Подземный мир и живая вода

1. Глава. Дознание начинается с проверок и допросов

Во времена оны, преступления, связанные с колдовством, считались преступлениями как бы более высокого порядка по сравнению с обычным воровством или даже убийством. С другой стороны, и святые в большинстве стали святыми, совершив именно чудеса, а не просто достойные поступки без сверхъестественной составляющей.

Офицер охраны замка Хохбург Кассий Хохратте от имени и по поручению охраны дворца попытался повесить ведьму на шею начальнику городской тюрьмы города Вены.

— За что мне такое счастье? — спросил начальник тюрьмы, — Отдайте монахам.

— Они не возьмут, — ответил крыс.

— Как не возьмут, она же красивая?

— Епископ, старый зануда, для начала поинтересуется, где бы посмотреть протокол суда и приговор.

Епископ Венский Иоганн Фабер имел репутацию гуманиста и благотворителя. К идее сжигания ведьм относился с неодобрением и строго придирался к доказательной базе. В качестве общепринятого образа врага он хотел бы видеть не каких-то там баб, а действительно опасных для Церкви протестантов, и нисколько не осуждал своего предшественника за сожжение Бальтазара Губмайера в 1528 году.

— Я могу задать тот же вопрос, — ответил начальник тюрьмы.

— Сделайте что-нибудь, — сказал принц крыс и потер большой палец указательным.

— Допустим, у нас есть свои дознаватели на этот случай. Но сразу предупреждаю, они сильно предвзяты.

— В какую сторону?

— Если им досталась подозреваемая в ведьмовстве, они ее точно сожгут, невзирая на факты.

— Договорились.

Дознание по ведьме поручили профильным специалистам. Высокому худому старшему дознавателю Генриху и низкому толстому младшему дознавателю Якобу. Чтобы сначала собрать доказательную базу, а потом как обычно сжечь ведьму. Принц крыс, придя к ним в образе офицера королевской стражи, строго запретил задавать вопросы о событиях на территории дворца и записывать на бумагу любые показания, касающиеся этих событий.

Инквизиторы открыли «Молот ведьм» и вычитали там полезный совет.

' Если до слуха инквизиторов дошла молва, что в таком и таком-то городе имеются ведьмы, занимающиеся тем-то и тем-то. Это — обвинение путём инквизиции. В этом случае инквизитор начинает действовать не по указанию какого-либо обвинителя, а по своему собственному почину'.

Ведьму посадили в камеру и сообщили ей, что против нее возбуждено дело без обвинителя и свидетелей, поэтому права на защиту ей не предоставят. Ее сначала проверят, действительно ли она ведьма, потом будут пытать, а потом сожгут.

Вечером к Оксане пришла мышь. Большая, чистая, пушистая и даже какая-то породистая мышь. Запрыгнула на узкий подоконник окна-бойницы, встала на задние лапки и сказала:

— Завтра тебя будут взвешивать. Они всегда начинают с этого. Если ты слишком легкая, то запишут, что ты ведьма.

— Первый раз слышу, — ответила Оксана, — Это из Библии? Взвесили и признали легкой?

— Нет, чистая наука. Кто-то подсчитал, что грузоподъемность метлы порядка ста фунтов, поэтому слишком тяжелая ведьма не сможет прилететь на шабаш.

— То есть, если ведьма любит булочки и ходит на шабаш пешком, то она как бы и не совсем ведьма?

— Вроде того. Но пешком несолидно. Я знаю ведьму, которая ездит на шабаш в карете из тыквы, запряженной мышами, а кучером у нее крыса.

— Здорово. Я, когда подучусь немного, тоже так хочу.

— Только сделай наоборот. Крыс лошадьми, а мышь кучером.

— Хорошо.

— Мы отвлеклись. Ты сколько весишь?

— Никогда не взвешивалась, — ответила Оксана, — Я же не мешок с мукой. Откуда я знаю, сколько я вешу?

— Мы предупредили, — сказала мышь, — Ты бы на всякий случай утяжелилась, если жить хочешь.

— Заклинаний для утяжеления не бывает. Только для облегчения. Касторовое масло называется.

— Съешь что-нибудь тяжелое.

— Мне тут кирпича погрызть? — Оксана оглядела стены темницы.

— Хочешь, мы тебе принесем?

— Тащите.

Мыши здраво рассудили, что набивать за щеки баланду с кухни не вариант. Стая серых спинок принесла фунтов пять сухарей и пару десятков круглых свинцовых пуль.

— Сухари грызть, пули глотать. Не перепутай, — сказала главная мышь.

— Вот без вас бы не догадалась, — ответила Оксана.

Но хвостатая шубка накаркала, и ведьма в процессе чуть не подавилась сухарем и сломала зуб об пулю.

С утра пораньше ведьму поставили на весы и принялись выравнивать вес гирями. Инквизиция предпочитала подозревать в ведьмовстве красивых и стройных женщин. В темнице они еще и быстро худели от пыток, баланды и общей нездоровой обстановки, поэтому иногда проваливали взвешивание.

С другой стороны, Генрих и Якоб с первого дня поняли, что имеют дело со здоровой крепкой девицей, которую так просто с места не сдвинешь, если она уперлась. Поэтому никто не удивился, что стрелка весов перевалила за сто фунтов. Даже почти до ста одного.

Поставить ведьме клизму и взвесить еще раз никто не сообразил, и Оксану отправили обратно в камеру.

Вечером в камеру снова пришла та же породистая мышь.

— Завтра тебя будут топить. Повесят на шею камень и бросят в реку.

— Вот спасибо-то. И что мне делать?

— Тонуть. Свинец еще в тебе?

— Пока да.

— Придержи. Пригодится.

На следующий день ведьму бросили в реку. Прямо в полноводный неспешно текущий Дунай. Со связанными за спиной руками. Если бы она всплыла, дознаватели бы гордо зачитали из своего учебника, что дьявол не захотел погубить одну из своих почитательниц.

Ведьмы, как известно, не тонут. Да и нормальные женщины неплохо держатся на воде. Но редкая женщина умеет плавать, и еще более редкая поймет, как держаться на воде, если руки связаны за спиной. Реакция, к которой привыкли инквизиторы, это паника, едва вода попала в рот и в нос, отчаянные попытки извернуться, чтобы не пойти ко дну, крики на последнем дыхании.

Поскольку искусственное дыхание тогда еще не придумали, то на этом этапе подозреваемая могла захлебнуться и умереть. Поэтому, чтобы не лишить себя удовольствия подвергнуть ее дальнейшим испытаниям, допросам, пыткам, суду и костру, инквизиторы вытаскивали тонущих баб за длинный конец веревки, стягивавшей руки.

Оксана же просто вдохнула, пошла ко дну и скрылась из вида в темной воде, выпуская редкие пузыри.

— Утонула? — спросил Генрих.

— Вроде да, — ответил Якоб.

— Тогда она не ведьма. Вытаскиваем.

— Может, подождем дня три, она всплывет, как все нормальные утопленники, а мы скажем, что ведьма?

— Ее рыбы объедят, потом не докажем, что это то самое тело.

Дознаватели поплевали в ладони, потянули веревку и вытащили свою подозреваемую.

— Буээээ… — Оксана излила из себя несколько кружек речной воды.

Как ни странно, авторы методики не оставили рекомендации на предмет того, является ли ведьмой женщина, просидевшая под водой несколько минут и выжившая. В те годы никто еще не хронометрировал, на какое время человек может задержать дыхание.

Дознаватели поставили второй крестик в листе испытаний в столбце «не ведьма».

— Переходим к следующему испытанию, — сказал старший дознаватель Генрих.

Не получив нужного результата с простейшими процедурами, дознаватели перешли к более сложным. Подозреваемую раздели, повертели туда-сюда, полапали за все места. Сделали перерыв. Старый опытный палач, а в тюрьме палач за всех докторов, отсмеявшись над не знающими жизни дилетантами, помазал заживляющей мазью и забинтовал укушенные пальцы и расцарапанные щеки господ дознавателей. Нет, правда, они бы еще кошку на улице поймали.

После перерыва Генрих и Якоб вернулись к ведьме с толпой стражников и зафиксировали ее как следует. После чего выгнали стражников и принялись тыкать по всему телу ведьмы серебряной освященной иглой.

Авторы методики предполагали, что у ведьмы есть дьявольская метка, и она при уколе иголкой должна остаться нечувствительной и не кровоточить. Оксана после первого же укола по совету мыши начала орать как резаная и не остановилась, пока выполнявший тяжелую физическую работу младший дознаватель Якоб не устал. От напряжения у нее даже слезы из глаз потекли, хотя вообще ведьме плакать от боли не положено.

— Вроде здесь, — сказал Якоб и еще раз ткнул в родинку на боку.

Из-под иглы не вытекло ни капли крови, но ведьма заорала.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал Генрих, потирая заложенное ухо, — Должно быть и без крови, и без боли. И без слез.

— Надо уточнить, — ответил Якоб и спросил у ведьмы, — Это дьявольская метка?

— Нет, — ответила Оксана, — Вот вам крест.

Поскольку с дьяволом она ни разу не встречалась, то никакую метку он на ней поставить не мог. Другой вопрос, что место, в которое иголка входит без боли и без крови, появляется у всех ведьм задолго до первого шабаша.

После обеда дознаватели взяли большие ножницы и обстригли ведьме волосы с головы.

— На лобке еще состриги, — сказал Генрих.

— Не буду, — ответил Якоб.

— Почему?

— Потому что у ведьмы там зубы, и она мне руку откусит.

— Где? — удивилась Оксана, — Правда? До сих пор никому ничего не откусила.

Якоб потыкал иголкой в голову и шею, но ничего интересного не натыкал. Генрих взял иглу и попробовал сам, но только проткнул сонную артерию, и всех залило кровью. На этом дознаватели рабочий день посчитали законченным и пошли отмываться в баню. Стражники утащили ведьму обратно в камеру. Никто не заметил, что она зацепила прядь своих сбритых волос с тонкой-тонкой сплетенной косичкой.

— Завтра тебя будут допрашивать, — сказала мышь, когда дознаватели ушли, — Пока без пыток.

— Что значит, без пыток? А эти три дня что было?

— Испытания.

— Что говорить-то? Признаваться или нет?

— Что хочешь. Если признаешься, то будут пытать и потом сожгут. Если не признаешься, то будут пытать, пока не признаешься, и потом сожгут.

— У вас что, сжигают всех, кого обвинили?

— Вообще нет, но у этих двоих да.

— Зачем тогда испытания, признание, допросы, пытки?

— Так положено. Нельзя же просто схватить честную женщину по ложному доносу и сжечь.

На следующий день в пыточную таскали остальное население тюрьмы. Показывали залитую кровью стену и два светлых силуэта на кровавом фоне. Получили несколько чистосердечных признаний. Кого-то даже пришлось удавить, а то напризнавался тут, что зацепил очень уважаемых людей.

Дознаватели в этот день ведьму не только не обижали, а откармливали красным мясом и отпаивали красным вином. Если ведьма сдохла от пыток, это неправильно. Ведьму надо сжечь, а перед этим добиться признания. Или хотя бы попытаться добиться признания, а если попадется слишком стойкая, то сжечь.

Утром ведьму привели на допрос. Пока без пыток.

— Ты веришь в существование колдунов? — спросил Якоб.

Многие ведьмы отвечали на этот вопрос «нет». Из этого можно было натянуть, что ведьмы отрицают существование дьявола, приспешниками которого являются колдуны, отрицание дьявола можно натянуть на ересь, и за ересь уже уверенно жечь.

— Да, — спокойно ответила Оксана.

— Кого из них ты знаешь и откуда? — методика предусматривала и такой ответ.

— Ууу… — и ведьма начала рассказывать.

Генрих устал записывать, закончилась и бумага, и чернила. Оксана остановилась перевести дух.

— Что-то не так? Или знакомого узнал? — спросила она.

— Ты говоришь только про русских, литовских и польских колдунов.

— Вам только про немецких надо?

— Про действующих в пределах Священной Римской империи.

— Краков вам сильно далеко?

— Юридически да.

— Ваших не знаю, уж извините.

— Знаешь ли ты, что колдуны убивают детей? — Генрих задал очередной типовой вопрос из своей книги.

— А то ж!

— Стой. Опять про восточных?

— Ну да.

— Откуда ты все это знаешь?

— Люди бают. Вы приезжайте в Киев, да зайдите в любую корчму вечером базарного дня. Или еще лучше к бабам на посиделки. Записывать — руки отвалятся.

Дознаватели вздохнули. Вроде и сказала много, а себя никак не оговорила.

— Есть ли у тебя книги о колдовстве? — спросил наудачу Якоб.

— У меня нет, а вот у моей прабабки были. Волховник, Сносудец, Зелейник, Чаровник, Розгомечец, — Оксана посчитала по пальцам, — И Гримуар, но он на латыни.

Про полторы книги, доставшиеся от Колетт, она просто забыла.

— Так твоя прабабка ведьма?

— Была. Скопытилась старушка. Знала бы, что вам ее книги понадобятся, наверное, отписала бы в завещании. А может и не отписала бы. Из вредности. Ведьма же.

Допрос допросом, а обед по расписанию. После обеда дознаватели зачитали список событий, предположительно связанных с ведьмами и колдовством во время непродолжительного пребывания Оксаны в Вене.

— Портила молоко, препятствовала коровам доиться!

— Я? Нетушки. Вот вам крест, мне вообще не до вашего молока было.

— Смерть мужчины!

— Нет.

— Смерть ребенка!

— Нет.

— Смерть лошади!

— Нет.

— Смерть сторожевой собаки!

— Издеваетесь? Вы на меня хотите повесить все, что у вас в городе за неделю сдохло? А пока меня не было, так у вас и кладбище дубами поросло?

— Превращалась в кошку!

— Ага, мяукала гнусным голосом, поднимала хвост и с котами совокуплялась. Могла бы я превращаться в кошку, я бы у вас в темнице не сидела.

— Угрожала добрым христианам!

— На каком языке?

— Эээ, что?

— Я по-немецки ни в зуб ногой. Вы меня на латыни допрашиваете. Ругаться умею только по-русски. Какими словами я угрожала?

— Записано по-немецки.

— Тогда это точно не я.

— Ничего? — спросил старший дознаватель Генрих.

— Ничего, — развел руками младший дознаватель Якоб.

Пришлось поставить очередной, уже четвертый крестик в столбце «не ведьма».

— Тогда переходим к пыткам.

— К пыткам? — удивилась ведьма, — А раньше что было?

— Проверки и испытания.

— И до чего допроверялись?

Дознаватель грустно посмотрел в свою таблицу. Четыре-ноль.

— Что мы пока не уверены, что ты ведьма, — скрепя сердце, сказал он.

— Прямо от сердца отлегло.

— Но мы очень стараемся.

— Спасибо, блин, большое.

Вечерняя мышь не порадовала.

— Завтра тебя будут пытать.

— Я знаю, — грустно ответила Оксана, — Нельзя как-нибудь без этого?

— Ты в мышь превратиться можешь?

— Нет. Вот в жизни бы не сообразила, что первым делом ведьме надо учиться превращаться в мышь. Особенно, когда узнаешь, сколько в мире всякого интересного колдовства.

— Жаль. Ты и как девушка такая… привлекательная, а мышь из тебя бы получилась просто загляденье.

— Охренеть у тебя комплименты.

— У вас что, ведьм не жгут? — мышь сменила тему.

— Жгут, но вместе с хатой.

Мышь даже вздрогнула.

— Хорошо, что у нас не так. Из-за одной ведьмы можно ненароком весь город спалить вместе с мышами и всеми нашими запасами.

— А как у вас? В печке?

— Нет. Где это видано, чтобы живого человека да в печке жечь. Дикарство какое-то и совершенно не по-немецки. На площадь выведут, к столбу привяжут, дровами обложат и подожгут. Цивилизация, понимать надо.

— Выведут на площадь? — Оксана даже обрадовалась.

— Конечно. Народ посмотреть соберется. Судья будет, герольд, стражники, трубачи. Может и господа какие-нибудь посмотреть заглянут. У нас вообще нечасто ведьм жгут.

— Нечасто? Но порядок уже сложился. И учебники.

— Так это же Вена. Здесь все, что больше двух раз происходит, заслуживает письменной инструкции.

— Что выберем? — спросил Якоб, перебирая пыточный инвентарь.

— Давай уже закончим, — сказал Генрих.

— Железом пытать не хочу, опять орать будет. До сих пор как взгляну на нее, так в ушах звенит.

— Давай тогда водой пытать.

— Чего-чего? — спросила ведьма.

— В тебя сейчас вольем ведро воды, — ответил Якоб, листая толстое руководство по пыткам.

— Зачем?

— Здесь так написано.

— Я же лопну, деточка.

— А я налью и отойду.

— Нет, серьезно, а если в меня не влезет ведро воды?

— Здесь написано, что тогда надо налить два ведра.

— Изверги.

Ведьму раздели догола и привязали к пыточному стулу со спинкой. Якоб принес два ведра воды. Генрих запрокинул ведьме голову и вставил в рот воронку, держа ее на вытянутой руке и отвернувшись. Якоб встал на табуретку и осторожно влил первое ведро в воронку, опасаясь, что ведьма вот-вот лопнет, и его отбросит на вон ту стену с острыми пыточными орудиями.

— Быр-быр-быр, — сказала ведьма.

— Что она сказала? — переспросил Генрих.

— Я не расслышал, — ответил Якоб, — Но ведро в нее влезло. Это как считается, она ведьма или нет? Второе лить?

— Ты признаться не хочешь? — поинтересовался Генрих у ведьмы.

— Быр? — ответила ведьма.

— Это да или нет? — спросил Якоб.

— Черт ее знает.

— Второе ведро-то лить?

— Оно влезет?

— Нет. У нее во рту вода стоит.

— Тут написано, что второе ведро надо лить тем, кто первое не выпил, — Генрих посмотрел в книгу.

— Я его зря тащил? — возмутился Якоб.

— Быр?

— Ну, вылей.

— А она не лопнет?

Дознаватели переглянулись. Якоб осторожно потыкал пальцем в раздутый живот ведьмы и пожал плечами.

— Тогда не выливай, — решил Генрих, — Переходим к следующей главе.

Ведьму с раздутым животом отвязали от стула, руки сковали за спиной. Якоб зацепил крюк лебедки за большое круглое звено в середине цепи и поднял ведьму над полом. На ладонь примерно.

— Да чтоб ее! — выругался Якоб.

— Тяжелая? — спросил Генрих, — Ведьма должна быть легкая, так в книге написано.

— Эта на взвешивании была тяжелая, как и вовсе не ведьма. А я в нее еще ведро воды влил.

Генрих тоже взялся за рукоятки, и вдвоем они подняли ведьму повыше.

— Почему лебедка так плохо крутится? — спросил Генрих, — Как песка в смазку насыпано.

— Ага, пришли мыши и насыпали песка, — сказал Якоб.

— Нет, ну что это? — Генрих потер пальцем подтек вроде бы масла и понюхал, — Канифоль?

Якоб развел руками. Пыточная лебедка обходилась без подшипников и вращалась за счет скольжения деревянной оси в деревянных проушинах.

— Быр-быр-быр! — сказала ведьма, очевидно имея в виду «Вам чего-то от меня надо или снимайте уже».

— Не признается? — риторически спросил Генрих.

— Не-а, — ответил Якоб.

— Тащи жаровню.

Под ноги ведьмы поставили ящик с песком. В него — железную жаровню с углями из кухонной печи.

Ведьма задергала ногами и громко забулькала, но перешла на визг и ругательства на незнакомом языке. Дознаватели принимали признания только на немецком или на диалектах латыни, поэтому продолжили наблюдение.

Буль-буль-буль — потекло по ногам и сразу же громко зашипело на углях. Ведьма не лопнула, но протекла из обоих мест. Пыточная наполнилась едким запахом мочи и не менее едким — вчерашней баланды.

— Вот черт! — сказал Генрих.

— Пафф-пафф-пафф-пафф! Звяк! Звяк! Звяк! Из задницы ведьмы не то гидравлической, не то пневматической силой выстрелил фонтан дерьма и несколько круглых свинцовых пуль. Пули отрикошетили от твердых поверхностей. Якобу попало в лицо, Генриху — в руку и в ногу.

Дознаватели испуганно задергались, поскользнулись на обосранном ведьмой полу и на свинцовых шариках и плюхнулись ведьме под ноги. Генрих свалился головой в жаровню, но выставил перед собой руки и попал ими как раз в ящик с песком. С довольно горячим песком, который хорошо прогрелся от углей за тонким листом железа.

Якоб, чтобы не упасть, схватился за какую-то палку, которая оказалась стопорным рычагом лебедки. Рычаг подался, и Якоб рухнул на пол, а лебедка разблокировалась.

Генрих не успел вскочить, оттолкнувшись обожженными ладонями, как ему на плечи свалилась ведьма. Правда, изрядно облегчившаяся. Поэтому спинной хребет выдержал, а дознаватель всего лишь ударился о край жаровни передними зубами, ссыпал угли себе на голову и еще раз коснулся песка, на этот раз, не только ладонями, но и лицом.

Ведьма ловко отбежала по спине дознавателя на сухое место, подтолкнула ногой табуретку, села и поставила обе ноги в удачно не вылитое в нее раньше ведро воды. Ее руки оставались скованными, за эту веревку держался крюк лебедки, а стопор Якоб только что снял. Поэтому вскакивающий из лужи Якоб три раза получил по затылку рукоятками и рухнул обратно в лужу дерьма.

Дознаватели под звонкий смех ведьмы и собственную ругань, все-таки поднялись на ноги. Генрих сразу полез остужать лицо и руки в ведро, где ведьма охлаждала ноги.

— Первый раз встречаю на неметчине что-то смешное, — сказала ведьма, — Правду говорят, что у немцев любимая тема для шуток — про говно?

Дознаватели в сердцах перешли со столичного хохдойч на свои родные деревенские говоры и упомянули говно еще не меньше дюжины раз, разбавив его задницей, чертом, собачьей свиньей, шлюхами и содомитами. Но обошлись без отсылок к половым органам и без богохульства.

— Хорошо ругаетесь, — сказала Оксана, — А чтобы я поняла, можете?

Генрих и Якоб попытались перевести свои букеты чувств на более понятную ведьме вульгарную латынь и связанную с ней средиземноморскую ругательную традицию. Как интеллигентные люди, не прибегая к убогому подстрочному переводу и ориентируясь на чувство языка. Мимоходом оскорбили пятерых святых, Господа Иисуса Христа и приснопамятную деву Марию.

Оксана вытащила ноги из ведра, просунула их одну за другой над ручными кандалами, подняла руки к лицу и три раза перекрестилась. Ноги поставила обратно в ведро.

Генрих, стоя на коленях у ведра, немного потерял дар речи и вообще замер, пока она выполняла эти манипуляции.

В пыточную заглянул стражник. Заглянул он, похоже, немного раньше, но не сразу понял, что происходит.

— Мать вашу так и разэтак, — сказал стражник, когда ситуация более-менее уложилась у него в голове, — Я сейчас правильно понял, что вы омываете ноги ведьме и возводите хулу на Господа?

Оксана по тому, как лица инквизиторов сменили цвет с красного на белый, поняла, что стражник сказал что-то важное. Но, надо полагать, не для нее. Поэтому показала стражнику язык.

— Лучше сиськи покажи, — предложил стражник.

Немецкое Titten в сопровождении поясняющего жеста вполне понятно для тех, кто знает это слово на итальянском или латыни. Оксана приподняла грудь скованными руками.

— Ноги, кстати, тоже ничего так.

— Еще бы.

Оксана вытащила ноги из ведра, повернулась к стражнику и положила правую ногу на левую, а потом левую на правую.

— Во! — стражник показал большой палец, — Не жалко сжигать будет?

— Ты это… — Якоб первым обрел дар речи, — Не болтай там, ладно?

— Вы еще за прошлый раз не рассчитались.

— Должны будем, — вступил Генрих, — А донесешь — ничего не получишь.

— Мне бы за доносы на вас платили, я бы озолотился.

— Что приходил-то?

— Заканчивайте уже. Тут настоящие преступники ждут. Фальшивомонетчик, конокрад и шпион венгерский, — сказал стражник и посмотрел на только вчера отмытую от крови стену.

На забрызганной калом стене четко выделялись два силуэта, толстый и тонкий.

— Черт! Они же со смеху сдохнут! — сказал стражник, — Ладно, всем отбой на сегодня, но стену отмывать сами будете.

И закрыл дверь с той стороны.

— Мне последние несколько дней кажется, что когда мы ее окончательно достанем, она вырвется и нашу тюрьму по кирпичику раскатает, — сказал Якоб.

— Думаешь, она ведьма? — спросил Генрих.

— У нас хоть раз было, что поймали бабу, а она не ведьма?

— Не помню.

— И я не помню.

— У нас пока доказательств не хватает.

— Ага. Все крестики стоят в столбце «не ведьма», а она сидит красивая и над нами смеется. Хотя все остальные бабы, кто доходил до этой страницы, уже выглядели что краше в гроб кладут, и только рыдать могли.

— Зачем вам доказательства, вы меня все равно сожжете, — сказала со своего места уставшая Оксана, — И книжка ваша фуфло. По ней только честных баб мучить. Чистосердечно признаюсь, я ведьма!

— Завтра без пыток повторишь? — не веря своему счастью, спросил старший дознаватель Генрих.

— Рубашку новую дайте и воды в камеру принесите помыться. Тогда повторю. Прямо на Библии поклянусь.

Вечерняя мышь сообщила, что завтра будет допрос без пыток, потом соберется суд и вынесет строгий, но справедливый и очень предсказуемый приговор. Епископа не пригласят, потому что он старый зануда и всегда сомневается в доказательствах. На следующий день после суда будет казнь, перед казнью придет священник, чтобы ведьму исповедать и причастить.

— Латинский священник?

— Какой же еще?

— А если откажусь?

— Сожгут.

— И так сожгут. Я еще понимаю, Париж стоит мессы, а здесь ловить нечего.

— Мне кажется, или у тебя есть какой-то план?

— Есть. Мне бы одно заклинание прочитать.

— Так ты и правда ведьма?

— Ну, беда! Меня мыши в грош не ставят!

— Просто у них в протоколе стояли крестики, что ты не ведьма. Мы и засомневались.

Начиная с признания, события понеслись по упрощенной схеме, как будто никого и не интересовало, действительно ли подозреваемая является ведьмой. Равно как никто не попытался выведать у нее имена возможных сообщников. «Крысы платят, а деньги не пахнут», — прокомментировала мышь.

Судья вынес приговор, и уже на следующий день на площади Гусиного пастбища поставили столб, обложенный дровами и хворостом. Глашатаи объявили по городу о грядущем сожжении ведьмы.

2. Глава. Дознание завершается костром

Арман де Виллар подключился к охоте на ведьм совершенно не по своей воле. Вернувшись в Париж, он сразу же узнал, что Его Величество желает его видеть немедленно.

— Ты привел ко мне этого московита! — строго сказал король.

— Я.

— Он привел художника, за которого я отдал коня!

— Это же хорошо? Он, значит, стоил коня?

— С художником приехала натурщица, которая привлекла мое внимание!

— Пока все нормально.

— Эта скверная девка пыталась соблазнить Генриха!

— Анна д’Этамп тоже изменяет. И Генрих изменяет жене. Здесь Париж, здесь все всем изменяют.

— При помощи приворотного зелья!

— Понял, — кивнул Арман, — Это уже не по правилам. Сожгли?

— Она сбежала. Надо найти ее и привести сюда.

— Зачем?

— Чтобы сжечь, конечно.

— А если ее раньше сожгут там, куда она убежала?

— Тогда принести доказательства.

— Но почему я? Лучшая гончая короля — Пьер де Вьенн, если уж на то пошло. Хотя он и старый, но лучший. Если он занят, то при дворе всегда полно молодых оруженосцев, которые просто мечтают получить из королевских рук задачу, стоящую золотых шпор.

— Потому что ты привел московита.

— Ваше Величество просто не рады меня видеть.

— И это тоже. Иди с глаз моих и без ведьмы не возвращайся. Дадим тебе какого-нибудь оруженосца, кого не жалко, а солдат сам где-нибудь возьмешь.

Арман мысленно выругался. Вот что это за поручение, достойное рыцаря — искать какую-то итальянскую шлюху! Она хоть точно ведьма? Или придется уподобиться этим придуркам в сутанах, ловить простую бабу, а всем окружающим говорить, будто она ведьма, и игнорировать скептические кивки. Но с королем не поспоришь.

Первым делом Арман отправился к живописцу. Если натурщица, значит, должны остаться какие-то наброски. Все лучше, чем по словесному описанию искать. Бенвенуто Белледонне заканчивал парадный портрет Анны д’Этамп и насквозь пропах ее духами. Портрет Арману очень понравился.

— Кого-то ты мне напоминаешь, — сказал художник.

Еще бы. С его-то профессиональной памятью на лица.

— Это большая тайна, — ответил Арман, — Лучше не спрашивай.

— Я и так понял. Чем могу помочь?

— Нужны все изображения сбежавшей Окс-Анны.

— Зачем?

— Поеду ее искать.

— Да? Она снова нужна Его Величеству? — художника при дворе так завалили работой, что он пропустил мимо ушей весь скандал с приворотным зельем.

— Кушать не может, так хочет ее видеть, — подтвердил Арман.

— Тогда сейчас найду.

Итальянец закопался в свитки и свертки и вытащил два хороших изображения обнаженной натуры в античном стиле. Белая грунтовка, серебряный карандаш и ничего больше.

— Вот. Больше ничего и не надо. Спереди и сзади, как живая.

— Еще бы лицо, — сказал Арман.

— Чего нет, того нет, — развел руками художник, — Она очень не хотела, чтобы я рисовал лицо. Боялась, что порчу наведут.

— Благодарю. А по памяти сложно написать?

— По памяти — не ко мне. Может, Фантуцци запомнил.

На самом деле, Бенвенуто отлично бы нарисовал по памяти кого угодно. Просто у него не было ни малейшего желания рисовать свою бывшую.

Арман откланялся и сразу пошел к Фантуцци. Тот сказал, что эту девушку почти не видел, и по памяти написать не возьмется. На самом деле, он бы тоже нарисовал ее более-менее близко, но был перегружен существенно более важной и существенно более оплачиваемой работой.

От Фантуцци Арман направился к начальнику стражи Фонтенбло. Кто-то же, если не специально назначенные рыцари, уже пытался задержать ведьму.

Стражники сначала ничего не помнили, но увидев на столе горсть серебра, любезно сообщили, что ведьма украла из конюшни гнедую кобылу с мужским седлом и ускакала на восток. На вопрос, действительно ли подозреваемая ведьма, они ответили, что в жилище ведьмы обнаружили целый склад колдовских склянок и травок и симпатичную служанку Амелию, которая притворялась, что ничего не знает.

Служанку три дня допрашивали всей сменой. Никто ее не обижал, исправно кормили и поили. Хорошая была девушка, добрая, хотя и дура дурой. И никакая не ведьма. Ведьмы злые, у них нос крючком, зубы торчком, а на заднице печать самого дьявола. У Амелии на заднице печать искали-искали и не увидели, не нащупали и не унюхали. Хотели было отпустить, но пришел строгий начальник, приказал прекратить разврат и отправить девчонку в Шатле до особого распоряжения. Ни себе, ни людям, обидно.

Перед тем, как покинуть Фонтенбло, Арман сходил в королевскую канцелярию, по привычке открыв ногой дверь к самому главному начальнику.

— Я как раз собирался купить коня, — сказал Самый Главный Начальник.

— С удовольствием помогу, но я тороплюсь, — ответил Арман.

— Мои подчиненные еще больше торопятся оформить твои бумаги.

К вечеру курьер доставил полсумки бумаг прямо в конюшню. Приказ казначею на выдачу средств на дорожные расходы золотом и серебром. Векселя на предъявителя к Фуггерам на случай дополнительных расходов. Приказ о содействии в пределах Франции и за рубежом. Удостоверение с печатью короля и епископа, что предъявитель сего действительно Королевский Его Величества Полковник Охотников На Ведьм, а не какой-нибудь самозванец. Разрешение забрать любых солдат, какие потребуются.

Следующий пункт назначения — Шатле.

Для тюрьмы Шатле выглядел на удивление чисто. Везде только что вымыто, стражники ходят в стираных рубашках, кирасы не ржавые, подбородок в небо, грудь колесом.

— Наконец-то, — сказал старый комендант, — Забирайте ее.

— Что с ней не так? — спросил Арман.

— Никакой дисциплины не стало. Все только и думают, что бы сделать, чтобы этой девке понравилось. Приказал пытать ее водой — добавили шлюх и устроили оргию с купанием. Приказал пытать огнем — устроили гриль-вечеринку. Приказал высечь — устроили турнир палачей на кнутах. Кстати, неплохое зрелище. Я на ставках шестнадцать су выиграл.

— Священника вызывать не пробовали?

— Пробовал. Сразу трое стражников просили их с ней обвенчать. До драки дошло.

— Что в ней такого особенного?

— Ведьма же.

— Нос крючком, зубы торчком?

— Очень смешно.

— Давай не будем каждую шлюху…

— Денег не берет.

— Давай не будем каждую честную давалку называть ведьмой. Так весь Париж под интердикт попадет. Она колдует или что?

— Зелья варит. У меня вот колени больные. Были.

— Из чего она в тюрьме варит зелья?

— Она послала стражника в Двор Чудес за травами.

— И он пошел? — Арман удивленно поднял брови.

— Пошел, куда ему деваться. За два поцелуя.

— И вернулся?

— Самое удивительное не что пошел, а что вернулся. Ты не знаешь, кто такой Доннола?

Арман повертел в голове итальянское слово. В Савойе, где он провел детство, говорили по-итальянски не меньше, чем по-французски. Кажется, это какой-то зверь. Ласка же. Ласка?

— Случайно, не один мой знакомый? Стройный, светловолосый, ловкий. Носит османскую саблю как мавр. Он что, был во Дворе Чудес?

— Сам сходи туда и спроси. Думаю, что был, раз с его именем туда можно зайти и выйти.

Арман не стал устраивать подробный допрос при коменданте, а спросил только о самом главном.

— Ты можешь при встрече опознать Окс-Анну?

— Могу, — уверенно ответила Амелия.

— И не побоишься?

— Кто она такая, чтобы ее бояться? Приворотного зелья сварить не может, какая она ведьма после этого?

— Забираю.

Амелию провожали всей тюрьмой. С почетным караулом и с оркестром, как чрезвычайного и полномочного ежа. Штатного оркестра в тюрьме не полагалось, но несколько дней назад специально для Амелии отловили на улицах бродячих музыкантов. Ведьму одели в новое платье и даже ленточкой с бантиком перевязали.

Заодно Арман спросил, не найдется ли в подвалах отчаянных головорезов, которые не побоятся поехать за настоящей ведьмой и сжечь ее, невзирая на возможные последствия. Но строго из бывших солдат, разбойники не нужны.

Комендант ответил, что уж чего-чего, а контингента, готового ловить и убивать группой лиц по предварительному сговору, у него с избытком. Арман отобрал из поклонников Амелии пятерых. В том числе, двоих стражников и троих заключенных.

Не успели закрыться ворота, как послышался рев коменданта:

— Я вам покажу, как с арестантами пьянствовать и развратничать! Всем по две ночных смены вне очереди! Увижу, кто миндальничает с контингентом — в подвал сошлю, там как раз людоеды жаловались, что им мяса не докладывают! Сейчас бегом за алебардами, устроим часик строевой подготовки! Завтра пожарную тревогу отыграем, послезавтра учебный побег! Распустились, негодники! Это что за гнусная харя в третьем ряду? Ты же сидеть должен за убийство? Хрен тебе, а не обратно в камеру, ты сейчас у меня побегаешь вместе со всеми. Дайте ему самую тяжелую алебарду!

На выходе из Шатле Армана встретил выданный Его Величеством оруженосец, охочий до золотых шпор. Наверняка та еще ябеда. Но точно не трус, Арман видел этого парня на турнирах.

Амелия в последний раз оглянулась на тюрьму. Крики коменданта было слышно через стены.

— Ну вот, — огорчилась она, — Мальчиков жалко. Они такие добрые, а им за меня попадет.

— Ты добрая ведьма? — спросил Арман.

— Да.

— Такие бывают?

— Вот. Я.

— Не притворяешься? Хотя так ты и ответила. Пойдем-ка мы в собор.

В Нотр-Дам-де-Пари Амелию исповедали и причастили. Исповедь заняла полдня, и за это время в кабинке сменились трое священников. Ведьмино житие-бытие голосом бедной овечки настолько выводило их из себя, что божьи люди один за другим уходили к алтарю молиться и восстанавливать богоугодный настрой души.

Арман подтащил к дверям исповедальни стул, чтобы ведьма не убежала, и нагло подслушивал. На с детства избалованных женским вниманием мужчин с высоким социальным статусом и еще более высокой самооценкой девичьи чары действуют слабо. Морок на таких наводить и вовсе опасно. Мужик будет креститься и молитву бубнить, а рыцарь без лишних слов снесет ведьме голову и скажет, что в виде девушки его сатана соблазнял.

Кроме всего прочего, Арман узнал, что младший сводный брат не опозорил отца и не только привез художника, но и рискнул сходить во Двор Чудес и обратно, как Орфей за Эвридикой.

После исповеди ведьму причастили. Арман подумал, что не такая уж она и ведьма, раз не сдохла, не изблевала причастие и даже струйка дыма изо рта не пошла. Если бы у ведьм был цех или гильдия, как у прочих профессий, то Амелия там бы считалась подмастерьем.

Но все-таки, человек с удостоверением охотника на ведьм должен всерьез относиться к предмету охоты. Поэтому Арман решил, что в каждом попутном городе будет девчонку исповедовать и причащать. Сложно будет колдовать, пропитавшись кагором до состояния бывалого монаха.

Выслушав задачу, Амелия заплакала.

— Ты что? — удивился Арман.

— Я всю задницу за месяц в седле сотру.

— Ты пробовала?

— Мне говорили.

— Да какой месяц? У нее фора всего четыре дня. И у нее одна лошадь, а у нас королевские подорожные. Дней за десять догоним.

— А обратно?

— Обратно в телеге повезем, не верхом же. Хочешь — и ты на телегу садись.

Вроде всех собрал, осталось прилично одеть солдат, посадить на лошадей, вооружить и в путь. Еще день потратить, но без этого никак. Арман оглядел свой отряд на площади перед собором и собрался пока отвести всех на постоялый двор.

Сзади подошел молодой священник.

— Возьмите меня с собой, — сказал он.

— Зачем? — удивился Арман.

— Мы сказали епископу, что добрый рыцарь по приказу короля поедет ловить настоящую ведьму, взяв с собой другую ведьму для опознания. Епископ решил, что вы не справитесь без священника и выбрал меня.

— Даже не знаю…

— Вы не беспокойтесь, у меня есть конь и деньги на дорогу.

— В седле хорошо держишься?

— Отлично!

— Как зовут?

— Отец Филипп.

Вот теперь все в сборе. Рыцарь, оруженосец, пять солдат один другого хуже и священник.

— Не отряд, а семь смертных грехов и один непростительный, — грустно сказал отец Филипп на первой же остановке, — Рыцарь — гордыня, оруженосец — зависть, девка — похоть, а солдаты — жадность, гнев, чревоугодие, уныние и богохульство.

— Отличная идея, — поддержал Арман, — Запомните, кто есть кто, потому что по именам я вас до сих пор не запомнил.

Солдаты согласились. С одной стороны, их устроило, что такими прозвищами священник и рыцарь дали им по индульгенции на отдельные грехи. С другой стороны, как они вскоре поняли, хитрый рыцарь дал каждому индульгенцию на один грех, не тот, что у остальных. Поэтому грешить всей компанией в одну сторону как-то не складывалось.

Поймать ведьму тоже не получалось. Арман предположил, что ей некуда ехать, кроме как домой, на восток. В Университете студенты набросали примерную схему маршрута до Кракова. Понятно, что ее дом не в самом Кракове, но надо иметь хоть какой-то ориентир.

Через пару недель стало понятно, что ведьму несет куда-то в ту сторону. Почти. Не говорящая по-немецки девушка спрашивала дорогу не на Краков, а на Вену. Тоже неплохо. Вроде бы, можно ускориться. Что может быть проще, чем догнать по одной дороге того, кто двигается медленнее.

Но ведьма постоянно сворачивала не там, спрашивала дорогу не у местных, ночевала не на постоялых дворах и вообще путала следы, как будто чуяла, что за ней идет погоня. Или просто по незнанию. Арман прикинул, что на старте он отставал на четыре дня, а через две недели поисков отстает уже на неделю. Догнать эту ведьму по следам не получится. Поэтому он решил рискнуть. Плюнуть на следы, как можно быстрее доехать до Вены и, может быть, ведьма найдется там…

Амелия предсказуемо сбила задницу об седло и постоянно на ночь натирала бедра собственноручно сваренной заживляющей мазью. Арман на всякий случай добавлял в мазь несколько капель святой воды. Впрочем, с заявленной целью средство справлялось. Ведьме пришлось им поделиться с давно не ездившими верхом солдатами, и никто из них не вскочил на метлу и не улетел на шабаш.

Остановившись на «французском» постоялом дворе в Вене, Арман оценил, сколько примерно одних только постоялых дворов придется обойти, чтобы найти ведьму, и загрустил. Разговорился с хозяином на тему, в каком районе города могла бы получить безопасный ночлег одинокая и не очень богатая женщина. Между делом упомянул, что ищет ведьму по приказу короля. Не обратил внимания на пару мышей под столом.

Через несколько дней безуспешных поисков к Арману пришел гость. Симпатичный молодой человек. Судя по манерам, благородного происхождения, но почему-то похожий на вставшую на задние лапы мышь. Гость сообщил, что в полдень на площади Гусиного Пастбища запланировано сжигание ведьмы.

Арман поднял свой пессимистично настроенный отряд и порадовал всех, что вот-вот их миссия завершится. В приподнятом настроении Семь Смертных Грехов и Один Непростительный оделись в более-менее чистое, оседлали коней и поехали за проводником.

К полудню вокруг столба уже собралась толпа во всю площадь. Гуси недовольно взгоготнули и пошли пастись в другое место.

В полдень стражники вывели колдунью, одетую в рубашку из грубого холста. Коротко стриженую голову покрыли платком, а рот заткнули кляпом, убоявшись предсмертного проклятья. Руки связали впереди, чтобы оставить возможность обратиться к Богу, сложив ладони перед собой.

Ведьму привязали к столбу, сделав с десяток оборотов толстой мокрой веревкой. Судья зачитал приговор. Попахивающие дерьмом дознаватели Генрих с забинтованными ладонями и лицом и Якоб с забинтованным затылком произнесли несколько протокольных фраз. Палач в сторонке достал огниво и трут и вот-вот поджег бы факел, а от факела воспламенил бы костер, но его отвлекли.

— Господа! Прошу внимания! — на площадь, расталкивая простолюдинов, въехал небольшой конный отряд под флагом с золотыми лилиями на голубом фоне. Рыцарь, оруженосец, пятеро солдат, священник, косо сидящая в седле девушка и толстячок, похожий на мышь.

— Я рыцарь короля Франциска Арман де Виллар. У меня письмо от епископа Парижского с просьбой всем добрым католикам оказать содействие в поиске ведьмы, — объявил возглавлявший отряд рыцарь с забавным французским акцентом.

Французская делегация появилась как нельзя более вовремя. Как прямо Бог послал. Или дьявол. Или кто-то еще.

— Это вы удачно зашли, — сказал судья, — Мы как раз добрые католики и собираемся сжечь ведьму. Хотите оказать нам содействие? Подбросьте в костер хоть по веточке.

— Мы не знаем, наша у вас ведьма или другая, — ответил рыцарь.

— Какая разница?

— Разница такая, что если вы сожжете нашу, а мы об этом не узнаем, то не сможем доложить Его Величеству, что ведьма сожжена. Мне бы очень не хотелось гонять еще год по Европе в поисках мертвой ведьмы.

— Что вы будете делать, если у нас ведьма, которую вы ищете? — судья забеспокоился.

— Удостоверимся, что ее сожгли.

— Прекрасно, — обрадовался судья, — Но как мы узнаем, ваша это ведьма или нет?

— У нас есть ее портрет, — сказал рыцарь.

— Замечательно! Покажите.

Арман де Виллар махнул рукой. Оруженосец спешился, подошел к судье, достал из кожаного тубуса и развернул на всеобщее обозрение холст с незавершенным изображением обнаженной девушки. К сожалению, как раз лицо живописец успел только обозначить, но грудь, талию и бедра прорисовал во многих подробностях. Спутница рыцаря тоже слезла с коня, взяла у оруженосца другой холст и тоже развернула перед судьей. Эта картина изображала ту же натурщицу сзади.

— Вроде, она, — сказал судья.

— Кажется, да, — сказал секретарь.

Подошли полюбопытствовать Генрих и Якоб.

— Мы ее голой видели, вроде она, — сказал старший дознаватель Генрих.

— Видели, но это не она, — сказал младший дознаватель Якоб.

— Точно-точно, видели, но не она, — сообразил Генрих, — Вроде бы.

Тем временем, зрители перегруппировались за спину судейской коллегии, чтобы посмотреть, что за картины в два локтя высотой держат перед судьями французы.

— Она!

— Не она!

Разногласия уже грозили перейти в массовую драку.

— Может быть, разденем ведьму и поднесем к ней картины? — предложил толстячок, похожий на мышь.

Судья согласился.

— Разденьте ее и поднесите к ней эти картины! — скомандовал он.

Как раз этого и добивалась почтенная публика. Мало кому в те времена доводилось видеть прекрасную обнаженную девицу при солнечном свете. Чтобы раздеть ведьму, пришлось отвязать ее от столба. Куда она денется посреди толпы и стражи.

Когда подошли оруженосец и девушка, Оксана с удивлением встретилась взглядом с Амелией.

— Угугу! — Оксана попыталась что-то сказать.

— Извини, не понимаю. Но мы предложили тебя развязать.

— Грррр! — Оксана яростно укусила кляп и потрясла головой.

— Сейчас что-нибудь придумаю.

Младший дознаватель Якоб ножом подцепил ворот рубашки и разрезал ее донизу. Амелия и оруженосец встали по бокам от ведьмы, развернув холсты.

— Спереди вроде она, — сказал Арман де Виллар, полюбовавшись ведьмой более, чем достаточно.

Толпа подтвердила, что вроде да.

Якоб развернул ведьму спиной.

— И сзади вроде она, — сказал рыцарь, — Амелия, она это или нет?

— Угугугугу, — промычала ведьма сквозь кляп.

— Я ее голой не видела, — сказала Амелия, — Я готова опознать ее в лицо, но она стриженая, и эта затычка все лицо перекашивает. Я так не опознаю. Если вам мое опознание не очень важно, тогда зачем вы меня месяц таскаете за собой?

— Развяжите ей рот, — попросил рыцарь.

Якоб вопросительно посмотрел на судью. Судья пожал плечами, перекрестился и махнул рукой. Давай, мол.

— Уф, — облегченно выдохнула Оксана.

— Ты это ты? — шепнула Амелия.

— Скажи да. Хоть какой-то шанс, — ответила Оксана.

— Это точно та самая ведьма! — провозгласила Амелия.

Публика встретила заявления аплодисментами.

— Не ты ли пыталась отравить наследного принца Генриха под личиной служанки? — спросил на всякий случай Арман де Виллар.

Старший дознаватель Генрих перевел для публики и судей на немецкий. Толпа ахнула.

— Нет, я просто принесла ему приворотного зелья, — ответила Оксана.

— Это она! — объявил рыцарь и повернулся к судье, — От имени Его Величества благодарю вас всех за содействие правосудию! Всем по пиву за счет короля Франциска!

Почтенная публика снова зааплодировала.

Оксана считала себя не совсем дурой, и перед тем, как пойти на рискованное приключение по просьбе крыс, подготовила «план Буки». Заговорила черный конский волос, подаренный Лаской на прощание во Франции, на заклинание подчинения лошади. Не какой попало лошади, а лошади, про которую точно известно, что она в ближайшие дни находится в Вене. Элефанта.

Ровно то заклинание, которым Колетт поймала Элефанта в их первую встречу. Амелия тоже его знала и поделилась знанием с Оксаной еще во Франции.

Конский волос Оксана сначала прятала на голове, а потом утащила с пола пыточной и намотала на средний палец левой ноги. Этот конь в Вене, и его точно не удержат преграды, рассчитанные на обычных лошадей.

План пока что не сложился по двум причинам. Заклинание надо прочитать вслух, а рот надежно запечатан. Кроме того, что толку в вызове коня, если неизвестно, как отвязаться от столба.

— Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной как лист перед травой! — громко произнесла Оксана.

— Заткните ей рот! — крикнул судья.

На Оксану, мешая друг другу, набросились дознаватели и палач, снова завязали ей рот, ударили спиной о столб и оглянулись в поисках веревки. Полезную в хозяйстве веревку уже кто-то стащил, пока все пялились на голую ведьму спереди и сзади. Надо сказать, нечасто на площади показывают таких красивых девушек. Жаль только, что повод не очень.

— Вы ее держите, а я подожгу, — предложил палач, — Как она загорится, отойдете.

— Стража! Где веревка? — Генрих сгрузил проблему на чужие плечи, — Здесь воры!

При слове «Воры» почтенная публика полезла проверять кошельки.

— Воры! Воры! — заорали из толпы сразу несколько человек.

И тут появился Элефант. Толпа не успела бы расступиться, но конь, взяв разбег, прыгнул, пролетел шагов двадцать, а то и тридцать над головами и приземлился перед позорным столбом. Лошади французской делегации прянули от него во все стороны.

— И-го-го! — весело сказал жеребец.

Арман сразу узнал того самого Элефанта. Значит, Ласка довел коня до императора в Вене. Молодец братик. Самое время было обратиться к коню на его языке, но не вышло. Армана сбросила лошадь.

Кто поедет в дальние края на злобном боевом коне? Добрая кобыла не в пример больше подходит для деловых поездок за тридевять земель. Теперь эта добрая кобыла, увидев перед собой небывалой величины жеребца, попятилась, села на задницу и уронила всадника.

Стражники переглянулись. Против коня нужны копья, а не мечи. Говорят, бывают рыцари, которые, будучи пешим против конного, одним метким уколом могут пронзить сердце вражескому коню. Правда это или нет, но это про рыцарей, а не про солдат.

Элефант подошел вплотную к столбу, уткнулся мордой в лицо Оксане и перекусил завязку, державшую кляп. Генрих и Якоб отпустили девушку, испуганно шагнули спиной вперед, запнулись о дрова и упали на другие дрова, собрав коллекцию синяков и заноз.

Оксана поставила ногу в стремя и запрыгнула в седло. Жеребец как раз сбежал с дневных занятий с седлом и стременами, подогнанными под рост Рафаэллы.

Арман фыркнул длинную фразу звуками, похожими на те, что издают лошади. Элефант остановился. Оксане показалось, что она теряет контроль.

— Чтоб ты подавился! — сказала она рыцарю, и тот закашлялся на середине фырка.

Ведьма ударила пятками в бока своего черного жеребца. Тот снова перепрыгнул через толпу, а погоня не стала и пытаться.

— Счастливо оставаться, засранцы! — крикнула ведьма на прощание, — Не поминайте лихом!

Гусиное пастбище после прощального проклятия ведьмы Генрих и Якоб отскребали от главной темы немецкого юмора три дня, отмахиваясь от шипучих и щипучих гусаков. Потому что епископ, старый зануда, все-таки пришел, хотя его и не позвали, и щедро раздал всем участникам событий подзатыльников и епитимий.

3. Глава. Жалованная грамота

От Вены до Кракова Ласка и Вольф, отягощенные обозом из телеги и беременной кобылы, плелись почти десять дней. В столицу Польши въехали во второй половине дня пятницы, двадцать девятого ноября. Первого декабря начинался Адвент — католический Рождественский пост, включающий в себя четыре воскресенья до Рождества.

От Кракова до Чорторыльского, как запомнил Ласка, три недели пути. Через Сандомир, Люблин, Берестье и Минск. Чтобы прибыть самое позднее, днем в сочельник, двадцать четвертого, надо выехать из Кракова не позднее третьего. Запаса времени совсем нет, а гнать без отдыха нельзя. Хотя, когда ехали в ту сторону, тоже особо не гнали.

На постоялом дворе нашли место, хотя и не без труда.

— Зачем ты тащишь все эти посудины? — недовольно сказал Вольф, наконец-то сев за стол, — Из-за них телегу пришлось нанять. Из-за телеги встали на постоялом дворе в три раза дороже, чем в ту сторону ехали.

— Доминго мерзнет, — ответил Ласка.

— Толстушка пустая идет. Сообразил бы ему гнездо на лошади какое-нибудь.

— С чем я домой приеду? С одним пузырьком за год в пути?

— Еще кобыла с приплодом. И золото останется.

— Мало. Я еще в Кракове посчитаю, сколько золота до дома отложить, а на остальное сукна куплю. Тогда будет в самый раз.

— Как хочешь.

Неспешно поели-попили, поглядели по сторонам, послушали соседей по столу.

— Я тебя, получается, зря за телегу журил, — сказал Вольф и сыто рыгнул.

— Почему? Правда же телега. И постоялый двор не тот.

— Вокруг смотри. И слушай. Туда, где селятся люди, которые верхом и без телег, мы бы не влезли. Видел, сколько нарядных шляхтичей на улицах?

— Столица же.

— Соседи говорят, что перед Адвентом молодой король Сигизмунд Август решил дать пир. Вроде как Масленица перед постом, чтобы скоромного обожраться на месяц вперед и успокоиться. И со всей округи съехались шляхтичи, от магнатов до худородных. Чтобы отобедать за казенный кошт.

— Может, чтобы Его Величеству свое почтение выразить?

— Или так.

— И немцы будут?

— Благородные будут.

— Думаю, что и мне, московскому дворянину, невежливо будет не засвидетельствовать свое почтение Его Величеству, — сказал Ласка, — Я же не мужик какой, чтобы мимо пройти, когда всех дворян за открытый стол зовут. Переоденусь в чистое и пойду. Ты со мной?

— По материнской линии я происхожу из литовского бедного, но шляхетского рода, — сказал Вольф, — И с моей стороны тоже бы было невежливо проигнорировать открытое приглашение короля для всех шляхтичей. Воровать я там ничего не собираюсь, и в волка оборачиваться тоже.

— Возьмите меня, — сказал Доминго, — Я тоже хотел бы посмотреть на королей Старого Света.

— Как мы тебя возьмем?

— Посади на луку седла перед собой. Вы сами по себе недостаточно нарядные для того, чтобы ехать к королю в столице, а со мной будете в самый раз.

— Там же и Твардовского встретим, раз уж он пан, — сказал Вольф.

— Поехали, — согласился Ласка.

Пир начался торжественным шествием, или процессией, к которой на ходу присоединялись все новые гости. Ласка с Вольфом удачно заняли место в переулке, и мимо них проследовала вся процессия.

Впереди шли все музыканты, каких только можно было достать в Кракове, которые играли поочередно. За ними ехали верхом герольды и знаменосцы с гербовыми знаменами. За герольдами следовали оба короля на лучших в Польше конях.

Сигизмунд Старый выглядел действительно старым. И не особенно здоровым. И любителем выпить. Но на коне сидел не хуже многих молодых.

Сигизмунд Август выглядел на свои двадцать лет. Темноволосый, стройный, по-королевски статный. На лицо умный, но как-то несколько нерешительный.

За королями ехала королева Бона с тремя дочерьми на выданье в открытой карете. Вот королева — тетка строгая и решительная. Она на четверть века моложе старого короля и наверняка займет после его смерти при младшем то же место, которое заняла во Франции Луиза Савойская при своем сыне Франциске.

У Старого и Боны Сфорца четыре дочери. Три золотоволосые красавицы пока ждут своих женихов, а старшая, Изабелла, в прошлом году выдана за венгерского короля Яноша Запольяи, а сейчас уже вдова и сидит с младенцем Яношем Вторым в осаде в Буде.

За королевской семьей ехали представители знатнейших родов Польши, иноземные послы, придворные от старших к младшим, а далее к процессии присоединялись конные шляхтичи. Так, длиннющей колонной, высшее общество Кракова въехало в замок Вавель. Придворные бросили поводья конюхам, которые отвели коней в замковые конюшни. У прочих же гостей лошадей приняли заранее посланные к замку слуги, а у кого слуг не нашлось, у тех стражники. Слуги и стражники вывели лошадей к устроенной за стенами замка коновязи.

Крепость на Вавельском холме как укрепление на господствующей высоте стояла с незапамятных времен. Казимир Великий в середине XIV века достроил крепость до замка и добавил к архитектурному ансамблю Вавельский собор. Лет сорок назад замок сильно пострадал от пожара и стоял обгорелым, пока Сигизмунд Старый не поручил его восстановление итальянским архитекторам. Начал работы Франческо Флорентино, его сменил польский мастер Бенедикт Сандомирский, а закончил строительство Бартоломео Береччи. Общими усилиями мастера создали достойный короля трёхэтажный дворец.

Как и в Истанбуле, дворец предназначался не только для отдыха правителя, но и для работы. На первом этаже находились канцелярия, судебная палата и королевская сокровищница. В подземелье — арсенал. На втором этаже — Тронный зал, который называли залом «Под головами». Краснодеревщик Себастьян Тауэрбах увековечил память королевских придворных в резных деревянных головах, которые разместил на потолке тронного зала строго смотрящими вниз.

Внутри периметра появился прекрасный внутренний двор, подходящий, чтобы принимать больше гостей, чем влезает в самые просторные палаты.

Стена к стене с замком стоял собор святых Станислава и Вацлава, где короли короновались и где они находили свой последний приют. С Часовой башни собора строго смотрели механические часы с двадцатичетырехчасовым циферблатом, а в башне Серебряных Колоколов находилась звонница с пятью большими колоколами, включая огромный «Сигизмунд», от густого баса которого разбегались тучи на небе.

С утра армия слуг накрыла столы. Замковая кухня и подрядчики наготовили скоромных кушаний из нескольких десятков свиней, быков и баранов и множества домашней птицы и дичи. Испекли несколько телег пирогов и хлебов. Привезли и расставили бочки с вином, медом и более крепкими напитками. Простому же народу молодой король распорядился раздавать выпивку и закуску на других городских площадях.

Шляхтичей рассадили за столы. Королевская семья — за королевский стол. Магнаты со свитами — за отдельные длинные столы. Шляхтичи, которые на ступеньку уступают магнатам, отдельно. Богемцы и моравцы отдельно. Немцы отдельно. Вольф нашел знакомых и посадил Ласку к ним за немецкий стол.

Епископ прочитал молитву, гости перекрестились, выпили по первой и взялись за кушанья.

Вот пяток разновидностей колбасок. Вот тушеные свиные ребра, судя по запаху, предварительно замаринованные. Печено вепрево колено, которое чехи тушат в пиве. Свинина, которую тут же жарят в кипящем масле и разносят по столам еще горячими кусками.

Цыплята по-польски, фаршированные потрохами и белым хлебом. Гуси в яблоках. Свиные языки в тесте. Зразы из говядины с грибами.

Кому тяжко питаться одним мясом, для тех стоят котлы с тушеной капустой, соленые огурчики, сладкие пироги и блины. Однако же, пост начнется завтра, а сегодня на столах мясное практически все.

За немецким столом огромная яркая птица сразу оказалась в середине всеобщего внимания. Доминго поддерживал светскую беседу совершенно как человек. Даже как благородный человек. Как образованный благородный человек. Поминал Господа, рассказывал забавные истории, смеялся над чужими шутками и шутил сам.

— Господа! Чья это удивительная птица? — спросил нарядно одетый шляхтич.

— Наша, — ответил Ласка.

— Ясновельможный пан Юрий Радзивилл приглашает вас с птицей к себе за стол.

— Покорнейше благодарю.

Ласка и Вольф поднялись, Доминго сел Ласке на плечо, и так они подошли к столу клиентов Радзивилла. Как раз наступило время панам поговорить со своими верными сподвижниками, и король отпустил их от своего стола.

Юрий Радзивилл по прозвищу Геркулес в то время служил каштеляном виленским. Крепкий шестидесятилетний старик с роскошными для своего возраста белыми волосами и длинной белой бородой. С ним за стол к гостям из далекого Вильно сели новогрудский воевода Станислав Гаштольд с красавицей женой Барбарой Радзивилл, дочерью Юрия.

Доминго очаровал и представителей высшего света.

— Сколько стоит эта птица? — спросил Юрий.

— Не в обиду вам будет сказано, но где вы ее взяли? — спросила Барбара.

— Птицу мне пожаловал император Карл, — гордо ответил немного выпивший Ласка, — За то, что я пригнал ему из Франции вороного дестрие.

— Ха-ха-ха! — низким басом засмеялся Радзивилл, — Не пришлось табличку над стойлом снимать!

— Зачем тебе такая птица? — спросила Барбара, — Ведь такие диковины содержать очень дорого.

— Я привез певчую птицу попугая к пану Твардовскому.

— Зачем ему?

— Долг чести, ясновельможный пан. До Рождества обещал отдать ему птицу, а не птицу, так саблю.

— Какую саблю?

— Вот эту, — Ласка повернулся и немного выдвинул клинок из ножен.

— Так отдай ему саблю, а птицу мы у тебя купим, — предложила Барбара, — Зачем ему в глуши такая птица?

Ласка сжался, поняв, что попал в глупое положение. Спорить с Радзивиллами, будучи по сути никем, очень сложно.

Выручил лакей в королевской ливрее.

— Пана Юрияи пана с птицей Его Величество просит к столу.

Раздивилл встал. Ласка подивился, какие у него широкие плечи. И правда, Геркулес. Хотя уже сохнет от возраста, но еще должен быть очень силен. Вдвоем они подошли к королевскому столу и поприветствовали обоих королей, королеву и принцесс. Даже Доминго раскланялся, сидя на плече.

Рядом с королевским столом сидел пожилой мужчина в колпаке с тремя хвостами и пел, аккомпанируя себе на лютне.

Искренне прошу — смейтесь надо мной,

Если это вам поможет!

Да, я с виду шут, но в душе король,

И никто как я не может!

Я всех высмеивать вокруг

Имею право!

И моя слава

Всегда со мной, всегда со мной!

Пускай все чаще угрожают мне расправой,

Но я и в драке хорош собой! Хорош собой!

Как, голова, ты горяча!

Не стань трофеем палача! [1]

Сигизмунд Старый поднял палец, намекая, что надо подождать окончания песни. Шут допел, улыбавшиеся королева и принцессы только сейчас рассмеялись в голос.

— Прекрасно! Прекрасно!

— Подожди, Станчик, у нас гости, — сказал старый король.

— Смоленск ждет, и я подожду, — ответил шут.

Ласка поклонился и поздоровался, подражая Радзивиллу.

— Я смотрю, ты привез птицу Твардовскому, — улыбнулся Сигизмунд Август.

— Да, Ваше Величество.

— Я смотрю, — молодой король бросил взгляд на Радзивилла, — Мой возможный тесть Фердинанд решил поссориться с королем Польши и пойти войной на его дочь и внука.

— Стоило ожидать, Ваше Величество, — ответил Радзивилл, — Никогда не любил этих немцев.

— Как пан Юрий относится к Люциусу Чорторыльскому? — спросил Сигизмунд Старый.

— Чарторыйскому? — переспросила королева Бона, — Его же не так зовут.

— Нет, Чорторыльскому, — ответил Юрий Радзивилл, скривившись, — Мяснику Стародуба.

— Отправьте его Смоленск брать, — предложил Станчик.

— Под Стародубом, я слышал, все были хороши, — сказал Сигизмунд Старый, — Дадим ему виленское воеводство?

— А потом Смоленск? — спросил шут тонким голоском, присев перед королем и застенчиво наклонив голову.

— А потом Смоленск, — ответил король.

Радзивилл поджал губы, но не возразил. Чорторыльский не его человек, но, во всяком случае, не ставленник королевы, раз она путает его с Чарторыйским.

Королева поджала губы, но не возразила. Чорторыльский не ее человек, но, во всяком случае, не ставленник Радзивиллов, если Геркулес морщится при его упоминании.

— Передай ему жалованную грамоту на виленское воеводство, — сказал Сигизмунд Август Ласке и повернулся к Радзивиллу, — Присяга и вступление в должность до Великого Поста.

— Как угодно Вашему Величеству, — протокольно ответил Радзивилл.

Он уже просчитал последствия, и его устроило, что воеводой станет пусть не друг, но человек из литовской шляхты, который уже воевал под его началом, а не какой-нибудь краковский подхалим.

Тут же появился лакей с серебряным блюдом, на котором лежал красиво перевязанный пергаментный свиток. Сигизмунд взял свиток и протянул Ласке. Ласка принял грамоту двумя руками с глубоким поклоном.

— Спой, птичка! — сказала одна из принцесс.

Доминго спрыгнул на освободившийся поднос, и лакей чуть не упал, но удержался. Королевские слуги хорошо питаются и много тренируются, чтобы не ронять предметы с подносов.

— Bogurodzica dziewica Bogiem slawiena Marya…

Попугай неплохо подготовился. Выучил польский гимн, под который славные предки присутствующих разнесли огромную армию разных немцев под Грюнвальдом.

— Kyrie Eleison! — завершил Доминго, кашлянул и сделал жест крыльями, будто кутается в плащ. Все-таки, декабрь на дворе. Слушатели благочестиво перекрестились.

— Идите, грейтесь, — сказал Сигизмунд Старый.

— Твардовский-то не скукожится от такой благочестивой птицы? — спросил Станчик.

— Я ее выкуплю, — ответил Август, — Такая редкость заслуживает королевского двора, а не каморки ученого.

— Не хочу видеть в своем дома ничего, связанного с колдунами и нечистью, — строго заявила королева.

— Этак Вашему Величеству половину башен в Вавельском замке снести придется, — сказал Станчик.

Ласка с Доминго отправились обратно за немецкий стол. По пути столкнулись с Вольфом.

— Слушай, а что, Чарторыйский и Чорторыльский это разные люди? — спросил Ласка.

— Даже не родственники, — ответил Вольф.

— Да? — удивился Ласка, — А что ты мне раньше не сказал?

— Какое нам дело, кто кому на Литве не родственник, хотя прозвания похожие.

— Тоже верно.

— Будь у тебя какое дело к Ча, я бы, конечно, напомнил, что он не Чо. А нет дела, так я и не сказал.

— Так погоди-ка, а Чорторыльский он кто?

— Претендует, что как бы тоже магнат, но при настоящих магнатах такого не говорит и на глаза старается не попадаться.

— А тут нормально, что магнат в сортах нечисти разбирается и что у него в сундуке дубинка заговоренная?

— В нечисти разбираться это на любителя, хотя страшные истории и в самом высшем обществе ценят. Что дубинка, так все магнаты охочие до диковин. У Ча может и не такое в сундуке, я уж про Радзивилла молчу. Вот, кстати, и душегубы, легки на помине. Может и сам Люциус тут, тогда сегодня все и закончим.

— Где?

— Пан Кшиштоф! — крикнул Вольф.

Подошли Кшиштоф и Богдан, которых Ласка видел у пана Люциуса. Поздоровались вежливо, без подколок. Последний раз виделись в бойцовой яме, но разошлись миром, и этот русский остался в долгу перед паном.

— Пан Люциус с вами? — спросил Ласка.

— Нет, мы здесь без пана, по другому делу, — ответил Кшиштоф, — А это что у тебя за птица?

— Птицу я сейчас передам из рук в руки пану Твардовскому.

— Что же ты для Твардовского диковины достаешь, а для нашего пана не хочешь? Мы тебя уж и ждать заждались.

— Передайте пану, коли его раньше меня увидите, что я везу ему королевскую жалованную грамоту на Виленское воеводство, — сказал Ласка и показал свиток, — Как раз до Рождества успеваю.

— Это ты молодец, — ответил Кшиштоф, — Только что так долго?

— Быстро только сказка сказывается, — Ласка пожал плечами, — Серьезные дела долго делаются.

— Но делаются, — согласился Кшиштоф, — Не ожидал, что ты с самим королем договоришься. Слушай, а Ян-мельник тут не пробегал?

— Нет, — удивился Ласка, — Если увижу, скажу, что вы его ищете.

— Как раз, если увидишь, то про нас не говори.

— Тогда не скажу.

Кшиштоф отошел, а Ласка сделал еще шаг в сторону немецкого стола и снова встретил знакомого.

— Я знаю этого пана! — раздалось слева.

Ласка повернулся и увидел славного рыцаря Станислава Болцевича из Гродно герба Погоня. Его висячие усы поседели совсем добела, и из-под шапки выбивались белые пряди того же благородного оттенка, как у Радзивилла. Тяжелый попугай перелетел за какой-то другой стол, и Вольф поспешно отошел за ним.

— Ну-ка налейте нам по чарке! — крикнул рыцарь.

Откуда-то взялся слуга с подносом и чарками. Станислав залпом хлопнул одну, а Ласка вторую. Крепкое, аж зашатало.

— Смотри, Радуня. Смотри, Бронислав. Этот пан спас мою грешную душу, — Станислав повернулся к сопровождавшей его счастливой парочке.

Совсем молодая блондинка и высокий шляхтич чуть постарше нее.

— Ласка Умной, сын боярский из Москвы, — представился Ласка.

— Когда бы не твой мудрый совет, я бы доехал до черта и продал ему душу в обмен на свободу доченьки, — сказал Станислав, — Но за те мало не полгода, пока мы ждали Радуню, я чуть не спился, а Бронислав собрался геройски погибнуть на первой же войне.

— Мы поехали в Краков, потому что думали, что старый король начнет войну с Фердинандом из-за прав внука на венгерскую корону. И вдруг нам говорят, что Радуню видели здесь, в Кракове, у Гаштольдов, — сказал Бронислав.

— Я аж протрезвел, — кивнул старый рыцарь.

— Неделю назад мы сыграли свадьбу, а сейчас поедем вместе с Радзивиллами на север в наше поместье под Варшавой, — продолжил Бронислав.

— Войны не будет? — спросил Ласка.

— Говорят, что нет. Король венгерский — вассал султана, а Сигизмунд Старый не желает ни воевать с султаном из-за Венгрии, ни давать ему вассальную присягу. Но говорят, что наш король крепко поругался с Фердинандом в письмах и чуть ли не разорвал помолвку Сигизмунда Августа.

— Фердинанд разве желает давать вассальную присягу султану?

— Фердинанд давно уже данник султана по венгерским делам.

— Что вы все о войне, да о войне? — сказала скромная Радуня, — Дай, обниму тебя, мудрый человек.

Девушка обняла Ласку и поцеловала в щеку.

— Пан сейчас куда? — спросил Бронислав, — Не на север?

— На север. Надо вот эту грамоту отвезти к пану Люциусу Чорторыльскому.

— Что за дела у тебя с ним? — недовольно спросил Станислав.

— Так дела все те же, — ответил Ласка, — Только затянулись. Ехал к нему за живой водой, договорились, что отдаст склянку живой воды в обмен на жалованную грамоту на Виленское воеводство.

— Этот чернокнижник воеводой будет?

— За ним пан Геркулес Радзивилл присмотрит.

— За что же ему жалованную грамоту и причем здесь ты? — Станислав все еще хмурился, — В чем подвох?

— И что за птица была у пана на плече? — спросила Радуня.

— Ради грамоты я бил челом пану Твардовскому, чтобы тот ходатайствовал за Чорторыльского перед королем.

— И перед этим в долгу оказался, — недовольно сказал Станислав, — За тобой глаз да глаз нужен.

— И с этим расплачусь, — ответил Ласка, — Он с меня стребовал большую, красивую и певчую птицу, а я вот привез, хотя и не мастер птиц по миру искать.

— Вон оно что, — Станислав нахмурился, — Если кто обманет — зови, я перед тобой в долгу.

— Благодарю.

— Не позовешь ведь. Подумаешь, сам справишься.

— Не сам, а с Божьей помощью.

— Ну, Бог в помощь.

На том и расстались.

Такую птицу видно издалека, и Твардовский мог бы уже подойти, но до сих пор не подошел. Здесь ли он? И почему Вольфа с Доминго не видно за немецким столом?

— Ласка! — крикнул своим узнаваемым голосом Доминго совсем с другой стороны.

Ласка на крик пошел через толпу таких же молодых шляхтичей, бегавших между столами, разыскивая друзей, и вышел к надписи «Город Рим» на столе, где пахло вином и южными специями. С королевой в Краков приехала целая диаспора итальянцев. Не только дворян, но архитекторы и живописцы считаются благородными, даже если вышли из простолюдинов. В Польше водились деньги и потребность в творческих людях, а в Италии — творческие люди с потребностью в деньгах.

Вот Доминго декламирует Gaudeamus на латыни, вот подпевают носители языка, вот Вольф сидит довольный, как будто это его персональный попугай, а вот еще одно знакомое лицо.

— Бенвенуто!

— Ласка!

— Ух ты! Какими судьбами?

— Такие дела, брат. Велика Европа, а бежать особо и некуда.

— Бежать? Так ты в беде?

— Уже нет, но еле ноги унес.

— Рассказывай.

— Погоди, это к тебе?

Серый слуга подвел к столу пана Твардовского.

— Я слышал, пан получил жалованную грамоту? — спросил Твардовский.

— Да, благодарю за содействие, — ответил Ласка.

— Речь идет об этой птице?

— Да, — ответил Ласка.

— Птица попугай отличается умом и сообразительностью, — сказал Доминго.

— Разве попугай — певчая птица? — спросил Твардовский.

— Только что пел «Богородицу» их величествам.

Твардовский посмотрел на Доминго сквозь пальцы.

— Рад буду принять Ваше птическое высочество. Или величество, не могу разглядеть.

— Я скромная птица инкогнито, — поклонился Доминго.

— Пан, может, выпьете с нами? — предложил Бенвенуто.

— Благодарю.

Твардовский сел и выпил с итальянцами.

— Город Рим, пан, — стоявший у него за спиной Шарый указал на вывеску «Город Рим», стоявшую на столе, — И особо обращаю внимание пана, что это не я написал.

— Как Рим? — Твардовский вскочил, но слуга положил руку ему на левое плечо, — Какой еще Рим, Шарый, ты в своем уме?

— Рим, — подтвердили соседи по столу, — Самый настоящий Рим в Кракове. И вино с родины, и песни родные.

Твардовский повертел головой, как будто собирался убежать, но слуга крепко сжимал его плечо своими сильными пальцами.

— Последнее желание, — сказал Твардовский, повернувшись к слуге.

— Слушаю.

— Пройдем через рыночную площадь, я брошу прощальный взгляд на свой дом.

— Не возражаю.

— Прошу со мной, на место ангела, — Твардовский протянул правую руку Доминго, и попугай прошел по рукаву к нему на плечо.

Так втроем они и вышли из замка. Пан колдун, слева серый слуга, на правом плече ярко-красная птица.

[1] Король и шут — «Гимн шута».

4. Глава. Принц мышей и подземная дорога

За три дня до краковского пира начинающая ведьма Оксана сбежала прямо с костра в Вене. Завернула по пути на постоялый двор, оделась и забрала вещи. Элефант спокойно подождал у коновязи. Хотя он и непростой конь, но колдовство не лекарство, по единице на фунт веса не рассчитывается.

Уходя на свидание с принцем Максимилианом в подземельях замка Хофбург, Оксана на всякий случай подготовилась к бегству. Раскидала вещи по комнате, а самое нужное и ценное сложила во вьюк, заговорила его на незаметность, сбрызнула зельем и спрятала на сеновале. Комплект мужской дорожной одежды со штанами, чтобы ездить верхом, скромное повседневное платье горожанки, парижское придворное голубое платье, полторы колдовских книги и десять золотых из аванса, выданного крысами.

После ареста крысы или дознаватели выгребли или испортили все, что осталось в комнате, но тюк предсказуемо не нашли.

Принц мышей Томаш Нехитишь встретил Оксану на выходе с постоялого двора и любезно помог привязать к седлу тюки с вещами. Оксана узнала его с первого взгляда на площади Гусиного пастбища. Тот самый мышеобразный толстячок, которого она видела в гостях у крыс. Он же та самая породистая мышь из тюрьмы.

— Ты сейчас куда? — спросил принц мышей.

— В Киев, — ответила Оксана.

— Киев — город какого короля?

— Сигизмунда.

— Дорогу знаешь?

— Нет.

— Я тоже. Но могу за два дня довести до Кракова. Обгонишь французов на добрую неделю. И от столицы до любой провинции дорога точно есть.

— За два дня и на неделю обгоним?

— Через подземный мир. Поехали. Кстати, меня зовут Томаш. Если ты вдруг забыла.

— Оксана. К Вашим услугам, Ваше Высочество.

Принц мышей томно вздохнул, то тему услуг развивать пока не стал.

Вход на подземную дорогу находился в пещере на берегу Дуная. Чтобы попасть туда, пришлось спешиться. Томаш прошептал заклинание, и в стене открылся ход.

Оставшийся без короля подземный мир не стал чинить препятствий двум всадникам. Границы владений под землей не совпадают с границами наверху, поэтому никакая стража не стояла на пути из Вены в Краков. Разбойников же, которые обижают путников на большой дороге, в подземном мире обычно не водилось. По этим дорогам простаки не ездили, а ездило, бегало и ползало такое, что само любого разбойника съест и не подавится.

Дорога походила на пещеру, освещенную светляками. Порой казалось, что у пещеры нет боковых стен, а потолок не просто над головой, а где-то высоко-высоко. Иногда становилось светлее, будто под сводами невидимого потолка висели огромные светильники. Пару раз менялось направление ветра, и доносились запахи то свежего хлеба, то навоза, как будто под землей живут люди и лошади. Однажды вдалеке показалась кузница, где работали четыре вроде бы человека. Во всяком случае, у силуэтов не было ни рогов, ни хвостов. Один качал меха, другой держал железку клещами, а двое били по ней молотами.

Несколько раз проезжали перекрестки. На черную дорогу, что лежала под ногами, выходили дороги попроще, покрытые обычной пылью.

Один раз увидели, как далеко впереди с черной дороги свернула на простую повозка, запряженная двумя ослами. Ослы встали и уперлись в паре десятков шагов от черной дороги. Из повозки вышел маленький, но очень широкий в кости человечек и дал ослам чего-то поесть.

— Гном. Местный, — прокомментировал Томаш, — Очень талантливый народ. Могут делать удивительные вещи, но цену ломят безбожно.

Потом встретили конного курьера. Дорога раздваивалась и уходила из большой пещеры в две поменьше. В правой громко бахнуло, из тоннеля вылетело облако пыли, а за ним — всадник на коне, обвешанном кожаными сумками.

При ближайшем рассмотрении всадник оказался человеком с песьей головой верхом на коне с тоже какой-то странной мордой. По одежде распознать происхождение псоглавца Оксана не смогла и предположила, что он коренной житель Подземья, одетый по местной моде.

— Здесь кто-то живет? — спросила Оксана.

— Здесь кто только не живет, — ответил Томаш, — Самые сильные колдуны и чудовища живут под землей, чтобы лишний раз Господу Иисусу Христу на глаза не попадаться. У них тут королевства, баронства, герцогства. И усадьбы, и слуги, и деревни с мужиками, чтобы хозяйство поддерживать.

У входа в пыльный тоннель Томаш пришпорил лошадь и хлопнул по шее Элефанта.

— Гони!

Бок о бок они вылетели из тоннеля снова в большую пещеру, и лошади замедлились.

— Не стоим! — сказал Томаш, — Едем, хоть шагом, но едем.

— Откуда в подземном мире мужики? — удивилась Оксана.

— Сверху. Как наверху война или голод, так мужики, а особенно вдовы с детишками за горбушку хлебы готовы не то, что света белого не видеть, а и душу продать.

— Эти все колдуны и чудовища наверх выходят?

— Кто же им запретит. Могут хоть сейчас все вылезти. Только не хотят.

— А правит кто под землей?

— Кто только не правит. Под землей свои королевства. На востоке сейчас Русский Кощей, ты его видела. Сам он себя русским не называет, это здесь, в Европе так говорят, чтобы его с братом не путать, с Кощеем Меднобородым. Мы сейчас по землям Меднобородого едем.

— И все эти земли хотели крысы к рукам прибрать?

— Обнаглели совсем серые твари.

Навстречу попалась огромная змея. Толщиной, наверное, человеку по пояс. Змея ползла вроде бы медленно, но кони разминулись с ней за мгновение.

— Но как крысы будут править колдунами и чудовищами? — спросила Оксана.

— У кого корона, тот и правит. Так заведено.

— А остальные его слушаются?

— Да.

— Они же все чудовища и колдуны.

— В Подземье принято считаться с мнением друг друга и жить по правилам. Как бы не больше принято, чем у людей. Понимаешь, колдовство это палка о двух концах. С одной стороны, дает силу. Но с другой стороны, ты не можешь противостоять собственной силе. Если человек клянется «чтоб мне лопнуть», то он, понятное дело, не лопнет. А вот колдун, если нарушит такую клятву, лопнет обязательно. Даже если он великий колдун или и вовсе дракон.

Сзади раздался топот копыт. Томаш оглянулся, натянул поводья и пристроился за Элефантом, уступая дорогу черному всаднику. Потом снова поехал рядом.

— Есть разные хитрости, — сказала Оксана.

— Ага. Перехитрить на формулировках. С тех пор, как люди придумали юриспруденцию, они стали настолько переигрывать чудищ, что чудища предпочитают с людьми вообще не разговаривать. Звери, кстати, перестали еще раньше, по той же причине. Многие на всякий случай даже отказались понимать людей.

— Чудища попрятались под землю от законников?

— Не вздумай им сказать, что попрятались. Тем более, что от законников и вообще от людей. Наступят лапой и размажут как соплю.

— От чего тогда?

— Здесь нет церквей, не ходят по дорогам святые, не заглядывают ангелы. Господь Бог мог бы схлопнуть весь подземный мир щелчком пальцев, но он пока не считает нужным. Поэтому, кстати, большинство колдунов и чудовищ никак не связаны с чертями и демонами. Ты ведь знаешь, что далеко не все колдовство от нечистого?

— Мелкое не от нечистого.

— Не только мелкое. Здесь есть такие существа или даже сущности, которые могут вылезти наверх и разогнать всю тамошнюю чернокнижную братию с их шабашами. Просто ссориться не хотят.

— Еще скажи, они сильнее дьявола и его слуг.

— Не сильнее, конечно. Дьявол мог бы всех передавить по одному. Но в случае вторжения чертей в Подземье, местные побегут креститься.

— Разве у них есть бессмертные души?

— Представь, будут.

— У змеи, которую мы встретили? Или у этой коровы?

У дороги зачем-то стояла соломенная корова. Не паслась, стояла и смотрела на дорогу. Проскакав мимо коровы, Оксана оглянулась посмотреть, как ловко сплетено чучело. Корова плотоядно улыбнулась и оскалила совсем не соломенные зубы.

— Не оглядывайся, — сказал Томаш.

— Почему?

— Здесь так не принято. Подумают, что ты не своя, и съедят.

— Не буду. Что там с душами чудовищ?

— Ничего. Добро воюет со злом, а подземный мир в этой войне никому не нужен, поэтому живет своей жизнью и не суется между молотом и наковальней. Только не вздумай так сказать какому-нибудь дракону. И не думай, что подземный мир сам по себе. Тут у каждого свои дела наверху, но не с ангелами и демонами, а с людьми, зверями, деревьями и сущностями. Кто-то и вовсе на два мира живет.

