрыв. Изнутри не видно, чем стреляют, но слышно. Звук выстрела и, тем более, попадания дробовым патроном совсем не тот, как у пистолетного.

Шведская подвеска не подвела. «Вольво» не застрял на газоне и спрыгнул с разделительной полосы на встречку. По правому ряду мимо просвистел тяжелый грузовик, который, будь он в левом, мог бы снести легковушку и не заметить.

Ингрид проскочила по встречке, оставив спецназ за опорами путепровода, и свернула налево, на длинную улицу, которая шла вдоль железной дороги. Неплохо. Хотя бы не будет частых перекрестков.

Спецназ погрузился обратно в «буханку», совершенно игнорируя такси с дробовиком и БМВ с пистолетом. Мимо «буханки», не снижая скорости, проехали три машины и повернули вслед за «Вольво». Впереди шел БМВ, который быстро сокращал отрыв. Из правого окна высунулась рука с пистолетом. Три выстрела не пробили заднее стекло, но оставили отметины.

— Я приторможу, развернусь правым бортом, и вы их накроете? — предложила Ингрид.

— Рано, магазинов нет, — ответил Колоб, лихорадочно запихивая в магазин патроны.

— Вениамин?

— Тоже! Пока гони!

БМВ пытается обогнать справа или слева. Из окна позади водителя тоже высунулся пистолет. Но стрелять не торопился, берег патроны.

«Вольво» снизил скорость, мотаясь по двум полосам. «Мерседес» догнал их, смело выехав на встречную, клаксоном и фарами заставляя встречные машины уходить на правую полосу. Из люка в крыше высунулся стрелок с АК.

Уинстон бросил магазин, схватил ППС и не успел прицелиться, как Ингрид снова прожала тормоз. БМВ и «Мерседес» пролетели мимо, а «Вольво» свернул, пересек встречную полосу и выскочил на грунтовку, идущую совсем уж рядом с рельсами. За ними успели перестроиться все остальные участники погони, кроме «Мерседеса» и БМВ, улетевших вперед. Начиная с такси и заканчивая «буханкой». Возможно, и броневик тоже.

— Настоящее шведское качество! — гордо сказала Ингрид, когда машина запрыгала по ямам и кочкам.

Возможно, это был наилучший выбор пути. Здесь не оставалось места, чтобы преследователи смогли поравняться борт в борт, а грунтовка с тряской и подбросами не давала возможности сколько-нибудь прицельно стрелять на ходу. Лишь бы не въехать в какое-нибудь препятствие.

Вот и оно, почти сразу. Слева идет железка, и для нее впереди мост, а для грунтовки, увы, никакого моста нет. Что там впереди? Обрыв? Колея незаметно закончилась, машина запрыгала по скошенному полю. Впереди заросли кустарника.

— Тормози! — крикнул Колоб.

— Хочешь жить вечно? — ответила Ингрид и от души нажала на газ.

Двухтонный стопятидесятисильный шведский утюг на скорости врубился в кусты, пробил просеку и повис на брюхе, не доставая до земли ни передними, ни задними колесами.

— Все вперед! — скомандовала Ингрид.

Колоб привстал и наклонился вперед до лобового стекла, а Уинстон полез между передними сидениями. Машина покачнулась, наклонилась и коснулась грунта передними колесами. Угораздило же заехать в промзону. Железнодорожный мост проходил над другой железной дорогой! Но это не мост поднимался на необходимую высоту, а нижние пути проходили под ним в углублении, которое с обоих сторон оформлялось аккуратными, ровными и ухоженными откосами под углом примерно сорок пять градусов. «Вольво» сел на брюхо на верхнем углу откоса, а потом, изменив баланс, поехал вниз к путям.

Раздалась автоматная очередь, и пара пуль ударила в крышу машины. «Мерседес» и БМВ по нормальной улице доехали до пересечения с «нижней железкой» быстрее и остановились на автомобильном путепроводе справа. Стрелки вышли к парапету, дождались появления цели и открыли огонь.

Уинстон высунулся в окно и дал несколько коротких очередей по стрелкам на мосту. Черт его знает, какой тут целик и на какое расстояние пристрелян ППС. Он взял на мушку автоматчика и увидел, как очередь выбила пыль из бетонного моста в полуметре под ногами мишени. Вторую очередь дал выше.

Здесь большинство легковушек могли бы и финишировать, упершись бампером в землю. Но Ингрид вовремя повернула руль, тюкнулась правым углом бампера и выехала правым передним колесом на землю под откосом.

Колоб присоединился из своего окна. Слева от автоматчика упал стрелок с пистолетом. Автоматчика, как говорят охотники, «обнесло». То есть, он оказался в зоне накрытия, но конкретно в него ничего не попало.

Очередь на полмагазина прошла по крышке багажника и заднему стеклу «Вольво», но никого не задела.

Ингрид выровняла машину, свернула налево, под железнодорожный мост, оставляя за спиной автомобильный мост с врагами, и дала газу. Автоматчик сменил магазин и не выстрелил. Цель успела скрыться под мостом.

Уинстон оглянулся. По их просеке спустилось отчаянное такси, а за такси спокойно выехала «буханка».

— Я не пойму! — крикнула Ингрид, — Почему милиция стреляет только в нас? За нами же гонятся бандиты с оружием! Пять машин разбойников, а милиция их как бы не видят!

— Это неправильные менты, — ответил Колоб, — Можно, я по ним выстрелю?

— Можно, только не промахнись.

Впереди снова мост, но на этот раз достаточно широкий. Грунтовка прошла по нему рядом с рельсами. Уинстон бросил взгляд на проспект под мостом. Там откосы заканчивались вертикальными подпорными стенками. Съезжая вниз, машина бы точно воткнулась бампером, а потом бы легла на крышу.

Над головой прошел вертолет.

— Менты? — спросил Колоб и сам же ответил, — Нет, военный.

— Они координируются по рациям таксистов! — сказала Ингрид, взглянув в зеркало.

— Если эти менты неправильные, то они вызовут правильных или нет? — спросил Уинстон.

— Правильные сами за палочки схватятся, как нас увидят, — ответил Колоб.

Справа неспешно шел длинный состав. Ингрид обогнала его, заметила переезд, свернула и проскочила на безопасном расстоянии от поезда. А вот такси и «Буханка» не успели, и пока пропускали вагоны, потеряли цель из вида.

Теперь пришлось ехать через промзону, где не разгонишься. Сразу после переезда на дороге ямы как будто от бомб. По пути попадались грузовики, фуры, тракторы с прицепами и спецтехника.

— Если здесь застрянем, то обложат, и скорость не поможет, — сказала Ингрид, — Смотрите, где есть выезд.

Пару раз она сворачивала в тупики. Выехала на дорогу из бетонных плит. Откуда-то же заезжает сюда вся эта техника с нормальных улиц? Или после переезда надо было свернуть не налево, а направо?

— Сюда правильно, — сказал Колоб, — Там дальше улица, автобус проехал.

Проезд уперся в бетонный забор с низкими воротами из стального листа, закрытыми на навесной замок. Колоб вышел из машины, повесив шмайссер за спину. Заглянул в багажник, нашел там монтировку и без труда взломал замок.

— Стой, — тихо сказала Ингрид.

Колоб замер, придерживая ворота.

— Выйди, прикрой его, — сказала она Уинстону.

Ворота открывались внутрь. Колоб и Уинстон потянули створки, укрываясь за ними и держа оружие наготове.

Случайные городские бандиты, даже вооруженные, это далеко не штурмовой отряд. В обе створки ударили могучие плечи и чуть не сбили с ног легковеса-англичанина, но он успел переступить ногами. В просвет между створками бросились какие-то люди с оружием. И попали под перекрестный огонь. Кто-то из них успел выстрелить из обреза ружья, и на лобовом стекле «Вольво» появилось белое пятно.

Ингрид нажала газ, как только створки открылись достаточно, чтобы пролезла машина. Проехала по телам и остановилась. Стрелки запрыгнули на свои места, и «Вольво» рванулась, не выбирая варианты, по прямой. Ворота выходили на Т-образный перекресток, и в них как раз упиралась широкая улица.

Справа у выездов из промзоны стояли другие преследователи. БМВ, «Мерседес» и еще кто-то. Они услышали стрельбу, попрыгали по машинам и продолжили погоню.

Длинный прямой участок без светофоров «Вольво» быстро преодолел и уперся в перекресток со светофором с боковыми стрелками. Зеленый. Прямо и налево оба ряда заняты, направо свободно. Хорошо. Надо чаще сворачивать, чтобы потеряться из вида.

После поворота, Уинстон увидел, как с встречной полосы выехала желтая «Волга-такси» и пошла на таран в лоб. С точки зрения англичанина совершенно не умное действие. Или тому водителю сказали по рации, что за рулем девушка, и он подумал, что она свернет первой? Но Ингрид ускорилась.

— Там русский, он не свернет! — крикнул Колоб.

Будь на его месте какой-то слабак, уже бы схватился за руль.

Ингрид свернула сама. Направо, в последний момент. «Волга» ударила вскользь в середину левого борта, улетела обратно на встречную полосу и во что-то там врезалась. Тяжелый «Вольво» от удара только выровнялся.

Впереди перекресток, справа поворачивает уже знакомый «Мерседес», из люка в крыше поднимается автоматчик. «Вольво», не снижая скорости, ударил мерса в левое заднее крыло. Очень удачно. Автоматчик выронил оружие на дорогу.

Мерс — довольно крепкая и тяжелая машина. «Вольво» от удара в него развернулся капотом влево. Влево так влево, тем более, что на длинной улице справа уже собралась вся знакомая компания. Как минимум, БМВ, такси, «фольксваген-жук», «Жигули», синяя буханка и даже «Панар».

— Это четверка по вождению? — удивился Колоб.

— Машина хорошая. Прощает ошибки, — ответила Ингрид, снова набирая скорость, — На другой нас бы уже от столбов отскребали.

Впереди перекресток. Красный. Оба ряда заняты.

— Нам не уйти по светофорам, — сказала Ингрид, выезжая на пустую встречную полосу, — Есть идеи?

— Оторвись на стройке, — предложил Колоб и махнул рукой по диагонали.

— Не застрянем?

— Они все застрянут раньше. А от буханки по нормальной улице удерем.

Колоб не разбирался в машинах и не знал, что на этом «Вольво» стоят нештатные портальные мосты «Лапландер». Он подумал про внедорожные свойства после прорыва через поле и кусты со спуском к железной дороге.

Сзади притормозил БМВ, и в окна высунулись пистолеты. Зажегся желтый, и «Вольво», а за ним и все остальные пересекли перекресток по диагонали в сторону большой стройки, где с улицы виднелись деревья и насыпи, а за ними никаких строений, ни больших, ни малых.

— Смелый парень, — сказала Ингрид Колобу, — Другой на твоем месте давно бы за руль схватился или за ручник.

— А Вениамин мне бы потом предъяву сделал, что я зассал, — совершенно серьезно ответил Колоб.

Такой ответ вполне соответствовал мировоззрению Ингрид.

Стройка не оправдала ожиданий. Здесь строили парк. Уже проложили дорожки, где-то засыпали щебнем, а где и заасфальтировали. Зато ни светофоров, ни пешеходов. Гусеничная техника копалась в стороне, похоже, хотели сделать пруды.

От въезда в парк расходились несколько дорожек. Ингрид выбрала для отсечения противников самую плохую из них. «Вольво» пару раз резкими бросками объехал самосвалы, но выиграл совсем немного времени. Подрезанный самосвал со скрипом и руганью остановился, перекрыв проезд, но мощный «Мерседес» успел проскочить. Автоматчик в люк не высовывался, с такими прыжками по рельефу можно не только оружие уронить, а и самому улететь как с катапульты.

С боковой дорожки наперерез выскочили «Жигули». Этот гонщик сообразил, что по нормальной дорожке с асфальтом можно и обогнать. Мерс поджимал сзади. Там у шофера точно не четверка по вождению.

Тупик. Слева канава, впереди жигуль, справа бульдозер сгребает грунт от дорожки. Хоть тормози, хоть врезайся, все плохо. Ингрид, не снижая скорость, свернула направо и пронеслась мимо бульдозера.

— Маааамаааа!

— Мммммаааать!

Уинстон увидел впереди облака вместо зелени и услышал крики с передних сидений. Понял, что это близко не боевой клич по смысловой нагрузке. Почувствовал невесомость.

Бабах! — машина упала сначала на передние колеса, потом на задние и заглохла. Ноги Ингрид улетели с педалей.

Зажигание схватилось с полоборота.

— Ха! Знай наших! — Ингрид нажала на газ, мотор взревел, но машина не поехала, — Толкайте, чего расселись!

Пассажиры выскочили и оказались по щиколотку в грязи. Оказывается, машина перелетела пруд и плюхнулась в песок.

— Спереди!

Уперлись в капот. Задний ход, малый газ, легкий поворот руля. Еще раз туда-сюда. Колеса выехали из ямы. Еще поворот, малый газ, средний, и машина выкатилась на твердую землю.

Сзади раздалась очередь, и пули выбили фонтанчики земли. Уинстон обернулся, чтобы ответить, но Колоб потянул его за руку, запихал на заднее сидение и плюхнулся рядом.

— Газуй!

Пока остальная колонна объезжала пруд, БМВ с низкой посадкой вообще не полез на стройку, а успел объехать ее и перехватить преследуемых у выезда. Остановился, пистолетчики выскочили и с опорой на капот открыли огонь по колесам «Вольво». Но первыми выстрелами не попали, а Колоб ответил очередью, и они спрятались за машину.

Снова улица. Перекресток. Зеленый. Значит, гоним прямо.

24. Глава. Студент

В хвосте погони у перекрестка резко оттормозился «Панар» и пропустил машину покрупнее. У русских этот грузовик назывался «ЗиС-131». Полноприводный трехосник русского производства с мощным дизелем. С системой подкачки колес на ходу. С бронированным баком. Возможно, с бронированной «спальной» кабиной. С лебедкой на силовом бампере. С седлом для полуприцепа на раме. Почти такой же, только с пробоинами от пуль, показывали в Лондоне на выставке трофейной техники из Африки. В городских условиях этот монстр мог снести с дороги любую технику, которую бы осилил догнать.

Именно этим он и занялся. Забил в фонарный столб «Фольксваген-Жук», толкнув его слева-сзади, и протащил перед собой, разворачивая легковушку поперек полосы. Если бы «Панар» не притормозил, пропуская грузовик, то врезался бы, а так вроде даже и смог объехать.

Впереди улица упиралась в длинный двухполосный переезд через железную дорогу. Нормальный городской транспорт пользовался виадуком на параллельной улице слева, а у переезда скопилась очередь из самосвалов, которые возили грунт в парк.

— Оооодииииин! — Ингрид выехала на встречную.

Во имя Одина проходивший поезд ускорился, и шлагбаум перед самосвалами пополз вверх. «Вольво» обогнал их по встречке и запрыгал на разбитых провалах между асфальтом и рельсами.

— Передней подвеске конец, — сказала Ингрид, но скорость не снизила.

— После того, что мы с машиной сделали, мы должны на ней жениться, — сказал Колоб.

— С дороги! — заорали сзади и дали очередь в воздух.

Попутные и встречные самосвалы шарахнулись в стороны.

ЗиС нипочем бы не догнал легковушки на трассе, хотя и в городе ему пришлось непросто. На длинном переезде через пару десятков путей БМВ, ехавший предпоследним из бандитов, снизил скорость. «Буханка» с полным приводом и высокой подвеской обогнала его, не задумываясь, что можно было остановить и арестовать машину бандитов. Или даже расстрелять на ходу, как недавно эти милиционеры стреляли по «Вольво».

«Жигули» притормозили, когда БМВ по диагонали пересекал очередной переезд и не оставил места для обгона. ЗиС ударил маленькую машинку, вбил ее в бок попутному самосвалу и продолжил движение.

Водитель БМВ бросил взгляд в зеркало и понял, что пространства для маневра у него нет. Впереди обе полосы заняли два грузовика.

ЗиС мог бы сплющить БМВ о какой-то из них, но остановился бы сам. Он свернул с асфальта и поскакал через рельсы на своих огромных колесах с зубастой резиной.

— Он что, за нас? — спросила Ингрид.

— Это Студент, — сказал Колоб.

— Это мастер, — сказала Ингрид, снова выворачивая руль.

— Он за нас, — сказал Уинстон, поняв, кого имел в виду Колоб.

— Тогда держитесь.

После переезда, на хвосте, кроме грузовика и «Панара», сидели всего три машины. «Мерседес», ничем не уступавший преследуемому «Вольво». «Волга»-такси с лихим таксистом в фуражке и длинноствольным дробовиком в правом окне. И милицейская «буханка», которая уступала и скоростью и маневренностью, но не отставала благодаря профессионализму водителя и высокой проходимости.

На прямом участке в потолочный люк «Мерседеса» снова вылез автоматчик. В этот раз очередь добила заднее стекло, которое наконец-то осыпалось и дало возможность преследуемым стрелять назад. Уинстон и Колоб ответили очередями из свеженабитых магазинов. Немецкое стекло «Мерседеса» по-видимому, уступало шведскому стеклу «Вольво», потому что оба стрелка легко пробили лобовое, зацепили и водителя, и автоматчика. «Мерседес» потерял скорость, и в него чуть не врезались остальные.

Из окна такси высунулся человек с ружьем.

— Ингрид! Вниз! — крикнул Уинстон, падая на сиденье.

— Вижу! — Ингрид сползла вниз, и над ней взорвался подголовник.

— Вот, сука, снайпер, — выругался Колоб.

— У него однозарядка, — сказал Уинстон и тут же подумал, а нет ли у этого ружья магазина под стволом.

Грянул второй выстрел, и лопнула задняя обивка водительского сиденья.

— Держись! — крикнула Ингрид и с силой надавила на тормоз.

Перед «Вольво» обе полосы перекрывали два милицейских УАЗа и дорожка с шипами. За машинами укрывались их экипажи с оружием. Справа жилая застройка с возможно тупиковыми дворами, слева какие-то заросли.

Творение шведских инженеров останавливалось четко по прямой, не ерзая в стороны. Таксиста занесло, он попытался выправить занос рулем. Пассажир с ружьем спрятался обратно, хотя ствол остался торчать вверх из окна.

В начале торможения Уинстона с Колобом прижало вперед, но через пару секунд, услышав визг тормозов и ругань сзади, они одновременно выглянули и прошлись очередями по такси.

Рядом уже останавливалась «Буханка», хорошо сократившая отрыв на переездах. Из правой передней двери высунулся «Хеклер-Кох» и дал очередь по левым колесам «Вольво». Открылась боковая дверь, за которой показались каски и бронежилеты спецназа.

Скорее всего, «Буханка» посчитала, что военный грузовик, которого пропустил «Панар», это какие-то свои. Кавалерия от смежников. Тем более, что ЗиС сбрасывал с дороги бандитские машины. Иначе сложно бы было объяснить, почему милицейский спецназ дал грузовику подобраться к себе в упор.

ЗиС, не снижая скорости, уперся «Буханке» в зад, от чего внутри упали все «космонавты», готовые к высадке. Вытолкал ее через дорожку с шипами и воткнул в борт желто-синего УАЗа. В кабине грузовика распахнулась правая дверь.

— Бегом сюда! — крикнул водитель.

Ингрид с богатым опытом запрыгивания в военную технику по команде взлетела в кабину первой. Колоб выдернул из машины неловкого Уинстона и толкнул туда же. Ингрид схватила его за руку и втащила рывком, как рыбу из проруби. Едва Колоб оказался на подножке, ЗиС дал газу и свернул налево, нещадно давя кустарник.

Колоб с одной руки расстрелял остаток магазина шмайссера по асфальту перед милицейскими машинами. Ни во что не попал, но заставил ментов присесть за техникой вместо того, чтобы отстреляться по кабине, мотору и баку грузовика. Когда они высунулись, ЗиС уже оказался за пределами разрешенной дистанции стрельбы для правоохранителей в городе.

— Здорово, братан! — Колоб запихал Уинстона и Ингрид на спальное место в задней части кабины и плюхнулся на пассажирское сидение.

За рулем действительно сидел Студент, который последний раз упоминался в связи с удачной передачей Дока Джонсона в МГБ. ЗиС, уходя от погони, разгонялся не хуже, чем легковушка. Наверное, потому что пустой.

— И вам здорово, — Студент пожал руки Колобу, Уинстону и Ингрид.

— Лейтенант Ингрид Нильсен, — представилась она при рукопожатии, — Стокгольмское училище связи.

— Студент. Лейтенант запаса, — с удивлением ответил Студент.

— Вы вообще кто? — спросила Ингрид.

— Борцы с мафией, — ответил за всех Колоб.

— У вас тут прямо Сицилия какая-то. Никак не ожидала.

Студент пожал плечами. Колоб развел руками.

— Громко слишком, — сказала Ингрид и села на спальное место рядом с Уинстоном.

Кабина ЗиСа выглядела сильно недоделанной. Остро не хватало звукоизоляции, и приходилось перекрикивать двигатель. Уинстон задернул штору между спальным местом и передними сидениями. Они с Ингрид понимающе кивнули друг другу и сразу начали целоваться.

По легенде Ингрид как бы не знала, что имеет дело с бандитами. Ей надо было аккуратно вступать в беседу и втираться в доверие. Только не сразу после гонок под пулями. После безумной погони ее переполняли эмоции.

Если бы они с Уинстоном проиграли и ехали бы сейчас не в спальной кабине, а в автозаке или в скорой помощи, эмоциональная нагрузка бы выплеснулась наружу в другой форме. Но они смогли отбиться и унести ноги. Поэтому Ингрид задернула тяжелую непрозрачную штору и сразу полезла целоваться. Через некоторое время сняла китель, потом расстегнула лифчик. Пока доехали, она вроде и возбудилась, но вроде и успокоилась.

В пригороде за ними все-таки увязался еще один УАЗ с сиреной, а потом и второй. Но Студент свернул на мокрую проселочную дорогу. На первом километре, когда укатанный щебень сменился колеей в грязи, судя по замолкшим сиренам, милицейские УАЗы остановились.

— Не понял, — сказал Колоб, — Что они там встали? УАЗ не хуже нас по грязи пойдет.

— Во-первых, хуже, — ответил Студент, — Но пойдет. Если у водилы руки не из жопы растут. На этом участке им надо муфты подключить и идти на пониженной. А простым ментам нас гонять вообще не вперлось. Они про сто тысяч за голову не знают.

— Откуда тачка?

— Моя новая. Потом расскажу.

— Как ты нас нашел?

— С утра пошел слух, что за тебя дают сто кусков. Я с одним финном работаю, ему позвонили, потому что вдруг ты ко мне поедешь. Он мне сказал. Я-то знаю, что ты не знаешь, где я на дно залег. Ждать не стал, выехал в город и слушал переговоры то ментов, то таксистов.

— Зачем?

— Как зачем? От тебя так просто не отстанут, а ты так просто не дашься. До ментов точно шухер поднимется, да и таксисты могли наводку дать, где что происходит. Не ошибся же?

— Соображаешь.

— Соображаю. А тачка с военных складов. Разбили в хлам и списали. Я ее у цыган в Пери купил, потом сам доделывал. Еще не закончил.

— Когда успел?

Студент усмехнулся.

— Как мы с вами расстались в Олесунне, я схватил Дока подмышку и бегом на аэродром. Там три четверти рейсов в сторону Ленинграда. Нашел земляка, договорился. Ночью уже выгрузились на грузовом аэродроме в области. На следующий день я сдал Дока Болгарину. Болгарин предложил залечь на дно в окрестностях. Есть у него одна мастерская, которая не на виду. Там мастер — финн, а с них слова лишнего не вытянешь. Отправил меня туда до амнистии.

— Хоть у тебя все хорошо прошло, — вздохнул Колоб.

— Ты тоже живой-здоровый, как я погляжу. И земляк Дока, — Студент оглянулся на занавеску и не сказал ни «Уинстон», ни «англичанин». Я что на Чайном Тракте заработал, — держал у армян. Ну поймали, ну сел. Денежки-то не пропали, я еще тут поднял, пока с финном работал. Один звонок, мне здесь выдали, сколько попросил. Времени полно, мастерская под рукой, амнистия не за горами. Решил себе новый грузовик подготовить, тот уже не вернуть.

— На тракт вернешься?

— Нет, блин, в мэнээсы за шестьдесят рублей. Конечно, на тракт, с амнистией-то. Меня там и раньше уважали, а теперь не то, что шакалы, волки будут за километр разбегаться.

— Спалил тачку перед ментами и братвой.

— Дай мне неделю, ее родная мать не узнает.

— Куда едем?

— В Пери, к цыганам. По проселкам без вертолета не отследят.

— Серьезно?

— Там не то, что грузовик, самолет привези — и он исчезнет.

— Сто тысяч и для цыган большие деньги.

— Обо мне на Тракте после того случая с турками каждая собака говорила. Про побег с рудников наверняка тоже слышали. Я там герой. Если по Тракту пойдет молва, что цыгане продали Студента, там через неделю ни одного цыгана не останется. Они, конечно, местным не родственники, но бьют, сам понимаешь, по наглой морде, а не по паспорту.

— Это если местные цыгане знают, кто ты такой и почему тебя не надо обижать.

— Откуда бы я знал, что в Пери есть цыгане? Из газеты? Я у них сначала этот ЗиС покупал, потом запчасти на него.

— Не обманули?

— Была бы лошадь, обманули бы. С мотором меня хрен обманешь. Вообще, цыгане в людях разбираются. Мы чаю попили, поговорили. Бабы мне на картах погадали и по ладони. Кто-то между делом вышел, на юг позвонил. Я еще третью чашку не допил, а они уже знали, кто я такой и чего от меня ждать.

— И кто ты такой для них?

— Человек дороги. Вольный. Не свой, конечно, но понятный. И не конкурент, не враг. Ты-то как до такой жизни дошел? Вы с ним все это время на дне лежали? А красотку где взяли?

— Ух, это долгая история, — Колоб оглянулся назад, — Не знаю, с чего и начать.

— С красотки.

— В музее партизан.

— Где?

— Фархадыч из Хавалы дал наводку на музей партизан. Арсенал пополнить.

— Не знал.

— И я не знал. Мы пошли за стволами, и встретили ее. Она с первого взгляда влюбилась в Уинстона и вписалась за нас.

— Она в парадке и с табельным. Такие не вписываются за бандитов, — Студент понизил голос до шепота.

— Он представился следователем из Амстердама. Мы как бы менты, на которых как в кино наехали бандиты. Прикинь, для нас тачку угнала, а мы оба водить не умеем.

— Так не бывает.

— Ага, и я всю жизнь так считал. Пока они при мне не посмотрели друг на друга. Еще пока все не завертелось.

— Он, конечно, стильный. Бабы ведутся на джентльменов. И шрам скорее добавляет обаяния. Бабы ведутся на шрамы. Но он ей в отцы годится.

— Как будто у тебя молодых никогда не было.

Студент пожал плечами.

По пути Колоб не спеша рассказал свою с англичанином остальную историю. Негромко и на чистой фене, хотя за шумом двигателя сзади вряд ли было слышно. Как они охотились на крысу в Олесунне. Как англичанин сдался в армию, а раненого Колоба местные менты хотели этим же крысам и продать. Как вместе сидели в военной тюрьме. Как вчера утром вышли по амнистии и все завертелось. И, наконец, еще раз, только со всеми подробностями, о том, как англичанин встретил Ингрид.

Поселок, в который приехал ЗиС, представлял собой беспорядочное скопление деревянных домиков. Но не таких домов, как в Архангельской области, а как будто строители видели дом на картинке и пытались воспроизвести его внешний вид из тех материалов, которые попались под руку.

Дома русских на соседних улицах выглядели более упорядоченно, хотя архитектурный стиль Уинстону и там не понравился. Как-то некрасиво и небогато по сравнению с северным деревянным зодчеством.

По улицам бродили коровы и свиньи. Проезжали люди верхом и на телегах. Шаг от культурной столицы — и гужевого транспорта становится больше, чем современного. Вокруг вертелось аномальное количество детей всех возрастов, одетых в какое-то грязное тряпье. Даже как бы не больше, чем в проловских районах Лондона.

Взрослые вроде бы и не напрягали себя какой-то работой, но все выглядели как будто при деле. Женщины в цветастых юбках, мужчины в широких штанах и светлых пиджаках. Все разговаривали со всеми и кричали на всю деревню, что приехали гости. Судя по звукам, где-то в поселке работала кузница, в другом месте визжал электрический инструмент, в третьем чинили прогоревший глушитель на легковушке, в четвертом с грохотом кидали что-то железное.

Когда-то давно в Пери поселились котляры. Оседлые цыгане, беженцы из Молдавии. Лет через двадцать правительство приказало посадить на землю всех остальных цыган. Тогдашний Первый секретарь обкома удачно вспомнил, что на вверенной ему территории есть цыганский пункт постоянной дислокации и отправил в Пери все выловленные таборы.

— Да как я с ними справлюсь! — возмутился тогдашний барон, он же председатель колхоза.

— Всех, с кем не справитесь, можете расстрелять, — ответил подполковник — начальник конвоя.

— Где это видано, чтобы цыган цыгана расстреливал?

— Лейтенант Сидоров!

— Я!

— Организовать постоянный пост, круглосуточное дежурство.

— Есть!

— Задача. Расстреливать всех, на кого покажет товарищ председатель.

— Есть!

Председатель совершенно не хотел никого расстреливать. И вновь прибывшие это нутром чувствовали. Но цыгане отлично знали свой темперамент. Если барона вывести из себя, он ведь может и разозлиться. А военным человека расстрелять как комара прихлопнуть. Навидались уже. Это чекисты будут допрашивать, водить к стенке или к яме. У военных разговор короткий. «Есть!» и выстрел.

Благодаря обмену опытом между оседлыми и кочевыми цыганами, в течение следующего поколения в Пери сложилось организованное преступное сообщество по нелегальной торговле автомобилями и запасными частями. Опыт, накопленный с крестьянскими лошадками, отлично переносился на железных коней.

Как это принято в семейном нелегальном деле, старшие дети становятся заместителями и наследниками отца, а младшие могут получить поддержку в развитии некриминальных талантов, если таковые у них обнаружатся.

После смерти отца старший сын Боря стал владельцем автомастерской, а младший Костя остался руководителем художественной самодеятельности, совершенно легального и довольно доходного шоу-бизнеса.

25. Глава. Как дура

Грузовик остановился у большого небрежно сколоченного из досок гаража с высокими воротами. Вокруг машины уже толпились женщины и дети.

— Цыгане? — спросил Колоб, — Ненавижу, блин, цыган.

— Можешь остаться в машине. Скажу, что тебе просто нравится присматривать за машинами, — ответил Студент.

— Да ну тебя.

— Боря! — крикнул Студент, встав на подножку, — Разговор есть!

С водительской стороны подошел стильно одетый цыган, только после этого Студент спустился на землю. Когда с другой стороны вылез Колоб с сумкой оружия и патронов, толпа отхлынула. Никакой враждебности, только понимание, что к этому человеку лучше не подходить на расстояние вытянутой руки. Лучше вообще не подходить.

Выкарабкался Уинстон. Пролезая через кабину, обратил внимание, что русский грузовик, в отличие от беспечного «Вольво», укомплектован средствами пассивной и активной безопасности. То есть, иконкой посередине приборной панели и капитальным поручнем из трубы напротив пассажирского места.

На земле англичанин сразу оказался в центре внимания. Интеллигент нерусского вида. Турист. Потенциальная жертва мошенников всех мастей. Его сразу же обступили вплотную. Предложили погадать на картах и по руке, приобрести блок контрабандных сигарет, купить почти настоящей водки, настоящего домашнего вина из Грузии и даже выкурить трубочку опиума. Чья-то маленькая ручка нырнула в карман пиджака.

— Пистолет! — крикнул детский голос.

— Дядя мент! Мусор, легавый! — наперебой закричали дети.

— Да какой мент, дураки! Смотрите, с кем он приехал! — заорали на детей цыганки.

От Уинстона отошли. Одна женщина протянула ему его купленный вчера бумажник, даже с деньгами.

— Не обижайся, дорогой, шалят детишки.

Уинстон подал руку, и с высокой подножки спустилась Ингрид. Девушка, совершенно не вписывающаяся в местные стандарты красоты. Очень высокая, белокожая, светловолосая, почти без косметики.

Дети бросились к ней, но женщины прикрикнули вразнобой уже на своем языке, а не на русском. Или на «фене».

— Дай ручку, красавица, — и цыганка неопределенного возраста сразу схватила ладонь Ингрид, не дожидаясь ответа.

Уинстон знал, что бывает такое гадание по руке. В Англии тоже жили цыгане. Особенно, на теневой стороне Лондона. Правда, их часто называли «кочевыми ирландцами», и они внешне не очень походили на здешних, но по духу чувствовалось что-то родственное. Лондонские цыгане занимались вторсырьем. Вывозом пищевых отходов, сбором металлолома, поставкой ветоши в мастерские и тому подобным. Русских цыган, похоже, тоже интересовал этот бизнес. Тут весь поселок как будто построен из вторсырья и ветоши. Почти. Несколько кирпичных домов все-таки есть.

По руке о человеке можно сказать очень много дополнительно к тому, что видно по лицу и одежде. Сразу понятен род занятий. У человека физического труда, а таких большинство, по мозолям и шрамам можно узнать и специальность, и квалификацию, и положение в обществе. У курильщиков пальцы воняют табаком. Какие сигареты и сколько, это тоже показатель. У женщин много можно сказать по состоянию ногтей. В разных местах свои локальные моды на маникюр. Немало информации несут кольца и перстни. А все эти мифические «линии жизни» просто сопроводительный текст для создания атмосферы.

— Молодая, красивая, — бубнила цыганка, — Нерусская, дом твой на севере. Казенный дом вижу. Но ты не из ментов. В армии служишь.

Конечно, не из ментов. Если с вооруженными бандитами приехала. И в военной форме.

— Крутишь, вертишь, запутать хочешь. Мужика бы тебе хорошего, и будешь жить долго и счастливо. Двое детей у вас будут.

Половину текста Уинстон не расслышал. Но с «крутишь-вертишь» понятно. Училище связи — это работа с оборудованием, которое требует мелкой моторики. Наверное, это видно по пальцам. Цыганка поняла главное, что девушка не представляет опасности. Не в том смысле, что она безобидная божья коровка, а в том, что она не из тех, кто может принести неприятности табору в целом.

Студент с Борей обошли машину, и хозяин поздоровался с остальными гостями. Появился еще один цыган, очень похожий на Борю. Представился Костей.

— Пойдем. Боря приглашает, — сказал Студент.

Их проводили в кирпичный дом рядом с гаражом. По пути Студент сказал, что Боря и Костя — братья и ведут общее хозяйство. Боря занимается техникой, а Костя — музыкой и танцами.

Перед домом стройный брюнет выгуливал медведя без поводка и намордника.

— Потапыч, поздоровайся с гостями, — сказал «дрессировщик».

— Урр, — сказал медведь, поднявшись на задние лапы. Немного подумал и потянулся передней к голове снимать шляпу.

— Ай, молодца! — сказал цыган, пошарил в кармане штанов и положил зверю в пасть кусок хлеба.

— У вас что, медведи — домашние животные? — спросил Уинстон у Ингрид.

— Только у русских, — ответила она, — Шведам больше нравятся пёсики.

— Прошу к столу, — сказал Боря, когда все вошли в дом, — С дороги неплохо бы заморить червячка.

Самое мерзкое русское выражение. Во-первых, зачем перед едой напоминать про всяких глистов? Во-вторых, ладно бы это говорилось перед тем, как выпить водки. Намек на дезинфекцию организма алкоголем еще более-менее компенсировал бы намек про паразитов. Но перед едой получался намек, что люди собрались съесть такую гадость, от которой бычьи цепни дохнут.

Обувь при входе в дом никто не снял. В Эйрстрип Ван тоже не разувались при входе в дом. И в американских фильмах янки проходят в спальню и плюхаются в кровать, не снимая сапог. Во всяком случае, в носках по такому полу он бы шлепать не хотел.

Гостей посадили в ряд на длинный диван. Уинстон пропустил Ингрид и сел сам. Вокруг стола забегали женщины. На столе появились тарелки, чашки, банки, бутылки и стаканы. Тарелки наполнились густым острым супом, а стаканы — водкой.

Суп только что кипел, значит, микробы там сдохли, и его можно есть. Интересно, успевает ли водка дезинфицировать край стакана, пока ее пьешь?

Суп оказался на удивление вкусным. Что неудивительно. Если у них тут кирпичный дом среди досчатых, значит, и нормальные продукты достать могут. А если в доме столько женщин, то хоть одна из них умеет готовить.

Никто из множества цыганок всех возрастов за стол не сел. Боря и Костя быстро говорили со Студентом и Колобом на чистой фене, периодически отвлекаясь на тосты. Англичанин только по предлогам понимал, что это русский язык.

— А повернись, молодой-красивый! — услышал Уинстон слева и повернулся.

Цыганка неопределенного возраста притащила маленький столик и тасовала колоду.

— Сними.

Уинстон сдвинул несколько карт. Гадалка выложила карты в круг и по сторонам от круга.

— В прошлом казенный дом и разбитое сердце.

— К моим годам это каждому и без карт можно говорить.

Цыганка улыбнулась.

— Говорить-то можно и без карт, да не у каждого это настолько важно. В настоящем у тебя, молодой-красивый, денег нет! А по костюмчику-то не скажешь.

— Хороший понт дороже денег, — ответил Уинстон русским штампом.

Русские часто использовали в разговорах типовые выражения с отсылкой в глубины культурного кода. Попал, не попал? Попал.

— А, понимаю-понимаю, яхонтовый мой. Деньги у тебя еще будут и женщины будут. Но бойся пиковой дамы.

Ингрид недовольно фыркнула, потому что ее поставили в ряд с женщинами, которые еще будут.

— Боюсь-боюсь. Как ее зовут?

— Как зовут, карты не скажут. Но она старше тебя, — цыганка перестала улыбаться и подняла взгляд на собеседника, — Не смотри ей в глаза. Не принимай из ее рук даже бриллианты.

— Боря, а нет у вас комнаты, чтобы нам между собой перетереть, — спросил Студент.

— Да хоть тут.

— Тут у вас зал проходной.

— Или вот, — Боря открыл дверь и показал застекленную веранду, — лавки есть. Берите со стола что нравится.

— Благодарю.

Гости передислоцировались на веранду.

— Вениамин, — Колоб обратился по паспортному имени, — Тут у нас новости.

— Какие?

— Говорят, что в аэропорт мы опоздали.

— Полдня прошло. Конечно.

— Опоздали навсегда. Сандро умер.

— Как умер? Умер или убили?

— Остановка сердца. В аэропорту. У всех на виду, едва в зал вышел. Братва чуть друг друга не перестреляла, кипеш до неба и всех чекисты скрутили.

— Какая братва, какие чекисты?

— С Сандро блатные летели. Он же не дурак без сопровождения лезть в этот гадюшник. Местные встречали. Сандро упал, все переругались, кто за ствол, кто за нож. Забыли, что аэропорт — такое место, где охрана сначала стреляет, потом спрашивают, как звали. Кого не замочили, тех повязали и увезли. Как пить дать, каждому дело пришьют. И никаких маляв на волю, пока не закончат.

— Блатные, дело? Вы про что? — спросила Ингрид максимально глупым и непонимающим тоном, — Почему мы приехали сюда, а не в милицию? Как будто вы не следователи, а преступники.

— Мы преступники, — ответил Студент и огляделся, подыскивая предмет, которым придется бить девчонку по голове, если ей не понравился его ответ.

— И ты тоже? — она удивленно повернулась к Уинстону, — Ты меня обманул? Как ты мог? — ее голос задрожал, как будто она сейчас заплачет.

— Вообще я не преступник. Но теперь уже, кажется, да.

— Ты убивал, грабил? Почему ты с ними? Что вы делали в музее? Разве можно устраивать разборки в музеях? — Ингрид откровенно переигрывала.

— На самом деле, я не голландец, а англичанин, — сказал Уинстон, — И не Вениамин, а Уинстон. И не следователь, а заключенный. Я сидел в Эйрстрип Ван за политику. Бежал из-под ареста, из комнаты сто один. Мы с одним доктором нелегально эмигрировали от политических репрессий в Эйрстрип Ван. Мы пересекли границу вместе с контрабандистами и встретили Колоба и Студента. Некоторые вещи нельзя сделать легально.

— Ага, — Ингрид поднесла к глазам платочек.

— На нас напали враги, — продолжил он, — Другие ваши бандиты. Мы отбились. Нас посадили в тюрьму и вчера утром выпустили по амнистии. Посчитали, что доктор, который привез секрет вакцины, это смягчающее обстоятельство. Вчера вечером нас снова пытались убить ваши бандиты, которые ходят под японцами. За меня и за него бандиты дают сто тысяч. Мы решили, что по-хорошему от нас не отстанут, и пошли прикупить оружия в подпольном магазине в партизанском музее.

— Значит, ты англичанин из сопротивления, а не русский уголовник? — спросила Ингрид снова слишком восторженно.

— Да.

— Вот видите! Он хороший! — она торжествующе повернулась к Студенту и Колобу.

— Англичане бывают разные, — сказал Студент и прикинул, что бить придется пыльной пустой бутылкой, которая лежала под столом.

— У себя в Эйрстрип Ван ты убил кого-нибудь, или ограбил? — Ингрид снова обратилась к Уинстону, стараясь выглядеть круглой дурой.

— Четверо членов Внутренней Партии убили мою женщину. Я убил их и сжег их дом, — ответил Уинстон.

Он вспомнил при этом не перестрелку на вилле, а первую встречу с Ингрид и улыбнулся такой улыбкой, от которой Колоб и Студент тревожно переглянулись.

— Хорошие люди улыбаются не так, когда вспоминают, как кого-то убили, — сказал Студент.

Колоб кивнул.

— И я убил двоих сотрудников Полиции Мысли, когда бежал из комнаты сто один, — продолжил англичанин.

— Как в Le Professional! — воскликнула Ингрид.

Студент присвистнул. Колоб поднял бровь. Они смотрели этот фильм и знали, что такое комната сто один и Полиция Мысли. Скромный англичанин ничего не рассказал за прошедший день про свое прошлое. Хотя погруженный в свои планы Колоб и не спрашивал. На Руси «мошенники, которые воруют вагонами», ведут себя несколько по-другому. В первую встречу англичанин упомянул только про двоих мужчин, которых он застрелил из револьвера из-за женщины.

— Не врёт? — спросил Студент.

— Я его три раза в деле видел, — ответил Колоб, — Чужой крови не боится.

— А вы кто на самом деле? — спросила Ингрид.

— Позывной Студент. Выпускник ЛГУ, лейтенант запаса. Несправедливо осужден за борьбу с турецкой мафией, реабилитирован и амнистирован, — Студент решил не ссориться на ровном месте и выбрал самое положительное из правдивых описаний своей биографии.

— Колоб. Вор, — честно представился Колоб.

Студент строго посмотрел на него.

— Участвовал в секретной операции МГБ, амнистирован, — продолжил Колоб, — В розыске не нахожусь. Меня хотят замочить бывшие кенты, потому что узкоглазые отвалят сто штук за мою голову.

— Так это из-за вас было это все? — наивно спросила Ингрид, А Вениамин… эээ… Уинстон при чем?

— Не смог пройти мимо, — сказал Уинстон, — Не люблю, когда бандиты пытаются кого-то убить у меня на виду.

— Как это романтично!

— Давай на ты, — предложил Колоб.

— Давай, — ответила Ингрид.

Но никто не смог придумать, на какую тему прямо сейчас можно поговорить на ты.

— Мент родился, — сказал Студент.

Англичане бы восстанавливали разговор репликами о погоде. Зачем тут отсылка к правоохранителям?

Ингрид прижалась к Уинстону и что-то шепнула ему на ухо.

— У них нет еще какой-нибудь незанятой комнаты? — спросил Уинстон.

— Тут посидите, — ответил Студент, — Мы выйдем, покурим.

— Колоб, расскажи пока коллеге с того места, как мы в Норвегии расстались. — сказал Уинстон.

— Как раз собирался, — сказал Колоб.

Он только что по пути все это рассказал, но со спального места, наверное, было плохо слышно. Может быть, потому что в недоделанной кабине не хватало звукоизоляции. А может быть, еще почему-то.

Уинстон и Ингрид остались наедине.

— По-моему, ты, как говорят русские, переигрываешь, — сказал Уинстон.

— Я специально, — ответила Ингрид, — Мне сказали практиковаться. С мужчинами надо уметь иногда выглядеть круглой дурой.

— Тогда давать поддержим легенду о любви с первого взгляда.

— Давай. Мы уже поцеловались, сиськи ты полапал на заднем сидении. Русские считают, что дальше инициатива за мужчиной.

— Предлагаю, как это по-русски… купить сову?

— Что?

— Слово не могу вспомнить. Сову купить?

— Я что-то такое припоминаю, было в той книге. Можешь сказать по-английски, я пойму.

— Fuck! — Уинстон не был уверен, что в курсе английского из военного училища изучается романтическая лексика. Зато ругательства на языке противника должны изучаться обязательно.

— Очень романтично. Прямо как в кино, — с иронией ответила Ингрид, встала и потянулась к молнии на юбке, — Everybody likes to fuck from the morning to the dark!

— If you want to be okay, fuck a woman every day, — поддержал Уинстон и наконец-то снял тяжелый жилет. Сразу стало легче дышать.

— If you want to be all right, fuck a woman every night. Я так соскучилась.

Ингрид развязала шнурки на ботинках, сняла юбку, не протаскивая ее через обувь, и поставила ноги обратно в ботинки.

— Какие красивые трусики! Это у вас форменные?

— Нет, это французские, мне в костюмерной выдали. Говорят, в этом сезоне в Париже носят черное белье. Дали еще черный лифчик, только я не надела, чтобы под рубашкой не просвечивал. И чулочки, но с формой черные не носят. Потом покажу.

— Всё с броней?

Ингрид рассмеялась.

— Женское белье с встроенной защитой от изнасилования можно купить в любом русском магазине.

— Это какое?

— При взгляде на которое член сдувается как лопнутый шарик. Исключительная дизайнерская работа.

— Поэтому насильники нападают в темноте?

— Ага. А джентльмены трахают леди, поставив перед открытым окном на веранде.

— Хочешь стоя?

— На какой предмет здесь ты бы рискнул сесть голой жопой?

Уинстон огляделся. Тут после каждого предмета и руки-то помыть неплохо бы.

— Забавно, да? — сказала Ингрид.

— Ты про что?

— Я могу в поле под дождем испечь картошку в золе, жрать ее немытыми руками и не думать про каких-то микробов, паразитов и все прочее. А тут просто грязнее, чем в казарме, зато я сама при полном параде. И уже как-то неприятно. Ты то же самое чувствуешь?

— Да, — с некоторым удивлением ответил Уинстон, — Когда ты намного чище, чем место вокруг, как-то свысока смотришь. Но мы же не будем отменять… то, чем хотели заняться?

— Покупку совы?

— Да.

— Вот если бы ты вымыл руки…

Уинстон сходил в зал, взял со стола недопитую бутылку водки, вернулся обратно на веранду. Бонни никогда не предлагала секс в не очень чистых декорациях. Джулия, наоборот, никогда не задумывалась о том, что в мире могут быть чистые комнаты, кровати без клопов и французское белье.

Чтобы Ингрид видела, он вылил немного водки в ладонь и сделал движения, как если бы мыл руки с мылом.

— Русский бы нипочем не стал мыть руки водкой, — сказала Ингрид. Она сняла трусики, но больше ничего снимать не стала.

— Культурный код?

— Он самый. Знаешь, как русские радисты протирают контакты спиртом?

— Как?

Ингрид глотнула водки прямо из бутылки, дыхнула на сложенные трусики в руке и сделала вид, будто что-то протирает. Уинстон рассмеялся и потянулся к ширинке. Ингрид отвернулась к окну и встала поудобнее, выбирая точки опоры, держась за которые можно не развалить ограждение веранды.

На улице Студент и Колоб сразу закурили. Один — держа сигарету между указательным и средним пальцем, другой — между указательный и большим.

— Мне почему-то кажется, что с этой парочкой какая-то подстава. Как будто их тебе специально подсунули, — сказал Студент.

— Ну, блин, — Колоб покрутил головой, — Давай обкашляем.

— Почему его отпустили?

— По амнистии, я же говорил. Дали паспорт и направление на работу. МНС за шестьдесят рублей.

— Я помню. Но не верю. Липа.

— А что меня отпустили по той же амнистии, тоже липа?

— Зеленые что-то свое мутят.

— Америку открыл. Они всегда свое мутят. Я тебя даже скажу, что. Они под япошек копают, а наша братва как раз под узкоглазых ложится. Но они Мики из новых мурманских взяли, и допрашивали с химией. Мне даже добавить нечего к тому, что он им точно слил.

— Кого взяли?

— Ту крысу, которую я ловил в Норвегии и не поймал. Но! Мурманские нажали на уровне генералов, и зеленые отдали Мики чекистам, а те его откачали и отпустили.

— Охренеть.

— Я думаю, после этого зеленые меня отпустили, чтобы я как-то подгадил мурманским, если у них самих руки коротки. И англичанина как раз для этого вместе со мной выпустили.

— Хорошая версия. Принимаю. Почему англичанин за тебя вписался? Зеленые попросили?

— Потому что он англичанин. Я ему пообещал, что Сандро его домой отправит. Хрен ли ему тут светит на шестьдесят рублей. А зеленые что ему могут предложить? Консультантом на окладе? Оно ему надо? Домой вернется, будет в авторитете.

— Это да. Он у себя пожирнее жил.

Студент докурил первую и начал вторую. Колоб тоже.

— Не разведчик? Их хорошо готовят, — спросил Студент.

— Нет. Отвечаю. Разведчиков готовят не тупить в ихних реалиях. А тупить в наших реалиях разведчиков не готовят. Я еще могу поверить, что наш разведчик играет провинциала в Исакии. Но он наши копейки первый раз в руках держит. Медицинские банки за рюмки принимает. Не знает запах газа. Не понимает вот эту картинку, — Колоб показал край татуировки с атомом, — В нашей школе не учился. Абсолютно не знает нашу историю, наши шутки, наши отсылки к классике. По фене не ботает даже на уровне лоха. И акцент.

— Акцент подделать несложно.

— Он по жизни говорит понятно. Под огнем акцент усиливается, что хрен разберешь. И помнишь, мы, когда его брали, уработали пограничников. Ведь глазом не моргнул. Нет, я понимаю, что бывают гениальные разведчики, которые это все сыграют. Но они на уровне городских разборок не работают.

— Ладно. Настоящий. Он не может работать на… — Студент сначала подумал «ментов», потом «чекистов», отбросил обе версии и продолжил, — На ГРУ?

— Теоретически, может. Я об этом думал. Вдруг нас ведут.

— И что?

— И ничего. Смотри сам. Вот меня выпустили. Не просто так. По бумагам я пропавший без вести. Могли бы укол сделать и в печку бросить. Кто бы им что предъявил? Но я им понадобился живым. Починили, отпустили. Вот мы с Уинстоном бегаем по городу, разносим музеи, стреляем в людей, бьем тачки. Допустим, нас ведут. Где команда «отставить»? Хорошо, или где от нас такой результат для зеленых, чтобы оно того стоило?

— Да, это странно. Если это операция, то ее пора сворачивать. Может быть, они нас потеряли?

— Значит, сейчас найдут. Ты скажи, для чего может быть операция со мной и с Уинстоном? Меня на что-то незаконное спровоцировать и посадить? Хотели бы меня посадить, просто отдали бы ментам, и поехал бы я досиживать, что в Арлите не досидел. Зачем ко мне подсылать агента, чтобы я кого-то застрелил? А с мурманскими у нас с Сандро свои терки, тут и без зеленых справимся.

— Хотели к Сандро своего человека подкатить? Уинстона, который точно не из зеленых.

— Толку-то его к Сандро подкатывать, если он элементарный базар не понимает. Ну услышал бы он что угодно, любой секрет. Он бы тупо не понял. Все равно уже не акутально. Сандро умер. Или замочили, черт его знает. Неспроста же кипеж до неба. К Болгарину тоже не подкатишь. Я могу поверить, что военные что-то мутили с Сандро, а мне не сказали. Вояки — не менты, Сандро и сам неплохо послужил. Но теперь-то тема закрыта. Мы Уинстону с Ингрид сказали, что Сандро умер, а они что?

— Слышишь, что?

С веранды доносились характерные звуки.

— Слышу. Пофиг им на Сандро. Кстати, если предположить, что Ингрид тоже подарок от зеленых, и они нас ведут, то как-то хреново они ведут. Прохлопали Сандро в аэропорту. Прохлопали этих в музее. Нас в музее в натуре чуть не поубивали нахрен. Прикинь, у них агент, операция и все такое, а тут разборка и никакой поддержки.

— Точно не подстава с этим музеем?

— Нет, блин, я актерам очередями бошки сносил! А по нам в ответ холостыми херачили! Машину видел? Она же в решето! Похоже на легенду для подставы?

Студент посмотрел на сигарету, сгоревшую в пальцах до фильтра, выбросил ее и закурил новую.

— Сюда нас привез ты, — продолжил Колоб, — Я так понимаю, что тебя тут не ждали. То есть, поехать в Пери к цыганам это чисто твоя идея.

— Моя. Даже больше скажу, я никому об этом не говорил. И с утра еще сам не думал, что сюда поеду.

— Вот ты сам при удобном случае вспоминаешь, что ты лейтенант запаса и не блатной. Но ты не подстава.

— Сомневаешься?

— Нет. Зуб даю, что ты настоящий.

— А насчет этих что решим?

— Англичанин точно настоящий. Я ему по сути ничего предъявить не могу. Второй день в одну сторону стреляем. Ты можешь?

— Нет.

— Ингрид не скрывает, что она из зеленых. Что про нее скажешь? Я эту масть не знаю.

— Парадка шведской армии. По нашивкам и значкам Стокгольмское училище связи. Акцент шведский, я со шведами на фронте пересекался. Внешне… Шведка, норвежка, датчанка, их в Ленинграде полно было, еще когда я учился. Выглядит на свой возраст. Машину водит как дух.

— Как кто?

— Как срочник-первогодок. Водить научилась, а понимания ответственности за технику нет.

— То есть, она та, за кого себя выдает?

— В общем, да.

— Тогда что не так?

— Она ведет себя с Уинстоном как феерическая дура. При этом только что закончила военное училище и сегодня утром участвовала в настоящих боевых действиях.

— Но по сути предъявить тоже нечего?

— Просто не верю в любовь с первого взгляда. В принципе.

— И всё?

— И всё. По сути предъявить ничего не могу.

— Думаешь, они сейчас легенду отрабатывают? — Колоб снова обратил внимание на звуки с веранды.

— Мда… Пока мы не вышли покурить, я бы поставил свой ЗиС против цыганского золота, что она играет и переигрывает. Но нет. Чтобы вот так сразу, без свиданий, ухаживаний, цветов, букетов. Удивительно, какой дурой может выглядеть влюбленная женщина.

— На чем остановимся? Мочить их или пригодятся?

— Если они тут по службе, значит, нас ведут. Замочим — тупо подберем ликвидацию на ровном месте. В лучшем случае. В худшем отвезут в военмед живыми разбирать на запчасти.

— Так бывает?

— По слухам да. Врут, наверное.

— Вывезем в город и попрощаемся по-хорошему?

— Вариант, конечно. Но могут пригодиться. Давай пробьем на вшивость. Если подстава, то поймем, чего от нас хотят. Если каким-то чудом нет, то будут лишние две боевых единицы на нашей стороне. Уж на мурманских-то или на япошек они точно не работают.

26. Глава. Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых

Через некоторое время военный совет собрался снова.

— Сходняк не отменится от смерти Сандро, — сказал Колоб, — Даже наоборот. Ряды поредели. Кто-то должен занять место Сандро в городе. Место Болгарина и прочих.

— Нам это еще важно? — спросил Студент.

— Я бы сходил, — сказал Колоб, — Сделал бы кое-кому предъявы. С чего это на меня охота? Я честный вор, живу по понятиям, заношу на общак. В жизни никого легавым не заложил.

Ингрид залезла на диван с ногами и положила голову на плечо Уинстону.

— Чтобы идти на переговоры, надо быть игроком, а не фигурой, — сказал Уинстон, — Даже если предлагаешь ничью.

— В чем разница? — спросил Студент.

— Игроки не разговаривают с фигурами. Только с другими игроками.

— Если у вас есть враги, просто убейте их, и дело с концом, — сказала Ингрид добрым голосом. Как сказала бы «если у вас есть котик, просто погладьте его».

— Поддерживаю, — сказал Уинстон.

— Кого убить? — спросил Колоб.

— Да всех. Что их жалеть? — сказала Ингрид, — Это же преступники.

— Правильный вор не будет мочить сходняк.

— Сходняк козлов, крыс и петухов? — спросил Студент.

— Почему петухов?

— Значит, про козлов и крыс сомнений нет? Петухов потому что у япошек сосут. По этим вашим понятиям тебе должны были в глаза предъяву сделать. Чтобы ты при Людях ответил и сам мог за базар спросить. Вместо этого на тебя натравили всех шестерок города. Не по понятиям, а тупо за бабло.

— Верно. Или даже не мне предъяву сделать, а Сандро. Только его вместо этого замочили исподтишка. Хрен я поверю в сердечный приступ.

— Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей, — сказала Ингрид, — Это для тех, кому кресты и купола на шкуре что-то значат.

— У вас в училище читают Библию? — спросил Студент.

— Нет, и я не христианка. Просто фраза понравилась.

— Как-то не по понятиям, — сказал Колоб.

— Трус, — с презрением сказала Ингрид.

Колоб бросил на нее недобрый взгляд, но не ответил.

— Ты для них для всех уже покойник, — сказал Студент, — Если уж Сандро как муху прихлопнули, с тобой тем более базарить не станут. Одни тебя приговорили, другие за тебя не вписались и при первой возможности пристрелят за эти сто тысяч от узкоглазых. Ты на грабли с переговорами уже наступил, когда к Тарану пошел.

— Один Таран это не все.

— А в музее что было? Ты всех посчитал, кто по твою шкуру приперся? Ты еще не всех видел, и не все еще успели подскочить. Сто тысяч на дороге не валяются. Тут за червонец человека замочить могут.

— Ты думаешь, прямо все, кто на сходняке будут, мои враги?

— Я не снайпер, я сапер. Лично мне так похрену, кто там точно враги, кто не точно, кто прислуга, а кто просто рядом постоял. Я бью по площадям.

— Ладно, мы уже поняли, что он трус и баба, — сказала Ингрид, — Его приговорили, а он ответить боится. Вдруг там невинные овечки. Все люди, которые за тебя вписались, Колоб, в этой комнате. Все, кто будет на этом вашем сходняке, знают, что на тебя пошла охота. Что в русском городе японцы платят за голову русского. И ни один не встал ни лично за тебя, ни за честь города. Кем надо быть, чтобы отказаться мочить врагов, потому что рядом с ними могут быть предатели и трусы, которых ты пожалел?

— Это тебя в военном училище так научили? — спросил Колоб.

— Да, — уверенно ответила Ингрид, — Предатель и трус хуже, чем враг. А преступники в принципе одновременно и враги, и трусы, и предатели. Они временно живы только потому, что убивать их запрещает закон.

— Взгляд, конечно, ооочень варварский… — начал Студент.

— Но верный, — оборвала его Ингрид.

Студент думал, что неплохо представляет себе окружающий мир. Но такие женщины, как Ингрид, с его картиной мира не совмещались никак. Почти. В мире есть много удивительного рядом, во что не поверишь, пока сам не увидишь.

Он повернулся к Колобу

— Братан, может, у тебя есть какие-то еще идеи? Как справедливо заметила девушка, за тебя вписались только мы с Уинстоном, а она влипла из-за внезапно вспыхнувших чувств к почти молодому и почти красивому мужчине с почти модной прической.

— Истинная сущность мужчины раскрывается только в бою, — сказала Ингрид.

Студент сжал челюсти и воздержался от матерного ответа в рифму.

— Да я затупил, честно говоря, — сказал Колоб, — Не зассал, а затупил, понятно?! Когда всю жизнь живешь за братву и по понятиям, не сразу доходит, что тебя могут предать прямо, сука, все. Кроме побратима, иностранца и случайной девчонки.

— Лепаж еще, — сказал Уинстон.

— Ладно, и доброго доктора. Я свои дела, если что, могу сам порешать. За меня под пули идти не надо. Вы прямо все резкие такие, будто у вас свой интерес есть сходняк мочить. Вам же конец после этого. Ладно, мне, меня и так приговорили. Но вы-то еще можете соскочить.

Уинстон и Ингрид переглянулись. Задача была поставлена недвусмысленно. Спровоцировать в городе максимально шумную войну банд. Явно было сказано, что Колоб один не справится.

— Соскочить, это не ко мне, — сказал Студент, — Мы с тобой с того побега братья.

Колоб кивнул.

— Если бы мы сидели в какой-то норе, где нас никто не видит, я бы мог, наверное, выйти из дела, — сказал Уинстон, — Но Студент зачем-то привез нас в середину табора, где нас видели человек пятьдесят.

— Куда я должен был вас везти? Я что, шпион? У меня что, явочные квартиры по городу? — возмутился Студент, — Куда привез, туда привез.

— Я правильно понимаю, что у вас цыгане тоже криминальное сообщество?

— Вообще да. Но они под блатными не ходят. У них свой мир.

— Значит, вы с Колобом им такие же посторонние, как ваши враги. Потому что вы не цыгане. И они вас рано или поздно сдадут, потому что я не вижу никакого смысла им принимать вашу сторону против всех банд большого города. И нас с Ингрид тоже сдадут. В лучшем случае, они нас предупредят, что нам надо от них уходить, и у нас есть пара часов, чтобы оторваться от погони. Мне в чужой стране от местных не уйти. Если только бежать на поклон обратно к контрразведке, но после музея и погони они сами меня ликвидируют.

— Какие у тебя варианты? — спросил Студент.

— Атаковать первыми. Ликвидация лидеров неизбежно приведет к борьбе за власть сначала в каждой обезглавленной банде, потом между бандами, а потом еще какие-нибудь соседи зайдут на территорию, где сократилось поголовье конкурентов. Все это время полиция будет усиленно убивать и сажать членов всех банд, в том числе, потому что оборвутся контакты между бандами и купленными полицейскими. Всем надолго станет не до меня, а потом выжившие про меня и не вспомнят.

— Так рвешься в бой?

— Как говорят у нас в Эйрстрип Ван, война это мир.

— Слышал.

— Иногда надо убивать, если просто хочешь выжить. Иногда надо очень быстро бежать, чтобы оставаться на месте. Или предложи вариант получше. Убедишь их, чтобы нас не трогали? Чтобы простили Тарана и музей и отказались от ста тысяч за голову.

— Ты в первую встречу не таким резким выглядел.

— У Колоба спроси, какой я.

— Спросил уже.

— И?

— Проехали.

Все посмотрели на Ингрид.

— Я с ним, — простодушно ответила она, кивнула на Уинстона и взмахнула ресницами.

— Девочка, это война, — сказал Студент.

— Хочешь жить вечно?

— Блин. Ты наглухо поехавшая. Тебе в десятом веке жить, а не в двадцатом.

Ингрид улыбнулась, как будто это был комплимент, и она совсем не против жить в десятом веке.

— Ладно, — сказал Студент, — Карта есть?

— Есть, — Уинстон развернул помятую, но еще годную карту.

— Сходняк будет в «Кронверке». На корабле. Он стоит вот тут.

Палец Студента уперся в Кронверкскую набережную между Кронверкским проспектом и Кронверкским мостом.

— Отличный кабак, — сказал Колоб, — Как раз там Болгарин меня на наше дело подписал.

— Фиг подойдешь, тем более, с оружием, — сказал Студент, — От любой улицы путь лежит через парковку, а там до полусотни рыл при стволах.

— Подойти пешком? — скептически сказала Ингрид, — Я смотрю, надо быть истинным потомком викингов, чтобы не упираться в сухопутное мышление.

— Ты на что намекаешь? — спросил Студент.

— Что ваша цель — корабль, который стоит на большой реке. Все ваши сухопутные милиционеры и бандиты наверняка и не подумают, кто кто-то может подойти не по суше, а по воде.

— Лодку будет видно за километр. И людей с оружием в ней тем более. Может быть, там еще водная милиция подключится.

— Лодка для рыбаков. Надо пойти по Неве на маленьком, но приличном кораблике. Там же все время ходят корабли, и регулировщик с полосатой палочкой не перекроет реку на время этого вашего «сходняка». Вряд ли какая-то водная милиция на катерах останавливает случайные корабли посреди фарватера в черта города и проверяет судовые документы.

— У тебя есть под рукой маленький приличный кораблик?

— Я вчера была в музее малых военных кораблей. Он, кстати, довольно близко, на Петровском острове. Там все бронекатера на ходу. И «Одиннадцать — двадцать четыре», и «Одиннадцать — двадцать пять», и «Тип Д».

— У нас нет команды для боевого корабля, — сказал Колоб.

— Как нет? Я ходила через море на драккаре, на руле стояла. Студент, как я поняла, механик-водитель. С исправным дизелем по инструкции разберется. Уинстон?

— Я саб-лейтенант запаса. По-вашему, кажется, мичман.

— Вот как? — удивился Студент, — По тебе не скажешь. Ты же вроде госслужащим был, или наврал?

— Срочная на флоте после университета, — Уинстон решил не говорить, что служил переводчиком в штабе.

— Понятно. Коллега-пиджак.

— Я сухопутный, — сказал Колоб, — Только плавать по-собачьи умею.

— Нужны минимум моторист и рулевой, чтобы просто сдвинуться с места, — сказал Студент, — Стрелок на пулемет. Кто из вас разберется с корабельным крупняком?

— Тип Д подготовлен к съемкам про Первую Мировую, — сказала Ингрид, — Заправлен под пробку. На нем вчера экскурсию катали, я все видела. Он управляется одним человеком, рубка и моторное отделение в одной бронекаюте. Вооружение — один Максим в башне. Исправный, на съемках стреляет холостыми. Максим я знаю. В школе на НВП проходили. Только нужно где-то взять патронов побольше и ленты.

— В музее партизан я видел Максим, и ленты к нему там в экспозиции в нескольких местах, — сказал Колоб,

— В школах до сих пор Максим проходят? — спросил Студент.

— Сейчас проходят АК и РПК в обязательном порядке. Факультативно что есть, то и проходят.

— Ты занималась НВП факультативно? Я так понял, что ты из Швеции, а не из Швейцарии.

— Ничего, что на мне военная форма? — Ингрид даже немного обиделась, — Думаешь, я в последнее лето решила в училище поступать? Да я, сколько себя помню, мечтала ходить в набеги и убивать врагов.

Студент вздохнул.

— Не хочу тебя огорчать, прекрасная валькирия, но армия это не про набеги. Это много-много ходить пешком, много-много копать и все свободное время заполнять никому не нужные журналы. Бой как праздник. Ты выпускница училища связи. Скорее всего, ты такая красивая будешь обеспечивать связь при штабе. Ты можешь живого врага даже в прицел не увидеть, а лет через пять или даже через месяц тебя накроет артиллерия. Если от тебя что-то живое останется, то оно поедет на дембель как заслуженный ветеран с нашивкой за ранение.

— А спецподразделения? Там берут девушек для маскировки.

— Снова не хочу тебя огорчать, но где ты, и где маскировка? На восточном фронте ты мишень номер один даже ночью. В тебя за километр будут пальцами тыкать. Для Африки ты настолько белая даже относительно белых, что негры южнее Сахары тебе отрежут руки на амулеты. Если только наденешь океанский камуфляж и сунешься к янки в располагу. За американку сойдешь как родная. Только там еще надо найти белую часть. Девяносто процентов океанских частей в Африке — латиносы.

Ингрид пожала плечами.

— После сегодняшнего тебе в армию дорога заказана. Ты думаешь, можно просто поучаствовать в разборке между ворами, а потом как ни в чем не бывало поехать по распределению из училища?

— Армия не отдаст топтать зону годного к строевой, — процитировал дядю Пашу Уинстон.

Студент задержался с ответом, но согласился.

— Да. Но новобранцам с криминальной историей прямая дорога в штурмовики, а это верная смерть.

— Хочешь жить вечно? — снова презрительно бросила Ингрид.