Когда Оксана уже готова была упасть с седла, Томаш свернул на боковую дорогу. Кони, тяжело дыша, вскарабкались по крутому подъему и вышли под звездным небом.

— Оломоуц, — сказал принц, — Два шага до постоялого двора.

— Разве под землей нет постоялых дворов?

— На черных дорогах нет. Для кого? Ты бы стала открывать постоялый двор, чтобы к тебе заглянула поесть-попить и в баньке попариться та змея или тот черный всадник?

Оксана вздрогнула.

— Ничего, что мы коней не кормили и не поили? — спросила она, глядя на заходящее солнце, — И сами не ели.

— На черных дорогах можно не есть, не пить и не уставать довольно долго. Но выйдешь наружу, и пустое брюхо сразу даст о себе знать. Ага, уже начинается.

Под ложечкой забурлило, и сразу же пересохло в горле. Оксана даже почувствовала, как буркнуло в животе у жеребца под седлом.

Томаш слез, взял свою лошадь под уздцы. Оксана сделала так же.

— Что у тебя за конь такой? — спросил он.

— Дестрие из конюшен короля Франции.

— Серьезно?

— Вот те крест.

— Дело твое, но это никакой не дестрие и вообще не конь.

— Кто он тогда?

— Посмотри на эти штуки на шее.

Под челюстью Элефанта раздувались два продолговатых пузыря, нетипичных для конской анатомии.

— И что это?

— Не знаю.

— Ничего, что он повелся на французское заклинание с конским волосом, как любой нормальный конь?

— Я-то думаю, что он так хорошо под тобой идет, как заколдованный. Допустим, половина обычной лошадиной крови в нем есть. Но он не конь.

— Ничего, что он и говорит по-лошадиному? Все еще не конь?

— Ты откуда знаешь?

— Один добрый молодец сказал.

— Добрый молодец говорит по-лошадиному?

— Да.

— И что, добрый молодец от этого конь? Я не пойму, ты ведьма или кто? От этого твоего как бы коня колдовской силой несет сильнее, чем конским потом. Нас с тобой два раза на дороге не попытались сожрать, потому что его побоялись.

— Кто? Змея?

— Нет. Змея по своим делам торопилась. Коровку видела?

— Да.

— А паука?

— Бррр! — Оксана вздрогнула, — Нет.

— На потолке висел. Тупая тварь. Не понимает, что такое дипломатический иммунитет. Понимает только огонь, соль, холодное железо и колдовские амулеты. Пара штук прямо перед нами свалились на псоглавца. Я не понял, чем он отработал, но в тоннеле их разметало, а последнему, который висел над выходом с той стороны, повезло, что псоглавец его проехал. Паук прижался к потолку, когда увидел твоего Элефанта.

На постоялом дворе Томаш любезно выложил золотой флорин за отдельные комнаты для себя и спутницы, за лучший овес для коней, и за ужин. Оксана подумала, что этот постоялый двор, странно расположенный за городом и не у большой дороги, но у выхода из-под земли, предназначен в первую очередь для тех, кто путешествует по дорогам подземелий. При таких ценах, конечно, можно не беспокоиться насчет полного зала и полных спален.

В маленьком уютном зале собралось больше дюжины посетителей. За большим столом сидели суровые мужчины, которые только что приехали на двух телегах. На двух очень хороших телегах с очень дорогими лошадьми. Купец, вроде бы рыцарь, вроде бы оруженосец и несколько вроде бы солдат. У одного наливается синяк на скуле. У другого рука на свежей еще не грязной перевязи. На стол поставили на одну чарку больше, чем людей в компании и накрыли ее хлебом. Перед едой помолились.

— Эти ехали нам навстречу, — сказал Томаш, — Прошли выход прямо перед нами, мы на их колею выехали. Кого-то, смотрю, встретили по дороге.

— Ехали под землей?

— Да. Между мирами идет торговля. Гномы под горами продают хорошее железо в обмен на деликатесы сверху.

— Ты говорил, внизу свои мужики сеют и пашут.

— Там нет солнца. Вырасти-то оно все вырастет. И даст неплохой урожай, потому что под землей нет ни саранчи, ни лютых морозов, ни засухи. Но без солнца тамошняя еда совершенно невкусная и годится только чтобы с голода не сдохнуть. Там даже перец вырастает безвкусным. А пчел, например, там и вовсе нет. Пряности стоят так дорого, потому что их очень много покупает Подземье.

— Кого они встретили по пути? Спроси, нам же туда утром лезть. Там что, разбойники?

Томаш отошел к большому столу, немного поговорил и вернулся.

— Разбойников под землей нет. В смысле, местных, подземных. В узком тоннеле пришло что-то из темноты, съело одного солдата и ушло быстрее, чем они смогли увидеть, что это было. Пришло второе, поменьше, и попыталось утащить того парня за руку. По нему отработали свинцом, солью, святой водой и холодным железом. Сами не знают, что больше помогло, но чудище убежало, поджав хвост.

— Какое чудище?

— Оно не представилось.

— Ты спросил, как оно выглядело?

— У него была пасть с зубами, четыре лапы и хвост. Все, что разглядели.

— И как мы теперь там поедем?

— Как ехали, так и поедем. У этих подтекает бочка с медовухой. Даже я учуял, когда мы ехали по их колее. Каждая тварь любит вкусненькое, и большинство ориентируется обонянием. Но с твоим как бы конем мы в безопасности.

— А эти кто? — спросила Оксана, кивнув на парочку в углу.

— Колдун и ведьма, — ответил Томаш.

— Что, прямо сразу видно?

— Здесь сквозь пальцы не смотрят. Невежливо. Просто я их знаю.

— Поздороваешься?

— Ты не забыла, что я принц? По делу могу первым подойти. Если просто поздороваться, то пусть они подходят. Вообще, здесь без особой необходимости не разговаривают. Даже если кто кого узнал.

— Ой, ладно. Я просто спросила.

Слух у ведьмы намного лучше, чем у обычных людей. Даже и без заклинаний. Стоит шагнуть на ту сторону, и жить становится намного удобнее.

Оксана прислушалась.

— … корона осталась Кассию и Нидерклаузицу. Я хотя бы смогла унести ноги. Адель и Луиза не вернулись, — закончила рассказ ведьма, чьи светлые волосы немного отливали зеленым.

— Туда им и дорога. Ненавижу твоих язвительных подружек, — сказал колдун, который даже ел, накинув на голову капюшон, полностью скрывающий лицо.

— Сам-то чем занимался? Нашел саблю?

— Сабля едет обратно.

— Как ты узнал? Неужели полгода ждал в Вене?

— Я это лето провел в Кракове, чтобы не встречать твоих тупых литовских друзей. Душегубы разболтали, что Чорторыльский отправил нашего паренька за живой водой в обмен на виленское воеводство. Я занес золотой одному писарю в королевской канцелярии, чтобы сразу бежал ко мне, когда король определится с виленским воеводой. Как только я узнал, что выписана грамота на Чорторыльского, послал к тебе ворона.

— Почему Оломоуц?

— Ты же не любишь Краков.

— Помнишь.

— Помню.

— Мои тупые друзья и язвительные подружки уважали бы тебя больше, если бы ты помог мне заполучить эту саблю.

— Я работаю над этим. Не бегать же за ней по всей Европе?

— Ради подарка любимой женщине мог бы и побегать. Тот москаль, между прочим, именно что бегает именно что по всей Европе.

— А я спокойно жду его в Кракове, прикидываю дорогу до Волыни и где недалеко от дороги остались братские могилы с неупокоенными воинами.

— Натравишь на него каких-нибудь разбойников?

— В гробу я видел разбойников. Даже от мертвецов больше толку, чем от них. Стоит разбойникам наткнуться на дворянина, который знает, с какой стороны браться за меч, и могут уже сразу в гробы ложиться.

— У тебя не хватит ума спланировать засаду?

— Ума у меня побольше, чем у многих. Но, как сказал один старый священник, на медведя с мышеловкой не ходят. Право слово, один мертвый рыцарь лучше ста живых разбойников. Надо собирать всех, кто в деле, и ставить в тихом месте засаду как под Дубровно, только чтобы монахов или попов внутри не оказалось.

— Всех? В тихом месте? Под Краковом лежит мало рыцарей? Поднимешь какого-нибудь не совсем протухшего.

— Поднять-то подниму, но нельзя посылать покойников в центр города. Договаривались же, что лишний раз не будем высовываться. Змеи даже за Дубровно ругались. Раззвонил кто-то из твоих.

— Из моих?

— Не мертвецы же ябедничать побежали. И так некоторые, в том числе и твои подруги, довыделывались, что натурально охота на ведьм пошла. Латинские батюшки ваших так ненавидят, что готовы лишний десяток обычных баб сжечь, лишь бы не дать ведьме уйти.

— Скажем так, — зеленоволосая поправила локон, — Сотню баб на одну ведьму. Идиоты. Почему в свое время не записали в скрижали «Не заставляй дурака молиться богу»?

— Потому что во времена скрижалей не было духовных семинарий, которые каждый год выпускают священников. А по земле ходили люди, которым Он действительно отвечал, и творили настоящие чудеса именем Его. Если честно, живи я тогда, не знаю, чью бы сторону принял.

— Ой-ой, тебе, можно подумать сейчас плохо живется. Не сеешь, не пашешь и даже мечом не машешь. Со скольки песенок под тебя девка ляжет? С двух, с трех? Французскую болезнь еще не подхватил?

— Болезни для простаков. Алхимики догадались, что от французской болезни надо сильно прогреть тело, сильнее, чем в бане. Для этого можно алхимию пить, вроде ртути, если от нее раньше не сдохнешь, а можно простое заклинание прочитать и готово.

— Какое? — ведьма искренне заинтересовалась, и Оксана тоже.

— Потом скажу, — разочаровал обоих колдун, — Ты лучше вот что поясни. Если Меднобородый мертв, то почему тебе все еще нужна сабля Кощея? Тогда ты сказала, что Меднобородый за нее хорошо заплатит. Мы не догнали в степи татарина, но потом все-таки нашли саблю у русского. Ему случайно повезло встретить в Дубровно монаха. Сейчас у тебя есть другой покупатель?

— Сабля нужна любому наследнику.

— Ахупор мертв, Армадилло мертв. Кто там в очереди? Сам же Русский Кощей?

— Тринадцатого начнется Подземный Сейм, который выберет наследника. Любой из претендентов заплатит за саблю, чтобы оставить Кощея без удачи.

— Согласен, — кивнул колдун, — С засадой вдвоем справимся?

— Наверное.

— Я вот точно знаю, что если справимся, то все твои друзья, которые провалили дело под Дубровно, придут за своей долей. Поэтому зови их. Если у них будет доля в добыче, то пусть будет и доля в работе.

— Точно? Может, вдвоем? В тот раз какой-то толк был только от нас с тобой.

— Потому что было кого под сабли подставить.

— Тоже верно. Где ставим засаду?

— После Минска одна дорога, и твоим друзьям до нее рукой подать. Ты там договорись, а я послежу за нашими простаками. Они вот-вот будут в Кракове.

— Ладно. Споешь?

— Спою. Выбирай.

— Мою любимую.

Колдун достал кобзу и запел.

— Тёмный, мрачный коридор

Я на цыпочках, как вор

Пробираюсь, чуть дыша,

Чтобы не спугнуть

Тех, кто спит уже давно

Тех, кому не всё равно

В чью я комнату тайком

Желаю заглянуть

Чтобы увидеть

Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей? [1]

Компания за большим столом заслушалась, что даже жевать перестала. Ведьма улыбалась. Мышиный принц тоже навострил уши. Потом все выпили за здоровье певца и его дамы сердца и разошлись спать.

— Ко мне или к тебе? — недвусмысленно намекнул Томаш.

— Томаш! — возмутилась Оксана, — Ты же не человек!

— Я тебя уверяю, в постели я очень даже человек, еще и получше многих.

— Чем это получше?

— У меня хвост есть. Можешь представить?

— Нет! — Оксана уперлась Томашу в грудь обеими ладонями, — Даже не думай!

— Подожду, — и мышиный принц ушел к себе в комнату.

Оксана легла в гордом одиночестве, прочитала заклинание от клопов и спокойно уснула. Все-таки, есть много колдовства, более полезного в ежедневном быту, чем превращение в мышь.

Томаш разбудил ее ни свет, ни заря.

— Погнали. Завтра к вечеру будем в Кракове.

Залезли в ту же пещеру и поскакали. Оксана боязливо вертела головой в поисках чудовища с мордой, лапами и хвостом, но быстро устала.

Вскоре после Оломоуца подземелье увеличилось настолько, что потолок унесся в небеса, а стены даже и за горизонт. Только редко расположенные неровные каменные колонны подпирали каменное небо.

По обе стороны от черной дороги раскинулось пшеничное поле. Колосья так себе. Хуже, чем на земле в хороший год. Хотя в плохой год на земле может колосьев и вовсе не быть.

— Это тот самый невкусный хлеб? — спросила Оксана.

— Да, — ответил Томаш, — А вот едут те самые подземные мужики, отцы или деды которых бежали от войны и голода наверху.

Параллельно черной дороге через поле шла простая грунтовка, и по ней две грустных лошади тащили телегу с двумя грустными мужиками. Оксана не разглядела подробностей, потому что кони, идущие мерной рысью по черной дороге, опередили ту телегу, как будто они неслись галопом, а телега стояла.

— Скажи, Томаш, кто сейчас в Кракове самый завидный жених? — спросила Оксана, чтобы не скучно было ехать.

— Сигизмунд Август, конечно.

— Я слышала, что он помолвлен.

— Он помолвлен, но как раз сейчас помолвка под вопросом.

— Ага, знаю. Из-за Венгрии. Любовница у него есть?

— Такой, чтобы знал весь мир, как знает Диану де Пуатье или Анну д’Этамп, нет. Польша тебе не Франция, тут все строже.

— Но ведь женщины у принца есть?

— Наверное, есть. Но о них не кричат на площадях, — недовольно ответил Томаш, — Хочешь принца, чье сердце точно свободно, так он рядом.

Некоторое время ехали молча.

Навстречу попался обоз. Впереди бежал, подскакивая, маленький зелено-золотой дракончик. За ним на белом единороге ехала в дамском седле девочка в платье самого дорогого из оттенков фиолетового. За девочкой два крытых пароконных фургона и боевой воз с бойницами в толстых высоких бортах. Из заднего борта выглядывала пушка на вертлюге. Над всеми тремя повозками полукруглые крыши, склепанные из стальных листов, как доспехи. За боевым возом восемь всадников в трехчетвертных доспехах и шлемах с широкими полями.

Девочка в багровом плаще, не снижая скорости, уставилась на Элефанта и чуть не упала с седла, провожая его взглядом.

Сидевшая рядом с возницей первого фургона пышногрудая дама в красном платье и красном берете отсалютовала встречным открытой ладонью. Томаш ответил тем же жестом, натянул поводья, перестроился за Элефантом и уступил дорогу.

— Не останавливайся! — крикнул он Оксане.

Разминулись с обозом, и принц мышей снова поравнялся с Оксаной.

— Кто это был? — спросила она.

— Служба Обеспечения, Особый Департамент. Работают на Фуггеров, но считается, что через Фуггеров на императора. Возят золото. Или изумруды какие-нибудь. Или, судя по фее с драконом, что-то еще более дорогое. Серьезные люди, не чета вчерашним.

— Они поздоровались или что?

— Жест вежливости. Означает «дорога свободна». Я ответил тем же.

— Для них, наверное, дорога всегда свободна.

— Дорога ни для кого не бывает всегда свободна. Во-первых, местные твари достаточно тупые, чтобы напасть и на такой отряд. От стаи летучих мышей даже эти бы с трудом отбились. То есть, с драконом-то отбились бы, но не без потерь. Во-вторых, «дорога свободна» означает только, что никто не сидит в засаде и не пасется на обочине.

— Как плетеная корова?

— Да. Но она бы на этих точно не напала. Тот, кто их плетет, не жалеет мозгов.

— А про ту змею, которую мы встретили, что бы они сказали?

Принц вздрогнул.

— Змей лучше не поминай. Хуже нет, чем в подземном мире поссориться с какой-нибудь змеей.

— Почему?

— Отстань.

Снова наступило молчание. Навстречу проскакал черный всадник. Этот никаких жестов не делал, и принц тоже.

— Извини, — сказала Оксана.

— Извиняю. Кстати, о Кракове. Я бы тебе очень не советовал подкатывать к королю.

— Но почему? Если король не женат, то у него есть или дама сердца или любовница. Или по девкам бегает.

— Ты не девка, ты ведьма.

— И что мне теперь, мужчин не кохать?

— У молодого короля есть хороший друг — пан Твардовский. Он колдун, алхимик и астролог, защищает Сигизмунда Августа от порчи и наговоров. Если встанешь Твардовскому поперек дороги, превратит тебя в мышь.

— Не в лягушку?

— Я его попрошу, чтобы в мышь. Лягушка из тебя так себе, а мышь хорошенькая получится, кругленькая, мякенькая… Без присмотра не останешься.

— Ты что! Даже не думай! Чтобы я, да с мышью!

— А что?

— Ты всерьез за мной ухаживаешь?

Томаш отвел глаза.

— Ты уж извини, но ты мне не пара, — продолжила Оксана.

— Почему?

— Ты не человек. У тебя души нет!

— Это ты сейчас так говоришь, а вот будешь ты тоже мышь…

— Да ну тебя в баню, — Оксана чуть не заплакала, — Не хочу жить мышью…

— Перестань, я пошутил.

— Точно?

— Точно.

— Я уж подумала, что ты меня в мышь обратишь и изнасилуешь.

— Мог бы я тебя обратить, я бы это еще в тюрьме предложил. А в человеческом виде побаиваюсь.

— Почему?

— Ты же ведьма. Дознаватели говорили, что у тебя зубы там.

— Где?

Томаш посчитал вопрос риторическим и промолчал.

— Нет у меня там зубов. Я бы тебе и сама дала. Ты так-то симпатичный.

Томаш приосанился в седле.

— Если бы не знала, что ты мышь, — продолжила Оксана, — Уж извини, но я только по людям. Даже волку-оборотню не дала, хотя он еще больше в моем вкусе.

— Ты что, на шабаш не летаешь?

— Пока нет. А стоит?

— Стоит.

— Зачем?

— Тебе там объяснят, что насчет «только по людям» это для ведьмы лишние предрассудки. Потом, глядишь, и мне чего-нибудь перепадет.

— Спасибо, блин, большое. В гробу я тогда видела эти шабаши.

— Кстати, в гробу туда некоторые летают.

— Ты там бывал?

— Заглядывал пару раз. С чисто дипломатическими целями.

— Ага, знаю я вас.

Томаш засмущался и сменил тему.

— Если думаешь лечь под молодого короля, то сначала пану Твардовскому представься. Подарок ему какой-нибудь сделай.

— Какой?

— Подумай. Он колдун, златом-серебром его не удивишь. Найди что-то, чего не купить за деньги.

— Один мой знакомый Твардовскому везет говорящую птицу от самого императора.

— Можно, да. Или вот коня этого отдай, тоже хорошо. Все лучше, чем барышникам.

— Тогда на чем я из Кракова уеду?

— Если соблазнишь короля, то тебе и уезжать не придется.

Оксана задумалась над вариантами подарков. Дорога по дуге обходила глубокую яму. Томаш посмотрел налево и дал шпор своей лошадке.

— Ходу!

— Что случалось?

— Змея за нами!

— Может, она по своим делам?

— Нет, она голодная и злая!

Оксана оглянулась и увидела здоровенную змею шагах в трехстах дальше по дороге. Еще толще вчерашней. Змея занимала больше половины ширины дороги, в ее пасть мог бы влезть конь, а зубы торчали такие, что с трехсот шагов видно.

Элефант, по-видимому, учуял змею и хорошо ускорился без лишних напоминаний. Даже на галоп перешел.

Бешеная скачка продолжалась достаточно долго, чтобы лошадиные морды покрылись пеной. Змея сократила расстояние до ста шагов.

— Налево! — крикнул принц.

Оксана чуть не описалась, когда поняла, что не умеет поворачивать на такой скорости на таком огромном коне. Но Элефант четко вошел в поворот, невзирая на брошенные поводья. Не то сам хорошо соображал, не то немецкое боевое обучение дало плоды.

— Фух! Успели! — сказал Томаш.

Змея пронеслась мимо по большой дороге.

— Она бы нас съела? — спросила Оксана.

— Даже не вспоминай.

Держа коней под уздцы, прошли деревянные ворота и вышли из холма где-то в лесу. Солнце клонилось к горизонту, но до заката еще оставалось немало времени.

— Здесь очень давно был еще один выход, он прямо в город, — сказал Томаш, — Если бы не новый, то со старого выхода мы бы не доехали. Интересный выход, исторический.

— Какой?

Томаш рассказал про Вавельского змея.

— Надо было в Крыму для змея тоже запасти фальшивого барана, — сказала Оксана.

— Ты была в Крыму?

— Да. И убегала от змея с собачьей головой.

— Расскажи?

До Кракова под историю Оксаны добрались пешком, ведя уставших лошадей под уздцы по каким-то тропинкам, которые превратились в улицу с домами, а чуть позже улица влилась в мощеную дорогу к городским воротам.

— Тебе надо успеть пройти ворота, пока они не закрылись на ночь, — сказал Томаш, — Я в город не пойду, переночую на постоялом дворе под стеной и с рассветом поеду обратно. Выспись, покорми коня и скачи в Киев. Но лучше продай этого жеребца в Кракове и возьми себе лошадку поскромнее. Слишком заметный для той, за кем идет погоня. По твоим приметам французы тебя может и не найдут, если больше не будешь больше голая стоять на площади. Но этого коня найдут легко.

— Кто же его такого быстро купит?

— Барышники, кто же еще. Они любого купят.

— А эти пузыри на шее? А колдовская сила?

— Тогда пану Твардовскому предложи для начала. Или другим колдунам и ведьмам, но про Твардовского я слышал, про остальных не знаю.

— Тогда прощаемся. Где мне найти молодого короля и пана Твардовского?

— Все-таки не передумала?

— Нисколько.

— Король живет в замке Вавель на горе над городом. Пан Твардовский живет на рыночной площади в доме у клетки и позорного столба.

— С кого начать?

— Ты короля видела?

— Нет.

— Хоть посмотри на него, вдруг не люб. Тогда и к Твардовскому на поклон идти не придется.

— Спасибо.

Оксана обняла Томаша и от души поцеловала его в губы. Принц тоже обнял ее и даже прихватил обеими руками за задницу.

— Эй, эй!

— Да ладно.

— Нет. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас.

— Еще свидимся.

— Не поминай лихом.

[1] Король и шут — «Кукла колдуна»

5. Глава. Черт побери

Оксана остановилась на лучшем в городе постоялом дворе. Несмотря на позднее время, ей нагрели воды помыться, а добрая тетка-банщица рассказала местные светские новости. Завтра пир, и можно увидеть живого короля? Прекрасно. Король довольно симпатичный, и у него нет официальной любовницы? Вообще замечательно.

Красно-белое платье после подземелий и так бы в приличное место надевать не стоило. Все равно оно осталось где-то в тюрьме. Зато голубое с лилиями пусть немного слежалось, но выглядело отлично. С женской точки зрения. С мужской точки зрения ведьма привлекательна в любой одежде или без таковой, на то она и ведьма. Это, конечно, если ведьму еще волнует собственная привлекательность. Те из них, кто доживает до старости, мужчинами пресытились выше крыши и их вниманию не рады.

Из интереса она погадала на чашке воды. Оказывается Ласка и Вольф сегодня еще в Кракове. Во вьюке лежала не только смена одежды, а еще и заложенные в книгу по волоску от обоих и даже маленькое перышко из хвоста Доминго. Простейшее заклинание — и да, все трое тут.

Днем Оксана с удобного места посмотрела на шествие и решила, что Сигизмунд Август достаточно хорош для нее. До Франциска или Сулеймана с их ярко выраженным превосходством над окружающими ему, конечно, далеко. Максимилиан Габсбург когда подрастет, должен будет производить более королевское впечатление. Даже крымский хан Сахиб-Герай, как мужчина в самом расцвете сил, более привлекателен, пусть на лицо и татарин. Но король есть король. Всегда завидная партия.

Теперь надо найти этого Твардовского. Если он пан и друг короля, то он, конечно, не сидит сейчас дома, а едет со всем благородным обществом в гости к их величествам. Особых примет пана мышиный принц не сказал, но Оксана знала, что Твардовскому Ласка вез редкую птицу попугая. Может быть, он, конечно, уже отдал птицу и получил в королевской канцелярии жалованную грамоту на виленское воеводство для этого Чорторыльского, а может и нет. Надо просто дойти до замка и посмотреть.

Куда они все едут? В замок. В мужской компании толкаться локтями не стоит. Отводя глаза стражникам, Оксана поднялась на открытую галерею второго этажа.

Вот ярко-красная птица с зелено-синими крыльями. За стол к королю, поет «Богородицу». За другой стол. На плечо к какому-то пану в жупане. Нет, это не Ласка и не Вольф. Вон они оба. И рядом… Бенвенуто! С ума сойти, этот-то что тут забыл? А кто это держит пана за плечо?

Оксана посмотрела сквозь пальцы. Черт? Конечно. Пусть принц Томаш и говорил, что колдуны из подземного мира берут силу не у дьявола, но в нормальном мире все известные колдуны и ведьмы опирались на чертей и демонов, даже те, кто это скрывал. Есть, конечно, природные колдуны вроде седьмых сыновей и любимцев всяких недемонических сущностей, но они попадают в легенды реже, и скорее не в легенды, а в веселые сказки.

Кстати, о подарке Твардовскому. Есть идея. Не коня же ему отдавать. Оксана спустилась во двор, провернулась под рукой для отведения глаз, а то женщин там маловато, подошла поближе к «Городу Риму» и прочитала короткое заклинание. В руку вползла шелковая нитка.

— Тащи! — и нитка вернулась с добычей.

Вот теперь можно сбегать за Твардовским и сегодня же вернуться к королю. А Элефанта лучше оставить на случай побега. Мало ли, сложится как в Вене.

Пан с чертом уже вышли из замка. Не домой ли, не к рыночной площади? Точно. Вот он, с яркой птицей на плече.

— Самое время спеть «Богородицу», — сказал Твардовский, выйдя на рыночную площадь и перекрестившись на Мариацкий собор, — Да, друг мой Доминго?

— Точно?

— Давай же! Увидишь — поймешь!

— Bogurodzica dziewica Bogiem slawiena Marya…

— Ах ты хитрец! — сказал Шарый, хлопнул в ладони и по площади пробежала серая волна.

Все люди куда-то подевались, а посреди брусчатки остались слуга, Твардовский, Доминго и три голубя старой породы. И с краю двое зрителей, женщина и мужчина.

Шарый еще два раза хлопал, но ничего не происходило. Доминго продолжал петь.

— Kyrie Eleison!

— Kyrie Eleison! — повторили три голоса.

На месте голубей теперь стояли три рыцаря в белых коттах поверх старомодных длинных кольчуг и в старинных круглых шлемах с наносниками.

— Это черт! — крикнул Твардовский, указывая на Шарого.

Хотя мог бы и не кричать. Серый слуга превратился в самого настоящего черта. Узкая суетливая мордочка с пятачком, козлиными рожками и бородой. Трезвым взглядом и не человек, и не козел, и не свинья, а пьяным все сразу. Тонкие ножки с копытами, с которых сразу слетели туфли и чулки. Сзади длинный тонкий хвост с кисточкой. Руки же остались вполне человеческие, с пятью пальцами.

— А ты кто? — спросил Твардовского один из рыцарей.

— Я служу королю! Вот те крест! Сигизмунду Августу!

— Он мой, — сказал черт и встал между Твардовским и рыцарями.

— Я не отдам нечистому вассала моего короля, — сказал один из рыцарей и достал из ножен старомодный тяжелый меч, шире и короче нынешних.

Остальные двое тоже обнажили оружие.

— Я так понимаю, гражданско-правовые вопросы с вами обсуждать бессмысленно, — сказал черт.

Рыцари, не сговариваясь, кивнули и разошлись полукругом.

Черт завел правую руку за спину и достал откуда-то не то алебарду, не то багор. Палка в его рост заканчивалась двумя зубцами. Один торчал вверх острой пикой в локоть длиной, а другой загибался крюком.

— Это такой штукой грешников в аду ворочают? — спросил один из рыцарей.

— Ей самой, — ответил черт.

— Не тыкал ли ты ей и в князя Генрика, будь он неладен? — спросил другой.

— Видел я этого Генрика в седьмом рве восьмого круга, — ответил черт, — Нечего было с ведьмойпытаться обмануть Папу.

Помянув Папу, черт смачно харкнул через правое плечо.

— А не ты ли превращал для ведьмы камушки в золото? — спросил Твардовский.

— Это я постарался, да, — ответил черт, — В Кракове нашего брата не то, чтобы много.

— Сдохни! Изыди! — тут же набросились на него рыцари.

Шарый громко свистнул и побежал, обходя рыцарей, чтобы сразиться с одним за раз, а не со всеми тремя. Рыцари поняли замысел и быстрым шагом с переходом на бег двинулись к нему все втроем, держась в линию.

Доминго взмахнул крыльями и не взлетел, а упал на брусчатку, с удивлением приземлившись на ноги. Странный серый мир, получившийся, когда чертово колдовство столкнулось с «Богородицей», не поддерживал полеты. Твардовский достал меч. Старый верный меч еще студенческих времен, когда-то давно последний раз начищенный и наточенный и много лет не вынимавшийся из ножен.

Рыцари не успели окружить и побить Шарого. Из позорного столба, из клетки, из плахи, из луж крови на помосте вылезли еще полторы дюжины чертей, вооруженных такими же вилами, как у Шарого.

Теперь пришлось отступить рыцарям. Втроем сложно удержать круг, но к ним подбежал Твардовский с мечом, а чуть позже Ян-мельник с большим ножом в правой руке и с Оксаной в левой. Оксана понадеялась, что ее не тронут, но Ян схватил девушку за руку и втащил в середину круга. Ничего личного, просто что бы вы сделали, когда понимаете, что от чертей лучше отбиваться вместе с вооруженными христианами, а рядом с вами беззащитная девушка? Неужели кто-то бросил бы ее в углу площади вместо того, чтобы затащить в круг между воинами?

Впятером христиане приготовились к круговой обороне. Черти не смогли подло оббежать, чтобы кого-то ударить в спину, поэтому окружили христиан и вступили в бой со всех сторон, пытаясь нащупать слабое звено.

Рыцари рубились бесхитростно, по-старинному. Без всех этих низких выпадов. Но не разрывая строй и оглядываясь на соседа справа. Черти сначала пытались их просто затыкать, но рыцари умели сражаться мечами против древкового оружия. Уже два наконечника лежали на серой брусчатке, а обезоруженные черти яростно, но осторожно размахивали кочергами.

Твардовский фехтовал в стиле студенческой дуэли. Он никогда не был на войне и не готовился к ней, но успевал увидеть и отбить летящий в него удар. Благодаря Шарому, пан оставался настолько же здоровым, как в молодости, когда редкая неделя проходила без дуэлей, а в фехтовальный зал студенты ходили как бы не чаще, чем в пивную.

Ян-мельник что-то бубнил под нос и на удивление хорошо защищался ножом длиной всего в полтора локтя. Доставшиеся ему два черта очень мешали друг другу. Один из них даже заехал другому в живот тупым концом древка. Ян же четко отбивал удары, иногда перехватывая свой клинок ближе к острию левой рукой. Силы в руках у него хватило бы и на пятерых чертей.

В середине круга Доминго читал молитвы, и, наверное, они сколько-то помогали. Потому что устают ли черти — большой вопрос, а из людей пока что никто не умаялся, не переставая биться на высокой скорости. Оксана, которая, как начинающая ведьма, на шабаше еще не бывала, пыталась навести на чертей сглаз и порчу. Вроде и не очень успешно, но черти стали сражаться менее внимательно, подставлять древки под клинки, падать на ровном месте и наступать друг другу на ноги.

Тем не менее, численное преимущество оставалось за чертями. Они могли использовать перегруппировку, маневр и стратегию. Троих рогатых товарищи забросили в середину круга.

— Берегись! — крикнула Оксана.

Одного из чертей она схватила за руки, и тот потерял время, пока с ней боролся. Ян обернулся на визг и тут же воткнул нож черту в бок.

Второго клюнул Доминго. Черти не разобрали, что там за птица и не подумали, насколько силен могучий клюв огромного попугая. Двумя клевками попугай повредил нечистому оба колена, и тот свалился под ноги сражающимся, жалобно хрюкоча.

Третий же с ходу ударил одного рыцаря в шею загнутым концом кочерги как клевцом. Кочерга вспыхнула, и рыцарь упал. На черта набросились Доминго и Оксана, а на оставшихся в строю мужчин — все остальные черти.

Рогатую братию ждал большой сюрприз. К ближнему бою рыцари оказались готовы не меньше, чем к защите от древкового. Еще шесть чертей остались лежать на площади. Но Твардовского обезоружили и потащили прочь, а Яну проткнули живот, и мельник упал.

Обоих рыцарей тоже бы в итоге смяли, если бы Доминго не вырвался в ближний бой, яростно клюя в ноги. Так их только несколько раз ранили. Оксана же куда-то подевалась.

Черти отступили. Можно просто подождать, рыцари истекут кровью.

— Отходим! — крикнул Шарый, — Взяли!

— Хрен тебе! — сказала Оксана и с размаха ударила Шарого кулаком в нос.

Раз уж в полумире работает колдовство, то и отведение глаз тоже работает. Когда черти пошли в атаку, она повернулась под рукой и исчезла, чтобы появиться в нужное время в нужном месте.

Шарый упал и выпустил руку Твардовского. Пан тут же ударил основанием кулака в переносицу второго державшего его черта, освободился, подбежал к рыцарям и поднял свой меч. Рядом поднялся Ян, прижимая левую руку к животу.

— Ах вот вы как! — закричал Шарый и свистнул громче прежнего.

Между сражающимися и «углом палача» с позорным столбом и клеткой сгустился и замерцал легкий туман. В тумане проявились черные ворота. С гулким ударом, похожим на колокольный звон, половинки ворот распахнулись. За ними стоял рогатый демон высотой в три человеческих роста, а при демоне целое море вооруженных чертей.

Демон строго посмотрел на троих рыцарей в старинных доспехах, троих мирных жителей и яркую птицу. Пауза затянулась. Черти заподнимали головы, ожидая приказа, но выскакивать из ворот перед демоном не спешили.

Мариацкий костел обрел цвет на фоне серого неба, серой площади и серых домов. Высокие двери костела открылись, из них на серую брусчатку пролился яркий свет. В дверях костела на фоне не внутренних интерьеров, а голубого неба появился самый настоящий ангел ростом в полтора человеческих. В длинной ослепительно-белой рубашке, с крыльями за спиной и с нимбом над головой. В чешуйчатом панцире поверх рубашки. С отполированным в зеркало двуручным мечом.

Демон тихо рыкнул. Черти у него за спиной разбежались кто куда по ту сторону ворот.

Ангел строго посмотрел на демона, не выходя из костела.

Они с демоном синхронно повернули головы к участникам конфликта на площади. Снова посмотрели друг другу в глаза. Еле заметно качнули головами вправо-влево.

Может быть, они как-то говорили между собой. Может быть, мысленно обращались к старшим. Может быть, просчитывали варианты. Простым смертным этого не понять.

Демон негромко свистнул. Черти с площади похватали свои багры и кочерги, схватили за рога своих не то раненых, не то убитых, и просочились в ворота Ада, стараясь не задевать ноги демона.

Ангел кивнул, отступил к краю ворот и жестом показал рыцарям «добро пожаловать». Не всем смертным. Только рыцарям. Двое легкораненых приподняли лежавшего. Тот откашлялся кровью и с трудом сам встал на ноги. Рыцари перекрестились, поклонились и прошли в ворота Рая.

Те и другие ворота одновременно закрылись.

Над площадью снова появилось солнце. Вернулись цвета. Появились люди. Вроде бы, те же и на тех же местах, как будто времени не прошло нисколько.

— Кто ты и как сюда попал? — спросила Оксана мужика с ножом.

— Ян. Мельник, — ответил Ян, ощупывая через прореху в одежде затянувшуюся рану.

— Ты не просто мельник, а колдун.

— Есть немного. А ты не ведьма случайно? Почему только мы из всей публики туда перенеслись?

— Потому. У тебя тоже дело к Твардовскому?

— Есть.

— Прошу прощения, что вы из-за меня попали в переплет, — сказал Твардовский, — Разрешите пригласить пана и панну к моему скромному столу.

Первым делом гостеприимный хозяин взял с буфета четыре чарки и налил всем из большой бутыли, стоявшей там же. Выпили залпом, не чокаясь. Доминго взял чарку лапой и закинул напиток в клюв как не в первый раз.

Ян удовлетворенно крякнул. Оксана открыла рот, как огнедышащий дракон, и забегала глазами в поисках закуски. Доминго кашлянул.

— Прошу закусить, — Ян достал из сумки продолговатый сверток, — Наша паляндвица. Сыровяляная с чесноком.

Он ловко настрогал мясо тонкими ломтиками, и все закусили. На его большом ноже еще не засохла кровь чертей, поэтому первыми двумя кусками Ян вытер нож начисто и оставил их себе.

— Недурно, — сказал Твардовский, — Весьма и весьма.

— Запить есть? — хрипло прошептала Оксана, когда к ней вернулся дар речи.

— Прошу, — Твардовский налил ей красного вина.

— Это что было? Водка?

— Помилуйте, разве я мог бы налить даме водки? Это чистый спиритус!

— Мне того же еще раз, пожалуйста, — сказал Ян.

— Прошу.

— Уххх! Хорошо пошла. Что это такое забористое?

— Спиритус, — повторил Твардовский.

Гости не поняли, и астролог пояснил:

— Ангелы работают на спиритус санктус, а черти на спиритус. После трех перегонок практически чистый алкоголь. Виноград растят язычники в первом круге, там довольно мягкий климат без зимы. Правда, без солнечного света он на вкус так себе, но для перегонки сойдет. Брага настаивается в третьем круге, тамошние обжоры и гурманы разбираются в технологии лучше чертей. Перегонные аппараты стоят в восьмом, где кипящая смола и вообще довольно жарко. Там же, в восьмом круге, обитают пораженные проказой и лишаем технически грамотные алхимики и фальшивомонетчики, которые эти аппараты обслуживают. Конденсат по медным трубам идет на охлаждение в девятый круг, там ледяной Коцит. Купажируют снова в третьем, а финальную пробу снимает сам Люцифер. На закуску у него блюда из душ грешников. Я сам, конечно, не пробовал, но черти говорят, что от них то отрыжка, то изжога.

— А потом оно все куда? — спросил Ян.

— Чертям, куда же еще. Хлопнут кружку и по местам.

— Н-да. Их работу на трезвую голову делать сложно.

Выпили еще по одной. Оксана воздержалась.

— Строго говоря, раньше черти работали на трезвую голову, — продолжил Твардовский, — Ад крутился на пендельной тяге. Люцифер давал пинка старшим демонам, те младшим и так далее, до рядовых чертей. Но при таком питании чертям, которые работали в миру, не хватало автономности, а мир становился больше, и работы в нем становилось больше. Шарому приходилось бы постоянно бегать на ту сторону и стоять там в длинной очереди за пенделем. Поэтому лет двести назад, как раз перед той еще чумой, Ад капитально переделали, систематизировали и структурировали. Подготовившись, на грешной земле устроили чуму, потому что христианское население умножалось быстрее, чем та сторона успевала просчитывать свои стратегии.

— Население все равно растет, — сказал Ян.

— Скажу по секрету, что на Руси планируется несколько подряд неурожайных лет, а у немцев война лет на тридцать. Но мы с вами скорее всего этого не увидим. У долгоживущих сущностей горизонты планирования существенно дальше человеческой жизни.

— Повод выпить.

Выпили еще по чарке.

— Что это все было? — спросил Ян, — Слуга, который превратился в черта, серая площадь без людей и все остальное?

— Долгая история, — ответил Твардовский, — Я продал душу, а Шарый обязался мне служить. Забрать душу по нашему договору он мог только в городе Риме. Двадцать лет я в Риме не был и в жизни туда не собирался, а вышло так, что Рим приехал ко мне.

— От судьбы не уйдешь, — сказала Оксана, — Не забрал душу, потому что Доминго спел «Богородицу»?

— Да. Шарый попытался перенести меня в ад, но не смог. Вокруг нас возник так называемый «полумир». Очень редкая ситуация, требующая вмешательства высших сил. Они и вмешались. Про рыцарей-голубей надо объяснять?

— Старая краковская легенда, — сказал Ян, — Все ее слышали.

— Колдунья одолжила князю Генрику золота, чтобы он стал королем, и взяла в залог его рыцарей, — сказала Оксана, — Генрик королем не стал, и рыцари остались голубями.

— Верно. Колдунья, кстати, до сих пор жива. А помогал ей в числе прочих не кто иной, как Шарый. Тогда был мелким бесом, но с тех пор неплохо поднялся.

Выпили еще по чарке.

— Судя по тому, что вы попали в хм… определенные обстоятельства, вы в некотором роде мои коллеги, — сказал Твардовский, — И, судя по тому, чью сторону заняли, начинающие.

Ян и Оксана кивнули.

— Я вас немного огорчу, но полагаю, что больше не стоит смотреть на меня, как на великого колдуна.

— Мне просто совет нужен был, — сказал Ян.

— Мне тоже, — сказала Оксана.

— Сначала дама.

— Я хотела спросить, не покровительствует ли пан какой-нибудь любовнице короля Сигизмунда Августа и не занято ли его сердце.

— Мое сердце не занято, — ответил Твардовский, — И сердце короля тоже. Честно говоря, я бы не хотел видеть ведьму у трона, да и королева Бона стережет сыночка лучше всяких сторожей. Так что не советовал бы. Панна рискует однажды утром открыть глаза и обнаружить себя на ладье Харона.

— А кроме короля другие завидные кавалеры есть?

— Можно стать любовницей бывшего колдуна. С моими нынешними знаниями я вполне могу бросить магию и преподавать в университете.

— Благодарю за предложение, но я все-таки замужняя женщина, поэтому рискну начать с короля.

— Не понял шутки, — удивился Твардовский.

— Я тоже, — сказал Ян.

— Я только что из Парижа, и там принято, что любовница короля должна быть замужем, — объяснила Оксана.

— Воля ваша. Но здесь далеко не Франция, — вздохнул Твардовский, — А пан с чем пожаловал?

— За советом, как изгнать бесов, — ответил Ян.

— Это не ко мне. Собор через площадь.

— Без священника никак?

— Общего рецепта нет. Надо думать. Бесы сами по себе, или кому-то служат.

— Служат. Пану Люциусу Чорторыльскому.

— Какое знакомое имя! Будущий виленский воевода! Тогда пану повезло.

— В каком смысле повезло?

— Я уже интересовался этим именем. И один наш общий знакомый, который меня сегодня покинул, принес мне подробную справку. Сей пан, в свое время продал душу черту. Знаете ли, популярная практика в определенных кругах. Хотел стать магнатом, виленским каштеляном и зятем Радзивилла, но сторговались поскромнее. Его душа сама по себе стоила недорого. И Люциус подписался за тридцать лет и три года склонить еще тридцать и трех шляхтичей к продаже души за низкую цену.

— Есть разные цены на души? — спросила Оксана.

— Конечно, — Твардовский приосанился, — Мудрому человеку черт будут служить до самой смерти и выполнять все его желания, включая самые дурацкие и откровенно издевательские. Видите, в углу висит веревка? Шарый свил ее из песка. Простолюдину черт окажет несложную разовую услугу. Холопа просто обманет. Услугу окажет так, что она не в радость будет. И смерть подстроит побыстрее, чтобы душу забрать.

— У Чорторыльского оказалась дорогая?

— Нет. Поэтому он подписался по сути на тридцать четыре дешевых души по цене одной дорогой. Если сможет выполнить условие, то черт будет служить ему до естественной смерти. Если нет, то черт заберет душу Чорторыльского по истечении срока. Срок истекает. Последний, тридцать третий договор предварительно заключен и должен быть исполнен сегодня.

— Может быть и не исполнен? Так бывает?

— Знаете, я много раз подходил к этому вопросу, — Твардовский вздохнул, — Полагаю, что мой консультант был несколько предвзят, и это не единственно возможный вариант. Но в договоре с чертями всегда есть подвох. Те, кто продаст душу с подачи Чорторыльского, могут отменить договор купли-продажи, если подарят черту и его хозяину нечто, что за деньги не продается. Что-то уникальное.

Оксана непроизвольно накрыла правой рукой левую. Мужчины заметили это, но не подали вида.

— Первый раз слышу, — сказал Ян.

— Например, душегуб по прозвищу Атаман продал душу два раза. И в первый раз он откупился тем, что принес голову легендарного разбойника Кшиштофа Шафранца. Его друг Анджей, чья душа стоила очень недорого, на первый раз откупился сапогами-скороходами. Хотя за ними пришлось спуститься в Подземье и пять лет служить палачом у злой колдуньи.

— Колдунья тоже составила договор с подвохом? — спросила Оксана.

— Конечно. Если бы он хоть раз отказался выполнить ее приказ, то не получил бы никакой награды. Но она не учла, что человек, который уже продал душу, не откажется совершить все зверства, которые она с него требовала по договору.

— Пан говорит, на первый раз, — сказал Ян, — Они продавали душу дважды?

— Да, — кивнул Твардовский, — В типовых договорах, которые они все подписывали, тоже есть подвох. Откупившись, продавец души полностью аннулирует сделку.

— То есть, то, что черт дал в обмен на душу в первый раз, им пришлось вернуть?

— Именно так. Поэтому Атаман продал душу второй раз. Он снова стал неуязвим для стали, свинца и серебра.

— А Анджей?

— Анджею повезло меньше. Он пошел на вторую сделку, чтобы забыть те пять лет у колдуньи.

Все представили, насколько неудачно Анджей повел дела, и выпили еще по одной.

— Люциус Чорторыльский знал, что у него в договоре дыра? — спросил Ян.

— Знал, но сам хихикал, насколько весело переиграть простаков, чтобы они не получили ничего и продали душу второй раз. Никто еще не сорвался с крючка, а Люциус неплохо пополнил сокровищницу. Сегодня состоится последняя сделка. В замке Вавель один худородный шляхтич из Малороссии отдаст душу в обмен на свою утерянную жену, — сказал Твардовский.

— Это считается недорого? — уточнил Ян, — Найти человека и доставить в Краков?

— У чертей есть способы предсказания судеб. Я так понял, что шляхтич и его жена и без участия черта приедут в Краков, а нечистому останется только важно надуть щеки, когда они встретятся.

— Вот же хитрая морда!

— Как только они встретятся, черт будет рядом. Если хотите сорвать сделку, чтобы уесть Чорторыльского, поговорите с его чертом. К этому времени неплохо бы уже иметь для черта подарок. Если что, они работают в кредит, но я бы не советовал.

— Минутку. Что значит, сорвать сделку, чтобы уесть Чорторыльского?

— Если с подачи пана тридцать и три души не будут проданы до первой звезды текущего дня, то пан отправится в ад, а черт сядет панствовать на его место. Понятное дело, черт только о том и думает, чтобы сделка сорвалась по формальным основаниям, упомянутым в договоре. Тот шляхтич может за жену вместо души отдать какое-нибудь сокровище. Душа останется при нем, условие про тридцать и три не выполнится, Чорторыльский полетит в ад.

— Как я узнаю черта? — спросил Ян.

— Смотри сквозь пальцы. Ты же колдун. Подарок-то есть?

— Сапоги-скороходы. Пойдут?

— Откуда они у тебя?

— Те самые!

— Вещь полезная, дорогая и уникальная, — одобрил Твардовский, — Ты что, украл их у Чорторыльского?

— Ага.

— Торговаться умеешь?

— А то!

— Тогда удачи тебе. Но я бы не рискнул предлагать кому-то сапоги, которые у него же и украдены. Хотя, чем черт не шутит.

— Я побегу, — Ян встал.

— Я тоже, — поднялась Оксана.

— Удачи и тебе, — сказал Твардовский, — В смысле, успеть уйти из Кракова прежде чем тебя отравят или сожгут по приказу королевы.

— Черт-то у Чорторыльского не тот же, что был у пана? — спросил Ян уже через плечо, намекая на нечистого, которого только что побили и загнали в Ад, — А то неудобно выйдет.

— Нет, литовский какой-то. Видели, их в Аду сколько?

6. Глава. На ровном месте

Бенвенуто под выпивку и закуску рассказал удивительную историю.

Оксану придворные дамы общими усилиями выжили. Сбежала и не сказала где ее искать. Король очень рассердился и отправил рыцаря ее найти и вернуть, хочет она того или нет. На худой конец, сжечь. Никто не должен уйти от королевского правосудия.

Рыцарь, понятное дело, сказал, что почтет за честь. Взял солдат и пошел по следам. Для опознания я дал рыцарю мои наброски. И вид сзади, и вид спереди. Только набросок есть набросок, а не портрет. Оксана просила не рисовать ее лицо, я и не рисовал.

Я бы, конечно, мог портрет по памяти написать. Но какая мне радость с того, что ее поймают и сожгут? В конце концов, изменил я ей раньше, чем она мне. С чего мне на нее зло держать?

Беда подкралась ко мне с другой стороны. Когда появилась Оксана, Анну д’Этамп король отодвинул в сторонку, но прочь со двора не отослал. Анна страдала, а я ее утешал. Диана де Пуатье и до меня распускала слухи, что герцогиня д’Этамп изменяет королю, двор уже привык. Даже король уже привык. Не к тому, что она изменяет, конечно, а к тому, что про это идут слухи.

Как только у короля появилась Оксана, его вообще перестало волновать, что Анна якобы изменяет. Потом Оксана сбежала, но к тому времени высшее общество уже потеряло интерес к слухам про измены герцогини д’Этамп. Ее стали считать бывшей любовницей, а кого волнуют слухи про бывших?

В один прекрасный день король вернулся с охоты и возжелал большой и чистой любви. Ноги по привычке принесли его к Анне. И, конечно же, в самый пикантный момент, когда она была со мной.

Анна спрятала голову под подушку, а король сделал вид, будто не узнал ее по остальным частям тела.

— Пусть эта женщина немедленно встанет! — сказал король, — А ты, гнусный прелюбодей, как ты осмелился здесь заниматься своими шашнями с горничной мадам д’Этамп? Отправляйся в тюрьму и поразмысли там о непристойности вашего поведения…

И немедленно вышел, закрыв дверь.

Конечно, он бы мог прогнать неверную любовницу и лишить ее всего, что подарил. Мог бы прямо здесь выхватить меч и снести нам головы. Но французы к таким вещам относятся не в пример снисходительнее, чем итальянцы или немцы. Даже сам король.

В тюрьму мне совсем не хотелось. Поэтому я, пользуясь тем, что сию минуту стража в покои герцогини д’Этамп не прибежит, выскочил вслед за королем, собрал свой нехитрый скарб и был таков.

Чтобы быстрее покинуть Францию, я поскакал за тем рыцарем, что шел по следам Оксаны. Местным властям я говорил, что отстал от отряда, а в доказательство показывал другие наброски Оксаны и выписанную мне во дворце бумагу, что я действительно придворный живописец.

Догонять этого рыцаря я конечно не стал. Раз уж я могу доказать, что я придворный живописец, решил, что в Вене при дворе устроюсь. Без затруднений добрался до Вены. Но не повезло. Нашел земляков, они рассказали. Император Карл уехал не то в Мадрид, не то в Нидерланды. Король Фердинанд отправился воевать за венгерский трон, а с ним и рыцари. Некому за портреты дам платить, некому на роспись церквей жертвовать.

— Ты, получается, Вену проезжал, пока мы там пару недель гостили, — сказал Ласка.

— Получается так. Кабы знать, так могли бы и встретиться. Я и не думал, что вы в Вене настолько задержитесь. Как приехал, думал вас уже и след простыл.

— А в Краков какими судьбами? — спросил Вольф.

— Я спросил в Вене у земляков, нет ли каких добрых королей поблизости. Есть, говорят, целый один. В Кракове. Там, говорят, королева Бона Сфорца из Милана, и при ней нашего брата хорошо принимают. Вот я сразу сюда и повернулся. Неделю как тут. Здесь король, двор, есть кому портреты дам заказывать.

— Уже заказали?

— Да. Буквально вчера. В Кракове и кому заказывать есть, и кому писать хватает. Землякам с одной стороны, и обижать меня не хочется, с другой, и делиться неохота. Но молва пошла, что в город прибыл мастер женского портрета, и ко мне пожаловал пан Твардовский, про которого вы тогда еще говорили. Астролог самого Сигизмунда Августа. Заказал портрет Барбары Радзивилл.

— Жены Гаштольда? Зачем?

— Звезды говорят, что брак Сигизмунда Августа и Барбары Радзивилл написан на небесах.

— Что же король сам на ней не женился?

— За него уже давно решили, что он женится на дочери Фердинанда Габсбурга. И королева Бона ненавидит Радзивиллов. Но Гаштольдов она ненавидит еще больше, так что Станислав в обозримом будущем отправится к отцу, а если он умрет бездетным, то имущество Гаштольдов будет конфисковано в казну. Поэтому первым умрет Станислав, а не Барбара. Иначе он может успеть жениться на той, кто сразу понесет от него наследника.

— Ого! Это не должен быть секрет?

— Может быть, об этом не говорят, но все всё понимают, — сказал Вольф, — Даже я. Еще полгода назад злые языки говорили, что королева отравила старшего Гаштольда, младший на очереди, а имущество признают выморочным и отберут в казну.

— Но Радзивиллы завтра уезжают в Вильно, — сказал Ласка.

— Я поеду с ними и буду писать по пути, а закончу по памяти, — сказал Бенвенуто, — Пока пару набросков сделал.

— Как думаете, друзья, Оксана тоже здесь? — спросил Вольф, — Что-то мне подсказывает, что у нее с принцем Максимилианом не получилось.

— С кем? — удивился Бенвенуто.

Вольф рассказал, как Оксана приехала в Вену и сговорилась с крысиным королем.

— Удачи ей, — ответил Бенвенуто.

— Скорее всего, она здесь, — сказал Ласка, — С крымским ханом не повезло, с османским султаном не повезло, с королем Франции не повезло. С крысиным королем и с принцем Австрии, согласен, тоже не повезет. Следующая ближайшая королевская особа в Кракове, а дальше я и не знаю. Великий князь Московский совсем молодой. Может, в Дании или в Швеции подходящие принцы найдутся.

— Молодой король даже не женат, — заметил Вольф, — У него, наверное, есть любовница, но она совершенно не на слуху.

— Королева, похоже, из тех свекровей, что отравят любую девушку сына еще до первого поцелуя, — сказал Бенвенуто, — И травить она умеет, она же из Сфорца.

Пока друзья неспешно пили и закусывали под вывеской «Город Рим», на площадь вернулись Оксана и Ян-мельник.

Не успев войти во внутренний двор замка, Ян принялся осматриваться, разыскивая глазами пана и панночку, которые бы романтически сияли после долгой разлуки. И совсем забыл, что надо было оглядываться от душегубов.

— Попався! — крикнул Богдан и схватил его за руку, — Хлопцы!

— Богдан! — вскрикнула Оксана

— Оксана! — уставился на нее Богдан.

Они бросились друг другу в объятья и поцеловались. Ян-мельник вывернулся и бросился наутек.

— Вот он! — крикнул Кшиштоф, который обернулся на окрик Богдана и увидел, что не успеет догнать. Ему бы потребовалось обогнуть длинный стол и второпях не задеть никого из королевских гостей.

Атаман и Анджей услышали и с разных сторон направились сквозь толпу в сторону, куда показал Кшиштоф.

— Як ты? — спросила мужа Оксана.

— А ты як?

Славный город Киев, несмотря на польское влияние, оставался центром русской культуры. Киевские дворяне говорили на хорошем русском как на родном и на хорошем польском как на иностранном. Или наоборот. Простолюдины же и провинциалы в Малороссии гутарили на забавном, но понятном и русским, и полякам суржике. Придя в семью мужа, Оксана без труда заговорила как там принято.

— Плохо! — всхлипнула Оксана, — Мене уси обижали! Мене змием лякали, втопили, зачарували, побили, пытали, мало не спалили и мало не зъили несколько разив! Це усе ты виноват!

— А не кохали? — спросил Богдан о самом важном перед тем, как решать, стоит ли притворяться виноватым.

Женщины часто пытаются навязать мужчинам чувство вины ради своей выгоды, но мужчины к этому довольно быстро привыкают и это чувство симулируют ради уже своей выгоды.

— Да якщо и кохали, ты ж мене бросив!

— Як же я тоби бросив, коли ты сама втекла!

— Я втекла? Паны, вы подивитесь на цьего негодника! Где вы бачили, щоб жинка от чоловика до татар в полон бегала!

— Ша! На усю Польшу ославишь! — шикнул Богдан.

— У тебя одно на уме!

— Так на шо мени жинка?

— У круля Франциска, щоб ты знав, на срамной уд ничуть не хуже влезают пять ворон и три дрозда, да у останнего, в отличие от некоторых, лапки не соскальзывают! — крикнула Оксана.

Вокруг уже собралась толпа, и высшее общество с интересом слушало семейную сцену.

Богдан залепил жене такого леща, что Оксана упала. Будь она обычной женщиной, а не ведьмой, пострадала бы намного сильнее.

Толпа ахнула. Вперед шагнул, выхватив меч, Бенвенуто. Он совершенно не привык, чтобы в высшем обществе кавалеры прилюдно раздавали дамам лещей. И друзья не сообразили перевести для него, кем приходится Оксане Богдан, и о чем они говорили. Итальянец бы и с переводом вступился за честь дамы, но понимал бы, что происходит.

Живописец совершенно не держал зла на бывшую любовницу. Во-первых, он ей изменил первым. Во-вторых, она не стала устраивать скандал и делать какие-то пакости. Официальной любовнице короля совершенно не сложно выкинуть за ворота заезжего иностранца. Особенно, если намекнуть, что у Оксаны с ним что-то было. Справедливости ради, он бы в аналогичной ситуации вступился за честь и незнакомой дамы.

Совершенно с другими чувствами эту сцену приняла местная почтенная публика. Богдан для всех по одежде и по манерам выглядел худородным шляхтичем невысокого ума из глуши. Он по сути таким и был, хотя не настолько дураком, чтобы изображать из себя нечто большее. Оксана рассчитывала, что во французском платье сойдет за благородную даму. Но на дворе декабрь. Все благородные дамы поверх платьев накинули теплые одежки на меху, крытые дорогими сукнами. Оксана же не успела ознакомиться с местными модами на верхнюю одежду и второпях выкупила у трактирщика почти новую кроличью шубку, на прошлой неделе украденную у купчихи. Шубка не давала оценить всю красоту парижского придворного платья и явно указывала, что ее носительница не особенно благородных кровей. Кроме того, шановные краковские паны и панны не разговаривают на суржике, хотя и неплохо его понимают.

Краковское высшее общество единодушно приняло Богдана с Оксаной за шута и шутиху, которые играют мистерию на потеху честному народу и изображают простолюдинов. Поэтому леща посчитали за актерский трюк, а Бенвенуто с его благородным порывом за еще одного актера. К персонажам итальянской «Комедии дель Арте» тут с подачи королевы давно привыкли, а вот попытка совместить в одной мистерии местных шутов с суржиком и Капитана или Скарамуччо это что-то новенькое и заслуживающее внимания.

Обычай стоять безоружным и лаять на вооруженного на то время еще не сложился. Богдан выхватил саблю. Он не понял, какого черта надо этому иноземцу с мечом, но не совсем же тот дурак, чтобы размахивать оружием просто так.

— Какого рожна тоби треба? — спросил Богдан.

— Извинись перед дамой, — сказал Бенвенуто по-итальянски, и так получилось, что никакой добрый человек не перевел для Богдана.

Оба не поняли, почему люди вокруг улыбаются и смеются.

— По-людски говори, курва мать, пся крев! — выругался Богдан.

Польская ругательная традиция основана не на богохульствах, не на говне и не на половой жизни, а на сомнениях в благородном происхождении оппонента. Не то у него мать курва, не то у него отец пес и все такое.

Бенвенуто польских ругательств не понял и не обиделся.

Богдан сообразил, что оскорбить наглеца по-польски не получилось, и повернулся к оказавшемуся за плечом Анджею.

— Dummkopf, Miststück, Schwein, Ziege, — подсказал Анджей, не подумав, что лучше бы погасить конфликт.

Как можно пройти мимо Богдана и не подшутить?

— Dummkopf! Miststück! Schwein! Ziege! — сразу же, пока не забыл, выпалил Богдан.

Бенвенуто не понял ни слова. Проезжая через немецкие земли, он запомнил некоторые полезные выражения, но ругаться там ему не пришлось ни разу, да и по произношению он немецкий разбирал плохо. Что-то вроде «швайн» он в пути слышал, но не как оскорбления, а про еду.

Шляхтичи вокруг рассмеялись. Все посчитали забавным ситуацию, когда двое стоят с клинками наголо, один пытается оскорбить другого, а тот по незнанию языка не реагирует. Ласка и Вольф знали друга достаточно хорошо, чтобы не пытаться его увести силой, но посчитали, что если они будут переводить оскорбления, то конфликт точно не погаснет.

Французских и итальянских ругательств Анджей не знал, но напомнил русские. Вряд ли не понимающий по-польски итальянец понимает по-русски. Для шляхты же простолюдины, ругающиеся на иностранном языке, все равно, что брешущие собаки.

К сожалению, названия половых органов на русском Бенвенуто отлично выучил с первых дней романа с Оксаной, которая еще не понимала по-итальянски. А также правила употребления этих слов в физиологическом и ругательном контексте, чтобы случайно не говорить обидного.

Бенвенуто атаковал первым. Зрители расступились, все еще думая, что им покажут потешное побоище. Богдан отчаянными взмахами отбил пару ударов, и тут в бой вступил Анджей.

Шутник-холоп, быдло и пес смердящий при нештатной ситуации сбежит, а на правеже попытается спрятаться за «я не всерьез» с таким видом, будто это смягчающее обстоятельство. Шутник-дворянин отвечает за любые свои слова, сказанные в шутку или всерьез, трезвым или пьяным. Анджей совершенно не желал смерти Богдану, быстро понял, что этот противник хлопцу не по плечу и, как человек чести, вынужден был вступиться за товарища.

Богдан не совсем понял, что правильно делать в такой ситуации. Отступить и бросить друга, который за тебя вписался, плохо. Оттолкнуть Анджея, чтобы снова биться одному, хамски невежливо и верная смерть. Рубиться вдвоем против одного, ведь вызова на поединок не было? Только так.

Ласка включился в бой сразу же, как понял, что это не дуэль один на один. Из тех же соображений и Вольф схватился за корд.

Увидев, как по цепочке в бой вступают по-разному одетые люди, сразу три совершенно посторонних нетрезвых шляхтича выхватили сабли и выступили на стороне литвинов против итальянца, русского и немца. К уже массовой битве присоединились двое итальянцев.

Круг зрителей не успел расступиться достаточно широко, чтобы дать место всем, кто пожелал сразиться. Из-за чего сразу в нескольких местах незнакомые люди поссорились друг с другом совершенно на ровном месте из-за сущих пустяков вроде толчка в бок или наступания на ногу.

Всего пара минут прошла с момента, когда мистерия превратилась в дуэль, до трансформации дуэли в массовое побоище, которое продолжало расширяться на весь двор, с поспешным бегством дам и переворачиванием столов.

Геркулес Раздивилл и Сигизмунд Старый остановить побоище не смогли, как ни орали. Каждый отдельно взятый шляхтич для себя решил, что остановится, когда остановятся остальные.

Станчик заиграл на своей лютне куплеты из мистерии про московитов.

Ну-ка запрягай медведя, ну-ка водки наливай,

Масленица наступила, ждут нас блин и каравай.

Выйдем мы на стенку стенка, рукавицы сунем в рот

Юшкой красною умоем сразу весь честной народ.

Нас никто не остановит, ну-ка, размахнись, рука,

И на шляхтича, и ксендза, и простого мужика.

Никого мы не боимся, ни князей, ни королей,

Ляхам, немцам и татарам раздаем всегда люлей!

Уже на третьем куплете все ясновельможные, шановные и даже худородные паны негодующе развернулись к шуту и, размахивая оружием, призывали его заткнуться подобру-поздорову.

— Под Смоленском вас не было, таких смелых! — крикнул Станчик.

Половина даже не поняла, о чем это он. Для столичного панства Смоленск это никому не нужный край земли где-то по ту стороны Литвы, где вечно лежит снег, и полудикие московиты запрягают медведей в сани-розвальни.

— Кто зачинщик? — громовым голосом крикнул Геркулес Радзивилл.

Вокруг отбивавшихся спиной к спине Ласки, Вольфа и Бенвенуто образовалось пустое место. Богдан и Анджей уже куда-то подевались.

7. Глава. Муж и жена — одна сатана

Когда на королевском пиру в Кракове началось массовое рубилово, из толпы выбрались к стенке двое простолюдинов. Ян-мельник и кто-то настолько незаметный, что успел отдавить копытами ноги пяти шляхтичам, а те подумали друг на друга.

Ян-мельник подошел к черту.

— Не хочу говорить, чтобы ты здравствовал, но мое почтение.

— И тебе мое почтение, раз уж ты можешь меня увидеть, — ответил черт.

— Говорят, у тебя сегодня сделка с покупкой души, и ты хочешь, чтобы она сорвалась. Тогда Люциус не выполнит условие, и ты его душу приберешь к рукам.

Черт посмотрел на Яна с нескрываемым удивлением.

— Тебе-то откуда знать?

— Слухом земля полнится, — развел руками Ян.

— Знал бы ты, как я от него устал за тридцать лет и три года на побегушках, — вздохнул черт, — Я бы душу сдал куда положено, а сам бы на его месте паном пожил. Сколько ему завидовал, эх! Но говори по делу. Грешник должен дать мне ценный подарок, чтобы выкупить свою душу. У тебя есть?

— Есть, но не совсем у меня…

— На площади в двух шагах от собора сидеть не буду, меня и так припекает уже. Внизу погребок есть, «У Смока», я тебя там подожду.

— Не жди, а тащи меня с собой. Заодно захвати жену сегодняшнего шляхтича. Видишь ее?

— Под третьим столом отсюда сидит. Ты и про жену знаешь?

— Знаю. Тащи. Только там дай сначала мне с ней поговорить.

— Что это? Где я? — Оксана только что сидела под столом на площади, и вдруг под ногами оказался деревянный пол, а над головой беленые своды.

— Ты не поверишь, — сказал Ян.

— Что? Ты?

— Твой муж — тот шляхтич, про которого говорил Твардовский. И он сговорился продать душу черту, чтобы тебя вернуть. Черт готов отменить сделку, но хочет поменять душу на что-то ценное.

— Тебе надо, ты и меняй, — Оксана всегда торговалась в сделках и всегда перечила мужчинам. Если они не короли, конечно.

— Даааа? — Ян поднял брови, — Ты же венчанная жена. Он за тебя душу продал. Твои ведьмовские штучки на мужа больше работать не будут. И черт будет следить, чтобы ты ему не изменяла.

— Ух ты блин. Ах он сукин сын! Пусти, я ему глаза повыцарапаю!

— Кому, черту?

— Богдану!

— А черт тебя через кровать перегнет и свечку подержит.

— Да чтоб его разорвало!

— Кого?

— Обоих!

— Давай по делу уже. Черт сидит за стенкой и готов принять за душу выкуп.

— Что я с этого буду иметь?

— Муж тебя будет иметь. Как раньше. Без всяких чертей. Просто аннулируешь сделку.

— Как раньше, это еще вопрос кто кого имеет. Что бы он там о себе не думал. Что хочет черт?

— Подарок, какой не купишь за деньги.

— У меня он есть?

— Не прибедняйся. Ты Твардовскому что-то такое несла.

— Ладно, не мое и было, — Оксана раскрыла левую ладонь.

На большом пальце тяжелой стороной к ладони красовался мужской перстень из темного старого золота, обмотанный шелковой ниткой.

Ян посмотрел на перстень сквозь пальцы.

— Что это?

— Наследство царя Соломона. Говорят, что демонов не вызывает, но я не проверяла. Возьмет черт в уплату вот этот перстень?

— Возьмет, куда денется. Нитку свою колдовскую на нем оставь на всякий случай.

— Заметит же.

— Черт не баба, нитки в упор не видит.

— Ты что, хочешь черта ограбить?

— Ага. Он сказал, что поживет паном на месте Чорторыльского. Значит, положит перстень в сундук, где у Люциуса сокровищница. А мы ее твоей ниткой изнутри откроем.

— Тебе-то откуда знать?

— Не первый раз и не второй. Хочу ее полностью выпотрошить.

— А мне с этого какая радость?

— Так твой муж клиент Чорторыльского. Охота тебе, ведьме, под чертом жить? Возьмешь столько, сколько руки унесут, да и сбежишь с мужем куда глаза глядят.

— Зачем мне бежать? — тут Оксана вспомнила, что погоня из Парижа дошла до нее аж в Вене, и на этом не остановится.

— Что? Есть зачем? — ухмыльнулся Ян, — Успела врагов нажить?

— Отстань, и без тебя тошно.

— Нитку оставь, а в Волыни я тебя сам найду. Идем черту сдаваться.

Черт спокойно принял перстень, достал из-за спины пергамент с печатью, порвал его в клочья, положил в миску и сжег. Искру он получил не огнивом и кремнем, а щелкнув зубами.

— Вот твой муж, живите долго… — черт так улыбнулся, что из-под человечьей личины проступило рыло и рога, — … И счастливо.

— Ты що тут робишь! — закричал на весь погребок невесть откуда взявшийся Богдан, — Вид родного чоловика втекла, та з мужиками пиво пьешь?

Оксана не успела встать, как второй раз за день получила такого леща, от какого и у крепкого мужика бы голова закружилась.

— А ты хто такий? — Богдан обернулся к Яну, — Ян-мельник! Хлопцы!

Ян бочком-бочком подвинулся к выходу. Богдан на этот раз, выдав леща, намотал на руку Оксанину косу, и с таким якорем не успевал его догнать.

— Да щоб тебя!

Ян бросился в дверь, а Богдан запустил в него кувшином со стола. Метил в голову, но попал в спину.

— Ух я тоби, видьма ты хитрожопая! — Богдан повернулся к жене.

— Только не по лицу! — пискнула Оксана.

— Горазд, до дому приедем, там погутарим. И вид мене щоб ни на крок!

Они вышли на улицу, там обнялись и поцеловались.

— Ось ты вроде видьма видьмой, а як знайшов тебе, так и на душе легче стало, — сказал Богдан.

— Да и мене якось до тебе пид бочок захотелось, — ответила Оксана.

— Ось там порожне мисто миж стенами.

— Так люди же вокруг.

— Якщо ты правда видьма, то зроби, щоб нас не заметили.

— Ты тильки осторожнее, я вид тоби поотвыкла трохи.

— С крулем-то? Али брешешь?

— Да у тебя потолще будет, чем у многих королей.

— У многих? Курва!

Удовлетворившись, Богдан вспомнил, что оставил товарищей во время битвы. Хотя они и сами не собирались в этой битве участвовать. И не по своей воле оставил, а черт унес.

— Збирайся, пийдемо до хлопцев, — сказал Богдан.

— Зачем же мне до твоих хлопцев? — удивилась Оксана, — Воны разбойники и душегубы.

— А куда? Я зараз такому пану служу, ух!

— Из дома ушел?

— Ушел.

— То бишь, ты зараз бездомный бродяга, на чужой лавке спишь, чужим одеялом ховаешься? Зачем тебе жена, дурень?

— Але ж венчалися, клятву давали… — опешил Богдан, — Хочешь, до дому поидемо, якщо пан видпустит?

— Чего я у тебя дома не видела? Одно название что дом, хата хатой.

— Так якого рожна тоби треба?

— Палат каменных. Платье новое каждый год. Золота на расходы. И чтобы бабы в округе на меня тявкнуть не смели!

Богдан почесал в затылке.

— Ось будет вийна, так мы с паном разбогатеем…

— Когда она еще будет?

— Вот он где! — раздался голос Атамана.

— И с бабой с какой-то, — добавил Анджей, — Жену позабыл?

— Сдается мне, это его жена и есть, — сказал Кшиштоф, — Лаем лаются, а за ручки держатся.

— Да, хлопцы, це моя жинка Оксана, — ответил Богдан, — Прошу любити и жалувати.

— Любить и жаловать мы можем! — радостно сказал Анджей.

— Если я правильно помню, она ведьма, — сказал Кшиштоф.

— Ты что? — Оксана недовольно повернулась к мужу, — Не язык, а помело, вот я тебе покажу.

— Бросай ее поперек седла и поехали обратно, — сказал Атаман.

— Шо так? Мы ж Яна-мельника не зловили, а я его тильки шо видев, як тебе зараз, — удивился Богдан.

— Только что к нам подошел чорт, тот что нашего пана.

— Ага, видел его.

— Чорт сказал, что «Город Рим» на итальянском столе это достаточный Рим, чтобы Твардовскому сыграло условие отдавать душу и отправляться в Ад. Так что тут Ян со своей жалобой попал впросак.

Атаман загнул палец и продолжил.

— Короли сегодня сердитые и жалобщиков не принимают, — Атаман загнул другой палец, — Наша жалованная грамота на виленское воеводство подписана, обратного хода из-за какого-то мельника не будет, — Атаман загнул третий палец, — Поэтому домой.

Оксана отступила на шаг.

— Что с ней? — спросил Кшиштоф.

— Хочет каменны палаты, новое платье кажный рок та ще чогось.

— Я тебе про Страхиню Бановича рассказывал?

— Ага.

Богдан легко закинул жену на плечи и подошел к товарищам.

— Поехали?

— Какое поехали! — возмутилась Оксана, — У меня на постоялом дворе вещи! И конь, который дороже всех ваших стоит. Поставь меня, сама поеду.

— Да, друг Кшиштоф, прав был Страхиня Банович. Справная баба в хозяйстве пригодится, — сказал Анджей, удивленно глядя на Элефанта, — Если его хорошо продать, то вот и палаты каменные.

— Если жеребятами торговать, то вот и платье каждый год, — сказал Кшиштоф.

— В чем подвох? — спросил Атаман, — Это злющий боевой конь, а ты баба.

— Ну, я его заколдовала немножко, — Оксана скромно опустила глаза.

— Как есть, ведьма, а я грешным делом сомневался.

Элефант посмотрел на душегубов, понюхал их и отступил на два шага.

— Вы-то тоже не простые хлопцы, — сказала Оксана.

— Душегубы мы, не забывай, — ответил Атаман, — Но ты ведьма, так что в одном котле вариться будем. По коням!

Снова в путь. Еще две недели с ночлегом на постоялых дворах, только теперь Оксана постоянно оглядывалась, не скачет ли позади погоня. Душегубы и муж сначала смеялись. Мол, кому ты нужна, кто за тобой в такую даль поедет. Пришлось рассказать про венскую тюрьму, приговор и костер. Стали относиться серьезнее. Богдан обмолвился, что в Краков ехали более короткой и более опасной дорогой. Но сейчас спешки нет, можно передвигаться как все нормальные люди.

Проехали Люблин, Сандомир. Впереди Берестье. Дорога идет по краю широкого поля. Слева ровная припорошенная снегом земля, справа лес.

Сзади как будто фыркнула лошадь. Элефант повел ухом и перешел на шаг. Оксана оглянулась и узнала того французского рыцаря, который чуть не оставил ее без коня на Гусином пастбище. Еще Ласка рассказывал, что заговоренного коня можно вернуть, если позвать на лошадином языке.

— Это за нами! — крикнула Оксана, — Готовьтесь к бою!

Душегубы натянули поводья и остановились, перекрыв дорогу, а ведьма унеслась вперед. Кто такие нагоняют? Рыцарь в западном трехчетвертном доспехе, оруженосец в кирасе и шлеме, несколько солдат с аркебузами у седел. Сзади вроде баба и священник, наверное, попутчики увязались за отрядом. Точно погоня за Оксаной, или ей показалось?

— Пропустите, мы преследуем ведьму, — сказал возглавлявший отряд рыцарь по-немецки, а оруженосец повторил на латыни.

Точно за ней.

— Хрену вам лысого, — сказал Богдан, но его никто не понял.

Впрочем, рыцарь и так сообразил, что перекрывшие дорогу четыре всадника не намерены уступать.

— Кто вы такие? — спросил он.

— Душегубы, — ответил Атаман.

— Я Арман де Виллар, рыцарь короля Франциска. У меня разрешение от Его Величества Сигизмунда Первого на отлов и вывоз известной ведьмы по прозвищу Окс-Анна.

— А мы рыцари-разбойники, — сказал Кшиштоф, умолчав, чьи они клиенты.

— Предлагаю вам развернуться и скакать отсюда к чертовой бабушке как ошпаренные, — сказал Атаман и выехал вперед, показывая, что он старший, — Со своими ведьмами мы сами разберемся.

— Пешим или конным? — спросил Арман и потянул меч из ножен.

— Конным, — сказал Атаман и тоже взялся за меч.

Надо было выбирать «пешим», но кто бы знал, что у рыцаря из неведомых земель дар Ужиного короля.

Французы отъехали назад, душегубы тоже.

Оруженосец по прозвищу Зависть примерился к рейтарским пистолетам при седле. Заряжены с утра как раз на случай встречи с разбойниками. Последние дни как-то все менее населенная местность вокруг, и народ все меньше похож на уже примелькавшихся немцев.

Солдаты спешились, и отец Филипп собрал у всех поводья. Они ехали с аркебузами, но с разряженными. Пороха не напасешься, чтобы каждый день перезаряжать, а от долгого нахождения в стволе порох отсыревает и может не сработать. Тут же все взялись за пороховницы и шомполы.

Арман тронул коня влево и навстречу противнику, и тот пошел привычным аллюром, плавно набирая ход. Разбойник тоже двинулся вперед, направив на рыцаря длинный меч.

Схлестнулись клинок в клинок. Проехали, развернулись и обменялись еще парой ударов. Встали правым боком друг к другу и закружились по солнцу, пытаясь нанести удар и не получить в ответ.

Как можно подставлять под удар правую руку? Арман ударил разбойника выше локтя и чудом успел парировать укол в бок. Похоже, у него кольчуга под одеждой. Еще пара разменов. Фехтует разбойник неплохо, хотя и несколько небрежно. Его длинный меч несколько раз звякнул о доспехи француза, но до тела ни разу не дотянулся. Насколько он хороший наездник?

Рыцарь при полном взаимопонимании со своей лошадью ловко сманеврировал и вытеснил противника с дороги в поле. Замерзшее поле, слегка посыпанное снегом. Ага, наездник он хороший. Наверняка с боевым опытом, но не мастер конного поединка.

Атаман, как опытный командир, оценивал не только того врага, который перед ним, но и ситуацию в целом. Рыцаря так просто не возьмешь, а солдаты заряжают аркебузы.

— Рубите их! — скомандовал он.

Душегубы атаковали.

Перед дуэлью отряды разъехались, и, пока душегубы, тронувшись с места, преодолевали несколько десятков шагов, французы успели дать залп. Лошадь Анджея получила три солдатских пули, а лошадь Богдана — две.

По Кшиштофу отстрелялся Зависть. Первой пулей он промахнулся, но из второго пистолета попал в голову старомодно одетого противника. Пуля пробила голову насквозь, сзади даже фонтанчик крови вылетел. Но не остановила. Зависть бросил пистолеты и выхватил меч.

Кшиштоф сразу же сместился в поле, Зависть за ним, а на дороге солдаты сменили аркебузы на мечи и побежали на двоих спешившихся всадников.

Зависть подумал, что перед ним не то упырь, не то колдун. Второй месяц на привалах травили байки о колдунах, чудовищах и оживших мертвецах. Противоестественные твари заочно стали известными противниками, которых убивали просто холодным железом все кому не лень, от прославленных рыцарей до «один мужик рассказал».

Оруженосец знал, с какой стороны браться за меч и как управлять конем в бою. Кшиштоф тоже. Зависть мог бы потянуть время, пока Арман де Виллар не вернется, побив своего противника, но его подвели эти самые легенды. Все они сходились во мнении, что у любой твари голова и шея — самые уязвимые места. Поди еще пойми, где там сердце, а голова — вот она.

Зависть повел атаки только в голову и с третьей попытки разрубил ее сверху вниз, от макушки до шеи. Меч застрял. Кшиштоф в ответ нанес красивый укол под подбородок. В чем-то люди бывают похожи на чудищ. Например, в том, что плохо держат удары в голову.

Отец Филипп, как только получил поводья от солдат, быстро привязал лошадей к подходящим деревьям, краем глаза поглядывая на боевые действия. Вот Зависть подстрелил первого рыцаря-разбойника. Вот он разрубил ему голову. Вот мертвец нанес ответный удар.

— Именем Господа, сгинь, нечистая сила! — крикнул отец Филипп.

Морок спал, и Кшиштоф показался в своем истинном виде. В виде старого высохшего покойника, держащего меч костлявой рукой. И никого бы это особенно не волновало, потому что солдаты видели всадников краем глаза, ведя яростный бой с оставшимися на дороге двумя пешими. Но лошади очень не любят, когда всадник, который только что воспринимался как человек, прямо в седле начинает вдруг ощущаться как нечто потустороннее, веющее адским холодом.

Лошадь Кшиштофа истошно заржала, завертела головой и попыталась его укусить. Наездник удержался в седле и попытался присмирить лошадь шпорами и уздой. Не помогло. Скотина закружилась, запрыгала как бешеная, а потом и вовсе повалилась набок,

Кшиштоф ударился головой обо что-то твердое под снегом, голова оторвалась от шеи, укатилась на три шага и превратилась в большую репу, разрубленную почти пополам и с дыркой от пули.

— Ага! Так тебе! — закричали солдаты.

Господь, может, и помог бы еще в чем-то, но побрезговал, потому что вместе со всеми раскрыл рот Богохульство.

На дороге сражение складывалось вничью. Толстяку Богдану повезло. Ему достались чуть менее толстый Чревоугодие и упитанный Жадность. Оба осознанно выбрали очевидно более медленного из двоих противников. Богдан отступал неспешными шагами и успевал даже отмахиваться от обоих, хотя никогда не считал себя быстрым бойцом. Сабля против мечей. Но солдатский меч короче рыцарского, а Богдан не только толстый, но и высокий, руки у него длиннее, и сабля подобрана по руке, длиннее и тяжелее, чем у нормальных стройных шляхтичей.

На Анджея насели отлично дополнявшие друг друга Гнев и Уныние. Первый яростно нападал, презирая защиты. Полный пессимизма второй не атаковал вовсе, но исправно прикрывал левый бок товарища.

Богохульство же посчитал, что по двое на одного и без него сойдет. Быстро, насколько возможно, перезарядил аркебузу и выстрелил в Богдана. В того, кто попроще в качестве мишени. Попал и радостно крикнул, что ни один сраный святой не выстрелил бы лучше.

Богдан отступал, повернувшись правым боком к врагам. Пуля попала ему в пузо под большим углом и далеко прошла через подкожный жирочек мимо испуганно поджавшихся кишок.

Кшиштоф поднялся. Как был, без головы, но с мечом в руке.