— Да кто ты такая! — крикнул Студент, — Я гонял по Чайному тракту, где одна ошибка — и ты труп. Я в одно рыло воевал с турецкой мафией и победил. Я бежал с урановых рудников. Я вывез перебежчика мимо блатных и мимо всех наших спецслужб.

— Кем ты был в двадцать два?

— Никем, — Студент махнул рукой.

На самом деле, он, стал тем, кем стал, потому что с детства шел этим путем. Но в молодости свершений того же уровня, как в зрелые годы, у него объективно не было. После этого всего говорить, что он в молодости успел похулиганить, как-то даже и мелко. Ну там зарезал одного. Ну другого взорвал. Ну дымовухи, зажигалки, ракеты, баловство одно. Девчонка за сегодня наверное собрала больше зарубок на прикладе, чем он к ее возрасту. Он в двадцать два только-только закончил институт и еще даже срочную не служил.

— Ты в училище должна была психиатра пройти, — сказал Колоб.

— Психиатр сказал, что мой психопрофиль исключает предательство и трусость. Потенциально высокая устойчивость к пост-травматическому стрессовому расстройству. Высокий уровень дисциплины. Годна без ограничений. И мужика бы мне хорошего. Где он неправ?

— У тебя высокий уровень дисциплины? — удивился Колоб.

— Я давала присягу защищать Родину от врага внешнего и внутреннего. Внутренний враг понес потери убитыми и ранеными.

— Без приказа, — сказал Студент, — В армии нет ничего более святого, чем отсутствие приказа. Даже присягу всегда перевешивает.

— Ладно. Психиатр немного ошибся. — Ингрид спокойно пожала плечами. Ее не очень беспокоила ошибка психиатра пять лет назад, — Училище закончено, в армию возьмут. Кого-то это беспокоит? Не гожусь в пираты?

— Пойдем, покурим, — сказал Студент Колобу.

Колоб кивнул и встал.

— А можно, вы хотя бы полчасика покурите? — почти детским голоском спросила Ингрид, — Ну пожалуйста.

— Можно, — ответил Колоб.

— Если бы я не встречал англичанина раньше, я бы подумал, что тебе эту парочку в дурдоме под расписку выдали, — сказал Студент после пары затяжек.

— Под какую расписку?

— Под обязательство не возвращать обратно.

— Почему?

— Потому что они психи. Он маньяк, а она озабоченная.

— А мы с тобой не такие?

— Мы с тобой смелые и расчетливые.

— По сравнению с ними?

— Да.

— Что теперь скажешь, подстава они или нет?

— Вот черт знает. Они подсказывают нам напасть на «Кронверк».

— Как и Сандро завещал, «Если не доеду, мочи корабль, или ты следующий», — Колоб вспомнил маляву, которую неизвестный бурят принес к Лепажу.

— Не будет подстава провоцировать стрельбу в центре города, — сказал Студент, — Тем более, по линии ГРУ. Когда воякам надо пострелять из пулемета, они уж никак не побегут за помощью к гражданским. У них хренова туча вариантов уничтожить этот «Кронверк» своими силами. Хоть взорвать. Хоть перетравить всех. Хоть автобус спецназа пригнать и положить всех мордой в пол, как недавно в «Арагви».

— Я вот тоже смотрю на них и думаю, что тут в натуре большая любовь. Повидал я в жизни парочек. Очень натурально выглядят.

— Согласен. Бабы иногда думают одним местом. Подцепила мужика и хочет ему понравиться. Как некоторые снимут альпиниста и набиваются с ним в горы.

— Или выйдут замуж за лейтенанта и поедут с ним на фронт, — согласился Колоб, — Бывает, да. Мужиков сейчас мало, баба должна быстро соображать. На шаг отойдешь — уведут.

— Но чтобы за мужика под пули лезть, я еще не видел.

— Вокруг посмотри. Цыганки могут. Еще и детей возьмут вместо бронежилета.

— Могут. Никогда этого не понимал.

— Только у нас Ингрид пойдет под пули не вместо мужика, а вместе с мужиком. Раньше в партизанах семьями воевали. Да и среди налетчиков бывали парочки. Не помнишь? Про таких дворовые песни поют, жалобные.

— Да вот, кстати, фиг, — Студент задумчиво посмотрел вдаль, — Слышал бы ты, что сейчас поют школьники.

— Что?

— И мы знаем, что так было всегда. Что судьбою больше любим. Кто живет по законам другим, и кому умирать молодым. Он не знает слова «да» и слова «нет». Он не помнит ни чинов, ни имен. И способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон.

— Н-да.

— Ингрид из нового поколения. Как говорят за океаном, война это мир. Понимаешь? Мир для таких, как она, и младше, это война. Война была всегда, с рождения. Я родился после Третьей, а перед Четвертой уже в школу ходил. С поколением наших дедов, и, возможно и отцов, еще можно было договориться. Поделить мир, отгородиться контрольно-следовой полосой, держать армию по штатам мирного времени и не только не воевать, а еще приторговывать через границу. Наши поколения, кто сейчас взрослый, хотя бы берут пленных. Эти нажмут красные кнопки, как только до них дотянутся.

— Мы не доживем.

— Да не больно и хотелось до этого доживать, — Студент поднял голову к небу, — Жги, Господи, в этом мире уже ничего не исправить. Щелкни пальцами, сделай новый.

— Ладно, хватит лирики. Мы и без Бога неплохо позажигать можем, хотя контрольный выстрел, конечно, за ним. Что по итогу?

— С девчонкой все понятно. Любительница кровавой романтики, а тут еще мужик подходящий попался, — Студент прислушался, — Интересно, она со всеми так бурно, или только этот ей как ключ к замку?

— Неинтересно, — сказал Колоб, — Я вот думаю, может тоже баб снимем? У меня с Норвегии никого не было.

— Завидно?

— А тебе нет?

— Завидно. Снимем. Но сначала договорим. С ней все ясно. Она тупо идет за своим мужчиной. Не до конца ясно с ним. Он как бы гражданский, но совершенно без тормозов.

— Как он сам сказал, его с детства учили, что убивать русских и азиатов это хорошо. Он немного уже убил и нисколько не жалеет.

— Вот же сукин сын!

— Зато наш сукин сын.

— Не то, чтобы совсем наш…

— Напоминаю, что он второй день со мной под пулями.

— Допустим, он не ходит ни под блатными, ни под ГРУ. Не может быть такого, что он океанский шпион? Слишком крутой для интеллигента.

— Он не крутой. Он фартовый.

— Вот как?

Студент повертел в голове рассказ Колоба от Олесунна до музея партизан, сравнил с собственными наблюдениями до и после. Англичанину вроде бы и везло, но особой крутизны ни в одном из эпизодов за ним не замечалось. Особенно у Тарана, где он расстрелял весь барабан и ни разу ни в кого не попал. В наше время возьми любого мужика с улицы — обычной драки на кулаках не испугается и стрелять более-менее в армии научен.

— На самом деле, если подумать, он не крутой и не фартовый, — сказал Студент, — Разница между нашим Смитом и мужиком с улицы в том, что Смит что бы ни делал, делал не сам по себе, а с тобой. Или с тобой и со мной. Или без нас, но вместе с реально крутыми пацанами из-за моря. Это как маршалы Наполеона — с Наполеоном всегда побеждают, а без него проигрывают. То есть, он просто умеет делать то, что нужно сделать, и не обосраться на ровном месте. Кстати, полезный навык, кроме шуток. Не всем дано.

— Ты сейчас меня с Наполеоном сравнил?

— Ну да, а что?

— Нет, ничего. Намекаешь, что в армии баранов, возглавляемой львами, каждый отдельно взятый баран-победитель далеко не лев? — риторически спросил Колоб.

— Армия баранов, возглавляемая львами, — ответил Студент, — Даже если это армия из двух баранов с всего двумя львами во главе, победит армию из по сути баранов классом пониже, возглавляемую козлами, крысами и петухами. Обезглавит ее одной атакой на вражеский штаб.

— Нужен пулемет и патроны, — сказал Колоб, — Гранаты неплохо бы. И вообще оружия побольше.

— Вы у Тамары не все выгребли?

— К такому мы не готовились.

— Если девчонка не ошиблась, то пулемет будет. Надо хотя бы три-четыре цинка патронов к нему, чтобы с запасом. И ленты. Заранее, чтобы успеть набить. Абордажной команде по автомату и несколько сот патронов в магазинах. На отходе все большое оружие бросаем, чтобы в городе не палиться. На всякий случай надо по пистолету при себе иметь.

— Пойдем-ка, посмотрим, чего и сколько у нас есть. Боюсь, что к Тамаре уже не пойти, а пулемет без патронов нам не поможет.

— Поэтому вопрос о бабах у нас пока снимается?

— Бабы не волки, в лес не убегут.

— А если наша парочка все-таки подстава? Вдруг мы что-то не просчитали?

— Тогда нас аккуратно остановят в процессе реализации. Их отзовут, нас арестуют. До пулемета в центре города доводить не будут.

— Или будут, и возьмут нас с поличным при пулемете?

Колоб задумался.

— Нахрена им мы с пулеметом? Там и без нас будет сходняк. Полный корабль авторитетов, полная парковка быков со стволами.

— Итого считаем, что подставы нет, и нас не ведут?

— Если мы до сих пор на воле, то мы нужны зеленым живыми, даже если нас ведут. Поэтому делаем свое дело, а если товарищу майору не нравится, то пусть он вылезет из кустов и сам об этом скажет. Глупо включать заднюю, потому что показалось, что из-под кровати фуражка торчит.

27. Глава. Армия баранов, возглавляемая львами

— Давайте подведем итоги по оружию, — сказал Колоб.

Ингрид, стоя за стулом Уинстона, громко пересчитала арсенал.

— ППС и три полных магазина, купленные в музее.

— Шмайссер и три полных магазина, купленные в музее.

— ТТ и три полных магазина, купленные в музее.

— Кольт-1911 с одним магазином, купленный в музее.

— Браунинг-1907 и три полных магазина, табельное оружие Ингрид.

— Вальтер П38 с одним магазином, который Колоб подобрал в коридоре музея.

— Глок-19 с одним магазином, который Колоб подобрал в коридоре музея.

— Больше ста патронов 7.62х25 в пачках

— Больше ста патронов 9х19 в пачках

— Неплохо, — сказал Студент, — Пулемета не хватает.

— Пулемет на катере, — ответила Ингрид, — Только нужны патроны и ленты. Может, снова в музей? Или знаете, где еще можно взять пятьдесят четвертых патронов?

— Да какой музей? — возмутился Колоб, — Меня весь город ищет. Его, наверное, тоже. Особые приметы налицо, как говорится. Грузовики будут трясти.

— Ну, меня, допустим, никто не видел, — сказал Студент.

— И меня, — сказала Ингрид, — Если только спортсмены фоторобот составят.

— Ментам не составят. Блатным составят. Но сейчас уверен, что не готово, — сказал Студент, — Допустим, у нас есть два человека, чтобы поехать за патронами. Вопрос в том, кто в городе продаст три-четыре цинка пятьдесят четвертых?

— И на какие шиши мы их купим? — добавил Колоб.

— Можно одолжить у Бори с Костей машину, найти знакомого охотника, проехать с ним по оружейным магазинам и в каждом купить по паре сотен патронов, — предложила Ингрид.

— У тебя есть знакомый охотник? — спросил Студент.

— Да здесь же русский поселок рядом и лес вокруг, — сказала Ингрид, — Неужели ни одного нет?

— И он поедет покупать патроны бандитам?

— Мы ему денег дадим.

— А у нас они есть? — напомнил Колоб.

— Украдите. Вы же преступники.

Колоб и Студент расхохотались.

— Классика. Любая чужая работа всем кажется простой, — сказал Колоб.

— Ты, кажется, кадровый офицер, — с подозрением сказал Студент, — И так просто предлагаешь воровать деньги?

— Я же не предлагаю банки и магазины грабить, — обиженно ответила Ингрид, — Ограбьте что-нибудь нелегальное.

— Проще сразу оружейников грабить, — сказал Колоб.

— Только надо заранее знать, у кого из них лежит несколько тысяч пятьдесят четвертых, — сказал Студент, — В наше время и на черном рынке, и на белом небольшой спрос на старый винтовочно-пулеметный патрон.

Евросоюз, унаследовавший все оружейные и патронные конструкторские школы Европы, в целях унификации давно перешел от русского 7.62х54R к не без труда и не без интриг выигравшему конкурс швейцарскому 7.5х55 Шмидт-Рубин. СВД и ПК были приняты на вооружение уже под новый патрон.

— Извините, а где здесь туалет? — спросила Ингрид.

— Будка во дворе, — ответил Колоб, — По-маленькому так и под любой куст можно.

Ингрид вышла на крыльцо и брезгливо посмотрела на будку во дворе. Она дошла до будки, заглянула внутрь и вернулась.

— Уинстон, — жалобно сказала она, — Сходи со мной, сумочку подержи. Там слишком грязно и темно.

— А в армии как срать будешь? — спросил Студент.

— Я же в парадке, — ответила Ингрид и провела руками по бедрам, — В полевке-то я и под куст схожу.

— Ну да, извини.

С ее опытом подростковых средневековых развлечений она бы совершенно не постеснялась сходить под куст. И в узкой юбке как-нибудь бы извернулась. Если что, и военно-полевой туалет типа «сортир» выкопала бы в чистом поле. На самом деле, ей нужно было другое.

Из сумочки Ингрид достала устройство размером с ладонь с выдвижной антенной и жидкокристаллическим экраном на четыре строки.

— Что это? — спросил Уинстон.

— Евросигнал.

— У нас такого нет.

— Карманный приемник текстовых сообщений с функцией радиоприемника. Работает на УКВ, выдается всем офицерам и многим госслужащим. Для гражданских как платный сервис.

— Какой сервис?

— Можно позвонить диспетчеру, чтобы человеку передали текстовое сообщение. И он его получит в любой точке города, где есть прием УКВ.

— Тебе что-то прислали? — спросил он.

— Да. «Музей, до 20». Надо убедить их поехать туда снова.

— Предлагаю ограбить музей партизан, — сказал Уинстон, едва вернувшись за стол.

— Там же менты должны быть с утра, — ответил Колоб.

— Тамара Георгиевна говорила, что они переделывают старые боевые патроны на холостые для кино. И в целом про учет. Все оружие и патроны, которое у них лежит по складам, легальное и собственность государства. Его не конфискуют как вещественные доказательства.

— Ничего, что мы как раз из этого оружия стреляли?

— Подумай, как эта бойня выглядела бы со стороны. Стрельбу никто снаружи не слышал, там метровые стены без окон. Персонал музея, кроме Тамары Георгиевны и Мишико, скорее всего, попрятался по служебным помещениям или разбежался. Уверен, они не знали, кто в кого и почему стреляет. Но они все наверняка в доле. Я никого больше не видел, кроме вахтера внизу, но там должны быть рядовые сотрудники кроме директора, секретаря и вахтера.

— Человек десять, — сказал Студент.

— Первым делом оставшиеся дали бандитам время сбежать и забрать своих раненых и убитых. Потом все-таки вызвали милицию, но по поводу ограбления. Потому что зачем еще бандиты будут нападать на музей, полный оружия. Он плохо охранялся, потому что его защищали ваши местные традиции. Сейчас милиция должна будет провести ревизию, что украли и что осталось.

— Верно. Все, что не сойдется по книгам учета, посчитают как только что украденное.

— А все претензии по ведению документации повесят на убитых бандитами Тамару Георгиевну и Мишико.

— Поэтому первым делом оставшиеся сотрудники, которые в доле, растащат исправные пистолеты, а вторым делом уничтожат документацию, — сказал Колоб.

— Но винтовки и пулеметы, а также патроны к ним они оставят, потому что на них нет спроса на черном рынке, — сказала Ингрид, — А раз нет спроса, то данные учета должны сходиться, и нет смысла их уничтожать. Значит, патроны не попадут в вещественные доказательства.

— Или музей закроют на ремонт, а экспонаты перенесут в другое хранилище, — сказал Студент.

— Но не этой ночью, — ответил Колоб, — Там еще следственных действий много осталось. Полный зал экспонатов уронили и пятна крови сотнями.

— Скорее всего, милиция поставит свою охрану на ночь, — сказала Ингрид.

— А если они к ночи не закончат? — спросил Студент.

— Там нет ничего настолько срочного, чтобы работать круглосуточно, — ответил Колоб, — Они засидятся допоздна, но пойдут спать, потому что завтра утром надо будет продолжить. Поставят свою охрану, конечно. И включат сигнализацию, но после того, как уйдут. Лучше всего проникнуть внутрь, пока они еще там, и спрятаться. Войти можно через первый этаж. На первом никаких следов нет, кроме, может быть, крови тех бандитов, кто уходил днем. С задней стороны дома я видел ворота. Через них туда технику завозили. И вот у тех ворот точно ничего интересного с внутренней стороны не будет.

— И у нас есть ключи! — Ингрид достала связку из сумочки.

— Разумно, — сказал Студент, — Поехали.

— На чем?

— Одолжу тачку у Бори. И сумки. Один цинк — двенадцать кг. Вдвоем можем вытащить хоть шесть, но вряд ли там есть столько.

— Только мне надо одежду попроще. Я же не могу вернуться на место преступления в той же одежде.

— Попроще — в любом магазине. Если сейчас выедем, то успеваем.

Студент и Ингрид уехали, а Колоб с Уинстоном остались обдумывать преступные замыслы. Допустим, оружие будет. Но надо решить вопрос с катером. Как доехать до катера, будучи в розыске по обе стороны закона. И как угнать тихоходный катер, чтобы не догнали.

Если выкрасть катер со стоянки рано утром, пока нет ни туристов, ни сотрудников музея, никто бы, наверное, и не заметил. Может быть, пришедший на работу экскурсовод обратил бы внимание на прикрепленную к стенду бумажку вроде «экспонат на съемках до 1 сентября» и спросил бы между делом у директора, на каких конкретно съемках.

Прошло бы несколько часов от обнаружения до подачи заявления об угоне в милицию. Потом еще сколько-то времени, пока из обычной милиции заявка на розыск дойдет до водной и описание пропажи передадут патрулям. Параллельно официальному пути моряки из музея сели бы на телефон обзванивать всех знакомых и коллег. Но времени до начала поисков угонщикам бы хватило, чтобы подойти к «Кронверку», расстрелять его из пулемета и высадить абордажную партию, которая добьет выживших.

Беда в том, что преступники ведут преимущественно ночной образ жизни, и свои дела привычно обсуждают по вечерам. Если угнать катер ночью, то его пришлось бы где-то прятать до вечера, но не слишком далеко, чтобы к 18–19 часам прийти к стрелке Васильевского острова с расчетной скоростью десять узлов. В место, находящееся менее, чем в пяти километрах от упомянутого музея. То есть, где-то в городе. Если задача угнать катер выглядела с имеющимися средствами более-менее выполнимой, то задача прятать его двенадцать часов выполнимой не выглядела.

В десятом часу вернулись Ингрид и Студент, выгрузили тяжеленные сумки с цинками. Ингрид выглядела как… чучело какое-то. Длинная черная юбка до середины голени, дурацкий черный жакет с короткими рукавами, бабский черный платок на голове.

— Тебя не узнать, — сказал Уинстон.

— Меня курсовые офицеры не узнавали, когда я с ними сталкивалась в самоволке!

— В культурной столице все по уставу! — сказал Студент, — В двадцать ноль-ноль по свистку все встали и ушли. Оставили срочника. Он первым делом в каптерке на первом этаже чайник включил. Обходы делать и не подумал.

— Какие обходы, — сказал Колоб, — Нечего ходить там, где следственные действия не закончены.

— Какого срочника? — спросил Уинстон, — Разве в милиции служат срочную?

— Музеем контрразведка занялась, — сказала Ингрид, — Они на военных машинах уезжали, и на одной под стеклом пропуск штаба округа.

— Не по нашему ли следу пришли? — Колоб нахмурился и взглянул на Уинстона, — Если кто-то описал ментам твою физию с костюмчиком, а вояки прочитали сводки… Надо было тебе клифт попроще купить.

— Лицо попроще мне купи, — сказал Уинстон, потирая шрам.

— Проехали. Что там дальше в музее?

— Заходим на второй, — продолжил Студент, — Где, вы говорили, оружейка. Там дверь закрыта и на сигнализации. Но рядом комната — патронная мастерская. Там шесть цинков пятьдесятчетверки. Еще на верстаке лежат магазины к шмайссеру и к ППС в подсумках, а на полу коробка с лентами. Как специально для нас. Погрузились, уходим. Думаю, сейчас сигналка заорет, надо что-то сделать. Мы, конечно, не электрики. Но я сапер, она связистка. Соображаем немного.

— На калитке в гаражных воротах контакты элементарно откидываются, и можно открыть-закрыть, никто не заметит, — сказала Ингрид, — Это, наверное, музейщики сами сделали. И мы тихо ушли, как нас тут и не было.

— Что нам осталось? — спросил Студент.

— Угнать катер с шести до семи вечера, чтобы в музее не подняли шухер прямо сразу, — ответил Колоб, — Для этого надо добраться на Петровский остров, чтобы нас не заметили по пути ни менты, ни блатные.

— Возьмем ЗиС. Сядете все назад. У него документы в порядке, номера настоящие, особых примет нет, а меня никто не ищет.

— Не пойдет. Еще пару дней будут проверять все ЗиСы. Тебя остановят просто для проверки твоих замечательных документов и увидят пассажиров. И я вот думаю, что в музее мы не сыграем так, чтобы нам дали покататься на катере и не сразу забили тревогу. Нужно хорошо отвести глаза.

— Тогда надо поговорить с Костей. У него тут полно специалисток по отведению глаз.

— Что мы им предложим?

— Денег, конечно.

— У нас они есть? У меня триста с мелочью.

— У меня пара тысяч. Снял, чтобы машину собрать. Не все еще потратил.

— А мы на переговорах нужны? — спросил Уинстон.

— Нет. Займитесь пока тут чем-нибудь.

— У них не найдется комнаты с кроватью?

Пока «иностранцы» занимались «чем-нибудь», Студент и Колоб отправились к Боре и Косте с деловым предложением.

— Друзья, как вы относитесь к тому, чтобы погулять рублей на пятьсот? — спросил Студент.

— Сделаем, — уверенно ответил Костя, — . Музыканты, танцовщицы, медведь, карета — все есть. Что конкретно надо?

— Надо отвезти нас со всем табором в музей на Петровский остров и немного там всем отвести глаза, пока мы угоняем маленький катер.

— С первой частью понятно. Со второй не очень. Зачем вам катер и не связан ли он со всем вашим арсеналом? — поинтересовался Боря.

— Ты знал Сандро?

— Знал, — Боря вздохнул.

— А Болгарина?

— Болгарина застрелили при задержании, — вздохнул Костя, — Ты ментам мстить собрался?

— Болгарина застрелили купленные менты по заказу новых мурманских, — сказал Колоб, — Новые мурманские ходят под японцами. Сандро убили ниньдзи. Отравили, как в кино. Не верю я в сердечные приступы, которые случайно происходят в самое выгодное для моих врагов время.

— Под японцами?

Колоб кратко пересказал сложившийся в городе расклад и вытекающие из этого перспективы, не забыв и про опиум, и про японцев.

— Поэтому я хочу пойти на сходняк и поговорить, — закончил он.

— С бронекатером и пулеметом?

— Без пулемета меня слушать никто не будет. Это как в анекдоте. Если бы у меня был пистолет, я бы дал ему пощечину.

— Ты предлагаешь встать на вашу сторону? — спросил Боря, — Мы в блатные дела не лезем. Ваша война — не наша война.

— Я не предлагаю вам браться за оружие и стоять у меня за спиной. Мне нужен только безопасный проезд в центр города и катер. Кроме пяти сотен, я вам сейчас дал такую информацию, которая стоит еще дороже.

— Пять сотен за один выезд с гитарами и медведем, это хороший тариф, — сказал Костя.

— Потом отмазываться, — скривился Боря.

— На нас где сядешь, там и слезешь, — Костя махнул рукой, — Как наедут, так и отъедут.

Боря пожал плечами.

— Допустим, мы вас довезем, — сказал он, — Табор ни менты, ни бандиты останавливать не будут. Но на этот ваш бронекатер мы не полезем. Мы ни государство, ни его слуг не трогаем, а они не трогают нас.

— И не надо. Дальше мы сами.

— Вас сразу догонят. Это же не тачка, там нельзя по газам и за горизонт. Нужно его так увести, чтобы не сразу хватились.

— Если катер Первой Мировой и снимается в кино, то можно разыграть, что мы снимаем кино и берем его на кинопробы.

— Кино — дело хорошее. Наш табор часто Ленфильм на съемки приглашает.

— Ага, — Студент хитро прищурился, — То есть, мы просто приедем как съемочная группа. С актерами, с музыкой, с оператором. И убедим их прокатить нас на катере.

— Как убедим?

— Денег сунем. У киношников всегда есть наличка для выплат статистам.

— Деньги есть?

— Есть.

— Могут согласиться, а могут и нет.

— Боря, я тебя умоляю, как говорят в Одессе. У вас под рукой десятка два специалисток, которые умеют убеждать людей отдавать деньги. Неужели так сложно убедить людей деньги взять? Все любят кино.

— У нас табор, а не Ленфильм, — сказал Костя.

— Если вы снимаетесь в кино, значит, у вас по сараям накопился уже полный комплект съемочного реквизита. Не украсть вы не можете, а продать некому.

— Что-то где-то было, — Боря опустил глаза, не то смутившись, не то вспоминая, что где лежит.

— Тогда вам надо сценарий и роли придумать. Костюмы какие-то, — сказал Костя.

— Если катер Первой Мировой, то кинопробы надо на ту эпоху, — сказал Студент, — Мы с Колобом сойдем за революционных матросов. Заодно и пулеметные ленты в открытую на плечах пронесем.

— Матросы с цыганами? Не пойдет. Да и у нас все равно не Ленфильм, где мы тебе возьмем две матросских формы на начало века еще и ваших размеров? А иностранцев этих кем нарядите? Лысый, если бы не шрам на лице, на Гражданскую сошел бы за барина какого-нибудь или начальника из бывших дворян.

— А Ингрид? Ей бы парик, да платье, — сказал Студент.

— Нет, — хором ответили цыгане.

— Что нет? У вас платьев нет? Да баб своих тряхните, у них тряпок до пенсии запасено.

— Она другая, — сказал Боря, — Высокая, блондинка и плечи как у спортсмена. Не наш типаж. Ей бы, если в стиле Гражданской, кожанку, картуз, юбку черную и маузер на поясе. Вы матросы или там бандиты, она комиссарша, лысый — начальник какой-нибудь. Понимаешь?

— Вариант, — Студент ненадолго задумался, — Но матросской формы у вас нет. Тогда играем банду революционных анархистов. Вениамин — атаман. Как бы и джентльмен, и бандитская морда со шрамом. Ингрид — романтичная девчонка-анархистка, тогда таких хватало. И мы с Колобом играем камео.

— Что такое «камео», и как в него играть? — спросил Колоб.

— Когда актер играет сам себя. Вооруженные преступники играют вооруженных преступников. Вешаем пулеметные ленты поверх пиджаков и при всем честном народе проходим на корабль.

— Кинопробы это не только костюмы, — сказал Костя, — Это еще сценарий. Надо что-то делать такое сценическое для отвлечения внимания. Петь там или танцевать. Чтобы с одной стороны камера работала, с другой стороны в рупор орали, массовку строили.

— И режиссер чтобы такой важный сидел на складном стульчике и говорил «не верю, еще дубль», — сказал Боря.

— Можете режиссера найти? — спросил Студент, — В таборе никого похожего нет, сразу говорю.

— Якину позвоним, — предложил Костя, — Он как раз с новой любовницей в Ленинграде гуляет. Без московского шика с цыганами и медведем никак не может. Вчера только в «Прибалтийской» выступали, его в зале видели. И машина при нем — кабриолет студийный с московскими номерами.

— В качестве кого ты его хочешь пригласить? Он же москвич.

— В качества лоха, которого втемную используют. Чтоб народ видел, что съемочная группа в полном комплекте, и настоящий режиссер свысока смотрит и автографы раздает. Мы его таинственно пригласим на секретные съемки Ленфильма, а на месте чарочку поднесем, подсядем и заболтаем. Или ты хотел Масленникова с Ленфильма? Так тот сразу раскусит. Что такое от имени Ленфильма снимают, а он не знает.

— Согласен на Якина. Что снимать будем?

— Цыганский репертуар с бронекатером не вяжется, — сказал Боря.

— Любую песню начала века, кроме совсем детских или совсем военных мы сбацаем как родную, — сказал Костя, — Две гитары, скрипка и аккордеон.

— То есть, вам надо клип на песню какую-нибудь с анархистами-пиратами, — сказал Боря.

— Какую? — спросил Студент.

— Не знаю. Вспоминай.

— Песня с бандой анархистов и кораблем? — уточнил Колоб, — Должно быть одесское что-то, но не могу припомнить.

— Делов-то, — пожал плечами Студент, — Сам напишу.

— Ты же не лирик, а физик. То есть, химик.

— Физики и лирики — противопоставление для убогой провинции и недалеко от нее ушедшей купеческой Москвы, — строго сказал Студент, — У меня не просто высшее образование, а ленинградское высшее образование. Местами даже петербургское. Я получение пиролита пятистопным ямбом описывал. Ты думаешь, мне слабо песенку накатать?

— Ну флаг тебе в руки, — пожал плечами Колоб, — На слабо не беру, за базар отвечать не спрошу.

— Подожди часик.

— Ингрид? — Студент постучался в «комнату с кроватью». Оттуда уже минут десять не доносились скрипы и стоны.

— А?

— Я вас спрошу как лейтенант лейтенанта, вы петь по-русски умеете?

— Переору любого соловья.

— Я серьезно.

— Спою любую песню, которую можно кричать взводом, чеканя шаг по плацу.

Через полтора часа Студент бросил на растопку исписанную тетрадку черновиков, собрал всех причастных, рассказал идею со съемками клипа и угоном катера и показал готовый текст.

Я анархистка с седьмого класса.

Пью самогонку заместо кваса.

Люблю кататься на шарабане,

Ищу я деньги в чужом кармане.

Ах шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка.

А я влюбилась, да в проходимца.

Он англичанин, зовут Уинстон.

Прощайте, други, я уезжаю.

Кому должна я, я всем прощаю.

Ах шарабан мой, американка,

Да его знала вся Молдаванка.

Сниму я юбку, жакет короткий.

Вина я выпью, а лучше водки.

Всегда для праздника есть причина,

Раз меня любит такой мужчина.

Ах шарабан мой, американка,

Не хватит денег, пойду продам-ка.

Мы анархисты, да мы пираты

Угнали катер из Петрограда.

Будем бороться мы с капиталом.

Я с пулеметом, он за штурвалом.

Ах шарабан мой, американка,

Мы лучше спляшем на башне танка!

«Шарабан-американка» — очень популярная песня времен Гражданской, по русскому обычаю размножившаяся в десятках вариантов. Под жалобную историю «девчонки-шарлатанки» белые ходили в атаку на красных. Красные же адаптировали мотив для политической пропаганды. «Мундир английский, погон французский, табак японский, правитель омский» с неизменным упоминанием шарабана в припеве. Актуальный текст Студент скомпоновал из запомнившихся ему или Косте аутентичных фрагментов, разбавленных впечатлениями от «парочки, которую под расписку в дурдоме выдали», и упомянул, зачем съемочной группе может понадобиться катер.

— Ингрид, это споешь?

— Спою.

— Репетируй.

— А мне что делать? — спросил Уинстон, — Я ни петь, ни танцевать не умею.

— Чечетку бей.

— Кого бить?

Боря отстучал каблуками мотив «Шарабана».

— Не умею.

— Спортом занимался? — спросил Боря.

— Да. Боксом.

— За тренером движения повторял. Костя сейчас тебя научит по-быстрому. Осилишь?

— Осилит, — ответил Костя, — Ритм несложный и не меняется. Если в ногах не путается, осилит. Боксеры только и делают, что на носочках прыгают. Пятку вверх, пятку вниз. Даже не устанет. Завтра потренируемся. Тебе медведь на ухо не наступал?

— Нет, это снайпер, — Уинстон поднял руку к левому уху, и все почему-то засмеялись.

За полуночным ужином Колоб и Студент рассказали про побег с урановых рудников.

Картина мира. Арлит, Французская Африка, 1987 год

Первым делом, арестанты и берберы отошли еще на километр от пулеметной вышки. Первые рассказали про тюрьму и рудник, вторые рассказали про город. Белые гражданские уже уехали, а негры занимаются мародерством. С горной базы постоянно вылетают самолеты, и кажется, что самолетов во второй половине дня стало меньше, чем летало с утра. Танки и бронетехника с пехотой выдвинулись на заранее подготовленный рубеж в нескольких километрах к западу от города.

Мэр и генерал предлагали берберам золотые горы за поддержку, но те прикинули соотношение сил и отказались. Французы сказали, что соотношение сил один к трем-четырем, а западные племена сообщили, что скорее один к десяти. Или белые провалили разведку, или пытались обмануть, так что в обоих случаях они получаются слишком тупые, чтобы с ними связываться. Бить им в спину тоже нет смысла.

Племя взяло столько ценностей в городе, сколько смогли поднять верблюды, и двинулось на восток по караванной тропе. В тюках на верблюдах гражданская одежда и обувь. Негры-мародеры поменяли все одежки и ткани в этих тюках на два АК и шесть полных магазинов. Поэтому арьергард решил на всякий случай завернуть к тюрьме. Вдруг арестанты поменяют одежду на оружие или патроны? Арсенал большой, а полосатые робы одежка на любителя. Можно сторговать десяток стволов и несколько цинков патронов.

Откуда берберы узнали, что охрана уехала, оставив тюрьму заключенным? Один охранник сказал на прощание хорошему другу. Как раз и ехали к тому времени, когда должны открыться замки.

По недоразумению маленький караван попал под обстрел и потерял половину верблюдов. С этими придурками на зоне договариваться уже нет желания. Теперь надо на чем-то догонять своих, машин в городе не осталось, а верблюды двойную нагрузку тащат, но неохотно.

— Амигос не погонятся по караванной тропе, когда можно грабить город, — сказал Студент.

— Янки их еще отправят штурмовать военную базу в горах, — сказал Юзеф.

— Если мы возьмем карьерный самосвал, он пройдет по пустыне.

— А горючка? — спросил Колоб, — Он же жрет как черт.

— Бак четыреста литров, хватает на четыреста километров. Если закинуть в кузов несколько бочек-соток, то нормально. Двухсотки будет очень тяжело выгружать по одной.

— Если ты такой умный, то почему сразу не предложил бежать на Белазе?

— Потому что если бы на нем можно было сбежать, я бы давно сбежал. Рудник огорожен и обвалован со всех сторон, выезд только через ремзону, где Белазы собирают и чинят. И в ворота наружу Белаз не пролезет, потому что нечего ему снаружи делать.

— Тогда к чему ты его сейчас вспомнил?

— Есть место в ограждении, где надо подогнать экскаватор, там снести ковшом, тут подсыпать грунта, и Белаз проедет.

— Почему сразу не предложил?

— Я тебе рассказал еще в первые дни. Про это место знают все водилы. Но пока на вышках охрана, экскаватор туда даже не доползет. Сам подумай, надо доехать на экскаваторе, покопаться, подогнать Белаз в ремзону, краном загрузить в кузов бочки, проехать через карьер с бочками в кузове, выехать. И что потом? Уйти от погони? Незаметно пересечь пустыню на грузовике, который видно с горизонта?

— Но сейчас-то можно выехать, а ловить Белаз в пустыне некому. Охраны нет, а военным совершенно не до того.

— Не про нашу честь.

— Да, нас бы в этот ковчег не взяли. Думаешь, лягушатники и макаронники поедут?

— Если они не совсем идиоты, то поедут. Если поедут, то им надо, чтобы негры из города не сорвали поездку. Белаз слишком большая мишень и оставляет след. Если негры даже сами ничего не сделают, то сдадут караван амигос, а те догонят. Саранча умеет извлекать выгоду из любых предметов с ненулевой остаточной стоимостью.

Может быть, кто-то подумает, что раз руду из карьера вывозят самосвалами, то не эти ли самосвалы гоняют до обогатительного комбината в Триполи? Нет, не эти.

Грузовики, которые возят руду и пустую породу из карьера, это совершенно не такие грузовики, которые возят руду по транссахарскому шоссе на обогатительную фабрику. Карьерному самосвалу нужен широкий кузов, в который удобно грузить огромным ковшом карьерного экскаватора. Большие колеса, чтобы не страдать от выровненных грейдером путей в карьере. Устойчивость при боковом наклоне на тех же путях. Как можно меньший радиус разворота.

Обычный самосвал в первую очередь должен отвечать требованиям для дорог общего пользования, а потом уже уметь перевозить столько груза, сколько получится в рамках этих требований. Зато он не плетется с максимальной скоростью сорок и не с таким энтузиазмом сжигает солярку.

Начиная с этого места, сам собой нарисовался план, к которому привлекли берберов. Десять арабов — стрелки со своим оружием, и у них есть шесть верблюдов. Двое из европейцев, Студент и Юзеф, — водители. Тим — электрик. Второй поляк, Збигнев, — механик. Ицхак — переводчик. Колоб — старый опытный организатор насильственного отъема охраняемых ценностей.

Арабы сначала не поверили, что овчинка стоит выделки. Может быть, проще найти в окрестностях верблюдов. Им объяснили, что тридцатитонный Белаз даже по частям может стоить хороших денег. Дизель с генератором — почти готовая электростанция на немаленький поселок. Кузов — бронеколпак для огневой точки. Прочную раму с огромными колесами те же амигос купят под вездеход. Или даже под самоходную артиллерию.

Самой долгой частью плана стал четырехчасовой пеший поход вокруг периметра на таком расстоянии, чтобы не вызывать подозрение у часовых на вышках. Из того, что на вышках в удаленных зонах периметра появились пулеметчики, следовало, что оставшиеся в тюрьме не перебили друг друга, а пришли к каким-то договоренностям.

Беглецы порядком отвыкли от долгих прогулок, тем более по пустыне. Берберы любезно поделились награбленной одеждой и обувью, а еще достали рулон светлой ткани и свернули каждому тюрбан, чтобы группа издалека по силуэтам выглядела однородной.

Студент не ошибся. Охрана забыла, а оставшиеся в тюрьме отлично понимали, что Белаз неплохо пройдет по пустыне, если вытащить его за периметр и хорошо загрузить горючкой. И запас еды-воды есть, и запас патронов. И даже запас одежды, пусть она форменная без знаков различия.

Сколько-то времени ушло на то, чтобы итальянцы и французы взяли под контроль тюрьму и расправились с оппозицией. В Арлите «мужиков» не держали, только серьезных преступников, в том числе и осужденных не за насильственные преступления. Скромный Ицхак, например, вел бухгалтерию подпольного синдиката, и любая принявшая его тюрьма рисковала бы насчет побега. Сколько-то бойцов новые хозяева зоны потеряли, останавливая прорыв. Потом наверняка пришлось пострелять, и почти стопроцентно на территории скрывались выжившие.

Звуки в пустыне распространяются довольно далеко. С запада уже доносилась канонада. Севернее проходила трасса штурмовиков с военного аэродрома, сегодня они гоняли туда-обратно как челноки. Заправиться-отстреляться-заправиться-отстреляться. В бинокль видно было, как в ремзоне работает козловой кран. В известном месте периметра копался гусеничный экскаватор. Не карьерный, конечно, а относительно маленький, который для хозяйственных нужд.

К ближайшей вышке подъехал вилочный погрузчик. Всю пригодную для большой дороги технику мобилизовали для эвакуации. Водитель погрузчика поднялся к часовому, вдвоем они спустили пулемет и боекомплект и поехали в сторону пролома в ограждении.

Колоб рассчитывал, что экскаваторщик, закончив работу, выйдет из раскаленной кабины в тень, на северную сторону, где его сможет снять снайпер. Туда же подойдет пулеметчик с вышки. Несколько выстрелов должны потеряться за гулом далекой канонады и шумом движков каравана. Наверняка поедет не один грузовик.

Так и получились. Почти. Три мишени вместо двух. Залп, сразу второй выстрел снайпера — падают трое, хотя один вроде бы упал как живой. Теперь надо взять его живым и не дать добраться до рации в кабине экскаватора. Снайпер сделал несколько выстрелов по кабине, значит, раненый уже сообразил про рацию. Короткими перебежками двинулась группа захвата. Студент и поляки с одолженными у арабов автоматами. Все трое когда-то служили в армии и знали, как передвигаться под огнем.

Арестанты, а выжили все-таки двое, сначала пытались подавить снайпера, потом заметили «группу захвата» и открыли огонь метров с двухсот, укрывшись за гусеницами. По звуку — АК короткими очередями. Берберы с винтовками объехали их с флангов и обстреляли, укрывшись за верблюдами. В одного точно попали.

— Сдавайся! — крикнул Юзеф по-французски, — Свои, арестанты!

Стрелок выругался по-итальянски.

— Парле ву, сука, франсе, или нет, блин? — крикнул Студент, — Сейчас гранату брошу!

— По-русски говорю! — крикнули в ответ.

На том и остановились. Беглецы и арабы подошли к экскаватору. Первого противника снайпер застрелил сразу. Второго в перестрелке два раза серьезно ранили, и без санчасти он все равно не жилец. Третий оказался легкораненым молодым итальянцем, неплохо говорящим по-русски. Неаполитанец из низов сложившейся в банде иерархии. Сидел за угоны грузовиков. Попал сюда за активное участие в бунте в обычной тюрьме.

Со стороны ремзоны послышалась стрельба.

— Что это? — спросил Колоб.

— Короткие спички, — ответил итальянец, — Машин не хватит, решили тянуть жребий.

— Чего? Там двадцать самосвалов. Солярки полно.

— Бочек нет.

Сюрприз. И правда, откуда тут много лишних бочек, если солярку возят цистернами? Собрать все пустые канистры, но это немного.

— Срезают баки с других машин. Бак четыреста литров. Его надо слить. Потом снять и загерметизировать. Заварить нельзя. Наполнить, проверить герметичность. Если течет — слить и переделать.

— Беда.

— Первый отряд — три машины. Одна наша, две французов. Дальше можно собрать четыре или пять, но время поджимает. В офисе радио с военной волной, армия уже отходит в город, а эти перерезали шоссе Арлит-Агадес и скоро будут у нас.

— Знаешь, сколько стоит Белаз? — спросил Колоб.

— Он кому-то тут нужен? — удивился итальянец.

— Всем нужен, — Колоб пересказал только что придуманные для берберов аргументы, — Я думаю, что три таких стоят больше, чем один.

— Не понял.

— Поговоришь со своими. Едут три машины. Что ваше, то ваше, а у лягушатников две отберем и поделим поровну. Или как хотите, но их в два раза больше, и они у вас тачку отожмут не по пути, так в первом же оазисе.

— Как я поговорю?

— Рация на экскаваторе. Я знаю, что эфир общий. Зуб даю, у вас своя феня, которую они не разберут.

Первым шел самосвал с французами. Специально для него в эфир крикнули, что дыру в периметре надо проскакивать на скорости. Стоило ожидать, что первыми побегут самые авторитетные пассажиры с самым лучшим водителем. Они даже смонтировали поворотный прожектор на поручнях над правым передним колесом и как-то прикрепили несколько сидений на «палубе» рядом с одноместной кабиной водителя. Скорее всего, и в кузове приварили какие-нибудь места для пассажиров. По центру над двигателем красовался снятый с одной из вышек пулемет на поворотном станке, подогнанном для лежачего стрелка. Еще один станок кругового вращения стоял на козырьке кузова. Вряд ли кто-то попал бы из них на ходу, но в пустыне с высоты кабины видно достаточно далеко, чтобы остановиться и прицелиться как следует хоть с километра.

Фары экскаватора освещали проезд. Француз ловко перевалил грузовик через обваловку. Не уперся и забуксовал. Не вылетел как с трамплина, разбрасывая непристегнутых пассажиров. Молодец. И сразу отъехал подальше, чтобы в него не влетел следующий самосвал.

Второй попытался повторить и заглох. Скатился назад. Какой роскошный подарок абордажникам. Пассажиры слезают! Нет, не для того, чтобы облегчить машину. Для того, чтобы не улететь при возможном прыжке.

Белаз выбросил из трубы столб дыма и тронулся вперед, оставив пассажиров любоваться двухскатными задними колесами. Поехал вперед. Перевалился. Встал.

Тим взлетел по лестнице, рванул водительскую дверь, получил удар в голову и слетел на землю. За рулем сидел тяжеловес Франсуа по прозвищу Бочка. Можно бы было и догадаться по машине.

Экскаватор поднял ковш. Низкорослый Збигнев, прятавшийся в ковше, направил автомат в кузов. Оттуда перед опасным маневром поленились вылезать несколько пассажиров. Из-под экскаватора вылезли для переговоров безоружные Колоб и Ицхак, из песка поднялись берберы с автоматами.

«Итальянский экипаж» подъехал поближе и направил на французов десяток стволов. При нормальном ходе событий этих надо было разоружить без стрельбы и отправить пешком обратно к гаражу и ремзоне. Потом погрузиться и в две машины брать в клещи первую.

Нормальный ход событий сорвал Франсуа-Бочка. Тим не смог выкинуть его из кабины. Стадвадцатикилограммовый гигант и сам запихивался туда с трудом, а вылезал еще тяжелее. Зато если уж залез, то сидел полсмены до обеда и рулил как робот, без перерывов и перекуров. И машина у него не ломалась по мелочам. Механики знали, что Бочка очень не любит лишний раз спускаться и подниматься.

До тюрьмы Франсуа работал водителем у одного из парижских авторитетов. Не на грузовике, конечно, на лимузине. Это место он заслужил не за красивые глаза, а за много пролитой крови. За очень много. За достаточно даже для урановых рудников. Коронным ударом Франсуа был удар противника затылком об стену. Правильный хват за голову широченной ладонью и вложение силы как в толчок ядра. Именно так он скинул Тима, только без стены напротив.

Франсуа надавил на клаксон. Ту-тууу! Сигнал карьерного самосвала предназначен для того, чтобы его было гарантированно слышно в другом таком же самосвале через грохот десятка движков. Врубил передачу и дал газа. На лестнице в кабину уже висел Студент. Тим, несмотря на неожиданное падение, приземлился на ноги как десантник. Потому что он и был десантник. Догнал самосвал в первые же секунды движения и запрыгнул на лестницу позади Студента.

На первом французском самосвале старший еще думал, помочь своим или бежать. Сигнал «Засада». Насколько она велика? Это негры, берберы или амигос? Или итальянцы предали?

— Огонь! — крикнул Колоб.

«Снайперская группа с корректировщиком», залегшая на возвышенности метрах в трехстах, отстрелялась по первой машине. Вообще, по Белазу сложно промазать даже и с трехсот метров, даже и не будучи снайперской группой. Другое дело, что стрелять по силуэту особого смысла нет. Надо смести водителя и пассажиров у кабины. Кузов не пробить, но это не беда. Потом можно будет подбежать в упор и закинуть в кузов гранату.

В водителя предсказуемо не попали. Кабина оказалась под очень неудобным углом к стрелкам. Но снайпер все-таки пробил лобовое стекло через стекло двери. Водитель занервничал и нажал на газ, не дожидаясь команды.

Может быть, французы и не пришли к единому мнению, но решающей оказалась точка зрения водителя. Полный вперед и горе опозданцам.

Кабина Белаза категорически не предназначена для абордажа. Дверь над серединой колеса, а лестница из трех ступенек без перил сразу за колесом. Над колесом площадка, но на нее открывается дверь.

Студент открыл водительскую дверь и сразу отскочил вперед по площадке, прикрываясь дверью от Франсуа. Тот уже достал пистолет и выстрелил, но на ходу промазал.

Тим вытянул из-за ремня затрофеенный в тюрьме пожарный топор, взял его левой рукой и рубанул по левой ноге Франсуа, держась правой за вертикальный поручень из трубы, приваренный позади двери. Тот резко нажал на тормоз. Студент не удержался и свалился перед колесом. Тим потерял равновесие, но не слетел, а только наклонился вперед. Франсуа расстрелял в него половину магазина и попал всеми выстрелами, в том числе, в голову. При таких ручищах даже на отдачу поправку делать не надо. Тем более, почти в упор.

Чтобы тронуться с места, надо выжать сцепление. Для этого нужна левая нога. Хорошо, что в кабине есть аптечка. Франсуа руками разорвал брезентовую штанину, запихал в рану моток бинта и зафиксировал жгутом. В смысле, не перетянул жгутом до потери кровообращения, а только плотно зажал. Неприцельный удар по толстой ноге с наружной стороны не задел ни кость, ни артерию, ни вену.

Этого времени Колобу хватило, чтобы догнать грузовик. Лестница, шаг-два-три, правой за поручень, левой сразу в голову. Левую руку Колоб обмотал ремнем, чтобы не разбить костяшки. Крайне неприятная рана.

Франсуа держал удар как носорог. Синяк под глазом будет, а сотрясение нет. Быстро вылезти из кабины, побить очередного абордажника и уехать он не мог. Вылезать надо, начиная с левой ноги, а ее пришлось бы переставлять из кабины руками. Он схватил левой Колоба за одежду и втащил его к себе под удар правой.

Они отлично знали, чего ждать друг от друга. Пусть не положено, но даже в тюрьме всегда найдется минутка для короткого боя, пока не растащит охрана. Ничего личного. Просто стравить больших и сильных и сделать ставки. В первую встречу Колоб проиграл всухую. Во вторую тоже проиграл, но повредил Бочке кисть удачно подставленным лбом. Старый уличный трюк, который не поймут боксеры с их шлемами, бинтами и перчатками. Лоб — очень крепкая кость. А суставы пальцев, кроме первых костяшек, не очень крепкие. Ударив кулаком в твердое не четко костяшками, рискуешь себе же сломать пальцы или кисть. На этом и остановились. Прошло несколько месяцев, и они при встрече здоровались легким наклоном головы и «расходились бортами».

Колоб снова принял удар лбом вскользь. На этот раз сарделечные пальцы Франсуа выдержали. Колоб ударил левой в подбородок. Уязвимое место, челюсть по прочности далеко не лоб, и мышцами не прикрыта. Попал. Хорошо попал, больно. Но не фатально.

Франсуа перехватился левой поудобнее и толкнул противника, приложив его затылком об «косяк двери» или как там называется то место кабины, к которому прилегает дверь. Правой же схватил пистолет, который сунул под правое бедро, пока бинтовал левую ногу.

Колоб схватился левой за левую кисть Бочки, а ладонью правой ударил по локтю. И сломал ему руку. Большую сильную руку. Отменным ударом в правильное место с вложением всей массы.

Франсуа заорал. И потерял те секунды, когда он бы еще мог выстрелить в Колоба. Тот схватился левой за пистолет и сдавил пальцы француза так, что тот выстрелил себе же в несчастную левую ногу. И еще раз. И еще раз.

В глазах помутнело от боли, и Франсуа пропустил тычок «вилкой» в оба глаза. Дурацкий прием, который вроде бы никогда не работает, кроме редких случаев, когда противника удалось настолько раскрыть.

Удар в гортань. Захват двумя руками за голову, пальцами под челюсть, рывок из кабины и бросок тяжеленного тела с высоты кабины на землю.

— Здоров, чертяка! — сказал с земли Студент.

— Ты как?

— Синяк в половину туши, но вроде ничего не сломал. А ты?

— Блииин! — Колоб попытался выпрямиться, — Кажется, спину сорвал. Бегемотище, мать его. Вести сможешь?

— Куда денусь. Тим?

— Я, конечно, извиняюсь, но наш Тим таки всё, — сказал Ицхак, — Хоронить будем?

— Скажи этому, как его, чтобы копнул ковшом, — приказал Колоб, — Пара минут не решает. Крест найдешь, из чего собрать?

— Не помню, чтобы он был верующий.

— Думаешь, тебе мы что-то другое на могилу поставим?

Ицхак не нашел, что ответить. Скорее, решил, что времени нет упражняться в остроумии.

Через остатки обваловки перевалился Белаз со сборной Италии. Подъехали берберы на верблюдах. Тюки с одеждой сняли с верблюдов и закинули в кузова. Французы грустно сдали оружие и поплелись обратно в ремзону. Итальянцы дали берберам за всю одежду пять автоматов с разгрузками, отобранных у французов. Пока все грузились, экскаваторщик похоронил Тима, Бочку и двоих убитых в перестрелке арестантов.

От административных и жилых корпусов послышались треск моторов и пулеметные очереди. Передовые отряды амигос добрались уже досюда. Вряд ли они ночью пойдут на штурм тюрьмы. Скорее, поедут пограбить город, пока так еще есть, что грабить.

Студент сел за руль. Колоб плюхнулся на неряшливо приваренное сиденье рядом с кабиной. Рядом сели Ицхак и один из четырех берберов, остальные трое полезли в кузов вместе с поляками. Всадники на верблюдах сказали, что пойдут по следам со своей скоростью.

— Куда едем? — спросил Студент, — Счетчик включать? В Колпино ночью не повезу.

— Гони на восток, шеф, — подыграл Колоб, — Почем там водка и женщины?

— Не дороже жизни. Но водка теплая, а женщины потные.

— А в перспективе? — спросил Ицхак.

— До первого телефона. Еще в Марселе ко мне приходил человек от Сандро. Передал номер, куда звонить, если вдруг что. Вроде бы в Палермо. Сандро как чуял, что я убегу. С французами мы поругались, а с мафией мы дружим. Один звонок, и нас вытащат. Ну не эвакуация специальным рейсом, но дадут адрес, куда постучаться.

28. Глава. Шарабан-американка

В перенаселенном доме Бори и Кости на всех гостей нашлась только одна комната. Иностранцам отдали кровать, а русские бандиты легли на каких-то грязных матрасах на полу.

Ингрид специально завела будильник на Евросигнале, чтобы проснуться, пока мужчины спят. Открыв глаза, она поняла, что лежит, выпутавшись из-под одеяла и закинув ногу на Уинстона. С военной сноровкой оделась в «маскировочный костюм», сходила умыться.

Когда она вернулась, Уинстон уже сидел на кровати. Бандиты еще спали, у них не наработалась привычка вставать в определенное время. С ненормированным ритмом жизни скорее нарабатывается привычка высыпаться впрок.

Со Студента сползло одеяло. Открылось плечо и на нем такая же татуировка, как у Колоба, только относительно свежая. Два белых медведя на льдине.

— Слушай, я совсем забыл спросить, — начал Уинстон, выстраивая фразы так, чтобы если Колоб или Студент не спят, то не поняли бы, — Мы об этом не говорили, потому что я все откладывал…

— Руки не доходили? — улыбнулась Ингрид.

Русский язык не перестает удивлять. Руки. Не доходили, хотя ходят обычно ногами. Поговорить, хотя говорят тоже не руками.

— Да. Ты раньше уже убивала кого-нибудь? До вчерашнего.

— Нет.

— А вчера?

— Бабку с пистолетом. Молодого грузина. И еще кого-то переехала, не знаю, насмерть или нет.

— Какие после этого ощущения? Легко было или нет?

— Стрелять в людей это почти как бить. Если можешь ударить человека, то сможешь и выстрелить. Нас так учили.

— Только те, в кого ты стреляешь, от этого могут умереть.

— Нам говорили, что перед выстрелом об этом думать некогда. После выстрела, если выживешь, то точно не забудешь подумать. Наверное, сложно выстрелить первой и в безоружного.

— А ты…

— Я не ожидала, что бабка выстрелит, — Ингрид сняла со стула китель и показала порванную пулей ткань, — После этого уже не выстрелить нельзя. Потом парень меня ударил, тут еще проще. И потом эти в воротах, но они по мне стреляли, а я просто нажала на газ.

— И ты нормально уснула, или мне показалось?

— Фиг бы я вообще уснула, если бы мы не бухали и не все такое. Я даже подумала, что я становлюсь чувствительнее после того, как меня чуть не убили. Психолог предупреждал, что первое время тяжело переносить, когда стреляешь в живых людей и видишь, как они падают. После этого нужна моральная поддержка.

Уинстон встал и обнял ее.

— Ты хорошо спал, когда убил в первый раз? — спросила Ингрид.

— Я не спал. Я провел ночь, блуждая по подземельям. Еще пару раз чуть не умер. Сам не заметил, как простудился. Успел выпить, закусить, смело поговорить с боссом мафии. Потом выпал из жизни на двое суток. Открыл глаза уже в палате.

— А второй раз? Легче?

— Перед тем, как пострелять по людям во второй раз, я две ночи не мог нормально спать, потому что рыбацкая шхуна далеко не крейсер, и ее качает на волнах как консервную банку. Поэтому я выключился, как только понял, что мне ничего не угрожает. А в третий раз мы с тобой уснули в обнимку. Моральная поддержка, как у вас говорят.

Ингрид улыбнулась и поцеловала его.

— Эй, ты не спишь! — краем глаза она заметила, что Колоб шевельнулся, — Ррррота, паааадъёоооом!

Позавтракали бутербродами с чаем и занялись делами. Костя учил Уинстона бить чечетку, Колоб набивал ленты и магазины, Студент осваивал купленную у цыган профессиональную кассетную камеру с инвентарным номером Ленфильма. Его пару тысяч рублей наличными Боря с Костей незаметно выцыганили то на одно, то на другое. Ингрид с музыкантами репетировала песню. Через пару часов она поинтересовалась, ей петь вот это вот в парадной форме или в купленной для ограбления музея «одежде попроще». Или попросить у кого-нибудь цветастую юбку. Все схватились за головы.

Ингрид рассмеялась и попросила комнату с зеркалом, иголку, нитку и булавок.

За три часа до выезда состоялась генеральная репетиция, а перед ней «Модельный дом Нильсен» представил новый костюм «шарлатанки».

— Если это завтра попадет на экраны, то послезавтра это будет новая мода, — сказал Боря.

— Это должно попасть на экраны, — сказал Костя.

Остальные мужчины молча кивнули, не отводя глаз.

Бабский черный платок с унылым узлом под подбородком превратился в пиратскую косынку с узлом на затылке.

Дурацкий черный жакет по-гусарски держался на одном рукаве и шнурке. Даже и не поймешь, что там за куртка на самом деле. Под жакетом грудь обтягивала тонкая «как форменная, но неуставная» белая рубашка, не застегнутая, а завязанная, открывающая и декольте, и живот над поясом юбки. Из-под рубашки просвечивал черный кружевной бюстгальтер «минус сто к защите от изнасилования».

Дурацкая черная юбка, бесхитростно подтянутая кверху и зафиксированная четырьмя пуговицами, выглядела пышной, а подол доходил примерно до середины бедра.

Черные чулки заканчивались чуть выше колена. Открытая полоска нежной кожи шириной в ладонь между чулками и юбкой выглядела вызывающе и возбуждающе.

И ботиночки на скромном каблуке. Эти ноги не нуждались в визуальном удлинении.

Кроме французского белья, в костюмерной ГРУ Ингрид получила компактный набор отличной косметики. Брови ей еще позавчера профессионально покрасили по русской моде в черный. Ресницы она наклеила накладные. Сделала подводку, наложила тени. Если русские женщины волосы осветляли, то брови и ресницы затемняли. Можно было встретить на улице обесцвеченную до белого блондинку с черными бровями.

Задумалась над помадой. Популярные ярко-красные оттенки превращали бы мрачный образ «анархистки» в что-то веселенькое. И так улыбается как кошка сытая, потому что с мужика не слезает. Помад ей дали пять цветов, и она выбрала самую темную, почти черную.

Такой темный макияж не очень подходил к натуральным светлым волосам, поэтому понадобилась черная косынка.

На скорую руку Ингрид придумала легенду, будто легендарная шведская поп-группа «Абба» набирает новый состав. Русскоязычная «Абба» в прошлом десятилетии блистательно дебютировала песней «Бородино». Потом было несколько лет оглушающего всеевропейского успеха и длительный творческий отпуск.

Костя позвонил в гостиницу московскому режиссеру Якину и по секрету сказал: «Будет племянница Ульвеуса (одного из солистов) и Вениамин Шмидт, технический директор Аббы. По-русски понимает, но неразговорчив». Якин поблагодарил и пообещал приехать.

— Как у тебя это получается? — спросил Уинстон, — Ты такая… женственная.

— А какая должна быть?

— Военная. У тебя с детства исторические приключения, где ты как парень. Потом все-таки армия, а не…

— Пансион благородных девиц?

— У вас такие есть?

— Благородные девицы? Есть, конечно. Я даже одну принцессу знаю.

Уинстон вспомнил, что Колоб упоминал еще какую-то принцессу в разговоре с Тамарой Георгиевной. Да и девушки после оперы говорили о живых королях. Значит, аристократию здесь полностью не отменили, нечему удивляться.

— Видел бы ты меня пять лет назад, — сказала Ингрид, — На выпускном я такая смешная. Как будто в десятом веке выловили девчонку, кое-как причесали и запихали в платье.

— А потом?

— Потом училище. Там на вступительных проверяют физподготовку, а не умение крутить задницей, трясти сиськами и стрелять глазками. Но большинство абитуриенток — нормальные девушки.

— Это какие?

— Которые считают, что военная связь это хорошее начало карьеры на государственной службе и возможность удачно выйти замуж хоть за генерала. Глупые, слабые и больные отсеиваются на экзаменах. Проходят умные и в отличной форме. Конечно, вместе с нормальными девушками проходят такие пацанки, как я, но нас меньшинство. Дальше бытие определяет сознание.

— Цитата из Библии?

— Нет, это Маркс сказал. Потом Ленин еще добавил, что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. Я и так командный человек, не одиночка. Строевой бой, команда драккара и все такое. Армия в любом случае воспитывает коллективизм, даже если кто и пришел не таким. Знаешь, в школе собираются дети, которых просто угораздило жить по соседству. А в институтах собираются те, кто более-менее на одной волне. Подружилась с девчонками. Научилась краситься, ходить не по-мужски, форму ушивать по фигуре. Набралась бабьих сплетен. Аббу я еще со школы слушала, они классные.

— Я не слушал. Только «Бородино» вроде слышал по вашему радио.

— Тебя спеть не попросят. Ты технический директор. Если что, делай морду кирпичом и переводи стрелки на меня.

— Ага.

Рекомендаций Уинстон не понял, но решил не переспрашивать и разобрать сам. Кажется, надо не показывать эмоций и переадресовывать вопросы к Ингрид.

Музей малых военных кораблей в яхт-клубе на Петровском острове мог похвастаться обширной экспозицией, пришвартованной к длинному пирсу согласно хронологии.

Подаренная музею шведами реконструкция драккара 10 века.

Новгородский бус «Ушкуйник» тринадцатого века. Новодел, принадлежащий историческому отделению яхт-клуба.

Петровская галера, новодел для съемок, собственность Ленфильма.

Паровой военный катер немецкой постройки 19 века, военный трофей. Один из редких памятников эпохи, поддерживаемых на плаву в почти оригинальном состоянии. Затопленный во Вторую Мировую и восстановленный. Правда, с современным двигателем и с не вполне подходящим пулеметом.

Бронекатер типа Д, построенный американской фирмой «Муллинз» для России в 1915 году.

Бронекатера середины века проектов 1124, 1125, 1204, 191М.

Семидесятиметровый ледокол «Волынец», по просьбам киношников приведенный к своему виду времен Гражданской, тоже юридически относился к этому музею, но в отведенную гавань не влез. На крейсер «Аврора» музей малых военных кораблей не претендовал.

Первым в яхт-клуб приехал с папкой для бумаг Студент, которого ни милиция, ни блатные не искали. Начиная с вчерашнего вечера мастерская Бори работала над маскировкой ЗиСа. Сняли с рамы седло и поставили старый кузов с деревянными бортами, ранее снятый с этой машины. Починили борта подручным горбылем. Заменили новую темно-зеленую левую дверцу кабины на родную голубую и мятую. Сняли силовой бампер с лебедкой и поставили старый, уляпанный куриным пометом. По документам машина пока еще числилась за цыганским колхозом в Пери, так что, и выглядеть стала соответственно.

По пути, как и ожидалось, два раза спросили документы и один раз даже осмотрели кабину. Но документы предсказуемо оказались в порядке, а взятые для поддержания легенды попутчики-цыгане сразу начали ныть, что постовой остановил грузовик, потому что там цыгане. А у них даже кузов пустой. Как с утра выехали, так ничегошеньки еще не украли. Гаишник постучал по полному баку и заподозрил, что цыгане ездили сливать солярку с других грузовиков, но доказывать не взялся и отпустил.

Студент оставил ЗиС на полупустой под конец буднего дня парковке у Сытного рынка, и доехал дальше на автобусе. Демонстративно долго искал администрацию и всем говорил, что вот-вот приедут киношники на съемки. По пути он заглянул еще и в курилку. К половине пятого секретарша Машенька и бухгалтер Марина Петровна уже знали, что у них будут съемки клипа в стиле Гражданской войны с молодой шведской певицей, будущей солисткой группы АББА, которая со дня на день наберет новый состав и выпустит альбом.

— Тут у нас режиссер Якин минут десять как приехал. Сейчас к нему ломятся актеры, цыгане и медведь, — позвонил вахтер от шлагбаума, — Пускать?

— Пускай, Иваныч. Съемки у нас, давно все знают.

— Тогда пускаю. Но вы за ними смотрите.

— Не украли бы чего-нибудь, — забеспокоилась Марина Петровна.

— Ни одной лошади в экспозиции нет, администрацию мы сейчас закроем, а в музеях в нашем городе воровать не принято, — ответила Машенька.

— Может, они корабль какой угонят.

— Цыгане — корабль? В жизни не слышала.

В музее как раз заканчивала организованную экскурсию большая французская группа. Мужчины и женщины средних лет, некоторые с детьми-подростками. И довольно обеспеченные, судя по одежде и особенно по фотоаппаратуре. Две камеры «Видео 2000» на пятьдесят человек это много.

Режиссера Якина, который начинал с музыкальных комедий и недавно дебютировал в жанре исторического боевика русско-польским «Смутным временем», французы знали. Кто-то увидел знакомое лицо в студийном кабриолете, а остальные столпились за компанию. Многие путали его с отцом, тоже режиссером, известным в Европе по фантастической комедии про путешественников во времени.

Сорокалетнего Федора Карповича сопровождала любовница. Стройная крашеная блондинка Аллочка, только что закончившая ГИТИС.

Останавливать табор, проезжающий по городу с песнями, действительно никто не стал. В музей заехали на двух повозках и одном грузовике. Свадебная карета со складным верхом, тачанка с хорошим макетом пулемета, полуторка с группой поддержки на скамьях вдоль кузова. В карете сидели Уинстон с Ингрид и музыканты. Две гитары, скрипка и аккордеон. В тачанке — Колоб, медведь с поводырем и Боря с Костей. В полуторке — все остальные цыгане, кто смог упихаться.

Ингрид произвела фурор, как только встала в карете, чтобы выйти. Уинстон получил чуть-чуть внимания, когда вышел первым и подал ей руку. Французы попытались заговорить с красавицей на нескольких европейских языках, но не угадали. Она сама представилась по-русски.

— Ингрид Ульвеус. Стокгольм. Мы ищем вдохновения в русских винтажных мотивах.

— Федор Карпович Якин, для Вас просто Федор, — представился Якин.

— Алла, — на всякий случай представилась Аллочка, уже заранее ревнуя.

Цыгане привели в «богемную компанию» скромничающих Марину Петровну и Машеньку. Музейным сотрудницам пожали руки «шведы» и «мосфильмовцы».

Аллочка попросила автограф. Уинстон понял, что не знает, как пишется «Шмидт» по-шведски или по-немецки, поэтому написал «С наилучшими пожеланиями от Аббы. В. Шмидт» по-русски. Девушка начала задавать вопросы про личную жизнь основного состава группы, но Уинстон строго ответил «извините, мне некогда» и сбежал на импровизированную съемочную площадку с польщенной таким вниманием Мариной Петровной и со Студентом, теперь изображавшим из себя оператора. Ингрид осталась травить байки про личную жизнь шведских поп-звезд.

Французы толпились вокруг и обсуждали костюм Ингрид. Как будто прямо что-то особенное для европейского верхнего среднего класса. Несколько человек, понимавших по-русски, пересказывали остальным беседу с Якиным. Вокруг французов суетились цыганки, отвлекая их гаданиями и позируя для фотографов. Медведь тоже получил свою долю внимания и сделал немного простых трюков на камеры. Но Костя тут же его отослал в сторонку, чтобы зверь не уставал перед настоящей работой.