Уныние испуганно перекрестился, бросил меч, развернулся и побежал, куда глаза глядят. Глаза глядели на дорогу, покрытую утоптанным снегом, и солдат быстро исчез из виду в начавшейся метели. То есть, исчез бы из виду, если бы на него кто-то смотрел.

Оставшийся без прикрытия Гнев тут же пропустил укол в левое легкое и упал.

— Помогите, драть вас святыми мощами! — закричал Богохульство, бросил недозаряженную аркебузу и схватился за меч.

— Что дашь? — крикнул Жадность.

— Половину доли!

Вдвоем Жадность и Чревоугодие добили бы раненого Богдана, но Жадность решил, что товарищ и один справится, а половина доли это половина доли.

Анджею пришлось отступить в поле. Двое врагов с разных сторон это сложно. Не смертельно, но так вот сразу не одолеешь.

— Мама! — сказал Чревоугодие, глядя через плечо Богдана.

Тупая уловка, но Богдан повелся и оглянулся. К нему шел безголовый силуэт с мечом. От страха скрутило живот и закружилась голова. Кшиштоф оттолкнул его, Богдан рухнул на раненое пузо, заорал от боли и скрючился на земле.

Кшиштоф легко уделал испуганного Чревоугодие, как будто его голова оставалась на плечах, а глаза на голове. В прошлой жизни он был рыцарем, а не солдатом.

Как раз и Анджей разобрался со своими противниками. Легко обошел Жадность, прикрывшись им от Богохульства, сбил меч вниз и тут же полоснул по шее. Богохульство в одиночку продержался ударов пять или шесть. Не солдату равняться со шляхтичем.

Тем временем, предводители отрядов озлобленно бились на равных. Атаман пропустил удары и в кисть, и в лицо, к удивлению француза, не оставившие ни царапины. Осознанно подставлялся для размена и нанес несколько хороших ударов по доспехам, и по шлему. В последний момент рыцарь, не успевавший взять защиту клинком, просто наклонил голову и принял удар на козырек.

Арман подумал, что в свите ведьмы могут оказаться и колдуны. Только так можно объяснить, что острый меч не оставляет царапин даже на щеке врага. Надо было сразу сообразить спугнуть его коня, а не тратить время, пытаясь сражаться по-рыцарски со слугой дьявола.

Не переставая фехтовать, Арман принялся ругаться по-лошадиному. Противник удивился, но не понял, что происходит. Конь под ним вдруг встал на дыбы и понесся галопом на ту сторону поля, совершенно не заботясь о том, удержится ли всадник в седле.

Рыцарь не смог победить загадочного противника, но смог победить его коня. Далеко ли конь его унесет, и как быстро враг сможет вернуться? За это время надо успеть разобраться с остальными.

Арман выехал на дорогу и стрелой понесся на Кшиштофа и Анджея. Те услышали конский топот и обернулись. Знаете ли вы, что такое настоящий французский рыцарь верхом на идеально управляемой лошади?

— Богдан! Берегись! — крикнул Анджей.

Прямо перед бегущей лошадью поднялось что-то большое. Арман дал шпор на прыжок, и лошадь бы перепрыгнула, но оба не рассчитали, что что-то большое окажется настолько большим. Перелетая через голову запнувшейся и падающей лошади, Арман понял, что перед ними вставал человек. Высокий, толстый и широкоплечий.

— Ааааа! — заорал Богдан, в плечо которому врезалась откуда-то взявшаяся лошадь.

Анджей рассмеялся. Безголовый Кшиштоф за временным неимением органов смеха пожал плечами.

— Надо добить, — сказал Анджей и пошел туда, куда упал рыцарь.

Кшиштоф двинулся за ним. Но рыцаря почему-то не нашли, хотя только что видели, что он улетел в лес буквально в шаге от дороги. Поднялась такая метель, что и на дорогу с трудом вернулись. И то нашли дорогу не глазами, а ушами. Богдан стонал и ругался.

— Черт побери! Кто ему ворожит что ли? — разозлился Анджей.

Богдан испуганно замолчал, когда увидел, что из метели выходит Анджей с человеком без головы. Кшиштоф пересек дорогу, подошел к мертвому Зависти, приподнял его голову за волосы и одним ударом меча отделил от тела. Поставил отрубленную голову себе на плечи.

Голова Зависти плавно приняла вид знакомой Богдану головы Кшиштофа.

— Не болтай, — сказала она привычным голосом товарища.

Богдан часто закивал, как будто у него язык отнялся.

— Что с тобой? — спросил Анджей.

— Ре-ре-ребра сломаны, кажись. И ру-ру-рука. Пу-пу-пуля в пу-пу-пузе.

— В седле удержишься?

— Ай! — Богдан пожал плечами и вскрикнул, — Да! Если залезу. Не знаю! Не бросайте меня.

— У этих еще кто-то остался? — спросил Анджей, — Сдается мне, у них тоже ведьма. Не нравится мне эта метель.

— Хуже, — ответил Кшиштоф, — Священник.

Амелию они не видели, а молитва отца Филиппа Кшиштофу хорошо почувствовалась.

— Если долгополого слушает Бог, то надо уходить, — продолжил Кшиштоф.

Подъехал злой-презлой Атаман. Еще бы, кто-то наглый и молодой так переиграл, и никакие сверхспособности не помогли.

— Что у вас? — спросил он.

— Коней подстрелили, — ответил Анджей.

— Вижу. А мой рыцарь с даром Ужиного короля оказался. Сами смотрю живы-здоровы?

— Богдан поломался, но в седле удержится.

— Эти что?

— Один солдат убежал, остальные тут.

— Понятно. Собираем лошадей и погнали.

Лошади Анджея и Богдана лежали раненые. Лошадь Кшиштофа убежала. Конь Зависти, увидев безголового, тоже убежал. Лошадь Армана сломала ногу. Но вот лошади солдат и священника остались на дороге в целости и сохранности. Душегубы забрали всех шестерых, так и не узнав, что в отряде французов был еще один человек.

Амелия сначала на всякий случай отъехала в лес подальше. Потом испугалась, не увидев Оксаны. Оксана добрая и пощадила бы ее, а это какие-то исчадья дьявола, если правильно посмотреть. Трое, кроме большого парня. Двое так точно. Спрятала лошадь, вызвала метель и ворожила на отведение глаз сначала за себя, потом за Армана.

Она слушала душегубов, прижавшись к дереву и затаив дыхание. Но ее никто не искал. Отца Филиппа как раз искали, но он тоже спрятался за дерево. Душегубы с разных сторон скользнули взглядами по черным силуэтам в метели, ничего не заметили и уехали.

Арман все время пролежал без сознания. Благодаря шлему, он не разбил голову, но падение на голову с высоты седла об мерзлую землю хорошо встряхнуло мозги.

Как он вышел на след Оксаны, если до самого Кракова ее в верхнем мире не видели и не слышали?

Очевидно, что такой конь не может принадлежать кому попало, но Арман очень удивился, когда узнал, что разгневанный владелец не король и не прославленный рыцарь, а девушка не из высшей аристократии. Впрочем, амбиций и самомнения у нее хватило бы на принцессу.

Фрейляйн фон Нидерклаузиц заявила, что нажалуется отцу, и ведьме несдобровать. С таким видом, будто ее отец — гроза чудовищ. И что, если начинающий охотник на ведьм каким-то чудом Окс-Анну поймает, то Служба Обеспечения щедро вознаградит его за возвращенного Элефанта. Заносчивая девчонка вела себя так, будто она настоящая охотница на ведьм с многолетним стажем, и смотрела свысока на дилетанта, который в жизни не только ни одной ведьмы не сжег, но даже и видел всего одну.

Мелькнула мысль показать Амелию, но сразу пропала. Немцы или тупо сожгут ведьму, несмотря на то, что она ценная свидетельница, или отберут ее, потому что свидетельница нужна самим.

На прощание Арман спросил, где в Вене можно взять кредит под честное слово савойского рыцаря и гарантии французского посольства. Фрейляйн фон Нидерклаузиц за руку отвела его в представительство Фуггеров, и там без лишней волокиты отсыпали золота и серебра под письменное обязательство.

В благодарность Арман предложил поменять один из портретов ведьмы на какую-нибудь попону с запахом Элефанта. Поменялись и разошлись, не рассказав друг другу почти ничего из того, что могли бы.

Куда ехать из Вены? Достоверно известно, что Окс-Анна дворянка и подданная польского короля. Достоверно известно, что немцы тоже будут ее искать. Судя по тому, что она добралась до Вены, она не совсем дура. Значит, сообразит покинуть земли императора. Скорее всего, она поедет в родную Польшу. Тогда надо первым делом попросить у польского короля разрешения на отлов ведьмы.

Королева Бона Сфорца сразу приняла юношу из высшего савойского общества, почти земляка, и очень впечатлилась его историей. Прямо как в рыцарских романах, герой преследует злую колдунью. Секретарь Ее Величества написал разрешение ловить ведьму Оксану Воронич, сбегал в королевскую канцелярию и к епископу, укрепил свиток двумя печатями.

Пока дорогой гость развлекался светской беседой, пересказывая гентские, туринские и парижские сплетни, королева отправила гонца к городской страже. На всякий случай проверить, не проезжала ли через столицу искомая ведьма на огромном черном жеребце. Истовая католичка Бона не любила ведьм вообще и славянских в особенности.

Гонец вернулся с сообщением, что девушек стража видела великое множество, и на взгляд стражников, красивых из них больше половины. Но вот коня, подходящего под описание, запомнила только застава в сторону Сандомира. Подивившись статям жеребца, стражники посмотрели и на наездника. Очень удивились, что такой конь так смирно идет под девицей.

Арман искренне поблагодарил королеву, благословился у епископа и направился по дороге на Сандомир. На постоялых дворах он заходил в конюшни и спрашивал лошадей про Элефанта. Давал понюхать пропитанную конским потом попону, которую выменял в Вене у Рафаэллы фон Нидерклаузиц на портрет ведьмы, вид сзади.

Конному отряду непросто догнать другой конный отряд с форой в несколько дней. Но вполне возможно, если преследуемые едут в нормальном темпе, а преследователи гонят, что есть духу, меняя по пути слишком уставших лошадей.

8. Глава. Унести ноги из Кракова

Беспорядки на приеме у Его Величества оценили строго. Как бунт. Потому арестованных посадили не в городскую тюрьму, а в темницу в самом Вавельском замке. Здесь кого попало не держали, в замке сидели или сами по себе серьезные люди, неважно по какому поводу, или за сами по себе серьезные преступления неважно, какие люди.

В Девичьей башне замка горевали благородные дамы. Шляхетская принимала высшую аристократию. В Злодейской башне содержались казнокрады. Наиболее подходящей для нарушителей спокойствия, которые мелкие, но шляхтичи, ничего не украли, но своим скверным поведением обидели самого короля, сочли Сенаторскую башню. Сюда сажали не только сенаторов, но и благородных разбойников. При Казимире Ягеллончике здесь сидел до того, как расстался с головой, легендарный раубриттер Кшиштоф Шафранец.

Всех троих, русского, немца и итальянца, посадили в разные камеры. Прошла неделя, но суд так и не собрался. Деньги, жалованную грамоту, оружие и прочие ценные вещи у личных врагов короля не конфисковали, а сложили в сундук тут же в башне и закрыли на замок. Мало ли вдруг король их простит? Один стражник даже сходил на постоялый двор, где остались кони и прочие вещи и заплатил из этих денег за содержание за месяц вперед. Туда же перевели лошадь и личные вещи Бенвенуто. В обычной тюрьме таких услуг стража, конечно, не оказывала. Но в королевской темнице, где лично король казнит и милует, сидят ясновельможные паны, которые, если вдруг что, самому королю и пожалуются.

Душегубов королевское правосудие не нашло. И не искало. Ласка, конечно, узнал Богдана. Но не выдал, что драку спровоцировал клиент Чорторыльского, потому что тоже понимал, что порвать жалованную грамоту куда проще, чем написать.

Бенвенуто сказал, что возьмет все на себя. Но было бы, где брать. День шел за днем, а ни следствие, ни суд не начинались.

Вольф предложил сбежать, как в Крыму, но сразу же передумал. Короли тогда рассердятся и поменяют решение по Виленскому воеводству.

В субботу в башню зашел Сигизмунд Август.

— Как не стыдно, — сказал он, — Ведь приличные люди. Такую птицу привезли.

— Виноваты, Ваше Величество. Раскаиваемся, — хором ответили все трое.

— Я предложил вас изгнать из Польши. Отец не возражает. Но мама требует, чтобы вы посидели тут хотя бы с месяц. Так что потерпите до января, а там скатертью дорога.

— Ваше Величество! — взмолился Ласка, — Я же пану Чорторыльскому обещал до Рождества жалованную грамоту отдать!

— Пусть тебе будет стыдно, — ответил молодой король, — До Рождества под Вильно ты уже никак не успеешь.

— Хоть Твардовскому скажите, может он как-то пана предупредит, что я грамоту получил, да лично в руки отдам попозже.

— Это можно. Как раз сегодня к нему собирался.

Король ушел.

В воскресенье не заходил никто, а в ночь на понедельник посреди каменного коридора появились Твардовский и Шарый.

Серый слуга открыл тяжелые двери.

— Выходите, — сказал Твардовский, — Про вас забудут. Вспомнят только перед Рождеством, будто вас только что отпустили.

— Чем обязаны такой чести? — спросил Ласка.

— Доминго попросил. Ни Августу, ни Сигизмунду вы тут не нужны, а королева Бона про вас не вспомнит, если ей специально не напоминать.

— Смотрю, вы с Доминго подружились.

— Еще как! Первый раз вижу, чтобы кто-то лучше меня разбирался в звездном небе. Правда, он совершенно ничего не понимал в классической астрологии, но схватывает на лету. Пойдемте ко мне, поужинаете, и на рассвете вас уже в Кракове не будет.

Шарый покопался кочергой в замке и открыл сундук с вещами арестованных.

В замке все спали, а все двери по пути стояли открытыми. Кочерга или отмычка, похожая на кочергу, закрывала их не хуже, чем родные ключи.

У Твардовского беглецов от правосудия встретил Доминго.

— Извините, ничего не мог поделать. До последнего времени, — сказал он.

На ночной ужин Шарый подал оставшийся от обеда бигос и вареный говяжий язык под зеленым соусом. Твардовский налил всем разбавленного вином спиритуса собственного производства. Носители западноевропейской питейной культуры Вольф и Бенвенуто выпили и глазом не моргнули, а Ласка сразу задремал.

— Плохи наши дела, — сказал Вольф, — Нам надо до Рождества прибыть в Волынь, что под Полоцком. За двадцать три дня мы бы успели. Без запаса, но успевали нормально. Чтобы успеть за шестнадцать дней, надо двигаться в полтора раза быстрее. Это значит, скакать что есть духу и менять коней каждый день. Толстушку придется оставить, она так не сможет.

— Денег не хватит, — сказал Бенвенуто, — Это гонцы могут эстафетой ехать. Надо будет отправить Ласку одного, а мы с Толстушкой сзади поедем. Но ему придется каждый день искать, кто коня купит и кто продаст. С потерями на каждой сделке.

— Не осилит, — сказал Вольф, — Он в лошадях разбирается, но торговаться не мастер. Если я с ним поеду, то пару лошадей менять денег не хватит. Одну-то менять не хватит. И я неважный наездник, чтобы гнать от рассвета до заката.

— А если через Подземье? — предложил Твардовский.

— Что? — удивился Бенвенуто.

— Нет уж, — замотал головой Вольф.

— Я в проводники не пойду, — сказал Шарый, — Не любят там нашего брата. Все равно, что мишень на спине всему отряду нарисовать.

Твардовский подошел к зеркалу.

— Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, как добраться через Подземье отсюда до Полоцка?

— Мои советы пану в пределах Польши, — женским голосом ответило зеркало, — До Берестья скажу, дальше сами.

— Скажи хоть до Берестья.

— Три дня пути. Первый выход под Сандомиром. Второй под Люблином. Третий — в окрестностях Берестья.

— Ну как? — спросил Твардовский, — Успеваете?

— Должны успеть, — посчитал на пальцах Вольф, — Будем в Берестье примерно в то время, как если бы второго числа выехали. Только кони меньше устанут.

— Как они найдут, где на ночевку выходить? — спросил Шарый, — Останутся под землей на ночь, и все. Кто-нибудь, да сожрет.

— Вольф, возьми мое зеркало, — сказал Твардовский.

— Нам за него платить нечем, — ответил Вольф.

— На время. Зеркало покажет вам, где выходить на ночлег. Под Берестьем оставите его наверху у выхода.

— Как оставить?

— Просто в снег воткните, — ответил Шарый, — Я заберу.

— Благодарю.

— Эй, не спать! — Твардовский прикрикнул на задремавшего Ласку, — Шарый, свари им кофию. Им спасть некогда, с рассветом в путь через Подземье.

От горячего горького колдовского зелья аж глаза распахнулись. Твардовский и Доминго провожать не стали, попрощались, выйдя только на площадь. Попугай заметно мерз под ночными ветрами наступавшей зимы. Сходили с Шарым на постоялый двор, забрали соскучившихся лошадей. Оделись потеплее и с первым утренним скрипом городских ворот покинули славный город Краков.

Шарый где-то по пути достал себе лошадку, поэтому до входа в Подземье добрались быстро.

— Подземье это другой мир, но не преисподняя, — напомнил он на прощание, — В нем есть короткие дороги между центрами силы вашего мира. Они черные, не ошибетесь. В Подземье они называются «быстрые дороги», по ним ездят и местные тоже, кому надо далеко. Верховной власти в Подземье на вашем пути временно нет. Подземные границы наземным не соответствуют. Ваш путь пройдет по землям Кощея Меднобородого, но он умер. Кто-то из подданных может сделать вид, что он тут власть, но вы не верьте. Подробности спрашивайте у зеркала, оно знает.

На этом и расстались.

Вольф возглавил процессию, положив зеркало в освобожденную от прочих вещей сумку, и повесил сумку на шею. За ним — Бенвенуто, последним — Ласка с Толстушкой, привязанной к задней луке седла.

— Ты видишь, что происходит в подземном мире? — спросил Вольф у зеркала.

— Это мой родной мир, — ответило оно.

Действительно, черная дорога. Зеркало сказало повернуть налево. Лошади пошли ровным ходом, не меняя темп и не сбиваясь с шага. Вокруг как будто огромная пещера с подсветкой с потолка и теряющимися в тени боковыми стенами.

— Впереди пять всадников, — сказало зеркало, — Следуют своим курсом. При встрече поднимите руку на уровень лба ладонью к ним. Это означает «дорога свободна».

Пять всадников по одежде походили на венгерских дворян. Все бы ничего, но последние двое из них ехали на мертвых конях. Один на коне, у которого глаза были закрыты, а правая задняя нога сверкала через выкушенное мясо голой костью. Другой на коне, голова которого болталась на сломанной шее. Вольф поднял руку, как сказало зеркало. Ему кивнули, но вместо раскрытой ладони показали кулак.

— Что это значит? — спросил Вольф.

— Что?

— Они показали кулак в ответ.

— Впереди какая-то опасность, — ответило зеркало.

— Какая?

— Ждите ответа, — зеркало задумалось, — Впереди засада каменных пауков. Будьте осторожны, они падают с потолка.

— Но проехать можно?

— Пять всадников только что проехали.

Довольно долго никакой засадой и не пахло. Пещера все увеличивалась, и теперь дорога шла через не тронутое холодом пшеничное поле.

— До выхода у Сандомира два часа, — сказало зеркало, — Впереди тоннель. В тоннеле засада пауков. Не смотрите наверх, не держите спины прямо. Обязательно прикройте головы.

— Вроде вокруг Сандомира и гор никаких нет, — сказал Вольф.

Поля сменились каменистым пейзажем. Справа и слева от дороги появились две гряды камней, которые вскоре срослись со снизившимся потолком. Вот и тоннель. Нора норой.

Дорога как-то воздействовала на лошадей, что те не пугались, не уставали, ни на что не обращали внимания и шли все той же равномерной рысью. Качество и ширина дороги не менялись, а угол подъема или спуска всегда оставался небольшим.

— Пауки сейчас упадут, — произнесло зеркало, — Пять, четыре…

— Стой! — Вольф натянул поводья.

Успели. Прямо перед Вольфом и Бенвенуто с потолка рухнуло что-то большое и темное, перекрыв половину дороги.

— Второй пошел, — сказало зеркало, и тут же впереди упала еще одна такая же штуковина.

— Третий прямо над вами. Пять, четыре…

Вольф не стал уточнять, над кем конкретно, а пришпорил коня и объехал паука. Бенвенуто тоже успел, а Ласка только выехал на левую половину дороги, как паук, державший в передних лапах большой камень, свалился с потолка и ударил камнем по голове лошади.

Ласка успел освободить ногу из стремени и соскочить за миг до того, как кобыла рухнула на бок и сломала бы ему бедро, колено или лодыжку.

Выхватил саблю и рубанул черную тушу. Неплохо разрубил, брызнула кровь, но, похоже, не в убойном месте. Лошадь судорожно дергала ногами, лежа на боку.

Бенвенуто выхватил меч и с седла уколол другого паука, но без видимого результата. Тот вздрогнул и отбежал. Третий уже полез на стену, наверное, хотел снова напрыгнуть сверху.

— Лошадь не выживет, — сказало зеркало, — Садись на Толстушку и гоните быстрее.

— Сейчас, — ответил Ласка, догнал паука и ударил его между глаз.

Света в тоннеле хватало, чтобы понять, где у чудища глаза, а между глаз у любой твари уязвимое место — голова с мозгами.

«Повезло, что у паука лоб не как у барана», — запоздало подумал Ласка, снимая седельный вьюк с лошади.

— У вас полминуты, — продолжило зеркало, — Кобольды уже спускаются, чтобы забрать вещи из металлов, которые не нужны паукам. Если вы потеряете еще хотя бы одну лошадь, вам конец.

Ласка бросил вьюк Бенвенуто, который поймал его и пристроил у себя перед седлом. Хорошо, что не бросил Вольфу, тот бы и вьюк уронил, и сам свалился, и хорошо, если бы лошадь на ногах осталась. Вскочил на Толстушку без седла и дал шенкелей.

Перед выходом из тоннеля лежала дохлая лошадь. Пять пауков поедали заднюю половину лошади, а от передней уже остался один скелет.

— Быстрее, — сказало зеркало, — По дороге за вами движется очень большая змея. Все, что остановилось на дороге, считается едой или мусором.

Пришпорили. Лошади неслись во весь опор. Толстушка начала отставать.

— Не оглядываться, — напомнило зеркало, — Перед вами развилка, выбирайте правую дорогу, змея пойдет налево.

Вот развилка. Свернули направо и перешли на шаг. По левой дороге пролетела длинная змея толщиной человеку по пояс. Змея вроде бы совершала какие-то ползающие движения, но перемещалась с совершенно несопоставимой скоростью.

— Разворот. Следуйте за змеей.

— Объясни, что за пауки, и как проехали те люди перед нами, — попросил Вольф.

— Пауки падают с потолка, камнями убивают путников и съедают все съедобное.

— Зачем они нужны на дорогах? — спросил Бенвенуто, — Разве здешние колдуны и чудища не могут их убрать?

— Тех, кто достаточно силен, пауки и прочие мелкие неприятности не беспокоят. Они оставлены специально, чтобы на дорогах не толпились слабые.

— Зеркало, а бывают на дороге разбойники или рыцари-разбойники? — спросил Ласка.

— На черных дорогах очень опасно грабить, потому что никто не знает, что за сущность появится через пять минут. Засаду на черной дороге ставят только неразумные существа. Опасайтесь выходов на поверхность.

9. Глава. Унести ноги из Подземья

Недалеко от выхода оказался постоялый двор, как специально построенный для путешественников под землей. За ночлег и еду для людей и лошадей пришлось отдать золотой флорин.

Утром второго дня догнали телегу, запряженную двумя ослами. В открытой телеге сидели не меньше семи низкорослых широкоплечих человечков. Один из них играл на волынке, другой пел балладу, остальные хором орали припев. Слышно их было чуть ли не дальше, чем видно.

— Пошлятину какую-то поют, — сказал Бенвенуто, — Нутром чую.

— Почему? — спросил Ласка.

— Он поет куплет, делает паузу, потом выкрикивает слово в рифму, и остальные от этого смеются.

До телеги оставалось еще несколько сотен шагов, когда Вольф заметил, что на изгибе дороги навстречу кто-то движется. Вроде всадники? Или просто кони? Во всю ширину дороги?

Гномы тоже заметили. Возница даже свернул с дороги. Если по дороге ослы просто шли быстрым шагом, то на обочину они вылетели как будто с большого разбега. Телега чуть не перевернулась и устояла только за счет тяжелого груза с низким центром тяжести. Пассажиры же разлетелись по сторонам.

Вольф увидел, что к ним движется, и схватился за рукоять корда. Потом передумал и вытащил зеркало.

— Что там за толпа к нам скачет? — спросил он.

— Василиски. Молодые. Семнадцать голов. Колдунов нет, — ответило зеркало, — Рекомендую принять бой.

— Варианты? — спросил Вольф.

— Убежать не вариант. Сдаваться не вариант. Прятаться не вариант.

— На дороге? — крикнул Ласка.

— Ни в коем случае. Сворачивайте.

Вокруг расстилалось каменистое пространство, ограниченное почти вертикальными стенами и подсвеченное сверху сквозь туман, как будто дорога шла через очень большое ущелье в пасмурную погоду.

До гномьей телеги доехали раньше, чем до нее добежали василиски. Гномы уже поспешно вооружались, чтобы подороже продать свои жизни. Если василиски похожи на каменную статую, которая стоит на втором этаже венской Службы Обеспечения, то шансов на победу над семнадцатью подобными тварями у семи гномов Ласка не видел нисколько.

— Василиски очень стойки на рану и могут бежать даже с отрубленной головой, — сказало зеркало, — Наиболее выгодная тактика — встретить их организованным пешим строем, уперев копья в землю.

— Еще! — попросил Вольф.

— Очень эффективна конная атака с копьями на встречных курсах.

— Еще!

— Необходимая плотность огня для порохового оружия порядка пяти пуль или крупных картечин на тушку по фронту атакующей стаи. Вагенбург без достаточной огневой поддержки менее эффективен, потому что василиски с прыжка перелетают через препятствия.

Ласка не надеялся, что зеркало подскажет что-то полезное. Есть лук, и есть сабля, как всегда. Хорошо, что лошадь при падении не раздавила лук и колчан. Стрела пробивает шкуру взрослого кабана, вряд ли у василисков шкура толще. Жаль, что нет обученного боевого коня, придется стрелять, стоя на земле.

Вольф подхватил поводья и отвел Толстушку вместе со своей лошадью за телегу. Потерять лошадей — значит, остаться здесь надолго. Бенвенуто тоже спешился.

Пятьдесят шагов. Василиски соскочили с черной дороги в сторону телеги. Живые василиски походили на каменного, который стоял в сенях у Службы Обеспечения в Вене. Покрыты вроде бы перышками, хотя издалека точно не разглядеть, но не мехом же, и видно, что не голая шкура как у змей. Хвосты не из длинных перьев, а змеиные, как продолжение тела. Вытянуты над землей, вместе с расставленными крыльями балансируют бегущую на двух ногах тушку. По пропорциям, насколько Ласка разбирался в птицах, молодняк. Тот каменный василиск был больше, заметно толще и крепче и с гребнем на голове. Матерый трофейный самец.

Пора. Вжух! Вжух! Вжух! — засвистели стрелы. Кто-то в середине стаи запнулся и рухнул под ноги остальным, собрав кучу малу.

За спиной испуганно заржали лошади.

— Стоять! — крикнул им Ласка. Вроде бы, поняли.

Три стрелы почти в упор достались одному василиску. Где у них уязвимое место? Где-то в середине тела. Птицезмей умер на бегу, но не остановился и врезался грудью в телегу. Остальные обтекли препятствие с боков и сверху. Подпрыгнули, растопырили крылья и перелетели. Ласка заметил, что у одного стрела торчала в шее, у других в верхней части лап. Бенвенуто успел встретить одного ударом по шее и перерубил ее наполовину.

— Разворачиваются! Подставляют бока! — крикнул Бенвенуто.

Стая поворачивала налево, а тот, которого ранил итальянец, продолжил бежать прямо. Из его шеи хлестала кровь.

У гномов в телеге нашелся арбалет. Жаль, что всего один. Зато мощный. Щелк! Болт пробил василиску крыло и впился в бок на полную длину. Ударом птицезмея сбило с ног, но не убило. Когтистые лапы еще загребали по земле, как будто он продолжал бежать.

Вжух! Вжух! Вжух! — успел выстрелить Ласка. Еще минус один убитый. И несколько раненых, все равно, что стрелы выбросить. Совершенно не реагируют на раны.

— Лошади! — крикнул Вольф.

Если лошадь всерьез захотела убежать, человеку ее сложно остановить. Вольф и Бенвенуто вместо того, чтобы принять бой хотя бы с мечами, вдвоем висели на уздечках трех лошадей. Ослы, которых гномы не успели выпрячь, уже лежали в лужах крови.

Василиски развернулись и пошли на второй заход. Последние три стрелы. Толку-то их беречь. Ласка отстрелялся по набегающей дюжине врагов, целясь в того, что впереди. Вдруг достаточно убить вожака. Не повезло. Все стрелы попали, но василиск не остановился.

К второму заходу гномы успели подготовить свой главный калибр. Короткую крупнокалиберную мортиру, закрепленную на деревянной колоде. Пушкари выгрузили ее на грунт, повернули стволом вверх, сноровисто зарядили мешочком пороха и несколькими горстями камешков из-под ног, запыжили чьей-то шапкой.

Мортира выстрелила, когда до василисков осталось шагов двадцать. Вообще, мортиры не предназначены для стрельбы прямой наводкой. И не предназначены для стрельбы картечью. И для охоты на дичь не предназначены. Эстетствующий охотник, высокомерно глядящий на оружие военного происхождения, сдох бы рядом с исправной мортирой. А нормальный человек, даже если он гном, отстреливается от кого черт принес из чего Бог послал.

Из короткого ствола камни полетели с большим разбросом. Троих василисков порвало в клочья, еще одному снесло голову, а другому крыло. Бескрылый сбился с шага, запнулся правой ногой о левую и забавно плюхнулся вперед, воткнувшись клювом в плотный грунт.

Ласка крикнул лошадям, чтобы не бежали, но поздно. Лошадь Бенвенуто вырвалась и понеслась вдоль черной дороги. Толстушку и свою Вольф успел привязать к телеге.

Первый набег был пробным. На второй василиски атаковали по-настоящему, распределив цели. Выпустив последнюю стрелу, Ласка бросил лук в телегу и выхватил саблю. С замаха снес голову своему птицезмею, а других на расстоянии вытянутой руки не оказалось.

Двое запрыгнули в телегу. Гномы накинули на одного большое полотнище и били его со всех сторон молотами и топорами. Второму запутали ноги вожжами, он свалился за борт и дергался, не понимая, как выпутаться. Похоже, их анатомия не позволяла дотянуться клювом до ног.

Одного принял на меч Бенвенуто, но длинный тонкий клинок не попал в действительно убойное место. Василиск клюнул живописца в левое плечо, пробежал мимо и развернулся. В его туше торчал меч, а Бенвенуто держался правой рукой за рану, и его левый рукав краснел на глазах.

Еще одному Вольф рубанул кордом по шее, голову не снес, но повредил хребет и кровоснабжение мозга. Василиск отбежал от телеги и выписывал циркуляцию, уже по инерции и не проявляя агрессии.

Оставшиеся же два могли бы сильно повлиять на расклад сил, если бы не выбрали жертвами лошадей. Лошадь Вольфа лежала с разорванной шеей и судорожно дергала ногами. Толстушка вырвала доску из телеги, за которую Вольф ее привязал, отбежала на десяток шагов и вставала на дыбы, пытаясь отбиться копытами от двух василисков.

Ласка подскочил к василиску, которого не добил Бенвенуто, и снес ему голову тем же ударом, как предыдущему. Вольф ткнул кордом в основание хвоста одному из гадов, которые напали на Толстушку. Тот подпрыгнул, обернулся и заставил немца вертеться и отмахиваться, пока не подбежал Ласка и не взмахнул саблей в третий раз. Последнего застрелил гном-арбалетчик.

Бенвенуто сел на землю и стащил дублет с плеча.

— Кровь не останавливается, — сказал он.

Ласка успокоил Толстушку и достал из седельной сумки на мертвой лошади флягу с панацеей. Вернулся к раненому и увидел, что рядом с итальянцем сидит на корточках старый гном. Бородатые-то они все, но у этого борода с сединой, а у остальных без.

— Рану заговорил, кровь остановилась, — сказал гном на неизвестном, но почему-то понятном языке, — Это что у тебя?

— Панацея.

— Настоящая?

— Да.

— Врешь.

— Вот те крест!

— Не надо было этого делать, — нахмурился гном.

— К нам направляется шестиголовый змей, — заговорило зеркало, — Расчетное время прибытия около часа.

— Панацеи дай ему пару глотков и с нами поделись, — продолжил гном, — Не знаю, насколько василиски ядовиты, но из клюнутых не все выживали. И надо убираться отсюда. Другу отдай флягу, а сам лошадь лови.

Ласка кивнул, признавая старшинство, сунул флягу Вольфу, оседлал Толстушку, выехал на черную дорогу и поскакал догонять убежавшую лошадь. Вряд ли она куда-то подевалась из этого ущелья, а по черной дороге скорость в разы выше, чем рядом. Догнал, зацепил поводья за луку седла и по черной дороге повел обратно. По пути его обогнал странный всадник, чья голова выглядела совершенно собачьей. Похож на Жоржа из Двора Чудес, только не бреет лицо под человека. На крупе лошади псоглавца крепились несколько кожаных сумок.

Проезжая мимо побоища, курьер сбавил ход, но не остановился.

— Кому что передать? — крикнул он с седла.

— Бернхарду, чтобы встречал, — ответил седобородый гном и бросил, кажется, монетку.

Псоглавец поймал монету, кивнул и пришпорил коня.

Гномы при помощи Вольфа впрягли на место ослов двух василисков. Однокрылого, который воткнулся клювом в землю, и того, которому запутали ноги. Обоим завязали на головах мешки, связали ноги и запрягли прямо связанными. Один гном копался с ножом в туше убитого василиска.

— Зачем это? — спросил Ласка, — Они разве упряжные?

— Сейчас вашими лошадьми вытащим их на дорогу и станут упряжные, — сказал седобородый, — Не пора познакомиться? Беренгар.

— Ласка, — раз гном ограничился одним именем, то и в ответ одного имени хватит.

— Куда путь держите?

— В Берестье.

— До выхода часа два, а нам чуть подальше проехать. Вашего раненого, седло и вьюки с дохлой лошади положим в телегу, некогда крепить. Цепляй веревки к седлу.

За хомуты василисков вытащили на дорогу. Один из гномов дернул за концы веревок и распутал птицезмеям ноги. Обе твари тут же встали и потянули телегу.

— Погнали! — крикнул Беренгар.

— Змей не догонит? — спросил Вольф у зеркала.

— Змей не будет догонять, — ответило зеркало, — У одиннадцати василисков не вырезаны сердце и печень. Змей будет их есть, а сколько не съест, заберет с собой.

Через некоторое время навстречу проскакал на огромном коне огромный всадник, у которого вместо головы Ласка даже не разглядел, что такое странное шевелилось.

— Кто это? — спросил он у зеркала.

— Шестиголовый змей.

— Он разве не сзади?

— Нет. Я предупредило, что он приближается. Он приближался с этой стороны.

— И никакой опасности, когда мы выехали ему навстречу?

— К этому времени он уже чувствовал кровь василисков.

— Разве василиски не родня змеям?

— Старшее змейство Подземья признает только кровное родство. Василиски не имеют достаточно благородного происхождения с точки зрения змей, змеев и драконов. Они не дающий потомства продукт скрещивания змеи и птицы. Василиск, который вылупляется из яйца, снесенного петухом, может взглядом превращать в камень.

— Почему одиннадцать? — спросил Ласка, — Их было семнадцать, два с нами.

— Гномы вырезали сердце и печень у четырех. Не забудьте вашу долю. Сердце и печень василисков — дорогие колдовские ингредиенты. На черных дорогах ничего не портится, а наверху холодная зима.

От черной дороги отходила простая.

— Направо, — сказало зеркало, — Ваш выход к Берестью.

Съехали. Тут же съехала и гномья телега. Пока василиски сообразили, что к ним вернулась свобода мысли и агрессии, выскочили два гнома и снова их стреножили.

Бегенгар не вылез, и Ласка подвел лошадь поближе. Сейчас надо на лошадь Вольфа подсадить за спину немцу раненого Бенвенуто, а на идущую без седла Толстушку закрепить груз с лошади Бенвенуто.

— Не спросил, у вас все живы? — сказал Ласка.

— Когда бы не вы, нас бы вообще не осталось. Один не выжил, другие трое сильно клюнуты, но поднимутся. Ехали на свадьбу, а приехали на похороны. Хорошо хоть не жениха хоронить. Не крестись!

— А, ну да, — Ласка опустил руку. Зачем креститься, если гномы не христиане.

— Наших-то к востоку от Берестья знаешь кого?

— Да не особо.

— Как не знаешь-то? У них еще Вий за короля.

— Вия знаю.

— Так бы и говорил. Встретишь — поклон передавай от Беренгара Пружинщика.

— Передам.

— Еще пружину там передай, если кого наших встретишь, — Беренгар достал кожаный футляр и вытряхнул на ладонь спиральную пружину, стянутую скобой, — Скажи, вот такие сейчас делаем. Ключом заводится и равномерно раскручивается.

— Передам.

— И вот вам ваша доля с василисков, — гном сунул руку в телегу и достал кожаный мешок, — Два сердца, две печени. Найдешь кому продать свежее — продавай свежее, а нет — так высуши и пусть лежит.

— Благодарю. Слушай, а зачем вам эта мортира? Разве в Подземье надо кидать ядра через стены замков?

— Не надо. Сами-то мы гром-палками не балуемся. Порох тут никто не любит. Злой у него огонь, не наш. Только это не мортира, а картечница. Выменяли у рыцаря из верхних на пружинную руку. Каменная картечь драконам крылья рвет как фольгу. Он, дракон, с одной стороны, жив-здоров останется, то бишь, за смертную обиду нам змеи не предъявят. С другой стороны, пешком ходить с дырявыми крыльями дракону позорно. Хихикать ему в лицо никто не будет, но для чести урон.

Попрощались и разъехались. Короткий отрезок пути до выхода лошади постарались дотащить двойной груз, а наверху Ласка и Вольф спешились и повели лошадей в поводу. Бенвенуто выглядел бледно, но в седле сидел и не падал.

— Золотой за привал? — снова удивился Вольф ценам на постоялом дворе, — Вы сговорились?

— Сговорились цены не повышать, — ответил хозяин, — Для двоих-троих путешественников по черной дороге за ночлег, ужин и овес для лошадей берем один золотой.

— Ужин-то хороший? — спросил Вольф и стукнул монетой об стойку

— Да уж не постный. Наши постояльцы посты не блюдут.

На стол принесли кувшин красного венгерского вина и большую миску горячих гречаников Гречаниками тут называли блинчики с начинкой из гречневой каши и мелко рубленого мяса. Ласка перекрестился, тяжко вздохнул и с большим аппетитом принялся за еду.

Что интересно, хотя все знали, что здесь останавливаются подземные колдуны и нечисть, в зале были и православные образа, и католическое распятие. Если присмотреться, то можно было увидеть в разных местах под потолком языческое колесо, деревянные руны, потемневший серебряный амулет на веревочке, мешочек с травами, бубен с золотыми погремушками, отдельно висящую икону святого Христофора, зеленую ленту с арабской вязью и несколько костей неизвестного происхождения.

Если присмотреться внимательнее, то на стенах и на полу виднелись заштукатуренные и свежие следы боевых действий. Пулевые пробоины, выгоревшие пятна, пятна крови. Вон там как будто капли струйкой слетали с клинка. Вон там как будто кого-то большого и тяжелого вбили спиной в стену. Вот как будто дракон дыхнул, и по силуэту человека подкоптилась штукатурка. С одной из потолочных балок свисала обрезанная веревка, а под ней на темных досках пола расплылось еще более темное пятно.

Ужин здесь мог стоить и больше золотого талера. Вроде бы простая еда, гречаники и фляки. Но до чего вкусно. Даже, кажется, каких-то дорогих пряностей добавлено. И вино отменное, хотя и французское пробовали, и итальянское. Ласка и Вольф, проголодавшись за день, ели торопливо, а Бенвенуто — в охотку, но с чувством собственного достоинства. Наверное, рисуясь перед черноволосой и черноглазой красавицей, сидевшей за соседним столом. Чтобы залитый кровью дублет не привлекал внимания, он накинул плащ на левое плечо.

— Кому ты, доченька, глазки строишь? — спросил красавицу мужчина, сидевший напротив нее спиной к Бенвенуто.

— Потомку римских императоров, — игриво ответила девушка и подтолкнула к отцу большую серебряную монету.

— Похож, да, — обернулся отец.

Бенвенуто встал и подошел к их столу.

— Бенвенуто Белледонне, вольный художник, придворный живописец короля Франциска. С кем имею честь? — спросил он на классической латыни, рассчитывая, что ее знают все люди благородного происхождения и европейской внешности.

— Ворон Воронович, — поднялся отец.

Определенно, он принадлежал к аристократии, судя по тонким чертам лица и особенно по осанке. Бывают рыцари с до смешного простонародными рожами, побитыми со всех сторон, но вот привычка не гнуть спину и не склонять голову даже таких выдает сразу.

— Беляна Вороновна, — представилась дочь.

Ее лицо и руки как будто никогда не видели солнечного света. Коса чернее воронова крыла, густые черные брови и ресницы, черные глаза и белая-белая кожа. Губы же светло-розовые, ногти тоже светлые-светлые.

Ласка и Вольф поднялись и представились.

— Ласка Умной из Москвы.

— Вольф Стопиус из Риги.

— Удивительная компания, — сказал Ворон Воронович, — Куда по нашим дорогам путь держите, добры молодцы?

«По нашим дорогам» — отметил Ласка. Это коренной обитатель Подземья. Точнее, один из тамошних дворян, если не королей. Не они ли приехали на двух пышногривых конях неизвестной породы, которые стоят в конюшне? Говорят, в Подземье вся еда невкусная. Значит, у выходов толковый кулинар может подзаработать золота?

— В Берестье, — ответил Бенвенуто.

Он не стал для начала разговора выдавать случайному собеседнику конечную цель маршрута, а по подземным дорогам путь лежал как раз до Берестья. То есть, и не обманул.

— День пути, — сказал Ворон Воронович.

— Прошу прощения, а мессир правда художник? — спросила Беляна Вороновна.

— Можете нарисовать лошадку? — спросил её отец.

По разочарованному выражению лица Бенвенуто в этот момент можно было сделать предположение, что он не то, что лошадку, а черный квадрат неспособен нарисовать.

— Наш друг — мастер женского портрета, — ответил за него Ласка.

— Вот как? — с истинно аристократическим скепсисом поднял бровь Ворон Воронович.

— К вашим услугам, — поклонился Бенвенуто.

— И возьметесь написать мою дочь?

— Счел бы за честь, но у меня ни кистей, ни холста, только карандаши.

— А если сейчас дам кисти и холст?

— Счел бы за честь приехать в ваш замок и писать там, но завтра утром мы с друзьями продолжаем путь.

— Хорошо, а карандашом за вечер напишете?

— Да, но у меня нет бумаги, только карандаши.

— Отец, — Беляна толкнула его в бок, — Перестань.

— Могу написать портрет углем по штукатурке, если вы посчитаете эту стену достойной, — предложил Бенвенуто, подумав, что ему не верят.

— Нет уж, на бумаге.

Ворон Воронович достал из поясной сумки кусочек бумаги и развернул его в квадрат со стороной в локоть.

— Какая хорошая бумага! — ответил Бенвенуто, взяв ее в руки.

Он чуть не сказал, что на сложенной и разложенной бумаге из-за сгибов портрет получится как за решеткой, но пригляделся и никаких сгибов не увидел. Бумага расправилась совершенно чисто.

— Достоин ли ее ваш карандаш? — спросил Ворон Воронович, — Или возьмете мой?

— Благодарю, но я привык к своим.

Бенвенуто полез в сумку и достал серебряные, свинцовые и сланцевые карандаши в кожаном футляре.

Девушка села поближе к камину. Отец сделал легкие движения рукой, и камин каким-то образом наполнил зал умеренно ярким равномерным светом, оставлявшим легкие тени.

Ласка и Вольф подняли стол и поставили так, как показал Бенвенуто. Тот провел по столу ладонью и остался недоволен перепадами между досками. Вольф достал из сумки зеркало и подложил под бумагу.

— Убрать! — резко приказал Ворон Воронович, и Вольф отдернул руки.

Колдун, а все уже поняли, что аристократ Подземья это колдун, провел ладонью по столу, и деревянная столешница, сколоченная из нескольких досок, стала прямой, ровной, чистой и гладкой как зеркало.

— Благодарю, — сказал Бенвенуто и приступил к работе.

Незаметно вокруг художника и модели столпились все посетители и вся прислуга. Из кухни вышел толстый повар в белом колпаке, и гости с ним вежливо поздоровались.

— Не желаете вывеску заказать, пан Юлиуш? — спросил Ворон Воронович.

— Ко мне и без вывески приедут, — ответил повар.

Каждый штрих ложился на свое место, а некоторые штрихи, назначение которых не понималось сразу же, обретали смысл уже в процессе. Два оттенка серого и один черного на белейшей бумаге сплелись в великолепный портрет, достойный лучших галерей европейских столиц.

— Ой! Как красиво! — всплеснула руками Беляна.

— Очень дорогая работа, — сказал рыцарь средних лет с немецким акцентом.

— Да. Это может оказаться самая дорогая работа для мастера, — ответил Ворон Воронович.

— Я не просил платы, — гордо сказал Бенвенуто, — Это подарок для дамы.

— Ты ее и не увидишь, — сказал колдун, — Но про вас не вспомнят на Подземном Сейме.

— Пан? — удивленно переспросил Ласка.

— Никто не знает новости верхнего мира лучше меня, — колдун строго посмотрел на Ласку, — Ты со своей саблей и с вторым другом отлично подходишь под описания, которые дают вороны. Под нами земли Меднобородого. У Армадилло, которого убили вы с Нидерклаузицем, остались друзья и вассалы. За Ахупора, которого вы убили в Париже, тоже есть, кому отомстить.

Ласка пожал плечами. Нет смысла спорить.

— Тринадцатого декабря во дворце Меднобородого открывается Сейм, и мы с дочерью тоже едем туда, — продолжил колдун, — Проклятье Альбериха разрешает надеть корону по праву. Источником права могли бы стать выборы между претендентами, но не стали. Может стать Сейм, если примет решение. И, кроме того, у Меднобородого остался один живой потомок, но он хорошо прячется. Змеи не дадут ему добраться до короны.

— Из кого будет выбирать Сейм? — заинтересовался Вольф.

— Русский Кощей, но его многие недолюбливают.

— Друг друга они все еще больше недолюбливают, а Кощей хотя бы брат покойного.

— Поэтому крысы и змеи, противники Кощея, обвиняют его в убийстве Меднобородого и его сыновей. На этом основании попытаются отказать в наследовании и выберут королем кого-то из своей партии. Демонстративно потребуют наказать самого Кощея и его приспешников.

— Но Ахупора и Армадилло точно убил не Кощей. Принц крыс Кассий Хохратте возглавил поход за короной. Ламия при мне призналась, что убивала наследников. И на Армадилло она напала первой, даже лишила его речи, чтобы он не смог договориться с нами.

Ворон Воронович улыбнулся.

— Что вы как дети малые, право слово? Кассий — та еще крыса. У них в крови способность избегать любой ответственности. Змей никто не любит, но все их боятся. Про ваше участие с моей подачи просто забудут.

— Благодарствую, — Ласка максимально церемонно поклонился. Шапку ломать не пришлось, поэтому он приложил правую руку к сердцу, — Коли будете в наших краях, приглашаю в гости.

— Будь осторожен, когда разрешаешь переступить порог, — сказала Беляна.

После этого стоило бы ожидать общего пира на сдвинутых столах и рисования портретов на чем попало, но ничего такого не случилось. Все просто доели и разошлись спать.

Утром двух пышногривых лошадей в конюшне уже не было. Но в гриве лошади Бенвенуто, оказался белый шелковый платочек. Решили его на всякий случай не вытаскивать, помолились и пустились в путь. Двух новых лошадей купили здесь же. Наземные постоялые дворы черных дорог знали, что уходя под землю, путник рискует потерять не жизнь, так коня.

Третий день пути прошел на удивление спокойно. Встретили двоих нарядных всадниц. Наверное, подземные дворянки едут на Сейм. Пропустили черного всадника. Долго плелись, не желая въезжать в пыльный шлейф за змеиным хвостом. Встретили четырех добрых молодцев моложе Ласки в очень старомодных русских кафтанах верхом на четырех жеребцах, похожих на Элефанта. Кони поздоровались с Толстушкой кратким ржанием, но и не подумали остановиться. Всадники показали «дорога свободна», и Ласка ответил тем же.

Во второй половине дня, если можно так выразиться, считая время исключительно по ощущениям, а не по изменению освещения и не по часам, встретили черного человека, который ехал в повозке на двух высоких колесах. Не зловещего черного всадника, а обычного черного арапа, какие живут в Африке и часто встречаются в портовых городах Средиземного моря. Повозку тащил диковинный зверь в два раза толще лошади и с рогом на носу. Гость с далекого Юга вез с собой кроме тюков и свертков два копья с длинными листовидными наконечниками, большой барабан и пару настолько огромных костей неизвестных тварей, что они не вмещались в колесницу и торчали сзади.

Зеркало показало поворот наверх. К этому же повороту свернул арап. Ласка успел удивиться, как тот собирался выехать в Польше на этом диковинном звере. Но арап у ворот слез, развел руки и сложил свою повозку с носорогом в маленький шар. Вот только что стояли в колее зверь и двуколка — и как-то они превратились в шар в черных руках.

Выбрались наружу, посмотрели на заходящее солнце. Дороги нет, но по снегу протоптана тропа, которую уже заносит метель. По свежему снегу идет, не проваливаясь, калика перехожий в рубище и с посохом. Надо полагать, африканец под личиной. Надо будет очень осторожно дома относиться к подобным путникам.

Вольф отошел на десяток шагов от тропы и достал зеркало.

— Пану Твардовскому наша искренняя благодарность и наилучшие пожелания, — сказал Ласка с седла.

— Передам, — ответило зеркало.

— Здесь нормально будет? — спросил Вольф.

— Полежу часок.

Вольф глубоко воткнул зеркало в сугроб и вернулся к лошади.

— Судя по дымам, к востоку отсюда деревня, — сказал Ласка.

— Поехали, — ответил Вольф, — Здесь полдня шел снег, а перед нами недавно тропу проложили вьючные лошади с тяжелым грузом. Вот-вот стемнеет, но с пути не собьемся.

— Нюхом поведешь? — спросил Ласка.

— От лепешки к лепешки, — кивнул Вольф, — Ты заметил, что на черных дорогах навоза нет? Кони до выхода в себе держат, а потом им, как нам, сразу и жрать, и срать охота.

Через четверть часа в сугроб рядом с зеркалом плюхнулся Шарый. Достал зеркало.

— Ну как там они? — спросил.

— Потеряли двух лошадей, но сами живы-здоровы, — ответило зеркало.

— Далеко пойдут?

— Не думаю. Один шанс из пятидесяти, что они все переживут Рождество.

10. Глава. Чего ни сделаешь, чтобы отложить конец света

Когда друзья встретились с Твардовским и Шарым в Сенаторской башне ночью на понедельник, они совершенно не догадывались, сколько событий произошло за последнюю неделю в доме астролога и на околоземной орбите.

После того, как в Кракове черт, он же серый слуга по прозвищу Шарый, не смог забрать душу пана Твардовского и наполучал не просто холодным железом, а освященными рыцарскими мечами, он на пана плюнул и отправился в Ад на лечение.

Пан остался в компании заморской птицы попугая.

— Это карты звездного неба? — первым делом спросил Доминго.

— Они самые, — Твардовский развернул на столе большую карту, — Ты разбираешься в звездах?

— Я даже знаю, что Венера это и вечерняя звезда, и утренняя.

— Неплохо.

— И, кстати, Земля крутится вокруг Солнца, а не наоборот.

— Ты уже успел прочитать Ретика?

Подающий большие надежды молодой астроном Георг Иоахим фон Ретик, ученик еще более известного астронома Николая Коперника, только вот зимой текущего 1540 года от Р.Х. опубликовал в Гданьске свою работу «Narratio Primo» с изложением основных тезисов гелиоцентрической системы.

Твардовский, поскольку продал душу не ради денег, а ради научных знаний, с помощью черта точно знал, что Земля вращается вокруг Солнца. И даже лично наблюдал процесс с орбиты. Но использовать это знание публично он не мог, потому что не на черта же ссылаться. А стать первооткрывателем значило оказаться под пристальным вниманием и научного мира, и церковного. Мало ли вдруг, Папа не одобрит гелиоцентризм.

Теперь же выходец из уважаемой духовной семьи, известный ученый, политик и доктор канонического права Коперник с подачи потомственного колдуна Ретика и под покровительством Альбрехта, герцога Пруссии, легализовал гелиоцентризм в научном мире.

Шарый засел за чертежи и перечертил все гороскопы Твардовского в гелиоцентрический вид, что заметно добавило им точности. Остальные же астрологи такими помощниками похвастаться не могли и цеплялись за геоцентризм, чтобы не переделывать все труды своей жизни.

— Нет, я всегда это знал, — ответил Доминго, — Люди за океаном не додумались сделать порох, но уж в небо-то смотреть умеют не первую сотню лет. У нас даже календарь составлен до… по вашему исчислению 2012 года.

— А потом что будет? Конец света?

— Поближе к дате надо будет внести поправки и составить новый календарь. За незнанием Христа у нас там Второе Пришествие не планировалось.

— Откуда ты знаешь про Христа и Второе Пришествие? Давно в Европе?

— Девять лет я провел не то гостем, не то пленником у императора Карла. Монахи читали мне и Ветхий Завет, и Новый, и Апокалипсис, и жития святых. Послушал с удовольствием. Начал задавать вопросы, — монахи обозвали дьявольским хитрецом. Разозлился и стал ругаться — выселили в башню.

— В одиночную камеру?

— Да, но не в одиночество. Монахи приходили, книги читали. Научили грамоте, разрешили светское читать. Легенды, историю.

— Сбежать не пробовал?

— Куда бежать? Или поймают и сдадут обратно, или поймают и в супе сварят. К врагам императора боюсь, что не долечу. Далеко от Вены до врагов. Да и если долечу, что меня ждет? Снова клетка?

— Так ведь девять лет в клетке. Не надоело?

— Попугаи живут лет по триста, а то и больше. Для меня десять лет не срок. Как для вас год. Пока книги по второму кругу не пойдут, не скука. Послушаю чтецов, разберусь получше в этом мире. Может за это время император заглянет. Или наследник. Или враги город возьмут. У вас жизнь кипит. Только вот про тонкий мир книг мне не досталось.

— В смысле, нематериальный?

— Да. У вас есть Бог и дьявол. Но есть и другие сущности? Живы ли боги из античных мифов и куда они подевались? Кто их победил? Бог-отец, сын и святой дух? Почему об этом не написано в книгах, ведь битва богов это очень значимое событие.

— Ты такие вопросы монахам задавал? Они такого очень-очень не любят.

— Да я уж понял. Или вот еще. В легендах про рыцарей старых времен постоянно поминаются колдуны и ведьмы. Как с ними сейчас обстоят дела? «Молот ведьм» монахи мне читали. Судебную практику рассказывали. Стоит понимать, что могущественных колдунов и ведьм в вашем мире больше нет, только мелкие остались, и тех в обозримом будущем сожгут?

— Шарый бы тебе больше рассказал, но и я немного в теме. Давай про колдунов и ведьм днем поговорим.

— Что так?

— Темнеет. Расскажи мне, что знают про звезды по ту сторону океана?

Всю ночь два звездочета просидели на крыше, завернувшись в плащи и глядя на небо. Доминго настаивал на зодиакальном круге из тринадцати знаков, но Твардовский утверждал, что европейцы отлично укладываются в классификацию по двенадцати.

К утру оказалось, что никакого завтрака нет и в помине, а дома из мясных блюд только мыши бегают. Камин растопить тоже никто не постарался. И дров нет ни бревнышка.

— Я, конечно, не сова, — сказал Доминго, — Но мышь поймаю. На тебя ловить?

— Спасибо, но нет. Давай в таверне еды закажем.

Попугай в таверну не пошел, а пан сходил и вернулся с девочкой, которая поставила на стол горшок и кувшин.

— Бигос, пиво. За посудой завтра приду, — сказала она и убежала.

— Мне говорили, у панов полагается два мясных и два овощных блюда, — сказал Доминго.

— Мышь поймай, вот и будет второе. Из овощей только плесень есть.

— Благородная?

— Худородная, в Сейм не пригласят.

Поели, попили.

— Что-то у тебя холодно, — сказал Доминго, — Может, камин разжечь?

— Да у меня и дров нет, — ответил Твардовский, — И где дрова купить, я не знаю.

— В таверне точно есть дрова и человек, который умеет ими пользоваться.

Пан снова сходил в таверну, привел ту же девочку с охапкой колотых дров. В камине занялся огонь, а девочка забрала свой горшок и кувшин, переложив остатки бигоса в тарелки, а остатки вина перелив в кружки.

— У пана на кухне нога человека сто лет не ступала, — сказала она, — Дров нет. Пану бы слуга нужен?

— Нужен, — ответил за хозяина Доминго.

— Я поговорю с отцом. Можем пану и еду носить, и уборку делать. Наверное, и стирка понадобится?

— Наверное, — задумчиво ответил Твардовский, — От меня слуга ушел, он всем занимался.

Днем девочка вернулась с, по-видимому, старшим братом. Хваткий парень рассчитал все домашние работы в трех вариантах расходов. Твардовский полез в кошелек и нашел там денег, чтобы оплатить за неделю по минимальному.

— Вот черт, — грустно сказал он, когда дети ушли, — Я же совсем отвык пользоваться деньгами. Шарый подай вина. Шарый, сбегай за едой. Шарый то, Шарый се. Я ушел в чистую науку и перестал заниматься даже гороскопами. Только для высшей знати, но сколько ее, знати-то. За этот год может три гороскопа всего и сделал из новых.

— Говорят, к тебе заходит в гости сам король, — сказал Доминго.

— Да, но мне неловко брать с него деньги, — смутился Твардовский, — Королева Бона контролирует все расходы сыночка.

— Может быть, он пожалует тебе какой-нибудь источник дохода?

— Он пробовал. Говорил, что мама не разрешила. Королева считает, что настоящим архитектором, священником и астрологом может быть только итальянец, а остальные все так, строить и освящать хлева и гадать крестьянам на игральных картах.

— Очень недальновидно с ее стороны.

— И не говори.

— Кстати, король собирался меня выкупить, чтобы я пел во дворце. Возьми с него золотом. А я буду прилетать в гости каждый день.

— Отличная идея.

Твардовский написал записку Сигизмунду Августу и не поленился сам отнести ее во дворец. Внутрь его не пустили. Королева Бона не любила польских колдунов.

На следующий день посыльный в ливрее принес ответ:

«Мама не разрешила. В субботу буду. Август».

— Беда, — сказал астролог.

— Беда, — повторил попугай.

— Не дразнись.

— Я тут вспомнил, что пока жил в Вене, мне постоянно угрожали, что сварят в супе или перьев понадергают, — сказал Доминго, — Но там было кому за меня постоять. Интересно, когда твои соседи сообразят, что ты больше не колдун? Через неделю, когда деньги закончатся?

— Давай не будем о плохом, — ответил Твардовский, — Давай лучше о звездах. Шарый еще летом пересчитал мне все карты и таблицы движения небесных тел.

Закопались в таблицы и карты.

— Здесь не все небесные тела, — сказал Доминго.

— Чего не хватает?

— Комет. Например, той, что прилетает каждый семьдесят пять лет. Последний раз я ее видел девять лет назад.

— Ты думаешь, это одна и та же комета?

— Конечно. Все кометы совершенно разные и отлично опознаются невооруженным глазом. По вашу сторону океана еще не сообразили?

Предположили, что кометы летают по круговым орбитам. Не сошлось. Предположили, что по эллиптическим. Сошлось. Рассчитали фокусы и оси для десятка комет, известных по летописям.

Считали два дня и две ночи. Легко считать, когда у тебя за левым плечом стоит персональный счетовод. Ты ему «дважды два», он тебе «четыре». А самому на бумажке намного дольше. И чертить еще. Слава Богу, что избалованный пан астролог не успел забыть, как пользоваться циркулем и угольником, а Доминго неплохо считал в уме, хотя и помедленнее, чем Шарый.

Обнаружили, что траектория кометы пересекает земную орбиту. Просчитали, в каком месте орбиты в это время будет Земля. Выпили за упокой потомков.

— Восемнадцатого мая 1910 года Земля столкнется с кометой, — сказал Твардовский, сидя на крыше и закутавшись в плащ.

— То есть, дальше 2012 года календарь пересчитывать не придется, — сказал Доминго, придерживая крыльями шерстяное одеяло.

— Извини за нескромный вопрос, попугаи долго живут? Говорят, что ворон живет триста лет.

— Я не дам точного ответа. Но долго.

— Ты доживешь до конца света, чтобы проверить мою гипотезу?

— Не исключено. У вас записана точная дата Второго Пришествия?

— Нет. В Библии, наоборот, записано, что точную дату людям заранее не откроют.

— То есть, мир рискует до него не дожить?

— Получается, так.

— А хотелось бы?

— С одной стороны, как астрологу, скорее нет. «И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою». Что будут делать звездочеты, когда все небо погаснет?

— Есть еще с другой стороны?

— Иисуса живого увижу, его уж полторы тысячи лет никто не видел. Мертвые воскреснут — с прадедом познакомлюсь. Там еще битва полагается, чертям вломим, — у Твардовского даже глаза загорелись.

— Сильно хочешь вломить чертям? Я думал, у тебя с ними полное взаимопонимание.

— Ты знаешь, я с университета за меч по-настоящему не брался. На площади понял, как соскучился по старой доброй драке. Чтобы с тобой друзья, отчаянные парни, а на той стороне кто-то, кого не жалко. Чтобы не за глоток вина, а за Господа нашего, на худой конец, за короля. Плечом к плечу, мечом к мечу…. Эх, ты птица, тебе не понять.

— Я десять лет прожил, считай, с монахами. Они меня хорошо научили не любить чертей. Лично у меня к этим рогатым претензий нет. Но монахам почему-то верю.

— Прямо жалко, что Второго Пришествия может не быть. Не вострубит первый ангел, и не сделается град и огонь, смешанный с кровью…

— Вы тут все больные и не лечитесь.

— Лечимся. Хочешь, спиритуса налью? От Шарого недопитая бутылка осталась.

Выпили по чарке. Попугай, за неимением губ, пригубить не мог. Поэтому брал чарку лапой с развитыми пальцами и вливал содержимое в широко открытый клюв. Воду он пил, конечно, не так, но разве кто-то может пить спиритус как воду?

— Я вот думаю, может мы ошиблись с этой кометой? Может там знаменатель имеет большее значение? Как у нас получилось, она в Землю со всей дури влепится или краем заденет? — задумался Твардовский.

— Не обратил внимания.

— Давай пересчитаем.

Весь четверг занимались пересчетом. Выяснили, что небесную ось расчетной эллиптической траектории кометы достаточно будет подвинуть буквально на долю градуса.

— Кто этим будет заниматься? — спросил Доминго.

— Потомки, — ответил Твардовский.

— Сейчас-то никак? Ангелов можно попросить.

— Проще чертей.

— Может, попросишь? Или тебе неважно, ты не доживешь?

— А ты, можно подумать, доживешь?

— Я, скорее всего, доживу.

— Неохота мне уже чертей ни о чем просить.

— Ты через неделю без денег останешься, а привык паном жить и короля принимать. По углам паутина заведется, под ногами грязь. Король в следующий раз и прийти побрезгует.

— Я подумаю.

Твардовский подумал. Нарисовал пентаграмму. Поставил свечи. Зачитал заклинание.

На всякий случай, Доминго выучил молитву для экзорцизма, вооружился склянкой со святой водой и спрятался в буфет. В дополнение на еще более всякий случай Твардовский запихал в буфет своего ездового петуха. Мало ли вдруг придется срочно ретироваться. Доминго вспомнил рассказ Ласки, что нечисть, как и люди, определяет конец ночи по предрассветному петушиному крику, и пообещал перед экзорцизмом покукарекать, а там, глядишь, и петух поддержит.

В пентаграмме появился Шарый в образе черта, одетый в одни подштанники. Козлиные ноги и человеческий торс покрыты короткой серой шерстью. Местами шерсть выбрита вокруг шрамов. Левая рука на перевязи. Правая опирается на кочергу.

— По кой черт ты меня звал? — сказал Шарый вместо приветствия.

— Предлагаю продолжить договор, — ответил Твардовский.

— Да иди ты к черту!

— Нет, серьезно.

— Серьезно иди к черту. Тебя когда-нибудь били освященным мечом?

— Нет, только обычными.

— Врешь.

— Вот те…

— Стой!

— Да, точно, — Твардовский смутился и опустил руку, — Я в молодости тем еще забиякой был. В университете. Где это видано, чтобы студент, да без меча, да без дуэлей.

— Ладно, черт с тобой, верю.

— Давай на старых условиях.

— Ага, помню я, как ты чертовы старые условия соблюдаешь.

— Давай на новых.

— Давай. Тут один чертяка придумал, что когда он заберет душу шляхтича, то сам за него поживет паном.

— Живи за меня паном. Когда душу заберешь.

— Нет уж. Давай уступи мне свое чертово место сейчас.

— Давай я тебе уступлю свое место на год. И не сейчас, а через год после свадьбы.

— Ты жениться собрался? По кой черт?

— Если сейчас не женюсь, пока я в расцвете сил, то потом уже поздно будет.

Шарый подумал-подумал и махнул рукой.

— А черт с тобой. Давай.

Твардовский стер уголок пентаграммы, Шарый сплющился и прошел в разрыв. Вне пентаграммы он превратился в неприметного мужика в сером кафтане.

Высокие договаривающиеся стороны ударили по рукам. Потом Шарый достал из-за спины договор, Твардовский его прочитал, порезал палец и подписал кровью. Только перо, чтобы подписать, для него еще днем выдернул из своего хвоста Доминго.

— Ну и срач тут у вас, — сказал Шарый, оглядевшись, — Но я думал, хуже будет. За едой бежать или за выпивкой?

— Погоди. Тут такое дело. Нам надо поправить ось.

— Какую? Тележную?

— Нет. Оптическую. Ось эллиптической траектории семидесятипятилетней кометы.

— Смеетесь? Она же в небе.

— А что такого? Она же в небе в смысле над землей а не в смысле на Небесах, где Рай.

Из буфета тихо вышел Доминго.

Шарый почесал в затылке и пошел на крышу. Твардовский и Доминго последовали за ним.

— Ну, если будет рычаг и точка опоры…

— Правда? — удивился Доминго, — Такое возможно?

— С точки зрения материального мира, конечно, нет, — ответил за черта Твардовский, — Даже не предмет для обсуждения. Но с точки зрения религиозно-мистического мироздания, о допустимости которой мне намекают две стоящие рядом сущности, полагаю, вполне возможно.

— Только можно по шее получить, — сказал Шарый.

— От кого? — удивился Доминго.

— От стражей, как пан выразился, религиозно-мистического мироздания. То есть, от ангелов.

— А можно не получить?

— Можно не получить.

— Надо кому-то помолиться?

— Обычно хватает просто через левое плечо плюнуть и по дереву постучать.

Твардовский немедленно плюнул и предсказуемо попал в Шарого. Доминго поднял черепицу и постучал по стропилу.

— И главное, чтобы не слишком заметно повлиять на, как пан выразился, материальный мир. Вот тогда точно огребем.

— Комета в следующий раз прилетит лет через этак шестьдесят пять, — сказал Твардовский, — И до тысяча девятьсот десятого года никакой разницы никто не заметит. Если что, валите все на меня. Я-то уж точно не доживу. У тебя договор, а ты как бы просто рядом постоял.

— Ну что, погнали? — спросил Шарый.

— Минутку, — Твардовский спустился к себе, взял чертеж и выпустил из буфета петуха.

— Кука…

— Цыц!

— Кококо!

Колдун сел на петуха, Доминго устроился третьим этажом у пана на плече. Садиться на черта ему совсем не хотелось.

Шарый достал из-за спины веревку и привязал ее петуху на шею. Все вышли на крышу. Черт разбежался по крыше, перескочил на следующую, на следующую и так далее. Петух с пассажирами бежал за ним на поводке. Набрав первую космическую скорость, бегуны вышли на околоземную орбиту.

— Крррасота! — сказал Доминго.

Черт с петухом, перебирая ногами в пустоте, поднажали и вбежали на покрытую желтым песком Луну.

Твардовский спрыгнул и развернул чертеж.

— Так. Вот плоскость эклиптики. А вот где-то тут должна проходить наша ось.

Шарый взял в ладонь лунного песка и дунул. На космическом черном фоне проявились какие-то загадочные линии.

— Ага, это для комет. Кто такой, черт бы его побрал, Галлей?

— Не знаю, кто такой Галлей, но это вроде бы наша ось, — Твардовский сориентировал карту по Солнцу.

— Куда двигать? — спросил Шарый.

— От меня вправо.

— Сильно?

— Самую малость.

Черт раздвинул кочергу, размахнулся и воткнул ее в Луну. Наложил на еле видимую ось, нажал.

— Надо увеличить рычаг, — сказал Доминго.

Черт раздвинул кочергу еще дальше и ушел в темноту.

— Дзззынь! — раздалось по всей округе.

— Не сломал? — спросил Твардовский.

— Вроде нет, — ответил Шарый, выходя из темноты, согнувшись и почесывая поясницу.

— Это что сейчас было? — раздался громкий голос со стороны Солнца.

В луче света стоял строгий ангел. В длинной белой рубашке, с крыльями, с нимбом, но без доспехов. И в руках держал не меч, а бутыль и полотенце.

— Это что такое? — повторил ангел, — Что сейчас дзынькнуло?

Твардовский, Доминго и Шарый синхронно пожали плечами. Петух кудахтнул и бочком отодвинулся от них на пару шагов.

— Ты, католик, и ты, птица, отойдите в сторонку, — сказал ангел и взмахнул своим полотенцем, скручивая его в дубинку.

Некоторое время ангел гонял черта мокрым полотенцем вокруг Луны, а потом вокруг Земли. Как Шарый объяснил позже, мокрым, потому что ангелам выдают сжиженный спиритус санктус для протирки оптических осей.

Набрав вторую космическую скорость, черт на орбите уже не удержался и улетел в сторону Солнца.

— По эллиптической траектории, — заметил Твардовский, — Этак он лет через пять вернется.

Ангел чуть было не отправился туда же, но раскрыл крылья как парус, подставил их под солнечный свет и удачно затормозил.

— Раз уж мы тут все собрались, можно спросить? — обратился к нему Твардовский.

— Можно.

— На Луне кто-нибудь живет?

Ангел достал из рукава рубашки книжечку в кожаной обложке и выдернул из крыла перо.

— Тысяча пятьсот тридцать девятый год от Р.Х. Населения нет, флоры нет, фауны нет. Тысяча пятьсот сороковой год. Население — один человек. Род занятий как записать?

— Астролог.

— Астролог. Фауна — две птицы, петух и…

— Попугай.

— Попугай, — записал ангел.

— Мне за высадку на Луне какое-то наказание полагается? — спросил Твардовский.

Ангел нахмурился и достал откуда-то книгу намного толще. Веером перелистал страницы и дал ответ.

— Высадки на небесных телах людям не возбраняются. Хоть живите.

— То есть, я могу тут флаг поставить?

— Ради Бога.

Твардовский достал ножик, отрезал кусок красной ткани от кушака, отрезал кусок белой ткани от рубашки, привязал их к рукояти ножа и воткнул нож в лунный грунт.

— Мне вот интересно, как мы спустимся обратно, — сказал Доминго.

— Никак, — ответил ему ангел, — Живите здесь, я вас уже в летопись записал.

Из-за Солнца еле видимой точкой вылетел Шарый. По-видимому, законы физики с точки зрения религиозно-мистического мировоззрения несколько отличались от законов материального мира. Доминго оценил траекторию, подбежал к краю Луны, взмахнул крыльями и перелетел на тонкую зеленую линию.

— Не могу сдвинуть! Брось мне веревку!

Твардовский бросил другой конец веревки, привязанной к петуху.

Доминго ловко завязал узел вокруг линии и перелетел обратно.

— Три-четыре!

Втроем, колдун, попугай и петух, выстроившись как бурлаки, дернули веревку. Линия не сдвинулась. Шарый приближался.

— Еще раз! С Божьей помощью! — скомандовал Твардовский, — Три-четыре!

На этот раз ангел, скептически наблюдавший за окололунной возней, непроизвольно дернул ногой и ударил по оптической оси орбиты Шарого. Ось вспыхнула зеленым, а эллиптическая траектория — красным и сместилась, упершись в Луну. Бурлаки с веревкой упали навзничь.

Шарый влетел в Луну так, что она бумкнула, а на поверхности осталась вмятина с поднятыми краями и оплавленным грунтом, из которой черт выбрался, хромая на обе ноги.

Ангел снова взял ту же записную книжку, то же перо из крыла и что-то записал.

— Протокол? — кисло спросил Шарый.

— Пока докладная, — ответил ангел, — Вы что сделать-то хотели?

— Поправить траекторию кометы, чтобы она не врезалась в Землю в тысяча девятьсот десятом году, — ответил Твардовский.

— Она и не должна была, — удивленно сказал ангел, — До двухтысячного года точно, а дальше я не знаю.

— Как? Мы все верно посчитали! — Твардовский показал бумажку с финальными расчетами.

Ангел повернул бумажку к себе.

— Продолжительность года неверно, — сразу сказал он.

— Триста шестьдесят пять дней и шесть часов, — заявил Доминго.

— Год на десять минут короче, — назидательно сказал ангел и поднял вверх указательный палец, — За четыреста лет должно быть девяносто семь високосных, а не сто! У вас от Рождества Христова уже накопилась погрешность десять дней! Все праздники не в свое время. Грешники, одно слово.

— Может, надо сказать кому?

— Не нафо нифофу гофофить! — всполошился Шарый и выплюнул зуб на ладонь, — Гфефники это хофофо!

— Папе Римскому и без вас укажут, чтобы календарь исправил, — сказал ангел.

— Когда? — поинтересовался Твардовский.

— Скоро уже. Пусть сначала Коперника прочитают. Сидите, ждите, — ангел повернулся к Шарому, — Ты не знал, что у них ошибка?

— Да я не подумал проверить, — потупился черт, — Они же умные.

— Как говорят на грешной земле, за одного битого двух небитых дают. Ты в следующий раз проверишь, а другой нечистый не подумает, — сказал ангел, выдернул лист из записной книжки, скомкал и запулил на Солнце. Комок бумаги ярко вспыхнул и сгорел дотла.

— Что стоите, как жена Лота? Свободны. Ступайте и не грешите. Или хотите тут остаться? Имеете право.

Шарый взялся за веревку, Твардовский сел на петуха, а Доминго ему на плечо. Черт разбежался и прыгнул в сторону Земли. Над Краковом группа перешла в свободное падение, и обе птицы расправили крылья, чтобы не удариться об крышу со всей силы.

— С меня хватит, — сказал черт, едва коснувшись ногами крыши, и упал замертво.

— Что с ним? — спросил Доминго, — Я думал, они живучие.

— Я говорил. Ангелы работают на спиритус санктус, а черти на спиритус, — сказал Твардовский, — С утра жахнул стакан и готов к труду и обороне. Только я не подумал, что он вернется, и мы с тобой его бутылку допили.

Черта утащили вниз, положили на кровать и вытряхнули в него последние капли спиритуса из большой бутыли. Не помогло.

Утром Твардовский сходил в таверну и взял в кредит водки. Кредитная история у королевского астролога оказалась всему городу на зависть. Он последний раз брал что-то в кредит еще студентом, а потом щедро расплатился с долгами. Водку влили в черта. Не помогло.

— Нужна субстанция покрепче, — сказал Твардовский, — Но в Кракове для людей такого не гонят.

— Я знаю, у кого был перегонный аппарат, — сказал Доминго, — Может быть, наши друзья еще не уехали.

На постоялом дворе ответили, что владельцы аппарата ждут суда в Сенаторской башне. Приходил стражник, приносил денег за хранение вещей и содержание лошадей.

Твардовский сходил в башню за разрешением временно попользоваться аппаратом. Заодно пообещал походатайствовать перед королем о скорейшем освобождении. Потом пан астролог сходил в таверну и взял еще несколько бочонков водки в долг.

Доминго отлично знал теорию перегонки. Монахи любили поболтать на бытовые темы не меньше, чем на богословские. И этот аппарат уже собирали в Вене, а память у попугая была стопроцентная.

Для помощи с практикой наняли в городе подмастерье. Запустили аппарат и за ночь наполнили бутыль из-под спиритуса. Немного подегустировали. Сдобрили медом. Сдобрили перцем. Решили, что ну ее к черту эту астрологию, алхимия куда как более интересное занятие.

Твардовский откопал в залежах пыльного кухонного хлама воронку, и черта заправили топливом со всем шляхетским гостеприимством. Правда, не помогло. Шарый остался лежать как мертвый.

— Я так понимаю, что эти рогатые сущности отлично взаимозаменяемы, — сказал Доминго.

— Наверное, — пожал плечами Твардовский.

— Тогда давай нарисуем пентаграмму, вызовем старшего по званию и потребуем замену по гарантии.

— Какой гарантии?

— У тебя же договор.

— Да вы вконец охренели! Черт побери! — вскочил Шарый.

— Ты притворялся? — спросил Доминго.

— Да иди ты к черту! Я лежу, радуюсь жизни. Первый раз в жизни обо мне кто-то заботится, как о родном. И тут на тебе! По гарантии! Как серпом по яйцам!

— Извини. Я уж думал, ты умер.

— Не дождетесь! Я еще вас всех переживу! Может быть.

— Ничего, что я с прозой жизни? — вступил Твардовский, — У нас тут неприбрано, кушать нечего и в дверь стучат.

— Вот так всегда! — сказал Шарый и пошел открывать.

Оказывается, уже наступила суббота, и король пришел поговорить о звездах, как и предупреждал в записке. Между делом Сигизмунд Август упомянул, что мама против того, чтобы отпускать до Рождества того русского шляхтича, который вместе с двумя друзьями сидит в Сенаторской башне. Твардовский попросил ускорить процесс, но король только развел руками.

В воскресенье черт в замок идти отказался. Сходили в ночь на понедельник. Выпустили друзей, прогуляли по городу, собрали в дорогу и отправили с первым скрипом городских ворот.

Прошло три дня.

— Вот и зеркало появилось, — сказал Шарый, — В окрестностях Берестья.

— Жду — не дождусь, — сказал Твардовский.

Шарый вышел за дверь и через полчаса вернулся с зеркалом.

— Ни царапинки. Сберегли.

— Слава… — Твардовский осекся.

— Мне. Никак не привыкнешь, черт бы тебя побрал.

— Тебе-тебе. Спасибо.

Славы прямым текстом черт не дождался и обиженно ушел на кухню. Доминго перелетел, чтобы видеть зеркало.

— Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи. Где сейчас Ласка Умной? — спросил Твардовский, — Ага. А что его ждет дальше? Ого! А потом? Ну ничего себе!

— Мне такой прогноз не нравится, — сказал Доминго.

— Зеркало дает один шанс из пятидесяти, что они все переживут Рождество, — сказал Твардовский.

— При существующих вводных, — поправило зеркало, — Я не гороскоп, судьбу не определяю. Рассчитываю возможное будущее по имеющимся данным.

— Шарый!

— Пальцем не шевельну, — отозвался Шарый из кухни, — Договор был в пределах Польши.

— Литва тоже Польша.

— Нет.

— И королю так скажешь?

— А что бы и не сказать?

— Попробуй, скажи королю, что Литва не Польша. Что он ответит?

— Попался, — Шарый выскочил из кухни, потирая руки.

— На чем?

— На том, что я сейчас в своем истинном обличии побегу к королю. К Старому. При королеве Боне. И скажу ему, что ты меня послал у него спросить, правда ли, что Литва тоже Польша.

— Отменяю.

— Поздно.

— У нас договор.

— Пункт об отмене поручений изложен в новой редакции.

— Чего хочешь?

— Или я, или эта птица.

— Чем тебе Доминго не угодил?

— Думает, что умный слишком. Сначала я из-за его кривых расчетов огребаю, а потом он еще и по гарантии захотел.

— Ну ты злопамятный, конечно…

— Я же черт. Это вам тут прощать заповедовано, а мы таких указаний не получали.

Твардовский задумался.

— Тогда я пошел, — напомнил Шарый, — Одна нога здесь, другая там. На обратном пути могу дознавателей захватить.

— Извини, Доминго, но он, меня, похоже, подловил, — сказал Твардовский.

— Знаешь, самому стыдно, — ответил попугай, — И что на десять минут ошибся, и что этого хитреца не раскусил, что он живой лежит и дохлым притворяется.

— Тебе есть, куда пойти? Могу рекомендацию дать.

— К императору Карлу не хочу. Пока с ним поговоришь, десять лет можно ждать и не дождаться. С родственниками его тоже общий язык не нашел. Сигизмунд Август, уж извини, маменькин сынок. Янош Запольяи умер, остальные короли далеко. Вот думаю, начать с великого князя московского, а не выйдет, так или король Франциск, или султан Сулейман.

— Почему с московского?

— Там по пути у меня друзья в беде. Скажи этому рогатому, чтобы отнес меня…

— В пределах Польши! — перебил Шарый.

— … к рыцарю Станиславу Болцевичу, с которым Ласка разговаривал во дворе замка. Он в Польше?

— Погоди, — Твардовский посмотрел в зеркало, — Рыцарь в гостях у зятя под Варшавой. Если будет гнать, не жалея коня, то может успеть в Волынь примерно к Рождеству. Но надо гнать и гнать. А по пути он их перехватить не успеет. Ты ведь по этому делу к Станиславу собрался?

— По этому. Шарфик мне дай в дорогу, а то простужусь.

— Погоди, я тебе уж гостинцев с собой соберу. Не с пустыми же руками, то есть, крыльями в гости ехать.

— К пану Станиславу посыльный с птицей! — крикнул слуга в усадьбе под Варшавой.

Станислав нехотя, но с интересом поднялся и вышел на крыльцо. На крыльце стоял серый мужик, у него на плече ярко-красная птица с сине-зелеными крыльями, а в руке плетеная корзина с краковскими колбасами и глиняной фляжкой. От крыльца до ворот лежал свежий снег без единого следа.

— Здравствуй, пан рыцарь. Вот тебе гостинцы из Кракова, вот тебе птица, и будь добр, сделай, чтобы ее побыстрее в Польше не было, — Шарый повернулся к Доминго, — Надеюсь больше твой наглый клюв в Кракове не увидеть.

Станислав посмотрел на попугая, а когда поднял глаза, чтобы что-то сказать посыльному, тот уже куда-то подевался.

— Беда, пан Станислав, — сказал Доминго, — Пора седлать коня, ехать доброму молодцу на выручку.

11. Глава. Засада

На отрезке пути между Берестьем и Минском не случилось ничего, что бы заслуживало внимания. Зима вступила в свои права. На смену телегам пришли сани, на смену кафтанам — тулупы и шубы. Вольф наконец-то надел шубу боярина Бельского, которую полгода вез из Крыма. Ласка купил для себя и для Бенвенуто мужицкие, но новые, крепкие и теплые бараньи тулупы. Благородные господа обычно овчину не носят, а если и носят, но не такой выделки. Но если уж покупать одежду на дорогом меху, то на Руси она не в пример дешевле, чем даже в соседней Литве.

Выехали из Минска поутру. К концу дня Вольф рассчитывал заночевать в Логожеске, городке, который раньше принадлежал Чарторыйским. Неспроста Люциус Чорторыльский взял фамилию, похожую на известную в здешних краях. Лет так тридцать пять назад Логожеск вместе с замком сожгли татары. Кто-то из выживших отстроился на пепелище, а потом, двенадцать лет назад, пришли Тышкевичи, восстановили замок и церковь, и Логожеск ожил. Вроде и городом не назвать, маловат. Но и не деревня. Замок есть, церковь есть, дорога есть, постоялый двор есть.

Под вечер началась метель. Замела дорогу со всеми следами. Лошади по очереди пробивали тропу по снегу глубиной по колено.

Бенвенуто замерз, и тулуп не помогал. Настоящую зиму итальянец видел в первый раз. Каждый день да через день после Берестья он покупал себе что-то теплое, и теперь ехал, дополнительно к своей привычной одежде надев тулуп, теплые подштанники, ноговицы поверх чулок, рукавицы и совершенно крестьянскую меховую шапку с ушами, обвязанную еще и платком, чтобы плотнее сидела на голове.

Вольф даже отдал ему боярскую шубу в обмен на тулуп. Под шубу влезли все слои одежды, а длинные полы закрывали ноги по самые стремена.

Первым, как и под землей, ехал знавший дорогу и местные обычаи Вольф. За ним закутанный Бенвенуто, замыкающим Ласка, а рядом с ним или сзади трусила Толстушка, привязанная к седлу длинной веревкой.

За день проехали примерно сколько должны были. Может, чуть меньше. Кого-то обогнали, кого-то встретили. Проехали известные Вольфу села и пообедали в знакомом Вольфу месте. В правильности выбранной дороги сомневаться не приходилось. Но не то слишком замедлились из-за метели, не то Логожеск куда-то подевался. Вот уже и закат, и сумерки, но дорога пустая, хоть в сугробе на ночь окапывайся. Поворачивать назад поздно, до последней деревни слишком далеко.

Посреди дороги стояла группа людей, перекрывая проезд. Ласка подумал, что вряд ли это разбойники, не ледяные же разбойники, чтобы в холод и в метель ждать случайных путников, стоя посреди дороги.

Вольф подумал так же и без опасений приблизился.

— Люди добрые, далеко до Логожеска? — спросил он.

Тут метель утихла, и фигуры на дороге оказались никакими не людьми, а чудищами вроде тех, что Ласка встретил в Дубровно.

Чудища расступились. Ласка увидел ведьму с зелеными волосами, которая уже вдохнула, выгнулась и готова издать свой смертоносный крик.

— Падай! Уши закрой! — крикнул Вольф.

Бенвенуто не понял, и Вольф сдернул его с лошади за поднятый ворот шубы. Ласка, как только увидел зеленые волосы, вспомнил корчму под Дубровно и спешился. Тут же сбросил накрученную на луку седла веревку, за которую вел Толстушку.

Крик сдувал лежачего хуже, чем ветер. Резал уши, зажатые ладонями в рукавицах. Проникал в мозг через темя, потому что шапка улетела сразу же. Заставлял все тело дрожать, невзирая на тулуп, как натянутый парус дрожит под штормовым ветром. Ласка открыл рот, чтобы помянуть Господа, сказать что-то вслух не вышло, но голове стало легче.

Рядом рухнула лошадь. Не упала и не легла. Ведьминским криком ее отнесло назад и уронило набок.

— Иг! — чья-то лошадь впереди не успела договорить «игого» и тоже упала.

И третья. Толстушку Ласка не услышал и понадеялся, что та жива.

Крик прекратился. Ласка вскочил, огляделся и выхватил саблю. Сабля как будто придала сил, во всяком случае, головная боль исчезла сразу же. На чудищ крик тоже как-то действовал, поэтому они отступили за спину ведьмы, не успели подбежать сей момент и дали время скинуть пояс и тулуп.

Метель отступила. По бокам от дороги стояла снежная взвесь, а с самой дороги сдуло весь снег, который образовал огромный сугроб за спиной. Три лошади лежали без признаков жизни. Рядом с ними лежали Вольф и Бенвенуто, но живые, шевелились немного и пытались встать.

Вольф, как оборотень, выдерживал все беды, кроме серебра, более стойко, чем люди. Бенвенуто ехал в меховой шапке, обвязанной платком. Ласка оказался заметно дальше от ведьмы, чем друзья.

Ласка с саблей побежал навстречу чудищам, чтобы они не добрались до друзей раньше, чем те поднимутся.

Ррраз! — и сабля сносит голову человеку с клыками, который не дотянулся до доброго молодца длиннющими когтями на руках.

Два! — и тварь, пикирующая сверху на перепончатых крыльях, с распоротым брюхом втыкается головой в дорогу.

Три! — и топор, ух ты, чудище с топором, проносится на ладонь выше макушки, а сабля чисто отсекает руку у второго клыкастого как бы человека в потертом синем кафтане с пятнами крови.

Четыре! — лохматый старичок изрыгает изо рта облако густой пыли, но булат проходил через пыль, которая сразу же опадает снежинками, и разваливает пополам голову колдуна.

Пять! — удар наотмашь игольчатым острием по силуэту, мелькнувшему за правым плечом, наудачу, не целясь. Сабля входит в чешуйчатую грудь на две ладони и вылетает обратно в сопровождении струи черной крови.

Шесть… — никого.

Чудища расступились кругом, а перед Лаской оказался тот, кого он подстрелил серебром в Дубровно. Чорторыльский и Фредерик называли его «Вий, король подземных гномов».

Четверо карликов уже подняли ему железные веки, зацепив вилами за спутавшиеся проволочные ресницы. Из-под век глядели огромные карие глаза со зрачками в виде черной звездочки.

Рядом с Вием встала зеленоволосая ведьма Ядвига.

— Силен, москалик, — сказала она и поправила волосы жестом, как простоволосые девицы делают перед понравившимися парнями, — Не ты ли присудил корону Луизе?

— Я. Спасибо скажи, что не тебе.

— Не скажу, — Ядвига нахмурилась, — Отдай саблю.

— Больше тебе ничего не отдать?

— Отдать, отдать. Вий тебя насквозь видит. Скажет пару слов, и нет тебя. В твоем положении быстрая смерть — предел мечтаний.

— Мы с саблей так не думаем, — Ласка повернул черный от крови клинок к Ядвиге.

— Никак москаль? — спросил Вий замогильным голосом, — Помню тебя. Левое сердце мне прострелил.

Вот-те раз. Мало того, что у чудищ сердце неизвестно где, чтобы стрелять по месту, так у некоторых чудищ сердец еще и больше одного. Хотя у змеев и голов бывает по дюжине.

— Москаль, — согласился Ласка, — А тебе Беренгар поклон передавал и пружину.

Личных счетов к Вию он не имел, и простил бы ему любые оскорбления в обмен на возможность пройти. Насчет урона для чести, оскорбления от чудищ все равно, что собачий лай или холопская ругань.

Вий протянул руку. Рука скрипела, поднимаясь. Гномы чуть не уронили правое веко, отодвигая свой инструмент.

Ласка вынул пружину из футляра, повертел, сунул обратно и вложил футляр в протянувшуюся руку.

— Дякую. Никак, в Москве будешь? — продолжил железный.

— Буду.

— Пропущу, если обещаешь, что освободишь моего сына.

Ядвига недовольно толкнула его в бок, но Вий как и не почувствовал.

— Где же я его найду?

— Найдешь. Искать не будешь, а найдешь. Веки подняты, я тебя насквозь вижу, и прошлое, и будущее, — проскрипел Вий, — Мужичок, руки железны, голова чугунна, сам медный. Дай ему воды напиться, дальше он сам.

Ласка замешкался.

Ядвига подергала Вия за рукав и начала что-то говорить ему в ухо.

— Цыц! — сказал Вий, не поворачивая головы, — Помолчи сегодня.

— Давай решать вопросы по мере их поступления, — хриплым шепотом сказал Вольф из-за спины, — Тебе воды жалко?

— Дам воды напиться, — ответил Ласка.

— Крепко ли твое слово? — нараспев спросил Вий.

— Сына боярского слово не собачий лай. Если обидеть меня хочешь, то нечего было и про слово начинать.

— Верю, — ответил Вий и толкнул карликов, державших веки. Те отлетели, и веки с грохотом обрушились вниз,

— Домой ведите! — скомандовал он и шагнул в сторону.

Карлики подхватили его под руки и свели с дороги. Вий что-то проворчал и вместе со свитой провалился под землю.

Рядом с Лаской встали Вольф с кордом и Бенвенуто с мечом.

— Убейте их! — взвизгнула Ядвига, обращаясь к оставшимся чудищам и проглотила конец фразы.

— Надо было мертвецов первыми посылать, как в тот раз, — сказало первое, непонятного пола, все в густой шерсти, — Их не жалко.

— Этого я знаю, он из наших, — сказал огромный волк.

— И мы тебя, если что, не убьем, — смело ответил ему Вольф.

Ядвига отклонилась назад, набрала воздуха и… не успела толком вдохнуть, не крикнула, а просто выдохнула.

— Ой! — Ядвига скривилась, как будто ее ударили, — Ой, всё!

Ласка шагнул к ней, но ведьма подняла руку, щелкнула пальцами, повернулась под рукой и исчезла.

Остальные чудища разбежались кто куда. Снежная взвесь немного рассеялась, и стали видны звезды в темном небе.

— Что это было? — спросил Ласка.

— Вий сказал цыц, значит, цыц, — ответил Вольф, — Бенвенуто, ты там живой?

— Мне лишь бы до печки добраться, — ответил итальянец, — Кончик носа не чувствую.

— Да у тебя и щеки белые.

Южанин до сих пор и не слышал, что лицо можно отморозить, и что с этой бедой можно бороться, пока не стало поздно. Пока Вольф растирал другу нос и щеки, Ласка надел тулуп, сбегал назад по дороге и привел Толстушку. Большая сильная лошадь смогла пережить крик, только ее унесло в большой сугроб вместе со снегом с дороги.

— Вий это тяжелая артиллерия, — сказал Вольф, — Ядвигу он заткнул, чудища разбежались. Страшнее уже ничего не встретим. И Логожеск совсем рядом, только нас мороком задержали. Давайте быстрее, пока Бенвенуто тут не околел.

— Не накаркай, — ответил Ласка.

Через четверть часа пешего хода впереди появился горбатый деревянный мостик над покрытой льдом речкой.

— Здесь что-то было, — сказал Вольф, оглядывая утоптанный снег по обе стороны от дороги.

Толстушка испуганно заржала.

— Тихо! Тихо! — сказал Ласка по-лошадиному.

С той стороны реки в верхнюю точку горбатого мостика вышла фигура в черном балахоне с капюшоном и с кобзой в руках.

— Не ждал, сын боярский Ласка Умной? — спросил колдун.

— Не ждал, — согласился Ласка, — Ты мое имя знаешь, а сам-то кто будешь и как тебя звать?

— Да хоть горшком назови, только в печку не ставь, — захохотал колдун, — А буду я князем, но ты этого не увидишь! Взять его!

Рядом с колдуном на верх изгиба мостика с того берега поднялись покойники. Некоторые в кольчугах, некоторые в шлемах. Из леса с обоих сторон вышли отряды мертвецов. Еще один отряд перекрыл дорогу сзади. Не старики и старухи с погоста. Воины с мечами, копьями, боевыми цепами и немногие даже с татарскими саблями. Они и утоптали снег, когда вставали в засаду. Не сказать, что прямо войско. Не сказать, что прямо толпа. Но по паре дюжин на каждого.

— Лет тридцать лежали, судя по одежде, — сказал Вольф, — Смотри, и татары тут.

— Откуда? — спросил Ласка.

— Понятно, откуда. Тут битва была, татары Логожеск пожгли. Не Орша, конечно, но на нас троих, пеших и уставших, здесь неупокоенных воинов хватит.

— Перекинешься? — спросил Ласка.

— Толку-то мертвецов зубами грызть, — ответил Вольф, — Если только драпать. Волчьими лапами по снегу легче.

Друзья встали спина к спине. Вокруг них стягивалось кольцо мертвецов. Колдун остался на мостике, ударил по струнам и запел.

— Ты говоришь, я демон? Так и есть!

Со мною не видать тебе удачи.

Навеки мое дело — зло и месть.

Для демона не может быть иначе! [1]

Мертвецы атаковали все сразу.

В постановочном сражении, если бы эту битву разыгрывали скоморохи на площади, трое друзей могли бы там и стоять спиной к спине, а враги бы выстроились кругом и поочередно тыкали в каждого, давая возможность отбить удар и не открыть спины товарищей.

В настоящей битве не знающие страха мертвецы не остановились бы на расстоянии дальше вытянутого клинка, а снесли бы стоящих не месте врагов просто толпой за счет массы, а потом затыкали бы лежащих. Да, проскакивая расстояние удара, кто-то из них остался бы без головы и свалился под ноги остальным, но на итог бы это не повлияло.

Поэтому Ласка прикинул, с какой стороны отряд послабее, и друзья побежали навстречу тому, что слева, а перед собой отправили перепуганную Толстушку, которая и так готова была бежать куда угодно.

Удар, удар, удар. Логожевские ополченцы при жизни не особенно хорошо владели оружием, далеко им до опытных воинов, полегших при Орше. Разогнавшись навстречу бегущим мертвецам, друзья с тяжелой лошадью легко прорвали их строй и выскочили на утоптанный снег сбоку от дороги. Покойники же, со всей дури набегая в одно место с разных сторон, посталкивались друг с другом.

— К мосту! — скомандовал Ласка, — Бегом!

Колдун так и стоял на мостике. Самый важный враг. Не мастер стратегии, но какой есть. Он закинул кобзу на веревке за спину, подобрал полы балахона, как баба подбирает подол, и бросился наутек.

Друзья добежали до середины мостика и остановились.

— Не догоним, — сказал Бенвенуто, переводя дух.

Надето на нем было столько, что с непривычки и ходить тяжело. Северный человек в зимнее одежде и пробежится, и вязанку дров на горбу утащит. Но южный, да еще по первому разу… беда.

— Оборачивайся! — сказал Ласка.

Вольф выдернул нож из ножен, броском воткнул его в мостик, перекинулся, отряхнулся от одежды и со всей волчьей скоростью побежал по дороге за колдуном. Бенвенуто аж рот раскрыл.

— Оборотень он, — сказал Ласка, — У всех свои грехи за душой.

Бенвенуто обернулся, чтобы ответить, но посмотрел на дорогу и выставил меч перед собой.

— Они не упали, — сказал художник.

Ласка повернулся к покойникам. Колдун сделал выводы из поражения в Дубровно. Теперь мертвецы, раз уж они подняты и получили команду убить вот этих, всей толпой неспешно шли к мосту. Колдун уже не командовал, как построиться и как нападать, и они выполняли первый приказ в меру своего разумения. Без всякой тактики и слаженности. Просто идти и рубить.

— Я тяжело одет, не убегу, — сказал Бенвенуто.

— Дорога длинная, до рассвета все равно мы устанем, а они нас шагом настигнут, — сказал Ласка, — Давай продержимся, сколько сможем, а Вольф, глядишь, колдуна догонит.

Раздался треск, громкий, как выстрел. Рядом с мостиком из речки разлетелись огромные куски льда, и из воды вышел вроде бы человек. Две ноги, две руки, одна голова, но на полтора локтя выше нормальных людей. В кольчуге из широких колец, на голове железная корона. В руках большой старомодный меч.

В несколько взмахов меча воин из воды снес все мертвое войско, превратив его в кучу разбросанных по округе костей и обломков оружия. Потом обернулся к двум человечкам, стоявшим на мостике.

— Я Кощей! — сказал он, — И у вас есть то, что мне нужно.

— Я Ласка Умной, — ответил Ласка, — И я не знаю, что тебе нужно, но одну вещь я тебе не отдам.

— Хочешь пройти? — спросил Кощей, — Одну и отдай.

— Чур, не жалованную грамоту на виленское воеводство. Или ты за своей саблей пришел?

— Отдай мне перстень царя Соломона, а саблю пока оставь себе.

— Нет у меня перстня, — вздохнул Ласка, — В Кракове мошенники вытащили, да так ловко, что я и не заметил.

Кощей нахмурился и посмотрел на Ласку сквозь пальцы. Посмотрел таким же образом на Бенвенуто и на оставшуюся на мостике одежду Вольфа. Развернулся и оглядел место битвы. Перевел взгляд дальше, где друзья сражались с чудищами.

— И правда, нет, — сказал он.

— Нет так нет. Мы друг другу не враги, давай миром разойдемся.

— Если я кого-то не хочу пропускать даром, то передумать — урон моей репутации, — вздохнул Кощей, — Скажут, что я должен был отправить тебя на поиски, если ты хочешь пройти этой дорогой. Но это глупо и смешно, потому что дорог в верхнем мире много, и ты просто пройдешь по другой.

— Мы тут, кажется, твоих врагов порубили.

— Врагов? — Кощей поморщился, — Так, бунтуют по мелочи.

— Так ведь и взамен с тебя не золото просим, а по дороге пройти. Стоят те бунтовщики деревянного мостика?

— Может и стоят, — сказал Кощей, — Да я не уступлю. Поворачивайте и по другой дороге идите куда шли.

— Лучше мы уступим, а ты пройдешь, и урона репутации не будет, — сказал Ласка, отошел на край мостика и даже снял шапку.

Бенвенуто не понял разговора на русском, и Ласка одернул его, чтобы и тот встал на краю и снял шапку.

Кощей медленно прошел мимо них и повернулся к Ласке.

— Умный ты слишком. Не будешь ты мне службу служить. Да и заставлю тебя, так обманешь. Идите куда идете, я свое всегда возьму.

Шагнул с мостика в реку и провалился под лед.

— Что тут было? — спросил вернувшийся Вольф человеческим голосом, — Ого! Это вы их, или они сами рассыпались?

— Пришел Кощей и всех разогнал, — ответил Ласка, — Ты не догнал?

— Нет. Появилась Ядвига, схватила его за руку, и они пропали. Глаза отвела. Я чую, что они тут, да не вижу. Развернулся и бежать, пока они не сообразили, каким колдовством по мне жахнуть.

Вольф перепрыгнул через нож, обернулся человеком и принялся как можно быстрее натягивать на себя одежду. Мороз пощипывал.

— Куда мы теперь? — спросил Бенвенуто, — Ночь, холодно. Лошадей нет.

— Смотри. Дымы, — ответил Ласка.

Морок, который скрыл Логожеск от путников, а путников от Логожеска, развеялся. Вот дымы над печными трубами, а вот и дома, рукой подать. Вот и корчма у дороги. Метель занесла ее по самые окна, побелила стены.

Вот и Толстушка. Умная лошадь не побежала на мостик, а наоборот, отбежала обратно по дороге достаточно далеко, чтобы не попасть под раздачу. За ней никто не погнался, мертвецы пришли, чтобы убить людей, а не лошадей.

Утром, отогревшись в корчме, вернулись на место битвы с чудищами. Сняли с мертвых лошадей седла. Встретились с паном Василием Тышкевичем, владельцем логожеского замка и окрестностей.

Пан свободно говорил по-русски, а род вел от киевского боярина Тимофея Калениковича по прозвищу Тышка. Кого попало пан бы у себя в замке принимать не стал, но Ласка представился королевским гонцом и показал жалованную грамоту, а Бенвенуто сказал, что едет в Вильно писать портрет Барбары Гаштольд.

— Пан художник? — удивился Тышкевич, — Пан может нарисовать лошадку?

— Лошадку любой маляр нарисует, — гордо ответил Бенвенуто, — А я мастер женского портрета и пишу прекрасных дам.

Узнав, что на путешественников напали чудища и ведьмы, Тышкевич вызвал священника и приказал тому освятить дорогу и мостик. Путников же пригласил к себе в замок на обед. На ясновельможный обед из многих блюд, плавно переходящий в ужин.

Бенвенуто между делом изобразил карандашами на бумаге хозяйку замка Анастасию, чем вызвал искреннее восхищение и у самой дамы, и у ее мужа.

С утра пораньше гости сильно, но не безбожно, переплатили, купив у хозяев трех лошадей, годившихся под седло, и поехали дальше. Бенвенуто всю дорогу порывался расспросить Вольфа, как тот дошел до такой жизни, но погода стояла не для бесед, и пришлось терпеть до ночевки.

До Волыни оставалось три дня пути.

[1] Король и шут — «Некромант»

12. Глава. Нострадамус не ошибается

— Вот, папа, полюбуйся, — Рафаэлла фон Нидерклаузиц бросила на стол несколько исписанных карандашом листов и один скрученный в трубочку холст, — Когда в последний раз ведьмы у нас что-то отбирали?

— Н-да, — ответил Фредерик фон Нидерклаузиц и подтянул к себе бумаги, — Подожди, сейчас прочитаю.

Рафи подождала. Отец читал быстро. Напоследок развернул холст, посмотрел и свернул обратно.

— Ты настоящая папина дочка, — сказал Фредерик, — Приходишь не с жалобой, а с результатами расследования.

— Я молодец, — кивнула Рафаэлла, — Только прямо из-под меня какая-то жалкая ведьма увела коня. Какая-то неудачница, которая почти дала себя сжечь.

— Заметим, что она даже не обожглась, — отец строго посмотрел на дочь и поднял руку.

Рафи хотела еще что-то сказать и осеклась на вдохе.

— Первое. У моей любимой доченьки украли коня, — сказал Фредерик, — Второе. Единственного в своем роде коня во всем христианском мире. Третье. Это сделала ведьма. Четвертое. После того, как мы помогли крысам достать корону, после того, как проклятие Альбериха убило Луизу, а наш Гаэтано убил Адель. Пятое. Это было сделано демонстративно, посреди славного города Вены, ясным днем. Что это значит, Рафи?

— Что мы знаем, где искать? — растерянно спросила Рафаэлла.

— Что это война, — сказал Фредерик, — Общая тревога. Мне нужна золотая компания. Мне нужна Фьорелла с драконом. Мне нужны вервольфы.

Рафаэлла почувствовала, как за правым плечом отца схватился за голову ангел, а за левым схватился за голову черт.

— Свадьба откладывается, — продолжил Фредерик, — Мне нужна неуязвимая свинья.

Где-то под Неаполем икнула фея.

Через два часа за накрытым картами столом с Фредериком и Рафаэллой сидели еще несколько человек. Служба Обеспечения нанимала на ответственные должности как мужчин, так и женщин.

Мужчины:

Прогнозист Мишель Нострадамус. По совместительству доктор медицины. Приглашенный специалист с репутацией, заработанной в других местах.

Дипломированный врач Антонио Бонакорси. По слухам, диплом он давным-давно купил. По другим слухам он когда-то сделал операцию по удалению камня глупости, и пациент от нее не умер. Правда, пациент не сильно поумнел и через неделю погиб в местечковых разборках, а извлеченного камня никто никогда не видел. В любом случае, Бонакорси умел оказать первую помощь, включая стоматологическую. Кроме медицинской деятельности, Тони прославился как «один из вторых слонов», и «ветеран золотой кампании».

Самый старый из собравшихся. Седой алхимик Иеремия Вавилонский, для своих просто Симон. Хорошо сохранившийся для своих шестидесяти с гаком лет. При мече, что несколько странно для алхимика.

Породистый итальянский хряк Гаэтано Косса. Кабан кабаном. Для него здесь стоял специальный стул, чтобы сидеть по-собачьи и держать голову на уровне собеседников.

Олаф. Скромный мужчина неопределенного возраста при мече. Вервольф. Кто-то из них постоянно дежурил в Аугсбурге.

Дамы:

Супруга хозяина Кармина фон Нидерклаузиц, урожденная Ладри. Старше мужа, мать троих дочерей. Стройная брюнетка из Лигурии, одновременно строгая и обаятельная. С самого основания Особого Департамента Кармина вела его счетные книги. Как обычные, с расчетами верхнего мира, так и секретные, с аналитикой Подземья и задолженностью, не измеряющейся деньгами.

Нестареющая Марта Крафт, легенда Службы Обеспечения с неофициальным прозвищем «Два слона», происходившим, как ни странно, не от размера груди, а от modus operandi«как два слона в посудной лавке». Марта высокая и с привлекающими внимание объемами на груди и на бедрах при контрастно тонкой талии и почти плоском животе. Рыжие волосы разметались по плечам. Вокруг все свои, можно походить и без платка. Последние лет двадцать она выглядела на неизменные тридцать пять — сорок лет. По слухам, она принимала тот же эликсир, что Диана де Пуатье, только начала его принимать уже после тридцати. Руки ухоженные, но с невыводимыми следами пороха. Марта — проводник подземных обозов. В прошлом — организатор политических убийств, налетов на государственные учреждения, похищения королевского золота, разграбления Рима ландскнехтами и тому подобного.

Миленькая девочка-подросток Фьорелла. Фея из горных окрестностей Неаполя. Настоящее личное и родовое имя Фьореллы не знал никто. Брюнетка, которую можно бы было принять за неаполитанскую аристократку, если бы не удивительно бледное лицо, характерное для коренного населения Подземья. Одета в безумно дорогое фиолетовое платье из узорной парчи с золотой вышивкой. На груди кулон в виде глаза змеи в золотой оправе.

— Дамы и господа, — начал Фредерик, — Прошло много лет с тех пор, когда я сказал, что нам надо быть готовым к войне с ведьмами. Похоже, она началась.

Рафаэлла попыталась взять слово, но Фредерик сам пересказал ее доклад.

— После совещания я пойду к Старшему и скажу, что мы под ударом. Надо обеспечить ему максимальную охрану. Возможно, вызвать профильного специалиста.

Фьорелла кивнула.

— Кого? — спросила Марта.

— Можем выйти на взаимозачет, если спишем долги по кругу, — ответила Кармина, открыв на закладке лежавшую перед ней счетную книгу, — Если наш старый знакомый Иоганн Фауст согласится ненадолго переехать в Аугсбург, то один обычный черт отлично отобьет все варианты атаки, доступные ведьмам. Из дополнительных расходов — повторное освящение всего-всего. Старшему не говорим.

— Так можно? — спросил Нострадамус.

— Не знаю. Никогда не привыкну к этим диким нравам с взаимными обязательствами, которые не измеряются в цифрах. Почему бы им всем не пользоваться золотом? Или можно придумать какую-то условную единицу измерения обязательств.

— Дракон не нужен? — спросила фея.

— Нужен. Дракона берем с собой, — ответил Фредерик.

— Куда?

— В погоню. Ведьма увела нашего огнедышащего коня. Если дойдет до драки, нужен кто-то огнеупорный.

— Хорошо. Куда едем?

— Начинаем поисковую операцию. Рафи, как разобралась в ситуации, поехала сюда через Подземье и у венского входа нашла следы подков Элефанта. Их сложно с чем-то перепутать. Согласен с Рафаэллой и с тем французом. Ведьма поедет в родные края. Из Вены — в Краков, из Кракова — куда угодно в Польше и Литве.

— Получается, что мы ехали навстречу похитительнице из Кракова в Вену через Подземье, — сказала Марта.

— Не встречали по пути вот эту ведьму? — Фредерик развернул холст.

Марта посмотрела на картину. Прекрасный материал для опознания. Обнаженная девушка, вид сзади.

— Даже не знаю, что и сказать, — ответила Марта, — Но одиноких женщин точно не встречали.

— А вообще женщин?

— Минимум троих. Первая с Томашем, принцем мышей. Молодая брюнетка на очень большом коне.

— Каком коне? — спросила Рафаэлла.

— Как у рыцарей, только еще больше. Черный. Фьорелла чуть с единорога не рухнула, так на него загляделась.

— Фьорелла? — Фредерик перевел взгляд на фею.

— Коня помню, всадницу нет, — ответила та, — Как будто взяли огнедышащего коня с берега реки Смородины и зачем-то скрестили с дестрие.

— Зачем-то?

— Кобыла дестрие скорее всего не выносит жеребенка. А если выносит и родит жеребца, то для него будет очень сложно найти достойного наездника в вашем мире.

— А в вашем? — спросила Рафаэлла.

Фея презрительно фыркнула и щелкнула пальцами. На столе появился призрачный конь, который станцевал на задних ногах, раскланялся и растаял в воздухе.

— Надо быть как минимум, ведьмой, — сказала она, — Лучше, конечно, феей или колдуном. Или легендарным рыцарем. На худой конец, говорить по-лошадиному и вежливо. Даже я бы связываться не стала, а вы говорите, какая-то недоведьма.

— Потому что у тебя уже есть единорог и дракон, — обиделась Рафаэлла.

— Не завидуй. Драконов девушки без колдовских способностей обычно интересуют как еда, если повезет — как игрушки. А единорог еще утром тебя понюхал и сказал, что больше не будет тебя катать…

— Что? — Фредерик, Кармина и Гаэтано строго посмотрели на Рафаэллу. Все знали, что единороги разрешают ездить на себе только девственницам.

Рафаэлла закрыла лицо руками и выбежала за дверь. Кармина встала и вышла вслед за ней.

— Я что-то не то сказала? — растерялась Фьорелла и чуть не заплакала, — Я не хотела ее обидеть.

Гаэтано выругался настолько богохульно, что фея посмотрела на него и спросила:

— Ты уверен, что тебе за это ничего не будет?

— Хрю! — ответил Гаэтано, — Я уже свинья. На сам Бог, ни его сын, ни все его святые не защитили меня, когда я был младенцем.

— Тебя прокляли до того, как ты был крещен, — сказал Фредерик.

— Не буквоедствуй, и без тебя тошно. Мог бы получше следить за своей дочерью.

— Кто-то сейчас в пятак получит.

— Ты меня еще на дуэль вызови. Предатель!

— Все договоренности в силе.

— Дополнительно я хочу голову этого парня, кто бы он ни был.

— Надеюсь, это не кто-то из вас? — Фредерик посмотрел на собравшихся мужчин.

Гаэтано тоже посмотрел в глаза каждому, но все с негодованием отвергли несправедливые подозрения.

— Тогда я не возражаю, чтобы ты оторвал ему голову, — сказал Фредерик, — Но я клянусь, что не знаю, кто это.

— Тот французский рыцарь, у которого Рафаэлла выменяла этот портрет? — предположил Гаэтано, — Ни один отец не может быть уверен, оставляя дочь наедине с французским рыцарем.

— Они встретились и разошлись в тот же день, — усомнился Фредерик, — Не знаю, насколько он тверд в морали, но Рафаэлла точно не разделяет нравы французского двора.

— Тогда твой русский друг?

— Нет, он человек слова. Он обещал отцу не ложиться с католичками.

— Да-а? Правда?

— Клянусь мечом святого Георгия.

— Фредерик, ты притворяешься, что не знаешь, что Рафаэлла — лютеранка?

— Она крещена в католичестве.

— Лютер тоже крещен в католичестве. Кого ты хочешь обмануть? Кому здесь Рафаэлла еще не говорила, что она лютеранка? — хряк обвел взглядом почтенное собрание.

— Мне, — ответила фея, — Если это важно, среди вас есть лютеране?

Больше никто в лютеране не вызвался.

— А почему?

— Давайте не будем отвлекаться, — сказал Фредерик, — У нас война на носу.

— Я хочу услышать ответ.

— Император — католик. И Старший — тоже. У нас уже лет двадцать вялотекущая война с лютеранами.

— Но воевать с Папой вам это не мешает.

— В христианском мире война это общественно приемлемый способ решения финансовых разногласий.

— Разве речь не о разных взглядах на отношения человека с Богом?

— Конечно, нет. Кто тут возьмется собственноручно сжечь еретика?

Дама и господа за столом брезгливо поморщились.

— Кому случалось убивать добрых католиков ради перенаправления финансовых потоков?

Все опустили глаза.

— У вас все не по-настоящему, кроме денег, — грустно сказала Фьорелла.

— И любви, — сказал Симон.

— У вас все не по-настоящему, кроме денег и любви, — исправилась фея.

В такой редакции никто не возразил.

— Вернемся к нашей войне, — сказал Фредерик, — Марта, ты уверена насчет Томаша?

— Да.

— Хотел бы я знать, чем ведьмы его подкупили. По кой черт мышам влезать в разборки из-за короны Меднобородого, еще и не на стороне действительно сильных претендентов? Что ведьмы могли предложить Томашу?

— Вот это, — Марта кивнула на лежавший на столе холст, — Томаш любит, чтобы задница круглая, а талия тонкая.

— Марта? — удивленно спросил Бонакорси.

— Нет! Он же мышь! Но ко мне он подкатывал.

— Хорошо, — сказал Фредерик, — Фьорелла, дракон должен охранять базу в Аугсбурге, пока Кармина не найдет, кем его заменить. Марта, мы с тобой едем в Прагу. Всем остальным — выдвинуться в Вену и ждать меня там. Наша наиболее вероятная цель — Краков. Не исключено, что придется проехать к северу или к востоку от Кракова. Готовьте самую теплую одежду, там сейчас будет суровая зима. Гаэтано — на твое усмотрение. Я виноват, ты вправе все бросить и с негодованием уйти.

— Я подумаю, — сказал Гаэтано.

— Олаф, собирай своих, сколько есть поблизости. Вена, Прага, Краков?

— Ближе Кракова никого.

— Хорошо. Отправляйся сейчас через Подземье, ждите нас в Кракове. Если не поедем через Краков, пришлю за вами гонца.

Ни дочь, ни жена не сказали Фредерику, с кем и когда Рафаэлла успела это сделать. Кармина намекнула только на причину. Да, страшновато потерять девственность с обращенным чудовищем. Фредерик в очередной раз выругался на тему, что пятнадцать лет назад не стоило влезать во все эти колдовские дела. Кармина заплакала. На этом обсуждение морального облика дочери закончилось, не успев начаться.

Гаэтано в тот же день отбыл из Аугсбурга через Подземье в неизвестном направлении.

Через два дня, шестого декабря, в Праге состоялся разговор с Его Высочеством Томашем Нехитишь.

— Нет никакой войны, — уверенно сказал Томаш, — Просто несчастная девушка заранее позаботилась об отступлении.

Слово за слово, Томаш рассказал о провалившихся выборах короля Подземья.

— Кассий та еще крыса, — сказал Фредерик, — Но какова наглость!

— Вполне по-крысьи, — сказал Томаш, — Убейте их всех.

— Чтобы на их место пришли вы?

— Мы добрые.

— И чуму вы не разносили?

— Нас заставили! Нам самим не нужна никакая чума.

— Я могу убить Кассия, но я не знаю, где живет крысиный король.

— Я знаю. Сказать? Дать карту? Проводника?

— Пока не надо. Мы разберемся с ведьмой, а потом сядем с Карминой и Мишелем и просчитаем последствия.

— Без души поступаешь. Ты же рыцарь, а не бухгалтер.

— Томаш, мне сейчас совершенно не с руки вступать в войну еще и с крысами.

— Но никакой войны с ведьмами нет. Я бы знал.

— Сначала я хочу обратно моего коня. Потом поговорим, действительно ли нет войны с ведьмами.

— Я могу помочь с конем, а ты подумай насчет крыс. С Оксаной ты что сделаешь?

— Сожгу. Приговор уже есть.

— Отдай ее мне.

— Зачем тебе?

— Она хорошенькая такая. Как Марта, только поменьше.

— Ты не нее глаз положил? Серьезно?

— Я предупреждала, — сказала Марта.

— Томаш, это не просто девушка. Это ведьма.

— А я не просто мужчина. Я принц мышей.

— Она заколдовала Элефанта.

— Не беспокойся. По части колдовства я могу постоять за себя.

— Отдам тебе ведьму, если сам поедешь с нами и заберешь ее. Но чтобы не помешал мне забрать коня.

— Согласен. Но я вообще-то собирался на Сейм. Он начинается тринадцатого.

— Краков тебе по пути. Укажи нам путь и поезжай на Сейм. За первую неделю Сейм в жизни ничего не решал, а потом будет перерыв на рождественские каникулы. Или ты претендуешь на корону?

— Там, конечно, тот еще террариум. И на корону я не претендую. Но я же вассал, а не какой-то жалкий подданный. Как я могу не поехать на Сейм? Я обязательно должен быть на открытии и на закрытии перед каникулами.

Восьмого декабря Фредерик, Марта и Томаш забрали подготовленный отряд в Вене и направились в Краков. Рейтары, арсенал, лазарет и полевая кухня, отдельный фургон боевой алхимии. Рафаэлла настояла, чтобы ехать с отцом. Потому что вдруг Элефант никого не послушается, когда его расколдуют. Что тогда? Посылать за Лаской Умным в Москву?

Симон передал письмо от Кармины.

… Доктор Фауст очень невежливо отказал. Сказал, что не ведет дела с покойниками…

… Следующие двое в списке тоже отказали, дальше я обращаться не стала…

… Дракон останется в Аугсбурге…

… Я договорилась, что монахи будут молиться о вашем с Рафаэллой здравии. Пожалуйста, берегите себя. Обещай, что начнешь с переговоров, а не со стрельбы.

— Что сказал Мишель? — спросил Фредерик.

Симон достал еще один запечатанный конверт. Прогноз у Нострадамуса вышел настолько мрачным, что Фредерик подумал, не вызвать ли дядю Максимилиана. Но родовой замок стоит в нескольких днях пути от ближайшего выхода из Подземья, а действовать надо сейчас. Нострадамус не ошибается, война уже началась, и кому написано на роду умереть, тот умрет. Лишь бы воевать не на своей земле. Не в Аугсбурге, где остались жена и две младшие дочери.

Десятого декабря отряд прибыл в Краков. Там к немцам присоединился Олаф и еще трое неуловимо похожих на него мужчин среднего возраста. Томаш попросил подождать его и уехал на открытие Сейма.

За это время Фредерик при посредничестве краковского представительства Фуггеров попал на прием к краковскому воеводе Петру Кмита-Собенскому и к краковскому епископу Петру Гамрату. От обоих просил разрешение на поиск ведьмы и получил отказ.

Рафаэлла же надела лучшее платье, сходила к секретарю королевы Боны и по-итальянски спросила, не был ли тут «Полковник королевских охотников на ведьм» из Франции. Узнала, что был, искал ведьму, получил разрешение на поиски и убыл вот буквально вчера утром по дороге на Сандомир. Потому что стражники сказали, что через эти ворота Краков покинула девушка на огромном коне.

Принц мышей вернулся к вечеру четырнадцатого. Обругал крыс, змей, Кощея и весь остальной подземный террариум. Спросил, как успехи в поисках.

Пятнадцатого через Подземье выехали в Сандомир без всяких разрешений. Если бы не Томаш, ходили бы по следу намного дольше, а с Томашем потратили всего один вечер. Его Высочество вызвал на доклад мышей со всех постоялых дворов. Девушка на огромном коне была в Сандомире на позатой неделе. В компании четверых мужчин. Мыши бы уже успели забыть, но большого коня искал иностранный рыцарь, который, кажется, говорил с лошадьми на их языке. Трактирщик сказал, что рыцарь-француз с отрядом солдат уехал на Люблин.

Шестнадцатое декабря. Люблин.

Мыши не помогли. Отряд разошелся по городу, и Марта сообщила, что компания из четырех мужчин и одной женщины заходила к барышнику, продала и купила двух коней. Одного шановному пану Кшиштофу, другого худородному малороссу Богдану. Записано в счетную книгу восьмого декабря. Собирались в Литву. Рафаэлла нашла коробейника, у которого отряд не говорящих по-польски солдат покупал пирожки, выезжая на Берестье.

Семнадцатое декабря. Берестье.

Оксана, Кшиштоф и Богдан останавливались здесь в ночь с двенадцатого на тринадцатое. Продали трех сильно уставших лошадей немецкой породы и трех не менее уставших местных. Купили двух лучших лошадей на рынке. Торопились «домой к Рождеству». Третьего мужчину в компании называли атаманом.

— Кто-то думает, что Кшиштоф и Атаман это совпадение? — спросил Фредерик.

Неспроста Нострадамус дал такой мрачный прогноз.

— Душегубы? — ответил Бонакорси.

— Ведьмы и Чорторыльский с душегубами это намного хуже, чем просто ведьмы.

— Черт его знает, где окажется Элефант после того, как попадет в лапы Чорторыльского, — сказала Рафаэлла, — Успеем их перехватить в дороге?

— Вы знаете, куда ехать, а я вернусь на Сейм и догоню вас в этой Волыни, — сказал Томаш, — Если перехватите по пути, мне мыши подскажут, где вы.

— У них память короткая. Не потеряешься? — спросил Фредерик.

— Давай карту.

По карте верхнего мира и списку маршрутов Подземья выяснили, что следующий перегон по Подземью намного короче, чем по земле. До Минска неделя по верху и день под землей. Дальше срезать под землей не получится. Обоз прибудет в Волынь с отставанием от Оксаны на сутки-двое. Но душегубы не знают, что погоня висит на хвосте, и не успеют приготовиться.

— Надеюсь, Ласка Умной успеет до Рождества забрать свою живую воду, — сказал Фредерик, — По-хорошему такого коня Чорторыльский не отдаст, а платить выкуп я не буду. Нострадамус прав, это война.

Восемнадцатое декабря. Минск. Три дня до Волыни, если местные не врут. И еще день, чтобы сменить колеса телег на запасливо захваченные с собой полозья. Служба Обеспечения такие вещи не забывает. Лучше бы Полоцк, только тогда как быть с легализацией в Полоцком воеводстве внезапно появившегося из ниоткуда отряда немцев с обозом? Постоялые дворы при переходах между мирами давали возможность пройти транзитом тысячи верст, не показываясь на глаза властям. Но шаг в сторону, и у местных властей появится предсказуемый вопрос, кто это такие и почему о них не доложили раньше.

Для минского воеводы и каштеляна Фредерик запасся фальшивой подорожной, будто он везет дочь на выданье в Дерпт. Долго не думал. Вот под рукой самая настоящая дочь на выданье, и ничего мудрить не надо. Дерпт городок маленький и далекий. Вряд ли случайный шляхтич из окрестностей Минска знает тамошних женихов. Рейтары сойдут за свиту, а обоз за приданое.

Ждет ли Чорторыльский погони за своими душегубами? Помчится ли к нему гонец о прибытии отряда Службы Обеспечения в Минск? Это вряд ли. Скорее, засада, если и есть, то где-нибудь поближе, где удобно встать на ночевку перед дневным переходом. Или засады не будет, но гонец с предупреждением поскачет сломя голову.

Узнав конечную точку поездки и дату, когда там надо быть, Олаф сильно удивился.

— Между Минском и Полоцком? Карту можно посмотреть?

Фредерик достал карту. Все, что касалось обеспечения, в Службе реализовывалось наилучшим образом.

— Браслав оттуда примерно в двух пеших переходах, — сказал вервольф и ткнул пальцем в точку, подписанную мелкими буквами.

— В двух летних пеших переходах, — уточнил Фредерик.

— В двух человеческих, — отмахнулся Олаф.

— Что у вас в Браславе?

— Недалеко от города есть развалины старого замка. Там мы празднуем Волчье Рождество. Ходит слух, что там собираются мало не тысячи вервольфов. На самом деле, не думаю, что больше двухсот. Мы идем туда со всех сторон, и по пути частенько перекусываем домашней скотиной.

— И людьми?

— Людьми редко. Тощие людишки откармливают жирных свиней, чтобы заколоть их к Рождеству.

— Что вы там делаете?

— Прыгаем на стены. Прыгаем через ров. Бьемся насмерть друг с другом.

— Рождественский турнир?

— Можно и так сказать.

— Почему рождественский? Причем здесь Иисус? Почему не любой другой день?

— Потому что у всего мира праздник, и у нас праздник. Даже Подземный Сейм сделает перерыв на рождественские каникулы. Никто не удивится, когда человек уехал из дома, чтобы погулять на Рождество в другом городе, а вернулся побитый, усталый, но довольный. Даже простаки понимают, что бузить, нажравшись в сопли, ловчее там, где тебя никто не знает. Учудишь что в родном городке, так тебе до смерти пенять будут и еще детей и внуков вышучивать. А то же самое учудил за двести верст, так и ты там никого не знаешь, и тебя никто не знает.

— Надеюсь, ты не просишь отпустить тебя на эту волчью гулянку? — нахмурился Фредерик, — Или кого-то из твоих?

— Нет, — оскалился Олаф, — Я интересуюсь, не надо ли тебе больше вервольфов? Про плотность огня мы слышали. Как насчет плотности клыков?

13. Глава. Крепкое слово и честная сделка

В Волынь Ласка, Вольф и Бенвенуто прибыли двадцать второго декабря и смело поехали к пану Люциусу, минуя постоялый двор.

Гостей встретил один из клиентов пана. Этот малый тоже сидел за столом в апреле и знал, что один русский должен привезти жалованную грамоту на Виленское воеводство. Он бы, конечно, забыл за полгода, но Кшиштоф и Богдан на днях вернулись из Кракова и рассказали, что грамота уже подписана королем.

Душегуб представился как Вацлав и проводил гостей поставить лошадей в конюшне. Более важные персоны бросили бы поводья слугам и прошли в дом. Менее важным досталось бы привязать коней у коновязи, не расседлывая, и пусть мерзнут.

Конюшня у пана, который содержал отряд кавалерии и часто принимал гостей, оказалась капитальным строением стойл на тридцать в три секции, разделенные противопожарными каменными стенами. С огромным удивлением Ласка увидел в одном из стойл Элефанта, который стоял как пришибленный и даже не поздоровался. У них в гостях Рафаэлла? Зачем она так его заколдовала?

— Чей это конь? — спросил Ласка.

— Богдан Забодай из Кракова привел, — ответил Вацлав, — Жинка его, Оксана, у каких-то немцев коня угнала.

— А кто на нем ездит? Оксана? Что он смурной такой?

— Пан выкупил. Полдня торговались. Зверь, а не конь. Жрет за троих. Пана еще признает, а больше никого в грош не ставит, даже Кшиштофа и Атамана.

Ласка подумал, что Оксана наверняка украла Элефанта у Рафаэллы. Он мог бы легко расколдовать коня. Но сразу бы тогда поссорился с Чорторыльским и остался бы без живой воды. Да и что бы он стал делать с расколдованным жеребцом? Полтора месяца гнать его обратно в Вену? Некогда. Брать с собой в Москву? Нет. Рафаэлла наверняка идет по следу, и с ней вся отцовская рать. Надо быстро забирать живую воду и уходить.

— Как же я рад тебя видеть, сын боярский Ласка Умной, — хозяин даже на крыльцо вышел, — Два дня до Рождества, так что не опоздал, хотя я тебя прождал все лето. Друзья с тобой или попутчики?

— Вольфа ты знаешь, а это Бенвенуто Белледонне, брат мой названный.

Бенвенуто сделал шаг вперед и изысканно поклонился, сняв шляпу.

— Люциус Чорторыльский, — представился хозяин и тоже приподнял шапку, — Прошу всех за стол, потом дела. Хлопцы мне передали про жалованную грамоту, да смотрю, и сабля при тебе. Никуда не торопись, выпей, закуси. Сейчас еще баньку растопим.

— Тороплюсь я, ясновельможный пан, — сказал Ласка, — На ночь точно не останусь.

— Тогда прошу с морозу по чарке и сразу горячего капустняка.

Так в Литве называли борщ из кислой капусты, моркови, свеклы и лука с пшеном. По случаю поста, на столе квашеная капуста присутствовала еще и в варениках, и в постных голубцах с пшеном и овощами, и тушеная с грибами, луком и морковью. Из неместной кухни стол украшала только английская селедка, а из сладкого — запеченные яблоки с орехами и медом. Переходить с порога к делам как-то неприлично, да и на этот раз о хитрых сделках речь не шла, поэтому хозяин пригласил гостей не в кабинет, а за общий большой стол.

Спаивать гостей Люциус не спешил, очень интересовался, почему Ласка так долго отсутствовал, ведь до Кракова меньше месяца пути и обратно столько же.

Ласка рассказал про путешествие в Крым и обратно. Без лишних подробностей. Оксану вообще не упоминал, да и про Вольфа ничего оборотневого не сказал. Вольф в разговор не вступал, зато Бенвенуто весело рассказал про нравы в Риме и в Фонтенбло, даже пару раз сорвал аплодисменты от заслушавшихся душегубов, которым переводил неожиданно эрудированный шляхтич по имени Кароль. Итальянец, конечно, не стал упоминать, что соблазнил любовницу самого короля, а скромно сказал, что поссорился из-за женщины с одним знатным вельможей.

— Знаешь, дорогой гость, я бы заказал у тебя портрет. В полный рост и в доспехах, — сказал Люциус.

— Я бы написал, — сказал Бенвенуто, мысленно порадовавшись, что хоть кто-то не попросил лошадку, — Но это надо краски купить и кисти. Не те, что на базаре, а настоящие. Темперу, или лучше масло.

— Краски, говоришь? — наморщил лоб Люциус, — Монастырские не подойдут?

— Не знаю. Если пан про те, которыми иконы пишут, то надо пробовать. Одно дело доска, другое дело холст. Я, конечно, могу и на доску переучиться, если в ваших краях на холсте не пишут, но так вот с ходу ответа не дам.

— Честный ты человек, Бенвенуто! Другой бы первым делом аванс запросил. А если красок нет, карандашом напишешь?

— Хоть сейчас, только дай мне лист хорошей бумаги, — Бенвенуто вспомнил Ворона Вороновича, — Не найдешь, так и углем на стене нарисую. За эскизы и наброски денег не беру, это не за мольбертом стоять неделю.

Люциус сунул руку за спину и достал откуда-то лист бумаги не хуже, чем у Ворона Вороновича.

— Напиши-ка мой портрет. Вот как сижу, так и пиши. Если понравится, я на холсте и в цвете закажу. Оплачу по королевским расценкам, мое слово крепкое.

— И напишу, — Бенвенуто сразу принялся за работу.

— Кстати, о слове, — сказал Чорторыльский, — Пора бы мне увидеть мою жалованную грамоту на виленское воеводство.

— Прошу, — Ласка выложил на стол свиток.

— Дождался, — сказал Люциус и довольно улыбнулся, — С меня пузырек живой воды дозой на два глаза. Верно?

— Верно.

— Я сейчас за живой водой схожу, а вы угощайтесь, — Люциус забрал грамоту, вышел в зал и затопал по лестнице наверх.

Слуги вынесли карпов в сметане с гречневой кашей.

Ласка и Вольф приняли по чарке для аппетита и налегли на рыбу, а Бенвенуто кивнул и продолжил свой рисунок.

— Ничего не понимаю, — сказал он, поставив последний штрих, — Думал, пана рисую. Вот уверен был, что этот нос изобразил, эти морщины на лбу, эти толстые руки с перстнями в конце концов!

— И что? — спросил Вольф.

— Вот что! — Бенвенуто поднял со стола свой эскиз.

На рисунке определенно красовалась эта комната и этот стол, судя по расположению блюд. Главная фигура сидела в кресле Люциуса. Только главной фигурой оказался не Люциус, а девушка. Темноволосая красотка. Надетый на голое тело кафтан еле прикрывал высокую грудь. Но глаза и нос определенно смахивали на хозяина дома. Как будто на картине его дочь или сестра.

Душегубы столпились вокруг и наперебой расхваливали рисунок. Они как-то пропустили, что Люциус попросил написать его портрет, а не девушку.

— Он черт, — упавшим голосом ответил живописец, — Вы куда меня привели?

— Получается, я с чертом сделку заключил? И гореть мне теперь в аду? — растерялся Ласка.

— Нет, — ответил Вольф, — Ты же не знал, что он черт. Так не считается.

— Твардовский мог бы сказать. Уж он-то точно знал.

— Пан Твардовский, хотя и колдун, а честный человек. Он, если бы и знал, не сказал бы. Чтобы ты закрыл сделку и не погубил душу.

Говорили друзья на латыни. Но не подумали, что рядом сидел Кароль, который специально подсел поближе, чтобы переводить истории Бенвенуто.

— Кто черт? Ты нашего пана чертом обозвал? — возмутился Кароль и сразу повторил по-польски свое возмущение остальным.

Атаман и Кшиштоф улыбнулись, а вот все прочие бурно завозмущались.

— Что будем делать? — спросил Бенвенуто, — Если в гостях хочешь поссориться с хозяином, готовься к войне.

— Ноги будем делать, — ответил Ласка, — Портрет оставь на столе, пусть сам поймет.

Сделать ноги не успели. По лестнице застучали шаги, и появился довольный Люциус, державший в руке маленький стеклянный пузырек с толстыми стенками и притертой стеклянной пробкой.

— Ну что, добрый молодец! Вот твоя награда за мое воеводство!

— Извинись перед паном, — потребовал Кароль у Бенвенуто.

— Сгинь, нечистая сила! — сказал итальянец вместо извинений.

— Что такое? — поднял бровь Люциус, — Бунт?

— Этот мордописец вместо тебя бабу намалевал, а тебя обозвал чертом! — нажаловался Кароль.

— Перекрестись, тогда извинюсь, — сказал Бенвенуто.

Но Люциус почему-то не перекрестился.

— Перекрестись, пан! — сказал Кароль уже по-польски, и его поддержали остальные душегубы.

Люциус щелкнул пальцами, и душегубы замерли на своих местах как замороженные.

— Я, значит, к вам по-хорошему, а вы ко мне по-плохому? — строго сказал Чорторыльский, глядя на гостей.

— Отчего по-плохому? Вот жалованная грамота, вот живая вода, — Ласка попытался по выражению Вольфа «вывезти переговоры».

— А кто меня перед моими людьми чертом выставил?

— Но ты же черт? Или нет?

— Не пойму, как вы догадались, — нахмурился Люциус.

Почесал надо лбом, почесал копчик через жупан, потер левой пяткой об правую лодыжку. Недоуменно уставился на гостей.

Бенвенуто показал портрет.

— Я твоему сородичу обещал, что чертей писать не буду, а он за это дал мне талант девиц писать.

— Бывает же, — Люциус вздохнул, — Все равно, нехорошо получилось.

— Разве кто-то из них не знает, что ты черт? — наигранно удивился Ласка, — Они же душегубы. Про тебя тогда еще слава шла, что ты чернокнижник.

— Никто не знает, — Люциус усмехнулся, — Потому что старый Люциус и был не черт. Чертознатец он был и душепродавец, но не черт. Даже и в церковь по большим праздникам захаживал. Я при нем служил тридцать лет и три года. Он обязался за это время уговорить еще тридцать и три шляхтича продать мне души. Этим летом вышел срок. Он думал, что успел, но душу одного грешника его жена в последний момент успела выкупить. Старый Люциус не набрал тридцать три, и по условию его душа полетела в ад. Я уселся на его место. Отчего бы и не пошалить в свое удовольствие на таком-то насиженном месте, да с такими-то душегубами. Никто ведь даже разницы не заметит, черт тут сидит, или пан. В этих краях магнаты такие штуки вытворяют, что чертям в аду тошно становится. И ничего, народ привычный.

— Короля на вас нормального нет, — сказал Ласка, — Или императора. Или султана. Даже и под Римским Папой честной народ живет по-божески. А где боярская вольница, там порядка нет. Приходи, татарин, и бери что хочешь.

— Да? — ехидно переспросил Люциус, — Так ведь кто татар гоняет? Не бояре? Не магнаты? Не шляхтичи?

— Были бы в Польше, в Литве и на Руси настоящие короли с настоящей властью, собрались бы вместе, сходили бы в Крым один раз и навсегда бы заповедали татарам, что ни в какие набеги бегать не надо. Полонян бы освободили. По берегам Днепра и Дона бы поселили мужиков и распахали степь от края до края. Земля там, говорят, сама родит. Кабы татары не набегали, так пахать ее не перепахать.

— Ты сам сын боярский, а на бояр лаешь.

— Какая святой Руси радость от бояр, если они чуть с князем поругались, так и отъехать могут к любому соседу, хоть к католику, хоть к магометанину. Пусть бы лучше каждый, кто живет с меча, давал присягу государю и служил ему верой и правдой. Предателям — голову рубить, а кто по-хорошему сказавшись, к другому государю отъедет, того не неволить, но и земли не давать.

— Это тебя плохому в Европах научили. Вольности дворянские — наши главные духовные скрепы.

— Ваши — в смысле чертей духовные скрепы?

— И чертей тоже. Тут мы со шляхтой в одном строю. Нам надо, чтобы люди больше грешили, и им надо, чтобы больше грешить. Чтобы каждый день дуэли, чтобы каждый год война. Чтобы голод, чтобы мор.

— Вот я вернусь домой, пойду к великому князю Московскому Ивану…

— Который тебе в младшие братья годится?

— Я ему расскажу, какие в мире порядки. Потому что бояре ему что угодно соврут, а такого не расскажут. Иван вырастет, станет настоящим правителем как король Франциск или император Карл и наведет на Руси порядок. При моей жизни еще мы с ним сходим и на крымских татар, и на казанских, и на астраханских. И с Литвой границу проведем, и в русском граде Киеве польского воеводу на русского поменяем. А будут немцы, ливонцы и прочие шведы нам грозить, так и их шапками закидаем.

— Ничего ты, Ласка Умной, не расскажешь, и никуда ты не пойдешь.

— Это еще почему?

— Ты теперь слишком много знаешь. Вы все слишком много знаете.

— Постой, а как же договор? Говорят, черти не обманывают.

Люциус улыбнулся так, что из-под человеческого лица проступило рыло и рога.

— Договор? Договаривался ты по весне с паном, а я за него сижу три недели. Я тебе ничего не должен, — Люциус кивнул на живую воду, — Это я перед хлопцами вид поддерживаю, будто ничего не изменилось.

Люциус свистнул так, что у всех уши заложило, и душегубы расколдовались. В тот же миг черт дернул ладонью от левого плеча к правому, как бы завершая неначатое на самом деле католическое крестное знамение.

— Все видели? Взять их! — скомандовал Люциус, — Извинениями не отделаются!

Тут же Ласку, Вольфа и Бенвенуто схватили по двое шляхтичей. Может быть, и можно бы было попытаться отбиться, но не в такой тесноте. Все равно задавили толпой.

— Редкая птица попугай с визитом к пану Люциусу Чорторыльскому! — выкрикнул слуга и распахнул входную дверь.

— Могу я зайти? — спросил Доминго.

Люциус удивленно посмотрел на огромную говорящую птицу, сообразил взглянуть сквозь пальцы и ответил.

— Добро пожаловать, пан попугай. Не королевских ли кровей пан будет? Рад принимать вашу особу. Путешествуете в одиночестве или со свитой?

— Скромная птица инкогнито, — ответил Доминго, степенно вышагивая по полу как придворный, — Мое почтение, шановные паны. Я с попутчиком, но он отстал.

— Прошу к столу, — пригласил хозяин, — Правда, у нас тут одно незаконченное дело…

Доминго взмахнул крыльями и взлетел на стол.

— Я знаю, кто ты, — сказал попугай, — И знаю, что у тебя за дело с ними. У тебя есть живая вода. Вот этот пузырек на столе. Ты за нее должен рассчитаться, или вернуть на место, или поменять на что-то дорогое?

— Верно, непростая птица. Могу обратно положить, но могу и тебе уступить. Что за нее предложишь? Деньгами не беру.

— Доминго, как же твоя душа? — вмешался Ласка, — Если ты знаешь, кто он…

— Души есть только у людей, — назидательно сказал попугай и повернулся к Люциусу, — Не нужна ли тебе птица, чтобы была большая, красивая и певчая? Чтобы пана Твардовского переплюнуть, который на простом петухе летает.

— Допустим нужна. А ты правда поёшь?

— Разрешишь, так спою.

— Разрешаю.

Доминго вышел на середину стола, откашлялся и запел на монашеский манер:

— Exortiamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii…

Терем затрясся как домик из детской сказки, на который сел медведь.

— Стой, не пой!

— … omnis legio…

— Замолчи!!!

Люциус вспыхнул и задымился. Все отступили к стенам, оставив в середине накрытый стол с поющей птицей и стоящего рядом хозяина.

— Убейте их всех! — крикнул Люциус.

Первым отреагировал Кшиштоф. Меч свистнул над столом и снес на пол какие-то посудины, но попугай увернулся, не переставая петь. Атаман ударил и почти попал, в воздухе закружились кусочки перьев.

Доминго прервался, взмахнул крыльями и взлетел под потолок. Летать и петь одновременно он не мог, зависнуть в воздухе тоже. И ни в какую дверь бы не вылетел из-за размаха крыльев.

Чорторыльский охлопал себя руками. Пламя потухло, но дым еще шел. Его лицо в дыму походило на рыло, из волос, казалось, высунулись рога, а на левом сапоге сгорел почему-то каблук, и на его месте торчало копыто.

Пан бросился во двор.

— Убейте их! — повторил он со двора, — Всех! Русского, немца, итальянца и птицу!

И выскочил за ворота.

Доминго же сел на люстру, полную горящих свечей, и затушил ближайшие взмахом крыльев.

Когда хорошему человеку приказывают кого-то убить, вряд ли он сей же миг выхватит саблю и ударит. Если нет особой срочности, приговоренного надо вывести в безлюдное место, дать ему помолиться и только тогда по горлу или в сердце. Конечно, в палачи никто не доброй воле не пойдет, но на войне бывает разное, а враг он враг и есть.

Когда приказывают должностному лицу, сразу зайдет речь о том, чтобы сделать как положено. Не где попало меч и голову с плеч, а на плахе. Не через перила веревку, а не виселице. И не сам чиновник вешать будет, а ученый палач.

Когда приказывают плохому человеку, разбойнику и головорезу, он тоже спешить не будет. Не ради последней молитвы. Может, выгоду какую извлечь. Иной приговоренный и за легкую смерть вместо тяжелой готов будет заплатить. Может, просто помучать-попытать для развлечения. Собаками теми же потравить или медведем. Лошадьми разорвать.

Троим пленникам связали руки за спиной.

— Я так понимаю, чертей среди присутствующих больше нет? — спросил Доминго сверху.

В него бросили ложкой и вилкой, но не попали.

— Пан Люциус приказал этих убить, — сказал Атаман, — Что делать будем?

— Давай этого собаками травить, а этого медведем, чтобы не как в прошлый раз, — предложил Анджей.

— Третьего лошадьми разорвем, — сказал Кшиштоф.

— Може, просто шаблями порубати, та усе и дела, — простодушно сказал Богдан, но на него тут же зашикали со всех сторон.

— Давайте по-городскому, — предложил Атаман, — Можно колесовать, или четвертовать.

— С саблей на меня боишься выйти? — спросил Ласка.

— Я тебе, щенок, голову снесу, быстрее, чем ты пикнешь. Только тут забавы и на минуту не будет.

— А ну как не снесешь?

— Спорим, снесу?

— Спорим.

— Ты дурак, — шепнул Вольф, — Тут каждый с саблей дружит дольше тебя.

— Может, дадим ему саблю? — засомневались душегубы.

— Хотели ж цикавее казнь подивитися, — сказал Богдан, — Я ось четвертования в жизни не бачив.

— Так еще двое есть, — ответил Анджей, — Но дуэлью нас и правда не удивишь.

— У него сабля колдовская, — сказал умный Кшиштоф, — Помните, пан за нее живую воду предлагал?

Кроме Кшиштофа никто не вспомнил.

— Саблю я себе возьму, — сказал Атаман на правах старшего, — Другую ему дадим.

— Трофеи надо делить, — вступил душегуб помоложе, — Если ты берешь такую дорогую саблю, то свой меч отдай мне.

Остальные тоже загалдели.

— Тихо! — крикнул Атаман, — Согласен. Меч не отдам, поэтому саблю пусть возьмет тот, кто к саблям привык. По старшинству. Анджей?

— Дзякую, но колдовскую не возьму, хоть ее золотом облепи. Пес ее знает, на что она заколдована.

— Как хочешь. Казимир?

— А я возьму. Что мне колдовство?

Судя по тому, что Атаман отдал Казимиру дорогую саблю, и остальные не возразили, он считался хорошим бойцом. При этом, а скорее, поэтому, Казимир не лез везде со своим очень важным мнением, и Ласка за два визита к Чорторыльскому первый раз услышал его имя.

— Старую свою саблю одолжи московиту, сказал Атаман.

Ласка вытянул шею. Что там за сабля? Обычная польская.

С точки зрения Вольфа и Бенвенуто, сабля есть сабля, как с хорошей шансов не было, так и с плохой ничего не изменится.

— Вы что делаете, православные! — наудачу крикнул Вольф, — Вы же видели, что этот ваш Люциус Чорторыльский на самом деле никакой не пан, а черт! Он же от экзорцизма латинского вспыхнул и задымился. У него рога проявились, и рыло, и копыто!

— Да ну, врешь ты все, — ответил один из душегубов, — Птица какую-то непотребщину колдовскую читала. Оттого пан и загорелся, от того нам в дыму и померещилось, что он какой-то не такой стал.

Кароль нахмурился. Он-то понял, что попугай читал никакую не непотребщину.

— Подтверждаю, Люциус — черт, — сказал кто-то от входной двери.

Все обернулись, и Ласка узнал Станислава Болцевича.

Доминго взмахнул крыльями и слетел на пол к ногам рыцаря.

Конец бесплатной части

Тут бесплатной сказочке конец, а кто задонатит — молодец.

Что будет дальше?

— Всяких приключений по главу 30.

— Гаэтано вовсе не уехал в родную Италию

— Отряд Особого департамента Службы обеспечения движется к Чорторыльскому.

— Арман не струсил, а продолжает погоню с имеющимися силами. То есть, с ведьмой, священником и одним унылым солдатом.

— Нострадамус обещал войну, а он не ошибается

— Подземный Сейм перед уходом на каникулы принял очень важное решение.

— Кощею внезапно понадобился перстень царя Соломона, который Оксана украла у Ласки.

— Ядвига и колдун-кобзарь не оставили попытки захватить саблю, заговоренную на удачу Кощея.

— Вот она, живая вода, стоит на столе. Довезет ли ее Ласка отцу, или придется потратить на кого-то другого?

14. Глава. Не так страшен черт, как чертовы душегубы

— Не опоздал? — спросил Станислав, — Мы с Доминго припустили сюда что есть духу. Птицу вперед отправил, а сам по пути двух коней загнал.

— У вас говорят, что мечом и молитвой можно сделать больше, чем одной молитвой, — сказал Доминго, — Меча у меня нет, а этот рыцарь обещал за тебя заступиться.

— Разве ты не должен был остаться у Твардовского? — спросил Ласка.

— Мы с его… гм… слугой несколько не поладили. С паном они помирились, а насчет меня осадочек остался. Шарый поставил условие «или я, или эта птица». Пан посмотрел в зеркало и сказал, если вы и доедете до Чорторыльского, то до первой звезды следующего года все равно рискуете не дожить. Меня Шарый любезно подкинул до поместья зятя Станислава, и вдвоем мы отправились вам на помощь.

— Ты здесь по какому делу, рыцарь? — спросил Атаман, — Неужели за этих заступаться? Так мы не отдадим.

Станислав строго оглядел присутствующих. Навскидку больше дюжины головорезов. Не рыцарю их бояться. Но пока готовы разговаривать, можно и по-хорошему попробовать.

— Рассказала мне еще весной одна ведьма, что пан Люциус Чорторыльский черту душу продал, да тот черт при нем живет, — начал Станислав, — Да будто еще и души собирает. Поехал я после Пасхи сюда сам. Думал, позову ручного черта пана Люциуса, да продам ему душу, чтобы дочку спасти. Но не доехал. Спас мою грешную душу сын боярский Ласка Умной. Кто его захочет обидеть, пусть сначала со мной сразится.

Перспектива сразиться со старым рыцарем никого не напугала. Да и смешно бы было шляхтича пугать поединком.

— Что же ты сейчас говоришь, что сам пан Люциус — черт? — спросил Атаман.

— Так я с ним во дворе столкнулся. Нос — рылом, голова с рогами, ноги с копытами. Какой же он теперь пан? Или вы сами не видели?

— Это что, получается, черт, которому я душу продал, теперь наш пан? — задумчиво сказал Казимир.

— И я! И я! — раздались голоса.

— А мою душу жинка выкупила, — гордо сказал Богдан.

— Это которая ты говорил, ведьма? — спросил кто-то.

— Що видьма-то, жинка як жинка. Вона вид татар втекла и зараз до мене. Тому що в мене уд срамной як у круля Франциска.

— Откуда ей знать, какой у короля? — ехидно спросил Анджей, — Ее же татары поймали, если не врешь.

— Ну не с татарским же мое хозяйство сравнивати. Круль-то той ще бабник поди, по всий Европе на слуху.

— Чем платила? — поинтересовался кто-то, но без обидных намеков, про которые все подумали и все промолчали. Богдан может не саблей, а оглоблей под настроение приласкать, а сабля против оглобли не всегда помогает.

— Перстень царя Соломона отдала, який демонами повелевает. Зрозумили? Моя душа дороже стоит, ниж уси ваши разом взяты.

— Уд срамной у тебя дороже стоит, а душе твоей грош цена, — сказал Анджей.

— Да хошь и уд. Думаешь, обидно сказав? — и здоровяк затрясся от смеха.

— Полагаю, что раз уж пан Люциус в аду, то ваши с паном взаимные обязательства закончились, — сказал Кшиштоф.

Все согласились.

— Наши закончились, а твои? — спросил кто-то.

— Мои нет, — ответил Кшиштоф, — Подробностей не будет.

— Мне бы ловчее жилось с паном, будь он и сам черт. Лишь бы его другие паны за своего признавали, — сказал Атаман.

Никто не возразил.

— Так и черта изгнали, — сказал Кароль.

— Не изгнали, а сам сбежал, — ответил Кшиштоф, — Может, еще и вернется.

— А если не вернется? — спросил Кароль.

— Тогда за нами остается поместье, деревня и все окрестности, — сказал Атаман, — Я атаман, у Кшиштофа титул. Как жили душегубами, так и будем жить. Кто не согласен, дорогу знаете.

Сказав про дорогу, Атаман так ухмыльнулся, что даже гости поняли, что он намекал не про дорогу из деревни, а про дорогу на тот свет.

— Поэтому предлагаю последний приказ выполнить, а дальше по обстоятельствам, — закончил он.

— Долго пана-то ждем? — спросил кто-то, — Ты-то атаман, не вопрос.

— В чем тогда вопрос?

— Сам атаман или под паном атаман, вот вопрос.

— Если пан до первой рождественской звезды не вернется, пусть пеняет на себя, — сказал Атаман, — Чай, не Иисус, чтобы второго пришествия ждать.

Душегубы согласились.

— Тогда, хлопцы, план такой. Этих троих мы убьем. Спешить не будем, позабавимся. Но перед тем уважим старого рыцаря. Кто примет его вызов?

— Я! Я выйду! — раздалось в ответ.

Вызвались добровольцами вообще все. Шляхтича саблей не напугаешь. Может, кто и не хотел сражаться с пусть старым, но рыцарем, но струсить и показать, что струсил, намного хуже, чем струсить и не показать.

— Пойдем-ка мы все во двор, — сказал Атаман.

Все вышли на задний двор. Туда, где стол под навесом, где яма с двумя решетками для собак и медведя, где площадка для славного поединка. Там же стояла не замеченная Лаской ранее виселица.

Ласку, Вольфа и Бенвенуто, не пожалев веревки, привязали к столбам навеса. К каждому приставили персонального часового.

Доминго взлетел на виселицу и сел там рядом с большим черным вороном.

Кшиштоф взял за плечо одного из душегубов и приказал ему с двумя друзьями зарядить аркебузы и быть готовыми по команде залпом снять с виселицы попугая.

Под ногами скрипел свежий снег. Легкий морозец тронул лица. Солнце клонилось к закату, но еще давало достаточно света.

— Будешь биться за троих? — спросил Атаман.

— Буду, — ответил Станислав и подкрутил седой ус.

— Ну-ну, — Атаман взглянул ему в глаза и первым отвел взгляд.

— Первым идет Казимир с саблей русского, — объявил Атаман, — Вторым…

— Я, — сказал Анджей.

— Нет, твой ученик Вацлав. Третьим я.

— Четвертым я, — настоял Анджей, и некоторые даже рассмеялись. Какой может быть четвертый после Атамана.

Ласка подумал, что Атаман — лучший боец, а не пошел первым и вторым, потому что хитрый. Если рыцарь окажется так себе, то с ним биться неинтересно, пусть практикуются младшие сильные бойцы. А если он рыцарь действительно сильный, то пусть на двух боях устанет и покажет, чего от него ждать.

Как польский рыцарь, Станислав носил не саблю, а меч. Длинный колющий меч немецкой работы. Первым вышел Казимир, которому досталась сабля Ласки. Станислав разделал его в два удара и один укол. Ласке даже показалось, что заговоренная сабля не хотела рубить рыцаря.

Вторым вышел Вацлав. Тоже с саблей, но со своей, привычной.

Вацлав ловко подшагнул под удар, прикрываясь клинком острием книзу. Такой прием весной Анджей использовал против Богдана. Меч Станислава скатился вниз по подставленной сабле, и душегуб в продолжение приема опустил руку, ударив локтем по локтевому сгибу, и кистью довернул саблю в лицо рыцарю.

Но Станислав одновременно прогнулся назад, пропустив удар мимо лица, и нанес удар обратным лезвием. Хотя Вацлав заблокировал предплечье, но свободы движения руки и особенно кисти хватило, чтобы забросить клинок в сторону локтя, а длины меча хватило, чтобы достать душегуба по голове.

Шапка погасила удар, но душегуб вывернулся, сразу ударил в голову и попытался отскочить. Не успел. Станислав присел и хлестким ударом рассек Вацлаву голень.

Душегуб отскочил на шаг. Рыцарь перешел в атаку. Быстрый удар в голову, удар в ноги. Удар в голову, удар в ноги. Душегуб парировал, отступая. Но на раненой ноге маневрировать сложно.

Удар в голову, нет, не такой же! Станислав подхватил навершие меча левой рукой и нанес удар из «положения быка». Удар двумя руками при поддержке мускулов всего тела, с толчком опорной ноги и с поворотом корпуса.

Вацлав взял защиту саблей над головой и не успел понять, что на этот раз вражеский клинок не скатится по изогнутому лезвию.

Рыцарь подправил траекторию удара, и меч врезался в саблю под прямым углом. Ладно бы меч падал просто сверху, но он шел с потягом. Саблю душегуба снесло вниз, и тяжелый меч обрушился на его голову сбоку.

Брызнула кровь, и Вацлав упал как подкошенный.

— С саблей я бы на тебя не вышел, — сказал Атаман.

Станислав кивнул, переводя дух. Раненого потащили к крыльцу, и его кровь оставила на свежем белом снегу широкую красную полосу.

Анджей забежал в дом и вернулся с пузырьком живой воды, который Чорторыльский забыл на столе. Половину вылил на рану, половину вылил в рот. Вацлав страшно заорал. Рана на голове покрылась желтой пеной, запахло серой и жженым мясом. Такой же желтой пеной вспыхнули язык и губы. Раненый издал тяжелый утробный стон и испустил дух.

Рядом как будто кто-то мерзко хихикнул. Наверное, черт, появившийся, чтобы скинуть в ад проданную душу покойного.

— Да это отрава какая-то, а не живая вода, — растерянно сказал Анджей, — Пан не сдержал слово.

— Потому что пан Люциус — черт, — сказал Вольф, — С чертом у Ласки договора не было. Развязывайте нас, зовите священника освятить дом и живите как жили, только с паном Атаманом во главе.

Анджей задумался.

— Там еще на втором этаже сундук с сокровищами, — добавил Вольф, — Пока пан Люциус не вернулся, могу помочь открыть. Все ваше будет.

— И так все наше будет, — сурово сказал Атаман, — Но вы этого не увидите.

— Почему?

— Потому что знаете слишком много. Так, хлопцы? Если мы этих отпустим, они на весь мир раззвонят, что мы тут не просто душегубы, а под чертом ходили. Надо оно нам?

— Не надо! — подтвердили хлопцы.

— Если тебя зарублю, твои друзья отпустят моих? — спросил Станислав.

— Если зарубишь? — рассмеялся Атаман.

Половина душегубов тоже рассмеялась. Остальные, похоже, не знали, что Атаман неуязвим для стали, свинца и серебра.

— Если зарубишь, то старший он, — Атаман кивнул на Кшиштофа.

— Не отпустим, — сказал Кшиштоф, — Пан Люциус приказал твоих друзей убить. И без пана Люциуса им тоже не жить. Ты за смертью сюда пришел, рыцарь.

— Это мы еще посмотрим.

— Ха! Богдан, — обернулся Атаман, — Как у вас по этому поводу говорят?

— Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь! — отозвался Богдан.

— Понял? — Атаман перевел взгляд на Станислава, — Нечего на мою смерть планы строить, пока я перед тобой стою. Отдохнул? Бери меч.

На этот раз длинный меч против длинного меча и двуручный хват у обоих поединщиков. Пробный обмен ударами в голову и в торс, защиты клинками.

Ласка успел отметить, что Атаман берет защиты небрежно, и клинок Станислава пару раз останавливался в опасной близости от лица противника.

Станислав тоже это заметил и подловил Атамана. Взял защиту и сразу же нанес укол, а не удар. При этом он не разорвал соединение клинков и не дал Атаману возможности ударить или уколоть одновременно.

Меч старого рыцаря уперся в грудь противника, проткнул одежду и выгнулся дугой, как упершись в стальную плиту. Мгновением позже Атаман ударил в колено сбоку.

Станислав упал на спину, разведя руки. Атаман догнал его уколом с подшагом еще в падении и пронзил насквозь.

— Добрый вечер, господа, — сказал по-немецки очередной незваный гость.

Душегубы обернулись и увидели важно вышагивавшего кабана в сопровождении двоих вооруженных людей, одетых в черное.

— Кто из вас пан Люциус Чорторыльский? — спросил кабан.

Обычно свиньи не разговаривают, но сейчас все смотрели на пришедших и каждый мог поклясться, что говорил именно кабан.

— Шляхтичи не розмовляют з кнурами, — сказал Богдан.

Гаэтано мог бы обидеться, но ни он сам, ни его спутники не понимали на суржике.

— Его Светлость не желает говорить с худородными или холопами, — сказал один из спутников Гаэтано, — Кто из вас пан Люциус Чорторыльский?

— Пан в отъезде, я за него, — сказал Атаман.

— Его Светлость может поговорить со мной, — сказал Кшиштоф, — Я Кшиштоф Шафранец из Песковой Скалы герба Старыконь.

Душегубы знали, что Кшиштоф рыцарь из знатного рода. Но Краков далеко от Литвы, и, если кто помнил про обезглавленного больше полувека назад разбойника, тот уж точно не связывал героя страшных сказок с ныне живущим представителем той же семьи.

Атаман бросил на Кшиштофа сердитый взгляд, но спорить не стал.

— Я Гаэтано Косса, вассал короля Неаполя, — представился кабан, — К вам не заезжал Арман де Виллар, рыцарь короля Франциска?

— Нет, — уверенно ответил Кшиштоф и сразу вспомнил стычку по дороге на Берестье.

Неужели колдовской кабан собрался мстить за охотника на ведьм? Или он сам сводит счеты?

— Тогда вы не будете так любезны дать мне поговорить с этим молодым дворянином, который стоит тут привязанным к столбу? — продолжил Гаэтано.

— Дивись, хлопцы, ученый кнур по-крыжацки брешет! — сказал Богдан.

Толпа рассмеялась. По-немецки понимали не более четверти из клиентов Чорторыльского, и, находясь в обычном своем состоянии недоброго пьяного веселья, они не обратили внимания, что Атаман и Кшиштоф приняли говорящего кабана совершенно всерьез.

— Вы все жалкий сброд и потомки босоногих мужиков, — сказал Гаэтано, — Прямоходящие свиньи, которые пытаются изобразить из себя людей.

Гаэтано снова не разобрал, что сказал Богдан. Но его всегда выводили из себя насмешки. Его ответ тоже поняли не все. Те, кто понял, схватились за оружие, а вслед за ними и остальные. Полторы дюжины клинков вылетели из ножен. Итальянцы смело ответили двумя.

Даже обычный, не колдовской, кабан чрезвычайно опасен в ближнем бою. Никаких приемов рукопашного боя против него нет, да и от меча кабан неплохо защищен. Шею и переднюю часть тела, места, уязвимые для забойщиков, прикрывает голова, где небольшой мозг надежно укрыт под костяной черепушкой. Тело укрывает шкура, покрытая густой, длинной и скользкой щетиной, а под шкурой — толстый слой жира и крепкие мышцы. Дополнительно его толстые ребра срастаются в цельный панцирь-калкан, защищая сердце и легкие.

Конечно, кабан не становится неуязвимым, но для того, чтобы поразить его именно мечом и не с коня, надо уметь поражать кабанов мечом, а это близко не то же самое, что уметь поражать мечом людей. И еще сложнее зарубить или заколоть кабана саблей.

Гаэтано врезался в неплотно стоявших душегубов как конный рыцарь в крестьянское ополчение. Люди полетели во все стороны, даже вверх. Пробежав толпу насквозь, он развернулся на другой стороне двора и весело хрюкнул. Присмотревшись, можно было заметить две или три кровавых отметины на шкуре. Но и противникам он неплохо пустил кровь.

Двое итальянцев тоже вступили в бой, но четверо душегубов заставили их отступить за угол дома.

Кабан пошел на второй заход. На этот раз все разбежались кто куда. Остались только четверо бойцов, теснивших итальянцев, Атаман, Кшиштоф и еще один боец с длинным мечом. Ласка слышал, что этого парня звали Кароль, а меч у него был на вид очень дорогой.

Кшиштоф встал перед Гаэтано как едва ли не единственный из собравшихся, кто умел убивать кабанов мечом. В последний момент он отскочил в сторону и нанес вертикальный укол слева от позвоночника. Но не выдернул меч. Охотничий «кабаний» меч имеет поперечину, чтобы клинок не ушел слишком глубоко при уколе. Обычный же длинный меч провалился в мясо глубже и застрял.

Гаэтано хрюкнул, пробежал несколько шагов, развернулся и остановился.

— Вы думаете, меня можно просто убить стальным клинком? — спросил он.

— Тебе не больно? — спросил Кшиштоф, которому кто-то уже сунул в руки другой меч.

— Больно. Но пройдет.

Гаэтано глубоко вдохнул, надулся, напрягся, и меч пополз вверх, как выталкиваемый какой-то неведомой силой.

Из дома вышли трое с аркебузами. Те, кому Кшиштоф приказал зарядиться, чтобы снять попугая с виселицы.

— Свинью, — приказал Кшиштоф, и все трое выстрелили.

Один промазал. Несильно, но промазал. Хотя, казалось бы, сложно промахнуться по неподвижной свинской заднице в десяти шагах. Второй попал в эту самую задницу, и пуля расплющилась о правый окорок. Третий попал в спину, пуля отрикошетила в Кшиштофа. Тот даже не вздрогнул, хотя все видели дыру на жупане, из которой должна была выступить кровь.