Ингрид, в отличие от пытающегося выдать себя за шведа англичанина с легендой обрусевшего немца, выглядела как настоящая скандинавка и говорила по-русски с характерным шведским акцентом. Московская богема отлично умела распознавать основные европейские акценты. Кроме того, Ингрид жила в Стокгольме и могла рассказать про город. Кроме того, учась в женской группе, она в порядке общей эрудиции неплохо знала местные стокгольмские сплетни про Аббу, которые не доходили до русской светской хроники.

— Ваш костюм очень стильный, но он выглядит сделанным на скорую руку, — сказал Якин, — Неужели, на Ленфильме не нашлось ничего более подходящего?

— Это не Ленфильм, а наша импровизация из того, что нашлось под рукой, — ответила Ингрид, — Буквально вчера наш общий друг Костя показал нам текст песни, и я сделала к ней костюм, прямо не выходя из табора. Сегодня же проведем предварительную съемку на кассету. Мы приехали в Россию, потому что нам нужны свежие идеи. Например, русский революционный фольклор и так называемый «московский шик» давно не были на слуху.

— Если хотите увидеть что-то по-настоящему московское, приезжайте к нам на Мосфильм, — предложил Якин.

— Спасибо огромное! Обожаю уверенных в себе состоявшихся мужчин!

Якин смутился.

— Я имела в виду Вениамина, который устроил нашу встречу. Но вы тоже замечательный!

Аллочка надула губки и демонстративно отвернулась.

— Алла, вы поете? — спросила Ингрид, — Мы могли бы записать дуэт для проб в новый состав Аббы. На худой конец, попытаем счастья на следующем Евровидении от Швеции.

Алла потеряла дар речи. Ради этого стоило спать с Якиным, который ей в отцы годится. Стать певицей она не планировала, но нельзя закончить ГИТИС и совсем не уметь петь. С медвежьей травмой уха туда даже поступить нельзя.

— Да, я пою, — уверенно сказала она, — Чем обязана такому неожиданному предложению?

— Мне пригодится профессиональный клип и дуэт с настоящей русской красавицей, которая поет без акцента. В плане кинематографа Стокгольм — провинция. Для тех же проб в Аббу нужно обязательно показать, что умеешь петь дуэтом.

— И вы готовы работать с первыми встречными? — Алла не верила в свое счастье.

— Мой порог не обивают режиссеры лучших европейских студий. Когда режиссер с Мосфильма делает предложение, его надо принимать.

Якина отвлекли французы, а Ингрид наклонилась к Алле.

— Не вздумай строить глазки моему Винни. У тебя уже есть Федор Карпович.

— У вас с ним все серьезно?

— Если он намекнет, я отдамся ему верхом вон на том медведе.

Алла передумала ревновать. Неужели девушку ее возраста может не ради карьеры интересовать мужчина из другого поколения? Ладно тридцатилетний, но не сорокалетний же. Хотя она нерусская, может у них это нормально.

Тем временем, Марина Петровна проводила для съемочной группы краткий обзор экспозиции.

— У вас песня про анархистку, которая с любовником угнала военный катер? — строго спросила она.

— Да, а что? — ответил Уинстон.

— Откуда такая странная идея?

— Идея моя, — ответил Студент, — Из шутки с однофамильцами.

— Не понимаю. Знаете, я дочь офицера, у нас не все так однозначно… — Марина Петровна не смогла сформулировать с первой попытки.

— Товарищ Шмидт тоже сын лейтенанта, — сказал Студент.

— Вениамин… А по батюшке? — Марина Петровна повернулась к «Шмидту».

— Да, теперь многие не знают имен героев, — ответил за него Студент, — Угар НЭПа. Нет того энтузиазма. Мы, собственно, попали к вам в город совершенно случайно.

«Что он несет?» — подумал Уинстон.

— Знаете, а ведь я могла сама догадаться, — весело ответила Марина Петровна, — Весь ассоциативный ряд на виду. И аферисты, и угон военного корабля.

— Извините, что не дали времени подумать, — ответил Студент.

— Ничего-ничего. Думаю, дореволюционный «Тип Д» вам отлично подойдет.

Уинстон с ужасом подумал, что в русском культурном коде кроме того, что говорится прямым текстом, есть еще и «ассоциативный ряд», который не озвучивается, но подразумевается. Интересно, русскому в Англии легче бы пришлось?

Они осмотрели маленький «Тип Д» и пришли к выводу, что он совершенно то, что надо. Длина чуть больше девяти метров, ширина чуть больше двух. Вооружение — один пулемет «Максим» в вращающейся башне. Экипаж — целых семь человек, которые непонятно, куда там влезали, особенно ночью в плохую погоду. Единственная палубная надстройка — бронекаюта, увенчанная башней. Она же рубка, она же машинное отделение с дизелем.

Матрос завел двигатель и переставил катер на отдельный причал, наиболее подходящий для съемок.

— Мотор!

Петь весь текст одной сценой непрофессионально. Ингрид несколько раз спела куплеты то на берегу среди цыганок, то на палубе катера, то на пулеметной башне. Даже в компании бьющих чечетку Уинстона с Колобом и танцующего медведя. Второй дубль — те же трое с пулеметными лентами.

Несколько дублей сделали дуэтом с Аллой. Алла для съемок в стиле Ингрид подняла подол своего белого платья булавками выше чулок, повязала белую косынку и надела по-гусарски в один рукав одолженный у одного француза светлый пиджак.

Цыганки хором пели припев про шарабан, подтанцовывая в своем стиле. Студент работал оператором. Якин втянулся в творческий процесс, командовал актерами и камерой, расставлял всех перед новыми дублями. Со стороны выглядело, будто он тут главный. Костя даже поставил ему складной стульчик. Сзади на спинке стульчика поверх надписи краской «Ленфильм. Масленников» приклеили бумажку «Мосфильм. Якин».

— Вы пишете звук вживую на камеру? — удивился Якин, — Это же непрофессионально.

— Это черновик, — ответил Уинстон, — Отснимем несколько тематических клипов, потом выберем лучшие идеи и займемся ими по-настоящему. Потом мы пересмотрим кассеты, выберем лучшие идеи и будем работать по ним уже с профессионалами. А как вы относитесь к импровизации?

— Мы в Москве предпочитаем серьезную подготовку, — ответил Якин, — Когда определитесь с идеями, приезжайте на Мосфильм, и я сделаю клип на высоком профессиональном уровне.

Как-то само собой получилось, что понадобились съемки на реке, и катер отчалил с матросом и четырьмя пассажирами.

— Мы их на том берегу встретим, — сказал Костя. Щелкнул пальцами, и табор исчез из музея, как грабители с места преступления.

Французы погрузились в свой автобус и отправились ужинать. Уехали Якин с Аллой. Ушли пешком Машенька и Марина Петровна.

29. Глава. Забить стрелку Васильевского острова

Плавучий ресторан «Кронверк» расположился на шхуне «Кронверк», пришвартованной к причалу у Кронверкского моста, который вел в Петропавловскую крепость.

Публика там собиралась специфическая. Деловая и авторитетная. Драки случались редко, не как в «Арагви». Но если случались, то из-за действительно серьезных причин, когда высокие договаривающиеся стороны не смогли договориться. Милицию сюда никогда не вызывали. Убитых и раненых грузили в машины и вывозили в другие места.

В плане обеспечения безопасности «Кронверк» неплохо соответствовал требованиям. Никаких соседей через стенку и максимально возможный в центре города обзор во все стороны. С севера — редкие одноэтажные павильоны Зоопарка. С востока Кронверкский пролив и парк отделяют от стен Петропавловской крепости. С юга — широкая Нева. С запада — жилые дома, но через открытую площадь. Парковка на площади и у причалов вдоль берега давала возможность уехать в четыре стороны на выбор. При желании можно и убежать пешком, проскочив в известном месте через забор Зоопарка и оторвавшись от исключительно пешей погони или слежки среди деревьев, павильонов и туристов.

Для спецслужб скрытое наблюдение за «Кронверком» представляло некоторую сложность. Сидеть в кустах с биноклем не очень удобно, парковка вся занята братвой, по не таким уж широким тротуарам течет постоянный поток туристов в Петропавловскую крепость. На всякий случай машины «физической поддержки» рассредоточились по дворам, а непосредственно наблюдатели заняли позиции в домах по Кронверкскому проспекту. Несколько сотрудников разных ведомств патрулировали пешком в гражданской одежде. Впрочем, массовые задержания в плане ни у МВД, ни у МГБ не стояли.

По агентурным сведениям ожидался мирный переход зон ответственности Сандро, Болгарина и Тарана под контроль «новых мурманских». Аналитики говорили, что наследством придется поделиться. Кусок слишком большой, чтобы эти мурманские его проглотили за раз, и они в городе слишком новые, чтобы старожилы им уступили. Стукачи сообщали, что никто из ленинградских авторитетов не готовился к наступательным действиям на сходняке. Все ожидали мирного дележа активов, но подстраховывались от неприятностей. К семи вечера в трюм «Кронверка» спустились чуть ли не два десятка авторитетов первой величины и несколько представителей из других регионов. Москва, Ростов, Кавказ.

— Только давай без глупостей, — Ингрид взялась объяснить ситуацию матросу, — Мы вооруженная банда, угоняем корабль. Ты не трус, но против четырех стволов у тебя шансов нет. Перед атакой высадим тебя на набережной адмирала Макарова.

— Вы же не грабители, вы террористы, — злобно сказал матрос.

— Ты не блатной, случайно? — спросил Студент.

— Нет, и не случайно.

— Если тебе важно, то мы идем мочить козлов. Не банк грабить и не по мирняку стрелять.

— Каких козлов?

— Сходняк на «Кронверке».

— В смысле, блатных авторитетов?

— Их самых.

— Не врешь?

— Зуб даю.

— А за что, если не секрет? — в голосе прозвучала даже какая-то симпатия.

— Японцам Родину продают.

— Сиди спокойно. Это не твоя война. И не надо их предупреждать. Пожалуйста, — сказала Ингрид, — Если бы нас не волновала жизнь простых людей, мы бы начали с тебя.

Матрос пожал плечами, но, похоже, понял.

— Раз Родину продают, то мочите. Святое дело. Только катер жалко.

— Топить не будем, прятать не будем, — пообещал Уинстон, — Поставим у берега, менты в музей вернут.

— Кто у вас за моториста и рулевого?

— Я, — ответил Студент.

— Давай хоть покажу, как тут управляться. Опыт какой есть?

— Только грузовики.

Под руководством матроса Студент попробовал поманеврировать, попробовать ход вперед и назад.

— Сойдет, — сказал Колоб, — Причаль вон там, высадим мужика.

Студент попытался аккуратно притереть катер к причалу у набережной и первым делом сплющил стоявшую там моторную лодку.

— Зачем ты это сделал? — возмутился матрос.

— Я её не видел!

— Водила, блин, это десятитонный военный корабль, это тебе не грузовик!

— Она стояла под дурацким углом…

— Лодка стояла позади нас! Запомни, «стоп-машина» это не тормоз. Тут вообще тормозов нет, кроме якоря.

— Мужик, хорош умничать. Прыгай уже.

— Да хрен-то с вами, мне катер жалко, — матрос ловко соскочил на причал, — Попутного ветра и семь футов под килем!

— Нам нужен капитан, — сказала Ингрид, — У пиратов всегда есть капитан.

— Кто? — спросил Студент.

— Здесь только один морской офицер.

— Снимаю шляпу, — Студент повернулся к Уинстону, — Принимайте командование, сэр.

— Принимаю, — серьезно сказал Уинстон, — Команда, стройся!

Все встали в ряд.

— Лейтенант Студент!

— Я!

— Старший механик. По совместительству рулевой.

— Есть, капитан!

— Лейтенант Нильсен!

— Я!

— Старший канонир и командир башни главного калибра. По совместительству боцман.

— Есть, капитан.

— Матрос Колоб!

— Я.

— Квартермейстер!

— Это что за хер?

— Командир абордажной команды. Не знаю, как по-вашему.

— Есть, капитан. Большая команда-то?

— Ты, да я, да мы с тобой, — англичанин щегольнул знанием русского.

Ингрид как будто хотела что-то сказать, но передумала. На современных военных кораблях капитан, конечно, не ходит сам на абордаж. Но во времена викингов конунг или ярл первым прыгнул бы на борт вражеского драккара. Да и во времена пиратов вполне возможно.

— Нам нужно название для корабля, — сказала она, — Ни один ярл не пошел бы в поход на драккаре «номер восемь».

— Только не Нагльфар, — сказал Студент.

— Конечно, не Нагльфар. Я только что тут ноготь сломала.

— Лучше уж Скидбладнир.

— Скидбладнир — хорошее название. Никто не возражает?

В восьмом часу «Скидбладнир» двинулся на абордаж «Кронверка». Корабль-ресторан стоял не вплотную к набережной, а на якоре метрах в пяти от нее. К середине корабля с набережной вела длинная сходня с перилами. Для ресторанного зала на палубе шхуны построили как бы каюту размером во всю палубу, а на крыше каюты сделали как бы верхнюю палубу, то есть, ровную площадку, огороженную перилами.

Когда обсуждали тактику, Колоб сказал, что высокие договаривающиеся стороны сядут в зале. В открытом баре на верхней палубе будут помощники на ступеньку ниже и, самое главное, вооруженные телохранители. Может быть, даже с автоматами. В истории флота они вряд ли разбираются, и музейный катер примут как опасно приближающийся военный корабль. Могут и тревогу поднять раньше времени.

Поэтому на борт взяли купленный у цыган кассетный магнитофон и кассету с записью песни с генеральной репетиции. Ингрид станцует на крыше рубки, Студент с камерой сделает вид, что снимает. За пару дублей можно подойти поближе.

Евросигнал непрямыми намеками сообщил Ингрид, что атака должна уложиться в пять минут, после чего надо брать курс на север, то есть, высадиться на сушу и убегать через служебный въезд Зоопарка. Когда начнется стрельба, в Зоопарке объявят эвакуацию посетителей через центральный вход на севере. На служебном входе с юга будет вахтер, но он, если не ляжет на пол, закрыв дверь, терпимо отнесется к людям, убегающим от перестрелки. Пересечь Зоопарк в уже поредевшей через пять минут после начала эвакуации толпе посетителей будут несложно.

На верхней палубе «Кронверка» никто не заподозрил угрозу в музейном катере с танцующей под магнитофон девушкой и оператором. Зрители даже одобрительно кричали и свистели. Ингрид станцевала еще раз, повернувшись к ним, а Студент как раз вывел катер на позицию.

На последних тактах девушка развязала и широко распахнула рубашку, театрально поклонилась и элегантно спустилась в люк на пулеметной башне.

— Все скажите, «Во имя Одина», — попросила Ингрид, поворачивая башню.

— Во имя Одина! — повторил экипаж.

«Скидбладнир» не подходил к «Кронверку» слишком близко, потому что палуба ресторана находилась примерно в трех метрах над водой, а пулеметная башня едва в двух. Длинная очередь прошла по открытой верхней палубе как можно ниже, сметая всех стоявших и сидевших. Ингрид выдержала паузу, чтобы в зале подумали, что она перезаряжается, и достреляла остаток через корпус шхуны в направлении сходни.

Одновременно, пока высокий борт ресторана не перекрыл направление на парковку, Колоб и Уинстон с кормы отстреляли по магазину в направлении куривших на набережной бандитов. Перед этим Колоб посмотрел в бинокль и выбрал цель. Пусть горячие южные люди подумают, что напали адресно на них. Может быть, полная парковка бандитов на подозрениях сразу начнет стрелять друг в друга.

Ингрид четко сменила ленту и принялась крошить уже ресторанный зал, держа ствол на уровне иллюминаторов и постоянно возвращаясь к месту напротив сходни. Надо, чтобы все залегли и не пытались сбежать. Соотношение времени и количества патронов давало возможность стрелять даже не длинными очередями, а непрерывно. Неважно, что ствол перегреется и не будет точности. Какая точность при стрельбе в упор с пулеметной плотностью огня. Да и водяное охлаждение позволяет выстрелить достаточно до перегрева.

Студент повел катер на абордаж, и третья лента почти в упор пошла по низу зала, где должны были лежать выжившие после второй.

Уинстон и Колоб забрались на крышу рубки и встретили очередями троих смелых бандитов, которые отлежались на палубе и побежали не то пострелять по бронекатеру сверху, не то спрыгнуть на него.

На палубе еще лежали живые. Уинстон отработал по телам у дальнего края, при этом пара человек успела сброситься за борт. Колоб присел на колено и короткими очередями положил четверых, убегавших по сходне к набережной.

На берегу уже взвыли сирены, какой-то оптимистичный милиционер выскочил из подворотни и приказал всем на парковке сложить оружие. Бандиты на парковке вполне могли подумать, что стреляет по «Кронверку» милиция. По милиционеру открыли огонь сразу несколько бандитов, и в ответ по ним стали нестройно стрелять из пистолетов его коллеги с некоторых балконов и от машин, припаркованных выше по Кронверкскому проспекту.

К удивлению Уинстона, в обозримом пространстве не было мирного населения. Или люди сами решили обойти толпу мрачных личностей на парковке, или пешеходные потоки кто-то перенаправил. Возможно, блатные решили, что милиция убирает посторонних, чтобы обеспечить себе удобство оперативного наблюдения. Конечно, они могли подумать, что милиция готовит штурм и массовые аресты, но их агенты в органах сообщили бы заранее, а разведчики во дворах и на улицах никакой подозрительной активности не заметили.

Четвертая лента поливала зал, когда абордажная команда зачищала верхнюю палубу и пирс. Потом Колоб свистнул. Студент направил катер в сторону моста, чтобы высунуть башню из-за «Кронверка» и держать под огнем парковку и пирс, пока абордажники зачищают внутренние помещения.

Абордажная команда спустилась в зал. Подошвы ботинок Уинстона на крови не скользили, в отличие от туфель Колоба. Тот свалился на трапе с верхней палубы в зал и чуть не пристрелил англичанина.

Криминальные авторитеты соображают быстро. Тугодумы до верхних уровней иерархии там не доживают. Почти все успели залечь еще при первой ленте. Некоторые бросились к выходу, и их там подловила Ингрид. Во время беспорядочного обстрела зала многие пытались поймать момент и выскочить, когда ствол вроде бы отвернулся. Некоторые даже успели, и четверых из них потом снял Колоб, остальные же спрыгнули в воду.

На полу остались убитые, раненые и те, кто выбрал стратегию лежать. Ведь абордажная команда может и не прийти. Пулемет уже нанесет достаточно урона, если неизвестные враги выбрали бить вслепую через переборки. Если они выбрали бить вслепую по всему кораблю, то не знают, кто где сидит. Если цель — кто-то конкретный, то такое начало все-таки дает ему слишком много шансов сбежать. В любом случае, это не метод действия силовых структур, те бы начали со штурмовиков в броне при поддержке с вертолетов.

При почти полной посадке уютный зал шхуны-ресторана выглядел как бойня. Везде тела, кровь по стенам. Среди покойников с татуировками лежали двое официантов в белых рубашках и двое девушек в летних платьях.

Выжившие в меру сил повернули головы и посмотрели на них. Конечно, не силовики. Гражданская одежда, музейное оружие. Кто-то выстрелил с пола и вроде бы попал в клетчатого. Тот пошатнулся как от удара в бронежилет, и ответил очередью. Почти одновременно другой выстрелил в «круглолицего», но промазал, потому что тот резко присел и выстрелил в ответ. Дойдя до середины зала, абордажники добили несколько лежавших, которые не выглядели явно мертвыми.

На улице в беспорядочную перестрелку из пистолетов и автоматов снова включился не жалеющий патронов пулемет. На парковке что-то взорвалось. Не то бак, не то ящик гранат в багажнике.

— Посмотри на меня, Мики, — сказал Колоб, глядя на человека с раной в груди и раной в животе.

Мики повернулся. Уинстон увидел его в третий раз. В ресторане и в гостях у чифирных он выглядел куда лучше. И речь тут не о двух свежих пулевых ранах. Лицо «норвежской крысы» стало одутловатым, на щеках появилась сыпь, белки глаз помутнели и покрылись сеткой сосудов. Даже волос на голове убавилось.

— Химия? — Колоб тоже заметил перемену.

Мики кивнул.

— Просто не надо было путаться под ногами у нас с Сандро.

Мики дернулся, как будто хотел что-то сказать, но не мог. На губах появились кровавые пузырьки.

— Nie nado bilo prodavat Rodinu, — добавил Уинстон.

Можно было и промолчать, но захотелось сказать реплику в стиле русского вестерна. Правда, выдержки не хватило, чтобы проконтролировать акцент.

Мики показал пальцем на соседнее тело и сделал движение, как будто засовывает ключ в скважину и поворачивает.

— Не стреляй, — сказал Уинстон Колобу, — Он торгуется.

— Возьми ключ… Не добивай… Того стоит… — он все-таки смог произнести важные слова. Но шепотом.

— EngRish spy! Fuck admiraR Rawson! — негромко выругался лежавший рядом с Мики в огромной луже крови кареглазый вроде бы почти европеец.

Он получил три пули в бедро, когда уже лежал на полу, и одна из них разорвала артерию. Но настоящие шпионы, в отличие от контрабандистов-дилетантов, умеют оказывать первую помощь даже тяжело раненому самому себе. Поэтому он наложил на ногу жгут и повязку, вколол какой-то препарат из лежавшего рядом шприца, но потерял слишком много крови и сил. Возможно, спустись абордажники раньше, пока из него не вытекло столько, он бы бросил жгут, выхватил пистолет и положил их двумя по-шпионски меткими выстрелами в голову.

Рубашка японца выбилась из брюк, но открыла не голый живот, а эластичный пояс телесного цвета, заляпанный кровью. Похоже, в поясе хранилась аптечка на черный день. И что-нибудь еще, что слишком важное, чтобы просто положить в карман.

Уинстон закинул ППС за спину, наклонился и достал из кармана швейцарский нож. Когда обсуждалось, чего не хватает из снаряжения, никто не сказал, что нужны ножи. У нормального человека нож и так всегда под рукой, хоть у бандита, хоть у лейтенанта. И у шпиона тоже. И у японского шпиона тем более.

Японец ударил каким-то маленьким клинком, целясь в шею. Но попал в плечо вскользь, и кевларовая подкладка погасила удар. Англичанин как раз открыл нож, чтобы разрезать на нем пояс. Удар в плечо вывел его из равновесия, и он всем весом воткнул лезвие в живот японца. Тот застонал и уронил руку.

— Die hard, — сказал Уинстон.

Потом подумал, что японец вряд ли настолько знает английский и добавил по-русски:

— Умри тяжело, но достойно.

Не мастерский перевод, но сойдет.

— Уходим! — сказал Колоб.

Уинстон поспешил к трапу. За неимением лучшего варианта, трофейный пояс пришлось сунуть под рубашку. Снаружи Ингрид снова поменяла ленту и дала пять одинаковых коротких очередей.

Японец на грани потери сознания воткнул свой нож себе в живот и вспорол кожу слева направо. Потом разрезал жгут на бедре.

Трап на верхнюю палубу проходил мимо двери на кухню на корме корабля. Дверь открылась, и Уинстон выстрелил в нее раньше, чем разобрал, кто и зачем ее открывает. Первой пулей попал, второй нет, а магазин мог бы и поменять.

Выскочивший человек оказался даже не раненым при пулеметном обстреле. Будь у него хоть какой-то пистолетик, Уинстону не жить. Но у многих коренных обитателей тюрьмы нарабатывается привычка носить определенное холодное оружие, и пистолет им только помешает, потому что за десятилетия зоны наработан рефлекс хвататься именно за нож. Или за шило.

Короткий стилет ударил англичанина в сердце. То есть, в жилет. Потом в печень, то есть, снова в жилет. В прошлый раз бандит из Норвегии колол его привычной финкой, ножом с большим углом схода острия, поэтому мягкого бронежилета оказалось достаточно. Сейчас Уинстону досталось тонким стилетом, который пробивал кевлар, но русский бандит не ждал встретить жесткую пластину в жилете и не сразу сообразил, что ни один его удар не доходит до цели.

Англичанин ответил головой в лицо и левым хуком. Разорвал дистанцию, а Колоб застрелил нападавшего.

Уинстон сменил магазин и поспешил к сходне, а Колоб сменил магазин и расстрелял его в дверь кухни, не входя внутрь.

С верхней палубу спустились Ингрид и Студент.

— Бежим!

— Куда!

— На берег! Время!

Ингрид мотнула головой, Уинстон обернулся и увидел над Невой летящий к ним боевой вертолет. Из бронекаюты "Скидбладнира" поднимался густой дым.

— В нас попали? — спросил он на бегу, — Ты как?

— Попали, но не пробили. Это я на борту дымовуху нашла. Пусть пилот думает, что катер уже горит.

30. Глава. Между четырех огней

Вчетвером они выбежали на набережную. Ингрид сорвала с Уинстона ППС и подсумок и бросила в воду. Колоб сам сообразил выбросить шмайссер и магазины. Теперь бегом через дорогу. С парковки по ним не стреляли. Наверное, думали, что убегают авторитеты с корабля. Те, кто стрелял по парковке, тоже не стали стрелять по убегающим с корабля. Не до того, когда перед тобой вооруженные враги.

Вертолет завис примерно над «Кронверком», повернулся и открыл огонь по парковке из крупнокалиберного пулемета. Несколько человек прыгнули в воду. Вертолет послал короткую очередь им вдогонку, и вода окрасилась красным.

Под звуки канонады «пираты» пробежали спринт до ворот Зоопарка. Вахтерша на входе, как и следовало ожидать, куда-то подевалась. Когда перестрелка переросла в артподготовку, лучшее, что она могла сделать, это залечь в безопасном месте.

— Стой! — попросила Ингрид, когда они пробегали мимо фонтанчика.

Раз! Она расстегнула четыре пуговицы, и юбка развернулась в первоначальное ужасное состояние.

Два! Сняла накладные ресницы.

Три! Перевязала платок.

На ходу надела жакет в рукава, поджала губы, скрывая помаду, ссутулилась и побежала, семеня полусогнутыми ногами.

— Как они это делают? — сказал за всех Студент.

На выходе из Зоопарка не спрашивали ни билетов, ни документов. Вот Кронверкский проспект, осталось перейти дорогу и сесть в ЗиС у Сытного рынка.

Первым нервно полубежал не фигурирующий в ориентировках Студент. Когда в квартале отсюда боевые действия, нет смысла разыгрывать спокойствие и неспешность. Суета и подозрительность будут выглядеть более естественно.

Далее — Уинстон и Ингрид. Он совсем забыл, что на этом участке пути маскировка ему все-таки понадобится. Поэтому посмотрел на Ингрид и решил подыграть. Подобрал в Зоопарке забытую кем-то трость, и изобразил хромоту на правую ногу. Расстегнул пиджак, чтобы не было видно, как он порван спереди пулями и ножом. Убрал во внутренний карман свою клетчатую кепку и одолжил у Студента черную. Сгорбился. Слева его поддерживала под руку Ингрид, вся черная и сутулая, совершенно не похожая на «товарища лейтенанта» в парадной форме, как ее могли бы описать случайно выжившие вчерашние недруги. Заодно из-за нее с многих направлений не был заметен шрам на щеке.

Колоб замыкал колонну, соблюдая дистанцию.

Финишная прямая. Студент сел в машину и повернул ключ. Уинстон и Ингрид залезли в высокую кабину и сразу спрятались на спальном месте.

Влез Колоб и сразу сказал «Нам конец».

— Что? — спросил Студент.

— Меня срисовали. Понял только секунду назад.

— Кто?

— Чека.

— Тебе показалось. Если они выйдут на след, ты и не заметишь.

— Там пацан-летеха. Может даже курсант. У них, в отличие от блатных, есть личное дело с фотками. После вчерашнего могли ознакомить филеров. Парень встретился взглядом, отвел глаза и сделал вид, что смотри в другую сторону. Но рука потянулась под пиджак, и там на поясе вроде бы рация.

— Руки вверх! — на бампер запрыгнул человек в темно-сером костюме и с пистолет-пулеметом в руках. МГБ, кто же еще. Или нет? У него монголоидное лицо и длинный глушитель на стволе.

Если бы Студент попытался тронуться с места, стрелок распознал бы манипуляции с передачей и сцеплением по звуку двигателя. Одной очередью он мог накрыть всех четверых, и наверняка с ним был еще кто-то. По одному ходят только лейтенанты с пистолетом и рацией.

Спальное место отделялось занавеской, и стрелок не увидел, как Ингрид достала пистолет из сумочки.

— Выходите, — сказала Ингрид, — Я его сниму, если это бандит.

Уинстон, прикрываясь спинкой переднего сидения, достал из кармана 1911, снял с предохранителя и передернул затвор. Да, он пошел на абордаж с резервным оружием на предохранителе и без патрона в стволе. Совершенно не тактически и абсолютно бестактно. Ингрид достала из сумочки свой «Браунинг».

Студент и Колоб открыли двери и медленно спустились на подножки. Темно-серый не мог одновременно направить один ствол в обе стороны и на середину кабины.

— Руки за спину, — раздалось почти одновременно с обеих сторон кабины на почти правильном русском.

— Скажи «Александр», — предложил Колоб.

— А-р-ле-к-сан-д-ир — машинально ответил невидимый из кабины враг.

Уинстон как раз сдвинул сиденье и собрался выходить. Автоматчик на бампере перевел ствол на него. Этот японец говорил по-русски намного лучше, чем тот офицер в Норвегии. Но стрессовая ситуация усиливает акцент. Не все граждане Евросоюза чисто говорят по-русски. Возможно, Колоб и Студент и не придрались бы к произношению. Но японец не смог обмануть опытного лингвиста.

— Огонь, — шепотом сказал Уинстон и сунул руку в карман.

Ингрид выстрелила пять раз. Стекло отклоняет пули, и лучше не жалеть патронов, чтобы гарантированно зацепить врага. Темно-серый дал короткую очередь, но ни в кого не попал и слетел вниз. Уинстон видел два попадания в грудь, но не видел крови. Бронежилет.

Темно-серый справа уже застегнул наручники на Колобе. Такой же пистолет-пулемет висел у него на ремне под рукой. При первых выстрелах он отскочил назад, вскинул оружие и прошил очередью спальный отсек.

Опоздал на секунду. Уинстон уже выдвинулся в дверной проем, и пуля вскользь чиркнула по правому боку и спине.

С той стороны тоже раздалась приглушенная очередь и стук пуль о металл.

Бах! Бах! — Шон учил, что все, что стоит выстрела, стоит и второго выстрела. Мимо и мимо. Японец не стоял на месте, а удалялся, смещаясь вправо-влево

Уинстон упал назад на спальное место, и ответная очередь прошла через дверной проем… Зато Колоб успел упасть и спрятаться за колесо.

— МГБ! Бросай оружие! — послышалось сзади машины.

Японец повернул ствол в сторону голоса, и оттуда выстрелили в него.

Даже курсанты силовых структур умеют отличать сотрудников своих и смежных ведомств от подозрительных гражданских с оружием. Стрелять без предупреждения не стоит, потому что вдруг ошибся и не узнал коллег в маскировке.

Невидимый сотрудник открыл огонь только когда понял, что перед ним враг. Когда темно-серый начал поворачиваться. Но стрелял чекист хорошо. Четко две пули в грудь. Японец тоже хорошо стрелял и ранил чекиста очередью. Из кабины не было видно ни чекиста, ни, тем более, куда ему попали. Было слышно, как тот вскрикнул.

Уинстон высунулся в дверь и еще два раза выстрелил в японца. Попал в правую руку, и ответная очередь прошла над кабиной. Если бы промазал, поймал бы все пули, и скорее в голову, чем в броню.

В это время с левой стороны кабины происходила почти симметричная перестрелка. Ингрид, отстрелявшись по японцу на бампере, упала на пол, и очереди с обеих сторон прошли над ней. Чекистов позади ЗиСа оказалось двое, и второй открыл огонь по японцу слева.

Из-за ЗиСа высунулся темно-серый, спрыгнувший с бампера. С оружием удобнее высовываться правым плечом. Оперевшись на машину, он парой коротких очередей задел «левого» чекиста.

Правый чекист громко ругался и неприцельно отстреливался, а левый затих. Японцы попрятались за машины. В наступившей тишине Уинстон подумал, что они сейчас убедятся в отсутствии других врагов на стоянке и высядят по магазину в кабину.

Сзади-справа на стоянку въехал, судя по звуку, тяжелый мотоцикл. Уинстон в откытую дверь увидел, как между машинами мелькнул силуэт. В седле сидел человек в шлеме и бронежилете поверх повседневной офицерской формы и с АПС в левой руке. Сложно бы было одновременно поддать газку и стрелять с правой.

Он пронесся мимо микроавтобуса, за которым спрятался японец, раненый Уинстоном в руку, и дал короткую очередь. Похоже, попал, потому что японец вскрикнул.

Мотоциклист мелькнул спереди ЗиСа, обменялся выстрелами с «передним» японцем и скрылся за рядом грузовиков. «Передний» и «левый» сменили позиции и открыли огонь уже по нему. Со стороны Кронверкского проспекта на стоянку ворвалась милицейская машина с мигалкой и сиреной.

Студент и Колоб вскочили в кабину с разных сторон. Двигатель уже работал, ключ оставался в замке.

— Ключ не просрал? — первым делом спросил Колоб.

Ключ от наручников лежал в заднем кармане. Уинстон открыл браслеты на обоих. Студент включил передачу и нажал на газ. ЗиС взревел, ударил пару машин и вырвался на улицу. По машине прошла очередь, но никого не задело.

На парковке продолжалась стрельба. В зеркале мелькнул упавший мотоцикл, за которым укрылся «зеленый». В окне показался военный вертолет.

— Куда едем? — спросил Студент, едва выехав с рынка, — Высаживаю всех по одному и разбегаемся?

— Только за мостом, — ответил Колоб, — Здесь же половина городских ментов сейчас будет. Скорее через мост, бросаем ЗиС где-нибудь во дворе и бежим, куда глаза глядят.