— Стоило ожидать, — спокойно сказал Кшиштоф.

— Кароль, займись этой свининой, — сказал Атаман, а сам направился к углу дома, где спутники Гаэтано все еще держались вдвоем против четверых.

Душегуб спокойно подошел к Гаэтано, подхватил свой меч левой рукой за навершие. Кабан как специально не стал убегать и посмотрел на опускающийся меч с доброй свиной улыбкой. Кароль ударил сверху вниз, как палач. Дорогой красивый меч пересек кабана, не причинив ему никакого вреда, и вошел в землю. Ласка успел подумать, что кабан сейчас постоит мгновение и развалится на две половинки. Ничего подобного.

— Хрю! — весело сказал Гаэтано, еще раз вдохнул, вытолкнул из раны меч Кшиштофа и бросился на Кароля.

— Курва! — крикнул Кароль и неплохо так подпрыгнул вверх, что кабан пробежал, не коснувшись его подошв.

Тем временем, Атаман спокойно прошел между своими бойцами туда, где итальянцы отступали по расчищенной дорожке между сугробами. Подставил левую ладонь под укол в сердце. Меч итальянца уперся в ладонь и согнулся пружиной. С этого расстояния Атаман в свою очередь отлично достал до сердца противника симметричным уколом.

Второй, отмахиваясь от двоих, не осознал, что только что произошло, и попытался продать свою жизнь подороже, ударив старшего из врагов. Атаман принял удар правым предплечьем, и тут же отрубил противнику руку с мечом, после чего калеку добили те двое.

— Кнура -в яму! — скомандовал Кшиштоф, — Дави столами и лавками!

Соображал он быстро и пришел к выводу, что если и вести переговоры, то из сильной позиции, а не сидя на заборе и не через трусливо закрытую дверь.

Под навесом между домом и бойцовой ямой здесь стояли те самые столы и лавки, на которых в апреле принимали гостя из Московии. Как бы ни был тяжел, силен и ловок кабан, но сработавшаяся команда в без малого два десятка мужчин в самом расцвете сил, получилась ловчее и сильнее.

Не будь кабан гордым графом, он бы мог еще сбежать. Условный внутренний двор, ограниченный строениями, не был обнесен забором, а по снегу кабаны бегают намного лучше людей. Мог бы заскочить в дом через ту дверь, в которую вышли из дома аркебузиры. Или, в конце концов, устроить забег по двору, как сделала бы любая нормальная свинья. Но бегать от преследователей было ниже его достоинства. Он разозлился и жаждал крови.

Гаэтано перепрыгнул через набегавших на него троих душегубов с лавкой и снова бросился на Кшиштофа. Тот, с его опытом охоты, опять увернулся и воткнул в кабана уже новый меч, на этот раз в заднюю ногу. Раненого в ногу кабана намного легче спихнуть в яму. Второй раз трюк с прыжком через лавку не прошел, к «лавочникам» присоединилась команда с большим столом, кабана зажали и, превозмогая сопротивление, затолкали в яму.

Свалившись, Гаэтано пробежал круг, понял, что выхода здесь нет, и разразился богохульствами, которые, впрочем, поняли только Кароль и Кшиштоф. Но переводить, конечно, не стали. Да и кто бы тут вступился за честь Господа и святых.

— Молодцы! — крикнул Атаман, вернувшись, — Что там пленные?

Назначенные ранее часовые побежали по местам.

— Не развязались! — наперебой ответили они.

— Значит, к нам пожаловала неуязвимая свинья? — риторически спросил Атаман.

— Неуязвимая для стали и свинца, — уточнил Кшиштоф, — Может быть, для дерева.

— Не такая уж неуязвимая, — сказал кто-то, — Меч втыкается.

— Что насчет медвежьих клыков? — спросил Атаман, и душегубы злобно засмеялись.

Бурый медведь спокойно лежал у себя в загоне. Его разозлили, тыкая копьями, и направили в проход, ведущий к яме. После апрельского побега в проходах добавили по еще одной решетке, чтобы впускать и выпускать зверушек шлюзом.

При нормальном ходе событий злой медведь в добром здравии может задрать кабана. Но это нормального лесного кабана. Кабан же на медведя может напасть, защищая свой выводок, но без цели непременно убить.

Бой начался почти на равных. Медведь, может быть, малость потяжелее. Равное оружие, клыки против клыков и когти против копыт. Гаэтано, конечно, превосходил зверя умом, но, как южанин, он не знал, где у медведей уязвимые места, и не знал, какие у медведя возможности в атаке. Медведь же отлично знал, какие у кабанов возможности, и где у них уязвимые места.

— Мед-ведь, мед-ведь! — орали душегубы.

— Не уверен, — сказал Атаман Кшиштофу.

— Что он за тварь, что его меч Кароля не берет? — спросил Кшиштоф, — Может быть, стоило поговорить?

— Поздно. Против медведя нет приема. Присмотрись, его на самом деле все берет, кроме колдовства. До сих пор от твоего удара хромает.

На шкуре кабана блестела кровь и от ран, которые нанесли душегубы, и от тех, что нанес медведь. Если кто сомневался, кровь ли там, то, задевая боками об стены, Гаэтано оставлял на них темные пятна.

Медведь подмял кабана, ловко развернулся, чтобы держать его сбоку, а не клыкастой мордой под своим животом, и теперь вцепился зубами в загривок, рассчитывая, по-видимому, перекусить хребет. Кабан вырывался, и все видели огромную рваную рану на шее.

Наконец, Гаэтано сообразил, что думать надо не по-кабаньи, и перевернулся на спину. Медведь снова набросился ему на шею, но кабан укусил врага за нижнюю челюсть, обхватил передними ногами за голову, а задними принялся по-кошачьи бить в живот.

Медведь взвизгнул и вывернулся. Кабан тут же сбил его набок и ударил передними копытами по голове. Медведь отпрыгнул и на мгновение замер, приподнявшись на задних лапах и выставив перед собой передние. Кабан молнией проскочил под него, вспорол брюхо клыками и отбежал, вытягивая длинную кишку. Медведь взвыл и упал.

Стрелки с аркебузами перезарядились, но пока не стреляли. Анджей взял у одного из них оружие и добил медведя выстрелом в голову. Другие двое выстрелили в кабана, но без особого результата.

— Он не неуязвим, — сказал Кшиштоф, — Он просто очень живучий.

— Смотри-ка, медведя уделал, — сказал Атаман.

— Не всухую.

— Собаками дотравим? — предложил кто-то.

— Собак жалко. Солнце садится, а у нас еще эти трое. Из ямы не убежит.

— Эй, дворня! — крикнул Атаман, — Бегом к колодцу и залейте водичкой эту свинину.

— Слышал я, в заморских странах водится неведомый зверь морская свинья, — усмехнулся Кшиштоф.

— Ага. Вот и мы такую диковину заведем.

Дворня не то впятером, не то вшестером побежала с ведрами к колодцу.

— Придумай что-нибудь, потяни время, — тихо сказал Вольф, — Мне нужно, чтобы солнце зашло.

Солнца действительно клонилось к закату. Уже нижний край багрового диска скрылся за верхушками деревьев.

— Вы готовы умереть? Сейчас моя очередь биться! — крикнул Ласка.

— Отстань, насмотрелись уже поединков, — ответили ему.

— Не вздумайте казнить меня как холопа!

— Погоди, сейчас решим.

Душегубы посовещались, и Атаман объявил решение.

— Русского четвертовать. Без палача. Пусть молодые покажут, как умеют мечом снести руку или ногу живому человеку. Немца, что по весне собак заговаривал, привязать к столбу и сжечь как колдуна. Вот смешно-то будет. Мы, как добрые католики, жжем колдуна. Итальянца затравим собаками…

— Нет, — возразил Кшиштоф, — Вот его меч, он не холоп, а шляхтич.

— Вы проголосуйте, с кого начинать! — подал голос Вольф, — И либерум вето не забудьте!

— Перед смертью не надышишься? Голосуем!

Внести разброд в банде не удалось. Атаман всех убедил сделать по-своему. Начать с русского, пока еще светло, а то солнце вот-вот сядет. Палач как раз займется. За это время слуги подготовят столб и дрова для сожжения немца. Вкапывать не надо, просто найти в хозяйстве длинное бревно, прибить толстые поперечины внизу, чтобы не сразу сгорели, и дров натащить. Как солнце зайдет, так костер намного лучше смотрится, чем днем. Итальянца Кшиштоф предложил пытать пыточными орудиями, коих у пана много, и они с последнего использования уже запылиться успели. Сперва «испанский сапог», потом «железная дева», далее по обстоятельствам.

Слуги вынесли во двор кованые стойки под факелы. Поставили заранее заготовленные факелы, зажгли их и потаскали туда-сюда, выбирая лучшие места для освещения.

Для четвертования сняли с петель толстую дверь сарая и поставили ее на наскоро сколоченные козлы. Ласку отвязали от столба, раздели до подштанников и рубашки, и назначенный ответственным душегуб принялся привязывать его за руки и за ноги к импровизированной плахе.

Что за люди, — подумал Ласка, — Шляхтич палаческой работой не брезгует. У нас в Москве и за золото никто бы из дворян не взялся. Одно слово, душегубы.

15. Глава. Очередной заход в сундук

Факелы уже давали больше света, чем заходящее солнце, но солнце опускалось медленно. Еще половина над деревьями.

Вольф принюхался.

— Оксана рядом, — сказал он достаточно громко, чтобы Ласка услышал.

— Конечно, — ответил Ласка, — Она сюда с мужем приехала.

— Ее муж перед нами, она сама в доме, и с ней Ян-мельник. Не знаю, как они спелись, но Ян здесь не нас спасать пришел, а Люциуса пограбить.

— Этим скажем?

— Да. Нам надо дожить до заката.

— Хватит болтать! — на связанных посыпались удары палками.

— Эй, народ, — крикнул Ласка, — Пана Люциуса грабят! Ведьма Оксана, жена вон того здорового, и полюбовник ее Ян-мельник, что в прошлый раз приходил, да меня подставил!

— Перед смертью не надышишься? Время тянешь? — спросил Атаман.

Да они про черта-то не поверили, хотя сами видели.

— Тот сундук заговоренный и открывается только днем! — крикнул Вольф, — Я-то знаю, два раза с ним сталкивался. Им надо успеть открыть его до заката.

— А потом еще попыхтят на сундуке! — крикнул Ласка.

Атаман оглянулся.

— Ну, если врете…

— Мабуть, я проверю? — спросил Богдан.

— Давай. Одна нога здесь, другая там.

— Без мене не починайте, — и парень убежал в дом, забыв закрыть за собой дверь.

Из дома послышалась мужская ругань и женский визг.

— Смотри-ка, не обманул, — сказал Атаман, — Как и догадался.

Муж с женой довольно быстро начали мириться, совершенно не понижая громкость.

— У меня все готово, — доложил палач, подергав веревки.

Ласка весь сжался снаружи и даже внутри.

Атаман обвел взглядов своих.

— Кароль, возьми парней, посмотри, что там.

— Я и так слышу.

— Дурак. Они про Оксану не соврали, и бить ее было за что. Что сейчас Ян-мельник делает?

— Без меня не начинайте, — Кароль махнул ближним друзьям, и втроем они побежали к дому.

— Попался! — раздалось оттуда.

В дверь вышел Кароль, а за ним двое тащили под руки почему-то босого Яна. Под левым глазом у того наливался здоровенный синяк, и левая половина лица выглядела сильно краснее правой.

— Ты смотри, какая добыча! — удовлетворенно сказал Атаман, — Вяжите его к столбу.

— Как казнить будем? — спросил Кшиштоф.

— Никак. Только пытать. Он же одновременно мельник, колдун и вор. Представь, какие с него отступные можно взять.

Сразу несколько человек радостно присвистнули.

Тут солнце, не желая видеть жестокую казнь, привстало на цыпочки, посмотрело через верхушки сосен, вздрогнуло и свалилось за горизонт. Едва погас последний луч, как с треском разошлись веревки, которыми привязали Вольфа. Колечко, сплетенное Оксаной из разрыв-травы, пригодилось. Все оглянулись на него, а он от столба прыгнул на стол, который как раз накрывали слуги. Схватил нож, воткнутый в бок печеного поросенка, свалился на утоптанный снег, перевернулся и превратился в огромного волка.

Первая реакция это удивление, вторая — опасность. Как кабана никто не испугался, так никто не испугался и волка. Клинки полетели из ножен.

Волк сразу же бросился в горло Атаману. Атаман ударил мечом, но с одного удара оборотня не остановить, если только это не четкий укол в уязвимое место. Волк врезался ему в правую руку, сбил на снег, и через мгновение из перекушенного горла к небу брызнул фонтанчик крови. Как недавно заметил Кшиштоф, клык это не сталь и не свинец. Даже не серебро.

Оборотень, конечно, страшный зверь. Особенно, когда внезапно напрыгивает из ниоткуда, а ты один и без оружия. Но чего бояться воину, у которого в руках верный клинок, вокруг толпа товарищей, а в брюхе плещется горилка? Даже если кто и дрогнул внутри, то снаружи этого не показал.

Тварь окружила вооруженная толпа. Как бы ни держала удар волчья шкура, но при такой плотности клинков ее изрубят в капусту.

— Вольф! — крикнул Ян, — Открой сундук и беги! Там дубинка!

Ян выкрикнул еще какую-то ерунду на латыни. Ласка не понял, а Вольф понял. Оборотень оттолкнулся задними лапами, перелетел над головами быстрее, чем сообразили поднять сабли, и бросился в дом. За ним рванулись почти все душегубы. Остались принявший командование Кшиштоф, палач рядом с Лаской и еще двое.

Доминго спикировал с виселицы на плаху и перекусил веревку на правой руке Ласки. Палач выхватил саблю, попугай перекусил веревку на левой руке и отлетел в сторону.

— Ах ты бесова птица! — палач повернулся спиной к плахе, следя за облетающим его полукругом попугаем.

Ласка прикинул, что дотянется, хотя ноги и привязаны, и прыгнул палачу на спину. Обхватил его за шею и под правую руку. Доминго тут же налетел слева, вцепился палачу в волосы и клюнул в висок. Похоже, насмерть.

К ним уже бежали часовые Яна и Бенвенуто, но Доминго в два щелчка перекусил веревки на ногах, и Ласка поднялся с саблей палача.

Через закрытое окно второго этажа вылетел Вольф, рухнул в сугроб и выбрался оттуда, оставляя красный след за собой.

— Развяжи меня! — крикнул Ян, — Или твоим друзьям тоже конец!

Вольф на трех ногах подбежал к Яну и перекусил его веревку.

Из дома раздались звуки ударов и страшная ругань. Душегубы толпой повалили наружу, отмахиваясь саблями и прикрывая головы. Вокруг них летала знакомая Ласке дубинка.

Ян посмотрел на дубинку сквозь пальцы, выкрикнул какое-то заклинание в три слова и добавил:

— Дубинка, бей всех, кроме этого, этого и этого! Не пускай душегубов в дом! Парни, в дом отходим!

Ласка неплохо продержался с чужой саблей против двоих. Сторожить связанных пленников Атаман назначил не самых сильных бойцов. Потом появилась дубинка, и душегубы отступили вглубь двора, отмахиваясь саблями уже от нее.

Доминго подлетел и перекусил веревки у Бенвенуто. Ласка вбежал на крыльцо и взял свою саблю, которая лежала на груди мертвого Казимира. Дубинка отогнала душегубов на пару десятков шагов от дома и куда-то спряталась.

Вольф доковылял до ножа, обернулся и побежал голым к дому, прикрываясь ворохом своей одежды.

— Дубинка их на какое-то время задержит. Может и надолго, но не до утра, — сказал Ян, закрывая вход в дом со двора, — Пан Кшиштоф всяко умнее, чем деревяшка.

— Я вообще ничего не понимаю, — сказал Бенвенуто на латыни и показал на Яна, — Кто он и зачем он тут?

— Могу рассказать, — ответил Ян тоже на латыни, хотя и с польским акцентом.

— Я бы сначала сундуком занялся, — сказал Вольф.

— Он с закатом засыпать начинает. Ты чудом успел. Сейчас должен уже спать.

— Я тебе ни на маковое зерно не верю, — сказал Ласка, — Идём наверх.

— Что-то я не помню, чтобы из дома выбегали Богдан и Оксана — сказал Вольф, — Не там ли они.

Вольф подошел к увешанной оружием стене и снял с одного из крюков свой корд, отобранный днем. Бенвенуто там же взял свой верный меч. Все поднялись на второй этаж. Разгромленная комната когда-то была господской спальней. Посередине стоял сундук, а рядом с ним сидел на полу Богдан.

Добротный сундук высотой по пояс человеку. Из темного дерева, с полукруглой крышкой, выпуклыми боками и на четырех резных ножках, стилизованных под рысьи лапы. От двери казалось, что сундук это злорадно улыбающаяся морда с широким покатым лбом, ртом по всю ширь и без ушей. Как жаба, только еще и с носом, нависающим надо ртом. Но если подойти поближе, то видно, что сундук никакая не морда, а со всех сторон изукрашен резьбой на тему зверей и птиц, пасущихся на ветвях деревьев. И никакой у него не нос, а кованая петля с навесным замком.

Богдан тупо посмотрел на пришедших, как будто на него свалилось еще большее горе, чем трое вооруженных врагов и один безоружный.

— Что ты грустный такой? — спросил Ласка.

— Оксану сундук зъил, — ответил Богдан.

— Так открой.

— Не открывается.

— Расскажи-ка подробнее.

— Что рассказывать-то? Сами все знаете. Ты сказал, я побег. Воны целуются, и ось этого лапы у моей жинки на жопе. Я йому дав леща. И Оксане так, подлещика. Вона на кровать впала. И так добре впала, що я не стерпев. Жинка вона мене або хто?

— А что Ян тут, замок сломанный, ничего?

— Я свою руку знаю. Полежал бы ще цей Ян. Про сундук вообще нема про що беспокоиться. Крышка закрыта, чого ще треба. Я жупан та пояс скинув, жинку кохаю, прибегае Кароль з хлопцами. Анджей бы начал шутки шутити и советы подавати, а Кароль лишний раз не нарывается. Хлопцы з нас смутились, Яна забрали. Тут Оксана задихала-задихала, я прискорився, прибегае вовк. Вовк не вовк, навить и перевертень. Я подумав с жинки слезти, шаблю подняти, да и всыпати тварыне по саме не балуйся.

— Что же не слез? — спросил Вольф.

— Та вона каже «не останавливайся». Шо я поделаю, не останавливаться же. Та и добре, що не став. За вовком раз — и хлопцы. Вовк видкрыв сундук та у викно прыгнув. Сундук палицю выплюнув, та вылетела и давай всих бити.

— А ты?

— Та Оксана побачила палицю, у ней аж все сжалося. Куди я с нее поденуся, поки не кончу. Ну мени прилетило по спине пару раз, и палиця за хлопцами вниз пишла. Вона ж тупая палка, ни глаз ни ушей, чем думает, непонятно.

— Думает она, — сказал Ян, — Немного, но думает.

— Ей из сундука-то плохо видно, хто снаружи сундук открывае. Зрозумила, поди, что всяко не ми з Оксаною, та не нас першими бити.

— Вроде того, — раскрывать образ действия дубинки Ян не хотел.

— Потим чую с двору «Не пущай их в дом», дивлюся на Оксану, а вона теж усе зрозумела. Що не нас з нею бити будут, мы-то вже в доми. Вона выгнулася, я свое дело зробил, свалився. Оксана прыг до сундука, видкрыла, а вин раз — и ее зьил.

— Как съел? — удивился Ласка.

— Вы не дивитеся, що сундук дубовый з оковками. Вин якось вперед подався, крышку пидняв, та весь выкривився, як не дубовый, а живой. Хвать, — и нема Оксаны. Я його видкрываю, та вин не видкрывается и рычит.

— Да он у меня добрый, — сказал Ян, — Пошутить решил. Я его на такое не заговаривал, это уж он сам.

— Как она открыла? — спросил Ласка, — Сундук разве не должен защищать сокровища?

— Ему надо заветное слово сказать, чтобы он открылся. Я Вольфу слово крикнул, а он сундуку сказал. Поэтому сундук его не съел, а просто открылся и выпустил дубинку. Оксана слова не знала. Сундук мог бы не открываться вовсе, но решил пошутить.

Ян наклонился к сундуку, что-то шепнул и попытался поднять крышку.

— Я уже уснул, — ответил сундук сонным голосом, — Утром приходи.

— Утром так утром, — Ян повернулся к Богдану, — Но ты не бойся, если пополам не перекусил, то лежит внутри живая-здоровая.

— Не задохнется? — спросил Вольф, — Знаю случай, когда вот так вор в сундуке спрятался, а крышка притертая. Несколько дней лежал. Пока совсем уж адски не завонялся, найти не могли.

— Не должна, — неуверенно ответил Ян.

Богдан заплакал, размазывая слезы по лицу.

— Ведьмы живучие, — успокоил его Ян, — Отродясь не слышал, чтобы ведьма задохнулась. Они даже в воде не тонут.

— А утром что будет? — спросил Ласка.

— Откроется, — ответил Ян, — То есть, для меня откроется.

— Если они раньше не найдут как перехитрить дубинку, — мрачно сказал Вольф, — А наши лошади у них на конюшне.

— Если я доберусь до конюшни, то расколдую Элефанта, и мы с ним уведем весь табун, — сказал Ласка.

— Зачем? — спросил Ян.

— Чтобы утром поменять на живую воду, а весь остальной сундук пусть оставят себе.

— Не обманут при обмене? Уйти живыми дадут?

— Они нас убить хотели за то, что мы слишком много знаем, — сказал Вольф.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Ласка, — Ян, пока расскажи, откуда ты тут взялся. Может, на мысль наведешь.

— Дело давнее, история длинная, — вздохнул Ян.

— Про наше с тобой дело я уже рассказывал. Давай дальше с того места, как ты сбежал, — сказал Вольф.

— Эта сабля на удачу заговорена.

— Знаю, на Кощееву.

— Ух ты! Вот из-за нее у вас, значит, все и началось.

— Что началось? — недовольно спросил Ласка, — Про саблю знаю, я уже и с Кощеем поговорить успел.

Ян рассказал такую историю:

Я, пока мельницу не купил, думал, что вода течет, колесо крутится, с мужиками приказчики торгуются, а сам буду только сидеть да покрикивать. Хрен там. С тех пор, как эту дубинку закончил, ложки простой не вырезал. Все хлопоты какие-то, ничего само не делается. Хоть женись, право слово.

С Люциусом я после неудачной попытки вконец рассорился. Вернулись лешие и кикиморы, в компании с бесами стали меня донимать еще больше. Я уже и к батюшке бегал, и к ксендзу. Все лето мучился. Ладно, хоть сапоги-скороходы пригодились. Как узнал, что шалят, ноги в сапоги сунул, плетку в руки, два шага и на месте. Я в монетках серебряных дырки провертел и ими плеть усилил. Как, бывало, перетяну поперек хребта, так и дым пойдет и серой запахнет.

По осени поймали мы с одним молодым монахом беса. И бес признался, что они бы может и сами ушли с моей мельницы, но Люциус не разрешает. Тогда я решил, что все-таки его ограблю. В сапогах-скороходах сбегал на разведку и посмотрел, нельзя ли еще раз заглянуть в сундук. Но Люциус добавил защиты, и спальня стала сплошным мороком, в котором сундук не обнаруживается, а заклинание на увидеть чары глаза жжет от того, сколько тут чар.

Я ушел, несолоно хлебавши, да Люциус как-то учуял, что я у него побывал, и не стерпел. Напустил на меня душегубов. Мало мне бесов, так еще эти теперь. Сам-то я в сапогах-скороходах убежал, верхами не догнали. Но дом и мельницу обобрали, слава Богу, не пожгли.

Я побежал в Краков бить челом Твардовскому как старшему колдуну в Польше. Он, если вы не знаете, автор основополагающего учебника по колдовству и энциклопедии наук. Где это видано, чтобы колдун на колдуна разбойников натравливал? Я колдую и ты колдуй. Хочешь по-мирскому? Так я и ответить могу по-мирскому. У тебя бумаги-то на поместье в порядке, чтобы по-мирскому внимание привлекать? Весь его морок вокруг поместья только до первого ксендза продержится.

Душегубы догнали меня в Кракове через Подземье. Но я их заметил первым, и на глаза не показался. Зато немного помог Твардовскому, и он мне рассказал про уязвимое место Люциуса. Про то, что он должен поставить черту тридцать и три желающих продать душу, что последняя сделка завершится как раз в этот день, и что остался шанс ее переиграть. Тут же и Оксана мне под руку попалась.

Черт, да-да, тот самый, которого вы сегодня прогнали, так и сказал, что Люциус поедет в ад, а нечистый на его месте паном поживет. Я подумал, что сундук останется на месте, тут я им и займусь. Оксана, чтобы выкупить душу мужа, Богдана, того здорового, отдала черту какой-то колдовской перстень. Говорит, подарила тебе пояс, было такое? И ты взял от ведьмы пояс для ценностей? Вот ты простак. Пояс сбросил Оксане нитку, которую она подобрала и за нее вытащила перстень. Перстень она отдала черту, но с этой ниткой.

Оксана с мужем, Анджеем, Кшиштофом и Атаманом позавчера прибыла к Чорторыльскому. Через Подземье не рискнули. Черт-Люциус вместе с личиной пана взял его привычки и положил перстень в ту же сокровищницу. Мог бы надеть, да побоялся. Дальше нам с Оксаной оставалось только сидеть и ждать, пока он надолго уйдет из дома. Прокрасться при хозяине мы уже решили не рисковать.

Вы еще спрашиваете, зачем это все Оксане, если она сама добыла перстень и сама душу мужа выкупила? Потому что она поумнее мужа будет. От черта надо бежать. И по возможности не с пустыми руками. Я ей предложил поделить добычу из сундука, она тут же согласилась.

Я оставил Оксане сапоги-скороходы и сказал, где меня искать в соседней деревне. Оксана как-то договорилась, чтобы мыши ей доложили, когда Люциус надолго уйдет из дома. Ведьма как есть. У меня на мельнице мышей полно, но я с ними договориться не могу.

Мыши сказали ей, что пан нечистый улетел в ад лечиться и до заката точно не вернется. Оксана надела сапоги-скороходы и бегом за мной. Я сапоги переодел, посадил ее на шею и бегом обратно. Внутри дома сапоги снял, в них ходить — только стены сшибать.

Оксана сказала слово, и нитка вытянулась к ней от невидимого сундука. На этом и морок закончился, сундук перестал быть невидимым. Немецкий замок она открыла разрыв-травой. Но мы поругались. Кто-то рассказал Оксана про дубинку. Не вы, случайно? Конечно, я так и знал. Ведьма сообразила, что дубинка начнет бить того, кто откроет сундук. И кто-то ей зачем-то рассказал, что мое колдовство может не сработать на дубинку. Вот зачем?

А что делать? Второй раз на те же грабли? Не желал я ей никакого зла, ну стукнет ее дубинка разик, но я успею заветное слово сказать. Если дубинка не ей, а мне, как в тот раз, в морду даст, так Оксане бы быть по-настоящему битой. Как тебе, Вольф, тогда.

Когда ведьме чего-то надо от мужчины, она делает что? Да не зелье, дурни! Глазки строит. Я сам не понял, как, но мы только что ругались вполголоса, спорили, кто должен открыть сундук, и вдруг мы уже целуемся, и мои руки на ее заднице.

Успел увидеть, как у нее расширились глаза, она отпихнула меня, ахнула, и свет погас. Очнулся уже во дворе привязанным к столбу. Дальше сами знаете.

16. Глава. Ночь. Переговоры

Дубинка бы, конечно, не смогла отбить нападение на дом с разных сторон, но дом закрыт изнутри, и там сидят трое серьезных противников. Умный Кшиштоф не стал посылать душегубов, чтобы они лезли в окна с разных сторон. Их просто перерезали бы по одному. Он отправил всех греться в дома прислуги и на конюшню, а сам обошел господский дом и почти придумал хороший план штурма.

От размышлений его отвлек вопрос, заданный с немецким акцентом.

— Есть кто живой? Могу я поговорить с паном Люциусом Чорторыльским? — спросил всадник подъехавший с улицы.

— Герр Фредерик фон Нидерклаузиц? — с некоторым удивлением спросил Кшиштоф.

— Пан Кшиштоф Шафранец! — поприветствовал его Фредерик, — Извините, что засветло не успели, погода ужасная.

За забором стояли четыре фургона с характерными крышами Особого Департамента Службы Обеспечения. И несколько лошадей. Как пить дать, рейтары сейчас заряжают все, что можно зарядить.

— Чем обязаны вашему визиту? — спросил Кшиштоф.

Он не был уверен, но догадывался. Жена Богдана приехала на огнедышащем коне. Конь одурманенный ведьмовством, явно краденый. За ней гнался французский рыцарь. Французы наняли немцев?

— Какие у нас отношения с ведьмами? — почему-то спросил Нидерклаузиц.

— У вас не знаю, а у нас ровные. Ведьмы сами по себе, мы сами по себе.

— Где конь?

— У нас, — ломать комедию было ниже достоинства Кшиштофа.

— Это конь из венской конюшни императора. Отдадите по-хорошему или рассмотрим другие варианты?

— В доме стоит сундук, а в сундуке есть одна вещь, которая мне нужна. Сундук ночью спит и откроется только с рассветом. Отдадите мне ее, и забирайте коня.

— Я немного не понял, — Фредерик искренне удивился, — Тебе нужна какая-то вещь, которая принадлежит пану? И сам пан ее не отдаст?

— Пан в аду. За него уже недели три панствует его черт, и так ловко, что мы не заметили подмены. Черта одна шибко умная птица пыталась изгнать латинским экзорцизмом, но слова не были сказаны до конца.

— Случайно, не красный попугай с зелеными крыльями?

— Он самый.

— Значит, старины Люциуса нет, и сундук он забрать не успел. Но сундук в доме, а вы почему-то снаружи. Кто внутри?

— Ты не слишком много вопросов задаешь?

— Я могу просто зайти в конюшню и забрать своего коня. Думаешь, у меня с собой меньше сил, чем у тебя?

— А я могу обеспечить коню пулю в голову раньше, чем ты туда зайдешь.

— Хорошо. Но если тебе нужен сундук, и тебя не пускают в дом, то может быть, я смогу договориться? Я приехал в такую даль за своим конем, а чужого мне ничего не надо.

— Попробуй.

Кшиштоф мог бы и сам пойти на переговоры. Но слишком не доверял тем, кто закрылся в доме. Московит, Ян-мельник, оборотень, какой-то итальянец со странным чутьем на чертей и говорящая птица, читающая экзорцизмы. Тем более, что сундук можно будет открыть только утром, а эти все не знают, что за колдовские штуки лежат в сундуке, и не знают, что с ними делать. После того, как пан Люциус вместо живой воды дал им страшного яда, вряд ли они поверят гарантиям душегубов.

Нидерклаузиц направился к дому, но Кшиштоф схватил его за рукав.

— Что?

— Стой, дом охраняет летучая дубинка.

— Эй, в доме! — крикнул Фредерик по-польски и повторил по-немецки и на латыни.

— Кто там? — ответили на немецком.

— Меня зовут Фредерик фон Нидерклаузиц, я служу императору и у меня к вам деловое предложение. Могу я войти?

— Освети свое лицо!

Фредерик махнул рукой, подбежала девушка с ярким алхимическим факелом.

— Входи!

— Дубинка, пропусти немца! — крикнул другой голос.

В большом зале Фредерик с некоторым удивлением встретил знакомых ему Ласку Умного, Вольфа Стопиуса и красного попугая, выловленного летом из Дуная. Итальянец представился как Бенвенуто Белледонне, вольный художник. Местный простолюдин представился как Ян-мельник. Попугай представился как Доминго, скромная птица инкогнито.

Первым делом обменялись рассказами, как поневоле засидевшиеся гости пана Чорторыльского и визитер издалека дошли до такой жизни. Потом перешли к делу.

— Я так понимаю, вам нужно просто уйти отсюда? — сказал Фредерик.

— Я отдал королевскую грамоту, но мне все еще нужна живая вода, — ответил Ласка.

— Живая вода в сундуке, а сундук откроется утром, — добавил Ян.

— Наши кони и вещи в конюшне, а конюшня у душегубов, — сказал Ласка, — И я им не доверяю.

— Я могу быть гарантом сделки, — сказал Фредерик, — Вы открываете сундук, забираете живую воду. Пан Кшиштоф из сундука забирает какой-то еще предмет. Отдает вам коней, и с утра вы уезжаете. Я забираю Элефанта.

— Спасибо! Но в сундуке не только живая вода, а еще украденный у меня перстень царя Соломона, — сказал Ласка, — А чужого мне не надо.

— Забираешь и перстень. Договорились?

— С кем? Разве конюшня у вас?

— Разрешишь пану Кшиштофу войти?

— Да.

Фредерик вышел на крыльцо и позвал Кшиштофа. Ян приказал дубинке и этого пропустить.

— Господа, я понимаю, что вы друг другу не доверяете, но я буду гарантом ваших добрых намерений, — сказал Фредерик, — Первая договаривающаяся сторона на рассвете забирает своих коней и все свои вещи, привезенные сюда. Кроме того, забирает из сундука перстень царя Соломона. Кроме того, забирает из сундука настоящую живую воду.

— Грамота на виленское воеводство в сундуке, — сказал Кшиштоф.

— Пана нет, — ответил Ласка.

— Пана пока нет, — поправил его Кшиштоф, — Грамоту отдашь мне. Герр Нидерклаузиц, подтвердите, что я не черт.

— Подтверждаю. Перед нами стоит пан Кшиштоф Шафранец из Песковой Скалы герба Старыконь собственной персоной. Если вам это важно, он юридически и фактически мертв с восемьдесят четвертого года.

— Определенно, он не черт, потому что не изгоняется экзорцизмом, — сказал Доминго.

— Верю, — сказал Ласка, — Видели, не изгоняется.

— Жалованная грамота на виленское воеводство остается второй договаривающейся стороне, — продолжил Фредерик.

Ласка и Кшиштоф кивнули.

— Вторая договаривающаяся сторона на рассвете получает поместье пана Люциуса Чорторыльского в целости и сохранности и сундук пана Люциуса со всем имуществом, кроме перстня и живой воды.

— Там еще ведьма лежит, — сказал Ян, — Кому ее? И что с моей дубинкой?

— Чья ведьма? — спросил Фредерик.

— Жена Богдана из наших, — ответил Кшиштоф, — Та, что твоего коня пригнала.

— Пан Ян забирает свою дубинку, — продолжил Фредерик.

— Согласны.

— Я забираю ведьму и огнедышащего коня Элефанта.

Кшиштоф не посчитал нужным вступиться за жену Богдана. От ведьм одни неприятности. Пару дней, как тут, и всех баб перессорила. И жен душегубов, и любовниц, и шлюх с постоялого двора, и даже с местной ведьмой Балбутухой полаялась.

— Ведьму-то зачем? — спросил Ласка.

— Она украла моего коня. Мне очень интересно, почему ведьмы хотят начать войну с нами, и причем тут пан Люциус.

— Какую еще войну? — удивился Кшиштоф, — Нет никакой войны.

— Вот и я хотел бы знать. С паном Чорторыльским поговорить не вышло, поговорю хотя бы с ведьмой.

— Ведьму забирай, — сказал Кшиштоф, — Но с ее мужем сам решишь.

— Решу. Где он?

— У сундука сидит, горюет, — ответил Ласка, — Сожжете ее, как у вас принято?

Ласка сначала пожалел Оксану, но потом разозлился на нее, когда вспомнил про перстень, вспомнил заодно про массовое побоище в Кракове и про Элефанта, которого она украла у Рафаэллы и до сих пор держит в неволе заколдованным. Герр Нидерклаузиц почти месяц в седле из-за нее провел. Или меньше, наверняка через Подземье ехал. Интересно, Рафаэлла с ним? Скорее всего. Вряд ли у него есть еще один наездник для Элефанта.

— Не сожгу, — ответил Фредерик.

— Точно?

— Точно, — Фредерик не стал говорить, что не будет жечь Оксану, потому что обещал отдать ее принцу мышей Томашу. Но Томаш ее точно не сожжет, так что тут честно.

— Забирайте. По рукам?

— По рукам, — ответил Кшиштоф.

Кшиштоф открыл дверь и крикнул своим, что он отлично договорился, но до утра надо всем ночевать на конюшне и смотреть, чтобы никто посторонний не входил, и ни одна лошадь чтобы не пропала.

Потом высокие договаривающиеся стороны поднялись на второй этаж.

— Что это вы тут у меня делаете? — спросил сидевший на сундуке Люциус Чорторыльский, — Грабите?

Как его называть, если известно, что это не тот самый пан Люциус, а какой-то черт в его шкуре? Хочет называться паном, назовем паном. Другого имени все равно никто не знает.

Пан или черт где-то подлечился и выглядел как новый. Как вполне себе шановный и даже местами ясновельможный пан. Без рыла, рогов и копыт.

Богдан забился в угол и безуспешно пытался притвориться мебелью.

— Могу спеть, — сказал Доминго.

— Мы тебя разве не изгнали? — спросил Ласка.

— Не успели. Я сам сбежал, а это другое. Сам сбежал, сам вернулся. Смотрю, вы в мой сундук залезть хотите. Ян, опять за старое?

— Кто бы говорил про старое. На запруде до сих пор бесы, — ответил Ян.

— Сундук, что они украли?

— Я сплю, — недовольно проворчал сундук.

— Ну ответь, убудет от тебя?

— Пока ничего, — сонным голосом ответил сундук, — Даже добавили немного.

— Вот я вас проучу, — сказал Люциус, — Я ведь все слышал, как вы договаривались. Раскатали губу на мое наследство. Кшиштоф, к тебе тоже относится.

— Хлопцы были пану клиенты, а пан в аду. Перед тобой же у них обязательств нет.

— Как нет, а души?

— Души проданы, выгода получена, сделки закрыты. Договаривайся по новой, если есть, что предложить.

— Атаман мой верный человек.

— Ты что, его в Аду не встретил?

— Как? Кто?

— Пришел серенький волчок, укусил за бочок.

— Этот? — Люциус повернулся к Вольфу.

Вольф кивнул.

— Не надо вам меня злить! — сказал Люциус и щелкнул пальцами.

В углах появились другие черти, всего с десяток или больше.

— Прямое вторжение? — спросил Нидерклаузиц, — Кто разрешил?

— Грамотный, да?

— Грамотный.

— А вот так? — Люциус щелкнул пальцами, комната расширилась, и в ней появились удивленные душегубы, — Хлопцы…

— Минутку, — Фредерик поднял руку, — В деревне отряд Службы Обеспечения. С боевой алхимией, феей и драконом.

— И что?

— Разнесем поместье к чертовой… к твоей бабушке. На святого Георгия никто из твоих парней не тянет, так что заодно и без клиентов останешься. Побираться как пойдешь, под личиной Люциуса?

— Воеводская должность не для погорельца, — добавил Ласка.

— Оброс ты мирским, — сказал Люциусу один из чертей, — Нехорошо.

— Давно ни кочергу, ни вилы в руках не держал, — сказал другой,

— Кончай баловаться, идем домой, — сказал третий.

— Аскеты нашлись! — возмутился Люциус, — Вам нимбы не жмут? Крылышкам не тесно? Я тут тридцать лет и три года одному худородному грешнику служил, его в люди вывел! Могу я паном пожить в свое удовольствие?

— Мирские дела с мирянами и решай, — ответил старший черт.

— Решишь с ними. Заявились тут, мое добро без меня делят.

— Предлагаю турнир. Победитель получает все, — сказал Фредерик, — И не вздумай сказать рыцарю, что турнир это сделка.

— К тебе тоже относится, — Фредерик посмотрел на Ласку, — Не посмотрю, чтоб сын друга. Поединок для рыцаря это никакая не сделка, а Божий Суд.

— Турнир есть азартная игра, с которой связаны все семь грехов, — назидательно сказал один из чертей.

— Ваша родная стихия, — хмыкнул Кшиштоф.

— И что, вы все против меня одного? — спросил Люциус.

— Поединками. Без общего бугурта. Делимся на партии, каждая выставляет бойцов. Пеший бой на мечах или на древковом оружии. Конный бой с копьем или с мечом.

— Что получает победитель? — спросил Ласка.

— Всё, — ответил Фредерик, — Живую воду, жалованную грамоту, перстень царя Соломона, ведьму Окс-Анну, огнедышащего коня Элефанта и чего там пан Кшиштоф Шафранец себе хотел взять из сундука. Сундук и все его остальное содержимое остается пану Люциусу Чорторыльскому независимо от результата турнира.

— Сапоги-скороходы, которые тут на полу лежат, добавим к призам, — сказал Люциус, — А то вот этот вот будет говорить, что они его по праву.

— И сапоги-скороходы, — согласился Фредерик, — Семь призов. Хорошее число. Делимся на партии.

— Чур, Служба Обеспечения считается за одну партию, но только те, кто с тобой приехал, — сказал Люциус и ткнул пальцем в Ласку, — Чтобы вы все против меня не объединились.

— Мы с Вольфом и Бенвенуто за вторую, — сказал Ласка, — Чертей бояться, водки не пить.

— Хлопцы, кто со мной? — спросил Кшиштоф, — Или кому с чертом лучше?

— Предатель, — зашипел Люциус.

— Предатель ворует, а я играю, — парировал Кшиштоф.

Душегубы перешли за спину Кшиштофа.

— Раз про прямое вторжение речь не идет, то моя братва участвует, — сказал Люциус и обвел руками чертей.

Никто из них не возразил. Где кто видывал, чтобы черти отказывались от азартной игры, связанной с семью грехами.

— Где будем биться? — спросил Кшиштоф, — У нас же глушь, ни барьера, ни площадки под конный бой. Перед домом луг под снегом, до утра не утопчешь.

— На первом этаже, в зале, — ответил Люциус.

— Конный турнир с барьером?

— Тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов. Скажу тебе более, рыцарь, до черт знает каких пределов!

Регламент турнира предложил Люциус. Все согласились, потому что никакого подвоха никто не увидел.

Каждая партия выставляет четырех бойцов. Всего шестнадцать бойцов и четыре тура на выбывание.

Бойцы записываются по одному от партии в четыре подгруппы. Чтобы в первом и втором туре точно встретить соперника, а не своего. После первых двух туров из каждой подгруппы выходит один боец. Если в третий, полуфинальный, тур от какой-то партии попадут два бойца, их надо поставить не друг с другом.

Выбор оружия на усмотрение поединщиков, споры решают старшие партий голосованием. При раскладе два против двух решают дамы. Дам найдем, какой турнир без дам.

Пока старшие договаривались, во двор втянулся весь обоз Службы Обеспечения. Рейтары пополам с душегубами выставили караулы, а все, не задействованные в караулах, вошли в зал и там сгруппировались, не исключая, что в ближайшее время придется сразиться друг с другом.

Спустились в зал. Люциус достал из-за спины большую грифельную доску и мел. Начали записываться в турнирную сетку.

— Я пас, — сказал Вольф, — Ни пешим на мечах, ни конным как угодно.

— Тогда нас всего двое остается, — сказал Ласка. А можем четверых выставить.

— Ну пиши меня последним. Выйти выйду, авось сразу не сдохну.

— Я буду за вас, — сказал Ян, — С дубинкой и верхом на сундуке.

— Сундук спит, — сказал Чорторыльский.

— Он во сне бегает, если хорошо попросить.

— Не вздумай…

— Не вздумает, — сказал Фредерик. А если вздумает, то не уйдет.

— Ладно. Но первый бой пешим. И дубинку из рук не выпускать. Если победит, тогда дальше разрешу покататься на сундуке.

— Я не согласен, — сказал Кшиштоф, — Он простолюдин.

— Сейчас будет дворянин, — ответил Фредерик.

Ласка бы не нашел, что ответить, но немец посчитал выгодной для себя победу Яна, после которой партия Ласки оказалась бы перед ним в долгу. Все-таки, отряд пришел сюда, чтобы отбить коня, а с ведьмой можно и просто поговорить. Войны с ведьмами, кажется, и правда не стоит опасаться.

Фредерику принесли портфель с бумагами и письменный прибор. Служба обеспечения могла рассчитываться не только деньгами. Кроме всего прочего, Фредерик запасся открытым патентом на личное дворянство за подписью, конечно, не императора, но совершенно легальным.

— Герр Йохан фон Мюллер. В гербе дубинка и сундук, — сказал Фредерик, вручая Яну свиток, — Должны будете.

Пока суд да дело, к пану постучался еще один гость.

— Его высочество Томаш Нехитишь, принц мышей! — представил новоприбывшего часовой.

Томаш попросил Фредерика выйти во двор.

— Сейм принял решение.

— Не может быть.

— Может. Корону получит тот, кто отомстит убийце Армадилло.

— Не убийце Меднобородого? — удивился Фредерик.

— Его не нашли и побаиваются искать.

— Почему?

— Феи намекнули, что очень недовольны тем, что Меднобородый украл у них семь волшебных овечек, а вернул только пять. Не будь он мертв, надо бы было его проучить. Ссориться с феями дураков нет. Они всем помогают и редко обращаются за помощью.

— У Кармины отдельная книга, где записано, кто насколько в долгу у фей. Им стоит только напомнить, и против того, на кого они укажут, поднимется мало не армия.

— Вот-вот, — согласился Томаш и продолжил, — Кассий Хохратте, принц крыс, сказал, что ты убил Армадилло, когда тот по праву должен был надеть корону отца еще до проклятья Альбериха. Убил не короля, но без пяти минут короля.

— Ну и крыса. А змеи что?

— Ламия Кирфи сказала, что на момент убийства Армадилло ее в той долине не было, и Альберих Третий, король гномов, может подтвердить. С тех пор, как Альберих ушел, до тех пор, пока он не вернулся, она сидела у него в гостях, а что было наверху, ни слухом, ни духом.

— Так это она позвала Альбериха?

— Да. Он с ней сильно поругался, когда сообразил, что она звала его «просто прийти и поднять корону», когда точно знала, что там этот бешеный рак со своими клешнями и усами.

— То есть, крысы и змеи валят все на меня?

— Именно так. На тебя одного, подручные не в счет. Так что берегись. Они могут прийти хоть завтра. Это для людей Подземье привязано к выходам, а мы, местные, можем переходить между мирами где захотим и ездить по черным дорогам без перерыва на ночлег наверху. Я уже тут, как видишь.

— Но никто не знает, что я здесь.

— Верно. Уж отсюда искать никто не начнет. Но ты не вздумай идти обратно через Подземье.

— По верху до Аугсбурга больше месяца.

— Мы под землей не совсем тупые. Пошлют разведчиков, узнают, что ты уехал. Жди засады.

— Господа, пора бы записываться на турнир, — позвал пан Люциус, выглянув из дома.

— Сейчас будем, — ответил Фредерик и повернулся обратно к Томашу, — Скажи мышам, чтобы выставили часовых и докладывали тебе, если что не так.

17. Глава. Первый тур

Большой зал раздвинулся не до черт знает каких пределов, но в несколько раз. Ранее казавшийся стоявшими посередине большой стол остался на том же расстоянии от камина и стены, увешанной оружием. Противоположный угол уехал вдаль, обеспечив не меньше ста шагов вдоль одного только барьера при соответствующей ширине.

Из пола выдвинулся дощатый турнирный барьер. Напротив середины барьера образовалась трибуна для Прекрасных Дам, на которой появился длинный стол и мягкие кресла.

— Предлагаю нам с тобой сразиться в первом же бою, — сказал Люциус Ласке, — Или хочешь встретить меня, когда устанешь?

— А давай, — ответил Ласка и вспомнил, что Вольф говорил про фехтовальное мастерство шляхтичей в пешем бою, — Конными.

— На копьях, — ухмыльнулся Люциус.

— На саблях, — ответил Ласка.

— У тебя сабля колдовская.

— А у тебя?

— Освященная? — спросил Фредерик.

— Нет, — одновременно ответили Ласка и Люциус.

— Чего тебе тогда бояться? — спросил Фредерик Люциуса.

— Ладно. Давай конными на саблях. Сам-то к нам не хочешь?

— Пиши третьим. Пан Кшиштоф! — позвал Фредерик, — Конными на мечах?

— Нет. Предпочту встретить тебя, когда устанешь. Сразись с Анджеем для начала.

Хитрый Кшиштоф поставил в подгруппу к командирам партий сильного бойца, но не себя. Случись Анджею одолеть Фредерика в первом бою, во втором он выходил бы, скорее всего, на Люциуса.

— Пешими на мечах, — сказал Анджей.

— Отлично, — записал их Люциус, — Вторая подгруппа.

— У нас герр Йохан фон Мюллер, — сказал Ласка.

— Томаш Нехитишь, принц мышей, — сказал Фредерик.

— Мыши за вас? — удивился Люциус, — Или вы за мышей? После крыс самое то к мышам наняться.

Фредерик нахмурился и не ответил.

— Записал, Ваше Высочество. От нас будет «Чорт номер один», — сказал Люциус, — Уж извините, без имен.

Кшиштоф обернулся к душегубам.

— Желающие есть?

— На цього з дубиною я вийду! — сказал Богдан, — Нечего было мою жинку лапати!

— Принято. Вы пешие на дубинах, — записал Люциус и повернулся к Томашу, — Ваше Высочество что выбирает?

Когда есть выбор, спрашивать принца или номерного бойца без имени, выбора как бы и нет.

— Конными на мечах, — ответил Томаш.

— Третья подгруппа, — объявил Люциус и занес мел над доской.

— Я, — сказал Бенвенуто.

— Я, — сказал Антонио Бонакорси, дипломированный врач.

— Тони, ты же врач, — сказал Фредерик.

— Когда бы построить в два ряда всех, кого я лечил и кого убил… — ответил Тони.

— Вот теперь я, — сказал Кшиштоф, — Против пана дохтура, пешими на мечах. В прошлый раз не закончили, а у меня память хорошая.

— Тебе, художник, «Чорт номер два», — сказал Люциус, — Тоже пешими на мечах?

— Конечно.

— Четвертая подгруппа! Кто остался? «Чорт номер три», сразу пишу, еще?

— Ну я, если больше некому, — развел руками Вольф.

Кшиштоф оглядел свое войско.

— Кароль против оборотня пешими на мечах.

— Конными, — сразу сказал Вольф.

— Серьезно? — удивился Люциус.

— Ага.

— Ну смотри. Пишу.

— Ты что, сдурел? — шепнул Ласка, — Из тебя конный воин как из подушки барабан.

— Сам ты сдурел, — обиделся Вольф, — Я придумал. Я своей лошади уши заткну и завою, его лошадь испугается и его сбросит. Пешим на мечах против шляхтича я сразу покойник, а на копьях и выходить смешно.

— Герр Нидерклаузиц, кто у вас?

— Я! — вперед вышла Фьорелла.

Девочка-подросток в фиолетовом платье.

— Ты же не человек, — уставился на нее Люциус.

— У тебя вся партия не человеки, — спокойно ответила фея.

— Где ты ее взял! Я протестую!

— Поздно, — усмехнулся Нидерклаузиц, — Полная турнирная сетка сущностей, не совсем людей и людей с особыми способностями. Если настаиваешь, можем переиграть. Стираем все и пишем обычных людей с обычным оружием на обычных конях? Только добавим стрелковую дуэль, я Марту запишу.

— Нет, — сказал Кшиштоф, — У меня так маловато хороших бойцов остается.

— Нет, — сказал Ласка, — От нас тогда один. Если я пешим, то два.

— И у меня два, — сказал Фредерик, — Пока поровну. Хотя могу рейтар выставить.

— У меня совсем никого тогда! — возмутился Люциус, — Давайте оставим как есть. Только госпожа фея хотя бы не будет выбирать, на каком оружии бой.

— Запросто. Выбирайте сами, мне все равно, — ответила Фьорелла.

Все согласились.

— Это мне? — удивленно спросил «Чорт номер три», глядя на Фьореллу, — У нее хотя бы меч не колдовской?

— А у тебя? — спросила она, — Адская кочерга вместо меча и другой черт вместо коня? Нашелся тут борец с колдовством. И, кстати, колдовского меча у меня нет. Я же девочка. Одолжу у кого-нибудь обычный.

— Что тебе будет-то? — сказал черту Ян, — Ты же черт, а она точно не ксендз.

— Так-то да. Конными на мечах?

— Согласна.

— Чур, не дракон! — заявил Люциус, — Что угодно, но не дракон! Знаю я вас!

— Согласна. Единорог.

— Да как так-то? — Люциус схватился за голову.

Фьорелла привела единорога с женским седлом. Единорог походил на небольшую белую лошадь, очень ладно сложенную и с витым рогом на лбу. В отличие от лошадей, он умел разговаривать и вежливо поздоровался на человеческом языке. Кшиштоф нисколько не удивился и приказал подать дорогому гостю овса, яблок, морковки и даже вина.

Душегубы занесли в зал пару десятков аркебуз и посадили ответственного все их зарядить. Служба Обеспечения тоже занесла оружие. Рейтары остались в доспехах, хотя шлемы сняли. Кроме оружия, внесли несколько сундуков непонятно с чем и вкатили пушку.

Ласка с удивлением увидел, что руководит установкой и заряжанием орудия высокая пышногрудая дама в ярко-красном платье. Огляделся, не приехал ли еще кто-нибудь знакомый, например, Рафаэлла. Неужели не приехала за своим Элефантом? Подошел, к Бонакорси, поздоровался.

— Симон, Клаус, — наспех представил Тони своих помощников, — Иван, он же Ласка.

Как-то по-простому. Неужели к этому почтенному седому человеку можно обращаться просто «Симон», как к мужику? Наверное, прилично будет говорить «мэтр Симон».

Втроем они разворачивали в углу зала полевую лечебницу. Два матраса для лежачих раненых, сундучок с блестящими хирургическими инструментами, сундучок с пузырьками и мешочками, несколько ведер воды и немаленький отрез чистой холстины на бинты.

Не успел спросить про Рафаэллу, как тему поднял Чорторыльский.

— По правилам нужны дамы, — сказал Люциус, — Ни у кого нет под рукой благородных дам?

— У меня две, — сказал Фредерик, — Рафаэлла! Марта!

— Давно у тебя Марта благородная дама? — спросил черт, пока Марта не подошла.

— Лет десять как.

— Она ведь не замужем.

— Есть варианты, — Фредерик потер большой палец об указательный.

— Рафаэлла, наверное, будет председательствовать? У меня, если что, только ведьма.

— Какая еще ведьма?

— Балбутуха. Наша, деревенская. Ей, может, не особо и надо, а не пригласишь — обидится.

Считается ли ведьма за благородную даму? В христианском мире колдовской дар таких преимуществ не дает. Но в колдовском мире все, кто хоть малость умеют ворожить, считают себя высшими существами относительно неумеющих. Фредерик не стал спорить.

— Зови.

Люциус щелкнул пальцами. Перед капитанами партий появилась старомодно одетая женщина лет сорока. В пересчете на ведьмин век ей минимум за шестьдесят.

— Что не спишь? — спросил черт.

— Госци у мяне, — недовольно ответила ведьма, — Ледзь паспела сказаць, шо до тебе пайшла. Поди, хацел мене в ночной сорочке перед панами выставиць?

— Ведьме стыдно бы было? — хихикнул Люциус и щелкнул пальцами.

Поношенное и выцветшее платье Балбутухи стало ярким как новое.

— Яшче шкуру мне паднови, — попросила ведьма.

Черт снова щелкнул. Лицо и руки ведьмы посветлели и подтянулись. Грудь под платьем весело поднялась.

— Эк расщедрился, — удивленно сказала Балбутуха, — Што гэто тут у вас?

— Турнир у нас. Тряхни стариной, посудачь с дамами.

— Эт можно. Але без хлопца не уйду.

— Любого забирай, не жалко.

— Дамы еще нужны? — спросил Кшиштоф.

Кшиштофу принесли красивый стул, и он сидел за «старым» столом рядом с Люциусом, Фредериком и Лаской, чтобы не упустить важные организационные моменты. Сам он вроде и ничего не делал. К нему подбегали «хлопцы» с вопросами, получали ответ и убегали.

— Нужны, — ответил Люциус.

— У нас две жены, не считая этой Оксаны, три постоянные сожительницы во грехе и две дочери подходящего возраста, одна законная, другая нет. Кого зовем?

— Да всех, — махнул рукой черт, — Что уж тут, с ведьмой-то.

— Зови всех, — присоединился Фредерик.

Люциус щелкнул пальцами, и на пол высыпались семь женщин в ночных сорочках. Заорали, заприкрывались руками. Все мужчины оглянулись на них, но черт щелкнул пальцами еще раз, и на каждой появилось дорогое платье, а волосы сложились в модную прическу.

— Анджей! — позвал Кшиштоф, — Поговори с дамами. Можешь сказать, что это просто сон, и утром все проснутся в своих постелях.

Весельчак Анджей — хороший выбор для такой задачи. Объяснить разбуженным среди ночи женщинам, что они вот прямо сейчас будут украшать собой рыцарский турнир. Точнее, рыцарско-дьявольско-колдовской турнир.

Ласка сказал, что он никакую даму пригласить не может. Есть только Оксану, но она в сундуке.

Подошла Марта. В дорогом бархатном платье, с золотой цепью на шее и с перстнями на пальцах. На цепи висела, то есть, лежала на груди, овальная золотая коробочка с выгравированным крестом. На поясе — два вышитых мешочка, кожаный футляр, сумочка с несколькими отделениями, как у менял, и восточный кинжал с костяной рукояткой.

Люциус посмотрел на нее сквозь пальцы, отвернулся и проморгался как после взгляда на солнце.

— Роскошная коллекция, — сказал он.

— Где? — спросил Кшиштоф.

— У фрау Марты боевой обвес из амулетов и талисманов. Еще под платьем столько же.

Марта улыбнулась. Такая милая добрая улыбка, которая совершенно не намекает на флирт.

— Вот оно что… — протянул Кшиштоф, — Не стоило хлопцам в тот раз с ней в кости играть.

На Ласку Марта произвела неоднозначное впечатление. Насмотревшись за время путешествия на разных европеек, он с первого взгляда определил, что Марта немка, а зрелые немки ему обычно не нравились. Но разве у северных или южных немок бывают зеленые глаза и рыжие волосы? И Марта, в отличие от соотечественниц, улыбалась, а не поджимала губы.

Рафаэллу привел рейтар, которого за ней отправил отец. До чего же глупо будет сейчас спалиться, смущенно глядя друг другу в глаза. Найти бы приличную тему для беседы.

— Доча, надень лучшее платье и посиди с дамами, — сказал Фредерик.

— Не хочу. Пусть Фьорелла сидит.

— Она не может, она записалась бойцом.

— Что вы тут устроили? Зачем? Нельзя было мне просто коня отдать, раз уж Мишель ошибся и никакой войны на самом деле нет?

— Мишель не ошибается, — вздохнул Фредерик, — Война будет точно, но мы постараемся выиграть Элефанта до того, как она начнется. Поэтому занимай позицию согласно боевого расписания.

— Кстати, — вступил Ласка, — Извините, что сразу не сказал, я просто не каждый день возглавляю партию на турнирах. Вы, наверное, его нашли уже?

— Кого? — спросил Фредерик.

— Гаэтано. Он пришел незадолго до заката.

— Где он? — спросила Рафаэлла.

— Его сильно ранили и сбросили в яму во дворе. Он должен быть жив, но сам не выберется.

— Это была ваша свинья? — спросил Кшиштоф.

— Да, — ответил Фредерик, — Что он успел натворить?

— Он у вас резкий слишком. И у меня парни горячие. Слово за слово и в драку. Даже и поговорить не успели.

— Папа, я пойду его вытащу, — сразу сказала Рафаэлла, — Если задержусь, за меня Марта.

— Одна не вытащишь, возьми оружейников.

За весь разговор ни Рафаэлла не посмотрела на Ласку, ни он не посмотрел на нее.

— Нам нужен герольд, — сказал Люциус, — Чтобы совсем уж по-настоящему. Черт устроит?

— Нет, — сказал Кшиштоф, — Вот точно говорю, все, кого черт объявит, поскользнутся или еще хуже.

— И я не хочу, чтобы мое честное имя лишний раз нечистый во всеуслышание говорил, — сказал Фредерик.

— Хорошо-хорошо. Есть желающие?

— Доминго? — предложил Ласка, — Попугай?

— Попугай? — переспросил Люциус, — А что, господа, он и фигура статусная, и яркий, и голосистый.

Доминго любезно принял предложение.

Открывать турнир досталось Ласке и Люциусу.

«Чорт номер два» ушел на конюшню, и конюхи привели оттуда привычного боевого коня пана Чорторыльского под привычным для пана седлом.

Люциус щелкнул пальцами и оказался в доспехах наподобие рейтарских и в шлеме-шишаке с нащечниками. Откуда-то прилетел и турнирный щит. С тремя лягушками и золотым поясом на червленом фоне. Нидерклаузиц сказал, что это герб дьявола, а не пана. Вооружился Люциус польской саблей без излишеств вроде елмани шириной с лопату, острия, уточенного в шило, изгиба в коромысло или перекрестья длиной с полсабли.

Ласка собрался биться верхом на молодом жеребце, купленном за большие деньги у Тышкевича в Логожеске. Жеребец сказал, что его летом начали учить, но никаких хитростей и приемов не давали.

Фредерик любезно одолжил рейтарский доспех и шлем-бургиньот со складным подбородником. И щит. В обозе у немцев нашлась залежавшаяся небольшая стопка деревянных щитов для конного боя на копьях. Бенвенуто взял из камина уголек и нарисовал на щите московского копейщика — святого Георгия, побеждающего змия. Георгий получился больше похожим на девицу, конь под ним — на собаку, а змий — на василиска, вроде тех, что встретили в Подземье.

— Турррниррр семи пррризов объявляю открррытым! — провозгласил Доминго, — На кону: живая вода, жалованная грамота на виленское воеводство, перстень царя Соломона, огнедышащий конь Элефант, сапоги-скороходы, ведьма Оксана Воронич и какая-то вещь из сундука, потребная пану Кшиштофу Шафранцу!

На ристалище с разных сторон выехали Ласка и Люциус. Пан черт вооружился саблей, слава Богу, что не мечом. Ласка знал, как рубиться конным против татарина, но не против европейского рыцаря. И так непривычно, что противник в доспехах.

— Первый туррр! Открывают пан Люциус Чорторыльский, хозяин турнира. Иван Умной, сын боярский из Москвы, — объявил Доминго и взмахнул крыльями.

Противники стартовали, быстро набирая ход. Удар! Сабли стукнули о щиты. Если делать все правильно, то так и должно быть.

Съехались еще раз, медленнее. Обменялись ударами. Кони закружились по часовой стрелке, то сокращая дистанцию, то разрывая.

Черту вместе с телом пана достались все умения пана. Но фехтовал он, как будто на каждое действие в книжку заглядывал. Тело исправно выполняло удары и защиты, а вот стратегии поединка не просматривалось. Даже ни разу не достал доброго молодцы хотя бы до звяка о доспех.

Ласка же приноровился и несколько раз поразил пана Люциуса и в правую руку, и даже в голову. Для начала по железу. Татары доспехов почти не носят, поэтому московиты не учатся фехтовать конными против защищенного врага.

На ходу Ласка сообразил, какой последовательностью действий раскрыть защиту и уязвить черта прямо в лицо. Но не успел.

Конь под Люциусом каким-то кошачьим прыжком повернулся и ударил коня Ласки грудью в бок. Ласка, держа в левой руке и щит, и уздечку, попытался сманеврировать и, конечно же, опустил щит. Люциус пробил наотмашь в голову, приподнявшись в стременах перед ударом и упав в седло после.

Ласка пришел в себя лежащим на полу.

— Живой, живой, — произнес доктор Бонакорси, — Удар в голову это всегда удар в голову, даже если и шлем выдержал.

— А? — спросил Ласка, ощущая, как болит голова.

— Удар был отменный, — сказал Вольф, — Мастерский. Тебя шлем спас, но голова поболит.

— Как он так коня повернул?

— Это не конь был. Чорт номер два превратился в коня, и никто не заметил.

— Так можно?

— Твои друзья протест заявили. Пан Чорторыльский сказал, что ты со своим конем по-лошадиному разговаривал. И ему, значит, можно по справедливости такого коня, чтобы на одном языке со всадником говорил. Пан Кшиштоф Шафранец потребовал, чтобы этот бой не считать, обязать всех выехать на простых конях, а тебе с Люциусом перебиться пешими. Нидерклаузиц хотел согласиться с Шафранцем, но ему не дали. Его этот, похожий на мышь, за рукав подергал. Похоже, у него у самого какая-то хитрая лошадь. А у феи вовсе единорог.

— Два на два? — спросил Ласка, держась за голову.

— Ага. Спросили у дам. Дамы говорят, не обижайте девочку, хотим на боевого единорога посмотреть. На том и остановились.

— Выдохни и выпей залпом, — сказал Бонакорси и протянул фляжку, — Панацея. От головной боли точно помогает.

— Герр Фредерик фон Нидерклаузиц и пан Анджей Мелецкий герба Гриф! — объявил Доминго.

Второй бой Ласка почти не видел. Панацея на вкус оказалась как крепчайшая водка с какими-то пряностями. Фредерик не без труда победил Анджея.

Немец в третьем сходе провел удачную атаку и воткнул клинок поляку в пройму кирасы под правую руку. Не убил, но ранил довольно серьезно. Своих врачей и санитаров у душегубов не водилось, потому что раньше их врачевал черт. Поэтому раненого утащил санитар Клаус к доктору Бонакорси.

После боя сидевшая среди дам Балбутуха сбегала на кухню, вернулась, села на свое место за столом и прикорнула, скромно облокотившись на подлокотник колдовского кресла.

— Пан Богдан Забодай и герр Йохан фон Мюллер! — объявил Доминго следующий бой, — Пешими на булавах!

Про «герба такого-то» речь не шла. Сошлись два самых худородных бойца.

Богдан владел булавой как минимум, неплохо. Он превосходил противника не только весом, но и ростом, и длиной рук. Его дубинка тоже была длиннее, чем дубинка Яна. Конечно, колдовская палка могла бы побить Богдана и без участия хозяина, но увы, ее заставили таскать за собой человека, который совершенно не хотел подставляться под удары.

И участники, и зрители сначала скромно хихикали, а потом начали открыто смеяться. Дубинка сначала вытаскивала Яна под удар, чтобы дотянуться до Богдана. Потом сама же отдергивалась назад, чтобы прикрыть хозяина. Защиты у нее получались не в пример лучше. Не будучи ограниченной силой рук владельца, дубинка успевала самостоятельно взять защиту, намертво зависнув в воздухе.

Ян плохо умел сражаться, но соображал куда быстрее противника. Он управлял своим оружием не рукой, а словами. Он приказал бить Богдана по рукам. А Богдан уже раз десять попадал по защите и успел привыкнуть, что с этого расстояния Ян до него не дотягивается, а по рукам он не бьет.

Первый же удар в предплечье решил итог поединка. Богдан растерялся, а Ян развил успех, сильным ударом откинул его булаву в сторону, успел подшагнуть и стукнуть в голову раньше, чем Богдан защитился. Потом и вовсе схватился за рукав противника левой рукой, подняв над головой правую. Фехтование на сверхмалой дистанции Богдан не осилил, пару раз получил по голове и упал.

18. Глава. Замена

По залу пробежал холодок. Это открылись увеличившиеся вместе в залом двери на улицу. К дверям сразу же направились Фредерик, Люциус и Кшиштоф, а также несколько душегубов и рейтаров.

— Кто там? — спросил Ласка, потирая виски.

— Ты не поверишь, — ответил Вольф, — Два раза не поверишь.

— Шевалье Арман де Виллар, полковник королевских Его Величества Франциска Первого охотников на ведьм со свитой! — провозгласил часовой.

В зал, удивленно оглядываясь, вошел Арман. За ним еще три человека. Один из них явно священник в сутане. Другой — солдат в шлеме, в кирасе и с мечом. Третья — Амелия? Она-то что здесь делает?

— Мое почтение, господа, — сказал Арман, — Кто из вас пан Люциус Чорторыльский?

По-видимому, он хорошо потренировался произносить вслух это совершенно не французское имя.

— Я к вашим услугам, благородный рыцарь! — Люциус церемонно поклонился, — Чем обязан вашему визиту?

— Не скрывается ли у вас беглая ведьма Окс-Анна Воронич? И известно ли вам, что этот пан ее пособник? — Арман посмотрел на Кшиштофа.

— Скрывается, скрывается, — улыбнулся Люциус, — Вон в том сундуке.

Арман посмотрел на резной сундук и перевел взгляд на гостеприимного хозяина.

— Серьезно?

— Серьезнее не бывает. Она в числе призов на турнире. А пан Кшиштоф Шафранец, которого вы изволили обозвать пособником ведьмы, возглавляет одну из четырех партий.

— Турнир? — удивился Арман, оглядел зал и понял, что и правда турнир, — Я достаточно знатного происхождения, чтобы участвовать.

— К сожалению, количество участников ограничено.

— Кто возглавляет остальные партии?

— Я, — сказал Люциус.

— Фредерик фон Нидерклаузиц, — представился рыцарь.

— И я, — подошел Ласка.

— Ласка! Ты здесь?

— Вот, задержался в пути.

— У тебя в партии найдется место для странствующего рыцаря?

— Найдется, — сказал Вольф через плечо Ласки, — Вместо меня.

— Да? — поднял бровь Люциус, — Как вам угодно, господа. Пан Стопиус еще не провел ни одного боя. Но оговорено, что он выйдет конным на мечах.

— Я успею подготовиться? — спросил Арман.

— Вполне. Ваша очередь через три боя.

— Ой, а там Прекрасные Дамы сидят? — Амелия разглядела трибуну, — Можно мне туда?

— Ты что, ведьма? — Люциус посмотрел на нее сквозь пальцы, — Точно, ведьма.

Черт щелкнул пальцами, и дорожное платье Амелии превратилось в праздничное, а волосы сложились в прическу.

Амелия достала зеркальце и осталась недовольна.

— В Париже так не носят, — сказала она.

— В Кракове первейшая мода, — возразил черт-пан, — Под королеву Бону.

— Тогда благодарю.

— Прошу даму занять свое место.

— Не нравится мне тут, — сказал отец Филипп, — Чертовщиной какой-то пахнет.

— Ты мне тоже не нравишься, — сказал Люциус, — И моя сабля быстрее, чем твой язык или руки.

— Постой, Филипп, — обратился к священнику Арман, — Я сейчас выиграю турнир и заберу ведьму. Устал уже за ней гоняться. А ты посиди…

— В караулке на конюшне, — сказал Кшиштоф, — Там печка, часовые, вино и еда горячая. И никаких чертей. Хоть молитвы читай, никому не икнется.

— Перекрестись.

— Кароль! Ты у нас по-латыни говоришь. Подойди, перекрестись за меня, отведи французского ксендза в караулку и сразу возвращайся.

— Его Высочество Томаш Нехитишь, принц мышей, и «Чорт номер один»! — объявил Доминго.

Этот черт тоже, как и Люциус, выехал на «Чорте номер два». Доспехов для конного боя на копьях Томаш с собой не захватил, поэтому выбрал на мечах. Надо сказать, для такого толстячка мышиный принц владел мечом как минимум, неплохо. Лошадь у него оказалась хорошо обученная и отлично слушающаяся хозяина. Зато черти превосходили Томаша с его лошадкой по весовой категории.

Стремена в принципе не предназначены, чтобы совать в них копыта, так что с обычной лошадью черт бы никак не сработался. Но, сидя на себе подобном и переговариваясь, черт охотно шел на размен ударами. Начали на равных. Понемногу разошлись. Черти хотели переиграть на маневренности, но так легко, как в первом бою, не вышло. Лошадь Томаша загадочным образом приседала, отпрыгивала и уворачивалась, как вовсе и не лошадь.

По ходу боя черт-лошадь совсем забыл, что должен изображать из себя лошадь, и начал вести себя как кошка. Даже мяукал, шипел и пытался ловить передними лапами. В ответ лошадь мышиного принца начала вести себя как мышь. Про обмен ударами оба наездника забыли, пытаясь хотя бы удержаться в седлах. Черти, пользуясь превосходством в массе, шаг за шагом оттесняли мышей к краю ристалища.

Наконец, лошадь-мышь заступила за линию, и Люциус замахал руками, требуя признать победу его бойца. Фредерик не стал спорить, и Томаш покинул ристалище, побежденный, но не побитый.

— Зачем тебе Оксана? — спросил Ласка Армана, — Ты серьезно насчет костра?

— Она пыталась приворожить принца Генриха, и король отправил меня найти ее и сжечь.

— Зачем ты привез с собой эту девушку?

— Она может опознать Оксану. То есть, начиная с Вены, я сам могу ее опознать, но не бросать же бедную Амелию посреди Европы.

Подошел Бенвенуто. Ласка представил друг другу их с Арманом и попросил отнестись друг к другу по-братски. Арман вкратце объяснил, как он сюда попал.

— Маэстро Бенвенуто Белледонне и «Чорт номер два»!

Договорились на бой без доспехов, до первой серьезной раны. От черта ожидали, что он выйдет с кочергой, но Люциус снял ему со стены у камина добротный прямой меч. Черт сначала с негодованием отшатнулся от предмета с крестообразным силуэтом, потом сунул перекрестье в рот и обкусал с обоих концов.

По манере фехтования можно много сказать о человеке. И о сущности тоже. Нечистый не то, чтобы фехтовал в европейском понимании, но определенно имел хороший опыт наносить удары и хороший опыт не получать ударов. Вкладывался в удар со всей силой, поворачивая человеческий торс. Неважно парировал, но ловко упрыгивал на козлиных ногах от ответного удара. Удары в голову принимал на рога. Довольно толстые и прочные на вид рога с многочисленными зарубками. И не уставал. Он же не человек.

То, что черт — опасный противник и опытный боец, поняли все. Не все поняли, что итальянец наголову его превосходит. С лица Бенвенуто не сходила улыбка, характерная для людей науки. Если я ему сплеча, что он сделает? Прекрасно! Укол в грудь? Замечательно! Удар в голову принял на рога? Какая прелесть! Круговой по ногам? Подпрыгнул! Удивительно интересная зверушка.

Несмотря на то, что черт неплохо держал меч своими человеческими руками, на своих козлиных ногах он не умел делать фехтовальные шаги. Вообще никакие шаги не умел, поэтому по-козлиному напрыгивал и отпрыгивал.

Бенвенуто затягивал бой из чисто научного интереса. Не каждый день фехтовальщику достается в противники темная сущность во плоти. Пробовал чертовы защиты уколами и выпадами. Защищался сам, оценивая силу удара. Маневрировал, глядя, как нечистый ходит вперед-назад и вправо-влево. То загонял темп серией ударов, то отдавал инициативу, уходя в защиту.

В очередной раз отступив после атаки, Бенвенуто дал черту сделать пару шагов вперед, а потом рванулся прямо на противника, размашисто разрубая воздух перед собой.

Козлиные ноги не предназначены для того, чтобы быстро ходить назад. Два копыта не дают такой опоры для вложения массы в удар или в жесткую защиту, как человеческие ступни. Козлу нужно четыре ноги, чтобы боднуть. Черт сначала не смог сманеврировать. Потом не смог остановить летящий на него меч. Удар итальянца снес выставленный на пути клинок, Бенвенуто сделал подшаг и уколол черта в грудь. Поскольку меч не освященный, черт не лопнул, а просто упал.

Санитар сделал пару шагов к раненому и остановился. Черт его знает, как лечить чертей. Нечистые из группы поддержки утащили проигравшего за рога, посадили на лавку, и Люциус влил в него хорошую кружку спиритуса.

Бенвенуто вернулся к своей партии и первым делом подошел к Арману.

— Я прошу тебя отказаться от этого намерения, — сказал Бенвенуто, — Оксана некоторое время была моей дамой сердца.

— Ведьма — не дама, — возразил Арман.

— Диане де Пуатье это скажи, — ответил итальянец, — Анне д’Этамп и Екатерине Медичи. У тебя из всех обвинений только приворотное зелье.

Француз сжал зубы, раздумывая, оскорбление это или нет. Вспомнил парижские сплетни про то, как первая из упомянутых приворожила принца Генриха, вторая — короля, а третья отравила принца Франциска.

— Ее благородное происхождение, между прочим, подтвердил посол короля Сигизмунда при французском дворе, — сказал Ласка.

Арман вспомнил и кивнул.

— Обвинив посла во лжи, ты оскорбишь короля, которого он представляет, — сказал незаметно подошедший Доминго, — А ты на его земле. И, кажется, без дипломатического статуса.

— Королева Бона разрешила мне найти и сжечь ведьму, — сказал француз.

— Разрешила или приказала? — уточнил Доминго.

— Разрешила.

— Значит, с точки зрения королевы, сжечь ведьму это твое право, а не обязанность. А мы не нарушим законы Польши и Литвы, если тебе воспрепятствуем, — сказал Ласка.

— Вы здесь частные лица, а не представители власти.

— Ты тоже не представитель власти короля Сигизмунда, а оказывать содействие королю Франциску никто из нас не обязан.

— Если благородные рыцари не договорились по-хорошему, разногласия решаются поединком, — утвердительно сказал Арман, — Добрый бой лучше тихой ссоры. Кто из вас готов сразиться за честь дамы?

— Стойте, — Ласка поднял руку перед тем, как вызвался Бенвенуто, — Оксана входит в список призов на турнире. Давайте вернемся к этому вопросу, если наша партия выиграет. Если нет, то будет совсем-совсем другой разговор.

— Хорошо, — согласился Арман, — Как пока у нас дела?

— Я вылетел, Бенвенуто прошел в следующий тур. Ян, он же Йохан, вот этот солидный мужчина, тоже за нас и тоже прошел в следующий тур. Через один бой тебе выходить.

— Пан Кшиштоф Шафранец герба Старыконь и мессир Антонио Бонакорси!

Бонакорси подошел к трибуне для дам. Марта спустилась и поцеловала его. Биться с мертвым до смерти было бы странно. Тогда Тони сразу бы записал себе неоспоримую победу. До первой крови выигрывал бы Кшиштоф. У него же не потечет кровь в любом случае.

На что вообще рассчитывал доктор?

На особенный меч. Перед боем Бонакорси отстегнул ножны с мечом, а оружейник подал ему другой клинок. Легкий, длинный, с рукоятью под две руки. С молитвой, написанной всеченной серебряной нитью. И наверняка освященный. Когда этот меч появился на свет, черти задергали носами и недовольно замахали хвостами.

— Запасливый вы народ, как я погляжу, — сказал Люциус.

— С обеспечением у нас полный порядок, — согласился Фредерик.

Почему-то никто не заявил протест против освященного меча. Надо полагать, у каждой партии был запасен хотя бы один особенный клинок.

Кшиштоф тоже вооружился двуручным мечом, но старомодным и тяжелым. Сошлись. Обмен ударами. Доктор фехтовал намного выше ожиданий для доктора. Легко. Быстро. Клинок буквально летал в его руках. Но и Кшиштоф не лыком шит. Очень осторожничал. Играл от защиты.

Для того, чтобы поразить покойника освященным мечом, в него надо хотя бы попасть. Пока неизвестно, куда-то определенно или просто по телу, но хотя бы попасть. Бонакорси увеличил темп. Меч у него легкий, и доктор устанет не сразу. Но устанет, в отличие от покойника.

Защита, выпад, удар! Меч Бонакорси врезался в голову Кшиштофа и разрубил верхнюю половину черепа с шипением и запахом серы. Тут же, несмотря на то, что противник поражен, освященный меч вернулся в защиту.

Но поздно. Намного быстрее фехтовальщик может вернуть клинок в защиту, когда промахнулся, а когда попал, теряется время на выдергивание из раненой плоти.

Или не поздно, ведь Кшиштоф должен быть выведен из строя и не в состоянии ответить?

Поздно. Кшиштоф не прозевал удар в голову, а осознанно пропустил. Бонакорси почти успел взять защиту. Кшиштоф атаковал отступающего длинным выпадом и достал самым-самым острием в последний момент. Уже лезвие скользило по лезвию, уже итальянец отклонялся назад.

Не так уж много надо человеку для смерти. Сонная артерия находится сразу под тонкой кожей. Удар в шею может не быть настолько сильным, чтобы снести голову, достаточно разрезать артерию, и раненый не успеет даже помолиться.

Вслед за фонтаном пара вверх брызнула струйка крови, и Бонакорси упал. Кшиштоф снял вместе со шляпой шипящую паром голову и изящно поклонился дамам.

— Тони! — Марта бросилась на ристалище, и вместе с ней алхимик Симон.

Кшиштоф как был, безголовым, отправился к своей партии, бурно его приветствовавшей. Голова покатилась по полу и превратилась в большую репу, сильно надрубленную.

Настала очередь Армана выехать на ристалище.

Потеряв коней в стычке на дороге, он не потерял деньги, Дар и обаяние французского аристократа. Поэтому продолжил погоню, почти не снизив темп, а по пути смог купить хорошего боевого коня. Не турнирного, а именно боевого, для маневренной рубки.

Против него выехал душегуб по имени Кароль. Про этого Ласка ничего не вспомнил, кроме того, что именно Каролю из всей компании Атаман приказал атаковать Гаэтано, и как раз меч Кароля загадочным образом кабанью шкуру даже не поцарапал. В то время, как обычный стальной меч Кшиштофа вонзился в кабана на добрый локоть.

— У Кароля заколдованный меч, — сказал Ласка, — Надо заявить протест.

— Поздно, — возразил Бенвенуто, — После того, как пан доктор вышел с освященным мечом, и никто не возразил, колдовское оружие разрешено всем.

— Я только не пойму, на что он заколдован, — сказал Ян, — Могу сказать, что это не талисман и не амулет. Он не добавляет владельцу ничего и ни от чего не защищает. Если вам это важно, колдовство адское. В мече заключен демон.

— Ему это не поможет, — ответил Арман, — Как не помог особенный меч победителю репы.

— Рыцарь короля Франциска Арман де Виллар и пан Кароль Тенчинский герба Топор!

Всадники помчались навстречу друг другу, чтобы встретиться с правой руки, а не с левой, как с копьями. Оба в трехчетвертных доспехах и в шлемах с нащечниками, козырьками и открытым лицом. Кароль вытянулся, рассчитывая поразить Армана длинным мечом как копьем. Арман держал клинок выше, чтобы отклонить укол и тут же нанести встречный быстрее, чем кони разъедутся.

Ближе к середине ристалища душегуб придержал коня и приподнялся в седле, готовясь нанести самый простой вертикальный удар с небольшого замаха.

Арман принял влево, чтобы обойти противника, легко парировал этот удар, но меч Кароля прошел через французский клинок как прошел бы через французскую длинную булку, даже не задержавшись. Потом прошел через стальную защиту шеи на шлеме, через стальной горжет и через стальную кирасу. Разрубил слегка наклонившегося вперед Армана вместе с мечом и доспехами от ключицы до последнего ребра и чуть не отрубил ему ногу, но конь пронес рыцаря вперед.

— Брат! — крикнул Ласка, вскочил и побежал, чтобы подхватить может быть, еще не безнадежно раненого.

Вместе с Вольфом они подставили руки, и Арман свалился с седла. Не показалось. Грудная клетка со всеми ребрами действительно разрублена, правая половина отошла от левой и кровь льется просто ручьем.

— Сделайте что-нибудь! — крикнул Ласка, сам не зная, кому.

— Ничего, — развел руками подбежавший Симон, — Медицина здесь бессильна.