Теоретически, можно бы было взять для отхода не ЗиС, а машину Бори. Но это было бы совершенно по-свински, учитывая, что цыган обманули насчет цели угона бронекатера. Поэтому для отхода предназначался ЗиС, который обязательно надо было у цыган забрать до начала атаки. О возвращении в Пери речь не шла.

Набравшись оптимизма, можно бы было разбежаться сразу от выхода из Зоопарка, но никто не гарантировал нормальный отход без преследования. Поэтому ЗиС стоял у Сытного рынка на оба случая. Если проблемы, то оторваться от погони на тяжелом грузовике, малоуязвимом для пистолетов и автоматов. Если убежали без погони, то выехать с Петроградской стороны и соскочить по одному в разных местах по пути. Студент надеялся проскочить на ЗиСе до «мастерской одного финна» и оставить машину там на несколько месяцев, пока все не уляжется.

— Куда мне потом? — спросил Уинстон для поддержания легенды.

Он выполнил поставленную задачу и мог бы запросить эвакуацию, набрав известный номер с любого телефона. Примерно так днем сообщил евросигнал. Уйти с Ингрид, оставив Колоба и Студента. Скорее всего, их уже ведет группа поддержки.

Но что бы сделал Колоб, если бы англичанин спокойно встал и ушел?

— Все по плану, — ответил Колоб, — Иди по направлению, работай за пайку. Я тебя сам найду. С одной кассы мне на твой билет хватит. Я не кидаю, в натуре.

— Двести рублей не дашь?

— Дам, — Колоб протянул деньги.

— Спасибо.

ЗиС выехал на Сытнинскую улицу и медленно поехал в сторону Кронверкской.

— Давай сюда трофей, — сказала Ингрид и открыла сумочку.

Уинстон вынул из-под рубашки сложенный трофейный пояс.

— Не влезет.

Ингрид стала потрошить пояс, наклонившись к Уинстону, негромко описывая каждый предмет и перекладывая его в сумочку.

— Трофей с японского шпиона. Первый карман — коробочка из нескольких секций с таблетками. Второй — партбилет с фотографией и вложенный в него пропуск в обком партии. Здесь же старый ключ с деревянной биркой. С одной стороны выжжено «Об. Ком», с другой «13 подвал». Третий — свернутый ролик разных рублевых купюр. Четвертый — плоский пластиковый прибор с одной кнопкой и горящим светодиодом. Пятый — коробочка с кнопкой, негорящим светодиодом и выдвижной антенной.

— Мост перекрыт, — сказал Студент, — Мы опоздали. С дырками в кабине не пропустят.

Студент включил рацию на милицейской волне, и оживленный радиообмен это подтвердил. Надо было включать раньше.

— К лодкам? — спросил Уинстон.

— Ложимся на дно здесь, на Петроградской стороне, — сказал Колоб, — Толпой не ходим, через мосты не лезем.

— Я в военкомат, — сказал Студент, — Заявлюсь на сверхсрочку и к вечеру меня в городе не будет.

— Я к Тарану, — сказал Колоб, — Лучшее место там, откуда менты только что ушли. Вы двое к Лепажу. Ингрид, форму не забыла?

— Здесь, в сумке.

— Переоденешься и сразу уйдешь. Уинстон останется и свалит завтра. Наденешь, что даст Лепаж, и уйдешь через метро в час пик.

— Есть. Выходим?

— Не торопись, надо хоть отъехать подальше отсюда.

По встречной мимо проехала милицейская машина и резко затормозила. Из нее выскочили двое вооруженных милиционеров в форме и поспешили к грузовику с пулевыми пробоинами в кабине.

— Не успели, — сказал Студент, вывернул руль и нажал на газ.

ЗиС взревел и понесся по пустой встречной полосе к мосту, медленно, но верно набирая скорость. «Перекрыть Троицкий мост, грузовик уходит» — послышалось из рации.

С набережной за ними погналась милицейская машина с сиреной, а с Кронверкского проспекта — черная «Вольво» без сирены. Атака на «Кронверк» заставила МВД и МГБ стянуть на Петроградскую сторону все возможные подкрепление со всех сторон, в том числе с задачей патрулировать район и задерживать подозрительных людей и подозрительный транспорт. Военный вертолет к погоне почему-то не присоединился, а пошел на посадку в районе Сытного рынка.

— Спалились, — сказал Студент, — Теперь нам конец. Сдаемся или гибнем в бою?

Колоб и Уинстон не нашлись с ответом.

— Самое время для переговоров, — сказала Ингрид.

— Что? — такого от нее никто не ожидал.

— Далеко до Смольного? Это же налево от моста, верно? Там высокий собор и рядом обком партии.

— Минут пятнадцать. По кой черт?

— Уинстон взял с японца пропуск в обком и ключ. В обком просто так никому не зайти. Ни милиции, ни госбезопасности.

— И что?

На том конце моста через дорогу пробежал гаишник, растягивавший ленту с шипами.

— А вот хрен тебе! — сказал Студент и повернул руль.

Грузовик накренился и встал на левый ряд колес. Колоб ухватился за рукоятку на передней панели, а Уинстон и Ингрид ссыпались друг на друга. Похоже, гаишники сообразили, что лента длиной шесть метров не перекрывает три полноценные полосы, и бросили ее посередине, прикинув, что грузовик в половину полосы не пролезет. Увидев, как трехосник на хорошей скорости встает на левый ряд колес, гаишники попрыгали в стороны. Какое там стрелять, если он сейчас улетит с дороги

Получив команду остановить грузовик на спуске с моста, гаишники перекрыли движение по все стороны. В том числе по Дворцовой набережной. ЗиС вошел в поворот с крайней левой полосы моста и вырулил по довольно большому радиусу на пустую правую полосу набережной. Тяжелая машина аккуратно опустилась на все колеса.

— Твою же ж мать, — восхищенно сказал Колоб.

Ингрид спихнула с себя Уинстона и продолжила прерванную мысль.

— У япошек какой-то склад в обкоме, потому что туда никто не зайдет. Но погоня может ворваться туда на наших плечах. Мы закроемся там и скажем, что сдадим склад в обмен на амнистию.

— Чего? — удивился Колоб.

— Это как нам дали амнистию за вакцину, — сказал Уинстон.

— Второй раз прокатит?

— Придумай лучше.

ЗиС гнал, отчаянно сигналя. В непрерывно воюющей стране все водители знали, что военный шофер опасен со всех сторон. А если на тебя летит отчаянно бибикающий грузовик защитного цвета, то надо убраться подальше с его пути. Еще дальше, чем уступал бы дорогу скорой.

Погоня заметно отстала на мосту. Преследователи, увидев ленту с шипами, затормозили в пол. Никто не рискнул пройти поворот на двух колесах. Будь ты хоть какой ас, но вокруг город, люди.

— Убрать! — раздалось по громкой связи от одной из машин.

Сбоку выскочил гаишник и рывком сдернул ленту с пути. Едва он освободил полосу, обе машины стартовали с пробуксовкой и свернули налево.

— Там же толпа народу будет, — сказал Студент, — Чертовы бюрократы.

— Рабочий день два часа как закончился, — ответил Колоб, — Там максимум ночной сторож. Никто не грабит обкомы, потому что искать и наказывать будут не МВД, а МГБ.

— В Швеции говорят, что лучший муж это госслужащий. В шесть часов он выходит с работы не уставшим, и газета у него уже прочитана, — сказала Ингрид.

Уинстон подумал, что учреждения бывают разные. В Министерстве Правды ему случалось работать и по 14–16 часов подряд. В Министерстве Изобилия же рабочий день в 10 часов уже считался редким, хотя и возможным событием.

На перекрестке с Литейным горел красный во все стороны автомобилям и пешеходам. Похоже, после стрельбы в центре города полиция перешла в режим повышенной готовности, и приказ остановить все движение в центре никого не удивил. ЗиС выехал на середину улицы и на максимальной скорости, на которой мог войти в поворот, свернул направо, на Литейный, а потом сразу налево, на Шпалерную, гда остановился со следом горелой резины.

Легковушки, потеряв секунды на выезде с моста, почти догнали ЗиС и повторили маневр. Скрипя тормозами, они влетели в узкую улицу. Студент отлично представлял, как здесь можно пройти повороты направо-налево на скорости, и какая свобода маневра будет при управляемом заносе.

При управляемом заносе никакой свободой маневра и не пахнет. Пахнет только жженой резиной от шин и от тормозных колодок. В нужный момент ЗиС дал задний, проехал высокими колесами по капоту первого преследователя и воткнулся рамой в капот второго, пробив радиатор. Потом переключил передачу и погнал дальше по Шпалерной.

Оперативники на задании не пристегиваются. Столкновение бросило их вперед. Хотя опытные сотрудники и успели сгруппироваться, они потеряли время, когда можно было обстрелять кабину или запрыгнуть в кузов. Вывести же из строя тяжелый грузовик обстрелом из пистолетов сзади крайне затруднительно. Максимум можно пробить камеры на задней оси, но он и на двух осях уедет.

ЗиС резко затормозил у здания обкома.

— Вроде здесь, — неуверенно сказал Студент.

Он доехал до главного входа, точнее, до главного входа в главное здание. Но обком это комплекс, где много входов. На любой могут спросить пропуск, но как там соединяются подвалы и под каким зданием этот «13»?

— Давай, времени нет, — сказал Колоб, — Если не тот вход, засядем внутри, потребуем переговоров.

— У меня полмагазина, — сказала Ингрид, — Патроны у кого-нибудь есть?

— Держи, — Студент протянул ей «Вальтер», — Из него не стрелял ни разу.

Все выскочили из машины и побежали к дверям. «Смешно будет, если там просто закрыто, потому что рабочий день закончился», — подумал Уинстон.

Дверь оказалась незапертой. Значит, Ленинград оказался ближе к Лондону, чем к Стокгольму. Здесь тоже госслужащие могли перерабатывать.

— Товарищи! — за стойкой поднялся пожилой вахтер, — Предъявите пропуска! Рабочий день закончился, приема нет.

— Стоять! — крикнул Колоб и выстрелил в потолок.

Уинстон увидел за спиной вахтера шкафчик с ключами за стеклом.

— Покажи ключи! — он направил пистолет на вахтера.

— Опоздали вы, — хмыкнул вахтер и повернулся к шкафчику, — Вам какие?

— Подвал, — он положил на стойку свой ключ, — Бирка из вашего здания?

Тем временем, с лестницы спустилась нетрезвая толпа и остановилась перед тремя остальными налетчиками. Человек двадцать, примерно пополам мужчин и женщин. Кто-то полусонный, кто-то рыгает, кто-то идет парочкой в обнимку, остальные просто навеселе. Они даже песню пели, спускаясь.

— Товарищи, что происходит? — вперед вышел невысокий лысеющий мужчина в расстегнутом пиджаке.

31. Глава. Взгляд со стороны закона

Вчерашние события в мире криминала хорошо встряхнули бойцов невидимого фронта. По всем каналам, сначала по неофициальным, а потом и по официальным прошло оповещение, что в городе нестабильная криминогенная ситуация. Всех сотрудников МГБ оторвали от текучки и рутины и направили «на усиление». Рядовых — по улицам. Лейтенантов — по объектам инфраструктуры. Капитанов — по музеям военной тематики. Майоров — по статусным учреждениям, в том числе, отличника боевой и юридической подготовки в обком.

Товарищу майору юстиции Родина выдала евросигнал, рацию, мягкий бронежилет второго класса защиты и пистолет Макарова с наплечной кобурой и запасным магазином. И задачу. Присутствовать в здании обкома с начала рабочего дня до последнего сотрудника. Сверхурочные будут оплачены.

Владимир Валентинович, он же Володя, к своим тридцати пяти сделал неплохую карьеру. Майор госбезопасности, награды, ведомственная квартира в престижном районе. Примерный семьянин. Жена, двое детей. Еще и спортсмен, первый разряд по боевому самбо. Отличная биография.

На самом деле, он с детства мечтал заниматься военной разведкой или охотиться на шпионов. Но приходилось заниматься политическим сыском и ловить всяких клоунов, никто из которых не производил впечатления достойного противника. Хоть в МВД переводись для работы по цеховикам и организованной преступности. Но в плане доходов и вообще жизненного комфорта перевод в МВД стал бы таким шагом вниз, что семья бы категорически не поняла. Сделать бы что-то стоящее, найти среди «политических» настоящего иностранного агента. Чтобы руководство оценило и перевело на более серьезную работу, ловить акул, а не мойву.

Володя хорошо запомнил вчерашнюю сводку происшествий. Не то, чтобы он всерьез ожидал нападения на обком, но с точки зрения профессиональной деформации он не мог не подумать, какое нападение здесь может произойти.

Бандиты, похоже, готовятся к войне. Даже те, у кого нет собственного схрона с оружием, то есть, совсем мелочь. Налет на музей это беспредел по меркам города, и без крайней необходимости такого никто бы делать не стал. Может быть, это даже и не местные. Или какая-нибудь наглая молодежь, которая только-только свернула на преступную дорожку и хочет громко заявить о себе.

Зачем блатным нападать на обком? Ни один сотрудник не является борцом с преступностью, и нельзя достигнуть каких-то «политических» целей убийством в стенах обкома. Никто тут не представляет ценности, и все абсолютно взаимозаменяемы. Если только взрывать обком целиком, но это уже терроризм, а не уголовщина. Террористы, если они и собирались сделать что-то подобное, сейчас залегли бы на дно и ждали, пока улягутся волны, поднятые блатными.

Но есть овеянная десятилетиями непрерывной войны традиция. Партийные функционеры получали право на ношение оружия. И табельное оружие. В армии выдавали пистолеты уставного образца. От гражданских бюрократов не требовался однообразный вид одетыми по форме и с полной выкладкой. Они, если и носили свои пистолеты, то исключительно скрытым образом. Поэтому партийной элите разрешалось выбрать себе оружие по каталогу, содержавшему в том числе и европейские модели.

За потерю пистолета наказывали как за потерю партбилета, поэтому большинство владельцев не таскали оружие с собой, а бережно хранили в сейфах на работе. То есть, если банды настолько нуждаются в оружии, чтобы среди бела дня нападать на музеи, то в обкоме они найдут несколько десятков исправных пистолетов с патронами в простеньких железных ящиках, которые начинающий медвежатник откроет за пару минут.

Среди бела дня они, конечно, не пойдут. Они и в музей-то пошли до открытия для посетителей, но после того, как зашли работники и отключили сигнализацию. Значит, самое опасное время или утром, или вечером.

Утро прошло нормально. Рабочий день большинства сотрудников штатно закончился в 17 часов, хотя многие ушли немного раньше.

Вечером Володя сделал обход сверху вниз и спустился в вестибюль на первый этаж. Он еще утром присмотрел себе место не на виду.

Большинство сотрудников покинуло здание. Сначала те, кто не работает с гражданами. Потом те, кто вел прием, а приемные отделы работали до 18. Остался в своем огромном кабинете Первый секретарь. Он часто задерживался, у больших начальников всегда ненормированный рабочий день. Второй секретарь закрылся с любовницей. В бухгалтерии смели со столов бумаги, быстренько накрыли поляну и бодро звенели стаканами, отмечали чей-то день рождения. Кроме этого, в сумме по зданию остались после рабочего дня несколько рядовых сотрудников, которые по одному уходили после 19 часов и сдавали ключи на вахту.

Рация просигналила о срочном голосовом вызове.

— Сто семнадцатый, — ответил Володя.

— Диспетчер. Поступило сообщение о взрывном устройстве в обкоме партии. Вертолет с саперами в воздухе. В здании остались люди?

— Человек двадцать на разных этажах.

— Немедленно организуйте эвакуацию.

— Есть.

Володя побежал наверх и порадовался, что он заранее записал, в каких кабинетах остались люди и вычеркивал тех, кто сдавал ключи на выходе. На четвертом этаже оставался один человек. На третьем — двое. На втором — бухгалтерия с уже пьяной компанией.

На улице послышался характерный шум. Володя выглянул в окно и увидел, как прямо перед зданием садится МИ-8.

Из вертолета выскочили шесть человек в пятнистых комбинезонах спецназа и одна немецкая овчарка. Все побежали к обкому, а вертолет взлетел, чтобы припарковаться в более подходящем месте.

— Товарищ Первый секретарь, поступило сообщение о взрывном устройстве. Прошу срочно покинуть здание.

— Есть покинуть здание, — серьезно ответил Первый. Быстро сгреб бумаги со стола, сунул в открытый сейф, щелкнул ключом и поспешил на выход.

В отличие от мелких начальничков, которые чуть что, начинают качать права, высшее руководство всерьез воспринимает сотрудников органов, которые говорят что-то важное. Бытие определяет сознание. Простой человек привык при виде милиционера думать, что тот, как у них принято, подошел докопаться, срубить палку, развести на взятку или просто поглумиться от нечего делать. Поднявшись на ступеньку-другую, человек от такого отношения еще не отвык, но уже считает, что имеет возможность и необходимость защищаться. Высшее же руководство понимает, что уж их-то по пустякам беспокоить не будут, и если сотрудник просит покинуть здание, то дело действительно серьезное.

Не в пример сложнее оказалось выгнать на улицу пьяную толпу. Еще и никого не оставить на этаже, потому что, например, Верочка блюет в туалете, а Никита и Константин Викторович только что вышли в курилку. Поскольку мужчине заходить в женский туалет неприлично, несчастную Верочку пришлось уговаривать выйти вместе с Людмилой Ивановной. Надо еще в мужской туалет заглянуть на всякий случай.

В мужском туалете происходила явная аморалка. Мужчина с кольцом и девушка без кольца.

— По какому праву! — возмутился женатик.

— МГБ!

— Да не мычи ты, мужик. Скажи по-хорошему, чего тебе надо. В очередь на квартиру стоишь?

— Гражданин, я тут не моральный облик проверяю. В здании бомба. Срочная эвакуация.

— Мы не можем выйти вдвоем из мужского туалета. Там же люди, — женатик осторожно выглянул в коридор.

— Сейчас отправлю всех вниз.

Выбежал в коридор.

— Спускайтесь!

— А Сергей Сергеевич в туалете?

— Он вас догонит.

— Он сможет?

— Я ему помогу.

— Девочки, а где Танюша?

— Кто?

— Таня Пономарева, такая маленькая блондинка на каблуках. Она вышла Верочку проверить и потерялась.

— Спускайтесь, я ее найду.

— Мы без Танюши никуда не пойдем.

— В здании бомба!

— Точно бомба? — Сергей Сергеевич вышел из туалета, — Вы ее видели?

— Я говорю то, что вам положено знать.

— То есть, может бомбы и нет никакой?

— Мы бы еще чай попить успели, — сказала Людмила Ивановна.

— Ой, а я торт не убрала, он же засохнет, — сказала другая женщина.

— Если вы немедленно не покинете здание, я напишу докладную, что вы пьянствовали на рабочем месте.

— У нас вообще-то обком. Мы с товарищем Первым секретарем дружим. На нас кто попало докладные не пишет.

— А я майор МГБ. Немедленно покиньте здание.

— Я тоже майор, — вступил Сергей Сергеевич, — Ну почти.

— Девочки, а что у вас тут происходит? — Танюша незаметно выскочила из мужского туалета.

— Срочная эвакуация.

— Срочная-срочная, даже чая не попьем?

— И не говори. Вечно у них все не вовремя.

Когда Володе удалось согнать компанию вниз по лестнице, он чувствовал себе пастушьей собакой, гонящей стадо. Не стрелять же в потолок. В обкоме-то.

На финишной прямой появились вооруженные бандиты. Широкоплечий главарь. С ним мужчина за тридцать, вроде бы интеллигент, и девушка в короткой юбке и неприлично просвечивающей белой блузке. Непонятно, человек в клетчатом костюме у стойки вахтера с ними или нет.

— Стоять! — крикнул возглавлявший банду круглолицый здоровяк и выстрелил в потолок.

Хорошо быть бандитом. Тебя сразу все слушаются. Или нет? Толпа остановилась, и граждане наперебой начали возмущаться. Это плохо. На инструктажах говорили, что в России национальный вид спорта стоять безоружным и лаять на вооруженного. Могут спровоцировать бандитов, а те, похоже, готовы стрелять.

Володя протолкался вперед.

— Товарищи, что происходит? — спросил он.

— Это налет! — сказал бандит и провел пистолетом на уровне лиц.

Выпившая бухгалтерия покачнулась, но не испугалась.

— Мы с товарищем Первым секретарем дружим. На нас кто попало не налетает! — сказала Людмила Ивановна.

— Какие у вас требования? — спросил Володя.

— Нам нужна комната тринадцать в подвале и переговорщик, — сказала девушка с пистолетом.

— Я переговорщик.

— Почему именно вы? — спросил сзади Сергей Сергеевич, — Я тоже майор. Почти.

— Я единственный трезвый человек в этой компании, — сказал Володя бандиту, — Меня зовут Владимир Валентинович, можно Володя.

— Гражданин начальник? — угадал круглолицый.

— Хорошо. Я «гражданин начальник», а вы тогда «граждане бандиты». Буду краток. Отпустите людей.

— Все свободны, — сказал круглолицый и отступил в сторону, — У тебя под клифтом пушка. Давай сюда.

Интеллигент и девушка тоже отступили, пропуская гражданских. Тоже влево от толпы. Их пистолеты были направлены на гражданских, а пистолет главаря, — на переговорщика.

Володя двумя пальцами вытащил «Макаров», переложил в левую руку и протянул бандиту. При этом аккуратно прошел вперед и оказался между главарем и девушкой. Сейчас они вчетвером стояли почти на одной линии. Главарь, переговорщик, девушка и интеллигент. Гражданские уже прошли почти до выхода. Сейчас они выйдут, и придется стоять под тремя стволами.

Главарь принял пистолет левой рукой, немного отведя свой ТТ в правой.

Володя пригнулся и прыгнул, сбивая с ног девушку и хватая ее за правую руку. Главарь выстрелил и промазал. Девушка сжала пальцы и тоже выстрелила, пуля ушла в стену.

Она сильная и ловкая, это сразу видно. Но до мастера спорта ей далеко. Володя развернулся, прикрываясь девушкой от главаря, накрыл ее правую кисть своей и два раза выстрелил из ее пистолета в интеллигента, который еще даже не успел полностью повернуться и не сообразил, что надо уйти с линии огня.

Интеллигент совершенно точно не занимался пистолетными перестрелками ни на тренировках, ни в боевых условиях. В отличие от майора МГБ. Первый же выстрел разнес ему голову.

Главарь замешкался, потому что на линии стрельбы оказались и противник, закрытый девушкой, и интеллигент.

Володя наработанным на тренировках приемом вырвал у девушки пистолет и попытался удержать ее между собой и главарем. Но она вырвалась и освободила линию огня. Володя и главарь одновременно выстрелили друг в друга. Володя поймал две пули в грудь, отступил на шаг, но удержался на ногах. Жилет второго класса защищает от ТТ. Главарю тоже достались две пули в корпус, но он, что характерно для преступников, брони не носил, и начал падать еще от первой пули, а после второй уронил пистолет.

Вся перестрелка уложилась в считанные секунды. Но за это время человек в клетчатом пиджаке у стойки, который тоже оказался бандитом, успел достать оружие. Вахтер вовремя бросил в него горстью ключей, и тот выстрелил, но в Володю не попал. Пуля ушла намного выше головы.

Не отвлекаясь на безоружного вахтера, клетчатый развернулся в характерно американскую фронтальную стойку и еще раз выстрелил в «переговорщика», держа пистолет двумя руками. Володя обернулся и разменял три четких попадания в корпус противника на два попадания в жилет и два промаха. Этот бандит стрелял из чего-то помощнее ТТ, и его тяжелые пули уронили Володю на пол.

Гражданские вместо того, чтобы сбежать в открытую дверь, почти полным составом развернулись посмотреть. Будь на месте майора МГБ стрелок похуже, из трех пуль, попавших в клетчатого, сколько-то досталось бы гражданским.

За те секунды, которые заняла дуэль с клетчатым, девушка подобрала уроненный «Макаров», передернула затвор, но не выстрелила. Когда Володя упал, она забрала у него разряженный «Вальтер».

— Живой? — спросила она у главаря.

Тот кивнул. На губах выступили кровавые пузыри.

— Вызови ему скорую, — сказала девушка Володе.

Она перевернула раненого со спины на правый бок, чтобы кровь из пробитого правого легкого не заливала здоровое левое. Забрала его ТТ, подняла «Глок» интеллигента. Клетчатый все это время держал толпу под прицелом.

И они сбежали в сторону подвала. Увы, в подвалах административных зданий находятся бомбоубежища, поэтому маршрут эвакуации нарисован на стенах и на полу большими красными стрелками. Для работающих внутри эти знаки примелькались как обои, но для новых людей бросаются в глаза.

Володя приподнялся. Жилет вроде бы выдержал, но слева болели ребра и живот сводило как после удара копытом. Вроде столько в жизни дрался, но так ни разу не получал. Не обосраться бы.

Гражданские и сейчас вместо того, чтобы сбежать на улицу, всем стадом ломанулись затаптывать следы на месте преступления.

— Господи, голубчик, Вы живы?

— Надо вызвать скорую!

— А бандиты-то, бандиты куда побежали?

— Ой, это у него мозги вытекли? Меня сейчас стошнит!

С улицы послышался характерный шум вертолетных винтов. Тяжелый вертолет высадил пассажиров и улетел перепарковываться.

Откуда-то из недр коридоров в стороне подвала послышалась перестрелка. Одиночные хлопки пистолетов и автоматные очереди. Все быстро стихло.

— Здравствуйте, товарищи! — раздался поставленный командный голос. В вестибюль, прихрамывая, вошел армейский майор в повседневной форме с военной рацией в левой руке и с «Стечкиным» в характерной кобуре на ремне справа. Поверх кителя на нем красовался бронежилет со свежими следами попаданий. На левом бедре и на левом рукаве из разрезов выглядывали окровавленные повязки.

Гражданские замолчали.

— Прошу всех задержаться! Товарищ вахтер, подготовьте сидячие места, — сказал майор.

Стадо бурно отреагировало.

— Ой, а меня дети ждут!

— А меня муж!

— А можно, я в туалет отойду, пока не началось?

— Буэээээ…

Вахтер замешкался.

— Мужчины, кто служил, шаг вперед! — скомандовал майор.

Предсказуемо шагнули все.

— Майор Степанов, ГРУ генштаба. Вы все временно мобилизованы и поступаете под мое командование.

— Ну это…

— Хорошо…

— Отставить! Ответа по уставу не слышу!

— Есть!!!

— Первая задача — успокоить женщин и усадить их в гардеробе.

— Оружие дадите? — спросил Сергей Сергеевич.

— Уточняю. Успокоить и усадить женщин, не пользуясь оружием. Выполнять!

Стадо забурчало и откочевало с места преступления.

— Коллега? — спросил Степанов, подходя к Володе.

— МГБ, — ответил тот.

— Николай.

— Владимир.

— Налет?

— Четверо. Двое мои, — Володя указал на раненого и убитого, — Двое ушли. Ваши саперы несколько минут назад зашли в подвал. Эти побежали туда же.

— Они ранены?

— Вряд ли. Девушка точно нет, а мужик в клетчатом пиджаке, похоже, был в бронежилете. Мы с ним разменялись жилет на жилет.

— Понятно.

На улице застрекотал очередной вертолет, а из подвала поднялись двое военных в камуфляже. Вроде и без погон, но легко узнаваемые. Офицер и военный врач.

— Докладывайте! — сказал Степанов.

Врач поспешил оказать помощь раненому главарю, а офицер доложил.

— Обнаружено самодельное взрывное устройство килограммов на двадцать с неактивированным часовым взрывателем. Обезврежено. Обнаружены полиэтиленовые мешки с белым порошком и еще какая-то химия.

— Противник?

— Понес потери. С нашей стороны потерь нет.

— Убитые, раненые? — спросил Володя.

— Да какие раненые, японца живым не возьмешь.

— А девушка, а клетчатый? Вы их встретили?

— Когда сверху началась стрельба, мы развернулись и были готовы. Положили их первыми выстрелами. Неплохо бы было взять живыми, но я не мог рисковать людьми. Диверсанты стреляют не хуже нас, нельзя давать им шанс.

Третий вертолет высадил группу и остался, не глуша двигатель. Первыми вбежали еще один врач и двое солдат с носилками для раненого главаря.

— Отставить! — скомандовал Володя, — Это наш задержанный!

— Счет на минуты! — сказал первый врач.

— Эвакуируйте, разберемся, — сказал Степанов.

Володя мог бы поспорить, но решил не позориться. У вояк тут уже человек двадцать, а соратники из МГБ опаздывают. Стало обидно за родное МГБ. Почему военные успели первыми?

— Почему вы так быстро? — спросил Володя у Степанова.

— Ленинградские уголовники массово работают на японскую агентуру. Когда в «Кронверке» началась стрельба, наш спецназ обнаружил там смертельно раненого японца, а при нем пропуск в обком и ключ от подвального помещения, — ответил Степанов.

— Как в Свердловске? — спросил Володя.

В Свердловске разоблаченный японский резидент не сдался живым, а после его смерти взлетели на воздух горисполком и жилой дом. Следователи вычислили связь между этими событиями, после чего все спецслужбы получили инструкции, чтобы по сообщению о ликвидации японского агента как можно быстрее проверить все охраняемые объекты.

— Чтобы не вышло как в Свердловске, мы сразу же развернули сюда группу с кинологом и сапером, — сказал Степанов, — Извините, что на ваш объект, но у нас уже была группа в воздухе из-за «Кронверка». Не до формальностей, но диспетчеру мы сразу же сообщили. Обнаружили не только бомбу, а еще и целый склад с охраной. Доложили. Зачистили. И между первым нашим отрядом и остальными силами появляются эти четверо.

— Подрывники? Чтобы взвести часовой механизм?

— Да. Они бы поставили взрыватель на пару минут и ушли через подземные коммуникации. Мы их совсем немного опередили. Если бы мы передали задачу вашим, то ваши бы не успели зайти в подвал раньше, чем эти четверо. И обком бы взлетел на воздух.

— Я их немного задержал.

— Но двое ушли, а ваша опергруппа только-только подъехала.

— Если бы я не начал стрелять, они бы напали вчетвером на саперов, которые не ждали нападения сзади.

— Да. Пробились бы к помещению с бомбой и взорвали бы обком. Может быть, даже вместе с собой.

Вторым унесли «интеллигента». Военврач быстро констатировал смерть, фотограф щелкнул, двое пятнистых перевалили тело на носилки и потащили к выходу.

— Молодой человек, у Вас не очень здоровый вид, — сказал врач Володе, — Снимите жилет.

Володя отошел за угол, чтобы не светить голым торсом у всех на виду, снял рубашку, жилет и майку. На груди и на животе наливались синяки.

— Это вы со сломанными ребрами еще разговариваете? — удивился врач, — Немедленно на рентген.

— А живот?

— И госпитализация на неделю. В туалет не тянет?

— Тянет, но потерплю.

Из подвала выдвинулась процессия пятнистых с носилками. Володя накинул рубашку и почти подбежал к первым носилкам. Боец впереди сделал недовольное лицо.

— Стой, раз-два, — скомандовал Степанов, и две пары носильщиков остановились.

На обеих носилках покрывала полностью закрывали тела. Трупы.

Степанов откинул угол покрывала на первых. Девушка. Как живая.

— Две пули в сердце, — пояснил офицер, который только что докладывал, — Даже выстрелить не успела.

Вторые носилки. Лысый с замотанной головой. Пульса нет, мертвый глаз смотрит в потолок.

— Тоже в сердце, но успел поднять пушку, поэтому контрольный в голову. Замотали, чтобы мозги тут не разбрасывать.

— У него разве не бронежилет? — спросил Володя.

— Да. Серьезный, со стальными пластинами. Но калаш не держит. Пулевые отметины — ваша работа?

— Моя.

— Хорошо стреляете.

— В подвале был еще кто-то?

— Двое охранников-азиатов. Ликвидированы в перестрелке. Сейчас еще раз сходим.

Вестибюль наполнялся военными. Появились фотограф, оператор, следователи с папками.

Володя вызвал по рации непосредственного руководителя и подробно доложил обстановку. Степанов отошел поговорить со своими.

— Молодец, Владимир Валентинович, так держать! — сказал начальник, — Если бы не ты, мы бы совсем бледно выглядели. Особенно, если бы япошки нажать на кнопку успели. Вояки нас, конечно, переиграли почти всухую, но ты, считай, гол престижа забил. Выйти сам можешь?

— Могу.

— Слева от входа наши. К врачу отвезут.

— Начальство? — спросил вернувшийся Степанов.

— Да.

— Если будут ругать, не принимайте близко к сердцу. Держите. Ваш? — он протянул Володе «Макаров».

— Мой. Спасибо.

— Я тоже доложил руководству. Говорят, с Вами повезло. Сейчас мы спасли обком и молодцы, но без чекиста в холле могли бы и не спасти. А если бы не спасли, то всю нашу контрразведывательную операцию назвали бы плохо спланированной, невзирая на остальные результаты. Так что мы поддержим ваше представление к звездам и не только на погоны. Неофициально намекну, что в городе стоит ожидать зачистку, многие должности станут вакантными. Как герой, подниметесь на ступень по званию, на две по должности.

Морщась от боли, Володя ушел. Его беспокоило странное поведение террористов. Почему безжалостный вражеский агент не выстрелил ему в голову? Неужели он не понял, что у противника бронежилет? Почему девушка его не добила? Почему они не добили своего раненого?

Картина мира. Срочно в номер

Газета «Правда», первая полоса.

О событиях в Ленинграде.

Благодаря бдительности контрразведки Скандинавского военного округа, раскрыта разветвленная агентурная сеть и незаконное вооруженное бандформирование, созданные японскими милитаристами на основе ленинградской организованной преступности.

Несмотря на попытки отдельных недобросовестных государственных служащих замести мусор под ковер, теперь мы можем уверенно сказать, что за все чрезвычайные происшествия последних двух дней несут ответственность спецслужбы Остазии, устроившие бандитские войны с целью окончательно прибрать к рукам преступный мир Ленинграда.

В частности:

— Перестрелка на Даче Громова, которая из-за преступной халатности районных властей превратилась из Дворца Пионеров в бандитский притон. Волчье логово было ликвидировано силами армейского спецназа, при этом взято несколько опасных преступников, находившихся во всероссийском и даже всеевропейском розыске.