— Могу заморозить, — сказала Фьорелла.

Фее в следующем туре предстоял бой с победителем в этом поединке, она смотрела за боем, не отвлекаясь, и сразу же оказалась рядом, чтобы понять, какие повреждения наносит этот заколдованный меч. Она бы и Бонакорси могла заморозить, но там невозможно было успеть.

— Давай, — не задумываясь сказал Ласка, — Пожалуйста, — добавил он, за мгновение успев не потерять лицо и не показаться невежливым.

Не успело прозвучать «пожалуйста», как Фьорелла уже взмахнула палочкой, и Арман стал выглядеть как холодная восковая кукла.

— Спасибо, — сказал Ласка, — Он жив?

— Не знаю, — фея пожала плечами, — Мне кажется, я успела. Буквально мгновения оставались.

— Мне тоже так кажется, — сказал Симон, — Но он умрет, как только вы его разморозите.

— Почему? — спросила фея, — Если успеть соединить обратно самые важные сосуды…

— Живая вода поможет? — спросил Ласка.

— Нет, — ответила фея, — То есть, поможет, но если делать правильно.

— Это как?

— Дать ему умереть. Собрать тело обратно, полить мертвой водой. Полить живой водой. Тогда оживет.

— Мертвой водой? Где ее взять?

— Ответ на этот вопрос стоит очень дорого. И я его, извини, не знаю. Могу сказать, что не в наших краях, а скорее в ваших, если тебе это поможет, — фея задумалась, — В половине историй упоминается, что живую и мертвую воду берут у ведьм, а в другой половине, что воду приносят вороны.

— Ага. Спасибо.

— Ищи уж сразу тогда и живую, — добавил подошедший Люциус.

— Почему? Мы еще можем выиграть, — возмутился Ласка.

— Потому что колдовские средства это не божье благословение, — Люциус сплюнул через правое плечо, — Доза имеет значение. Того пузырька, который лежит в сундуке, с запасом хватит, чтобы восстановить два глаза, но не хватит, чтобы поднять мертвого.

У Ласки мелькнула мысль, не спросить ли Люциуса, где берется живая и мертвая вода, но язык у него работал не вперед мозгов, и он не спросил. Если ответ на этот вопрос дорого стоит, то получив этот ответ с черта, Ласка оказался бы у нечистого в долгу. А сделка с известным чертом это погибель души.

— Другие варианты есть? — спросил Ласка, — Там, не знаю, частичная разморозка и все такое.

— Хм… — ответил Симон, — Задача сама по себе интересная, на стыке медицины и колдовства. Но такого никто никогда не делал.

— Я подумаю, сказала Фьорелла, — И у меня сейчас бой.

— Разве по правилам использовать меч с демоном? — спросил Фредерик Люциуса.

— Мы об этом не договаривались, но прецедент за вами. Вы первыми использовали освященный и даже не спросили разрешения у Кшиштофа.

Фредерик кивнул. Он сам жил по прецедентам и не придумал, как оспорить.

Армана положили в складной гроб, любезно предоставленный запасливыми немцами. Гроб поставили в фургон «Лазарет». Туда же поставили гроб с Бонакорси. Фредерик сказал, что не будет хоронить Тони в чертовой дыре.

Кшиштоф спросил, сколько складных гробов возит с собой Фредерик, и узнал, что всего два, по правому и по левому борту «Лазарета». Обычно эти дощатые щиты служат защитой от пуль.

Все разошлись по местам, и начался последний бой первого тура.

— Госпожа Фьорелла Фата и «Чорт номер три»!

Черт мог бы взять любого коня из конюшни, но не рискнул. Если уж официально разрешили, спокойнее выехать на скотине, которая его и поймет, и послушает. На другом черте. Поскольку второй номер из турнира вылетел, в ту же самую лошадь превратился первый. Третий взял тот же меч с обкусанным перекрестьем, которым первый победил Томаша.

Поскольку освященный меч, которым сражался Бонакорси, уже перестал быть тайным оружием, оружейник начал с того, что предложил фее его. Логично же, против черта. Но девушка с негодованием отказалась, даже не прикоснувшись.

Тогда оружейник дал ей длинный колющий меч, как у рейтаров. Просто добротный меч, который можно купить за деньги.

Про седло никто не подумал, и Фьорелла выехала верхом на белом единороге в привычном дамском седле. Мужчины из всех партий неодобрительно заворчали.

— Седло! — крикнул кто-то из женщин.

— Спасибо, я знаю, — ответила фея.

Единорог в плане удобства для всадника на порядок превосходит любую известную науке лошадь. Вместо седла ему на спину можно бросить попону, на попону посадить девушку, а на девушку поставить наполненную до краев кружку воды, и он взлетит в гору и спустится под гору, не пролив ни капли. Зачем в этой конструкции девушка? Затем, что единороги гордые и возят только непорочных всадниц, а грузоперевозками не занимаются ни за какие коврижки.

Черти понеслись в лобовую атаку, но единорог без всяких команд увернулся вправо, развернулся на месте, презрев инерцию, догнал черта-лошадь, как привязавшись за ним сзади-слева и вывел Фьореллу на дистанцию укола, который она выполнила без особых усилий, поразив черта-наездника в задницу.

Все это время женское седло плыло над полом на том же расстоянии, и наездница спокойно сидела в нем как в кресле, не колотя в бок ногами и не дергая поводья.

19. Глава. Второй и третий тур

— Первый тур завершен! — провозгласил Доминго, — Победителей прошу подойти к доске!

Рыцари потянулись согласовывать следующие поединки. Дамы тоже встали, чтобы размять ноги. Одна Балбутуха задремала.

Амелия подошла к Вольфу.

— Вольф, ты не волк, а свинья, — сказала она, — Говорил, что я за вами не успею, что попусту задницу сотру, а я догнала тебя с отрядом рыцаря, хотя мы вовсе не гнались за вами коротким путем.

— Стерла? — спросил Вольф.

— Поначалу да. Сейчас привыкла уже. Два месяца в седле. Мог бы взять меня с собой. Меня из-за тебя в темницу посадили.

— Ты ведьма. Тебя сначала в седло подсади, потом ноги намажь, потом в постельку, потом с собой возьми.

— Плохо что ли?

— Потом или в мужья, или в фамильяры. Не знаю, что хуже.

— Тебе что, со мной плохо было? — Амелия притворилась, что вот-вот заплачет.

— С ведьмами главное вовремя остановиться, — не поддался Вольф.

— Вот как! Ты меня никогда не любил! Я тебя тоже не люблю! И никогда не любила!

Амелия с негодованием отвернулась от Вольфа и подошла к грифельной доске, у которой собрались вышедшие во второй тур участники.

— Я хочу своего рыцаря, — сказала она голосом бедной овечки, — У вас остались рыцари, у которых еще нет дамы сердца?

Рыцари переглянулись. Ян смутился и ничего не ответил. Кароль под суровым взглядом державшей его под локоть дамы вежливо отказал. Фьорелла растерялась. Она как бы рыцарь, но одновременно сама себе и дама. Люциус приглашающе поднял бровь, но тут замотала головой уже Амелия. «Чорт номер три» решил не лезть. Кшиштоф улыбнулся такой улыбкой, что Амелия отскочила на пару шагов. На нем снова была голова. Возможно, опять какая-нибудь репа, или вообще что угодно. Бенвенуто неуверенно кивнул, и девушка на всякий случай посмотрела на него сквозь пальцы.

— Ты, случайно, не ведьма? — заметил жест с пальцами Нидерклаузиц.

— Ведьма, и вовсе не случайно, — ответила Амелия.

— Тогда вот этот благородный рыцарь тебе самая подходящая пара, — ответил Нидерклаузиц и кивнул на скромного Яна и не надеявшегося, что дама выберет его.

Бенвенуто, скорее всего, не смог бы устоять перед прямым предложением от ведьмы, но он замешкался, и Амелия подошла к Яну. Первый бой она не видела, но раз уж этот рыцарь перешел во второй тур, то одна победа за ним есть.

— Мессир, вы будете моим рыцарем? — спросила Амелия.

— Буду, моя госпожа. Как вас зовут?

— Для моего рыцаря просто Амелия.

— Ян. То есть, Йохан фон Миллер, но для тебя просто Ян.

— Я повяжу тебе ленточку на рукав в знак того, что ты мой рыцарь. Подсади меня на стол.

Ян не понял, какая связь между ленточкой и столом, но подхватил даму за бока и помог ей сесть на стол. Амелия максимально заметным движением закинула подол выше колен, посмотрела на Вольфа, поймала ответный взгляд.

— Помоги развязать, мне неудобно, — сказала она Яну, подергав подвязку чулка под коленом.

Ян, сохраняя на лице выражение глубокого изумления, довольно ловко развязал бантик, при этом несколько раз аккуратно погладив ногу выше чулка. Амелия, постоянно переводя взгляд на Вольфа, закрепила ленточку на рукаве своего рыцаря, демонстративно притянув его к себе и чуть ли не обхватив ногами.

Для настоящей дамы, или для купчихи, или для крестьянки, или даже для куртизанки это бы было возмутительно неприличное поведение. Но на ведьму почтенное общество реагировало так, будто все в порядке вещей. Подумаешь, подол. Подумаешь, подвязка. Никто не краснел ни от ярости, ни от смущения, никто не выкатывал глава от гнева или от похоти, никто не присвистывал и не крестился.

— Пропал мужик, — сказал Вольф Ласке.

— Он с этой ночи не мужик, а немецкий дворянин. Еще и колдун, — ответил Ласка, — Не женат, и дела пригляда требуют. Как говорил Страхиня Банович, справная баба в хозяйстве пригодится. Еще увидишь, как она у него бесов с запруды гоняет.

После завершения первого тура победителям предстояло договориться о том, на каком оружии они сойдутся во втором.

В боях с Лаской и с Томашем черти показали, что кони у их партии хитрее, чем все прочие кони, кроме единорога. Поэтому Фредерик предложил пеший бой. Люциус согласился с оговоркой, что в доспехах, без щитов и не до смерти.

— Конными! — бодро заявил «Чорт номер один».

— Мне сундук, — сказал Ян и вопросительно посмотрел на Люциуса.

— Хорошо, — кивнул Люциус.

— Я сплю, — сказал сундук.

— Ты, главное, не открывайся, а бегать во сне тебе никто не запрещал, — сказал Ян.

— На копьях! — продолжил ставить условия черт.

— Хорошо.

— На острых, — сказал черт.

— Эй, у вас доспехи-то есть? — спросил Бенвенуто.

— Без доспехов, — сказал черт, — И без щитов.

— Хорошо, — сказал Ян, — У меня их и нет, я в них и не умею.

— Вот и договорились! — черт довольно потер ладони.

— Пешими на мечах? — предложил Бенвенуто Кшиштофу.

В отличие от Кшиштофа, который и при жизни, и после смерти по-рыцарски много раз сражался конным и на копьях, и на мечах, Бенвенуто абсолютно не умел фехтовать, сидя в седле. Художникам этого не надо. Все свои дуэли он начинал и заканчивал, твердо стоя на ногах.

— Не боишься? — спросил Кшиштоф.

— Не боюсь. Мое итальянское Высокое искусство лучше, чем твое немецкое.

— Крыжацкое! — вспыхнул Кшиштоф, — Я не немец, а польский шляхтич! Согласен!

— Может быть, пеший бой, о прекрасная дама? — предложил Фьорелле Кароль.

С простым конем против единорога у него не было никаких шансов, невзирая на меч. Единорог бы точно так же сманеврировал, а фея бы демонстративно уколола в ягодицу.

— Не могу отказать такому галантному кавалеру, — ответила фея.

— Вторррой туррр! — объявил Доминго, Открррывают хозяин турррниррра пан Люциус Чорррторррыльский и мессиррр Фррредерррик фон Нидерррклаузиц!

Поскольку не совсем обычные мечи как-то сами собой оказались разрешены, Фредерик вышел с тем самым освященным мечом. Люциус же с привычной саблей. Доспехи оба надели рейтарские, с защитой от колена и выше. Шлемы с открытыми лицами.

Пан-черт неплохо рубился и бешено загонял темп. Немец тоже был хорош, но не настолько. Устают ли черти в принципе — вопрос открытый. Но человеческое тело точно устает. Фредерик тоже не удержал первоначально взятый бешеный темп и перешел к фехтованию от защиты.

— Черт хорош, — сказал Бенвенуто.

— Со мной он хуже фехтовал, — ответил Ласка.

— Эти твари не сражаются конными. Зато в пешем бою у них опыта, может быть, как у нас всех вместе взятых. Фехтования в нашем понимании, как искусства с наукой и школами, судя по моему поединку, у них нет. С телом пана нечистый получил знание Высокого искусства, которое как раз предназначено для человеческого тела.

— И тело, которое знает правильные удары и шаги.

Бой затянулся. Оба не по разу настучали друг другу по доспехам. Оба умели принимать удар на левый наруч. И вот Люциус наконец-то сделал ошибку. Освященный клинок разрубил ему левую ладонь, выбив из нее фонтан пахнущего серой пара.

Нет, не ошибку. Под прикрытием пара черт шагнул вперед и полоснул противника по икроножной мышце. Немец упал.

— Стоп! — скомандовал Доминго, — Обоюдное поражение, но пан Люциус стоит на ногах, а герр Нидерклаузиц — нет. Победил пан Люциус Чорторыльский, хозяин турнира!

Фредерик мог бы оспорить решение, потому что первым поразил противника все-таки он. Ответный удар и обоюдное поражение — скользкий момент в турнирных поединках. Но толку-то оспаривать, если он не сможет встать и сражаться.

Подбежали Симон и Клаус, быстро наложили повязку и утащили раненого с ристалища. Люциус щелчком пальцев освободился от доспехов. Принял спиритуса наружно и внутренне. Наружно не помогло. Рука осталась дымиться.

— Ыыыы! — черт положил руку на край стола, примерился и саблей отрезал кисть по суставу.

Полил рану спиритусом, хлебнул еще и довольно улыбнулся. По-видимому, телесные раны, нанесенные холодным железом, у чертей вовсе не болели. В отличие от ран, нанесенных освященным оружием.

— Что вы тут делаете? — к раненому рыцарю подошла Фьорелла.

— Останавливаем кровь, — бросил через плечо Симон, — Поможешь?

— Я не могу колдовать в освященном доме.

— Дом не освящен, — сказал Фредерик, — Хозяин — черт.

— Ой, точно! Покажите мне рану.

Фьорелла соединила края, что-то пошептала, и рана сама собой затянулась.

— Ты и других могла вылечить? — спросил Симон.

— Нет, что ты! Здесь просто порез. Арман де Виллар почти пополам разрублен, а Тони умер быстрее, чем я успела понять, что он ранен.

— А рыцарь, который проиграл герру Фредерику в первом туре?

Фея посмотрела на Анджея, который гордо ушел из лазарета, добрался до стола и сейчас сидел на лавке, прислонившись к стене.

— Ничего сложного. Для меня.

— Долечи, пожалуйста. Мы остановили кровь, но не знаю, какие повреждения внутри.

— Минутку.

Договорившись о поединке на острых копьях, Ян взял копье и кожаным ремешком привязал к древку свою дубинку, а к наконечнику свой нож.

— Ян, ты же проиграешь, — возмутился Вольф, когда узнал, что товарищ согласился сразиться с чертом на острых копьях и без доспехов.

— С тех пор, как я сразился с чертями в полумире, у меня есть нож, попивший чертовой крови, — сказал Ян, — Я этим ножом с еще не засохшей кровью отрезал мясо и ел его. Черта с два они что-то смогут мне сделать.

— Но ты не сможешь нормально воткнуть этот нож, он же не жестко закреплен, а привязан.

— Если я чувствую правильно, мне достаточно просто его коснуться.

— Герр Йохан фон Мюллер и «Чорт номер один»!

К барьеру выехали Ян на сундуке и «Чорт номер один» верхом на «Чорте номер три» в образе той же лошади. Сундук засеменил своими короткими ножками, а конь-черт плавно набрал ход, как положено на турнире.

Ян шатался, сидя на крышке без седла и растопырив ноги. Но в ладони и подмышкой он зажимал верную дубинку, которая поддерживала копье неизменно направленным в противника.

Поединщики встретились. Ни один из них и не думал уклоняться. Длинный нож ударил в черта, несильно воткнулся и вылетел из раны, оставшись болтаться на привязи к копью. Чертово копье, до последнего мгновения направленное на мельника, в это самое последнее мгновение поднялось вверх, как будто отогнутое непреодолимой силой.

Сундук проскакал дальше, а «Чорт номер один» лопнул так, что его руки-ноги-голова разлетелись по залу, конь-черт упал вперед на подогнувшиеся ноги, а копье боком вылетело в публику.

— Ух ты! — сказал Ласка, — Черти не могут уязвить Яна, а Ян сносит чертей в одно касание! Здорово!

— Хорошо, что в следующем бою он выходит на Люциуса, — сказал Бенвенуто, — Против кого угодно другого это все бы не пригодилось.

— Тебе сейчас выходить против Кшиштофа. На что ты рассчитываешь? — спросил Ласка, — Неужели думаешь, что простым мечом нанесешь мертвому серьезную рану? Если только отсечешь руку или ногу, но ты не настолько лучше него.

— Ты не подумал о том, о чем подумал я, это хороший знак. Он тоже не подумает, — ответил Бенвенуто, — Есть еще одно условие для победы. Проиграл тот, кто потерял оружие. Я выведу его на обезоруживание. И будь он хоть какой бессмертный, он проиграет.

Поздравлять Яна тут же прибежала радостная Амелия. Девушка распространяла вокруг себя такую волну чувств, что даже Ласка перестал думать про Армана и живую воду и улыбнулся.

Ян обтер нож от чертовой крови куском хлеба и собрался было съесть, но получилось так, что вместо него хлеб с кровью съела Амелия. Свою благодарность ведьма пообещала выразить во всех возможных видах и хоть прямо сейчас, но, к сожалению, негде.

— Маэстро Бенвенуто Белледонне и пан Кшиштоф Шафранец!

Короткий обмен ударами. Бойцы прощупывали друг друга, держа длинные мечи двумя руками. Кшиштоф грамотный фехтовальщик, но не особенно быстрый, итальянец быстрее. Вот клинки скрестились в очередной раз. Бенвенуто левой рукой в толстой перчатке схватил сразу оба меча в месте их пересечения, а правой одновременно с шагом вперед вывел свой меч параллельно мечу Кшиштофа и ударил снизу вверх рукоятью в рукоять.

Бойцы столкнулись плечами. Перекрестье меча Бенвенуто прошло между руками Кшиштофа на рукояти его меча. Итальянец грамотно надавил, со знанием механики и возможностей человеческого тела. Если бы он довел прием до логического завершения, то противник сначала оказался бы в положении «держа меч клинком вниз с левой рукой на уровне головы», потом бы навершие меча и левая кисть поехали бы за правый локоть и далее очевидно.

Но Кшиштоф знал этот прием швейцарской школы. Он сразу же выпустил рукоять левой рукой, схватил итальянца сзади за ворот и дернул его назад, поставив подножку.

Пусть у загадочного покойника не хватало скорости, но силы у него хватало. Бенвенуто упал.

— Стой! — закричал Доминго, когда Кшиштоф уже занес меч для добивающего укола.

Кшиштоф остановился. Как разбойник и душегуб, он бы без зазрения совести добил лежачего, но как носитель рыцарской культуры, знал, что за непослушание герольду можно вылететь с турнира.

— Победил пан Кшиштоф Шафранец! — объявил Доминго.

Монахи читали попугаю не только духовные книги. Кроме всего прочего, Доминго ознакомился и с книгами о рыцарях, в том числе, с правилами турниров. Если боец упал, то он проиграл, и бой закончен. Конечно, если речь о бое на турнире ради развлечения, а не о дуэли или судебном поединке до смерти.

Бенвенуто встал и пожал руку победителю. У этой пары бойцов не было никаких личных счетов, и никто из них не пытался победить волшебным оружием или сверхспособностью. Только Высокое Искусство и ничего больше.

— Я мог бы лучше, — разочарованно сказал Бенвенуто, вернувшись к своим.

— Ты живой, и слава Богу, — ответил Ласка, — Мы все равно победим. Ян с дубинкой, ножом и неуязвимостью для чертей выходит на Люциуса.

— Удачи тебе, Ян.

— Дзякую.

— Госпожа Фьорелла Фата и пан Кароль Тенчинский герба Топор!

Кароль отсалютовал мечом. Фьорелла повторила жест. Душегуб попытался срубить клинок и выиграть первым же ударом. Не получилось. Обычный меч в руках феи отлично отражал атаки меча-демона, который рубит все на своем пути. Колдовство против равного колдовства. Клинки отталкивались друг от друга, не соприкасаясь.

Поняв, что победить в один удар не получится, Кароль перешел к более активным атакам, стараясь попасть в девушку. Фьорелла кое-как парировала клинком и неплохо уворачивалась.

— Ой!

Душегуб подловил противницу и нанес укол в лицо. Между мечом-демоном и феей проскочила искра. Меч подлетел кверху, а девушку отбросило на шаг назад.

Кароль понял, что повредить фее своим мечом он не может, но правила допускают и другие варианты для победы. Можно выкинуть ее с ристалища, раз уж она отлетает от удара.

Демонический клинок разогнался до предела, описывая круги и восьмерки. Фьорелла то сама отступала, то отлетала с искрами. Выйти за линию значило бы проиграть. Но она не вышла. Она сделала один точный удар. В правую руку. Кароль выронил меч, и Доминго провозгласил победу феи.

— Я переживал за тебя, — сказал подошедший поздравить Фредерик, — Ты же совсем не умеешь фехтовать.

— Пан Кароль очень хорошо умеет, — ответила Фьорелла, — Он легко пустил бы мне кровь обычным мечом. С простыми мечами из холодного железа мы бы тоже были в равных условиях, но пан Кароль победил бы меня, если бы фехтовал как привык, когда клинки не отталкиваются. Я до последнего момента не видела возможности попасть в него.

Кароль, зажимая правую руку левой, кивнул.

— Госпожа фея как будто умеет фехтовать на клинках, которые отталкиваются? — спросил он.

— Да, мы так балуемся на палочках, — улыбнулась фея.

Подошел справедливый Симон, который лечил и своих, и чужих. И почему-то Люциус.

— Ваш меч, шановный пан, — протянул руку Люциус.

— Меч мой, я за него душу продал, — возмутился Кароль.

— До тех пор, пока ты не опозоришь его поражением в честном бою, — улыбнулся пан-черт.

— Но это не первое поражение, — протянул Кароль и вспомнил, что с тех пор, как он получил этот меч, он изо всех сил избегал любого честного боя, а при необходимости выйти на дуэль с кем-то из своих брал обычный, не колдовской, меч. Как он переживал, что какой-нибудь бой в войне с московитами окажется честным, и польская сторона проиграет. Пару раз даже дезертировал, а еще чаще выезжал с простым мечом.

— Господа, был ли этот бой честным? — спросил Люциус, — Что скажет прекрасная панна, что скажет герольд, что скажут капитаны партий?

— Честный бой, — подтвердили все.

— Первое поражение с этим мечом в честном бою. Поздравляю.

— Но душа…

— Ворота ада перед ней открыты. Не трать панацею, алхимик.

Люциус вырвал меч из рук Кароля, и тот упал замертво. Покойника унесли друзья в сопровождении плачущей девушки.

— Тррретий туррр! — объявил Доминго, — Приглашаю победителей!

— Стоп-стоп-стоп, — забормотал Ян, — Это Люциус теперь на меня выходит с этим мечом? Я против! Только не на мечах!

— Ты же неуязвим для чертей, — напомнил Ласка.

— Я-да. А сундук, а дубинка, а нож? И это я для обычных чертей неуязвим, а для демона, который в мече, еще вопрос.

— Решают капитаны партий! — сказал Доминго.

— Полагаю, дадим герру Мюллеру право выбора, — сказал Фредерик.

Кшиштоф согласился. Ласка, как заинтересованное лицо, тоже.

— Я бы не дал, но я в меньшинстве. Выбирай, — развел руками Люциус.

— Конными на острых копьях, и мне снова сундук.

— Хорошо. Но я ведь имею право сменить коня?

— Да, — одновременно сказали Фредерик и Кшиштоф. Насчет смены оружия и коней ограничения не оговаривались.

Ласка подумал, что без левой кисти Люциусу будет сложно управлять конем. Люциус подумал так же. Нашел под трибуной отлетевшую руку лопнутого «Чорта номер один», положил на стол, обрезал кисть по суставу. Приставил к своей культе и полил спиритусом. Приросла как родная, несмотря на то, что взята от натурального тела черта, а приставлена к человеческому. Правда, теперь левая ладонь пана ощутимо отличалась от правой, но тут уж, как говорится, не до жиру.

Во втором поединке предстояло сойтись Фьорелле и Кшиштофу.

— Выбирайте, пан, — улыбнулась фея.

Для нее весь турнир выглядел как забава. Кшиштофу же оба боя пришлось выложиться ипоказать свое мастерство. Выбрать пешим на мечах? Кароль только что пробовал. Как узнать, только меч-демон не может прикоснуться ни к ней, ни к ее оружию, или любой меч? Выбрать конным на мечах? Тот же вопрос. И чародейский единорог обходит любого честного коня как стоячего.

— Конными на копьях, — сказал Кшиштоф и осторожно добавил, — На тупых. В доспехах.

Если чужое оружие не поражает фею, но отталкивает, то для турнира на копьях это самое подходящее условие. Кроме того, и у единорога не останется возможности для маневра. Если он дернется, вывозя девчонку из-под удара, то она или промахнется, или не дотянется. Кроме того, конный турнир с тупыми копьями требует крепко сидеть в седле как для того, чтобы ударить, так и для того, чтобы не вылететь самому. Женское седло абсолютно для этого не предназначено. Шлема для конной сшибки у Кшиштофа не было, но головой он отлично мог пожертвовать.

— Не возражаю, — согласилась Фьорелла, — Мессир живописец, вы не откажете в любезности расписать мне щит?

— У прекрасной дамы есть герб? — спросил Бенвенуто.

— Нет. Просто нарисуйте что-нибудь красивое.

Одинаковые тупые копья обоим принесли слуги. Люциус бы мог сказать «берите копья где хотите», но мало ли какие предметы оказались бы тогда в руках противников вместо обычных копий.

— Первый бой третьего тура! Пан Люциус Чорторыльский и герр Йохан фон Мюллер!

Вместо ожидаемого черта-лошади пану Люциусу подвели Элефанта. Ян нахмурился, но не понял, чем огромный рыцарский конь так уж лучше, чем черт-оборотень.

— Если это снова не черт, то конь огнедышащий, — подсказал Ласка.

— Вот беда, — вздохнул Ян, но выбора уже не оставалось.

Взяли разбег и съехались по-копейному, левым боком к барьеру. Элефант намного выше сундука, поэтому Люциус промахнулся с непривычки, а сундук подпрыгнул, и дубинка направила копье точно в середину торса Чорторыльского. Черт ловко отклонился в седле, и смертоносное лезвие пронеслось над плечом. Хорошим наездником был покойный пан.

Развернулись и съехались второй раз. Чорторыльский хлопнул Элефанта под челюстью, тот пыхнул.

Деревяшки предсказуемо испугались огня. Дубинка рванулась назад, увлекая не успевшего разжать кулак Яна за собой, а сундук испуганно дернулся вправо. Ян плюхнулся на пол. Доминго объявил победу пана Люциуса.

— Кажется, мы проиграли, — сказал Ласка.

— Может, с немцем договоримся насчет живой воды, — сказал Бенвенуто.

— Ян, ты не ушибся? — подбежала Амелия.

Оказалось, что Ян, который отбил себе затылок, спину и ягодицы, нисколько не ушибся и отлично себя чувствует. Достаточно хорошо, чтобы спрятаться за трибуной, сесть на пол и целоваться с дамой сердца.

— Госпожа Фьорелла Фата и пан Кшиштоф Шафранец!

Кираса и шлем Рафаэллы на девочку-фею были несколько великоваты, но оружейник подогнал их ремешками поверх поддоспешника, и получилось вполне прилично. Он даже успел поставить на кирасу крюк для копья, который, оказывается, входил в комплект доспехов, только ставился по необходимости.

Фьорелла совершенно спокойно села на единорога в дамское седло. Оружейник повесил ей на шею щит, слишком большой для девочки. Фея улыбнулась, посмотрев на букет роз, нарисованный на щите. Положила на крюк копье, подражая рыцарям. Копье дрожало так, что это видели все.

Доминго взмахнул крыльями, и поединщики помчались друг к другу.

Фьорелла положила копье единорогу на голову. Тот прислонил к нему рог, и копье мгновенно окостенело, превратившись в продолжение рога.

В момент удара фея просто увернулась, не задумываясь о положении своего копья. Единорог же ударил точно в щит Кшиштофа и выбил душегуба из седла. Можно не вылететь, получив удар от человека, который опирается в седло. Но нельзя не вылететь, получив удар оружием, жестко закрепленным на лошади.

— Я протестую! — крикнул Люциус.

— Почему? — спросил Фредерик.

— Нельзя использовать коней, как оружие.

— Не твой ли конь только что пыхал огнем?

— Не твои ли кони в первом туре охотились как кошки? — добавил Ласка.

— Хорошо. Но если конь может атаковать поединщика, то и поединщик имеет право атаковать коня.

— Пан Кшиштоф, — крикнул Фредерик через зал, — Поединщик имеет право атаковать коня?

— Да хоть пополам разрубить! — ответил недовольный поражением от девчонки Кшиштоф.

— Ласка?

— По справедливости да, — не подумав, ответил Ласка.

— Ну и черт с вами, — развел руками Фредерик, — Если вы так хотите победы пану Люциусу.

20. Глава. Финал

— Финал будет конный и на мечах, — сказал Люциус Фьорелле, — Ты обещала, что не будешь выбирать.

— Пусть будет конный на мечах, — невозмутимо ответила фея, — Нам нужно немного времени на подготовку.

— Финал дело серьезное, надо подготовиться, как следует, — подтвердил Фредерик.

— Согласен, — сказал Кшиштоф.

— Согласен, — сказал Ласка.

— Большой перерыв? — спросил Люциус.

— Часа хватит. Лучше два.

Люциус достал из-за спины огромные песочные часы и поставил их на пол.

— Пожалуйста, два часа. Нас никто никуда не торопит. Как говорится, на тот свет мы всегда успеем.

Дамы встали поразмять ноги. Балбутуха осталась сидеть спящей.

— Эй, старушка, уснула? — окликнул Люциус, — Толкните ее!

Ближайшая дама слегка толкнула дремлющую Балбутуху, и ведьма упала с кресла. Или не ведьма. Одетое в платье бревно. На торец надет глиняный горшок, на горшке пальцем, обмакнутым в золу, грубо нарисовано лицо.

— Ну и дура, — сказал Люциус.

Фредерик собрал свою партию у лазарета.

— Против вот этого я не пойду, — заявил единорог, — Просто не пойду и все тут. У него конь огнем пыхает и меч с демоном.

— Может, этот меч тебя только отталкивать будет, — возразила Фьорелла.

— А если нет? Если он меня пополам разрубит? Если меня его конь подпалит? Возьми лошадь, которую не жалко.

— Ладно, я сяду на другую лошадь.

— Он просто снесет этим мечом голову твоей другой лошади, или сожжет ее, или напугает огнем, ты упадешь и проиграешь, — сказал Фредерик, — И у него доспехи, тебе непросто будет поразить его обычным мечом.

— Я быстрая. Увернусь, — ответила Фьорелла.

— Он тоже не человек. Но тебя будет ограничивать лошадь, которая вовсе не такая быстрая, как ты. Один удар в лошадь это проигрыш.

— Может быть, его меч не будет рубить лошадь подо мной так же, как он не рубит обычный меч в моих руках?

— Имеет значение, в чьих руках меч с демоном, — сказал Симон, — В руках черта он может быть способен на большее, чем в руках обычного человека. Мы только что видели, как в руках феи обычный меч противостоит колдовскому.

— Знать бы заранее.

— Неважно, — сказал Томаш Нехитишь, — Уверен, что Фьорелла не умеет управлять лошадью в бою. Единорог сам на ходу сообразил, а лошади откуда знать, что делать?

— Ладно, я могу сразу сдаться, — сказала Фьорелла, — Я девочка, а не рыцарь, мне можно.

— Нет, — нахмурился Фредерик, — Мы сейчас что-нибудь придумаем. Томаш, у тебя что за лошадь?

— Мышь. Получше многих настоящих лошадей. От любого меча увернется.

— Я не сяду на мышь, я их боюсь.

— Мышь боится огня? — спросил Симон.

— Конечно, — ответил Томаш.

— У кого еще какие идеи? — спросил Фредерик, — И где Рафаэлла? Почему я ее ни разу не видел с самого начала турнира?

— Она на заднем дворе, сидит рядом с Гаэтано, — ответил Симон, — С той стороны у нас с душегубами по караулу, часовые меняются и докладывают.

— Неуязвимая свинья? — улыбнулся Фредерик, — Фьорелла, ты умеешь ездить на свиньях без седла и стремян?

— Наверное.

— Ваша семейка меня обманывает и использует, — сказал Гаэтано, — Сначала венчание, потом все остальное.

— Я готова пойти под венец, — сказала Рафи, — Но ты можешь с негодованием отказаться, я пойму.

— Нет уж. Ты падшая женщина, но я не хочу потратить еще полжизни на поиски другой.

— Сейчас кто-то в пятак получит, — сказал Фредерик.

— Я хочу настоящую свадьбу в Неаполе, чтобы на ней были мои родители и наш семейный духовник, — заявил Гаэтано, — До этого я для вас копытом об копыто не ударю.

— Нострадамус сказал, если я правильно понимаю его мудреные прогнозы, что я не доживу до Рождества, даже если выиграю войну, — сказал Фредерик.

— Папа! — всхлипнула Рафаэлла, — Ты мне этого не говорил!

— Не вижу никакой войны, — сказал Гаэтано, — Турнир это просто развлечение.

— Когда Мишель говорит, что война, значит, у нас война, даже если это не очевидно каждой свинье.

— Еще раз назовешь меня свиньей…

— И ты поступишь по-свински в знак моей правоты? Если ты хочешь со мной поссориться, то я отзову согласие на брак. У нас война, и мы с Рафаэллой далеко на вражеской территории. Мы уже потеряли Бонакорси, и потеряем больше, если верить Мишелю.

— Как погиб дядя Тони? — спросила Рафаэлла, — Оружейники вынесли гроб, он лежал там как живой.

— Сам Иисус бы не успел. Тони бросил вызов, и это был честный поединок и честный удар простым, не колдовским мечом.

— Тони был славным, — сказал Гаэтано, — Умным, добрым. По нему многие будут плакать.

— Так вот, — продолжил Фредерик, — Мишель не ошибается, и у нас война. Ни в одной строчке нельзя вычитать, что Рафаэлла переживет эту войну.

— Папа! — сквозь слезы возмутилась Рафаэлла.

— Что папа? — сердито ответил Фредерик, — Мы пришли сюда за твоим Элефантом.

— Мог бы не идти.

— Дура! Война началась, и пусть она хотя бы пройдет не в Аугсбурге. Я буду защищать тебя до последней капли крови, но ты должна понимать, что моя кровь может закончиться еще до Рождества, а враги к Рождеству могут и не закончиться.

Рафаэлла опустила глаза.

— Прости, Гаэтано, я всегда любила тебя, — сказала она.

— Ты изменила мне.

— Я должна была это сделать. Я… потом объясню, после брачной ночи.

— Ладно, — вздохнул Гаэтано, — Я согласен жениться в этой глуши. Но если я превращусь в человека сразу после венчания…

— Тогда венчание сразу после турнира, — сказал Фредерик, — Считай, что это турнир в честь твоей свадьбы, и ты участвуешь на правах жениха.

— Гарантии?

— Помолвка уже была. Объявим, что свадьба утром. Достаточно? Ты знаешь, что я всегда плачу по своим счетам.

— Ты — да, — Гаэтано бросил взгляд на Рафаэллу.

Фредерик сжал зубы. Гаэтано — отличный парень и верный друг, но последнее время он как с цепи сорвался. Как бы не сорваться самому.

— Рафи, Гаэтано, вот вы где, — во двор вышла Фьорелла, — Надумали венчаться?

Оба посмотрели на нее так, что фея опешила и повернулась к отцу невесты.

— Они поссорились? Из-за меня?

— Они не поссорились, — сквозь зубы ответил Фредерик, — Просто оборзевшая свинина меня бесит. Я сейчас схожу к Симону и вылью на этого поросенка три ведра разной алхимии.

— Думаешь, от меня сильно убудет? — хмыкнул Гаэтано.

— Думаю, ты не сдохнешь, но будешь ходить с одного бока облезлый, а с другого зелененький.

— Тебе-то с этого какая радость?

— Ты будешь меньше меня бесить, если будешь выглядеть как каляка-маляка с детских рисунков.

Все рассмеялись.

— Ладно, кому там нужен боевой вепрь? — спросил Гаэтано.

— Мне, — ответила Фьорелла, — Рафи, ты будешь ревновать, если я сяду на твоего жениха?

— Я не вправе ревновать, — вздохнула Рафаэлла, — Поэтому можешь его даже соблазнить, я не обижусь.

Гаэтано удивленно хрюкнул.

— Надеюсь, это была шутка? — фея посмотрела на Фредерика, — Я, наверное, не очень хорошо понимаю ваш юмор?

— Это была шутка, — сказал Фредерик, — Рафи имела в виду, что она не будет ревновать, если вы с Гаэтано выйдете к барьеру вместе. А Гаэтано хрюкнул, потому что шутка очень смешная.

— А ты почему не улыбнулся?

— Потому что взрослые мужчины не всегда улыбаются даже на смешные шутки.

— Да, точно. Сто раз это замечала. Гаэтано, вставай, пару раз проедем туда-сюда и пойдем к барьеру.

— Хрю. То есть, садись.

От двух часов, по истечении которых герольд должен был объявить последний бой, осталось с четверть часа, когда на турнир пожаловал новый участник.

После того, как зал увеличился, увеличились и двери. Они превратились в две могучие створки высотой с три человеческих роста, расписанные фигурами на тему мучений грешников в аду. И теперь эти ворота за мгновение распахнулись во всю ширь, с грохотом ударившись о стены.

На пороге стоял Кощей.

— Не ждали?

Все повернулись к нему, и пан Люциус на правах хозяина ответил первым.

— Не ждали, Ваше Величество. Когда бы Ваше Величество вестового послал, мы бы подготовились. С хлебом-солью бы встретили, с музыкой.

По тону ответа Ласка понял, что Кощей в колдовском мире очень значимая фигура. Для Люциуса он не является вышестоящим ни в чертовой вертикали, ни в дворянской, тем не менее, черт-пан встречает его, согнув спину, как… правителя сопредельного государства, каковым Кощей по сути и был.

— Ну? — спросил Кощей.

— Маэстро, урежьте марш!

Люциус щелкнул пальцами. Черти из группы поддержки оторвались от всех дел и мгновенно заняли новые места у входа. Часть с оружием на плече, часть с музыкальными инструментами. С довольно странными.

Двое чертей оторвали рога с валявшейся под столом головы «чорта номер один» и неплохо изобразили торжественных трубачей. Еще один черт выводил мелодию на змее, как на дудке, другой держал под мышкой невесть откуда взявшуюся огромную жабу, на которой играл, как на волынке, надувая ее через соломинку. Пятый вместо барабана бил палочками по неожиданно звонкой заднице шестого, которая еще и попердывала, как басовая труба. Седьмой успел натянуть между своими рогами струны и играл на них как на арфе, только вслепую.

Как ни странно, музычка вышла довольно бодрая, хотя и малость пошловатая.

За это время еще один черт куда-то быстро сбегал, принес красивый непочатый каравай, солонку и золотое блюдо. Сунул это все в руки красотке Марте, а Марта сообразила сию композицию не уронить, а с поклоном протянуть дорогому гостю.

Благородные господа встретили Его Величество стоя и сняв шляпы.

— Другое дело, — сказал Кощей, улыбнулся и протянул Люциусу руку, которую тот пожал сразу двумя руками, склонившись.

— Мне нужен перстень царя Соломона, — сказал Кощей, — Предсказатели и гадалки говорят, что он у тебя.

— Много они понимают! — вспыхнул Люциус, — Только и умеют, что пальцем в небо тыкать!

— Этого доброго молодца я знаю, он честный человек, — Кощей посмотрел на Ласку, — Где перстень?

— В сундуке.

Кощей направился в сторону сундука, и через три шага обнаружил, что на него наставлено несколько десятков стволов. Поскольку высокие договаривающиеся стороны друг другу не совсем доверяли, то все еще с вечера зарядились по полной.

— Думаете, меня можно убить вот этим? — презрительно сказал Кощей.

— Убить как Бог даст, а ранить точно можно, — сказал Нидерклаузиц, наводя мортирку.

Рядом с ним Симон замахнулся стеклянной колбой, а Марта подняла длинный пистолет с колесцовым замком, который носила в петле на поясе.

Кощей посмотрел на стрелков сквозь пальцы и хмыкнул.

— Н-да, крепчают людишки. В пушке я не пойму, что за алхимия забита, но чуйка говорит опасаться. У железных серебро, у суконных заговоренные пули, у рыцаря граната с серебряными крестиками, у дамы в красном вместо пули зуб дракона, у старого колба с… раствором серебра в змеиной крови. Остро. По-заграничному.

Кощей сделал шаг назад, и стволы опустились.

— Что хотите за сундук?

— Сундук не отдам, — сказал Чорторыльский, — А перстень у нас в призах на турнире.

— Турнире?

Кощей посмотрел на зал внимательнее. Барьер, кони.

— Как капитан партии, приглашаю Ваше Величество участвовать, — сказал Ласка.

Фредерик, Кшиштоф и Люциус удивленно посмотрели на него.

Ласка уже опустил руки, думая, что Люциус выиграет турнир, и не видать бате живой воды. Кто хитрее, бывалый черт с огнедышащим конем и мечом-демоном, или девочка, которая отродясь не сражалась верхом, и с простым мечом? Но Кощей может победить Люциуса, а с Кощеем Ласка не ссорился. Зря разве выгуливал по миру саблю с кощеевой удачей и расчищал дорогу к короне Меднобородого? Тот же перстень почти на дом доставил. Может, расщедрится Кощей, да подарит живую воду.

Кшиштоф и Фредерик поняли его мотив и улыбнулись, а Люциус аж зубы сжал от злости. Сейчас хозяин турнира мог бы посадить Кощея за стол, как почетного гостя, выиграть последний бой, а потом просто отдать перстень, и гость бы по-царски отдарился, чтоб не оставаться в долгу. Черт-пан получил бы все семь призов, за не особо нужный перстень выгадал бы что-то более ценное и остался в хороших отношениях с одним из старших властелинов Подземья. Но, включившись в турнир, дорогой гость кроме перстня заберет и остальные призы, а взамен ничего не даст.

— Как капитан второй партии, присоединяюсь к приглашению, — максимально добрым голосом сказал Кшиштоф и посмотрел на Люциуса, — Половина голосов есть.

— Три четверти. Поддерживаю, — сказал Фредерик.

Он подумал, что Кощей не может не знать, какое решение принял Сейм. Другое дело, что лицом к лицу с ним не встречались никогда. Надо отделаться от него быстрее, чем кто-нибудь ляпнет «Нидерклаузиц». Пусть забирает что хочет и уходит.

— Весело у вас. Не тряхнуть ли и мне стариной? А, Люциус?

Люциус, который уже считал себя победителем, нахмурился.

— Я что? Я ничего? Не возражаю. Один бой остался. У тебя лошадка-то имеется? Иначе не обессудь.

— Имеется.

Кощей подошел к дверям и свистнул так, что у всех заложило уши. С улицы послышался могучий топот, как будто табун бежал в ногу. В дверь вошел богатырский конь еще больше Элефанта, как раз под рост Кощея.

Участники и зрители удивленно присвистнули, а кто-то и непечатное шепнул.

— Чур, огнем не пыхать! — сказал Люциус.

— Хорошо, — кивнул Кощей.

— А копье у тебя есть?

Меч-то у Кощея точно есть, вот висит. Можно попытаться отрубить голову кощееву коню, но стоит ожидать, что у него достаточно колдовской клинок, чтобы парировать меч-демон Кароля. И достаточно длинный, чтобы ударить первым и развалить пополам и Люциуса, и Элефанта.

— Острое или тупое?

— Тупое! — крикнул Люциус быстрее, чем кто-то успел сказать, что Кощей вправе потребовать острое.

Кощей вышел на улицу, зачерпнул ладонями сугроб и поднял над головой. Из снега потекла струйка воды, которая сразу же замерзла и быстро превратилась в тонкую длинную сосульку до земли и ушла вниз, продолжая намораживаться в длину.

Из земли Кощей выдернул полноценное ледяное копье. Правда, не рыцарское с переменным сечением, рукоятью и гардой для защиты кисти, а простое в виде шеста с тупым наконечником.

Люциус щелкнул пальцами и оказался одетым в немецкие турнирные доспехи для конной сшибки с нелепым шлемом в виде головы жабы.

Теоретически, Люциус мог бы предложить гостю сначала сразиться с Фьореллой. Но «сперва одолей девочку, потом я до тебя снизойду» по отношению к Кощею выглядело бы очевидно оскорбительно. Прямо до уровня «хвать за меч и голову с плеч» без лишних церемоний.

— Его Величество Кощей и пан Люциус Чорторыльский!

Конь Кощея стартовал, каждым шагом оставляя выбоины в полу. Когда бы Элефант не был одурманен колдовством, он бы наверняка испугался и свернул. Но он несся навстречу. Первым испугался всадник. Люциус непроизвольно заерзал в седле, но успел понять, что деваться ему некуда. Если только преломить копья вничью.

И он действительно мог бы преломить свое копье о Кощея, когда бы не струсил. Кощей сделал себе ледяное оружие честной длины ровно как у противника. Ударил им точно в середину щита с тремя лягушками, разбил щит в щепки и выбил Люциуса из седла. Копье же Люциуса скользнуло по щиту Кощея, ткнуло его в левое плечо и соскочило вверх.

Кощей, замедляясь, доскакал до конца барьера и передал копье в руки оруженосца. Развернулся и поехал к трибуне.

— Ну что, турнир закончен?

— Нет, Ваше Величество, — на правах герольда ответил за всех Доминго.

— Обманули меня? Говорили, остался один бой.

— Остался один бой, значит, осталось двое бойцов. Одного Вы победили, победите второго.

— Согласен. Конным или пешим? Каким оружием?

Кто-то слабее Кощея мог бы вступить в обсуждение правил, но Кощей не видел здесь достойных противников ни среди людей, ни среди коней.

— Конным на мечах, — сказала Рафаэлла, выезжая на Гаэтано.

— Девчонка верхом на свинье? — удивился Кощей.

Он смотрел на собравшихся свысока и не спрашивал ни об участниках, ни о прошедших боях.

— Кабан вместо коня? — удивился Люциус.

Пан-черт как раз отсутствовал, когда душегубы столкнулись с неуязвимым даже для демонического меча кабаном. Никто сейчас не хотел победы чертям, и никто не крикнул, что кабан не просто говорящий.

— Я граф Косса, — гордо сказал Гаэтано, — Благороднейшего происхождения. Из старинной духовной семьи.

— Рыцарь не может участвовать в турнире вместо коня, — сказал Люциус и смущенно посмотрел на Кощея.

— Где это написано? — спросил Гаэтано.

— Уж сколько я знаю прецедентов, нигде не написано, — ответил Фредерик.

— У пана Люциуса только что участники турнира в коней превращались, — сказал Ласка.

— Кабан на самом деле граф, приехал со свитой. Имеет право. Мы тут одному голодранцу разрешили вообще верхом на сундуке выехать, — поддержал Кшиштоф.

Он понял замысел немцев с кабаном, который достоверно не убивается мечом Кароля, а тогда, может быть, и мечом Кощея. Победа Кощея его бы устроила больше, чем победа Люциуса, а победа немцев — больше, чем победа Кощея.

— Люциус, это же избиение младенцев! — сказал Кощей.

— Я-то что поделаю.

— Да какая мне разница. Сажайте на кабана кого угодно из присутствующих с любым клинком из тех, что в зале. Кроме пана Люциуса.

Кто-то слабее Кощея мог бы начать придираться, но и клинков, которые могли бы причинить ему какой-то вред, он здесь не видел. Любое изделие из холодного железа без вложения колдовства разлетелось бы через один-два удара о его ледяной меч. Меч с демоном у Люциуса Кощей, конечно, заметил. Не ультимативное оружие против него, да и противнику-человеку пришлось бы пообещать душу в обмен на право владения этим клинком.

— Господа, готовы? — спросил Доминго.

— Готовы.

— Съезжайтесь между барьером и трибуной.

Кощей ускакал на ту сторону. Развернулся и вытащил из ножен ледяной меч.

— Его Величество Кощей и госпожа Фьорелла Фата!

Доминго взмахнул крыльями, и Кощей тронул коня. С другой стороны навстречу двинулся кабан с девчонкой. В правой руке девчонка держала обычную саблю. Силуэт расплывался как под личиной. Кощей мог бы посмотреть сквозь пальцы, но левая рука держала поводья, а правая держала меч. И потом, что из того, что он видел, она могла прятать под личиной?

Удар! Ледяной меч срубил клинок девчонки как деревянный прутик. Располовинил бы и противницу, но она упала на спину кабану и чудом удержалась без седла и стремян. Кабан стрелой пронесся мимо, а богатырский конь под Кощеем оступился на обе ноги и рухнул на колени, выбросив всадника из седла.

— Победила госпожа Фьорелла Фата! — тут же объявил Доминго.

— Как⁈ — Кощей в негодовании вскочил, — Кто посмел? Это же колдовство!

— Никто, — сказал ему конь, — Я сам оступился.

— Ах ты волчья сыть, травяной мешок!

Кощей вскинул меч.

— Не губи коня! — крикнул Ласка.

— Что скажешь, мальчишка? Твоя работа?

— Нет, твоя.

Кощей взглянул на пол и увидел обломок татарской булатной сабли. Той самой, в которой заключалась его удача.

— Девчонка осмелилась выехать на меня и встретить мой удар?

— Не я, — сказала Рафаэлла.

— Ты сам разрешил сажать, кого хочешь, с любым клинком, — сказала Фьорелла, подъезжая на Гаэтано, — Никто тебя не обманывал. Сам не спросил, кто должен быть выступить против Люциуса.

Выехав навстречу Кощею, Рафаэлла скрыла, что на самом деле противником будет фея. В это время Ласка пригласил Фьореллу за трибуну и отдал ей саблю, от которой зависит удача Кощея. Фея взяла, не поморщившись, колдовской, но не освященный и не демонический клинок и уверенно подставила его под ледяной меч.

Кто-то послабее Кощея, стал бы буквоедствовать, но сильные мира сего умеют в случае проигрыша не терять еще и достоинство. Можно бы было, например, возразить, что потеря оружия это поражение, а сабля была сломана до того, как Кощей упал. Но из тех же соображений выходит очевидный ответ, что потеря половины сабли это не то же самое, что потеря всей сабли.

— Но ты не человек.

— А ты? А наш гостеприимный хозяин? А его бойцы? Даже пан Кшиштоф, строго говоря, не человек.

— Переиграли меня, мелкие хитрецы, — вздохнул Кощей, — Я все еще могу поубивать вас всех…

— Кроме меня, — сказал Люциус.

— Тебя при случае поп изгонит. А я мог бы всех поубивать, но не буду. Сам согласился на турнир, сам проиграл. Мое слово не собачий лай. На королевском слове мир держится.

— Ты проиграл не им, а мне, — сказала Фьорелла, — И если ты назовешь меня недостойным противником, то оскорбишь весь мой род.

— Ты достойный противник, — Кощей церемонно поклонился, — Извини, погорячился. Заходи в гости.

— Принимаю извинения и приглашение.

— Ладно. Удача мне ближайшее время сопутствовать не будет, поэтому я воздержусь от каких-то активных действий. Даже от переговоров, — сказал Кощей, — Мои поздравления победителям.

Он поднял с пола обломок сабли, фея отдала вторую половину. В дверях Кощей оглянулся и внимательно посмотрел на Фредерика.

— Не ты ли тот рыцарь, что не доживет до Рождества, но твой убийца попадет в Ад раньше тебя? — спросил он.

— Я, — ответил Фредерик и вздрогнул.

Кощей взял коня под уздцы, вышел на свет, шагнул в сугроб и исчез, как сквозь землю провалился.

Нидерклаузиц выдохнул и перекрестился. Как будто Смерть с косой прошла рядом и не увидела.

21. Глава. Свадьба

Как только Кощей открыл двери, чтобы уехать, в зал проникли первые утренние солнечные лучи.

— Могу открыться, — сказал сундук.

— Тихо ты, — шикнул на него Чорторыльский, — Выплевывай по одной вещи. Нечего брюхом на всю публику светить.

— Кто победил? — спросила Фьорелла.

— Мы, — ответил Гаэтано, — Добычу делим пополам. Выбирай.

— Ласка Умной участвовал третьим. Конь, всадник и оружие. Он давал саблю, а без сабли вы бы не победили, — сказал Доминго.

— Сабля сломалась.

— Тогда дайте ему что-то взамен, а потом делите.

— Справедливо, — сказала фея, — Выбирай.

— Живую воду за саблю, — сказал Ласка и грустно вздохнул.

Вот зачем было ездить по свету, если в итоге и так отдал саблю взамен на этот самый пузырек.

— В счет доли, пожалуйста, уступите перстень, — продолжил он.

— Тебе нужен перстень, повелевающий демонами?

— Я обещал Папе Римскому отвезти перстень в Москву.

— Забирай.

Ласка подошел к сундуку, и сундук аккуратно выплюнул ему в руки прозрачный пузырек и перстень.

— Если что, мне все еще нужна моя жалованная грамота, — сказал Чорторыльский, — Она именная, и вам с нее никакого толку.

— Я не человек, поэтому возьму ее в счет своей доли и отдам тебе, — сказала Фьорелла, — Но будешь должен.

— Что должен? — спросил Чорторыльский, держа грамоту.

— Договоримся.

— Может, возьмешь деньгами? Я и месяца паном не прожил. Опять на посылках бегать?

Фея посмотрела на Фредерика и рассмеялась.

— Мечта фрау Кармины, да? Решим потом.

— А мне что? — спросил Гаэтано, — Я даже не знаю, из чего выбирать.

— Остались голова пана Кшиштофа Шафранца, ведьма, вон тот огнедышащий конь и сапоги-скороходы, — сказал Чорторыльский, — Пану Гаэтано два предмета и его друзьям по одному.

— В каком смысле голова? — удивился Гаэтано, — Право срубить? Вассальная клятва?

— Если пан не заметил, капитан одной из четырех партий нашего турнира больше полувека мертв.

— Это я слышал. Капитан в свое время был легендарным рыцарем-разбойником. Король казнил его через отрубание головы.

— Тридцать лет назад покойный пан Люциус, место которого я недавно занял, понял, что прикормить ватагу худородных душегубов он может, но ему нужны воевода и каштелян. Воевода должен пользоваться уважением, чтобы душегубы слушались его и в бою, и на постое, трезвые или пьяные. На эту должность он нашел бедного шляхтича, которому пообещал в обмен на душу полную неуязвимость к стали, свинцу и серебру. На воеводу он не потянул, но прозвище Атаман заслужил по праву.

— У Атамана не хватило ума, чтобы заодно стать каштеляном? — спросил Гаэтано.

— Не столько ума, сколько образования. Но и ума тоже. Нужен был верный человек, умеющий вести переговоры, хозяйственные и финансовые дела, которого бы устроило служить чернокнижнику и чертознатцу. Сам Люциус звезд с неба не хватал, поэтому получалось, что ему нужен был клиент, который бы был умнее, чем пан. При этом безусловно верный и не претендующий на место пана.

— Я бы поискал среди родни, — сказал Гаэтано.

— Из хороших семей в чернокнижники не идут, — развел руками черт-пан, — Люциус даже жениться не хотел, чтобы не исповедаться, не причащаться и не венчаться. Мне пришлось сбегать за советом к одной старой колдунье, у которой я много лет назад служил мелким бесом. Она сказала, что надо поднять покойника. Не знаю, чем ей насолил пан Кшиштоф при жизни.

Кшиштоф подошел поближе и внимательно слушал.

— Я был легендарным грешником, — сказал он, — Меня знали и в христианском мире, и в Подземье. Когда меня казнили, то в аду встречали с трубачами и герольдами. Старая ведьма боялась меня и живого, и мертвого. Не смогла, скорее, не успела отомстить при жизни и решила подгадить после смерти. Зная это заклинание, могла бы заставить меня служить себе, но не рискнула. При первой возможности повесила мне на шею худородного неудачника из Богом забытой дыры, который шагу не мог ступить без помощи черта. Того куража, какой был при жизни, у меня уже нет, но мозги варят по-прежнему.

Люциус-черт кивнул. Он тоже был невысокого мнения о том Люциусе, место которого занял через тридцать три года службы.

— Так вот, — продолжил Люциус, — Заклинание подняло покойника из гроба, придало телу вид живого человека, каким он был при жизни, и вернуло в тело душу, побывавшую в Аду. Но пан Кшиштоф с тех пор должен служить тому, кому принадлежит его голова. И для того, чтобы отправить душу обратно в Ад, а тело лишить иллюзии жизни, необходимо уничтожить голову. Не иллюзию головы, которую вы видите у него на плечах. Там может быть любой предмет, даже и репа. Уничтожить настоящую голову, выкопанную из могилы, которая сейчас лежит в этом сундуке. Надо сказать, пан Кшиштоф не раз и не два пытался залезть в сокровищницу Люциуса руками разных хитрецов. Поэтому мы с Люциусом постоянно меняли схемы защиты. Под конец пришли к уникальному сундуку, для которого ни у кого не может быть готовой схемы взлома, потому что сундук единственный в своем роде. С принципами, с придурью и с фантазией. Может и убежать, и скушать взломщика.

— Зачем вы тогда поссорились с единственным человеком, который мог открыть сундук? — спросил Ласка, — Ведь на ровном месте обмануть попытались.

— Не могу сказать, что в этом Люциус как-то выделился. В вашем мире для аристократов характерно презирать людей труда. Но особенно это характерно не для людей меча, знающих своих предков на пятьсот лет назад, а для тех, кто из грязи в князи.

Ласка для себя отметил, что людей, которые ведут себя правильно и держат слово по букве и по духу, уважает даже черт. У которого вообще-то смысл существования — делать так, чтобы люди вели себя неправильно.

— Дайте мне тогда голову пана Кшиштофа, — попросил Гаэтано.

— По кой черт пану кнуру моя голова? — возмутился Кшиштоф, — Пан кнур хочет отыграться за яму?

— А чего бы ты хотел?

— Лечь обратно в могилу и по большим праздникам навещать свой замок.

Наилучшим выбором для Кшиштофа был бы, конечно, русский. Парень добрый христианин, ни сам не возьмет на службу поднятого черным колдовством мертвеца, ни торговать таким не станет. Упокоит и будет считать, что сделал мир лучше.

Фея тоже неплохой вариант. Положит в могилу и будет вызывать по каким-нибудь чрезвычайно важным вопросам, которые у фей возникают исчезающе редко. Они и сами никогда на рожон не лезут, и их никто лишний раз не беспокоит.

— Я граф и нажил немало врагов. Мне нужен неуязвимый компаньон, — ответил Гаэтано.

— Пан и так неуязвимая свинья. Через пана заколдованные мечи проходят.

— Это ненадолго. Да, Рафаэлла?

— Ага, — кивнула Рафаэлла и вздрогнула.

— Забирай, — согласились Фьорелла и Ласка.

Сундук выплюнул к ногам Гаэтано сильно усохшую человеческую голову в плетеном сетчатом мешочке, на вид как восковую.

— Моя очередь выбирать, — сказал Ласка, — Можно мне коня?

— Нет, — ответила фея, — Это не твой конь, а Рафаэллы. Рафи, забирай Элефанта.

— Буду должна? — первым делом спросила Рафаэлла.

— Нет, подарок на свадьбу.

— Я тоже подарить хотел, — недовольно сказал Ласка.

— Осталась ведьма и сапоги-скороходы, — сказал Чорторыльский, — Выбирай.

— Ведьму мне не оставляй, я почти женатый, — попросил Гаэтано.

— Бери сапоги-скороходы, — сказал Ласка.

Гаэтано взял сапоги, но надевать, конечно, не стал.

— Мне, значит, Оксана осталась. Что я с ней делать буду? — спросил Ласка.

— Немцам на свадьбу подаришь, а они ее по своему обыкновению сожгут, — хихикнул пан-черт.

— Я выкуплю, — сказал Томаш Нехитишь, — То есть, герр фон Нидерклаузиц выкупит.

— Уже выкупил, — сказал Фредерик, — За дворянский титул герру Мюллеру.

— Ладно, забирайте, — сказал Ласка.

Ему самому замужняя ведьма была совершенно не нужна, и связывать ее долгом за освобождение он тоже не хотел.

Сундук выплюнул Оксану в помятом платье.

— Черт побери! — вскочила она, — Где это я?

— Как я рад тебя видеть, — сказал Томаш, — Ты была призом на турнире. Тебя выиграл добрый молодец Ласка Умной, отдал за долги герру фон Нидерклаузицу, а он собирался тебя сжечь, но вместо этого отдал мне.

— Да? — удивилась Оксана, пока не сообразив, как на это реагировать.

— Оксана! — распихав всех, Богдан подбежал и обнял жену.

— Это кто? — спросил Томаш Фредерика.

— Муж, — ответил за него Ласка.

— Ты мне обещал эту ведьму! — возмутился Томаш.

— Так забирай, я ее не держу, — улыбнулся Фредерик.

— Ее муж держит.

— С мужем и забирай, мне-то что.

— По кой черт мне ведьма с мужем?

— У нас говорят, муж и жена — одна сатана, — сказал Ласка, — Венчаную семью разлучать грех. Куда один, туда и другой.

— Она мне не сказала, что замужем!

— Не нравится — не забирай.

— Подумаю.

Какой-нибудь другой принц на месте принца мышей хлопнул бы дверью и с негодованием ушел. Или доругался бы до вызова на дуэль. Но мыши известны мягким характером и не склонны к порывам гнева, поэтому Томаш просто отошел в сторону.

— Нет ли у вас священника? — спросил Фредерик Люциуса.

— Чего нет, того нет, — ответил тот, — Церковь пару недель как сгорела.

— Француз привез ксендза, — сказал Кшиштоф, — Я его отправил в караулку на конюшню. Кстати, и покойников неплохо бы отпеть. Мы своих не всегда отпеваем, но раз уж ксендз под рукой…

— Люциус! — пана подергал за рукав «Чорт номер три», а у него за спиной стояли душегубы Богдан и Анджей.

— Чего вам? — недовольно обернулся Чорторыльский.

— Турнир закончился, мы домой пойдем, — сказал черт, — Тут еще свадьбу играть собрались.

— Дзякую, черт с вами.

Нечистый отошел и сразу же куда-то подевался. Только что был — и исчез.

— Хлопцы спрашивают, пан правда виленским воеводой будет? — поинтересовался Анджей.

— Да, а вам-то что?

— Так пану клиенты нужны. Какой воевода без верных людей?

— Это вы-то верные люди? Вы все за Кшиштофа встали против меня.

— Кшиштоф в Неаполь уедет, а мы останемся. Если у пана другие клиенты есть, то мы на свадьбе у немцев погуляем, да разойдемся.

— Черт побери, — Люциус почесал в затылке, — Вас, неверных, разогнать, так мне и в Вильно не с кем будет въехать.

— Что неверных-то сразу! — возмутился Богдан, — Ты ж, чортушка, уж извини, не пан, якому мы в клиенты подписывались. Пан, уж извини, вмер. Так що мы до самой смерти йому верность сберегали, та ще после смерти три тижни. Ты, уж извини, чорт на панском месте. Хочешь верности, так давай заново домовлятися.

— Вы же и так мне души продали.

— Души после смерти отдадим, никуда не денемся, — сказал Анджей, — А верность при жизни это отдельный договор.

После продажи души с чертом спорить боязно. Поэтому с таким деликатным вопросомвыпихнули вперед Анджея, как самого смелого, и Богдана, как пока не продавшего душу.

— Ах вы законники! Кто научил?

— Пан Кшиштоф навчил, — простодушно ответил Богдан.

— Вот же чучело безголовое. Ладно, договоримся. Чего хотите-то?

— Пан нам души обратно. А мы пану верность до смерти.

— Да? Вот вы молодцы. При жизни черту кочерга, при смерти Богу свечка?

Рядом с Люциусом из воздуха соткался «Чорт номер три».

— Ты не наглей совсем, — сказал он, — Души-то не тебе в карман идут, за них старшими уплачено.

— Так это, — Люциус посмотрел на душегубов и не решился при них сказать, в чем будет подвох.

— Сходи лучше с нами, сам со старшими поговоришь.

— Ладно. Хлопцы, вы тут ешьте, пейте, гуляйте. Поместье только мне не спалите. Я к начальству схожу.

Люциус свистнул, и к нему подбежал сундук.

— Ян, мучная морда! — крикнул Люциус, — В расчете? С сундуком подличать не будешь?

— В расчете, — крикнул в ответ Ян, — Не буду.

— Извините, пан нечистый, а долго вы со старшими разговаривать собрались? — спросил Симон.

— Что-то не так? — насторожился Фредерик.

— По последним сведениям, в аду другое течение времени. Там как бы нет времени в нашем понимании.

— Времени нет, а иерархия, самодурство и хамство есть, — усмехнулся «Чорт номер три», — Люциуса демонстративно подержат в приемной, чтобы он поволновался, что тут без него происходит. По вашему времени пройдет от нескольких часов, до нескольких недель, а для него хоть миг, хоть вечность, и пока не вернется, не узнает, как долго его тут ждали.

— А вернусь? — осторожно спросил Люциус, — У меня ведь жалованная грамота на виленское воеводство. Я за нее еще феям должен.

«Чорт номер три» почесал лоб между рогами.

— Да черт знает, — ответил он, — Но из-за долга уверен, что вернут. Кому охота за тебя быть должным феям?

Чорторыльский довольно улыбнулся, забрал сундук и исчез вместе с «Чортом номер три».

Отец Филипп с дороги сильно устал. Придя в караулку, он благословил католика в кирасе и католика в жупане, поел и лег спасть на топчане. Часовые подождали, пока священник уснет, и достали спрятанные игральные кости.

— Отче, просыпайтесь. Есть срочное дело, — сказала свиная морда, тыкаясь в лицо сонному священнику.

— Свят, свят, свят! Изыди!

— Вставайте, отец Филипп. Нам срочно нужно венчаться, — сказал женский голос.

Отец Филипп сел и посмотрел на девушку.

— Венчаться? Срочно? Родители благословили?

— Благословили, — ответил рыцарь-немец.

— В церкви? Не здесь же.

— Церковь сгорела, поэтому здесь, — ответил рыцарь, — В поместье, но не на конюшне. Вот невеста, вот жених.

Священник недоуменно посмотрел на свинью.

— Я граф Гаэтано Косса, — сказал кабан, — Добрый католик из старинной духовной семьи, заколдованный проклятьем фей. Проклятье снимется после свадьбы, и я превращусь в человека.

— Тогда… Собирайте гостей, одевайтесь в чистое. Сейчас тоже переоденусь, епитрахиль накину и буду готов.

На внутреннем дворе поместья Чорторыльского собрались уже поглядывающие друг на друга без опаски рейтары и душегубы. Все сняли доспехи и отложили заряженное оружие. Кроме, конечно, часовых. Весть о свадьбе пролетела по деревне, и крестьяне тоже столпились вокруг, из любопытства и за угощением.

Перед тем, как собирать во дворе честной народ, покойников перетащили в холодный дровяной сарай. Вчерашние Казимир, Вацлав, Станислав Больцевич и двое итальянцев ночь пролежали на крыльце с оружием на груди. Атамана из-за дубинки прибрать не успели, и его тело замерзло скрюченным. После турнира туда же вынесли и Кароля.

Ласка попросил отца Филиппа отпеть католиков, и священник согласился, но после свадьбы. Если к свадьбе относиться серьезно, то надо перед венчанием исповедать и причастить жениха и невесту. Узнав про отпевание, немцы принесли в сарай и гроб с Бонакорси.

Панский повар, поварята и подсобники спокойно проспали всю ночь, проснулись еще до рассвета, чтобы приготовить обильный завтрак и получили задачу обеспечить питанием свадьбу, не жалея погребов. Тут же были посланы люди за свежатиной, слово за слово и вся деревня узнала, что пан в отъезде, а его гости женятся.

Правда, некоторые плевались, глядя, что невеста — немка, а жених — кабан. Но отвернувшись и кислых рож публике не показывая. Душегубы — народ горячий, и даже намек на оскорбление мог обернуться ударом плети или меча плашмя.

— Возлюбленные Гаэтано и Рафаэлла, вы слушали слово Божие, напомнившее вам о значении человеческой любви и супружества. Теперь от имени святой Церкви я желаю испытать ваши намерения. Гаэтано и Рафаэлла, имеете ли вы добровольное и искреннее желание соединиться друг с другом узами супружества?

— Да.

— Да.

— Имеете ли вы намерение хранить верность друг другу в здравии и в болезни, в счастии и в несчастии до конца своей жизни?

— Да.

— Да.

— Имеете ли вы намерение с любовью принимать детей, которых пошлет вам Бог, и воспитывать их в христианской вере?

— Да.

— Да.

Жених и невеста повернулись друг к другу. Гаэтано поднялся на задние ноги, положил левую переднюю ногу на плечо Рафаэлле, а она взяла в руки его правое копыто. Они произнесли клятвы, и священник возвестил:

— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И заключенный вами супружеский союз я подтверждаю и благословляю властью Вселенской Церкви во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Здесь молодожены должны были надеть друг другу кольца, но эту часть церемонии за отсутствием кольца размером с копыто решили пропустить. Зато к консумации брака поспешили приступить прямо сразу, и молодые поднялись наверх, в одну из гостевых спален. С ними ушел и отец невесты.

Уважаемые гости сели за вынесенные на улицу столы и бодро принялись пить и закусывать.

Когда все уже немного захмелели и запели хором неприличную песню, на колени к Томашу залезла большая лесная мышь.

— Друзья, я не хочу никого огорчать, но к нам приближается неописуемое войско нечисти, — сказал принц мышей.

— Это, наверное, Олаф с волками, — сказала Марта.

Томаш пискнул на мышь, мышь издала длинный писк в ответ.

— Нет, — сказал Томаш, — Волков там совсем нет. Каждой твари не по одной паре, но как раз волков нисколько. И идут с разных сторон.

— У вас что, нечисть дневная? — спросила Фьорелла.

— Есть ночная, а есть дневная, — ответил Ласка, — Они по утрам с первыми петухами меняются. Лешие, водяные, русалки, мавки кружат и утягивают людей днем, потому что ночью люди в лес не ходят. Вот упыри ночные. И домашняя нечисть ночная. Домовые, овинники и все такое.

— Зачем они здесь? — спросила Оксана, — Я что-то еще пропустила, кроме турнира?

— Подземный Сейм позавчера принял решение, отдать корону по праву тому, кто отомстит за Армадилло, — сказал Томаш.

— То есть, тому, кто убьет нашего отца невесты? — уточнил Симон.

— Да. Герр Фредерик фон Нидерклаузиц очень опрометчиво зашел в середину владений Меднобородого.

— Вы уж извините, — из-за стола встал Ян-мельник, — Но мы вас покинем.

— Мы? — удивились сразу несколько голосов.

— Я ухожу с ним, — встала Амелия, — Он хороший добрый человек и точно не будет жечь ведьм. В отличие от некоторых.

— У тебя разве не было никаких обязательств? — спросил отец Филипп.

— Были. Закончились.

— Разве Арман де Виллар мертв?

— Я обязалась ему опознать Окс-Анну. Вот она сидит за столом. При всех заявляю, что это та самая ведьма, которая пыталась угостить принца Генриха приворотным зельем. Служить рыцарю всю жизнь я не обещала. Что-то не так?

Оксана открыла рот, чтобы возмутиться, но успела подумать, что на принца Генриха тут всем плевать, и закрыла обратно.

— Да. Все так, — ответил священник.

— Вы точно сможете уйти? — спросила Марта.

— Я никакого Армадилло не убивал, даже рядом не стоял, — ответил Ян, — И я местный, я колдун, так что отбрешусь. Если что, дубинкой поглажу, мало не покажется.

— Я тоже не простушка, — сказала Амелия, — Думаю, уйдем. Особенно, если поторопимся.

Все посмотрели на них и пожелали удачи. Никто не показал себя настолько трусом, чтобы потребовать помощи в защите своей задницы у мельника и ведьмы, не связанных ни малейшими обязательствами.

— Нам, пожалуй, тоже пора, — сказала Оксана мужу.

— Чому? Добре ж сидимо, — не понял Богдан.

— Ты новому пану что-то уже обещал?

— Ни. Нихто не обещав. Але хлопцы ж не йдуть.

— Потому что новый пан их за души держит. А твоя душа с тобой. Только подпоясался и в путь. Нам тут воевать не за что. Давай, быстрее ноги делаем, пока главный немец не вернулся.

— Может, и нам пойти? — запереглядывались прочие душегубы, когда Богдан с Оксаной уже поднялись и направились в сторону конюшни, — пан Кшиштоф, что скажешь?

— Кто хочет идти, пусть идет, — ответил Кшиштоф, — Кто надеется на благодарность нового пана, когда тот вернется, может остаться. Но новый пан не старый, и на шляхетскую порядочность я бы не рассчитывал. Кстати, Богдан!

— А? — обернулся Богдан.

— Краденого жеребца вы пану продали, а для жены ты новую лошадь не купил. Смотри, твоя двоих не утащит. Она тебя-то одного с трудом несет.

— Эээ… — Богдан растерялся.

Оксана тоже растерялась. Она рассчитывала угнать из конюшни несколько лошадей, чтобы никто не заметил.

— Полны ли у панов кошельки? — спросила Марта.

Попала в точку. Кошельки вовсе не оттягивали до земли панские пояса.

— Десять золотых флоринов за каждый верный меч, если отобьемся, — сказала она, — Кто трус, может делать ноги. Пан Кшиштоф?

— Я теперь служу пану Гаэтано, — недовольно ответил Кшиштоф, — А то бы ушел. Или как, хлопцы, тряхнем стариной? Давно мы упырей с русалками не гоняли, леших с водяными не жгли?

И Богдан остался, и из прочих не ушел ни один. Воевать под началом у каких-то немцев даже за золото не каждый бы согласился. Но под началом старого мудрого Кшиштофа за то же самое золото почему бы и нет.

Из дома вышел Фредерик со свиной шкурой в руках. Бросил шкуру в большой костер, разведенный рядом со столами.

— Это вместо простыни? — спросила Марта.

— Да, — ответил он.

— Гаэтано больше не кабан? — спросила Фьорелла.

— Он писаный красавец, вылитый отец.

— Рафи… как там?

— Гаэтано снял шкуру, как только закрылась дверь спальни.

— Уф.

— Ага. Знать бы заранее. Что вы тут такие кислые сидите? Выпьем за молодых!

Выпили. Сообразили, что надо бы сказать про стекающиеся орды нечисти и про Подземный Сейм.

— Быстро они, — удивился Фредерик. На самом деле, он сказал намного больше слов, но выразил именно эту мысль.

Все промолчали, ожидая решения.

— Принимаем бой. Садимся в осаду в доме, он должен выдержать. Отец Филипп, освятите тут все от киля до клотика.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Томаш Нехитишь.

— Томаш? Струсил?

— Нисколько. Я вообще-то вассал Меднобородого. Ты, наверное, не хочешь, чтобы я перешел на сторону наследника.

— Скажи честно.

— Мыши никогда не были образцом храбрости. Но и образцом предательства не были. Считай, что я струсил ради того, чтобы тебя не предавать. И ты, кстати, обещал отдать мне ведьму.

— Не пытайся переиграть меня на формулировках. Вот ведьма, забирай.

— Это по букве, а не по духу.

— Хочешь забирать — забирай. Не препятствую.

— Оксана, бежим со мной, — предложил Томаш.

Оксана замялась с ответом.

— Это не твоя война. Сейчас здесь будут злейшие чудища Подземья. Бросай все и беги.

Оксана снова не ответила.

— Я принц. Будешь как сыр в масле кататься.

Оксана открыла рот, чтобы что-то сказать, но Богдан, который занес руку на подзатыльник, отвесил жене такого леща, что она упала лицом в тарелку.

— Эй! — возмутился Томаш.

— Проваливай, боягузлива мыша! Хрен тоби в нос, а не моя жинка! Або давай битися!

— Ладно-ладно. Не больно и хотелось. Я к ней потом постучусь. Она мне не отказала, а ты все равно до завтра не доживешь.

— Думаешь, она доживет? — спросила Марта, — Бросишь ее на съедение?

— С чего бы чудищам Подземья убивать ведьму? Она из своих, и пролить ее кровь плохая примета.

— Тогда зачем ты ее этими чудищами пугал?

— Чтобы она сказала да, — улыбнулся Томаш.

Богдан вскочил и бросился к нему, на ходу вытаскивая саблю. Томаш бой не принял, ударился о сыру землю, то есть, об утоптанный снег, превратился в красивую породистую мышь и исчез.

— Ладно. Мыши никогда не представляли особой боевой ценности, — сказал Фредерик, — В отличие от шляхтичей. Шановные паны, вам угодно уподобиться мышам или рыцарям?

— Рыцарям, — нестройно ответили душегубы.

— По десять флоринов, — шепнула Марта. Фредерик кивнул.

— Ласка?

— С вами, — сказал Ласка.

Он обязательств не давал, и решил остаться из соображений порядочности. Не бросать же друзей.

— Конечно, с вами, — сказал Вольф, — Тут еще говорят, мои родичи подтянутся, то есть, совсем чуть-чуть продержаться надо.

— Можешь обернуться и выйти им навстречу?

— С закатом, не раньше.

— Черт. Олаф здесь никогда не был, а карта даст ему только примерное направление. Рано или поздно он сюда выйдет, но счет идет на часы. Его надо встречать.

— Я могу найти стаю по снежной взвеси, которую она за собой поднимает, и по взлетающим птицам, — сказал Доминго, — но я сам летаю со скоростью обычных птиц. Я не успею быстро обшарить окрестности.

— У жениха есть сапоги-скороходы, — вспомнил Ласка.

22. Глава. Разведка боем

Усадьба Чорторыльского имела традиционную планировку европейских дворянских усадеб. Конечно же, паны не ставили свои дома на деревенских улочках с видом на халупу напротив и лужу со свиньями. Господский дом и прочие постройки стояли на огороженном невысоким забором участке. От ворот к крыльцу, украшенному навесом с колоннами, вела приличная дорога, по краям которой росли невысокие деревья и кусты.Наверное, летом это все красиво цвело. Никакие хозяйственные строения на переднем дворе пейзаж не портили. Летом перед домом могли пастись красивые породистые кони, но никак не коровы или свиньи. Может быть, луг просто скашивали на сено.

Зимой же, а зима в этом году выдалась снежная, к Рождеству на лугу лежал снег выше пояса, мало не по плечи. Последнюю неделю снег валил, не переставая, как будто какие-то ведьмы выпросили у небес высыпать на Белую Русь весь зимний запас снега до Рождества. Только на дороге толстый слой снега утоптался, по нему ходко шли лошади и легко катились сани. Также и на внутреннем дворе. Душегубы гоняли там лошадей, чтобы не застаивались в стойлах, или практиковались в фехтовании.

Сам дом был каменным, в два этажа. Планировка прямоугольником, но по двум диагональным углам за габарит прямоугольника выступали флигели с узкими окнами, которые, как башни в крепостной стене, давали прострел вдоль стен. Наверное, у архитектора были основания ожидать штурма или осады. В дом вели три двери. Парадный вход в зал. Напротив него выход из зала во двор. Маленькое крылечко из кухни во двор. Архитектура не очень типичная для Белой Руси, но главным архитектором, скорее всего, поработал черт. Черти в то время частенько помогали на стройках католического мира. Своими руками, конечно, камни не таскали, но способствовали ускорению процесса.

Подъездная дорога вела от ворот через луг к парадному крыльцу с колоннами господского дома. На половине пути дорога раздваивалась, и вторая ветка огибала дом справа, выходя на внутренний двор.

За господским домом и на заметном расстоянии от него стояли хозяйственные постройки, вместе с господским домом образуя четырехугольный внутренний двор внутри огороженной территории усадьбы. Между постройками не было ни стен, ни заборов. Этим подворье пана отличалось от подворья русского дворянина, где все строения и пристройки собирались в один контур как крепость. У кого-то на Руси двор частично ограждался забором, а не постройками, у кого-то пристройки складывались в восьмерку, но все склонялись к замкнутому контуру.

Объехав справа господский дом, всадник сразу же подъезжал к стоявшей по правую руку углом к углу дома конюшне. Конюшня большая, стойл на тридцать в два ряда, с высокими воротами в обоих торцах. Вдоль стены снаружи — открытая коновязь. Мало ли, гости к пану пожалуют.

С остальных двух сторон внутренний двор ограничивали хозяйственные постройки. Людская, где живет прислуга, — одноэтажный дом с маленькими окнами. Дровяной сарай. Псарня. Вот какой-то амбар с сеновалом наверху. Вот, наверное, баня. Вот колодец. Дальше всего, похоже, свинарник с курятником.

На внутреннем дворе была устроена бойцовая яма и навес рядом с ней, а также пустая площадка, где в апреле Анджей бился с Богданом, и виселица, которую Ласка в прошлый раз не заметил. На внутреннем дворе душегубы часто пьянствовали под открытым небом, глядя от столов на казни или бои в яме. Только что сюда выносили столы, чтобы отпраздновать свадьбу, и из-за свадьбы окончательно утоптали весь снег.

У коновязи сейчас стояли лошади Службы Обеспечения, которые не влезли в конюшню. Конюхи периодически заводили одних лошадей погреться внутрь, а на их место выставляли согревшихся. Рядом с конюшней во дворе оставались четыре полуразгруженных фургона на полозьях.

Для обороны поместья у душегубов осталось четырнадцать «рядовых» и Кшиштоф. Обычно тут толпилось больше клиентов, но к Рождеству многие разъехались кто к родственникам, кто на гулянку в большом городе. Еще день — и уехала бы еще половина оставшихся. По некоторым причинам, теперь уже всем понятным, пан не планировал на Рождество большую радостную пьянку как в прошлые года.

На огненный бой душегубы не особенно полагались. Хороших стрелков среди них было всего трое. Но в арсенале пана, расположенном в подвале, хватало и аркебуз, и пороха, и пуль. В том числе, стрелки вытащили ящик заговоренных пуль с вырезанными по бокам закорючками. Именно такими пулями они зарядились перед турниром, удивив даже Кощея.

Стараниями Кшиштофа разнородный арсенал душегубов придерживался всего трех разных калибров. Много это или мало? Нидерклаузиц предпочитал, чтобы возимый запас пуль подходил ко всем стволам в отряде. Стволы Службе Обеспечения исправно поставляла принадлежавшая Фуггерам мастерская в Аугсбурге. В остальном мире про стандартизацию вовсе не задумывались. Владельцы аркебуз и пистолей лили пули каждый для себя, не рассчитывая одолжиться у соседа.

Слуги у пана были как на подбор небоевые и трусливые. В окружении заносчивых душегубов любой холоп, не лишенный чувства собственного достоинства в той мере, в какой оно может присутствовать у крестьянина, рано или поздно вставал перед выбором, или оного чувства лишиться, или бежать, или умереть.

Спешно свернув свадебный пир, Фредерик приказал унести столы и еду в дом. Теперь в зале стоял стол, уставленный блюдами, и на кухне приготовленного, но не вынесенного, осталось столько, что хоть в осаде сиди. Не получив дальнейших указаний на фоне подготовки к штурму, все слуги куда-то подевались. Кто в людскую, кто в деревню, а кто и вовсе смазал лыжи в сторону Полоцка.

В отряд Службы Обеспечения входили двенадцать рейтар, каждый в доспехах, с двумя двуствольными пистолетами и с аркебузой. Четыре повозки, с ними шесть возчиков, двое из них — оружейники, они же расчет пушки. Другие четверо — бывалые солдаты, пусть они и числятся возчиками, поварами и санитаром.

Сам Фредерик, рыцарь в полном расцвете сил, вооруженный кроме всего прочего еще и той самой мортиркой с разными алхимическими гранатами. Рафаэлла, экипированная как рейтар и умеющая стрелять. Марта, инструктор по стрельбе с уникальной нарезной аркебузой, заряжающейся с казенной части. Алхимик Симон, полагающийся не только на Бога и алхимию, а еще на добрый меч. Но и боевой алхимии из фургона в турнирный зал вынесли несколько сундуков.

Пушка на колесном лафете и широкий выбор боеприпасов. Включая ядра, картечь, соль, снова картечь, только серебряную, какие-то гранаты с фитилями и совсем уж секретную алхимию, сундук с которой пока даже не открывали.

Главный козырь против колдовского мира — фея Фьорелла, чьи возможности все могли оценить на турнире.

Из свиты Армана де Виллара остались два человека. Первый — священник отец Филипп, который сейчас старательно освящал дом. Второй — солдат по прозвищу Уныние, который грустно согласился повоевать за безумные деньги в десять золотых.

Также в боевое расписание встроились Ласка Умной, Вольф Стопиус и Бенвенуто Белледонне. И ведьма Оксана Воронич. Поскольку на турнире погиб дипломированный врач Антонио Бонакорси, известный тем, что резал людей не только на операционном столе, обязанности главного военного хирурга гарнизона принял на себя Симон. Оксану Симон пригласил в помощницы как раз за то, что она ведьма, значит, умеет заговорить боль и остановить кровь. Со стороны клиентов пана Чорторыльского носителей каких-нибудь медицинских знаний не нашлось ни одного. По-видимому, душегубов лечил черт.

Отдельную задачу получили Гаэтано Косса и Доминго. Красавец-граф надел сапоги-скороходы и пообещал обежать окрестности к северу от Волыни. Доминго сел ему на плечо, чтобы на каждой остановке взлетать повыше и смотреть, не идет ли там стая оборотней.

Кшиштоф сказал, что оборона силами до полусотни бойцов не предполагает ни охрану большого периметра, то есть, по внешнему забору, ни малого, то есть, по постройкам внутреннего двора. Обороняться надо в господском доме и желательно выставить отдельный гарнизон в конюшню. Конюшня построена так, что по внешней стене у нее окошки-бойницы, а окна для освещения по внутренней. Внутренняя стена и торец с воротами простреливаются из господского дома, а из конюшни, как и из дома перекрестно простреливается внутренний двор. Слабое место в конюшне — ворота с дальнего от дома торца. Но они крепкие, дубовые, с массивным засовом.

Защищать конюшню вызвался Ласка с друзьями. Если что, там будет расколдованный огнедышащий Элефант, который больше никого не послушается. И других лошадей можно заставить делать то, что надо, если правильно говорить. Если совсем перепугаются, то Вольф завоет и направит испуганный табун в нужную сторону. Бенвенуто в плане работы с лошадьми ничего не обещал, но верный меч везде пригодится. Кшиштоф спросил, кто умеет стрелять из аркебуз, удовлетворился ответом, что все трое, и выдал целых шесть стволов из панского арсенала, а еще пули и порох. Ласке и Бенвенуто дали по кольчуге, предложили и Вольфу, но он отказался.

В доме расставили стрелков у основных окон первого и второго этажа. Окон было больше, чем стрелков, поэтому на второй этаж отправили всего троих душегубов. Они и планировку здания знали, и местность вокруг. К ним в помощь придали одного из возчиков-немцев, который неплохо стрелял и отлично умел заряжать аркебузы.

Вряд ли враги попытаются штурмовать через узкие окна-бойницы. Конечно, дом не крепость, и пропихнуться через окно смогут многие. Но не настолько быстро, чтобы лезущего не стукнули по голове топором. После этого он повиснет на подоконнике, а вторым ярусом никто не сунется.

Кухонный вход заперли на засов и заколотили большими гвоздями. Очень неудобное место для массовой атаки. Два входа в зал тоже заперли, но заколачивать не стали. Оставили возможность вылазки или отступления.

Пушку поставили у главного входа, чтобы при необходимости выкатить ее на крыльцо заряженную, повернуть в нужную сторону, выстрелить и спрятаться обратно за двери. При необходимости пушку могли бы развернуть и выкатить к дверям напротив.

При одновременной атаке со всех сторон стрелки очевидно не успеют выбить всех врагов, и без рукопашной не обойдется. При массированной атаке со стороны какого-нибудь угла тоже. Поэтому все остальные душегубы во главе с Кшиштофом остались в зале. Посередине дома, чтобы не маячить без толку в окнах и успеть помочь с любой стороны.

Богатые владельцы собственных доспехов сразу надели кольчуги или кирасы, поставили на стол шлемы. Остальных Кшиштоф экипировал из панского арсенала. Только на Богдана не нашлось кольчуги по размеру. Он было плюнул, но Оксана заставила привязать ему на грудь кольчугу «какую нашли». Рукава закинули на плечи и сцепили ремешками сзади. Голова же у человека от хорошего питания не разрастается, как мускулы или пузо, поэтому шлем Богдану подобрали без труда. Шишак с козырьком и нащечниками.

Симон перебазировал лазарет из угла зала на кухню. Особого простора там не было, но все лучше, чем путаться под ногами бойцов.

— Дом только что освящен, — сказала Фьорелла, — Я не могу колдовать.

— Отведи им глаза и колдуй перед домом, — сказала Марта, — Если не замерзнешь.

— Феи не мерзнут. Пожалуй, так и сделаю.

— А я? — спросил единорог.

— Посиди тут, мой хороший. Я тебя позову, если надо будет.

Мыши обнаружили противников на дальних рубежах. С первого доклада «разведчика» до появления первых врагов прошло больше двух часов. Солнце перекатилось через зенит, и зимний день пошел на убыль. День выдался относительно теплый для зимы и относительно солнечный для теплого зимнего дня.

Фредерик и Кшиштоф опасались, что противник подтянет силы по максимуму и пойдет в атаку после заката. Нечисть отлично видит ночью, а вот люди стреляют не в пример хуже. Кшиштоф предложил с закатом поджечь хотя бы деревню, потому что зимний лес гореть точно не будет. Фредерик отказался. Оба подумали, не поджечь ли постройки внутреннего двора и решили, что не стоит без особой необходимости ссориться с Люциусом, который обещал вернуться. Но на случай особой необходимости в сундуках Симона лежали зажигательные алхимические пули.

Противник, как ни странно, дожидаться заката не стал. Через забор «большого периметра», почти полностью заваленный снегом, перевалились первые незваные гости. И сразу выяснилось, что толстенный слой снега их не задержит. Кто-то умный на той стороне начал колдовать с погодой заранее, и к началу атаки верхний слой снега уже превратился в толстый наст, который без труда удерживал даже тяжелых на вид чудищ. Впрочем, говорят, что чудища, подобно ведьмам, бывают тяжелые только на вид, а взвешивать их на весах у монстрописцев почему-то постоянно руки не доходят. Ни один автор бестиариев не указывал вес чудовищ. Как сговорились.

Через забор перетекла длинная змея толщиной с человека и с человеческой головой. Марта выстрелила пару раз и не попала.

— Рафи, что такое змея с головой человека, глупо улыбается и пускает слюни? — крикнула Марта, — Верткий, попасть не могу.

— Вынзезбошек! — выглянул в окно Анджей и усмехнулся.

Что может быть смешного в змее?

— Нашла! — почти сразу же отозвалась Рафаэлла.

Остается только стать на колени, снять штаны и уткнуться лицом в болото. Вынзезбошек сделает, что хочет, и людына останется живу. И после того тоже всегда будет улыбаться и пускать слюни.

Душегубы расхохотались.

— Это кто написал? — возмутилась Рафаэлла, — И мы за это еще деньги платили?

Марта еще раз выстрелила по хорошо приблизившейся змее.

— Попала! Но его ни свинец, ни серебро, как и не берет.

— Его все берет, но он слишком тупой, чтобы чувствовать раны, — сказал Анджей.

— Гранату ему бросьте, — сказал из кухни Симон, — Если он крепок на рану, его надо бить по месту, а не знаешь, где место, повышай плотность огня.

Пушкарь перекинул Марте шарообразную гранату. Марта зажгла фитиль от фитиля своей аркебузы и бросила гранату к змее, приблизившейся настолько, что стали видны текущие изо рта слюни. Вынзезбошек проводил шарик взглядом, но никак не отреагировал. По-видимому, его лицо достаточно точно выражало его интеллект.

За окном грянул взрыв.

— Отлично, Симон! — воскликнула Марта, — Оторвало хвост по самую голову!

Похоже, первым враги пустили кого не жалко. Узнали, что в доме есть не меньше одного хорошего стрелка и гранаты.

Теперь на снегу появились черные тени, будто отброшенные невидимыми существами.

— Не стрелять! — сказала Марта, — Серебра много, но оно не лишнее. Сначала я даю пристрелку. Рафи, сразу ищи в книгах.

Стрелки распределились у окон, а за столом сидели готовые к рукопашной душегубы, отец Филипп и штаб, состоящий из Фредерика, Кшиштофа и Рафаэллы. Перед немцами лежала стопка рукописных книг, и отец с дочерью сразу же принялись листать в ответ на запрос Марты.

Сверху все-таки выстрелил кто-то из душегубов. Пули взметнули фонтанчики снега, но тени не остановились.

Потом Марта прикинула, где должен находиться хозяин тени, и выстрелила. Безрезультатно.

— Давайте быстрее, кто это? — поторопила Марта, — Тень вижу, не вижу, откуда она. Тень очень темная. Пули проходят через место, где должен быть хозяин тени.

— Тень, тень, тень… — Рафи шелестела страницами.

Полевик принимает вид чудовищной тени, которая то гонится за человеком, то уходит от него, заманивая жертву.

— Полевик. Он не отбрасывает тень, он и есть тень. Стреляй в нее.

Бабах! Одна из теней на снегу разлетелась в клочья. Бах! Бах! Бах! — загремели выстрелы.

— Если он тень, то он дневная нечисть, — сказал Фредерик, — Они бы все равно не смогли использовать полевиков ночью.

— Следующие пошли! — крикнула Марта, — Много!

23. Глава. Первый приступ

Наверное, неизвестные враги подгадали начать атаку во второй половине короткого зимнего дня, чтобы задействовать и дневную, и сразу же ночную нечисть.

Марта выстрелила еще несколько раз. Остальные стрелки только подавали ей заряженные аркебузы и сразу принимались заряжать отстрелянные.

— Что такое хромой старик? — спросила Марта, — И второй, похожий на него, только волосатый. В первого попасть не могу, через второго пули насквозь проходят.

— У хромого зипун запахнут левой полой наверх, — сказала стоявшая у окна кухни любопытная Оксана раньше, чем Рафаэлла нашла описание, — Это леший.

— Леший, леший…

Хотя леший способен принимать разные образы, становиться любым предметом своей области, но он чаще всего показывается людям в образе старика, с белым, как береста, или как воск, никогда не загорающим лицом, с непомерно большими, тусклыми глазами свинцово-синего цвета, которые неподвижны, никогда не смыкаются. По отдельным сказаниям, леший имеет сплющенное, ребром вперед, длинное лицо, длинную бороду, один глаз и одну ногу пяткою вперед. Когда же он превращается в заурядного человека. то может быть узнан только по тому, что левая пола одежды у него будет запахнута поверх правой, т.е. совершенно иначе, чем у людей крещеных, а правый глаз будет неподвижным и всегда больше левого.

— Точно, он!

Бабах!

— Не могу в него попасть. Уже третий раз, — пожаловалась Марта.

— Помолись перед выстрелом, — сказал отец Филипп и перекрестил ее.

— Спаси, Господи, и помилуй нас, грешных.

Бабах!

— Ага, готов.

Пока копались, леших прибавилось, но когда по ним застучали пули со звуками попадания в дерево, задние отступили обратно за забор, оставив только тех стариков, которые оказались неуязвимы для пуль.

Вслед за неспешно бредущими волосатыми дедами из-за забора появились голые бабы и краснорожие мужики в обносках.

— Русалки и упыри, — сказала Оксана. — У баб длинные волосы, русые с зеленым, у мужиков красные рожи и языки острые торчат.

— Это не те упыри, которые стрыги, — сказал Фредерик, — Восточнее Польши упырями называют другую нечисть. Кто говорил, что упыри ночные?

— Сейчас. Вот у меня книга про Литву и Русь, — ответила Рафаэлла, закопавшись в желтые страницы, — Должны быть ночные.

Русалки — существа исключительно женского пола, юные красавицы с чарующим и обаятельным обликом. Они есть или выродки людских дочерей, или дочери, проклятые родителями еще в материнской утробе, умершие неокрещенными, загубленные своими матерями вскоре после рождения, непременно в воде, или же молодые утопленницы, покончившие жизнь самоубийством.

Упыри — мужчины, погибшие неестественной смертью и похороненые неотпетыми, чьи душе не могут успокоиться после смерти. Или же умершие колдуны и оборотни. Глаза красные, лица белые, на щеках красный румянец от выпитой крови. Изо рта торчит острый язык. Чтобы такой покойник не поднялся, надо ему приколотить голову к гробу. Ежели поднялся, то поймать и в сердце забить осиновый кол. Тако же и серебро поможет, но сказано в Писании, не мечите бисер перед свиньями.

Бабах! Бабах!

— Русалок свинец берет, а упырей нет, — сказала Марта, — Серебро на баб не тратить, только на мужиков.

— Есть!

Бабах! Бабах!

Русалки и упыри беспорядочно отступили за забор, а по окнам прошелся град стрел. Стрелки из окон слишком небрежно высовывались, пытаясь уязвить то баб с мужиками у забора, то стариков, которые уже входили в мертвую зону.

На Марте звякнули амулеты. Один из рейтар упал замертво со стрелой, пробившей горло. Еще один бросил оружие и побежал к Симону, держась за левую руку. Перед стрельбой рейтары сняли шлемы и защиту рук, оставили только кирасы.

— У лохматых стариков тина, а не волосы, — присмотрелась Оксана, — Водяные.

— Во-дя-ник, — нашла страницу Рафаэлла.

По внешнему виду, водяник есть среднего роста глубокий старик, с длинною лопатистою бородою, с такими же длинными волосами из клиноподобной головы, с гладкою лоснящеюся кожею, расплывшимся лицом, одутловатым брюхом и непропорционально длинными ногами, имеющими между пальцев перепонки. Кроме того, и все тело водяника покрыто длинными волосами, которые, при ближайшем рассмотрении, есть тонкие струи воды, или тина и водоросли, приставшие к покрову его.

— Быстрее, водяные лезут толпой. Умели бы бегать, уже бы тут были. За ними другие твари, и пули тоже проходят насквозь. Что серебро, что свинец.

В третьих рядах водяного воинства тащили таран в виде толстого бревна. Ветки на бревне обрубили или обкусали, чтобы из них получились рукоятки. Люди бы не смогли нести такую массу вшестером, но сила чудищ не связана с их видимыми кондициями. Сверху к бревну была прибита человеческая голова. На лбу кто-то кровью написал «тук-тук».

— Когда они выбьют двери, остальные ломанутся бегом через поле. Им ждать под огнем резона нет, — сказал Кшиштоф, — Хлопцы, надевай шлемы.

— Через кого еще проходят пули? — спросила Рафаэлла, продолжая копаться в книге.

— Толстяк без глаз, оставляет грязный след на снегу.

— Ага, он в этой же главе.

Хотя никому из людей не приходилось видеть болотника таким, каков он есть на самом деле, однако, через косвенное посредство других нечистиков известно, что он непомерный толстяк, совершенно безглазый, весь в толстом слое грязи, к которой налипли в беспорядке водоросли, мшистые волокна, улитки, жуки и другие водяные насекомые. Все это делая болотника неповоротливым, в то же время ставит его в разряд наиболее отвратительных нечистиков.

— Делать-то что? — поторопила Марта.

— Погоди, ищу.

— Вот еще жирдяй на тонких ножках.

Как известно, оржавень представляет последыша между болотными топями, к которой не идут за кормом и питьем даже нуждающиеся животные. Каков же должен быть жилец ее? Грязно-рудый с непомерно толстым животом и тонкими, как стебель хвоща, ногами, непрестанно рыгающий.

— Нашла! Пули их не возьмут!

Остается прибавить, что болотники, багники, оржавенники и лозники неуязвимы от громовых стрел, теряющих губительную силу при первом соприкосновении с поверхностью их обиталищ.

— Симон! — громко крикнула Марта, чтобы слышно было на кухне.

— А?

— У нас есть что-то не на порохе?

— Зачем?

— От водяных чудищ.

— Да солью жахни!

Пушка стояла незаряженная в ожидании необходимого боеприпаса. Заряд суровой алхимии, удививший Кощея, оттуда вытащили, а порох оставили. Услышав про соль, пушкарь метнулся к сундукам, схватил подписанный мешочек и бросил товарищу, который молниеносно забил заряд в ствол.

— И мне! — крикнул Фредерик, поднимая мортирку.

Навстречу уже входящим на крыльцо водяным распахнулись двери и выстрелила пушка. Заряд соли пробил насквозь весь правый ряд у тарана. Таран упал, но не туда, где его несли, а вперед. По левому ряду, не дожидаясь, пока рассеется дым, выстрелил из мортирки Фредерик.

Как только открылись двери, упыри и русалки выскочили из-за забора и что есть сил побежали к дому.

— Входите! Все входите! — сказала голова, прибитая к тарану.

Нечисть не может войти в освященный дом без приглашения. И приглашение от другой нечисти, вроде домового, не считается. Но голова доброго христианина, мученика, выполнила необходимое условие.

— Пистоли! — скомандовала Марта.

Пистолеты — оружие для ближнего боя, на случай, когда враги подойдут почти вплотную. Они были сразу заряжены серебром, потому что в упор уже поздно выбирать, какого врага чем бить.

Бах! Бах! Бах! — загремели выстрелы. Вот это плотность огня, ведь каждый рейтар отстрелял по два двуствольных пистоля.

Водяные, которым не досталось солевого заряда, то есть, все, кроме тех, кто держал таран,прорвались к двери, где их встретили холодным железом. Впрочем, мечи точно так же проходили через водянистые тела. А вот не такие уж большие и заметные, но крепкие и острые когти до людей очень даже доставали.

Но у гарнизона и кроме соли нашлось, чем отбить атаку.

Фредерик после выстрела сразу отбросил мортирку и схватился за освященный клинок с всеченной серебром молитвой. От ударов им водяные превращались в лужи и облачка пара.

Отец Филипп окропил прорвавшегося к нему водяного святой водой.

Единорог с короткого разбега проткнул рогом толстого болотника, и тот лопнул, забрызгав всех вокруг грязной водой.

Пушка от отдачи отскочила назад, но пушкари не могли ее зарядить, пока вокруг шла яростная драка. Тот, что стоял у сундука, как раз держал в руках мешочек с солью и ударил оржавенника в грудь этим мешочком. Тут же схватил левой рукой чудище за шею и правой забил мешочек в пасть.

Вслед за вызвавшими замешательство водяными в дом уже врывались добежавшие под огнем русалки и упыри, за ними ковыляли не умеющие бегать лешие.

Божией милостию, водяных после двойного залпа солью не осталось много. Фредерик потратил по удару на каждого, да еще по одному убрали отец Филипп и пушкарь. Но неуязвимые твари успели кого-то убить или ранить, а вслед за ними в дом уже ворвались русалки и упыри, хотя их и хорошо проредило огнем.

В дверях атакующих встретили душегубы. Разрядив пистоли в окна, рейтары схватили мечи. Русалки и упыри, хотя и имеют колдовскую природу, но субстанция, из которой они состоят, это по сути мясо и кости, а не вода или древесина. И отлично рубится острой сталью.

Добив русалок и упырей, гарнизон встал вокруг входа полукругом. Лешие поднялись на крыльцо. Их бы серебряными пулями, но заряженного оружия не осталось.

— Они деревянные, — сказал Фредерик, — Сталь их возьмет, но слабо.

— Отойдите и отвернитесь, — сказал Симон, выходя из кухни в кожаном фартуке поверх докторского балахона, в маске чумного доктора и с колбой в руках.

— Напугаешь нас этой стекляшкой? — замогильным голосом сказал первый из леших.

Симон бросил колбу ему в лицо. Колба разбилась, разбрызгав на стариков, кожаных снаружи и деревянных по сути, раствор серебра в змеиной крови. Зал заволокло мерзким запахом, и не будь там высокого потолка, открытых дверей и окон и тяги через каминную трубу, могли бы и люди задохнуться. Леших же спецбоеприпас спалил всех до единого, невзирая на то, кому сколько досталось.

Остатки нападавших отступили за забор. Обожженный кислотой таран сгорел дотла вместе с лешими.

— Нам повезло, что одновременно не пошел такой же штурм со стороны двора, — сказал Нидерклаузиц, — Кстати, почему они прозевали двор?

В то время, как через забор со стороны фасада полезли первые чудища, началось подготовка к штурму и на внутреннем дворе. Пока одна нечисть отвлекала засевших в доме стрелков со стороны фасада, другая накапливалась в никем не обороняемых хозяйственных постройках.

На псарне залаяли собаки, потом заскулили и замолкли. В людской вскрикнул кто-то из слуг, кто оказался слишком глупый, чтобы сбежать. В стойлах бились лошади.

— Успокой коней, — недовольно сказал Вольф с чердака, — Я из-за их запаха не могу учуять чужие, а теперь еще и услышать ничего не могу.

Даже расколдованный Элефант беспокойно переступал в стойле.

— Что случилось? — спросил Ласка.

— Как ходит рядом кто-то злой и невидимый, — ответил конь, — Во Франции такие не водятся.

Ласка почувствовал, как пояс колется под рубашкой. Узнав от Яна, что пояс ведьмовской и заколдованный, он поленился снимать всю одежду до рубашки, чтобы избавиться от него. В других кармашках пояса лежали золотые монеты, и они, в отличие от перстня, никуда не делись до сегодняшнего дня. Сняв пояс, пришлось бы их куда-то переложить, а запасного тайника в одежде у Ласки не было.

Почему ведьмин подарок колется? Появилась какая-то опасность, которую пояс чует, а добрый молодец нет? Где? Наверное, совсем рядом. Что может в конюшне подобраться вплотную, чтобы люди не заметили, а лошади учуяли? Да что угодно, что отводит глаза, но не отводит уши и нос. Простая хлевная и конюшенная нечисть, которая по ночам гривы в косички заплетает? Но на дворе белый день.

— Вольф, ты что-то чуешь необычное?

Вольф принюхался.

— Лошади, сено, навоз и вы двое.

Краем уха Ласка услышал, как выругался сивый мерин. Краем глаза заметил подозрительное шевеление, обернулся и наудачу рубанул саблей кучку сена в проходе между стойлами. Разрубил ее насквозь, а с клинка слетели капли темной крови. Польская сабля из арсенала душегубов отличалась от привычной татарской, но сабля есть сабля.

— Началось! Вот они.

— Кто? — удивился Бенвенуто.

— Нечисть! Рубим пучки сена, на которые укажут кони! — крикнул Ласка.

Лошади, а их набралась полная конюшня, метались в стойлах и отчаянно ржали. Непросто было понять, на что они «указывают». Но из под ног как-то сами собой поднимались человекообразные фигуры, состоявшие из сена пополам со всяким конюшенным сором. Иногда из-под стеблей и пыли просвечивали сутулые серые тела, через которые клинок проходил то как сквозь воздух, то как сквозь плотный пучок соломы, то как сквозь струю воды.

Захватывать конюшню неведомые вражеские командиры отправили потусторонних спутников человеческого хозяйства — хлевников, банников, овинников, пунников, лазников. Должно быть, хорошо постарались, чтобы убедить в общем-то ночную и очень скрытную нечисть пошевелиться днем. И все зачем?

— Они идут на штурм! — крикнул Вольф, спрыгивая с чердака, — А у нас пожар!

Значит, Элефант все-таки не выдержал и пыхнул. Теперь надо спасать лошадей.

— Элефант, веди табун во двор! — крикнул Ласка, открывая стойла, — Топчите там всех!

Перед тем, как нечисть пошла на штурм, он специально поставил Элефанта в первое стойло у ворот и убрал все сено из этого стойла и из ближайших. Но не помогло, хлевники так выбесили непривычного к ним после Европы жеребца, что тот поджег не только сено, но и сами деревянные конструкции стойл, да еще и обжег до полусмерти стоявшую напротив кобылу.

— Вольф, гони их наружу, быстрее!

Элефант выбежал в ворота, а за ним парами выскакивали остальные лошади, обезумевшие от волчьего воя, который гнал их через огонь. Снаружи кони, привязанные к коновязи, яростно метались, пытаясь разорвать привязи, и половина уже освободилась.

Ласка выгнал коней из первой секции конюшни и понадеялся, что каменная стена сколько-то задержит огонь. Бенвенуто тем временем открыл ворота с другой стороны.

— К вторым воротам, брат! — крикнул Ласка, — Вольф, в окно прыгай!

Прежде, чем занялось сено и дерево в средней секции, Ласка и Бенвенуто выгнали оставшихся лошадей. Вольф прыгать в окно не стал, потому что он наблюдал не из крайней, горящей, секции, а из средней. Он пробежал по настилу до второй поперечной каменной стены, передал друзьям три заряженные аркебузы и слез сам. Заряженные аркебузы до поры, до времени лежали на настиле у чердачных окон под самым свесом крыши. Ласка ожидал, что какие-то пока невидимые враги побегут в атаку через двор, но противник для начала атаковал конюшню.

Втроем вслед за лошадьми выскочили наружу. С той стороны господского дома слышалась канонада. Во дворе носились лошади, не находя выхода, то есть утоптанного снега на фоне сугробов.

Какие-то существа, похожие на мужчин и женщин выглядывали из окон и дверей хозяйственных построек, опасаясь ступить во двор, где резвились мало не пять десятков коней. Вот уже третья лошадь свалилась в яму для боев, наткнулась там на дохлого, но от этого не менее пахучего медведя и испуганно ржала, создавая еще больше паники.

Побежали мимо конюшни с внешней стороны, вбросив клинки в ножны и держа аркебузы перед собой. Ласка еще порадовался, какой крепкий наст, но понял, что это повод не для радости. По такому насту волна штурмующих легко доберется до дома.

Вот и они, бегут. Несколько упырей под обстрелом подскочили к дому с угла и подпрыгивали, заглядывая в окна. Стрелки в окнах расстреляли все готовые заряды и перезаряжались. Упыри добежали до крыльца и подергали дверь. Закрыто. Нужен таран, но тарана не будет, пока по двору мечутся испуганные лошади.

Бах! Бах! Бах! — три выстрела с близкого расстояния убрали троих. Серебряную пулю упырь не держит, это все знают. Теперь берем оставшихся в сабли и стараемся рубить головы.

Против троих добрых молодцев четверо красноглазых. Пусть они безоружные, но быстрые и очень стойкие на рану. Разменяют любую часть тела на возможность укусить, а укус упыря почти смертелен, если только немцы не привезли какой-то антиупыриной алхимии.

Упыри не фехтуют. Поэтому корд Вольфа достаточно остер и тяжел, чтобы в сильных руках снести сначала ногу, а потом и голову.

Сабля намного легче, но и для нее мясо и кости не преграда.

Итальянский меч с красивой витой гардой — колющее оружие, но элегантный взмах срубает шею как пучок соломы.

Упырей четверо, и последний прыгает по-звериному. Ласка увернулся. Бенвенуто принял прыгающего на острие меча. Упырь провалился через острый тонкий клинок до перекрестья, схватил Вольфа руками за левую кисть и впился в запятье. Ласка снес твари голову, но поздно. Успел своим острым языком пробить до крови.

— Вольф!

— Не бери в голову, мне бы до заката дожить, — улыбнулся оборотень.

Постучались в дверь, покричали. Кто-то понял, что свои, и открыл. Как раз в это время где-то вдали затрубила труба, и недобитые твари отступили.

24. Глава. Второй приступ

— Элефант, вижу, жив, вы тоже. И слава Богу, — сказал Фредерик.

— Не будешь ругать за потерю конюшни? — удивился Ласка.

— Плевать на конюшню. Вы сорвали им штурм со стороны двора одновременно со штурмом с фасада. Кого там встретили из нечисти?

— Они заставили сражаться днем ночную околодомовую нечисть. Так не бывает. Это не по правилам.

— Может быть, я чего-то не знаю в польских реалиях, но и со стороны фасада пошла атака не по правилам. Откуда тут толпы упырей и русалок? Я почему-то всю жизнь думал, что это штучные твари, а не стайные.

— Ага, а лешие и водяные привязаны к своей территории, — добавила Рафаэлла, — И все, кого мы тут видели, никакие не шляхтичи Подземья, а скорее простолюдины по тамошним меркам.

— Потому что их собирают и гонят в бой старшие твари, — сказала Марта.

— Это понятно, — поморщился Фредерик, — Допустим, они согнали всех водяных и леших с обозримой округи. Но где они взяли столько русалок и упырей? Почему смогли послать ночных днем?

— Сказал бы я, где и почему, — мрачно усмехнулся Кшиштоф, — От этого дерьма даже я тут подустал.

Фредерик вопросительно посмотрел на него.

— Место в тридцать три слоя проклятое. Тут и черти с демонами могут среди бела дня появиться.

— Почему?

— Если пан немец запамятовал, то здесь тридцать лет и три года было логово душегубов, — сказал за Кшиштофа весельчак Анджей, — В округе сколько баб и девок обижено, не счесть. Еще и с собой в полон сколько привезено.

— А мужиков?

— Мужиков вокруг братские могилы навалены. Упыри все оттуда.

— Но упыри же строго местные, от могилы далеко не отходят, — сказала Рафаэлла.

— Упырей, шановная панночка, в смысле не отпетых и не похороненных по правилам покойников, здесь, сколько себя помню, было столько, что крестьяне к нам же на поклон и ходили, чтобы мы нечисть поразгоняли.

— Тут что, вообще покойников не отпевают? — удивился Фредерик, — Разве в деревне не должна быть церковь или там, часовня?

— Если кто в деревне помер, отпоют. Когда своего батюшки или ксендза нет, так соседского позовут. Отпоют обязательно. А вот если бунтовщик на кого из нас напал, или мы пленных порубили, или просто смерд в лесу под горячую руку попался и сабли острой отведал, так и пес с ними со всеми. В овраг скинули, да ветку сверху.

— Я не поняла, священники в деревне есть или нет? — спросила Рафаэлла.

— Когда есть, когда нет, — ответил Анджей с неизменной улыбкой, — Последний с церковью сгорел недавно. Предпоследний приперся морали читать, так мы его на крыльце разложили и по голой дупе плетей выписали. Не вынес позора, сбежал. До него был поп, тот за дочь мстить пришел с саблей. Видать, до пострига знатным был бойцом. Двоих наших посек, да на третьем устал.

— Ваших вы что, тоже не отпеваете?

— Ууу, панночка! Душегуба век недолог. Кого с поля брани помирать привезут, кто на поединке удар пропустит, а кто и пану слово поперек скажет. Каждого отпевать, отпевалка сломается. Вон там за деревней душегубский погост, под сотню рыл должно лежать. Каждому яма, да гроб, да в гробу саблю на грудь положить, а сверху крест с табличкой. Нашего брата отпевать за деньги-то не каждый поп в округе возьмется.

— Вот оно что, — сказал Фредерик, — Их не силой согнали. Им дали возможность отомстить.

— Отправили толпой на штурм и бросили, — сказал Кшиштоф, — А старшие так и не появились. Я вот только не пойму, почему днем.

— Это как раз понятно. К нам идет подмога, они это знают и торопятся. Очень скоро будет второй приступ. Прикинут нашу численность, потери, возможности и слабые места. И начнут по-настоящему.

— Потери? Кто сказал потери? — отозвался из кухни Симон.

— Я, — ответил Фредерик, — Что у нас с потерями?

— Убито или уже умерло трое наших и четверо местных. Еще по трое тех и других ранены, еще ранен один пушкарь. И вот еще укушенный упырем.

— Какие раны?

— Тяжелые. У них отравленные стрелы и, похоже, когти тоже отравлены. Яд не то из дерьма, не то трупный, не то заговоренный. Быстродействующий. Панацея ослабляет, но до конца не берет. Святая вода ослабляет, но не берет. У одного раненого отрезал руку, другому вырезал большой кусок мяса вокруг раны, эти могут выжить, если от потери крови не загнутся.

— Потери около трети гарнизона это много, — сказал Кшиштоф, — Повезло, что они одновременно не ломанулись через двор. Пан Ласка сделал отличный ход конем, но отряд, готовый к атаке через двор, у нечисти сохранился в целости.

— Нам бы до темноты продержаться, — ответил Фредерик, — Они спешат, значит, наделают ошибок.

Фьорелла все это время ходила вокруг дома незамеченной. Сколько-нибудь боевая магия не для фей. Она всего-то не давала нападающим подступить к дому незаметно. Снимала личины, не давала работать «отведению глаз», заставляла лед под ногами врагов то таять, то замерзать обратно, сдувала в сторону летящие стрелы. Если бы не она, то леших и водяных заметили бы намного позже. Фея совсем было увлеклась забавной игрой, но привлекла внимание действительно сильного противника.

Из леса вылетело ледяное копье, которое попало в Фьореллу и пробило ее насквозь.

— Ох! — фея упала в снег посреди двора справа от крыльца и стала видимой для не совсем закончившихся упырей и русалок, которые тут же ломанулись к ней через забор, а также для осажденных.

Когда стрелки разрядились по упырям и русалкам, из сугробов совсем близко к раненой фее поднялся отряд… кого? Какая нечисть может выглядеть как обычный человек и пользоваться стальным оружием? Или это наемники? Но наемники не проползут под снегом, чтобы их не было видно сверху. Потом поднялся еще один отряд, с другого угла. И еще отдельные фигуры и справа, и слева от ведущей к крыльцу дороги. Даже прямо у крыльца.

— Пан Кшиштоф! Вылазку! — скомандовал Фредерик, — Спасаем Фьореллу!

Как только открыли дверь, первым выскочил единорог. За ним из дома с воинственным кличем вывалилась толпа душегубов во главе с самим Кшиштофом. Богдан, конечно, бежал с ними, поэтому Оксана вышла на крыльцо. Из окон их поддержали стрелки. Как раз, когда отбили первый штурм, Марта приказала не стрелять попусту, а полностью зарядиться. От выбежавших из-за забора пары десятков разнородной нечисти почти никого не осталось, а поднявшихся из-под снега свинец не брал. По душегубам дали залп лучники, невидимые за деревьями и сугробами, но стрелы, выпущенные с безопасного расстояния, большей частью скользнули по доспехам.

Перед окном, в которое высунулась Марта, взорвался фонтан ледяных осколков, как будто в нее бросили таким же копьем. Мгновением позже лопнул овальный футляр, висевший у нее на шее на золотой цепи. Вместе с ним ярко вспыхнул и рассыпался пеплом висевший на поясе кожаный мешочек. Марта упала на пол, но живая и не раненая. Ледяные осколки разлетелись вокруг нее, воткнувшись в пол и в потолок.

— Что это было? — спросила Марта.

— Кто-то действительно сильный, — ответила Рафаэлла и осторожно выглянула в соседнее окно.

— Там покойники! — крикнул стрелок со второго этажа, — Наши, с погоста!

В отряды «подснежников» атакующая сторона подняла покойников как раз с погоста душегубов, о котором только что говорил Анджей. Отборных головорезов, вооруженных своим привычным еще при жизни оружием, и не боявшихся ни ран, ни смерти. По справедливости говоря, и живые душегубы ни того, ни другого не боялись. Но живых даже несмертельные пропущенные удары выведут из строя, а мертвые могут себе позволить пропустить два-три удара, чтобы нанести один.

Единорог собирался врезаться в поднятых мертвецов как рыцарь в пехоту и раскидать половину отряда за один проход. Но он невнимательно слушал рассказ Анджея о местной потусторонней фауне и не сообразил, что перед ним стоят не вчерашние крестьяне и крестьянки и не далекая от военной науки нечисть, а опытные и бесстрашные люди меча.

Нет, не обученная строевая пехота с копьями. От копейщиков отвернула бы любая лошадь. Просто мертвые душегубы с ржавыми клинками.

Мертвые душегубы действовали так, как их учили при жизни. Любого дворянина учили защищаться пешим от всадника. Никто не стал ни упираться, ни убегать. Все расступились, увернулись, каждый ударил или уколол, и многие нанесли серьезные раны. Ведь у единорога все уязвимые места там же, где у лошади.

Он еще мог бы убежать, но с твердого наста сорвался в подкоп, из которого вылезли мертвецы. Кто-то ударил топором в затылок, кто-то булавой по голове, кто-то вонзил длинный меч между ребер. Все, что бедняга смог сделать для хозяйки, это выиграть немного времени и принять на себя удары, предназначенные для нее.

Анджей добежал первым. Выдернул Фьореллу чуть ли не из-под ног мертвецов, закинул на плечо и что есть силы рванул в дом с легкой девочкой в руках. Мертвецы по твердому насту догнали бы «санитара», если бы его не прикрыли товарищи.

— Строй держать! — скомандовал Кшиштоф, — Отходим шагом! Это наши, с погоста. Ну что, хлопцы, упокоили в первый раз, упокоим и во второй.

Строевой пеший бой не тот навык, которым обладают шляхтичи, но с той стороны такие же, только мертвые. Слева к крыльцу бежал еще один отряд мертвецов, чтобы отсечь Кшиштофа, и у него на пути встали рейтары. Четверо стальных воинов отстреляли в набегавших врагов шестнадцать серебряных пуль, встретили немногочисленных оставшихся локоть к локтю и задержали их достаточно, чтобы Анджей с Фьореллой проскочили на крыльцо, а правый фланг рейтаров сомкнулся с левым флангом душегубов.

К защитникам подбегали еще два отряда мертвецов по высоким сугробам, справа и слева. С крыльца по ним выстрелила серебряной картечью пушка, потом мортирка, потом снова захлопали аркебузы.

Живые душегубы, в отличие от мертвых, носили не то, чтобы полные доспехи, но неплохую защиту. Почти все в кольчугах и шлемах, многие в наручах. Поверх теплой одежды, которая сама по себе против не очень острых клинков почти доспех. Ведь это у живых мечи наточены, а у мертвых лезвия покрыты ржавчиной.

— Раненых не бросайте! — крикнула Марта из окна.

— Богдан, тащи двоих! — крикнула с крыльца Оксана.

Богдан к этому времени не получил ни царапины, но послушал жену, уступил место в первом ряду и выдернул буквально из-под ног сражавшихся сначала одного раненого, потом другого.

Утоптанный снег под ногами как по мановению волшебной палочки превратился в каток. Волна льда прокатилась от леса до самого крыльца. Упали и живые, и мертвые. Только Кшиштоф устоял, потому что не сделал неосторожного шага, а воткнул меч в лед. Будучи по сути покойником, но опытным воином, он не давал волю эмоциям и внимательно следил за обстановкой.

— Веревки! — крикнул Фредерик.

Веревки у Службы Обеспечения тоже имелись. И люди, которые знают, где лежат веревки. Один из возчиков сбегал в угол зала, принес две длинные крепкие веревки и бросил их с крыльца.

На Кшиштофа свалился с неба сугроб, тут же заледеневший в камень. А на всех остальных, барахтавшихся всего-то в шагах десяти от крыльца, обрушился град из стрел.

Невидимый командир или военный совет противника неплохо сыграл и с планом штурма, и с разведкой, и с импровизацией. Первая атака показала, что внутри много стрелков, и осаждающие понесут большие потери, пересекая у них на виду открытое пространство. Поэтому отряды мертвецов поползли под снегом, под заранее упрочненным настом. Может быть, водяные прокладывали им путь среди по сути родной стихии.

Невидимый наблюдатель вычислил фею и сбросил с нее «отведение глаз». Этим нехитрым колдовством владели очень многие, даже начинающие ведьмы изучали его в первые годы. Бывали и мужчины с весьма скромным пониманием ведовства, которые могли спрятаться на ровном месте. Носители темных умений часто использовали отведение и друг против друга, поэтому многие умели замечать невидимку по косвенным наблюдениям вроде запаха или звука. При некотором умении ведьма может услышать даже стук сердца, и для обострения слуха всего-то надо прочитать нехитрый заговор.

Невидимый стрелок ледяными копьями к этому времени уже примерно знал, куда целиться. Зимой сделать из снега сосульку не так уж сложно для того, кто может сделать на снегу наст или скользкий лед.

Невидимое командование противника поставило лучников на удобную закрытую позицию. Лучники до сих пор стреляли по окнам, тщательно прицеливаясь. По выбежавшему на вылазку отряду стрелы полетели чаще, а по упавшим прямо тучей.

Лежащий человек намного более уязвим для стрел, пущенных навесом, и стрелы собрали свою жатву. Из неполного десятка душегубов на веревке вытащили только Богдана, в которого не попала ни одна стрела, и с ним одного раненого, которого Богдан не выпустил. Этому порезали ногу ржавым мечом, и стрела воткнулась ему в спину ниже ребер. Из четверых рейтар не вытащили никого.

Стрелки из окон отстреляли пистолеты по барахтавшимся на льду мертвецам. Что могли, с этой стороны отбиваться уже некому.

Анджей внес Фьореллу в зал. В ней так и торчало пробившее тело насквозь ледяное копье.

— Куда ее, к вам? — спросил он Симона.

— Нет, я сама, — сказала фея.

Она спрыгнула на пол, взялась рукой за копье и вскрикнула от обжигающего холода. Продолжая кричать, она отломила ту часть, что была спереди, и остановилась, глядя на обмороженные руки. Из спины все еще торчал ледяной наконечник.

— Кто это? — Фьорелла даже побледнела, — Я его боюсь. Рафи, он есть в твоей книге?

— Ищу! Ледяное копье… ледяное… копье…

— Ты чувствуешь, кто это может быть? — спросила Марта.

— Не знаю. Я в этих краях никого не знаю, — девочка заплакала, — Я хочу домой к маме!

— Что-то адское? — спросила Рафаэлла.

— Нет. Этих здесь нет, я бы заметила. Мне надо бежать, а я даже не знаю, смогу ли я сейчас пройти уйти. И мне кажется, я уже никуда… не… убегу…

Фьорелла, плача и цепляясь за перила обмороженными ладонями, поковыляла по лестнице на второй этаж.

— Куда ты? — спросила Рафаэлла.

— Отстань. Не трогай меня.

Когда загремели выстрелы с фасада, со двора тоже началась атака. Лошади при первом штурме сорвали наступление со двора, но не нанесли урона бойцам. Те, надо полагать, не без помощи конюшенной нечисти, надоумили лошадей унести ноги из внутреннего двора, дождались, пока привлечет внимание заварушка на той стороне господского дома, и бросились вперед по утоптанному снегу.

О плотности огня с той стороны говорить не приходилось. Стрелки на втором этаже прикрывали своих, стреляя из окон со стороны фасада. Ласка, Бенвенуто, Уныние, рейтар во флигеле, да больше и никого.

Хлевники пригнали несколько перепуганных и ничего не понимавших лошадей, чтобы прикрыть от огня шестерку леших с тараном. Других, конечно, леших, с другим, конечно, тараном. На этом таране тоже на обрубок сука сверху была насажена человеческая голова. Они должны были атаковать одновременно с первым штурмом, но не сложилось.

Когда Фьорелла пошла вверх по лестнице, с грохотом обрушились двери, выходившие из зала на внутренний двор. Таран снес их всего ударов за пять. Как и в тот раз, колдовской таран внес отрезанную голову в освященное жилище.

— Входите все! — сказала голова.

В зал, обгоняя леших, ворвались русалки и упыри. Такая же атака пошла и с фасада. Враги пока что не испытывали недостатка в солдатах.

— Симон, фасад, гранаты! — крикнул Фредерик, схватил освященный меч и бросился рубить нечисть.

Ни Ласка, ни Бенвенуто, ни Уныние не смогли бы противостоять прорыву. Любого из них, или всех сразу, снесло бы потоком тел. Друзьям пришлось отступить в разные края зала, а несчастный француз погиб быстрее, чем сообразил, в какую сторону бежать.

Но это все семечки по сравнению с тем, что досталось Фредерику. Увидев его, почти вся нечисть, кроме пары упырей и леших, отвлекшихся на Ласку и Бенвенуто, набросилась на рыцаря. Освященный меч мелькал как пчелиные крылья, а из-под него вылетали кровавые ошметки.

Рафаэлла выстрелила из мортирки серебряными крестиками. Стрелки со второго этажа поняли, что враг внутри и выстрелили с лестницы. Рейтары в флигелях защищали свои окна, вроде пока успешно.

Оставалось еще трое или четверо упырей, которые могли бы наделать дел, но вдруг они все упали замертво.

В это время со стороны фасада гремели уже не выстрелы, а взрывы. Лед снова превратился в твердый наст, недобитые мертвецы пошли к дому, но не к закрытой двери, а к окнам. Через забор побежали упыри и русалки. Симон вместе с Мартой отбивали атаку гранатами. Поджигали фитили и выбрасывали в дверь и в окна медные шары. Дом дрожал, сыпались оконные стекла, с крыши рушилась черепица.

Со стороны двора бежала вторая волна чудовищ. Уже не пушечное мясо из тех, кого удалось привлечь на месте. Обитатели Подземья, или живущие на два мира. Шерстистые, крылатые, чешуйчатые.

Первый из них, одетый в длинный тулуп зеленый ящер с дубиной в почти человеческой трехпалой передней лапе, одним прыжком перелетел крыльцо и… врезался в дверной проем, как в закрытый невидимой прозрачной стеной. Разбил до крови свой ящерский нос, уронил дубину на ящерские пальцы ног и заскакал на одной ножке, держась передними лапами за морду.

— Что за колдовство? — спросил Фредерик.

— Отец Филипп, — ответила Рафаэлла.

У дверей в луже крови лежал священник. В руках он держал молитвенник и кропило. Похоже, успел воззвать к Божьей помощи. Поэтому и упали последние упыри.

— Хотел бы я знать, кому из нас Господь посылает в помощь своих воинов, — сказал Фредерик.

25. Глава. Сюрприз

В кухне, изображавшей полевой лазарет, кипела жизнь. Кроме всего прочего, еще и стрелок со второго этажа зазевался и получил стрелу. Симон перетянул руку. Не жалея мяса, вырезал наконечник и наложил плотную повязку, смоченную панацеей.

— Сшивать не будешь? — спросила Рафаэлла.

— Нет, конечно. Рана слишком широкая, чтобы соединять края, а если она загноится, то лучше держать ее открытой, чтобы промыть.

Дела шли плохо. Из жертв первого штурма пока выжили только двое. Третий — Вольф Стопиус, на удивление устойчивый к упыриным укусам, до сих пор в горячке, но хотя бы живой. Все нормальные люди после укуса упыря превращаются или в упыриный корм, если бегают плохо, или в упыря, если бегают хорошо. Вот еще четвертый раненый, наверное, будет жить.

Симон прикинул, сколько человек осталось. Вылазка на помощь Фьорелле из-за согласованных действий неведомого «ледяного колдуна» и лучников превратилась в катастрофу. Из местных вернулись Анджей, Богдан и раненый, которого притащил Богдан. Кроме них, из душегубов осталось еще всего двое, и оба наверху, с ними один из возчиков-ветеранов. Из рейтар погибли еще четверо, остались только те двое, которые сидели в флигелях. Еще пушкарь, санитар Клаус, солдат-француз, русский, итальянец. И священник.

После прорыва со стороны двора погибли француз, рейтар, священник. Ранен Анджей. Упырь откусил ему два с половиной пальца на левой руке, но не проткнул кожу своим ядовитым языком. Панацея и святая вода, может быть, раны не загниют, и удастся сохранить кисть. Ранен Бенвенуто Белледонне, этого в самом начале второго штурма сильно ударил тяжелой деревянной рукой леший. Кажется, сломаны одно или два ребра. Кольчуга не порвана, нет открытых ран.

Фредерик на удивление невредим. Действуя согласованно, лешие, упыри и русалки могли бы оттеснить всех прочих и как-нибудь хотя бы поцарапать рыцаря, набросившись одновременно в пять-шесть рыл с разных сторон. Но они все при его виде, или при виде освященного меча, как взбесились. Получилось так, что нападали несогласованно по одному-двое за раз. Даже ума не хватило сначала разобраться с остальными, раз уж у рыцаря такой меч, а потом взяться за рыцаря.

Ласка Умной, ловкий малый, тоже не пострадал. И Богдан, хотя казался с самого начала неповоротливым увальнем. Но этому явно Оксана ворожила.

Кроме Фредерика фон Нидерклаузица и Ласки Умного в строю остались Марта, Рафаэлла, санитар Клаус, последний рейтар, двое стрелков-душегубов на втором этаже, их помощник из ветеранов и пушкарь. На один штурм может быть, хватит. Где там Олаф с волками в самом-то деле?

Закончился короткий зимний день, закатилось солнце. Осаждающая сторона медлила с активными действиями.

Дом вздрогнул.

— Что это? — спросил Фредерик.

— Кто-то вызвал демона, — ответил Симон, — Но кто и зачем?

Со второго этажа спустилась до половины лестницы заплаканная Фьорелла в сопровождении Чорторыльского и сундука. Пан выглядел совершенно как черт, и Ласка узнал его только по шапке, надетой на правый рог, и золотой цепи, выложенной поверх длинного черного бархатного одеяния, из-под которого торчали козлиные ноги.

В теле феи просвечивала насквозь дыра диаметром с копейное древко.

— Извини, друг мой Фредерик, но ты сегодня умрешь в любом случае, — сказала Фьорелла сквозь слезы, — И я, если не получу помощи как можно быстрее, тоже умру. Единственный способ, которым я могу прямо сейчас добраться до моей семьи, это через вызов демона в счет долга.

— У демонов власть над пространством больше, чем у тебя?

— Конечно. Только у них и есть власть над пятым измерением вашего мира. Подземье живет по другим законам.

— Прощай, Фьорелла. Возьмешь с собой Рафи?

— Нет, — сразу ответил Люциус, — Про нее уговора не было.

— Ей ничего не сделают, — сказала Фьорелла, — Пролить кровь ведьмы — плохая примета.

— Что? Ведьмы?

— Прощай, — кивнула Фьорелла, — Заходи в гости, если каким-то чудом выживешь.

— Ты только что сказала, что я умру.

— Ты достаточно хитрый, чтобы обманывать пророчества. Рафи, пора уже рассказать отцу.

— Рафаэлла? — Фредерик недоуменно посмотрел на дочь. Та опустила глаза.

— Дом мой не сожгите, — строго сказал пан Люциус, — Смотрю, конюшню уже спалили и фасад подкоптили.

— Погоди, а как ты сюда попал? — спросил Симон, — Дом же освящен.

— Уже нет, — ответил черт, — Пентаграмма, нарисованная феей, кроет ваше освящение как бык овцу. И вызывает меня аж из приемной знали бы вы кого.

— Сейчас они там поймут и пойдут в атаку, — сказала Марта, — И разнесут твое поместье к чертовой… к твоей бабушке. Или сгорела конюшня, гори и замок?

— Нда? Тогда они уже тут, и мой дом им разносить не придется.

Чорторыльский щелкнул пальцами. Зал снова раздвинулся в длину и в ширину, как прошлой ночью. Снова появились люстры с горящими свечами. На свободном месте загадочным образом, как черт принес, оказались лешие, водяные, упыри, русалки, недобитые мертвецы во главе с колдуном и толпа подземных чудищ во главе с Ядвигой.

Только на этот раз не построились сами собой ни трибуна, ни барьер. Зато лестница на второй этаж прошлой ночью оставалась без изменений, а сейчас, раз уж на ней стоял хозяин, превратилась в роскошную дворцовую лестницу, плавно расширяющуюся книзу.

Знакомые все лица, подумал Ласка. Вот Балбутуха рядом с Ядвигой. И еще одна женщина, маленькая, в полушубке. Кажется, эта ведьма была и под Дубровно, и под Логожеском. Вот зелено-коричневый жабоголов из Дубровно, похожий на покойного принца Ахупора, только без одежды. Вот великан, чешуекрыл, карлик, большое мохнатое нечто оттуда же. Эти два немного разных ящера в Дубровно, кажется, лежали на полу как мертвые, но через полгода живы-живехоньки. Понятно, почему их не было на зимней дороге, мерзнут в тулупах без штанов и шапок. Вот существо с головой совы и двумя рядами зубов в улыбающемся клюве. Вот летучая мышь в рост человека, которая в прошлый раз получила хороший удар саблей и теперь брюхо зашито грубыми стежками. Вот кровопиец в синем кафтане с небрежно пришитым правым рукавом и с той же секирой в руках. Вот лохматый старичок, у которого недавно разрубленная голова обвязана веревкой.

Только оборотней на этот раз ни одного нет. И того человекоподобного чудища, которое под Логожеском осталось без головы. Зато есть три похожих как сестры девки с луками, которых раньше оба раза не видел. Наверное, это не девки, а тоже какие-нибудь чудища. Очень уж не по-зимнему одеты, в простые белые платья. Что странно, без единого стежка вышивки.

Холодное железо, свинец, серебро, огонь и все прочее наносят урон сущностям. Но для того, чтобы упокоить их настоящей смертью, надо уязвить каждого надлежащим образом. Иначе они отлежатся, восстановятся и напомнят о себе. С другой стороны, стойкость к ранениям становится поводом для небрежного и безрассудного поведения в бою, несерьезного отношения к противнику-смертному и пренебрежения стратегией, тактикой и защитой.

— Фьорелла, как ты могла! — с укоризной сказал Фредерик.

— Прости меня, я не знала, что он так сделает! — сказала Фьорелла плачущим голосом.

Но не успели чудища и шагу шагнуть, как она топнула ножкой и с чувством произнесла:

— Чтоб ты провалился со всеми своими друзьями!

Фредерик и еще несколько человек исчезли, как и правда провалились.

— Здорово получилось! — сказал великан, — И колдовство пригодилось, и покойнички.

— Нидерклаузица не вижу, — ответила Ядвига.

— А ты кто, ведьма? — спросила Оксана, опуская руку с растопыренными пальцами, — Ты у них главная?

— Сама-то кто? — Ядвига тоже посмотрела на Оксану сквозь пальцы, — Ведьма? Что ты забыла в такой компании?

— Я жена вот этого гарного хлопца, — Оксана кивнула на Богдана, который как раз вышел из лазарета.

Оксана затащила его на осмотр, посадила на табуретку в углу и забыла за другими делами. Вслед за Богданом вышел и Анджей. Руку ему забинтовали, яда в теле не было, почему бы не выйти лицом к лицу.

— Я Ядвига Зеленая. Я пришла за короной. Подземный Сейм приговорил, что корону получит тот, кто отомстит за Армадилло. Знаешь, кто такой Армадилло?

— Нет.

— Наследник Меднобородого.

— Меднобородого знаю. Умер недавно, да?

— Да. И теперь, если опустить полную корзину подробностей, его корону получит тот, кто убьет Нидерклаузица. То есть, я.

— У нас говорят, не кажи гоп, пока не перепрыгнешь.

— Гоп, — сказала Ядвига и подпрыгнула, — Где он? Жив, мертв, ранен?

— Как сквозь землю провалился, — сказал пушкарь.

— В смысле?

— Мне побожиться?

— Не вздумай. Словами объясни.

— Стоял вот тут и пропал. С ним алхимик пропал и еще кто-то.

— После чего?

— Фея сказала «Чтоб тебе провалиться со всеми твоими друзьями».

— Как вы узнали, что Нидерклаузиц у нас? — спросил Анджей,

Балбутуха, стоявшая за плечом Ядвиги среди чудищ, хмыкнула.

— Ты?

— А хто ж! Луциус меня пригласил, когда они усе якраз у меня сидели, — ведьма развела руками, намекая на Ядвигу, колдуна и чудищ, — Они, правда, не за немцем шли, а за шаблей. Вось тот, мелкий, за шаблей следил, а астатния на закрытие Сейма схадзили и вярнулися. Мне-то Подземный Сейм до звязды, я больше па шабашам. Ядвига пра Сейм рассказывае, а меня якраз Луцыюс вызвал. Ну я и пошла, як не пойти. Слышу, герольд ваш кричит «Нидерклаузиц». Ба, дык гэта тот, кого на Сейме приговорили. Я вам, дурням, очи отвела и бегом дадому. Усю ночь да палову дня по округе нячистиков збирали. Повезло, что место сторазово проклятое, нечысци в округе як говна за баней.

— Совести у тебя нет! — ответил Анджей, — Пан тебе платье подарил и молодость, а ты что?

— Што я? Мы тут у пана в гостях яго милостью стоим, и да яго у нас нияких претензий нема. Немца забярем да пойдзем.

— Если выследили немца, то могли бы его по дороге где-нибудь перехватить. Нас-то зачем было впутывать?

— Без вас немцы здесь никому не враги, — ответила Ядвига, — Мне местные лешие с водяными так и сказали, что видели этот обоз и десятой дорогой его обошли, три раза перекрестившись. Но когда я спросила, не хочет ли кто под моим началом навалять душегубам, если я ненадолго уберу черта, все настолько осмелели, что и на немцев плевать, лишь бы до вас добраться. Ваша усадьба — настолько проклятое место, что она даже для самой нечисти как бельмо на глазу. Столько упырей и русалок, как в окрестностях, наверное, по всей Литве не сыщешь. Они даже на охоту по очереди выходят, чтобы не толкаться. Все голодные и злые. Вроде тупые твари, но идею пойти всем вместе и отомстить они поняли.

— А лешим с водяными мы что сделали? — спросил Анджей.

— Вся наземная нечисть платит дань властелинам Подземья человеческими детьми. Из-за вас крестьяне напуганы и лишний раз в лесу не показываются, а кто показывается, идет на корм упырям, а не водяным и лешим. Для чудищ по крови бывшие люди плохие соседи. И чертей с бесами чудища не любят. У рогатых, говорят, другая сказка. Нечего, говорят, в нашем лесу пакостить. Идите, говорят, к людям. Путайте, соблазняйте и все такое.

Двери открылись, и повеяло холодом. Не просто холодом, а жутким морозом-колотуном, от которого птицы падают на лету. Вошел высокий широкоплечий старик с длинными седыми волосами и длинной седой бородой, одетый в шубу, крытую красным сукном.

— Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, зеленая? — спросил старик.

— Тепло, дедушка, — ответила Ядвига, — Дзякую за помощь, век с тобой расплачиваться буду.

— Не надо.

— Как не надо?

— Забирай свои права на корону, забирай свою корону, забирай свое подземное королевство. С немцем своим только до конца сама разберись. Чтобы не говорили, что это я отомстил за Армадилло. Не нужна мне корона того мира, где зимы не бывает.

— За что мне такое счастье?

— Подарок на Рождество. За то, что была хорошей девочкой.

— Я была хорошей девочкой? Точно-точно?

— Отреклась от сатаны и не предала Господа своего. Пусть под землей и не мое царство, но где это видано, чтобы подземная царица под дьяволом ходила.

— Правильно, дедушка, я тоже так подумала. На шабаш звали-звали, а я не пошла. Давно ли тебя, дедушка, дела в Подземье волнуют?

— Обещал мне Кощей Китеж не обижать. Да передумал. Раз так, то сосульку ему большую, а не корону Меднобородого. Верно, внучка?

— Верно, дедушка. Как надену корону, Китеж обижать не буду.

— Вы что стоите, смотрите? Сдавайтесь уже. Не тронут вас, — обратился дед к оставшимся защитникам господского дома.

В зал спустились двое не особо грустных душегубов и мрачный немец и встали рядом с Рафаэллой. Рейтар, пушкарь, Анджей и Богдан опустили оружие и подошли к ним. Из кухни вышел Бенвенуто.

— Пакость эту надо убрать, не люблю я такого, — продолжил дед и кивнул на мертвецов, — Главного в ад отправить. Я вообще много чего не люблю. Но особенно, когда черной волшбой злоупотребляют. Терпение мое долгое, но небезграничное.

— Дедушка!

— Что дедушка?

— Он хороший! Он меня любит!

— И женится?

— Женюсь, — сказал колдун.

— Спой мне песенку. Коли голос не дрогнет, пощажу.

Дед негромко стукнул об пол посохом, лежавшая в углу веревка змеей запрыгнула на потолочную балку и свесилась оттуда, свившись в петлю. Стоявшая у стола табуретка подбежала на четырех ножках и замерла под петлей.

— Вставай сюда, надевай петлю, только не туго, и пой.

Колдун бесстрашно залез на импровизированный эшафот, накинул на шею петлю. Ядвига подала кобзу.

— Про что спеть? — спросил он.

— Про то, как с табуретки спрыгнешь, — недовольно сказал дед.

— С головы сорвал ветер мой колпак.

Я хотел любви, а вышло все не так.

Знаю я, ничего в жизни не вернуть.

И теперь у меня один лишь только путь. [1]

Колдун взмахнул рукой, и мертвецы дружно заорали припев пропитыми еще при жизни душегубскими голосами.

— Разбежавшись, прыгну со скалы!

Вот я был, и вот меня не стало!

И когда об этом вдруг узнаешь ты!

Тогда поймешь, кого ты потеряла!

Ко второму припеву присоединились чудища со своими специфическими вокальными данными. Третий подхватили и помилованные защитники крепости.

Мертвецы поклонились, потом построились в колонну по два и ушли в сторону кладбища.

— Ладно. Уважил старика. Слезай. На сегодня прощаю, но смотри у меня.

Дед ушел, тяжело ступая и не оставляя следов на снегу.

— Кто это был? — шепотом спросил Бенвенуто.

— Не знаю, — шепотом ответила Рафаэлла, — Оксана, ты знаешь?

— Мороз Иванович, — тоже шепотом ответила Оксана, — Он живет далеко к северу от Москвы, но зимой может зайти и к югу. В прошлом году по-хорошему просил татар уйти, да они не послушали. Он тогда на татар осерчал и хорошо их побил снегом и холодом на обратном пути.

— И что с ним делать?

— Быть хорошей девочкой и не предавать Господа, даже если ты ведьма.

— Дед просил вас пощадить, значит, щажу, — сказала Ядвига, — Убирайтесь, пока я добрая.

— Куда? — спросил Анджей как самый разговорчивый.

— К черту, например. Ловите ваших лошадей и проваливайте на все четыре стороны, пока я не передумала. Немец, надо полагать, в подвале. И не один. Кого еще не хватает? Где шустрый мальчишка с булатной саблей? Где бывалый волчок? Не вижу седого алхимика и не вижу фрау, увешанную амулетами.

— Провалились, наверное, — пожал плечами пушкарь, — Фея сказала с друзьями, а они же друзья.

— Посмотрим. Что тут у нас? — Ядвига заглянула в кухню.

— Полевой лазарет, — ответила ей Оксана.

— Да? Ну ладно. Под домом что-то есть?

— Погреб должен быть. Дом богатый, каменный. Под ним подземелье полагается, как у замка. Сама не лазила, врать не буду.

— Эй, друзья! Поймайте домового, спросите про погреба под домом. И про тайные ходы не забудьте! А ты, ведьма, забирай мужа и тоже проваливай.

— Ага.

— Стой. Я знаю, о чем ты подумала.

— О чем?

— Чтобы сгрести тут все, что под руку попадется и с собой забрать.

Оксана опустила глаза.

— Не мельтеши. Вон во дворе немецкие сани, а вокруг немецкие кони бегают. Давайте бегом из дома во двор, запрягайте пару, да коней с собой гоните, сколько угонится.

— Добрая ты.

— Я так-то злая. Но ворон ворону глаз не выклюет. Иди уже, не мозоль глаза.

Оксана выбежала в зал, схватила под локоть Богдана и потащила его во двор. По пути схватила со стола оловянный кувшин, а Богдан подобрал на полу двуствольный пистолет и немецкий длинный меч.

— А ты кто такая? — Ядвига остановила Рафаэллу, которая с тремя немцами вернулась в кухню за ранеными.

— Ученица алхимика.

— Точно? Это разве не мужское ремесло? — Ядвига посмотрела на нее сквозь пальцы, — Не думала, что немцы возят с собой ведьм. Тебе столько лет, на сколько выглядишь?

— Да.

— Умеешь хоть что-нибудь?

— Алхимию немного.

— Понятно. Проваливай вместе с остальными, пока я добрая.

— Я без раненых не уйду.

— Забирай. Бегом. Покойников не отдадим. Вдруг самим пригодятся.

— В следующий раз я тоже тебя не убью, — совершенно серьезно сказала Рафаэлла.

— И в позаследующий, — не менее серьезно ответила Ядвига, — Ведьмы не убивают ведьм.

[1] Король и шут — «Прыгну со скалы».

26. Глава. Двадцать восемь оттенков серого

Проклятия фей всегда исполняются. Ласка подумал об этом, вставая с холодного каменного пола. Над головой тьма, а никаких фонарей, конечно, никто не захватил. Если понимать проклятье буквально, то это погреб Чорторыльского, в который все свалились прямо через пол.

— Где мы? — раздался голос Нидерклаузица из темноты.

— В погребе, — ответила Марта, — Не в преисподней.

— Марта, еще кто-нибудь есть? — спросил Фредерик.

— Ласка Умной, — отозвался Ласка.

— Симон, — отозвался алхимик, — Со мной провалился только один раненый. Вольф Стопиус. Рафаэлла осталась наверху.

— У кого-нибудь фонари, свечи, лучины есть?

— У меня только фитиль, — сказала Марта.

Она провалилась с разряженной аркебузой в руках и сейчас раздувала фитиль, чтобы что-то увидеть.

— Рядом со мной лежат свечи, — проскрипел раненый Вольф.

Марта посветила фитилем и зажгла свечу.

— Если мы провалились через пол, то вот лестница на кухню, — сказала она, — Потому тут и лежат свечи.

— Осторожнее с огнем, — сказал Вольф, — Я чую, что где-то тут кроме вина еще порох. И много. Душегубы таскали боеприпасы из погреба.

Марта зажгла несколько свечей и расставила их по подсвечникам на колоннах. Погреб как погреб. Каменные своды вверху, колонны, бочки по стенам. Кроме бочек еще куски мяса свисают, вялятся. Сразу под кухней должна храниться еда и вино, а не порох.

В отличие от дома, погреб не делился на помещения стенами. Из каменного пола вырастали колонны, на колонны опирались арочные своды, а на своды — потолок. Как будто итальянец строил. Или черт по чертежам итальянца.

— Рафаэлла осталась там, — нервно сказал Фредерик.

— Они ничего ей не сделают, — напомнила Марта, — Пролить кровь ведьмы — плохая примета.

— С чего ты взяла, что она ведьма?

— Фьорелла же сказала.

— Да. Но как мы не заметили ведьму рядом с нами? Моя бабка была ведьмой, Рафаэлла могла от нее что-то унаследовать. Но вы что, тоже только сейчас узнали?

— Да, — нестройно ответили Марта и Симон.

Ласка и Вольф промолчали.

— На ведьмах не написано, что они ведьмы, — добавил Симон.

— Рафаэлла изменилась примерно после моего возвращения, — сказала Марта, — Но я думала, что это по другой причине.

— Я тоже, — грустно ответил Фредерик, — Ладно. Помогите мне подпереть вот эту дверь. Хотя бы, чтобы сразу не открыли. Симон, у тебя осталось что-нибудь взрывчатое наверху?

— Да, немного.

— Знаю я твое немного. Надо под это место поставить бочку с порохом. Вторую у дверей. Поставить часового со свечой. И все будем искать тайный выход наружу. Не совсем же дурак тот, кто строил погреб, чтобы заодно не сделать и тайный выход.

Ни сам Фредерик, ни его друзья не подумали, что сдаться в плен нечисти лучшая участь, чем взорвать себя вместе с врагами. Подперли входную дверь тяжелый ларем и бочонками. Нашли по указке Вольфа бочки, пахнущие порохом. Одну подтащили к входу, другие примерно под угол зала, где оружейники сложили порох и боеприпасы. Насыпали порохом дорожки. Посадили Симона дежурить со свечой и разошлись искать запасной выход, по пути расставляя горящие свечи по подсвечникам. Вольф сказался больным и сел на пол, прислонившись к колонне. Он решил, что будет тянуть с превращением до последнего. Вдруг какие-то домовые подглядывают. Пусть доложат, что он почти мертвый.

Выпроводив лишних людишек, Ядвига подошла к двери в погреб, приложила к ней ухо, прикрыла глаза и зашептала наговор на усиление слуха.

Дверь открывается вовнутрь, подперта чем-то тяжелым. Внутри пять человек. Нидерклаузиц. Женщина, наверное, фрау Марта. Кто-то старый, наверное, алхимик. Кто-то больной или раненый с прерывистым дыханием. И, судя по голосу, снова тот изрядно надоевший москаль с кощеевой саблей.

— Где домовой? — спросила ведьма, обращаясь к столпившимся за ней чудищам.

В кухню вошел подгоревший с одной стороны леший. Справа остался старик стариком, а слева как пень горелый. Леший подгонял рукой-веткой маленького, ростом в локоть, человечка. Босого и без шапки, но одетого в пыльный когда-то красный кафтанчик и пыльные холщовые штаны.

— Вот эта дверь ведет в погреб, шановная панна! — сказал маленький с поклоном, — За ней пять человек. Только вы, госпожа, осторожнее. С той стороны они дверь подперли кроме прочего бочкой с порохом. На пол пороха насыпали к этой бочке и еще к двум. Дорожки ведут за сундуки, а там сидит старый дядька со свечой.

— Есть из погреба тайный ход?

— Есть.

— Куда он ведет?

— Не знаю. Дальше дома.

— С немца станется и взорвать, — сказал леший, — Хватит с нас огня.

— Лешие пусть на дворе подождут, — сказала Ядвига.

— Водяные тоже, — булькнул кто-то из зала.

— Водяные тоже.

Вместе с лешими и водяными забеспокоились и все остальные чудища. Они уже расслабились и собрались отпраздновать победу с вином и закусками со стола. В обоих штурмах полегла только местная нечисть, а друзья Ядвиги из Подземья не пострадали. Только ящер уронил дубину на пальцы.

— Поссориться с чертом у него дома — плохая идея, — сказал вампир, — Мертвецы еще остались? Их не жалко, если что.

— Струсили? — ухмыльнулся колдун.

Чудища рассмеялись скрипучими звуками, мало похожими на человеческий смех.

— Нашел, кого поддеть, — сказал великан, — Мы не рыцари, присягу не давали. Нам струсить не зазорно.

— Порох вас настоящей смертью не убьет.

— Но шкуру попортит, — сказал летучий мышь, почесывая заштопанное брюхо.

— Потом перед Люциусом за дом отвечать, если немцы в подвале порох взорвут? — добавил старичок с перевязанной головой, — Дураков нет.

Чудища вышли из кухни и сели за стол в зале. С Ядвигой остались только верный колдун, любопытная Балбутуха и домовой.

— Идеи есть? — спросила у них Ядвига.

— Хочешь, еще покойников подниму? — предложил колдун.

— Предлагаешь снова дедушку разгневать?

— Дедушка сказал «на сегодня прощаю», а сегодня еще не закончилось. Только-только стемнело, до полуночи успею.

— Не любят они все, когда их на слове ловят. Но за слова отвечают. Ладно. А мертвецы разве второй раз поднимутся?

— Те, с кладбища, уже нет. Но мы тут и душегубов с немцами неплохо поубивали. Навскидку дюжина рыл снаружи лежат. И в доме столько же.

— Слышь, в дровяном сарае еще с десяток, — крикнул из зала вампир, сидевший у двери, — Как живые, почти не рубленые.

— Много времени тебе нужно? — спросила Ядвига.

— Как обычно. Пентаграмма, свечи, жертва. Прочитать из книги, потом вокруг обойти, потом дальше немного прочитать и можно песню петь.

— Давай. Надеюсь, немцы за это время из подвала не разбегутся. Мы выйдем из дома, а мертвецы пусть идут вниз. Немцы взорвут погреб, и их всех завалит. Тела откопаем.

— Я бы не советовал. Чорторыльский может вернуться с минуты на минуту. Твои, — колдун проглотил привычное слово «тупые», — друзья правильно говорят, что он будет очень недоволен, если мы ему разломаем дом. Он ведь перенес нас сюда как раз для того, чтобы дом уцелел.

— Придумай лучше.

— Слушай, а может, пусть уходят? Домовой им выход из подвала подскажет, они из дома выберутся, а там уже и перед Люциусом отвечать не придется.

— Молодец, — Ядвига посмотрела на колдуна с уважением.

— Только твои друзья не осилят.

— Почему?

— Там тот русский, об которого они уже два раза зубы ломали. Кроме него Нидерклаузиц с мечом, которым он только что русалок с упырями покромсал. И фрау Марта не знаю, с каким оружием.

— Иди, поднимай покойников. Лишь бы немцы раньше времени выход не нашли. Шустрые шибко.

— Скажи-ка, маладая, а пачараваць ты не хочешь? — спросила Балбутуха.

— Что-то я устала за день, — ответила Ядвига, — Ты про какую ворожбу?

— Про сонную. Праспявай им там калыханку ци што. Дамавик табе скажет, когда заснуць, а потом бери их голыми руками.

— Дзякую, подруга. Как я сама не сообразила?

Ядвига и Балбутуха закрыли дверь в зал, сели у двери в погреб и запели колыбельные.

Тупые друзья и язвительные подруги Ядвиги поняли, что на бочку с порохом им лезть не придется, и радостно сели за стол, все еще полный кушаний, наготовленных на свадьбу. Рядом еще и стояли недопитые на досрочно завершившейся свадьбе бочонки с вином и чем покрепче. Лешим с водяными налили по чарке и отправили всех с глаз долой. Только что пинков под зад не раздали. Упырей выжило штук пять. Со словами «уважим Мороза Ивановича, он таких не любит» всем пятерым оторвали головы.

Последние три русалки не то при жизни были разбитными девками, не то после смерти распустились. Уселись за стол в обнимку с чудищами и заигрывали с ними, как с мужчинами. Лучницы тоже не стали строить из себя монашек, но держались с достоинством.

Грамотный вампир увлекся забытыми Рафаэллой на столе книгами и периодически зачитывал компании какие-нибудь забавные характеристики чудовищ.

Колдун учуял на втором этаже готовую пентаграмму со свечами, что несколько ускорило задачу. В жертву принес лошадь. Пришлось просить ящеров, и не напрямую, а через Ядвигу. Ящерам бегать и ловить было лень, но идея под выпивку откушать свежатины им пришлась по нраву. Сбегали во двор, поймали молодую кобылку. С подрезанными жилами отнесли ее на второй этаж, а потом забрали доедать.

Домовой несколько раз сбегал туда-сюда.

— Немец раненый спит. Седой спит. Рыцарь сидит и дремлет. У него меч освященный, и каждый раз, когда он касается рукой рукояти, сон немного отступает. Русский парнишка тоже дремлет в полглаза. Если что, вмиг вскочит. У него под рубашкой пояс, а на поясе оберег вышит. Так себе оберег, ни от чего не защитит, но кое-о-чем предупредит. Фрау в красном сквозь пальцы мало не светится. Сна у нее ни в одном глазу, но она плачет.

— Почему плачет?

— Наверное, по-польски понимает. Песня у вас очень уж жалобная, — домовой утер слезу.

— Кто из них должен уронить свечку на дорожку с порохом?

— Седой.

— Остальные далеко?

— Несколько шагов.

— Дверь чем подперта?

— Ларь с мукой. Тяжелый, они вчетвером поднимали. Сверху еще бочонки с вином и рядом бочка с порохом.

— Ход куда ведет?

— В пещеру в овраге. И еще на конюшне в полу есть выход.

— Молодец. Возьми пирожок.

— А налить?

Ядвига сама сходила к столу и подала домовому кружку. Чудища из мелкой посуды вино не пили. Мелкий на одном дыхании всосал до дна, сразу окосел и удивленно посмотрел на таких же удивленных чудищ.

— Что это было? — сипло спросил он.

— Спиритус разбавили, — сказал великан.

— Чем? — спросила Ядвига, понюхав пустую кружку.

— Жженым вином и кобыльей кровью. Не водой же.

Отпущенные на волю солдаты проигравшей армии действовали так же слаженно, как и при обороне. Общими усилиями поймали своих коней. Пушкарь привычно запряг сани «Арсенала». Клаус запряг «Лазарет». Туда положили раненых, и сундук с лекарствами встал на свое место. Душегубы высвистели с десяток местных лошадей, которые по привычке не разбежались дальше забора вокруг усадьбы. Элефант учуял знакомый запах и подошел сам. С ним пришла и Толстушка. За неделю учебы Рафаэлла побывала в гостях у Ласки на постоялом дворе и познакомилась с его драгоценной лошадью, которой предстояла жизнь в далекой и снежной Московии.

Доехали до постоялого двора в деревне, ударили об стойку золотым талером и потребовали выпивки и закуски. Что по здравому размышлению, что по нездравому, другого варианта просто не было. Зимней ночью гнать вслепую по лесной дороге дураков нет.

По дороге от усадьбы до постоялого двора ни в одном крестьянском доме не горели свечи или лучины. Крестьяне слышали стрельбу из усадьбы, и все молились, чтобы их обошло стороной.

Теперь молча пили, не глядя друг другу в глаза. Только Рафаэлла оставалась трезвой. Как там отец? Где Олаф? Где Гаэтано? Она ждала, что душегубы ей напомнят про обещанные десять золотых каждому, но шляхтичи вели себя, как и стоило ожидать от дворян. Что один благородный человек пообещал другому, то будет отдано. Не сегодня, так завтра, а не завтра, так послезавтра. При жизни не успеет, наследники отдадут.

— Что, шановные паны, чудища в дерррревне есть? — произнес знакомый голос.

На свет вышел недавний герольд с ночного турнира.

— Доминго! — Рафаэлла вскочила с лавки.

— Рафи! — Гаэтано обогнал попугая и обнял жену.

Только теперь она дала волю чувствам и зарыдала.

Гаэтано выглядел как хорошенький мальчик, которого зимой одевала бабушка. Три слоя теплых одежек, шапка, обвязанная платком, на ногах толстые чулки. В руках сапоги-скороходы. Человек из неуязвимой свиньи получился без единой свиной черты лица. Скорее, похожий на ангела. Может быть, ангелы на самом деле и не такие, просто латинские богомазы пишут ангелов с таких натурщиков. Больше двадцати лет на вид никак не дашь. Может быть, он даже младше Рафаэллы.

— Здесь все свои? — спросил он.

— Да, — ответила за всех Оксана, — Волки пришли?

— Пришли. Олаф!

Вошел голый Олаф. Он происходил из тех, кто перекидывается, не привязываясь к месту.

— Одеться дайте, а то замерзну сейчас, — сказал он.

Корчмарь вынес штаны, рубаху и поношенный, но не дырявый жупан. Пропивать одежду — старая традиция.

Доминго расправил крылья у камина.

— Ну и холод тут у вас! — недовольно сказал он, — Налейте горррячего бедной птице!

Выпил теплого вина и чуть-чуть согрелся.

— Я понимаю, как тут живут люди. У них теплая одежда. Я понимаю, как тут живут звери. У них жир и шерсть. Я не понимаю, чем тут греются птицы!

— Они привыкли, — сказал Олаф, зябко кутаясь в жупан у камина.

— Почему вы пошли сюда, а не в усадьбу? — спросила Рафаэлла.

— Два фурргона, — сказал Доминго.

Конечно. Фургоны остались снаружи, а вожак не упустил возможность разведки с высоты птичьего полета.

Олаф подошел к двери и позвал еще кого-то. В дверь не столько вошли, сколько пролезли двое человеко-волков, похожих на великанов-людей с полуволчьими мордами и полуволчьими лапами. Один мало не полтора человеческих роста, другой на голову выше Богдана.

— Гутен таг, — сказал большой, а второй просто кивнул.

На дворе уже никакой не таг и ни разу не гутен, но никто не рискнул не согласиться. Пушкарь коротко и грамотно описал произошедшие события, при помощи еды на столе обозначил план усадьбы и господского дома.

— Кто старший? — спросил ликантроп.

— Я, — без тени сомнения ответила Рафаэлла и представилась, — Рафаэлла фон Нидерклаузиц.

— Где отец? Жив?

— Фьорелла пожелала ему провалиться, так что должен быть в подвале дома Чорторыльского.

— Точно?

— Подвал под домом есть, — сказал Анджей, — Вход из кухни. Сидят ли там до сих пор немцы, не поручусь. Если нечисть пойдет на штурм, немцы могут взорвать бочки с порохом. Могут и уйти через подземный ход, если найдут его.

— Там порох?

— Пять бочек.

— Надо поспешить. Олаф, как думаешь?

— Нидерклаузиц может взорвать, если увидит, что проигрывает, — ответил Олаф.

— Тогда идем.

— Сколько вас? — спросила Рафаэлла.

— Двадцать восемь, — ответил Олаф.

— Мы с вами.

Рейтар, пушкарь и санитар кивнули. Пережив войну, глупо бросать сторону, которая вот-вот победит, за шаг до победы.

— По кой черт? — ликантроп презрительно посмотрел на нее сверху вниз, — Сиди, девчонка.

— Может я и девчонка, но видел бы ты, какой у меня конь.

— Какой?

— Огнедышащий.

— Пригодится. Еще кто идет?

— Я, — поднялся Бенвенуто.

— Я, — поднялся Анджей.

— Что у тебя с рукой? Нужен ты там?

— Я шляхтич, и люди не скажут, что панночка поехала на битву, а пан струсил.

— Не поспоришь. Идем.

— А чем чорт не шуткуе, — сказал Богдан, — З вовками, да з таким конем нам сам чорт не брат. Я в доле.

— Ты що? — Оксана накрыла его руку своей, — Тоби бильше усих треба?

— Ага. Мы коней наловивши, а видала, скильки там зараз пид ногами гарной зброи? Един який пистоль талеров на двадцать потянет. Ты тильки ворожи, щоб по мени лишку не прилетело.

Остальные двое душегубов не настолько воплощали шляхетский дух, как Анджей. Что с них взять, разбойники у черта на службе. Но после слов Богдана о трофеях тоже вызвались добровольцами.

На подходе к усадьбе встретили нескольких волков, отправленных на разведку.

— Хорошо, что вы раньше не появились, — сказал старший из разведчиков, — Только что колдун и ведьма обходили дом и дворы.

— Кто там еще? — спросил ликантроп.

— Ведьма с зелеными волосами, от крика которой лошади дохнут, — сказал Бенвенуто, — Я не настаиваю, но лучше бы нам всем заткнуть уши.