— Стрельба на Большом Проспекте Петроградской Стороны, где японские хозяева русских уголовников вступили в бой с отважным милицейским патрулем. Экипаж отстрелялся из табельного оружия и обратил вражеских агентов в бегство.

— Массовая драка со стрельбой в Музее партизанского движения, где одна банда пыталась вопреки неписаным законам культурной столицы ограбить экспозицию, а другая превентивно атаковала грабителей до того, как они бы получили на вооружение огнестрельный арсенал.

— Достойная кинематографа погоня по улицам города, в которую вылилась вышеупомянутая массовая драка. Виной этому стала попытка коррумпированного руководства ГАИ захватить или ликвидировать исключительно автомобиль отступающей банды силами только продажной в полном составе оперативной группы, не допустив попадания бандитов, которые слишком много знают, в руки правоохранительных органов.

— Ошибочно принятый за террористический акт инцидент в аэропорту Пулково, где порядка нескольких десятков ранее судимых граждан, вооруженных нелегальным оружием, сопровождали или встречали преступного авторитета. Большинство из них задержаны силами вооруженной охраны аэропорта при поддержке специальных подразделений военного округа и уже дают показания. Остальные — ликвидированы.

— Перестрелка на Кронверкской набережной с использованием в том числе нескольких единиц автоматического оружия, включая как минимум один пулемет. Вопреки старинным традициям русского преступного мира, с подачи японских агентов бандиты собрались решать возникшие разногласия перестрелкой в стиле колониальных владений Остазии. Не в лесу или в овраге, а прямо в историческом центре культурной столицы.

Правоохранительные органы Ленинграда допустили сбор буквально в шаге от Петропавловской крепости нескольких десятков особо опасных преступников, вооруженных огнестрельным оружием. Сотрудники, которым было поручено наблюдение, не получили ни соответствующего вооружения, ни средств защиты, чтобы пресечь боевые действия на улицах города. К счастью мирных ленинградцев, бандитскую разборку пресекли своевременно прибывшие специальные подразделения военного округа с использованием боевого вертолета.

— И самое возмутительное — атака террористов на областной комитет Партии с попыткой взятия заложников. До сих пор у нас не было необходимости защищать государственные учреждения караулом с автоматами. К стыду партийной общественности Ленинграда, оказалось, что обком теперь не только государственное учреждение, но и склад контрабандного товара, где буквально под ногами у посетителей хранилось нелегальных медицинских препаратов более чем на миллион рублей.

По состоянию на сегодня, благодаря грамотной работе наших защитников, достигнуты следующие результаты:

— Ликвидировано несколько десятков вооруженных бандитов, более двухсот арестовано. Организованной преступности нанесен серьезный урон.

— Ликвидированы несколько японских агентов, уничтожена вражеская резидентура в Олесунне, Мурманске и Ленинграде.

— Пресечены попытки ознакомления вражеских шпионов с продукцией оборонных предприятий Ленинградской области.

— Перекрыты каналы контрабанды лекарственных препаратов, запрещенных к безрецептурному обороту.

— Арестован ряд сотрудников МВД и МГБ, которые продали Родину и перешли на службу врагу. Областное руководство МВД и МГБ отстранено от должностей и находится под следствием.

— Выявлены злоупотребления по партийной линии.

Верховному Главнокомандующему подан доклад о сложившейся ситуации с просьбой принять самые серьезные меры.

32. Глава. Одинокий волк против продажных крыс

Уинстон открыл глаза и увидел белый потолок. Голова кружилась. Сил едва хватало, чтобы шевелиться.

Он лежал на больничной койке. Рядом сидела медсестра.

— Пить? Туалет? Утку? — спросила она.

— Пить, — выбрал пациент и с трудом сел на кровати, — Что это было?

— Секретный препарат, который на короткое время имитирует смерть.

— Ингрид?

— В соседней палате.

— Где мы?

— У зеленых, — сказал через комнату Колоб громким шепотом.

Уинстон поднял взгляд. У противоположной стены на кровати лежал бледный-бледный Колоб. Одеяло сползло, открыв перевязанную грудь. Наверное, только что отошел от наркоза после операции. Его левая рука была прикована к кровати наручником.

— Это вам, это вам, — медсестра показала обоим пациентам тарелочки с таблетками.

— Что там? — спросил Уинстон.

— Не бойтесь, не яд. Вам для восстановления, а вам обезболивающее.

— Давайте скорее, — прошипел Колоб.

Пациенты выпили таблетки, запили водой, и медсестра вышла. Уинстон упал обратно на подушку.

Прошло какое-то время, и им обоим стало получше. Можно бы было перекинуться словечком, но тут дверь открылась и вошла Ингрид в больничном халате, а за ней Степанов в форме. Уинстон сразу сел и даже попытался встать, но не получилось.

— Пациент Альметьев, он же Колоб!

— Я! Почему пациент, а не заключенный?

— Потому что юридически ты покойник, поэтому фактически пока пациент. Мертвые души заключению не подлежат.

— А ты все равно гражданин начальник. Товарищем не назову.

— Не возражаю.

Ингрид тем временем села на кровать рядом с Уинстоном, прижалась к нему бедром и обняла за плечи.

— Ожили? — спросил Степанов.

— Более-менее, — ответил Колоб.

— Сейчас нас ждет финал, как в классическом детективе? — спросила Ингрид.

— Да. Покажу вас полную картину. Устраивайтесь поудобнее.

Уинстон и Ингрид остались сидеть рядышком, Колоб остался лежать. Степанов начал рассказывать.

— Все это дело началось с того, что в особый отдел при военном аэродроме Олесунна пришел человек с револьвером и сказал, что он океанский шпион и хочет сдаться.

— А не со стрельбы на ферме? — спросил Колоб.

— Нет. Там тоже были следы, которые указывали на связь японцев с русским преступным миром, но с ними мы бы разбирались намного дольше. Первый значимый след, который мы получили, это ты.

— Но я вам ничего не сказал.

— Сказал, что ты друг Болгарина и Сандро.

— Я не говорил!

— Ты отреагировал, когда мы зачитали список авторитетов. Технику не обманешь. Немного добавил товарищ Смит. Он почти ничего не знал, но нам хватило. Расклад по Ленинграду нам пояснили друзья из МВД, а потом немного и сам Сандро. Что интересно, все просили не влезать.

— Но вы влезли.

— Конечно. Наши предшественники были слишком хорошо интегрированы в ленинградские круги общения и никуда не влезали, чтобы никого не обидеть. Поэтому они поехали в Забайкалье, а команда товарища генерал-майора, в том числе, мы с Петровичем и отряд китайских коммунистов, поехала в Ленинград. Мы вычислили подозреваемого, который мог руководить срывом вашего обмена в Норвегии. Из «новых мурманских», как их тут называют, по кличке Мики. Показали Уинстону, он опознал. Взяли, допросили как следует и могли бы перейти к более активным действиям.

— Но не перешли. Чего-то не хватило?

— Нам перекрыли кислород на уровне генералов.

— Братва вам не хрен собачий, — ухмыльнулся Колоб.

— Мы уверенно предположили, что ты влезешь в конфликт Сандро с новыми мурманскими. Хотя ты не выразил этого словами, но признание, как говорил товарищ Вышинский, вовсе не царица доказательств. Мы усилили тебя товарищем Смитом, чтобы произвести атаку на организованную преступность Ленинграда, используя ее же внутренние ресурсы. Заодно попытаться вскрыть связь блатных с японцами настолько, чтобы ее не смогли игнорировать на уровне выше областного.

— Ты с самого начала работал на них? — Колоб повернулся к Уинстону.

— Да.

— Почему?

Уинстон замешкался с ответом и посмотрел на Ингрид. Колоб понял намек.

— Медовая ловушка, как в кино? Вы встречались раньше, до музея?

— Любовь с первого взгляда, — решительно сказал англичанин.

— Этот взгляд был до музея, — добавила Ингрид.

Колоб подумал охарактеризовать их отношения как-то еще, но они на самом деле больше всего походили на любовь с первого взгляда.

— В жилете товарища Смита кроме бронепластин был передатчик с антенной, — сказал Степанов.

— Ох ты ж… — сказал Колоб, — Я как чувствовал, что он тушкой пули ловит.

— Мы вели вас всю дорогу, не теряя ни на минуту. И прикрывали. Когда вы прозевали смену наблюдателей у Лепажа, куда, по-вашему, они подевались? У Тарана перед вами мы сняли из бесшумки часового, иначе бы вы там сразу попали в засаду. Вы и так там влипли во встречный бой и еле выжили.

— Какого часового?

— Вот-вот. Не удивились, что на шухере никто не стоит?

— Там же не армия, чтобы часовые стояли.

— Вы все равно чуть не погибли. И японцы эти еще.

— Патрульная машина не случайно шла за нами? — спросил Уинстон.

— Это была наша машина.

— А ключ от наручников? — спросил Колоб.

— Оставили на всякий случай.

— А музей? — спросила Ингрид, — Там нас всех чуть не убили.

— За Колоба давали сто тысяч… — сказал Уинстон.

— Погодите-ка, — Колоб хотел сделать какой-то жест недоверия, но уронил руку обратно на кровать, — Бабло баблом, но как все эти спортсмены и автоматчики нас нашли в музее? Мое фото раздали всей городской шпане?

— Здесь наша ошибка. Мы упустили одного человека, который был на Даче Громова, не участвовал в перестрелке и тихо ушел. Он тут же прибежал на другую малину и рассказал, что Колоб ходит по городу с каким-то стрелком, который одет как денди, лысый, со шрамом на щеке и с отстреленным ухом.

— Да уж. Такую особую примету за километр видно. Но разве он не увидел, что меня забрали японцы и заплатили Тарану? Не мог же он сбежать раньше.

— Видел. А ночью вся Петроградская сторона слушала перестрелку с патрулем. Шума было на весь район, и никого не задержали. Сколько «Рыл» с вооруженными бандитами ездит ночью по Петроградской стороне?

— То есть, все узнали, что я в городе, что за меня в натуре дают сто кусков и что со мной ходит особая примета. Вот же суки! В русском городе никто даже не думает, что услужить япошкам за их вонючее бабло ни разу не по понятиям!

— Я говорила, — сказала Ингрид, — Преступники всегда предатели.

— Не все же.

— Все.

— А Студент, а Лепаж?

— Студент сам сказал, что он не блатной. А кто такой Лепаж?

— Подпольный хирург, — ответил Уинстон.

— У врачей свой кодекс чести. Они не живут по понятиям пациентов.

Колоб открыл рот, чтобы что-то сказать, не нашел слов и закрыл.

— Спортсменов мы не ждали. Кто-то опознал вас в метро, выследил до музея и вызвонил банду, — продолжил Степанов.

— Автоматчиков ждали? — спросил Колоб.

— И их не ждали. Но мы поставили телефон музея на прослушку, когда узнали, что вы туда поедете. Серьезные люди обзванивали точки продажи оружия. Когда очередь дошла до музея, Мишико сказал, что вы уже тут и покупаете целый арсенал. Зная, кто такой Колоб, они поехали подготовленными.

— А погоня? Машины, которые появились, когда мы уже убегали?

— Кто-то из спортсменов или из автоматчиков слил информацию третьим. Они приехали позже и просто не полезли в перестрелку внутри. Ждали, пока Колоб выйдет своим ходом или вперед ногами. Мы упустили беглеца с Дачи Громова, слишком поздно поняли, что за вами придут и недооценили силы противноков. Но все равно подстраховали вас на всякий случай как с Тараном, только немного серьезнее. Лейтенант Нильсен в бронекителе, заряженный СКС в витрине и прикрытие с бесшумками.

— Какое еще прикрытие?

— Я снял бандита, который стоял на шухере у заднего входа. И обоих автоматчиков. Ты не удивился, что они не выскочили, пока вы вертелись на парковке?

— Как ты туда попал? Было же закрыто.

— Мы еще до открытия музея отключили сигнализацию, зашли внутрь, подменили СКС. Я сидел на верхней площадке задней лестницы.

— А если бы мы не справились? — спросил Уинстон, — Ты бы мог помочь в зале.

— Это было ваше боевое слаживание. Как на фронте. При боевом слаживании группа должна самостоятельно выполнить задачу. Вы с Ингрид должны были сыграть любовь с первого взгляда при Колобе и завербовать влюбленную девушку в банду. Если бы я вмешался, может быть, спас бы вас, а может и опоздал бы, но операцию бы мы вместе провалили.

— Но ты говоришь, что все равно вмешался.

— Обеспечил отход. У вас не было задачи самостоятельно ликвидировать всех противников в здании.

— Машина тоже ваш подарок? — спросил Колоб.

— Конечно. На ней только что не написано, что из спецгаража. Ты не заметил, что она бронированная?

— Ну ее вроде пробивали…

— Стекла держали пистолет и картечь, колеса подкачивались на ходу. Бак с резиновой подкладкой, герметизирующей пробоины. Жалюзи перед радиатором. Двигатель повышенной мощности и внедорожная подвеска.

— Да я подумал, что она как-то хорошо держится. Просто про «Вольво» говорят, что они по жизни крепкие. Я же не водитель, чтобы настолько разбираться.

— За вами шел наш броневик и вертолет. За городом мы задавили глушилкой радиоволну ГАИ, чтобы дать вам оторваться. И патроны в музее наш подарок, и катер наш подарок.

— Патроны и катер мы сами решили, — начал Колоб.

— Попробовать вернуться в музей вам предложили Смит и Нильсен, потому что мы их пригласили через евросигнал. Про катер вам рассказала Нильсен. Мы знали, что сходняк будет на корабле, и что Нильсен имеет опыт хождения на маломерных судах и стрельбы из пулемета. «Тип Д» подходил наилучшим образом. Нильсен за день до встречи с вами уже сделала на нем круг почета, а еще днем раньше восемь часов провела на стрельбище с инструктором по «Максиму». В последний момент штатного матроса из яхт-клуба заменил наш человек. Если бы вы не справились с дизелем, он бы вел катер вместо Студента.

— Но почему вы заранее решили, что мне понадобится катер с пулеметом? Я сам принял решение только когда узнал о смерти Сандро.

— Потому что мы просчитывали вариант, когда японцы могут убить Сандро до сходняка. Ты человек жесткий, а японцы и местные блатные уже обозначились как твои враги.

— И вы не помешали японцам убить Сандро?

— Как бы мы помешали? Забрали бы его на броневике сразу с трапа самолета?

— Хм… верно. А вообще как вы в это все влезли, если вам связали руки на уровне генералов?

— Действия Смита и Нильсен легендировались для руководства как боевое слаживание. Как просто тренировка перед настоящим делом на мелких внутренних врагах, которых не жалко.

— Просто тренировка? Но эта парочка ведь специально на понт меня брала, чтобы устроить разборку. Студент сначала считал, что они подстава, потом, что психи. Могло выйти по-другому. Наши западные коллеги говорят, что месть это блюдо, которое надо подавать холодным. Я бы разобрался с каждым по отдельности без лишнего шума.

— Это ты сейчас так говоришь, — ответил Уинстон, — А позавчера за тобой уже охота пошла. Мы в город-то не рискнули вылезти без цыган. Я сразу сказал, что единственный шанс это накрыть твоих врагов всех вместе, а потом выжившим не до тебя будет. Забыл?

— Первый раз вижу, чтобы победитель говорил, что лучше бы зассал, — сказала Ингрид.

— Студента мы, кстати, не ждали, — сказал Степанов.

— То есть, когда он появился, ваш план повис на волоске? — ехидно спросил Колоб.

— Нет, — спокойно ответил Степанов, — На волоске повис не наш план, а твоя жизнь. Если бы Студент сказал, что не верит в сто тысяч за голову и надо поговорить, то ты бы пошел говорить. Тебя бы сдали японцам живого или мертвого, а Смит и Нильсен бы вступили в бой уже под флагом Студента, потому что он не простил бы себе твоей смерти.

— Проехали, — ответил Колоб, — Признаю. Не на понт взяли. Убедили аргументами. Весомыми и без лишних эмоций, раз Студент тоже согласился. Как штабные офицеры убеждают генералов. А что конкретно произошло в аэропорту? Цыгане говорили, кипеш до неба. В буквальном смысле до неба.

— Сандро умер от сердечного приступа, едва успев зайти со своей свитой в депутатский зал на прилете, — ответил Степанов. Буквально пару шагов сделал.

— От настоящего сердечного приступа? Ты же говорил, его японцы убили.

— Японская боевая химия.

— Это вам вскрытие показало?

— Да. Они думают, что их средневековые яды все еще не диагностируются.

— Тогда откуда кипеш, если шел человек и упал?

— Наши узкоглазые оппоненты не просчитали последствия. Да и мы тоже. И братва. И чекисты.

— Какие последствия?

— Сандро первым делом полетел в Тбилиси за группой поддержки, и там к нему присоединились два десятка горячих кавказских парней с оружием. Вообще, в самолеты с нелегальным оружием не пускают, но в Тбилиси это как платная услуга. И примерно половина свиты числилась партийной элитой с легальными пистолетами. Встречали человек тридцать, тоже при стволах. Когда Сандро упал, к телу сразу подбежали сопровождающий от МГБ, встречающий от МГБ и аэропортовский безопасник. Их попытались не пустить, но сообразили, что сотрудники умеют оказывать первую помощь и по рации вызовут скорую. Чекисты диагностировали клиническую смерть. Заподозрили, что не от естественных причин. Потребовали всем отойти от тела, заявили, что вскрытие покажет. Блатные начали спорить, говорить, что сами разберутся и сами похоронят без вскрытия и легавых. Чекисты заявили, что блатные тут никто и звать их никак, потому что покойному никто не родственник. То есть, кругОм и разойдись.

— Зря.

— Кто-то разошелся, но не в том смысле. Чекисты втроем против полусотни выхватили оружие. Из блатных кто-то тоже потянулся за пистолетом. Аэропортовский безопасник сразу всадил ему пулю в лоб. У них там жестко, видишь оружие — стреляй на поражение.

— Чует мое сердце, что после такого еще кто-то за ствол схватился или за нож.

— Схватились. За стволы и за ножи. Полста против троих — результат вроде бы очевиден. Но за дверью ждал еще отряд вооруженной охраны с «Хеклер-Кохами». Их проинструктировали, что могут быть проблемы. Но без крайней необходимости в депутатский зал не выходить, народ не пугать. В принципе, правильно. Если бы Сандро не умер, блатные бы спокойно прошли и никого не тронули.

— А так эти вохровцы с первым выстрелом ввалились в зал, а со вторым начали шмалять очередями по блатным?

— Совершенно верно. Блатные, отстреливаясь через плечо, побежали из зала встречающих обратно на взлетное поле. Кому попало бегать по взлетному полю не положено, а вооруженным преступникам тем более. Вохровцы бегут за блатными на поле, кричат «стоять» и тут же садят очередями на ходу от бедра. Были бы у них АК, быть беде. Слава Богу, что не посекло пассажиров и самолеты.

Колоб в восхищении от масштаба последствий покрутил головой.

— Это не всё, — продолжил Степанов, — Вышка видит стрельбу очередями на взлетном поле и начинает действовать по протоколу о нападении на аэропорт. Шлет все борты на запасные площадки, включает сирену и расчищает небо над городом. Все самолеты, способные взлететь, без лишних церемоний уходят на форсаже, как в молодости с военного аэродрома перед бомбежкой. В том числе те, которые только что сели. Толпой, со всех полос и чуть ли не с рулежек. Чудом никто никого не зацепил. Хотя в армии они только так и летали, пилотам не привыкать. На автобусной остановке и на парковке паника, переходящая в мордобой. Милиция стреляет в воздух, что спокойствия вовсе не добавляет. Персонал терминалов запихивает пассажиров в бомбоубежища. Охрана аэропорта вываливается из караулок, передергивает затворы и ждет дальнейших указаний. На военном аэродроме по соседству поднимаются тревожные группы на вертолетах. В министерствах в Москве дежурные срочно докладывают руководству о нападении на аэропорт Пулково.

— Охренеть.

— Не то слово. Напугали до усрачки все местное начальство до штаба округа включительно, не говоря уже о гражданских. Стрелочников до сих пор ищут.

— И все утверждают, что действовали строго по уставу? — спросила Ингрид.

— Конечно, как же еще?

— А стрельба на Петроградской стороне? — спросила Ингрид, — После того, как мы отошли через Зоопарк и перед тем, как решили ехать в обком. Почему там оказались японцы с автоматами?

— С японского резидента вы, кроме всего прочего, сняли радиомаячок. Его отряд прикрытия сначала не понял, как он вышел из «Кронверка», но потом сообразил, что маячок не у объекта, а его забрали какие-то враги. Скорее всего, с какими-то еще ценными предметами с объекта. Отряд прикрытия имел явное преимущество в вооружении, поэтому сначала попытался вас захватить живыми, а если не получится, то всегда мог бы ликвидировать. Сначала вам повезло, что вам на хвост сели чекисты. Потом вас прикрыл лично я на мотоцикле. Вызвал подмогу на вертолете и вступил в бой. Скорее всего, я бы не отбился. И так словил и в шлем, и в жилет, и в руку, и в ногу. Японцы ранили обоих чекистов, одного тяжело. Нас всех разделали бы под орех, но их отвлек еще и милицейский патруль, а вы сообразили уйти.

— А обком? — спросил Колоб, — Я видел, как Смит в «Кронверке» снял пояс с японца. Там правда был пропуск и ключ, или это ваша подстава?

— Там правда был пропуск и ключ, — сказал Степанов, — Мы совершенно не ждали, что в «Кронверке» вы ликвидируете японского шпиона, а тем более, что вы с него что-то возьмете. У них очень высокий уровень боевой подготовки. Как только Ингрид любезно произнесла в микрофон про обком, подвал и ключ, мы сразу же выслали туда наш отряд прикрытия. На случай, если что-то пойдет не по плану, мы держали в воздухе второй вертолет с группой товарища Ли, сапером, кинологом и врачом.

— На все случаи жизни, — усмехнулся Колоб.

— Группа Ли прибыла в обком за пару минут до вас. Собака взяла след. Нашли склад, на складе охрану. Застрелили из бесшумок.

— Разве можно просто взять и устроить обыск в обкоме?

— Нет, конечно. Даже за попытку можно потерять звезды вместе с погонами. Но если есть основания считать, что в здании заложена бомба, тогда можно. И можно даже не открывать информаторов, если бомба действительно будет обнаружена. Японские резиденты не всегда, но часто минируют что-нибудь на случай своей смерти. От конспиративных квартир до гражданских объектов.

— Как в Свердловске?

— Да. Если бы след оказался ложным, нам пришлось бы отписываться за самоуправство. Предъявили бы труп японца, пропуск и ключ. Этого бы хватило для формального оправдания, если бы мы ничего не нашли.

— Но вы нашли?

— Мы нашли гору опиума, двадцать килограмм взрывчатки и много всякого-разного, но подробнее тебе не скажем.

— Не больно и хотелось. А этот Володя в вестибюле? Он ведь не ваш, он точно чекист.

— Володю мы не успевали учесть. Мы знали, что в обкоме будет дежурить какой-нибудь случайный чекист, но никак не могли обезопасить вас от него. Он не знал про опиум в подвале и защищал гражданских от террористов. Диспетчер предсказуемо отправил его эвакуировать здание, но вы все-таки столкнулись в вестибюле. Он уполовинил вашу банду один и без оружия. Хорошо, что вы никого там не убили.

— Я не смогла бы в них стрелять. — сказала Ингрид, — Это простые мирные люди, которых я должна защищать. Если бы кто-то из нас выстрелил в гражданских, я бы сама его убила.

— Я бы не выстрелил, — сказал Уинстон, — Я в Володю выстрелил только потому, что он был в жилете.

— Как догадался? — спросил Степанов.

— Не догадался, а увидел. Первым в него попал Колоб. Он вздрогнул, как от удара, но на рубашке не появилась кровь.

— Я бы добил его в голову, — сказал Колоб, — Если бы он меня полегче ранил. И Студент бы выстрелил, если бы успел. Чекистов мы так и так не любим.

— Дальше как раз появился я, — продолжил Степанов, — Когда Петрович сообщил мне, что резервная группа улетела в обком, а вы решили рвануть туда же, я как раз садился в вертолет у Сытного рынка. Пилот любезно подкинул меня до обкома. Первой зашла группа Ли, потом вы, я зашел через считанные минуты после вас, а бойцы с вертолета закрыли двери перед самым носом группы быстрого реагирования МГБ.

— А маскировка под трупы с уколом? — спросила Ингрид, — Если обком это непредвиденное событие, а Володя еще более непредвиденный противник.

— Домашняя заготовка, не первый раз используем. Мы сообщили Ли, чтобы он встречал вас, и вам на евросигнал, чтобы бежали в подвал и сдавались ему. Далее очевидно. Кстати, Володя вас в некотором роде спас.

— Почему? — спросила Ингрид.

— Потому что если бы от действий наших агентов погибли мирные люди при отягчающих обстоятельствах, то с большой вероятностью вас пришлось бы ликвидировать.

— Точно? — спросил Уинстон.

— По настроению товарища генерала.

— А так никто из мирняка за все три дня от нас не погиб? — спросил Колоб.

— Нет. В музее еще спортсмены связали вахтера и трех утренних посетителей, положили их на первом этаже. И дверь закрыли. Автоматчики ее взламывали. При погоне ситуация вышла из-под контроля. Вы бы уехали, но противник ввел в бой резервы. Если бы не Студент, пришлось бы вмешаться нашей оперативной группе.

— Броневичок, который шел сзади?

— Он самый. Вас бы при возможности арестовали, а при отсутствии возможности ликвидировали бы, чтобы не отдать конкурирующим структурам. Особенно с риском, что конкретно эта оперативная группа МВД могла работать на врага.

— Пока бандиты гонялись на нами, они никого лишнего не задавили? — спросила Ингрид.

— С вашей стороны было очень гуманно гонять вдоль железных дорог и по промзоне. Конечно, случилось несколько аварий. На пару десятков тысяч побочного ущерба и несколько легких травм. Среди гражданских и милиционеров погибших нет. Но пятерых «гонщиков» вы, считая со Студентом, ликвидировали и еще восьмерых ранили.

— В «Кронверке» погибли официанты и какие-то женщины, — сказал Уинстон.

— Когда я ходил за ленточку корректировщиком, я не думал, что в каждом блиндаже могли быть какие-нибудь местные гражданские шлюхи или слуги, — строго сказал Степанов, — Прислуга врага тоже враги.

— Ваш генерал, который мог бы приказать нас ликвидировать за ущерб гражданским, того же мнения? — спросил Уинстон.

— Да. Я его и цитирую, когда он давал разрешение на «Кронверк». Есть гражданские по нашу сторону фронта, а есть прислуга врага.

— Жестко, — сказал Колоб, — Как на войне.

— Вы тут сильно расслабились, если думаете, что война вас не касается, — ответил Степанов по-настоящему жестко, — Если думаете, что война это что-то на том конце страны, а у вас тут мирное время.

Колоб не нашелся с ответом. Может быть, вспомнил слова Уинстона о том, что когда государство ведет войну с внешним врагом, преступность это как бы второй фронт.

— В итоге вы получили, что хотели? — спросил Уинстон.

— Результат превзошел ожидания. Обком со всеми уликами наш. МГБ опоздало, мы успели подтянуть подкрепление и не отдали им объект. Чуть до перестрелки не дошло, решалось на уровне генералов. По последствиям читайте газеты, — улыбнулся Степанов.

— Там прямо все-все будет? — скептически спросил Колоб.

— Остальное между строк. Если коротко, то зачистка ждет Ленинград и Мурманск. Следственные мероприятия идут по всему Скандинавскому военному округу и в Москве.

— А чистота рядов? — спросила Ингрид.

— Мы не только прикрывали вас в поле. Наши сотрудники с самого начала операции сидели на АТС города и ставили на прослушку абонентов, которых вы упоминали. Ждали, что в нештатной ситуации они перейдут с маляв и устных сообщений курьерами на звонки. Потом ставили на прослушку абонентов на той стороне. Записали суммарно на больше двухсот лет заключения.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Куда мне теперь? — спросил Колоб, — Вылечите и выпустите? Или в расход?

— Сам как думаешь? — ответил Степанов.

— Хотели бы в расход, добили бы давно. Если выпустите, то с братвой будет тяжело объясняться, почему я живой.

— Наши отряды, ох отборные. И те, кто нас любит, всё смотрят нам вслед…

— Только ты глянь на образа, а лики-то черные. И обратной дороги нет, — продолжил Колоб, — Ты на что намекаешь?

— Час назад я говорил с одногруппником по училищу. Он работает в Эфиопии. Там есть православный монастырь, и настоятель иногда просит помощи в деликатных делах. Поедешь в Африку?

— Я не буду на вас работать. Ни в каком виде.

— Я тоже так говорил, — сказал Уинстон.

— Не надо. Будешь послушником в приходе, — сказал Степанов.

— Что я там буду делать?

— Решать вопросы. Своими силами. Не обращаясь к нам.

— А если я вас сдам? Все ваши планы?

— Кому? Милиции или МГБ? Или блатным?

— Хм…

— И как ты из всех ваших приключений вырежешь себя, любимого?

— Хм… Да черт с вами. Лучше уж снова в Африку. К потным женщинам и теплой водке. Какие вопросы-то решать?

— Говорят, там японцы возят опиум на подводных лодках — невидимках.

Колоб дико заржал, схватился за грудь и скривился от боли. У Уинстона тоже закололо под ребрами, и только Ингрид искренне отсмеялась без болевых ощущений.

— Может быть, вашу историю экранизируют французы. Вместо Ленинграда будет Париж, вас сыграют Депардье, Бельмондо и Софи Марсо, хотя она и совершенно не похожа, — сказал Степанов, — Теперь попрощайтесь. Скорее всего, вы больше никогда не встретитесь.

Уинстон подошел к Колобу.

— Прощай друг. Ты отомстил, я немного поучаствовал. Что в процессе военным помогли, так тебе с самого начала понятно было, что удар по японцам в их интересах. Никогда не бывает так, что ты единственный враг твоих врагов.

— Спасибо, друг. Обращайся, если что. Студент вот только погиб.

— Он был христианин? — спросила Ингрид.

— По-моему, он был атеист.

— Он не поклонялся другим богам, ходил в атаку на «Скидбладнире» во имя Одина и погиб с оружием в руках. Он попал в Вальхаллу. Жил как воин и умер как воин, — серьезно сказала Ингрид.

— Сидит там, бухает? — Колоб криво ухмыльнулся.

Он немного знал скандинавскую мифологию. Из школьного курса, как ядерную физику.

— И ждет нас.

— Думаешь, мы попадем туда же?

— Какую смерть ты бы выбрал для себя? За решеткой, в темнице сырой? Или скончаться посреди детей, плаксивых баб и лекарей?

— Лучше уж как он.

Уинстон и Колоб крепко пожали руки на прощание. Ингрид поцеловала Колоба в щеку.

33. Глава. Мы вели его как мяч к воротам

— У нас есть кофе из Эфиопии, тот самый коньяк и половина торта «Прага», — сказал Степанов, когда они втроем вышли в коридор.

— Вот так и пойдем по коридорам? — спросил Уинстон, глядя на свою и Ингрид больничную одежду.

— Переодевайтесь и пойдем, — Степанов открыл соседнюю палату.

На одной койке лежал комплект мужской одежды, на другой — комплект женской. Простые деловые костюмы без шпионских излишеств.

Коридоры и лестницы пропахли абиссинским кофе. Как будто сюда приехала делегация оттуда, и каждый эфиоп вез мешок кофе на подарки. Вот вахтер с чашечкой, вот секретарша с чашечкой, вот товарищ полковник с чашечкой, вот конвоиры с арестантом без чашечек, но глаза у всех троих бодрые-бодрые.

В кабинете Степанова к ним присоединились Виктор Петрович и капитан Ли, он же Лисицын. Выпили коньяка за победу и перешли на кофе с коньяком.

За кофепитием Уинстон спросил:

— Все, что ты рассказал при Колобе, правда?

— События да, мотивы нет, — ответил Степанов.

— Секреты?

— Да. Но если вы обещаете ему не говорить…

— Обещаем. Все равно больше не встретимся.

— И нам нужен настоящий разбор полетов по итогам боевого слаживания, — сказала Ингрид.

— Как раз собирался. Петрович?

— Самое главное, что вам надо понимать, — сказал Виктор Петрович, — Что план касается поставленных задач, а вот методы исполнения могут отличаться от расчетных. Если мы напишем план, это не значит, что он станет выполняться сам по себе. Чтобы дела шли по плану, надо за ними внимательно следить и направлять в нужную сторону. Мы вели Колоба по нужному курсу как мяч к воротам.

— Без нас он бы струсил? — спросила Ингрид.

— Без нас никакого конфликта бы и не было. Колоб не трусил. Он обоснованно сомневался, что все так, как мы с вами хотели ему представить.

— Это как? — удивился Уинстон.

— Начнем с того, что вводную по японцам и мурманским Колоб тебе выдал правильно. У нас точно такие же сведения. Для лейтенанта Нильсен повторю историю с самого начала. После того, как завербованный японцами управленец занял ключевую должность по линии МГБ в Мурманске, к нам зашла вражеская агентура и начала прибирать к рукам организованную преступность. При этом у них был очень прибыльный товар для нашего черного рынка и возможность пускать на развитие дела даже не всю прибыль, а весь доход.

— Как это, весь доход? — спросила Ингрид.

— Доход от продажи опиума они получали в рублях, а рубли за пределами Евросоюза никому не нужны. Все расходы на производство и доставку в пределах границ Остазии тратились в местных валютах и проходили по расходной статье на разведку. Через эту торговлю иены как бы обменивались на рубли по очень выгодному курсу, а рублями финансировалась разведывательная деятельность и расширение дела. Причем на начальной стадии больший процент средств вкладывался в дело, а не в разведку.

— Покупали блатных?

— Покупали. В том числе, не только наличными, а выгодными предложениями. Давайте работать с нами, у нас есть выгодный товар. Вам ничего не надо вкладывать.

— Сложно отказаться. На первый взгляд, обычная контрабанда, которой блатные и так занимались. Только более выгодное направление.

— Правильно. В отличие от возможных партнеров и конкурентов среди уголовников, агента в Мурманске поддерживала профессиональная структура управленцев и аналитиков. Имея интеллектуальное и финансовое преимущество, он прибрал к рукам город, распространил влияние на Норвегию и зашел в Ленинград. Но кадры решают всё. В Ленинград ему пришлось послать известного Уинстону Мики и его команду, набранную в Мурманске.