В остальном люди надавали совершенно разных описаний, перепутав и количество, и виды чудищ. Рафаэлла со своим книжными знаниями уверенно распознала троих, и это были очень сложные трое. Оксана сообразила посмотреть сквозь пальцы и дополнила. Девушки с луками — никакие не девушки, а даже скорее сущности, чем существа. Старичок с веревкой на голове — не чудище, а человек, очень сильный колдун.

Остальные, даже бесстрашный рубака Анджей, описывали непонятно кого, соединяя несоединимое, будто от разнообразия у них в головах все перемешалось. Единственное, в чем все сошлись, что кроме чудищ были поднятые покойники, но потом они ушли обратно на погост.

Разведчики-волки сообщили, кого еще унюхали в доме. К тем, что опознала Рафаэлла, добавились еще двое или даже трое сложных противников. Старший ликантроп порадовался, что усилил свою армию людишками и лошадкой. Это по сравнению с людьми любой оборотень большой и сильный. Против некоторых обитателей Подземья матерый волчара так, серединка на половинку. А уж людям без колдовского или освященного оружия, на худой конец, серебра, против чудищ остается уповать только на Божью помощь.

27. Глава. Прямой наследник Меднобородого

— Кто колдует в моем доме? — раздался со второго этажа голос пана Чорторыльского, — Убирайтесь все отсюда к чертовой… к моей бабушке!

— Ты же сам нас пригласил, — ответила с кухни Ядвига.

— И что, вы теперь тут жить останетесь? Мое вино пить, мое мясо жрать? Пошли все вон! — рявкнул пан сверху.

Чудища на всякий случай встали из-за стола.

— Мы пойдем, или как? — спросил клыкастый кровопиец с раненой рукой.

— Погоди-ка, — сказала ведьма, — Люциус…

— Кому Люциус, а кому и пан Люциус!

— Давай мы сейчас немцев из подвала заберем и сразу уйдем.

— Лапы прочь от подвала! Там порох!

— Так немцы спят. Мы с Балбутухой наворожили. Дадим им из подвала уйти и вне дома порешим. Самую малость погоди, должна буду.

По лестнице в зал вышел никакой не Чорторыльский. Вышла большая красная птица. Ядвига посмотрела на птицу сквозь пальцы.

— Ты кто? А где пан? — спросила она.

Птица вдохнула, как бы собираясь ответить, а потом распахнула клюв и издала тот самый крик, который подслушала у Ядвиги в альпийской экспедиции за трупом Меднобородого.

Правда, в птичьи легкие никак бы не влезло столько воздуха, сколько в ведьмины, поэтому крик получился хотя и громким, но коротким. Чудища всего-то упали на пол, да и сама Ядвига вместе с ними.

По крику попугая, как по сигналу, в двери и в окна со стороны фасада в зал ворвались волки. Потому что ни чудища, ни, тем более, мертвецы, и не подумали ни закрыть двери на засовы, ни выставить часовых. Лучше бы, конечно, с обоих сторон, но Рафаэлла помнила, что чертово колдовство увеличило зал.

Ядвига вскочила, вдохнула полной грудью, но крикнуть не успела. Первым в дверь вломился большой ликантроп — вожак стаи, сразу увидел зеленые волосы и бросил в ведьму плотно скатанным снежком размером с человечью голову. Тугой комок сбил дыхание, ведьма отлетела к стене и закашлялась.

Остальные чудища не струсили, а вступили в бой. Когти и клыки против когтей и клыков — равноценное оружие. Только Балбутуха, сидевшая на кухне, схватила метлу и улетела в дымовую трубу через печку.

Для такого количества бойцов старый зал был бы ощутимо тесен, но Чорторыльский увеличил его достаточно для широкомасштабных боевых действий.

Великан и мохнатый сцепились с ликантропами. Именно что сцепились, не размахивая когтями, а по-борцовски обхватив друг друга за плечи и пытаясь повалить. Остальные чудища приняли бой с переменным успехом.

Русалки не смогли, да и не могли бы серьезно повредить оборотням, но забегали, заорали и привлекли слишком много внимания, выиграв время для чудищ Подземья.

Старичок с перевязанной головой выдохнул заклинание, и сразу двое волков упали замертво. Но тараторить заклинания со скоростью базарной бабы он не мог, и уже вторую попытку сорвали тычком морды в лицо, а потом перегрызли горло.

Мелкая ведьма и того не успела.

Ящеры схватили свои дубины и встретили волков смертельными ударами. К ним присоединился вампир с секирой, и втроем они отступили в угол к камину и стене, увешанной оружием.

Жабоголов с испугу стал прозрачным, и сбил с толку двух волков, но третий распознал его и впился зубами в ляжку.

Человек с головой совы отбежал на середину зала и отступал дальше, отбиваясь необыкновенно сильными руками-крыльями. С птичьих ног и с жестких перьев соскальзывали волчьи зубы, а первому волку, прыгнувшего в горло, он пробил череп ударом клюва.

Загадочный чешуекрыл, весь покрытый непреодолимой для клыков броней, присоединился к нему.

«Летучая мышь» впился в шею неудачно прыгнувшему волку, повалился вместе с волком на пол, и ему перекусили позвоночник.

Карлик отрубил волку лапу необыкновенно острым топориком, но не с его короткими ручками-ножками равняться скоростью с оборотнями.

Девки-лучницы похватали приставленные к стене луки и колчаны. Одна замешкалась, и ее схватил за ногу большой волк. Другие две вбежали на стены, и со стен, стоя ногами как на полу, принялись стрелять по оборотням.

Ядвига куда-то подевалась.

Через парадный вход в зал вбежали вооруженные люди. В последних рядах рядом с Рафаэллой вошел Элефант. Без седла она не рискнула сесть верхом, и придерживала огнедышащего коня за гриву, чтобы указывать цели. Элефант пыхнул, но вампир и ящеры увернулись от струи огня.

Справа от дверей оставалась пушка и боеприпасы, включая алхимические. Пушкарь и санитар Клаус сразу бросились направо. Пушка должны была стоять заряженной, только поверни и стреляй. Вряд ли чудища поторопились разобрать пушечный угол. Остальные люди, едва оглядевшись, свернули налево, к камину, где вооруженные чудища заставили себя уважать, и волки уже рычали на них с безопасного расстояния.

Первый крик Доминго получился настолько же громким, как у Ядвиги, хотя и не настолько длинным. В погребе его услышали.

— Ведьма кричит, — встрепенулся Ласка.

— Прошло много времени, — ответила Марта, вытирая слезы, — Могли появиться другие претенденты.

— Олаф, — сказал Фредерик, прикоснулся к эфесу, и сон как рукой сняло.

— Уверен?

— Нет. Но ставлю на Олафа. Выходим, я не буду прятаться, когда мои люди в бою.

Ласка и Марта поспешили за Фредериком к выходу. Оказалось, что Симон и Вольф уснули, и свеча уже куда-то подевалась от пороховой дорожки.

— Симон, что с тобой? — подергал его Фредерик.

— Ой. Заснул, — открыл глаза размякший алхимик.

— Вольф, ты живой? — Ласка пихнул похрапывавшего друга.

— А? — открыл глаза сонный Вольф.

— Оборачивайся и наверх. Олаф пришел.

— Олаф?

— Ну, волки. Забыл?

— Да? — Вольф прислушался, — Точно, волки.

Оборотень и в человеческом обличии чувствовал звуки и запахи намного лучше, чем обычные люди. Значит, пришел Олаф, больше никого не ждали.

Фредерик раскидал бочонки с порохом и вином. Вдвоем с Лаской они сбросили с лестницы тяжелый ларь. Распахнули не запертую снаружи и никем не охраняемую дверь и оказались на просторной кухне.

В дверях кухни спиной к ним проявилась Ядвига. Снежок сбил ей дыхание, но она успела отвести глаза волкам. Ведьма выскользнула из зала, отдышалась, набрала воздуха и закричала.

По-видимому, она могла управлять силой крика. В Дубровно и на зимней дороге Ядвига орала так, чтобы глушить людей, но не чудищ. Сейчас же досталось всем.

Когда зал снова увеличился по воле Чорторыльского, вход на кухню остался там же, недалеко от угла с камином и выставкой оружия. Трех чудищ по правую руку от Ядвиги крик задел меньше всего. В Дубровно они и вовсе едва поморщились.

Чешуекрыла сдуло за развернутые крылья и ударило о противоположную стену.

Человек-сова уже вывернулся в дальний конец зала, за считанные минуты став больше похожим на сову, чем на человека. Он закрылся крыльями и даже не упал.

Доминго как раз подлетал к одной из лучниц и собирался спикировать не нее из-под потолка. Вместо этого он рухнул на пол удивленным камнем, как будто из-под крыльев выбило опору. Рядом упала со стены и девушка. Со стены напротив свалилась вторая.

Ликантропам досталось по полной. Ядвига целилась в них. Оба рухнули на пол вместе со своими противниками. Оборотней-волков же и людей волной крика разметало по залу. Элефант, который не разрешил залить себе уши воском, упал как мертвый. Чуть не раздавил Рафаэллу, но ее унесло дальше. Легко отделалась Оксана, которая стояла в открытых дверях. Ей бы хватило видеть Богдана, чтобы ему ворожить, а в рукопашную она не собиралась. Оксану всего-то снесло с крыльца.

Даже за спиной ведьмы крик ударил по ушам, хотя и вполовину не настолько сильно. Фредерик выругался, Ядвига услышала и оглянулась.

— Убейте их! — приказала она, повернувшись направо. Ткнула пальцем в Фредерика и отступила в зал.

Ласка, Фредерик и Марта бросились за ведьмой.

— Марта! Не дай ей уйти! — крикнул Фредерик, оказавшись в центре событий.

Ящеры и вампир повернулись к ним от камина, а с середины зала поспешили двое крылатых.

— Возьми левых! — крикнул Ласка и бросился направо.

Что там думать, раз-два-три и готово. А вот фиг без волшебной сабли. Отсечь лапу ящеру не удалось. Острый, но совершенно не колдовской клинок оставил только царапину на шкуре, и Ласке пришлось выгнуться назад, чтобы пропустить над лицом плоскую дубину в виде меча, сделанную из крепкого почти черного дерева.

Вампир ударил топором. Точнее, секирой на древке под одну руку. Ласка снова увернулся, ловкости ему и без колдовства не занимать. Ударил саблей наотмашь, но противник оказался не лыком шит и парировал таким сильным встречным ударом древка в предплечье, что Ласка даже выронил оружие.

Краем глаза Ласка увидел второго ящера, упал вперед и перекувырнулся по полу. Дубина и секира не нашли свою цель.

Нет оружия — не беда. Что там на стене висит ближе? Русская сабля? Пойдет.

Фредерик отнесся к Ласке всерьез. Поверил, что тот справится сам, и с освященным мечом побежал навстречу крылатым.

Звяк! — чешуекрыл отбил меч в плоскость клинка. Противники с разбега проскочили мимо друг друга, и рыцарь рубанул человека-сову. Разлетелись срубленные перья, а верткая тварь нисколько не пострадала.

Никакая это не безмоглая нечисть, а коренные жители Подземья. Ловкие, умные, живучие. Их надо поражать в уязвимые места, которые знать бы еще, где. Против них освященный меч не особенно отличается от обычного, а обычный их берет не сказать, что хорошо.

Фредерик в сердцах выругался по-немецки. То есть, смешав чудищ с нечистотами, но без чертыханий. Меч вздрогнул в его руках, но, слава Богу, никуда не делся. Дерьмо не настолько нечистая субстанция, чтобы сквернословие приравнивалось к богохульству.

Казалось бы, что такого важного сделали два человека, которые никого даже не ранили? Спасли всех остальных. Оборотни очень стойкие, и Ядвига подарила своим друзьям считанные секунды, которыми чудища все-таки не смогли воспользоваться. Без Ласки и Фредерика пятеро боеспособных чудищ разорвали бы немало волков и людей раньше, чем те начали подниматься на ноги.

Люди в завязанных платками шапках еще только вертели головами, а волки уже снова превосходили чудищ и числом, и слаженностью стаи. Крылатым не дали побить Фредерика. Оборотни растащили их друг от друга и удерживали на месте, раздергивая с разных сторон и не подставляясь под удары. Привычная тактика стаи, которая в крови и у природных волков, и у волколюдей.

Кровопиец перекинулся парой слов с ящерами и в одиночку принялся теснить Ласку. Ящеры же легко отмахивались и от волков, и от людей. Ласка целился в пальцы на древке, но без кощеевой сабли ни разу не попал. Не потому, что плохо бил, а потому, что противник нисколько не уступал в скорости и превосходил опытом.

После первого крика Доминго не прошло и пяти минут. За это время на ногах осталось только пять чудищ, оба ликантропа и еще пятнадцать волков. Люди кое-как поднимались на четвереньки, но лучше бы притворились мертвыми.

Марта вслед за Ядвигой выбежала в зал и тут же потеряла зеленоволосую ведьму из виду. Наверняка она снова отвела глаза и сейчас переводит дыхание. В правой руке Марта держала пистолет, заряженный алхимическим боеприпасом с зубом дракона. Тот самый, который отметил еще Кощей.

Весь штурм она не видела достойной цели для зуба дракона, но сейчас пришло время. Ведьма проявится перед криком, и надо снять ее быстрее, чем она снова положит всех. Левую руку Марта держала в сумочке, сжимая каменную статуэтку. Вот краем глаза виден вроде бы полупрозрачный женский силуэт. Повернулась, не успела.

Шаг назад. Стрела просвистела мимо и воткнулась в пол.

Вот снова вроде бы ведьма у стены.

Присесть. Один из небольших оборотней неудачно напал на ящера, получил пинка и пролетел над головой Марты.

Обернуться. Марта чудом удержала палец, когда тень мелькнула перед ней. Будто Ядвига попыталась подойти сзади.

Заорал смертельно раненый человек. Кто? Фредерик на ногах, Ласка вертится вокруг вампира в синем жупане. У камина два ящера спиной к спине отбиваются от мещающих друг другу волков и людей. Эти твари очень толстокожие. Ни клыки, ни мечи шкуру ящера не берут, ее даже пули едва пробивают, не доходя до внутренностей.

Ящер занес окровавленную дубину. В дверях Оксана что-то орет с перекошенным лицом. Дубина с размаха опустилась, чуть-чуть разминувшись с головой большого парня.

Второй ящер отмахнулся от пары волков. Заставил их отскочить назад и наступил когтистой лапой на спину неловко встающему человеку в шапке.

— Марта, стреляй! — крикнула Рафаэлла.

Она добралась до пушки, но ствол все еще смотрел в сторону дверей. Девушка, будь она и ведьма, не осилит быстро повернуть орудие на колесном станке. Рядом с ней никого из мужчин.

«Ядвига подождет», — подумала Марта и выстрелила в ящера.

Тот видел, что в него стреляют. Марту нельзя не заметить. Был бы у нее калибр побольше, было бы не смешно, но это же просто пистолет, даже не аркебуза. Ящер даже успел улыбнуться, насколько улыбка получается на ящерской морде. И тут его разорвало.

Алхимический боеприпас с зубом дракона предназначен для отстрела существ и сущностей с естественным или колдовским невосприятием более традиционных средств поражения. Для простого, нисколько не колдовского, ящера это «из пушки по воробьям». Только что стоял крепкий воин, на голову выше людей, на ногах-колоннах, с пастью страшнее медвежьей, с тяжеленной дубиной в мускулистой передней лапе. И с хлопком превратился в фонтан черно-зеленых капель и взрывную волну.

Если бы рядом оказался кто-то сравнимого роста, его бы разорвало взрывом за компанию. Но люди лежали на полу, а волки нападали привычно на четырех лапах. Людей, державшихся на безопасном расстоянии, раскидало. Два особенно невезучих волка завертелись как подстреленные. Второго ящера отбросило в почти погасший камин, а кровопийца с топором — на Ласку и вместе с ним в стену.

Вампир накололся на саблю Ласки тем местом, где у людей положено быть легкому. Но вампиры легкими не пользуются, поэтому потери понес Ласка. Саблю зажало, а кровопиец выпустил секиру, схватил за плечо когтистой рукой и попытался укусить в горло. Кольчуга спасла плечо, и в открытую пасть Ласка сунул левое предплечье в кольчужном рукаве.

— Конец тебе, — сказал вампир.

Он отступил на шаг, впившись когтями левой руки в кольчужный рукав, а правой взмахнул секирой, выводя ее в широкий замах из-за спины.

— Ррррр? — сказал большой волк, который напрыгнул сзади и схватил вампира за шею.

— Спасибо, Вольф, — сказал Ласка.

Шея у этих, похоже, уязвимое место, и позвоночник уже хрустел под мощными челюстями. Удар с замахом не получился. Ласка перехватил опускающуюся секиру, уперся ногой в грудь вампира, вырвал из захвата и древко, и рукав. Хитрые приемы боя подобным оружием он пока не освоил, но сейчас и нехитрых хватит.

— Рррр! — выругался Вольф. Голова никак не отрывалась, и вампир пытался вывернуться.

Ласка ударил секирой в лоб и прорубил так, что испугался, не задел ли Вольфа. Глаза вампира закатились, и он обмяк как мертвый.

К этому времени противники ликантропов, упавшие от крика ведьмы вместе с оборотнями, уже умирали на полу. Вожак не дал великану подняться. Волк вскочил ему на спину и укусил в шею. Кто другой не добрался бы до артерии под складками кожи и жира, но оборотень в три укуса разобрал шею до уязвимого места.

Мохнатому чудищу, с которым боролся младший ликантроп, перегрызли подколенные сухожилия, оно потеряло самообладание, и волкочеловек впился ему в горло.

Доминго вцепился когтями в плечо упавшей рядом лучнице и клюнул ее в висок. Вторая успела забраться на стену и выпустить пару стрел, но ее в красивом прыжке сдернул за ногу один из волков.

Человек-сова сделал ошибку, которая стоила ему жизни. Отмахнулся крылом от Фредерика, но рыцарь перешел в низкий выпад и дотянулся самым острием меча до большого круглого глаза. А глазу много ли надо? Даже у драконов глаза не бронированные. Волк напрыгнул на спину, двое повисли на ногах, Фредерик сделал подшаг и нанес прицельный укол в открытый зубастый клюв.

— Тревога! — закричал со двора Гаэтано, — Мертвые поднимаются!

Оксана на крыльце оглянулась, завизжала и вбежала в зал, а с лестницы послышалась песня под струнный аккомпанемент.

В заросшем парке стоит старинный дом.

Забиты окна, и мрак царит извечно в нем.

Сказать я пытался, чудовищ нет на земле,

Но тут же раздался ужасный голос во мгле [1]

Со второго этажа до середины лестницы спустились Ядвига и ее верный колдун, который играл на кобзе и пел. Чешуекрыл из последних сил перескочил к ним и поднялся на несколько ступенек.

Ликантропы тоже бросились к лестнице, но не успели. Ядвига уронила маленький железный цилиндрик, который скатился на пол и превратился в огненную стену, ограждавшую лестницу от зала. Оборотни остановились перед огненной стеной не в силах приблизиться и злобно зарычали.

Со двора в зал вошел один отряд мертвецов. Из дровяного сарая. Те, кто погиб на турнире и раньше, и их не то не успели, не то забыли отпеть. Обходя усадьбу, колдун сообразил отнести им несколько мечей и сабель, подобранных на полу зала.

Еще один отряд появился из главного входа. Те, что погибли на вылазке. Вооруженные.

И еще один отряд из кухни. Те, кто погиб в доме или умер от ран. Их перенесли в сени к входу для прислуги, а свое оружие они подобрали, проходя через кухню.

Оборотень может сражаться на равных с большинством чудищ Подземья. Или с опытным вооруженным человеком. Но ему крайне сложно справится с поднятым покойником. Особенно с тем, на ком кираса или кольчуга, ведь до сердца тогда не добраться. Традиционная волчья тактика с разрыванием шеи и прочих уязвимых мест кровообращения работает только на живых существ, которые истекут кровью. Пробить мозг или оторвать голову у оборотня сил хватит. Если он приловчится. И если на голове нет шлема.

Ликантропу проще. У него руки, а не лапы. Он может схватить и бросить. Или схватить и порвать. А живой человек против мертвого может использовать привычное фехтование.

Люди и волки, переступая по полу, где мертвые тела лежали местами в три слоя, отступили к середине зала.

— Марта, стреляй, — сказал Фредерик.

— Нечем, — ответила Марта.

— Что у нас есть от огня?

— У меня ничего.

Из угла жахнула пушка. Серебряная картечь отлично помогает от нежити. Даже от нежити в доспехах помогает, если стрелять по неприкрытым ногам. Для поднятых неважно, в какую часть тела попала серебрушка.

— Все сюда! — крикнул Симон.

Они с Вольфом немного задержались, но успели «занять позиции согласно боевого расписания». Вольф помог Ласке отбиться от вампира, а Симон помог Рафаэлле навести пушку.

Очевидно, что защищаться удобнее в углу, прикрывая пушку, которая стреляет быстро, как только возможно. Но что делать с главными противниками? Ядвига уже колдует что-то новое, глядя на Фредерика.

Ласка и так был рядом с пушечным углом. Он ударил ближайшего мертвеца топором, другого уронил Вольф, и сейчас бы рубился как строевой пехотинец, но его окрикнула Рафаэлла.

— Ласка! Лови!

Обернулся и поймал холщовый мешок, от которого дунуло мелким серым порошком.

— Брось в огонь и убей ведьму!

Кивнул и побежал к лестнице. Не успел сделать пару шагов, как его хлопнула по плечу невесть откуда взявшаяся Оксана.

— Стой! Повернись!

Ласка повернулся под ее рукой, и мир вокруг стал серым.

— Отвела глаза. Давай!

Пробежал вдоль стены, проскочил между двумя мертвецами, которые его совершенно не заметили, и бросил мешочек в огонь. Мешочек вспыхнул раньше, чем коснулся пола. Порошок с хлопком разлетелся вокруг белым шаром и погасил пусть не весь огонь, но проложил проход. Ласка с разбегу пересек огненную завесу с ощущением, что кольчуга раскалилась, и рукава горят, и выскочил на лестницу.

На пути стоял чешуекрыл. Деревянные ступени гулко застучали под ногами. «Глаза отвела, а нос и уши не отвела», — вспомнил Ласка и ударил чудище раньше, чем оно поняло, где точно находится невидимый противник.

Помятая чешуя не поддавалась волчьим зубам, но трофейная секира прорубила шею до середины и не завязла в ране. Противник упал. Удар секирой привлек внимание и сделал Ласку видимым. Ядвига вскрикнула, когда перед ней из воздуха проявился вооруженный человек. Колдун подавился на полуслове.

Кто из них главный? Конечно, ведьма.

Ласка ударил Ядвигу и промахнулся. Ударил еще раз, и тоже мимо. Уловил движение слева и с размаха ткнул колдуна нижним концом древка. Неприцельно, куда Бог пошлет.

Колдун покатился с лестницы и, наверное, больно ушибся, потому что левой рукой держал кобзу, чтобы не разбить ее о ступеньки.

— Ай! — вскрикнул он, когда упал в огненную стену, и черный балахон вспыхнул.

Ядвига хлопнула в ладони, огонь тут же погас.

Ликантроп-вожак перепрыгнул строй мертвецов и оказался рядом с колдуном. Колдун ойкнул, когда могучая лапа сжала его шею, махнул рукой, и мертвецы замерли как статуи. Не то, чтобы их осталось много, но и людей с волками сейчас стояло на ногах заметно меньше, чем вошло в дом.

— Не убивай его! — попросила Ядвига.

Ее никто не держал, и она спокойно могла бы уйти через второй этаж.

— Пролить кровь ведьмы — плохая примета, — ответил вожак, — Иди сюда, посиди с ним у стенки. Руки держи на виду и не думай отводить глаза. Волки не люди, мы вас и учуем, и услышим.

Провел обоих пленных до стены и усадил на пол. Рядом с ними сразу же сели волки, облизываясь и показывая зубы. Олаф выбежал из дома, ударился о землю и вернулся обратно голым человеком, дрожащим от холода.

— Благодарю, господа волки, — сказал Фредерик, убрал меч в ножны и поклонился, — Олаф, я к сожалению, не знаю ваш этикет. Я в долгу перед вами. Прилично ли будет рассчитаться золотом?

— Прилично, — сказал Олаф, — Но обстоятельства изменились.

— Нужно больше золота?

— Нет, — ответил за Олафа вожак.

Он подошел к Фредерику и положил лапы-руки ему на плечи. Сделал еще шаг, прижал рыцаря к стене, отщелкнул застежки кирасы на плечах, разорвал грудь и вытащил сердце, обрезав аорту когтем на мизинце.

— Мне нужна корррона, — прорычал вожак.

— Папа! — крикнула Рафаэлла.

Она подбежала к отцу и скороговоркой прочитала заклинание, останавливающее кровотечение. Кровь перестала вытекать из разорванных сосудов, хотя при отсутствии сердца это не очень важно.

— Я коррроль! — взревел ликантроп, поднимая над головой окровавленное сердце, — Корррона моя по праву!

— Ты жалкая тварь! — Ядвига вскочила на ноги, — Корона по праву моя! Я наследница Меднобородого!

— Ты? — на нее обернулись все в зале.

Ядвига провела ладонями по волосам и стряхнула с них зеленую патину. Волосы из зеленых веревок превратились в медную проволоку, каковой они всегда и были.

— Отберрри! — прорычал ликантроп, сунул сердце в пасть, торопливо разгрыз и проглотил.

— Чтоб ты подавился, — сказала Ядвига и топнула ногой.

Ликантроп вздрогнул, попытался глотнуть, попытался рыгнуть, вцепился когтями себе в горло, надорвал его, но не успел. Замер и рухнул замертво.

[1] Король и шут. «Проклятый старый дом».

28. Глава. В худшем случае пациент все равно мертв

Волки смотрели то на людей, то друг на друга, и скалили зубы. Младший ликантроп стоял, глядя на Ядвигу с колдуном. Оборотни в волчьей ипостаси двигаются существенно быстрее, чем в человеческой, но соображают намного медленнее. Особенно, когда обстоятельства внезапно изменились, надо принять важное решение, и никто не торопит. В голове ликантропа крутилась какая-то мысль, и он пытался выразить ее словами.

— Кто теперь вожак? — спросил один из волков.

Большой, сильный, злой, на вид довольно удачливый, потому что нисколько не раненый, даже не потрепанный и не уставший. После многодневного-то пробега и последующей битвы. Пожалуй, единственный здесь, на ком не было ни одной раны.

— Я! — сказал младший ликантроп.

Он как будто об этом и думал. Волки посмотрели на него, не решаясь возразить.

— Нет, я! — сказал тот же волк и бросился на ликантропа, целясь в горло.

Бенвенуто подскочил к пушке и хлопнул по запальному отверстию, как будто изображая, что он заклепывает орудие.

— Не деррргаться! Всем сидеть! — вразнобой закричали оборотни. И Олаф в человеческом облике, и какие-то четвероногие волки, которые не теряли умение разговаривать, сменив обличие.

Претендентом оказался наглый и небитый Вольф. Ликантроп выглядел намного сильнее, чем принц Ахупор во Дворе Чудес. И сильнее, чем оборотень, который тогда почти победил Вольфа. Если прикинуть по весу, то раза в два, а то и в три тяжелее, и это сплошные мускулы, а не жир.

Но на этот раз состояние противников оказалось совершенно обратное тогдашнему. Вольф был свеженький как огурчик, его не тыкали копьем и кинжалом, не выдергивали глаз. Может быть, его как-то усилили съеденные сердца двух ведьм и принца Подземья. Ликантроп же, как очень заметная мишень, хорошо наполучал и от чудищ, и от мертвецов. Мохнатый располосовал ему плечи и переломал ребра. Сова сломал левую руку. В спине торчали четыре стрелы. Шрамы от клинков на теле, на руках, на ногах. Оборотни восстанавливаются быстро, но не мгновенно.

Вольф целенаправленно тащил противника к пушке. Кусал, толкал, обхватывал лапами. Никто не понял, зачем. Ловко извернувшись, Вольф упал на спину, чтобы ликантроп, который уже начал его душить за шею, упал на пушку. И тут все изменилось.

Ликантроп жалобно взвизгнул, похоже на то, как визжал Вольф в саду Колетт, когда его подстрелили серебряной пулей.

— Я вставил в запальное отверстие серебряный карандаш, — сказал Бенвенуто в ответ на вопросительный взгляд Ласки, — Вольф только что попросил.

У ликантропа хватило бы и силы и ловкости вырваться, но он, казалось, потерял и ум, и волю. Он тупо дергался во все стороны, и даже разжал хватку у Вольфа на шее. Вольф же не давал ему приподняться над серебряным карандашом.

В очередной судороге волкочеловек сломал карандаш, но кусок серебра остался у него внутри и втянулся под шкуру. Вольф схватил обессиленного за шею и перекусил артерию. Кровь хлестнула струей, и Вольф подставил рот, чтобы выпить побольше.

— Кто тут вожак! — крикнул Вольф и повторил по-волчьи, рыком и воем.

— Ты! — ответила стая и по-волчьи, и на нескольких человеческих языках, включая русский и немецкий.

— Нас ждет Бррраслав! Волчье Рррождество! — взревел Вольф, и стая разразилась криками и рычанием.

Волки закружились по залу и выбежали в ворота за новым вожаком. Кто-то не выбежал, а вышел, прихрамывая и поджимая лапы, но убрались все. Даже Олаф не стал оставаться.

— Дождись меня тут! — крикнул он на прощание.

— Смотрю, вы похожи. Сразу не разглядела, — сказала Ядвига Рафаэлле, — Так ты его дочь, значит, теперь ты тут главная. Я тебя отпустила, ты пообещала меня не убивать. И что устроила?

— Ты жива-здорова, поэтому претензии не принимаются.

— Не буквоедствуй, не в суде. Ты поступила крайне непорядочно, когда я тебя отпустила по доброй воле, а ты убила моих друзей.

— Нет ничего важнее семьи. Я нарушу любые законы и традиции, чтобы защитить своих.

— Ты ведьма. У тебя нет семьи.

— Та тю на тя, — сказала Оксана, — Чоловик-то у тебя е?

Богдан поднял голову. Он уже скромно присел у стены и тихонько обирал какой-то труп. Как это у ведьмы нет семьи?

Колдун-кобзарь смутился и опустил глаза. Предложение он делал, но не венчаться же по-христиански колдуну с ведьмой. В Подземье тоже есть брачные обычаи и традиции, но Ядвига отклонила этот вариант по своим соображениям, теперь отчасти понятным.

— Еще ты меня поучи, — фыркнула Ядвига, — Девчонки! Ничего не умеют, а туда же.

— Сама-то много умеешь? — спросил Ласка, — Только орать и можешь, да друзей под сабли подставлять.

— Сказала бы я, что я умею, да дня не хватит перечислять.

Ласка посмотрел на Рафаэллу, державшую руки на груди отца, и на всякий случай спросил. Мало ли вдруг.

— Можешь вернуть его к жизни?

— Ты совсем дурак? — спросила Рафаэлла, — У папы сердце вырвано и пережевано.

— Зачем ты тогда останавливала кровь?

— Думала, успеем вернуть сердце на место. Тут же ведьма, колдун и алхимик в сто раз умнее меня.

— Теперь даже живая вода не поможет, — сказал Симон.

— У тебя не завалялось запасного сердца? В банке с какой-нибудь алхимией? — спросила Марта у Симона.

— Если бы я знал… — вздохнул алхимик и развел руками.

— Как это? — удивился Ласка.

— Беренгар-пружинщик делает заводные сердца. Но маленькие, для гномов. А люди не взаимозаменяемы. Можно купить сердце казненного преступника, можно его сохранить, но оно не приживется.

— Ага, я тоже пробовал, — сказал колдун, — Если только найти сердце от какой-нибудь не слишком колдовской твари. Оборотни не годятся.

— Боюсь, подходящего сердца тут нет, — Симон обвел взглядом зал с разбросанными по нему телами и фрагментами тел гостей из Подземья и оборотней.

— Если найдете сердце, то я знаю способ подогреть свежего неотпетого покойника до состояния почти живого, — сказала Ядвига.

— Скажи, — попросил Ласка.

— Губу закатай. Я тебя еще за «Прекраснейшую» не простила.

— Ты мне должна быть благодарна. Корона убила Луизу.

— Меня бы как раз не убила. Я наследница по праву. Теперь Кощей и змеи не дают мне прийти к крысам и забрать корону. Я не смогла уесть Кощея через саблю, а волки не дали мне получить корону через решение Сейма. И во всем виноват ты.

— Главное для тебя, что никто не придет в Сейм после каникул и не назовется мстителем за Армадилло. А саблю я сломал. Ты с ней что хотела сделать?

— Сломать. Тогда у меня к тебе одним вопросом меньше. Я бы даже сказала, что у нас с тобой больше нет разногласий. Как ты ухитрился?

— Подставил ее под ледяной меч Кощея.

— Неплохо. Теперь ему некоторое время не будет сопутствовать удача.

— Можешь вылечить Нидерклаузица? За ним будет долг размером с корону, а он из тех, кто всегда платит.

— Пустой разговор, — сказала Рафаэлла, — Сердца нет.

— У меня есть два сердца и две печени василисков, — сказал Ласка, — Вырезаны из еще теплых и заморожены после выхода из Подземья.

— Такой молодой и такой запасливый, — сказала Ядвига, — Допустим, сердце есть, труп не закоченеет. Само по себе оно на место не встанет, Нужен хирург. И грудь потом заштопать.

— Не я, — сказал колдун, — Представление имею, но не более.

— Я был хирургом, но давным-давно не практиковался, — сказал Симон, — И старость не радость, руки не те. Тони бы смог.

Все проследили за взглядом Симона. Мертвый Тони стоял как истукан с мечом в руках.

— Тони привез лучшие медицинские инструменты, которые можно купить за деньги, — продолжил Симон, — И препараты. А у меня есть на всякий случай такое, чего и за деньги не купишь. Правда, в основном боевая алхимия, но мало ли что на ингредиенты понадобится.

— Вашего Тони еще не поздно поднять до состояния упыря, — предложил колдун, — Или даже повыше.

— Может, сразу Нидерклаузица поднимешь? — спросила Ядвига.

— Нет. Без сердца покойник не встанет.

— В жизни не видел упыря-хирурга, — ответил Симон, — Сожрать труп они могут, но никак не починить.

— Не скажи. Свежеподнятый упырь может соображать не хуже, чем при жизни. Если кровью поить, то даже жить сможет как человек, соображать как рыцарь и всю округу в порядке и страхе держать. Про вампиров слышали?

— Слышали. Много крови надо? Могу отлить своей, — сказала Марта.

Все посмотрели на высокую и пышнотелую Марту и подумали, что крови с нее можно и полведра слить без особого ущерба.

— Вы что? — сказала Рафаэлла, — Может, Тони спасибо не скажет, что его мертвым подняли.

— Как хотите, — ответил колдун, — Но вы бы его самого сначала спросили. Упокоить всегда успеете. Потом отпоете и похороните. Второй раз они не поднимаются, проверено.

— У кого еще что есть из зелий, снадобий и алхимии? — спросила Ядвига.

— Могу живой водой поделиться, — сказал Ласка.

— У меня есть половина книги «Тотентанц для начинающих колдунов», — сказала Оксана.

— Какая половина?

— Первая.

— Знаю эту книгу, — сказал колдун, — Там вначале про птиц и гадов, после них твари пятого-шестого дня. По какую главу у тебя?

— Кажется, по «реанимацию».

— Тащи, пригодится.

— У меня еще есть травы и зелья из Франции. Я самые ценные с собой взяла, а те, что попроще, бросила.

— Все тащи.

— У нас с покойным паном Станиславом есть перо из чертова петуха, и волос из бороды Меднобородого, — сказал Доминго, — А на столе в зале я видел бутыль спиритуса, на котором черти работают. Если до дна не допили.

— Есть почти свежая кровь феи, — сказал Анджей, скосив глаза на красное пятно на жупане, получившееся, когда он бежал к дому с раненой Фьореллой.

— Свежая кровь близкого родственника нужна? — спросила Рафаэлла.

— Обязательно, — кивнула Ядвига.

— Про волчью кость я уж не говорю, — колдун взглянул на тела вервольфов, — Колдовское пламя найдете?

— Элефант вроде шевелится, — оглянулся Ласка, — Помогите ему прийти в себя, он вам пыхнет.

— Такого роскошного набора ингредиентов я в жизни не видел.

— Это все серьезно понадобится? — спросил Бенвенуто.

— Как пойдет, — ответила Ядвига, — Никогда такого не делала, мало ли каким боком выйдет.

— Может, побоимся Бога и не будем?

— Будем, — сказала Рафаэлла, — Тут умный человек правильно говорит. Сначала поднимем, а если покойнику не понравится, то обратно упокоить вообще не сложно. В худшем случае папа умрет. Но он и так уже умер.

— А если он превратится во что-то нехорошее?

— Заряжайтесь серебром, зажигайте фитили. После сегодняшнего тут никого ничем потусторонним не напугаешь.

Колдун обошел оставшихся на ногах мертвецов, ткнул каждого пальцем в лоб, и они упали замертво. Над Бонакорси он побубнил, стараясь, чтобы никто не услышал, и тот лег.

Симон достал ланцет и колбу, вскрыл Марте вену на левой руке и слил довольно много крови. Из колбы кровь перелили в рот Бонакорси. Он несколько раз вдохнул и приподнялся на локтях.

— Что это было? — спросил доктор, — Я же пропустил смертельный удар. Колдовство?

— Оно самое, — сказала Марта, — Как ты себя чувствуешь?

— Я мыслю, следовательно, существую.

— У меня есть хорошие новости и плохие новости.

Бонакорси удивленно посмотрел на нее.

— Погоди. Какие новости? Мы в раю или в аду? Я совершенно точно умер. Душа вылетела из тела, я видел сверху его разрубленную голову и фонтан крови из моей шеи. Надеюсь, победу посчитали за мной?

— Нет. Пан Кшиштоф вышел в следующий тур.

— Мишель ошибся насчет головы? Он еще в тот раз нагадал, что единственное уязвимое место пана Кшиштофа Шафранца — голова.

— Нострадамус не ошибается. Уязвимое место — настоящая голова, которая все это время лежала в сундуке с призами. Это и был тот неназванный предмет, один из семи призов.

— Турнир закончился? Кто победил?

— Фьорелла верхом на Гаэтано и с саблей Ласки Умного. Голову пана Кшиштофа забрал Гаэтано, так что вы с ним больше не враги.

— Ладно, — Бонакорси оглянулся и осмотрелся более внимательно, — Судя по тому, что по стенам кровь, на полу куски чудовищ, а эти двое среди нас, мы все в аду?

— Нет. Мы все в грешном мире. И ты тоже. Хорошая новость. Ты теперь можешь пройти туда, куда не пускают ни живых, ни мертвых. Плохая новость. Ты не жив и не мертв.

— Что?

— Ты упырь.

— Скорее, вампир, — сказал колдун.

— Вы все что, сговорились?

— Да. У нас к тебе есть небольшое дело, — сказала Марта, — Одно твое слово, и мы тебя упокоим обратно и отпоем. Но перед этим проведи, пожалуйста, одну хирургическую операцию.

— Какую?

— Нашему другу Фредерику вырвали сердце. Надо пришить на его место запасное.

— Вы с ума посходили. Никто не делает пересадку сердца. Даже руки-ноги нельзя пересадить. Даже палец. Даже волос, черт побери!

— Будешь первым, — сказал Симон.

— Я не буду вырезать сердце из живого человека ради твоих бредовых идей!

— У нас есть сердце василиска.

— Серьезно?

— Ага.

— Василиск вылупляется из змеиного яйца, значит, у него сердце трехкамерное. А у человека — четырехкамерное. И человек, у которого вырвали сердце, однозначно уже мертв.

— Относительно, — сказал колдун, — Душа вообще до девятого дня где-то рядом.

— Тони, пожалуйста, — попросила Рафаэлла.

Бонакорси встал и неуверенными шагами подошел к пациенту.

— Кто это сделал? Где его сердце?

— Встало поперек горла вот этому ликантропу, — сказала Ядвига, — Не без моей помощи.

— Это авантюра какая-то. Вы представляете, что для этого надо сделать?

— Представляем. Но без хирурга никак.

— Тони, — повторила Рафаэлла.

— В худшем случае пациент все равно мертв, — сказала Марта, — Он не обидится, если у нас ничего не выйдет.

— Вы ради этой безумной операции сделали из меня вампира?

— Да. Но если тебе не нравится, мы тебя упокоим и отпоем.

— Черт. Мне уже не нравится.

— Жаль, — Марта потянулась за пистолетом.

— Подожди, — сказал Симон, — Тони, это уникальная операция, которую никто никогда не делал. Это шедевр уровня «сделать и умереть непревзойденным».

— А если оно не приживется?

— У меня есть еще одно, — сказал Ласка.

— Ладно. Из чисто научного интереса. В худшем случае, пациент все равно мертв.

Ядвига села на пол, прислонившись спиной к стене, вытянула ноги, положила голову Фредерика себе на бедра и накрыла его лоб своей ладонью.

Колдун листал принесенную Оксаной половину книги.

— Интересно, какой Фредерик фон Нидерклаузиц будет более опасен для мироздания, какой был или с сердцем василиска? — спросила Марта.

— Думаю, мироздание не заметит разницы, — буркнула Ядвига, — Под землей особенно.

Колдун приблизил руки к груди пациента и выкрикнул заклинание. Сверкнула молния, в воздухе запахло как после грозы и немного жженой кожей. Тело судорожно выгнулось и легло обратно на спину. Сердце в разорванной груди начало сокращаться.

— Зашиваем, пока он ничего не чувствует.

— Может, дверцу приделаем, чтобы в следующий раз не резать? — предложил Бонакорси,

— Не смешно, — сказала Рафаэлла, — Зашивай.

Доктор не без труда привел в порядок грудную клетку. Выломаны ребра, разорваны мускулы, сухожилия, сосуды. Пациент бы страдал от болей всю жизнь, если бы не живая вода.

Пузырька, который выдал Ласке сундук, определенно хватило бы не только чтобы закапать в глаза. Много ли воды нужно глазу? Капля-другая. Бесценную жидкость до половины извлекали стеклянной трубочкой и капали по мере необходимости на самые важные места. Все, что должно было срастись, срослось. На кожу не хватило. Бонакорси стянул разорванные края в широкий кривой шрам.

— Могу разбудить, — сказала Ядвига, — Но он очень слаб, потому что потерял много крови.

— Нужно еще стаканчик? — спросила Марта.

— С живыми так не работает, — ответил Симон, — Кровь одного живого человека нельзя перелить другому.

— Полежит недельку, ничего страшного, — сказала Рафаэлла, — Главное, чтобы на мозги кровообращения хватило.

Ядвига убрала руку со лба пациента. Фредерик сделал несколько нервных вдохов и открыл глаза.

— Где я? Что со мной? Марта? А тут кто?

— Папа! — радостно вскрикнула Рафаэлла.

Он видел, что лежит на коленях у женщины вроде бы с рыжими волосами, но Марта стоит перед ним, а других рыжих в доме Чорторыльского не было.

Ядвига улыбнулась. Фредерик ее узнал и попытался вскочить, но не смог.

— Ядвига? Почему? Что тут было? Мне показалось, что мне разорвали сердце.

— Папочка! Ликантроп вырвал тебе сердце, но мы общими усилиями поставили тебе новое, — сказала Рафаэлла.

Фредерик попытался что-то сказать, но сил уже не хватило.

— Новое сердце от василиска, — сказал Симон, — Должно работать, хотя оно и трехкамерное. Но не уверен, раньше никто такого не делал. Операцию проводил Тони, я ассистировал. Под общим руководством Ядвиги Зеленой.

— Рафаэлла смогла остановить кровь, чтобы она из тебя вся не вытекла, — сказала Марта, — Ядвига и ее… жених как-то сделали ре-анимацию, если я правильно запомнила, чтобы твоя душа вернулась в тело. Сердце василиска любезно предоставил Ласка Умной.

— Во что мне это встанет? — шепотом спросил Фредерик.

— Я дочь Меднобородого, последняя из прямых потомков. С тебя корона, — сказала Ядвига.

— Корона разве не у крыс?

— Там дел на полдня, зайти и выйти, — сказала Оксана.

Все посмотрели на нее, и она добавила.

— Была я там. Зашла и вышла, ничего страшного.

— Не смотри на меня как на ожившего мертвеца, — сказал Бонакорси, встретившись глазами с Фредериком, — Я такой и есть, но мне пока неприятно о себе так думать.

— Пулю? — предложила Марта.

— Всегда успеем, — сказал Симон, — В интересах науки я бы попросил Тони задержаться на нашем свете и по возможности исследовать достоверные возможности… средних вампиров?

— Средних, — подтвердил колдун, — Уважаемый доктор существенно превосходит простого самоподнявшегося упыря. Но определенно он не высший вампир, хотя бы по происхождению. У высших есть некоторая… преемственность, которая включает в себя некоторые… дополнительные возможности.

— Если получилось, то вы сможете вылечить Армана? — спросил Ласка.

— Сможем, — сказал Симон, — Но здесь я бы даже не начинал. Он заморожен и не испортится. Отвезем его в Аугсбург, переведем дух и займемся. Думаю, для него будет лучше, если часть работы выполнит фея.

— Вы с ней не поссорились?

— Сказал бы я, с кем мы поссорились, — хрипло прошептал Фредерик, — Некоторым придется очень хорошо извиниться. Но это потом. Мы еще у Чорторыльского? Собираемся и уезжаем отсюда. Ядвига, ты не сильно торопишься с короной? Только честно.

— Кощею в ближайшее время не будет сопутствовать удача, — сказал Ласка.

— Недельку подожду, — сказала Ядвига.

— Нам неделя только до Аугсбурга, если через Подземье. И на нас будут охотиться все остальные претенденты, включая Кощея и змей.

— Я просто проеду перед вами, скажу, что тебя убил ликантроп и покажу твое жеваное сердце. Тебя на самом деле убил ликантроп, и это сердце на самом деле твое. В Подземье не принято врать, так что я не смогу сказать, что он тебя убил для меня или по моему приказу. Ты поедешь в фургоне, потому что ты все равно не в силах сидеть в седле. Огнедышащий конь вместо дракона, пан Кшиштоф Шафранец и новый доктор Бонакорси вместо феи, всем известная Марта в первом фургоне и пушка в последнем отпугнут искателей наживы не хуже, чем раньше.

— Тогда встретимся в Вене. В Аугсбург я пока не поеду.

— Папа? — удивилась Рафаэлла.

— Пока не говорим маме все новости. Я пошлю письмо, что я жив-здоров.

— Насчет Вены это приглашение? — уточнила Ядвига.

— Да, с правом переступить порог. На одну персону.

— Принято.

29. Глава. Пора прощаться

С немалым удивлением Ласка узнал, что коренные обитатели Подземья, вроде бы только что убитые, совершенно не обязательно умерли настоящей смертью.

Еще ночью вернулась Балбутуха. Хитрая ведьма улетела всего-то на крышу дома, посидела там, пока битва не закончилась, и пришлепала обратно примерно к середине уникальной операции по пересадки сердца. Ядвига пошипела на нее и отправила подругу заниматься ранеными чудищами.

При помощи ведьмы, случайно выживший в камине ящер, чешукрыл с недорубленной шеей и недоеденный волками невкусный жабоголов кое-как уковыляли за околицу и там пропали из вида без всяких пещер и ворот.

Остальные ушли пересидеть день у Балбутухи. Ядвига с колдуном, который до сих пор так и не представился. Хоть и правда горшком называть, хотя, если он станет мужем королевы, то будет как минимум, князем. Раздосадованный потерей секиры вампир, которому Балбутуха на скорую руку завязала голову веревочкой точно так же, как у порубленного на зимней дороге старого колдуна. Помянутый колдун с разорванным горлом, которому ни голову до конца не отгрызли, ни сердце не попортили. И совсем уж вроде бы мертвые лучницы, которых Балбутуха восстановила каким-то вонючим зельем и гундосым заклинанием-песней.

Некоторые оборотни, казавшиеся мертвыми, отлежались и ожили. Никто не захотел провести белый день в человеческом жилище, даже и в неосвященном. Двое из них, как сделал бы при возможности и раненый Вольф, перекинулись в людей. Разговаривать или показывать лицо не захотели, ушли в людскую, прикрылись там чем под руку попало и растопили печь, чтобы дотянуть до заката, снова перекинуться в волков и убежать в лес.

До первых петухов в доме уже никого из раненых чудищ не осталось, а тела убитых к рассвету истлели, оставив только темные пятна на полу. Мертвые оборотни же превратились в мертвых людей. Этих следовало похоронить по-христиански, с отпеванием, только знать бы, кто из них католик, кто протестант, а кто православный.

Добрые христиане отмечать Рождество в залитом кровью и прочими жидкостями доме Чорторыльского не стали. Ближайший очаг цивилизации — Глубокое, туда и поехали.

Немцы в очередной раз удивили четкой постановкой и выполнением задач. Местных крестьян за хорошие деньги подрядили на вывоз покойников и имущества Службы Обеспечения. Гаэтано с рассветом надел сапоги-скороходы и убежал в Глубокое. К прибытию фургонов с телами там уже были выкопаны могилы на католическом кладбище. Не то, чтобы глубоковцы обожали копать мерзлую землю в канун Рождества, но важных дел бедняки на этот день не планировали, а за такие деньги и благословение в придачу почему бы не покопать.

Выживший пушкарь, по совместительству оружейник, сверил по списку собранные доспехи и оружие и сильно огорчился, что потерялись пять пистолетов, две аркебузы и еще по мелочи. Часть утерянного почти добровольно вернул Богдан, на остальное оружейник составил бумагу, которую за отца подписала Рафаэлла.

Ласка и Бенвенуто получили по двадцать талеров и еще двадцать для передачи Вольфу. Толстушка не пострадала, а из трех логожеских лошадей поймали двоих. Третью, для Вольфа, взяли из «наследства душегубов». Оттуда же Ласка оставил себе выданную перед битвой добротную польскую саблю. Мародерствовать побрезговали. Фредерик подарил ему рейтарский доспех. Тот, который одалживал на турнир.

Оксана и Богдан немного огорчились, что им не досталось столько трофеев, сколько они хотели взять. Но Фредерик оценил их участие в целых сорок талеров на двоих, оставил четырех пойманных вчера лошадей из конюшни Чорторыльского, меч и два рейтарских пистолета, даже подарил к пистолетам пороховницу и пулелейку.

Богдан не отдал в панский арсенал шлем с кольчугой, присвоил сколько смог унести оружия и доспехов с убитых в доме, и во дворе накопал в снегу снаряжения на несколько десятков рублей. Обобрал тела до последней железки, срезал пуговицы и пряжки.

Оксана на прощание стащила на конюшне самые лучшие вьюки и два вьючных седла и успела собрать мешок домашней утвари, пока ее не остановил Анджей. Пока Анджей ругался с Оксаной, Богдан сбегал в погреб и вынес оттуда бочонок вина и бочонок дорогой английской селедки. Уезжали они в сопровождении нанятых под трофеи саней.

Кшиштофа разморозили, посыпав ледяной куб солью, найденной в погребе, а потом сажей. Как раз вышло солнышко. Бонакорси настоял на реванше и после продолжительного поединка пронзил Кшиштофу сердце обычным, не освященным мечом.

Анджей выбрал остаться в Волыни, навести порядок в господском доме и дождаться возвращения Люциуса. Вернет ли пан-черт бессмертную душу в благодарность за сохранение преходящих ценностей? Черт его знает, но попытка — не пытка. Более выгодных вариантов карьеры у одинокого шляхтича, чье имущество конь да сабля, не нашлось. Тем более, что Люциус все-таки получил жалованную грамоту на воеводство, значит, ему понадобятся верные люди и старший над верными людьми.

В Глубоком все разошлись встречать Рождество по церквям. Католики в свою, православные в свою.

По пути в церковь к Ласке подошел Богдан.

— Можешь пояснити, чо твоему латинскому другу вид мене требу було у Кракови? — спросил он.

— Ты зачем сейчас об этом вспомнил? Месяц без малого прошел.

— Раньше не до него було. Може, латинца и биз мене бы прибили, чого я полизу. Потим вышло, що мы з ним по одну сторону. Вже на що душегубы народ не дружный, але не в бою же со своими счеты зводити. Пан Люциус говорив, никого николи не прощайте, але вин же чорт лукавый. Попы кажут, прощайте. Я и думаю, прощати його али выкликать зараз на шаблях.

— Прощать, — твердо сказал Ласка, — Он на тебя не со зла, а потому что ты Оксану ударил.

— Так то жинка моя.

— Откуда ему знать?

— Спросил бы.

— Он и спросил, а ты обзываться начал. Ты бы лучше попросил добрых людей, чтобы ему по-хорошему объяснили.

Богдан нахмурился.

— Що ж я не попросив? Напевно, повод был.

— Был. Тебя бес попутал.

— Бис? Точно, був рядом бис в то утро. Це що выходит, я не правий був? Вибачиться не хочу.

— Ты не извиняйся, ты руку подай и скажи, что зла не держишь. По латинским правилам если рыцари поссорились, а потом сразились, то урона чести нет, и не грех мириться.

— У нас також. Тильки ты переведи йому, щоб вин зрозумев.

— Утром подходи за наш стол, я ему скажу.

С утра после всенощной делившие одну комнату Ласка, Бенвенуто и Доминго спустились в корчму. Заговорили о планах на ближайшее будущее.

— Я завтра поутру поеду в Волынь Вольфа встречать, — сказал Ласка, — И батюшку Анджею отвезу, чтобы там покойников отпел, — Потом Полоцк, Витебск, Смоленск, Москва. Кому не по пути, с теми прощаюсь.

— Куда мне деваться? — покачал головой Бенвенуто, — В Вене я работу не нашел. В Краков не вернусь. В Вильно не поеду. Нечего мне там делать, если Люциус Чорторыльский воеводой станет.

— Поезжай в Москву, — сказал Ласка, — Там католиков не то, чтобы много, но есть. Земляку только рады будут.

— Какие у вас католики, интересно?

— Живописцев не слышал, а архитекторы бывают. Крепости строят, церкви строят. Про литейщиков слышал. Купцы там разные, доктора, посланники, путешественники. Погости у нас, присмотрись. Не по нраву Москва придется, так можно еще Новгород посмотреть. Тоже славный город, богатый. Или у остзейских немцев счастья попытать. Вольф говорит, Рига хороший город, а через море еще шведы с датчанами живут, про тех не скажу, что за люди. Но сразу туда не сворачивай, хоть посмотри на Москву.

— Благодарю за приглашение. Да, начну с Москвы, а там видно будет.

— Москва, говоррришь! — сказал Доминго, — Замерррзну!

— Ты еще в Оломоуце мерзнуть начал, — ответил Ласка, — Зима есть везде. Даже в Крыму. Даже в Истанбуле. На дворе у всех холодно, а под крышей только у русских тепло. Сказки слушал? Русские зимой в лесу дрова рубят, немцы хворост собирают, а на юге, говорят, и вовсе навоз жгут, тем и греются.

— Посмотрррел бы я на вашу Москву!

— Поехали. Тебя польский король с принцессами принял, и наш великий князь примет. Князья наши с птицами дружат. С соколами охотятся.

Подошли Богдан с Оксаной. Бенвенуто потянулся к мечу, но Ласка его успокоил.

— Тише друг. Богдан мириться пришел. Говорит, он не со зла тогда в Кракове, его бес попутал.

Бенвенуто не понял русский оборот в переводе и подумал, будто пан-черт приказал Богдану ударить жену, чтобы спровоцировать благородного человека вступиться, чтобы его друзья не привезли грамоту вовремя, чтобы Ласка не выполнил договор. Вполне правдоподобная версия. Черти часто подстраивают подлости, чтобы вторая сторона договора не смогла выполнить своих обязательств.

Поэтому итальянец встал и пожал руку Богдану. Нечистое колдовство — это обстоятельство непреодолимой силы и несправедливо пенять мирянину, что тот не смог устоять.

— Вы куда потом? — спросила Оксана.

— В Москву, — ответил Ласка.

— Все вместе? Втроем?

— Вчетвером. Еще Вольфа заберу и поедем.

— Там что, медом намазано?

— Может не медом, да никак не дегтем. Хороший добрый город. Для всех места хватит. Приезжай, увидишь.

Оксана повернулась к мужу.

— Мабуть, и нам в Москву податься, а, Богдан?

— Мабуть, до Кракова?

— Типун тебе на язык! Краков ему! Амелия говорила, в Кракове сама королева Бона французскому рыцарю разрешила меня поймать и сжечь!

— Мабуть, до моих тоды?

— Охота тебе с повинной головой идти? Хочешь, так иди, но без меня.

— Чому без тебе?

— После Фонтенбло и Хофбурга на хуторе в глуши молодую жизнь доживать? Всю добычу бате твоему сдать, чтобы он старшим братьям по терему поставил, а меня бы свекровь каждой копейкой попрекала? Не уж, давай сами заживем. И не на хуторе, а в стольном граде.

— Думаешь, на Москве видьм своих нема? Схавают тебе и не поперхнутся.

— Никак у жинки на шее сидеть собрался? Нет уж, ты к великому князю наймись в рейтары. У тебя и кони, и меч, и доспехи, и пистоли. И по бумагам шляхтич. Ты, главное, наймись, а я тебя в сотники быстро выведу.

— Дело говоришь, — Богдан приосанился, как будто он уже сотник княжеских рейтар, и даже не подумал, какими средствами жена намерена сделать ему карьеру.

Бенвенуто поскрипел сломанными ребрами и, раз уж он с Богданом помирился, попросил Оксану помочь с выздоровлением. Итальянец очень смущался, обращаясь к бывшей любовнице, но Оксана обладала волшебной способностью хоть сразу поутру вести себя так, будто ночью ничего не было, и никогда ни разу не намекнуть ни на людях, ни случайно встретившись взглядом.

Днем Доминго попросил Рафаэллу погадать на картах Таро, после чего сказал, что Ласка и один безопасно может сгонять за Вольфом и обратно, а теплолюбивый попугай лучше проведет время у печки.

Бенвенуто взялся написать свадебный портрет Рафаэллы и Гаэтано. Красками не успеть, а карандашами можно, пока светло.

Гаэтано как будто совершенно забыл, зачем он из ревности примчался в Волынь, опередив Фредерика с Рафаэллой. Не вспомнил об этом ни за дележкой призов, ни до сих пор. Как будто Рафаэлла уговорила его не вспоминать то, что было до свадьбы. Может быть, ей даже пришлось использовать какое-нибудь колдовство, ведь Гаэтано, превратившись в человека, потерял неуязвимость к чарам.

Костюм на нем совершенно не сидел, но это можно бы было объяснить отсутствием примерки. Просто запасной комплект одежды на среднего человека. Даже меч на поясе висел как-то неправильно. В Европе днем с огнем надо поискать дворянина, доросшего до полноценного брака и ни разу в жизни не бравшегося за меч и не садившегося в седло. Гаэтано, наверное, даже и ложку еще не умел в руках держать и не привык смотреть на мир с высоты человеческого роста.

Первое, чему Гаэтано научился в человеческой жизни, это супружеский долг. Их вторую супружескую ночь было слышно на весь постоялый двор, а утром Рафаэлла мало что не светилась от удовольствия. С ведьмой это дело не может не получиться у любого мужчины.

Наверняка его пугала утрата прежней неуязвимости и абсолютное неумение постоять за себя. Пан Кшиштоф Шафранец защитит его от любого врага. Но кто защитит от поноса, от мозолей или даже от холода?

На портрете Рафаэлла вышла писаной красавицей, как в жизни не каждый день выглядит. Гаэтано получился скорее женственным, чем мужественным, но легко узнаваемым. Юношу, похожего на ангела, можно писать как девицу, а девиц маэстро писать умел.

Немцы тоже собирались уезжать из Глубокого следующим утром. Нидерклаузица на Рождество не водили в церковь, а носили на носилках. С Божьей помощью он пошел на поправку, но Симон решил, что не стоит торопиться везти лежачего больного. Лучше провести лишние сутки в тепле и без тряски.

Ласка заглянул поговорить вечером. Рафаэлла предсказуемо поселилась в одной комнате с мужем, а Симон, как лечащий врач, с утра до вечера не отходил от Фредерика. Ночью его сменял специалист по послеоперационному уходу Бонакорси, которого на день закрывали в гробу.

Пациент лежал с полузакрытыми глазами. Спит? Дремлет? Ладно, может алхимик на какие-то вопросы ответит.

— Мне показалось, или вы и правда водите дела с чертями? — спросил Ласка Симона.

— Напрямую нет, — ответил алхимик, — Через посредников бывает.

— Зачем?

— Стоит ступить шаг в колдовской мир, и сразу понимаешь, что ты стал ближе к чертям.

— Да, есть такое, — не смог не согласиться Ласка.

— Дальше очевидно. Если будешь притворяться, что чертей для тебя как бы не существует, долго не проживешь. Встанешь на позицию монахов, которые готовы уничтожить любого чертознатца, долго не проживешь. За монахами стоят силы, которые не намерены защищать людей, лезущих в тонкий мир ради наживы или из жажды познания. А так… Например, пану Твардовскому из Кракова служит черт. Пану захотелось волшебное зеркало из Подземья, чертям туда хода нет. Мы достали зеркало, а Твардовский нам сильно помог в другом деле. Или доктор Иоганн Георг Фауст, известный чертознатец, великий некромант и содомит. Тоже не смог пройти мимо Подземья и кое-кому там задолжал так, что и черт не поможет.

— Понятно, — Ласке идея сотрудничать с чертями через посредников все равно не нравилась, но ни богословских, ни практических аргументов у него не было, поэтому он решил перевести тему.

— Вы всегда возите с собой порошок от колдовского огня и все такое прочее?

— Что-то всегда, что-то по обстоятельствам, — ответил алхимик, — Этот порошок мы с Фьореллой сделали против Элефанта. Когда идешь за огнедышащим конем, надо готовиться гасить колдовское пламя. Испытали на драконе, сработало.

— А если бы колдовское пламя у Ядвиги оказалось другой природы и не погасло?

— Знаешь польскую пословицу «Пан или пропал»?

— Знаю.

— Смелый малый, — прошептал Фредерик, — Весь в отца.

Проснулся и разговаривает. Пошел на поправку?

— Как сердце? — спросил Ласка.

— Стучит. Крови во мне маловато. Своей много вытекло. Хорошо, что вы из печени василисков выжали. Без крови сердце что есть, что нет.

— Слава Богу. А я до сих пор голову ломаю вот над чем. Почему Кощей не попытался убить тебя сразу или вызвать на поединок и убить? Он важная фигура и должен был сидеть на Сейме на последнем заседании перед рождественскими каникулами. Неужели он испугался нашего оружия?

— Мы с Кощеем никогда раньше не встречались, — ответил Фредерик, — Я слышал про него, он, наверное, слышал про меня. Но откуда ему было знать, что рыцарь, который живет между Аугсбургом и Веной, перед Рождеством появится в гостях у Чорторыльского? Кто-то предсказал ему про перстень, и он пришел за перстнем.

— Кощей спрашивал про перстень у меня под Логожеском за три дня до того, как я добрался до Чорторыльского. Но перстня у меня уже не было. Куда потом мог пойти Кощей, чтобы узнать про него?

— Очевидно, что он отправился на закрытие Сейма перед каникулами. Там он снова встретил того предсказателя. Подземный Сейм собирается очень редко и только по очень важному поводу. Туда съезжается весь колдовской мир. Даже те, кто не голосует по делам Меднобородого, приезжают из любопытства. Надо полагать, и первое предсказание про перстень было верным, пусть и недостаточно точным. Это ты увез перстень от султана, и за тобой надо было следить, чтобы прийти к нему.

— Но про тебя ему ничего не предсказали.

— Уверен, что как раз предсказали. И предсказали правильно. Нострадамус не ошибается. Он написал, что я не доживу до Рождества, но тот, кто меня убьет, будет в Аду раньше меня. Так оно и вышло.

— Разве Кощей попадет в ад после смерти? Я правильно понимаю, что он не человек, а души есть только у людей?

— Пророчества обычно оставляют простор для толкований. Кощей, наверное, предположил, что каким-то колдовским образом мой убийца обязательно попадет в Ад, даже если он будет не человеком. За неимением души Кощей бы не стал там вечно мучаться в каком-то кругу. Его бы непременно отправили обратно. Но в Аду нет времени, а Подземье там недолюбливает. Так что он вернулся бы домой лет так через триста, когда его трон уже бы занял кто-то другой и корнями врос на это место.

— Точно? Откуда ты знаешь, что было бы так?

— Может, и не так. Может, черти другую гадость бы придумали. Худшее, что может случиться с высшими сущностями Подземья, это попасть под власть дьявола.

— Вы все настолько верите в пророчества?

— Не каждому пророчеству стоит верить, но Мишель не ошибается. Ранее он предсказал, что Меднобородый погибнет в этом году. Его погубит длинный язык того, кто ездит на огнедышащем коне. Мы думали, что это намек на Кощея с его конем, но скорее это относилось к тебе.

— Я в апреле сказал Станиславу Больцевичу, что надо делать Радуне. А еще Нострадамус говорил мне тогда у вас в Вене, что меня могут поставить в такие условия, чтобы я сам себе отрубил голову. Вроде глупо звучит, но в Крыму так и получилось. Тебе не страшно было узнать от него про свою судьбу?

— Страшно.

Оба немного помолчали.

— Если понадобится еще кровь василисков, — вспоминл Ласка, — То недалеко от Люблина в Подземье живет гном Бернхард, к которому Беренгар-пружинщик на свадьбу ездил. Беренгар выехал на ослах, а приехал на василисках. Может, живые в стойлах стоят, а может гномы их и по частям продадут.

— Спасибо. Отцу поклон передавай. От Армана жди письма. Даст Бог, вылечим.

Утром, когда Ласка вывел коня, чтобы ехать в Волынь, он встретил во дворе готовых к отъезду немцев.

Рафаэлла сама бы не подошла попрощаться. Ее принес на спине Элефант.

— Прощай, говорящий человек, — сказал конь, — Чует мое сердце, с этой красавицей не соскучимся.

— И овес будет? — пошутил Ласка.

— Да какой овес, — отмахнулся конь, — Главное в жизни — кураж, а не сидеть в четырех стенах и по воскресеньям бабку в церковь возить.

— Прощай, — сказала с седла Рафаэлла, намеренно не глядя в глаза.

— Прощай, — ответил Ласка, не стараясь встретиться взглядом.

На том и разъехались. Он немного загрустил и утешился только тем, что не за невестой и ездил. Тем более, не за чужой невестой. Наверное, она права. Как смотреть в глаза прошедшей страсти? Для этого надо быть совсем уж ведьмовой ведьмой, как Оксана.

В Волыни Анджей уже навел порядок в доме Чорторыльского. Точнее, слуги и холопы навели порядок. Разговорчивый Анджей объяснил местным, что душегубы под его, Анджея, мудрым руководством и благодаря его, Анджея, знакомству с немцами победили огромное войско местной нечисти и избавили честной народ от неописуемого количества упырей, русалок и прочих кикимор, заодно и от оборотней.

Крестьяне поначалу отнеслись скептически, но против фактов не попрешь. Тела и остатки тел водяных, леших, упырей и русалок, не убранные со двора, истаяли на солнце. Но не вспыхнули и исчезли, а пролежали достаточно долго, чтобы любопытные успели оценить, с какими силами нечисть атаковала усадьбу. Также и по количеству ведущих к усадьбе следов на снегу, в том числе, больших волчьих, понятно было, что битва выдалась не как баран чихнул.

Те, кому досталось прибираться в неосвященном доме, рассказывали, что внутри творился сущий ад. Раз была битва, то кто-то командовал. Мертвого Атамана слуги видели за день до атаки нечистиков, и все знали, что убил Атамана оборотень. Кшиштоф, как успели увидеть самые смелые, с утра еще стоял перед домом, замороженный в глыбе льда. Пана Люциуса никто из уборщиков не видел ни живого, ни мертвого. Не Богдан же командовал.

Ласку и батюшку с дьячком из Глубокого Анджей принял как дорогих гостей. Ласку поселил в лучшей комнате, а божьи люди разместились у сельского старосты. Батюшка на следующий же день за неимением церкви отслужил службу в доме старосты и отчитал за упокой по длинному списку.

После заката вернулся Чорторыльский. Его, получается, все-таки помариновали в приемной. Могли бы подержать там и дольше, несмотря на то, что долг перед феей он уже оплатил сам. Следом за хозяином зашел сундук, негромко топая ножками. Ласка с Анджеем еще сидели за столом у камина.

— Здравствуй, пан Люциус, — сказал Анджей.

— Анджей? — Люциус не поздоровался, — Где все?

Слуги-то и повара были на месте, а вот шляхтичей за столом не хватало.

— Богдан уехал, остальные на погосте.

— Почему дом засран?

— Что могли, отмыли. Щелкни пальцами, будет как новый.

— Лентяи, пся крев.

Чорторыльский обернулся, глядя вокруг сквозь пальцы.

— Ложечки мои серебряные где? Посуды половины нет. Вино мое вы тут бочками пили? Селедку сожрали! И отряд отборных душегубов как корова языком слизнула. Даже на погосте никого не осталось! Для чего старый Люциус, по-твоему, приказывал вас, дураков, не отпевать и с оружием хоронить?

— Не знал, что пан некромант.

— Он думал, еще научится.

— А ты некромант?

— Не умничай, шут гороховый.

— Нехорошо шляхтича песьей кровью и шутом ругать, — сказал Анджей и не по-доброму прищурился.

— И что ты мне сделаешь?

— Брошу все и уйду в монахи.

— Один хрен, в ад попадешь, — хмыкнул Чорторыльский.

— И в аду буду молитвы петь, чтобы всем чертям вокруг икалось.

— Ну и пошел вон тогда! Москаля с собой забери, видеть его не хочу!

— Вот как? А не пойти ли тебе самому?

— Меня из моего же дома гонишь?

— Дом не твой, а покойного пана. Ты чорт нечистый и лукавый, самозванец в панской шкуре.

— Да? А бумаги на кого?

— Бумаги вспомнил? Я тебе кто, законник? Я, если ты забыл, разбойник и душегуб. Поэтому ты выйди вон, а хочешь дом обратно, бей челом судье, воеводе, каштеляну, да хоть и великому князю. Будешь со мной судиться, я тебя еще побожиться перед судом заставлю, что дом по праву твой.

— Кем ты себя возомнил!

Пан-черт схватился за саблю.

Анджей выстрелил ему в лицо освященными серебряными пулями из двуствольного рейтарского пистолета.

— Это ты кем себя возомнил! — сказал Анджей воющему черту, на котором сразу же проявилось рыло и рога, — Надел жупан, думаешь, пан? Нечисть в шкуре шляхтича никакой не шляхтич.

— Я тебе еще покажу-у-у, — завыл черт, которому, похоже, и правда было больно.

— Покажет он, пся крев, — усмехнулся Анджей и посмотрел на Ласку.

Ласка уже взял со стола кувшин. Покрутил его и плеснул в пана Чорторыльского святой водой. От святой воды пан и вовсе превратился в черта с копытами и хвостом.

— Exortiamus te, kurwa!

Анджей вытащил сзади из-за пояса плеть, на которую по совету Ласки навязал серебряных монеток, и погнал черта куда глаза глядят. Глаза у нечистого после пуль и святой воды глядели плохо. Люциус побился рогами об стены, уронил на себя несколько мечей и плюхнулся в камин.

Сундук спокойно ждал, пока пан покинет помещение. Не его же серебром стегали. Ласка подошел к сундуку, вытащил из рукава скрученный в жгут шелковый пояс, присел и обвязал заднюю ножку.

— Это мне зачем? — спросил сундук.

— Оберег тебе. На счастье, — ответил Ласка.

— Не врешь?

— Вот те крест.

Черт сообразил, что дверь от камина слева, и убежал, оставив после себя черный след на полу. Сундук поспешил за ним.

— Что пан думает делать дальше? — спросил Ласка, когда Анджей вернулся за стол.

— Казну панскую и бумаги по мелким делам Кшиштоф мне передал, а важные бумаги у Люциуса в сундуке остались. Судиться с ним мне не по зубам. Нутром чую, законников позовет. И в сундуке у него найдется сокровищ, чтобы с кем угодно против меня сговориться. Землю я на монастырь перепишу. Пускай черт с попами сутяжничает, эти своего не упустят. Движимое имущество в Полоцке и в Минске распродам, а панская казна, лошади и арсенал мне самому пригодятся.

— Для чего? На службу пойдешь?

— Какую мне, душегубу, службу? Соберу ватагу висельников, выйдем на большую дорогу, да позажигаем напоследок. Душа продана, мимо ада не пролечу. Пусть за мной, как за паном Кшиштофом, сам король гоняется. Пусть мою голову в Кракове на площади рубят. Глядишь, и в аду веселее буду сидеть. Как легендарный грешник, который и самого черта ограбил. Как тебе?

Ласка вздохнул. Вроде и не его дело, будет ли порядок на литовских дорогах. Вроде и не его дело спасать душу разбойнику. По уму, так взять бы саблю, да снести голову Анджею прямо сейчас, не дожидаясь королевского палача. Как батюшка дома говорил, за каждого разбойника добру молодцу один грех спишется.

С другой стороны, сев за стол и преломив хлеб, голову рубить? Может, оно и по уму, но как-то не по совести.

— Ты душу выкупить не хочешь? — спросил Ласка.

— Это как? К Люциусу на поклон идти, будь он неладен?

— При тебе ведь черти говорили, что души не им самим в кошель складываются, а договор заключается при их посредничестве с самим дьяволом?

— Допустим. Дьявол меня тем более не примет. Что я могу ему предложить? Другие души? Да пошел он!

— Не только души, — Ласку озарило интересной идеей, — В Подземье чертям хода нет, а диковины оттуда им бывают нужны. Пану Твардовскому из Кракова служит черт, а волшебное зеркало у пана из Подземья. Почему бы тому же Шарому или другому черту не рассчитаться твоим договором на душу за какую-нибудь колдовскую диковину? Разбойничьих душ, знаешь, в Аду полно, а диковины из Подземья — штучные.

— Снова черту за душу служить? Обманет же лукавый.

— Пойди к Нидерклаузицу. Он не обманет. У них есть счетная книга, в которой записаны обязательства дворян Подземья друг перед другом и перед прочими сущностями. И немцы эти обязательства умеют по кругу списывать. У Нидерклаузица на носу война за корону для Ядвиги, он как раз много верных людей потерял, а за тебя пан Кшиштоф слово замолвит. Хотел ватагу набрать кого не жалко, так набери для немца.

— Ик! Анджей даже немного протрезвел, — Где они? Догнать успею?

— Вчера утром выехали на Минск из Глубокого. Везут раненого, поедут медленно. Верхом одвуконь до Минска догонишь.

Утром Анджей сорвался за немцами. А к вечеру следующего дня вернулся Вольф. Оборотень увел стаю обратно к замку под Браславом и там присвоил все лавры за победу над местной нечистью и нечистью Подземья. Пришлось малость погрызться, но отбился и набрал большой авторитет среди остзейских вервольфов, Благодаря сердцам ведьм или сердцу принца Ахупора, он в обращенном виде стал сильнее, чем привык быть. Но исключительно в обращенном виде. В человеческой ипостаси так и выглядел лет на сорок, и старая одежда нигде не жала.

30. Глава. Дом, где тебя всегда ждут

— Поворотись-ка сын! Экий ты неловкий! Что это на тебе за мужицкий тулуп!

— Ну тебя, старый, — вступилась мама, — Смотри как вымахал-то на немецких харчах! Завидный жених! Невесту случаем не привез?

— Поистерлась моя епанча, да и невесту не привез, — смутился Ласка, — Но за чем ехал, я привез. Вы, поди, думали, не пора ли за упокой свечи ставить?

— Нет! — с улыбкой сказал Устин, — Летом письмо пришло от Федора Нижнего из неметчины.

— От кого?

— От Фредерика фон Нидерклаузица. Он, хитрая голова, как услышал, что я тут жив-здоров, написал императорскому посланнику в Москву. Тот кинул клич по московским немцам, и Отто Бауэр сказал, что Устина Умного хорошо знает. Посланник Отте письмо передал, а тот уже мне.

— Ох и ругался старый, — сказала мама, — Говорил, дескать, не дальше ляхов, а непутевого аж в Париж понесло. Оседлал коня, поскакал по московским полякам спрашивать, кто такой Люциус Чорторыльский. Ох и сердитый приехал. Поклялся, коли ты не вернешься, этого пана на воротах повесить.

— По осени второе письмо Отто передал, — сказал Петр, — Что ты аж в Крым ходил и вернулся не по кусочкам. Что император тебе службу дал на полста рублей. Федор просил не серчать, мол, не принято на неметчине императорам перечить.

— Я смотрю, ты не один, — сказал Павел, — Кто с братом к нам в гости из дальних стран пожаловал?

— Вольф Стопиус из Риги, аптекарский приказчик, — представил Ласка первого спутника.

Немец шагнул вперед.

— Здравствуй, друг Вольф, — сказал Устин.

— Докторов мы тут уважаем, — сказал Петр.

— Бенвенуто Белледонне, латинский богомаз и мастер женского портрета.

Итальянец, услышав свое имя, чинно поклонился.

— Здравствуй, друг Бенвенуто, — сказал Устин.

— Красавец писаный, не только за портреты тебя дамы жалуют, — добавила мама.

На плечо Ласке сел огромный ярко-красный попугай.

— Доминго, птица божья, — представил его Ласка, — Молитвы поет, чертей изгоняет.

— Здрравствуйте, люди добрррые! — попугай удивительно быстро осваивал языки.

— Ух ты, говорящая птица! — мама восхитилась как маленькая девочка, — А чем его кормить?

— С сопррроводительной документацией!

— Пан Богдан Забодай с женой Оксаной, — продолжил Ласка.

— Здоровеньки булы.

— Очень приятно.

— Приехал к великому князю в рейтары наняться.

— Нет у князя рейтар, — сказал Петр, — Давай к нам, мы на Москве дела делаем и вопросы решаем.

— Подумаем, — ответила за Богдана Оксана.

— Погоди-погоди, а что у вас за лошадь беременная без седла? — спросила мама, — И какая большая!

— Толстушка, племенная кобыла из конюшни короля Франциска. Подарок мне от Его Величества.

— Игогогого! Фыр! Фыр!

— Овса на нее не напасешься, — сказал Петр, но без жадности и по-доброму.

— Саблю-то пропил, али как? — пошутил Павел.

— Сломал, — потупился Ласка.

— А обломки? — спросил отец.

— Потерял.

— Мою возьмешь. Куда мне, слепому, булатная сабля.

— Ну-ка, батя, садись. Мы тебе сейчас глаза закапаем.

— Что за шутки!

— Никаких шуток.

Петр и Павел подхватили отца под локти и усадили на крыльцо. Ласка достал пузырек, а Вольф Стопиус достал стеклянную трубочку.

— Не моргай! — мама пальцами раздвинула батины веки, — Расшаперь глазища!

Вольф опустил трубочку в пузырек, зажал ее сверху пальцем и уронил по паре капель в каждый глаз. После этого все отошли и замерли, молча ожидая, пока Устин проморгается.

— Вижу, — удивленно сказал отец, — Вижу! Как в молодости не видел. Спасибо, сынок!

На радостях Устин устроил пир на весь мир. И автор там был, мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало.

Послесловие

Методы испытаний, допросов, пыток и казней ведьм почерпнуты из реальной истории, но на точную реконструкцию не претендуют. Следователи Генрих и Якоб — вымышленные персонажи. Епископ настоящий.

Виленского воеводу Сигизмунд так и не назначил до 1542 года. Юрий Радзивилл умер в апреле 1541 года, и на следующий год должность воеводы получил известный дипломат Ян Глебович, известный в том числе и тем, что поддерживал королеву Бону. Шут Станчик — историческая личность.

История про город Рим и пана Твардовского написана на основе польских сказок. Шарый еще не раз устроит пану какой-нибудь Рим на жизненном пути. Первое путешествие Твардовского на Луну написано по мотивам его последнего путешествия туда.

Черт, живущий под личиной пана, который продал душу, позаимствован тоже из историй про Твардовского.

Доктор Иоганн Георг Фауст — историческая личность. С точки зрения властей Нюрнберга, «великий содомит и некромант». Принято считать, что погиб примерно в 1540/1541 году в результате неудачного алхимического эксперимента. Легенды о нем, как о колдуне, связанном с потусторонними силами, появляются с 1587 года.

Многострадальная деревня Волынь выбрана под логово душегубов «по сумме баллов» и не связана с историей или фольклором Волыни реального мира.

Кшиштоф Шафранец — легендарный польский рыцарь-разбойник. Обезглавлен в 1484 году. По фольклорным сведениям, иногда встает из могилы и навещает свой старый замок.

Магические способности фей, явно превосходящие таковые у ведьм, написаны под впечатлением от итальянских сказок XVI века.

Внешний вид, названия и некоторые особенности монстров Витебской губернии описаны в основном по книге «Нечистики» 1907 года издания, повествующей, вы не поверите, как раз о потусторонних сущностях Витебской губернии.

Вынзезбошек позаимствован из путевых заметок дружины «Южная Русь» и не является современной авторской выдумкой. В первоисточнике путешественник на парусно-гребном судне среди прочих заметок пересказывает фольклор Восточной Польши, записанный со слов местного жителя. Первая и вторая авторские публикации в сети утрачены, но копий полно.

Волчье Рождество упоминается в книге Олауса Магнуса середины XVI века, с привязкой к «замку на границе Литвы, Латвии и Курляндии». Браслав взят просто как близкий географический ориентир.

Мороз Иванович, он же Морозко, он же Мороз Красный Нос, он же Дед Мороз, он же Генерал Мороз, как антропоморфное воплощение Зимы и Холода у русских, никогда не был ни каноническим фольклорным персонажем, ни выдумкой кого-то из писателей. Это персонаж по мотивам авторских и народных сказок XIX века. Тех же сказок, из которых у меня взяты и Кощей, и подземный мир, и Буря-Богатырь, и огнедышащие кони с берегов реки Смородины, и многое другое.

Content

Подземный мир и живая вода

1. Глава. Дознание начинается с проверок и допросов

2. Глава. Дознание завершается костром

3. Глава. Жалованная грамота

4. Глава. Принц мышей и подземная дорога

5. Глава. Черт побери

6. Глава. На ровном месте

7. Глава. Муж и жена — одна сатана

8. Глава. Унести ноги из Кракова

9. Глава. Унести ноги из Подземья

10. Глава. Чего ни сделаешь, чтобы отложить конец света

11. Глава. Засада

12. Глава. Нострадамус не ошибается

13. Глава. Крепкое слово и честная сделка

Конец бесплатной части

14. Глава. Не так страшен черт, как чертовы душегубы

15. Глава. Очередной заход в сундук

16. Глава. Ночь. Переговоры

17. Глава. Первый тур

18. Глава. Замена

19. Глава. Второй и третий тур

20. Глава. Финал

21. Глава. Свадьба

22. Глава. Разведка боем

23. Глава. Первый приступ

24. Глава. Второй приступ

25. Глава. Сюрприз

26. Глава. Двадцать восемь оттенков серого

27. Глава. Прямой наследник Меднобородого

28. Глава. В худшем случае пациент все равно мертв

29. Глава. Пора прощаться

30. Глава. Дом, где тебя всегда ждут

Послесловие