— Крысу из Олесунна?

— Да. Преступный мир очень консервативен, и новый человек не станет авторитетом быстро. Тем более, когда он не легендарный бандит или решала, и банда у него собрана из кого попало. Таким людям, как бандит с татуировками «гуси-золото», убитый Уинстоном в «Арагви», в приличных местах по понятиям вообще не место. В «Арагви» Уинстон опознал Мики, и мы его взяли.

— Ты убил бандита в кабацкой драке? — удивилась Нильсен, — Ты настоящий викинг!

Ли удивленно посмотрел на нее, а Степанов и Виктор Петрович улыбнулись, глядя на него.

— При интеллектуальной и финансовой поддержке японцев у Мики все равно оставался шанс подняться в Ленинграде. Надо сказать, что и сам он был не дурак, и среди подручных у него были в том числе и серьезные люди. Разведка принесла ему, что Болгарин устраивает операцию, после которой в Ленинград вернется старый авторитет Сандро.

— Обмен докторами в Норвегии? Я в курсе, — сказала Нильсен.

— Возвращение Сандро создало бы Мики серьезную проблему. Старого вора в законе ему не переиграть даже при поддержке японцев. Поэтому Мики решил сорвать план Болгарина с амнистией. Пообещал японцам две секретные медицинские технологии, они повелись и попытались сначала захватить обоих докторов, а потом хотя бы одного. Но заморский бандит Смит провалил им обе попытки.

— Настоящий викинг? — спросил Ли, глядя на Ингрид.

— Ага.

— Японцы перешли к плану Б. Просчитывать стратегию в Ленинграде на случай, если вернется Сандро.

— Откуда мы это знаем? — спросила Ингрид.

— От Мики. Потом нам пришлось его отпустить, но после допроса под химией второго уровня. Со слов Мики, японцы решили не убивать Сандро. Слишком авторитетная фигура.

— Но его верных людей кто-то убивал, и вроде не вы, — сказал Уинстон.

— Мики, конечно. Но не всех, а только тех, с кем не получалось договориться. Самых упертых.

— Пять человек?

— На самом деле, троих. Болгарин и еще двое. Мы создали у Колоба впечатление, что все умершие и погибшие авторитеты последнего времени — дело рук японцев. Он бы все равно не успел проверить. Тем более, что это мы знали от Мики про только три жертвы. Их же не рубили катанами. Убит при задержании, выпал из окна и отравился алкоголем. Другие два — зарезан в пьяной драке и умер от недолеченного туберкулеза. С остальными местными авторитетами японцы через мурманских налаживали отношения. Учитывая, что наши враги уже получили тут такое влияние, что могли давить на контрразведку, с нашей стороны было бы глупо усилить их мозгами и влиянием Сандро.

— А малява, которую передал Лепаж? — спросил Уинстон.

— Маляву Лепажу принес я, — сказал Ли, — сыграл бурята.

— Культурный код, — пояснил Виктор Петрович, — У нас нет актера, который мог бы сыграть блатного, чтобы обмануть Лепажа, который эту породу знает как облупленных. Человек с периферии цивилизованного мира легко скрывает за стереотипным поведением провинциала свою истинную сущность. Даже если на самом деле он военный.

— Понятно. Надо запомнить.

— Братва искала Колоба не для того, чтобы его убить, а для того, чтобы поговорить с ним раньше, чем Колоб поговорит с Сандро. И никаких денег за него никто не обещал.

— Никаких денег? — удивилась Ингрид.

— Позже.

— Что такого особенного в Колобе, что его убивать не хотели, а Болгарина и других убили? — спросил Уинстон.

— Я же сказал, убили только тех, с кем совсем не смогли договориться, — ответил Виктор Петрович, — Со всеми сначала разговаривали. Остальные согласились или взаимовыгодно сотрудничать, или не мешать. Сандро встретил бы тех, кого считал своими людьми, и все из них сказали бы, что с мурманскими стоит дружить. Если бы он высказал финансовые претензии, ему бы заплатили.

— Что произошло у Тарана? Колоб сказал Тарану, что у них друг к другу нет никаких счетов.

— Верно. Когда мы узнали, куда вы идете, мы поставили телефон Дачи Громова на прослушку. Таран позвонил не японцам, а другим бандитам, постарше. У него самого счетов к Колобу не было.

— Зачем тогда надо было в нас стрелять? — спросил Уинстон.

— У нас записано, что стрелять начал ты после слов «Стволы на стол».

— Они нас спровоцировали. А что нас ждало, если бы приехали не фальшивые японцы, а бандиты постарше? Может быть, и надо было стрелять первыми.

— Теоретически, вас ждали переговоры уровнем выше. Блатные склонны дорожить своими жизнями и по возможности решают вопросы дипломатическими методами. Мы как раз не хотели переговоров, поэтому бандитов, которые уже выехали по звонку Тарана, мы взяли по пути. И без вашей перестрелки взяли бы.

— Вместо бандитов приехала моя команда, — сказал Ли, — Цель была вас с Колобом поссорить с Тараном и вытащить, не портя твою легенду. Мы же не знали, что вы там начнете перестрелку и победите. То есть, сами и поссоритесь, и выберетесь.

— Вы не перестарались? Зачем такой спектакль? Потратили на ровном месте сто тысяч, потом среди японской речи вставили фразу по-английски, чтобы я снимал наручники, бил вас и бежал.

— Спектакль с японцами и деньгами игрался не для Тарана, а для Колоба, — ответил Ли, — Пусть бы он думал, что японцы платят за его голову, и не пытался бы выйти на связь еще с кем-то еще из блатных до встречи с Сандро. Китайца, говорящего на простом японском, все примут за вражеского агента, а не за агента ГРУ, а деньги сильно ослабляют подозрения и не пахнут.

— Сто тысяч — фальшивки? — спросила Ингрид, — Это же огромные деньги.

— Сто тысяч — настоящие. Их взяли из тайника, про который рассказал Мики. Поскольку нам не дали работать по Мики, мы не стали оформлять все оперативные мероприятия, которые уже успели провести.

— Вы ради спектакля для Колоба подарили этому Тарану настоящие сто тысяч? — спросил Уинстон.

— Мы их той же ночью у него отобрали, — сказал Степанов.

— Интересно, как вы его нашли? Колоб говорил, за домом парк, выходящий к реке, а на реке у них лодки.

— Таран сразу схватил деньги и сбежал в сторону лодок. Маячок в одной из пачек дал приблизительное направление, а ночной прицел уточнил.

— Но на самом деле японцы не давали сто тысяч за голову. Это вы придумали, — сказала Ингрид, — Не могли же они заходить в Ленинград открыто и размахивать там пачками денег перед всей городской братвой.

— Верно. Даже среди мурманских не все знали, что за опиумом стоят японцы, а в Ленинграде тем более, — ответил Виктор Петрович.

— Но почему тогда на нас напали в музее? — спросил Уинстон, — Вы правда упустили какого-то бандита у Тарана?

— Правда, — вздохнул Виктор Петрович, — Мы с самого начала вели Колоба к атаке на «Кронверк» после того, как Сандро умрет в аэропорту. Ингрид должна была утром где-то вас встретить, внедриться в банду и подать Колобу идею насчет бронекатера с пулеметом. Ночью мы услышали, что Колоб собрался в музей партизан, и перенесли туда романтический эпизод.

Уинстон и Ингрид открыли рты, чтобы задать один и тот же вопрос, но не успели.

— Про музей я почти все сказал при Колобе, — вступил Степанов, — Мы действительно упустили человека на Даче Громова. И он раззвонил по городу не только ваши особые приметы, а еще и про сто тысяч. Сказал, что Таран звонил братве. Сказал, что видел, как приехали три человека, дали Тарану сто тысяч и забрали Колоба с подельником на «Рыле». К утру весь блатной мир знал, что Колоб в бегах где-то в городе, перестрелял братву у Тарана, и его теперь не просто ищут, чтобы поговорить на равных, а за него дают сотню. Очевидно, что если Колоб уже начал боевые действия на стороне Сандро, то начинать поиски, кто платит за голову Колоба, надо с мурманских. Как только Мики узнал, что блатные в инициативном порядке готовы принести ему Колоба, он тут же подтвердил ставку. И на Колоба, и на неизвестного со шрамом на щеке. Потому что ни Мики, ни японцы так и не поняли, кто он такой. Океанский агент, океанский преступник, наш агент или наш преступник. При этом ни о каких японцах для широкой блатной общественности и речи не шло. За голову Колоба платили мурманские.

— У вас охота за головами в порядке вещей или это аномалия? — спросил Уинстон.

— Аномалия. Агентура МВД и МГБ сразу же сообщила об этой аномалии своим кураторам. Только они не сразу приняли решение, что делать с этой новостью. В любом случае, они бы сами подняли дело и подали Колоба в розыск, но после начала рабочего дня, после утреннего совещания, после прочтения дела. Самое раннее — с середины дня.

— Бандиты нашли нас утром.

— Да. Спортсмены вас засекли еще в метро, выследили до музея и вызвонили остальную банду, пока вы там торговались. Вооруженную компанию вызвал секретарь Тамары Георгиевны. Все остальные — телефон, радиоволна такси и очень популярный у преступников евросигнал. Мелкий блатняк не следует принципу «не хвались, идучи на рать». Мы поздно узнали, что вас будут брать в музее, и недооценили, какие силы соберет противник. Рассчитывали, что вы успеете закупиться оружием, но на всякий случай положили в витрину карабин и поставили машину за углом.

— Нас же всех могли убить, — сказал Уинстон.

— Хочешь жить вечно? — улыбнулась Ингрид.

— Тебя бы к самураям в агенты, — сказал Ли, — Жаль, что внешне не подходишь.

— Настоящее боевое слаживание в обязательном порядке предполагает задачу с риском для жизни, где вы самостоятельно принимаете решения, — сказал Степанов, — Но под прикрытием. Если боец не справляется со сложными задачами, это не повод пускать его в расход.

— А милицейская машина, которая стреляла только по нам? — спросила Ингрид.

— К тому времени, как вы отбились в музее, оборотни в погонах уже знали от стукачей про сто тысяч. На каждой малине есть как минимум один стукач. Они еще ночью подняли милицейское дело Колоба, в котором есть и биография, и Арлит, и загадочная амнистия. Посчитали, что особо опасный, который получает амнистию после побега с урановых рудников, это не фигура, а игрок уровня Сандро, который может на равных противостоять всей городской братве. И решили убрать его сами, потому что блатные не справятся.

— Нас вот-вот взяли бы, если бы не Студент. Его тоже вы к нам вывели?

— Нет. Студента мы приглашать не планировали. Если бы вас не отбил он, то наш броневик сделал бы то же, что я сказал при Колобе.

— Это был бы провал, но не по вашей вине. Сбежавший бандит и слух про сто тысяч, это наш просчет, — сказал Ли.

— Если бы не этот бандит, мы бы из музея успели в аэропорт? — спросил Уинстон.

— При нормальном ходе событий, Колоб как раз не должен был успеть в аэропорт, — ответил Виктор Петрович, — По пути у вас бы что-нибудь сломалось или на вас бы кто-нибудь напал. В любом случае, вы бы не доехали. Потому что там он после ликвидации Сандро начал бы переговоры или стрельбу, а нас не устраивало ни первое, ни второе. Я уже говорил, что наши сотрудники не должны упоминаться в связи с инцидентами с мирным населением.

— После ликвидации, — повторил Уинстон. — Я правильно понимаю, что Сандро убили вы?

— Убивают преступники, а мы ликвидируем, — ответил Степанов, — Мы использовали боевую химию ниньдзя из трофеев в Олесунне. Специально стилизовали под почерк ниньдзя, который все знают из кино. В том числе, чтобы Колоб был морально готов мстить всем причастным, не задавая лишних вопросов. Сверх плана в аэропорту получилось еще одно свидетельство разгула организованной преступности вдобавок к тем, которые мы ждали от Колоба.

— Не слишком рискованно? — спросила Ингрид, — Могли бы пострадать люди, аэропорт все-таки.

— Слишком. Мы переоценили здравомыслие быков и шестерок. Авторитеты же сидят как-то в тени, делают дела и не высовываются. Вот зачем хвататься за оружие, когда видно, что у человека сердечный приступ? Зачем вообще хвататься за оружие в аэропорту? Знал бы, что они такие дебилы, полностью бы эту часть плана переиграл. Не хватало еще упавшего самолета на моей совести.

— Но у Сандро был договор… с МГБ, — Уинстон, еще не договорив, понял ответ.

— Мы армия, — сказал Степанов, — Мы не учим МГБ бороться с организованной преступностью до тех пор, пока они не лажают настолько, что задевают наши уставные задачи. Мы бы не возражали против этой акции с амнистией в обмен на вакцину, если бы в результате не получали усиление своих и без того сильных противников.

Виктор Петрович налил всем еще по чашечке. Степанов сделал глоток и продолжил.

— Узнав про смерть Сандро, Колоб, благодаря вашей поддержке, должен был устроить образцово-показательную атаку на «Кронверк». В одиночку он бы скорее залег на дно и разбирался с врагами без лишнего шума. Оставался риск, что он все-таки сначала пойдет поговорить, имея за спиной пулемет, и вы должны были убедить его этого не делать.

— Не так-то это просто оказалось, — сказала Ингрид, — Если бы не Студент…

— Студента мы не ожидали, но он удачно предложил атаку на «Кронверк» независимо от вас.

— Мог и не предложить или не согласиться.

— Ликвидировали бы. Силами двух стрелков на мотоцикле или одного снайпера. Не успели определиться, как услышали, что он вас поддержал.

— Повезло.

— Кому? Студенту все-таки не очень повезло.

— Нам всем. Колоб доверял Студенту намного больше, чем англичанину и товарищу лейтенанту в юбке. Поездка за патронами — как бы мы их вывезли без Студента? Спектакль с цыганами вообще Студент придумал. Если бы мы с Уинстоном повели Колоба тихо воровать катер после закрытия музея, он бы точно нас раскусил. В нашем с вами начальном плане было слишком много, как говорят русские, халявы в плане проникновения на охраняемые объекты.

— Согласен, повезло, — сказал Виктор Петрович, — Со встречи со Студентом вы прямолинейно и очень грамотно двинулись в нужном направлении. Добрались до атаки на «Кронверк». Бандиты, конечно, открыли ответный огонь. Милиция и чекисты, конечно, не смогли ни проигнорировать, ни победить. Мы сообщили товарищу генералу, что по данным агентуры ожидается теракт со стрельбой в центре города, про который не знают ни милиция, ни чекисты. После того, как чекисты у нас забрали Мики, надо было им утереть нос. Спецназ ГРУ сидел наготове в вертолете на Дворцовой, чтобы героически принять меры, которые бы не приняли МВД и МГБ, потому что их агентура не сообщала о возможном боевом столкновении в центре города, а наша сообщила.

— Почему в «Кронверке» появился японец? — спросил Уинстон, — Вы же говорите, что мурманские не раскрывали своего поставщика.

— Потому что, во-первых, тело Сандро вскрывали чекисты, и от них пошла утечка, что его отравили характерным ядом ниньдзя. Во-вторых, один из пацанов, которых вы сдали в военкомат, попросил там бумагу и ручку и до утра накатал здоровенное письмо брату с вашей версией про японцев, опиум и пэ дробь жэ типа «Я». Мы, конечно, прочитали его первыми и сию минуту передали адресату лично в руки.

— Вот так просто взяли и передали?

— Армия очень трепетно относится к письмам. Это все знают, — сказал Ли, — Но почтой оно бы шло пару дней, а мы решили, что нам пригодится резонанс прямо сейчас. Отправили солдатика, чтобы срочно отдал. И ваши двое друзей поделились содержимым письма со всеми остальными призывниками, ожидавшими отправки.

— Парни молчать не стали, и по городу со скоростью лесного пожара понеслись слухи про японцев, опиум и все прочее, — продолжил Виктор Петрович, — В течение суток об этом заговорили на всех молодежных сборищах, несмотря на каникулы. Авторитеты сложили два и два и потребовали у мурманских объясниться. К этому времени мы уже сидели на прослушке. Мики позвонил своему куратору, который специально приехал в Ленинград из Мурманска. Состоялась встреча на троих. Куратор, Мики и японец. Мы ее слушали направленным микрофоном. Они решили, что не будут даже пытаться впаривать этим людям туфту и гнать порожняк. Если блатные устроят свое расследование, то выйдут на след японцев сами, но после этого уже договориться не получится, и всей торговле так или иначе придет конец. Лучше полностью открывать карты и надеяться, что деньги для блатных важнее, чем патриотизм.

— Блатные сами попали в неудобное положение, — добавил Степанов, — И убийство Сандро нельзя проигнорировать, и ломать высокодоходный бизнес не хочется. С точки зрения мурманских и японцев, от обвинения в убийстве можно бы было отбиться, переведя стрелки на военных. Все знали, что Мики попался именно в контрразведку. Оставался небольшой риск, что кто-нибудь из авторитетов настучит насчет открытых источников поставок, но купленные чины в милиции и МГБ со стукачом разобрались бы.

— Дальше все, как вы рассказали при Колобе? — спросила Ингрид, — Про Сытный рынок и обком.

— Да. Мы предполагали, что сможем взять резидента, и использовали бандитские разборки для того, чтобы привести все силовые структуры в повышенную готовность и не спугнуть японцев. Их очень опасно брать с ходу, потому что последние годы азиатские шпионы оставляют закладки бомб на случай своей смерти или ареста. Про обком сначала речи не шло, никто не мог предугадать, что вы не только постреляете и сбежите, а еще и нападете на такой роскошный след. Но операция не закончилась, пока наши люди не выведены в безопасное место. Я прикрывал вас на мотоцикле, а в воздухе висел второй вертолет с группой Ли. Ли успел в обком даже быстрее вас, а я вызвал от «Кронверка» первый вертолет с парой бойцов и не пустил внутрь группу быстрого реагирования МГБ, которая появилась на минуту позже.

— Если аэропорт и обком — незапланированные инциденты, то одного «Кронверка» по вашему плану разве хватило бы для зачистки города? — спросил Уинстон.

— Нет, конечно, — ответил Виктор Петрович, — На такой результат мы не рассчитывали. Вы, образно говоря, перевыполнили план. Ты же правильно тогда у цыган просчитал последствия ликвидации преступной верхушки. Начнутся войны банд, потеряются связи и все такое. Мы не планировали вывести Верховного на зачистку. Мы рассчитывали получить возможность работать по связям вражеских агентов и уголовного мира. Показать на достаточно высоком уровне, что такие связи существуют, что они опасны, и что МВД и МГБ не справляются. На нас бы уже не давили через генералов, а мы бы медленно, но верно делали свое дело.

— Но получилось, что вы буквально в тот же день отрапортовали Верховному, что ликвидирована вражеская агентура, захвачен их склад и разоблачены сообщники?

— Именно так. Родина вас не забудет.

— А Колоб? — спросила Ингрид, — Вы его ликвидируете, как Сандро?

— Зачем?

— Он слишком много знает. Думаете, не проболтается?

— Историю пишут победители. В городские легенды должна войти версия событий, которую мы обкатали на Колобе. Она же станет официальной, — сказал Виктор Петрович, — С одиночкой, который мстит за убитого друга. И ему помогают побратим-технарь, случайно откинувшийся в тот же день подельник-стрелок и обязательно красавица. В любой команде героев должна быть симпатичная девушка.

Уинстон вспомнил свою дипломную работу и улыбнулся. Лидер, инженер, воин и девушка. И врач. Классика.

— Вчера мы сказали чекистам, что вы четверо были с японцами и собирались взорвать обком, — сказал Степанов, — По итогам расследования окажется, конечно, что Колоб и компания были против японцев и поехали в обком, чтобы навести погоню на склад.

— Колоб правда уедет в Африку? — спросил Уинстон.

— Конечно, — ответил Степанов, — Там действительно нужны в местном преступном мире люди, которые ни при каких обстоятельствах не будут работать с японцами. Если есть возможность, надо помочь коллегам. Каждый человек дорог.

— Прямо настолько?

— Товарищ генерал очень любит настоящий кофе. И не любит быть должным.

— А мы? — спросила Ингрид.

— Вы прошли боевое слаживание и поедете за море. Еще легенду вам немного доделаем и профильного обучения добавим.

Послесловие

Почему Евросоюз получился именно такой? Что тут из первоисточника, а что авторское?

Начнем с названия. «Евразия» никак не могло быть самоназванием государства. И «Eurussia» тоже. Какое название можно придумать для объединенной Европы при наличии послезнания? Евросоюз самое подходящее. Тем более, что это снова «союз», что недалеко ушло от «Советского Союза».

Из того, что по первоисточнику СССР осилил присоединить и, что более важно, удерживать Европу, можно предположить, что «разоблачения культа личности» в этом мире не случилось. Также там не случилось оккупации части Германии английскими и американскими войсками. Соответственно, в мире 1984 не было и вывоза за океан специалистов и документации по немецким авиационным, космическим и ядерным разработкам, и они все усилили советскую военную науку, а не американскую.

Иначе, если ставить точку расхождения после «нашей» ВМВ, должно бы было быстро сложиться такое соотношение сил, при котором ОВД выкидывает НАТО из Европы. Тогда получался бы не равноправный и добровольный Евросоюз, а сверхмощный СССР, у которого есть силы поддерживать длинный фронт в Сибири, держать оккупационные войска в Западной Европе и самостоятельно, без опоры на европейские армии, воевать в Африке и на Ближнем Востоке. Для русской аудитории это утопия вместо антиутопии, но скорее твердое «не верю», в том числе, как раз по этой эмоциональной причине.

Точкой расхождения мира 1984 с реальным стали по моей, а не Оруэлла, версии существенные разногласия еще во время ВМВ между Англией и США, некоторые следствия которых упоминаются в «Картине мира» про план Даллеса.

Послезнание нам подсказывает, что объединенная Европа вряд ли станет унитарным государством. Конфедерация или федерация с широкой автономией более реалистичный вариант. Я, конечно, не брал на себя обязательство придерживаться реалистичности, заданные жанры ее особенно и не требуют. С другой стороны, я не заявлял жанр «политическое фэнтези», так что будем держаться в рамках.

Главный государственный язык, язык межнационального общения и командный язык в армии Евросоюза конечно русский. В каком-то другом альтернативном мире это мог бы быть немецкий, но не в одном из тех, где расхождение с нашим миром начинается во время Второй Мировой.

По первоисточнику, Евразия непрерывно воюет с Остазией, а Океания поддерживает то одних, то других. Непрерывная война это не обязательно уровень активности как в ВМВ. Мирного договора нет, вместо границы фронт. На разных участках фронта время от времени какая-нибудь активность.

На что похожа непрерывно воюющая Россия? Например, на то, что я написал. Могут быть другие варианты. Не настаиваю, что мой вариант единственно верный, и не принимаю замечаний, что единственно верный чей-то другой вариант.

Насколько будет интегрирована военная и мирная экономика европейских стран? К вопросу про «Видео-2000», «Евросигнал», европейскую поп-культуру и европейские марки машин на ленинградских улицах. Она будет интегрирована существенно в большей степени, чем в нашем мире. Ведь железный занавес стоит не вокруг СССР, а вокруг Европы в целом.

Почему в Евразии настолько развитая организованная преступность? Прямо такой ужас творится, как в нашем реальном мире. На Сицилии правит мафия, в Ленинграде воры в законе традиционно собираются в дорогом плавучем ресторане, а по стране распространяются нелегальные медицинские препараты.

Потому что недостаток ресурсов и непрерывная война это неизбежный дефицит потребительских товаров. Дефицит потребительских товаров это коррупция, черный рынок и естественная потребность в теневых силовых структурах для контроля теневой экономики. Полагаю, преступность в антиутопической «Евразии мира 1986» должна быть не менее развитая, чем была в то же время в реальном СССР и реальной Европе.

Недостаток ресурсов у Евразии вытекает из вводной, заданной в «1984». По первоисточнику Океания получила неплохо развитые Латинскую Америку, Южную Африку и Австралию, куда в Третью Мировую ни одна атомная бомба не упала. Туда, может быть, и обычная бомба не упала.

Евразии досталось то, что было своего, а также Северная Африка и Ближний Восток. В Океании их не признают территорией Евразии и рисуют на картах серым цветом. Минус значительная часть ресурсов советской Сибири. Даже на контролируемых территориях близко к линии фронта нельзя инвестировать по-крупному в добычу разведанных ресурсов. Зато плюс все европейские научные и инженерные школы, не огороженные друг от друга патентным правом и капиталистической конкуренцией.

Не относится ли автор к условным русским другого мира с большей симпатией, чем к остальному антиутопическому миру, вместе взятому? Относится. Но, во-первых, и жизнь в Эйрстрип Ван описана скорее на позитиве. Во-вторых, не путайте симпатию и сюжетную халяву. Страна воюет на два фронта, периодически проигрывает битвы, теряет территории в Африке и вообще живет довольно бедно. Все заметили, чего нет на столах у простых людей? Мяса там нет ни в каком виде. Все заметили, что девочка-вундеркинд собирает платье из чего бог послал, а не может просто пойти и купить или заказать? Преступность внутри страны чуть ли не третий фронт открывает. Силовики коррумпированы, шпионы ходят в обком партии как к себе домой и дают щелчка по носу армейским генералам. Задачу забросить агента в Эйрстрип Ван получают специалисты по монгольско-бурятским реалиям. И методы работы у товарищей офицеров на современный взгляд очень-очень рисковые.

Антиутопия, как она есть. Но в уникальных декорациях несколько гипертрофированной «Культурной столицы».

Почему у японцев самые бесшумные подводные лодки? В нашем мире СССР купил технологию обработки ходовых винтов у японской фирмы, которая ее с удовольствием продала. В «мире 1984» такую полезную военную технологию японцы тем более бы изобрели, но ни в коем случае бы не продали.

О политической и экономической структуре Остазии будет упомянуто в другой книге. Сколько-нибудь реалистичная японско-китайская сова очень плохо натягивается на глобус 1984. Для начала придется предположить, что военные действия ВМВ на Тихом океане прошли сильно не так, как в нашем мире. Что у СССР в 1945 нашлись причины не объявлять войну Японии и не начинать военные действия против Квантунской армии. Что японский император короновался императором Китая и перенес столицу в Пекин. После этого китайцы стали большинством среди граждан Остазии, а в внутриполитические игры они умеют играть не хуже японцев. Отсюда к восьмидесятым на Западе появится точка зрения «Китай поглотил Японию».

В принципе, оно все может быть следствием событий «точки расхождения» на Западном фронте. Морские сражения на Тихоокеанском ТВД происходят в немного другое время, и кубики на удачу выпадают в пользу японцев.

При «точке расхождения» после 1949 пришлось бы предположить, что капитулировавшую и оккупированную американцами Японию скушал коммунистический Китай. Который в реальном мире к 1984 даже Тайвань не вернул. Это еще более фантастическое допущение, чем императорская Япония, не проигравшая ВМВ. И тогда бы получалось, что мир 1984 это «комми-панк». Все три сверхдержавы — диктатуры с идеологией из одного корня.

Оруэлл упоминает, что государственная идеология Остазии в переводе с китайского специалистами Министерства Правды называется «культ смерти». Это точно не отсылка к коммунизму. Я предположу, что это отсылка к бусидо. «Путь воина ведет к смерти» и все такое.

Кто хочет еще больше реалистичности, невзирая на заявленные стили «социальная фантастика», «антиутопия» и «лютая бешеная клюква», пусть тут же на АТ почитает попаданцев-прогрессоров, бояр-аниме и реал-РПГ, а потом возвращается в наш пост-1984 1988 год.

Сцена после титров

Перед Степановым сидели режиссер Якин и Аллочка. Девушка с трудом сдерживала слезы. Режиссер выглядел спокойным и даже улыбался.

— Итак, девушка в черно-белом, мужчина со шрамом и двое их спутников, которых мы не помним, это банда? — уточнил Якин, продолжая начатую беседу.

— Совершенно верно.

— И нет никаких проб в новый состав Аббы, никакой племянницы Ульвеуса, никакого клипа?

— Именно так.

Аллочка всхлипнула.

— Тогда как вы через неделю объясните, откуда пошла мода на стиль «шарлатанки»? — Якин торжествующе посмотрел на майора.

— Что в этом стиле такого особенного? — искренне удивился Степанов.

— Вы еще спрашиваете! Во-первых, сочетание черного и белого всегда было официальным стилем, а не хулиганским. Во-вторых, черное белье под просвечивающей верхней одеждой. В-третьих, открытый живот. В-четвертых, широкая юбка выше резинок чулок. В-пятых, косынка в модернистском нонконформистском ансамбле. Косынка всегда считалась консервативно-деревенским головным убором. В-шестых, темный вечерний макияж днем.

— Думаете, пойдет мода? — спросил Степанов. Он об этом совершенно не задумывался. Абсолютно не до того.

— Я не знаю, станет ли этот стиль именно модой, но незамеченным он не останется. Вы помните, что съемки происходили перед французской группой? Беретесь выловить всех этих туристов и отобрать у них фотоаппараты и видеокамеры? «Видео две тысячи» — дорогая игрушка, а там я видел две таких. Не говоря уже о фотоаппаратах, которые вообще у каждого. Я не удивлюсь, если какие-то кадры уже лежат на столе у верстальщика «Элле» или «Мари Клэр».

— Вы уверены?

— Нет. Но что вы прикажете мне говорить, если через неделю мне позвонит Джанфранко Ферре и попросит показать девушку с фотографии? Наши западные коллеги очень трепетно относятся к авторским правам. Мне сказать, что это не актриса, а анархистка, которая в компании с любовником угнала катер и устроила стрельбу в центре города?

— Думаете, Вам позвонят?

— Не Вам же. Мое имя там сто раз звучало, мы с Аллой попадали в кадр, я давал автографы.

— Ваши предложения? — Степанов всегда прислушивался к мнению профильных специалистов.

— Поддержать легенду. Снять этот клип с этими цыганами, этим медведем и этим катером. Только с Аллой в амплуа шарлатанки.

Алла перестала плакать и повернулась к Якину.

— Но Алла определенно не та девушка, которая может быть на тех снимках у французов, — сказал Степанов.

— Алла спела несколько дублей дуэтом с шарлатанкой и не могла не попасть в кадр. Мы скажем, что мы делали пробные съемки с дублершей. Костя подтвердит. Тем более, кто разберет на фото к статье в журнале, та или не та девушка в таком костюме и с таким макияжем?

— Рост, плечи.

— Для хорошего костюмера и хорошего оператора не проблема.

— Хорошо. Насколько быстро Вы можете снять клип?

— Сегодня позвоню парням с Мосфильма, завтра они будут здесь, — Якин прищурился, — Двое суток на подготовку нормального, а не кустарного костюма, сценария, места для съемок. Двое суток на съемки. Алла завтра начнет репетировать, и за пять дней мы запишем песню в хорошей студии. Не знаю, пока в какой, но найдем. Двое, лучше трое суток на монтаж на Мосфильме.

— Вы должны успеть, чтобы попасть в «Утреннюю почту» через две, максимум три недели.

Воскресную «Утреннюю почту» по Первой Программе смотрело больше половины русской аудитории телевидения. Алла ахнула.

— Успеть за две недели мы можем, но я не уверен, что они возьмут. Вдруг у них уже смонтирована программа, — сказал Якин.

— Мы попросим. Возьмут. Прикиньте хронометраж пораньше и сразу скажите мне.

— Знаете, музыкальная редакция это свой узкий круг, и я не хотел бы с ними ссориться, чтобы ради меня на них давили.

— Не знаю, как у вас в столицах, а в Сибири многие вопросы решаются на уровне дружеских горизонтальных связей.

— У нас так же.

— Музыкальная редакция вам с Аллой еще спасибо скажет, что у них появился повод подружиться с ГРУ. Сегодня они нам эфир, завтра мы им пиротехнику, массовку, вертолет для съемок.

Алла сидела с широко открытыми глазами. Элле? Джанфранко Ферре? Утренняя почта?

Якин подал ей руку, она молча встала со стула.

— До свидания, товарищ майор.

— До свидания, Федор Карпович.

— Обожаю уверенных в себе состоявшихся мужчин, — искренне сказала Алла, едва за ними закрылась дверь кабинета.

— Так же обожаешь, как та шарлатанка? — улыбнулся Якин.

— Даже больше. Поехали в гостиницу.

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Перебежчик (1986-2)

Content

Алексей Зубков
Перебежчик (1986-2)

Предисловие

1. Глава. Там дел на полдня, зайти и выйти

Картина мира. Европа на поле брани

2. Глава. Арекусанда

3. Глава. Бесполезный

4. Глава. Охота в основном на крысу

Картина мира. Стальная саранча. Кампания 1986 года

5. Глава. Судьбоносное знакомство

6. Глава. Следственный эксперимент

7. Глава. Звездочеты

Картина мира. Сказки народов Европы

8. Глава. Европейские ценности на словах

9. Глава. Европейские ценности на сцене

10. Глава. Европейские ценности на вкус

11. Глава. Генералу всегда виднее

Картина мира. Арлит, Французская Африка, 1987 год

12. Глава. Морошка любит ножки

13. Глава. Традиционный английский досуг на Руси

14 Глава. Традиционный неанглийский досуг на Руси

15. Глава. Хотите жить вечно?

16. Глава. Медовая ловушка по-русски

Картина мира. План Даллеса это не блеф, не химера

17. Глава. Амнистия

18. Глава. Малина месье Лепажа

19. Глава. Взять языка и развязать ему язык

20. Глава. Ро-гайдзин прохой асигару

Картина мира. Стальная саранча. Кампания 1987 года

21. Глава. Второй первый взгляд

22. Глава. Охотники за головами

23. Глава. Четверка по вождению

24. Глава. Студент

25. Глава. Как дура

26. Глава. Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых

27. Глава. Армия баранов, возглавляемая львами

Картина мира. Арлит, Французская Африка, 1987 год

28. Глава. Шарабан-американка

29. Глава. Забить стрелку Васильевского острова

30. Глава. Между четырех огней

31. Глава. Взгляд со стороны закона

Картина мира. Срочно в номер

32. Глава. Одинокий волк против продажных крыс

33. Глава. Мы вели его как мяч к воротам

Послесловие

Сцена после титров

Послесловие