Дмитрий Соловей

Живи и ошибайся 2

Глава 1

Наша жизнь после перемещения в прошлое уже не напоминала метаний неоперившихся птенцов. Появилась некая стабильность и уверенность в завтрашнем дне. О каком-то глобальном прогрессорстве говорить не будем. Приходилось использовать соответствующие этому времени технологии.

Что такое любое производство начала девятнадцатого века, понять может только тот, кто этим занимался. Я имею в виду себя, а не местных. Им-то любая поделка, носящая гордое название «станок», — ух как круто! Этих станков в стране чуть ли не по пальцам можно пересчитать. Настолько грустно выглядит промышленность, что просто опускаются руки.

В Петербурге, Москве, Туле, на Урале ещё более-менее. У нас же поблизости не было ни специалистов, ни заводов, производящих деревообрабатывающие или токарные станки.

Лёшка предлагал написать письмо куда-то там на Урал братьям Черепановым и завлечь их к себе. Особого смысла в приглашении специалистов по паровозам я не видел. К тому же они брали за основу те механизмы, с которыми один из братьев познакомился в Англии. Именно в этой стране сейчас самый пик индустриализации. Адам Смит уже изложил свою теорию о разделении труда, да и достижения металлургов вывели англичан на первые роли. Ещё полвека назад Великобритания импортировала сталь из России и Швеции, но нашлись умные люди, кто изменил ситуацию в сторону собственных природных ресурсов.

Я специально просмотрел информацию по различным плавильным печам и коксованию каменного угля, применяемым в Англии. Конечно, это не мартеновские печи, но методы самые передовые для начала девятнадцатого века. Помню, в моё время как только не склоняли англичан! Мол, они мировое господство устанавливали и шпионили, и вообще словно «сыр в масле катались». Это как в том анекдоте, где плохому танцору мешают яйца, а плохому политику — англосаксы.

Тему мирового господства Англии в XIX веке я пропущу и заострю внимание именно на металлургии, которая является основой всему. Тут, безусловно, сыграло немаловажную роль то, что Британия остров, где всё относительно рядом. Удачно совпало, что месторождения железных руд расположены поблизости с каменным углём, пласты которого выходят буквально на поверхность.

Если сравнить с подобными месторождениями в России, то проблемы видны невооруженным глазом. Это и огромные расстояния, и отсутствие людей, кто бы заинтересовался в добыче полезных ископаемых, а ещё коррупция, взяточничество и дураки с дорогами. Европе угнаться за промышленностью Англии с каждым годом становилось всё труднее.

Это отставание со временем станет всё более заметным. Великобритания вовсю начнёт использовать механизмы на паровой тяге, а в России достижения тех же Черепановых не найдут спроса за пределами завода Демидовых. Изобретение братьев очень быстро заменят конной тягой. Нужно время, чтобы одновременно сложилась целая структура: угольные карьеры, железные дороги, паровые машины на угле для его же транспортировки.

В общем, если и искать для себя станки или оборудование, то не в России. Или как вариант — делать самим. На самом деле я не хотел заниматься чем-то подобным. Меня вполне устраивал сахарный завод, а не станкостроение. Связались же мы, дураки такие, с этими спичками, а теперь не знали, как выкрутиться. Хотя и на сахарном заводике проблем было выше головы и требовалась механизация процессов. Имеющиеся поделки из дерева не выдерживали не только критики, но и работы на них.

Описать наш так называемый пресс отжима? Это был большой бак с заглушкой и огромный винт к нему. Дубовый. Так-то да-а-а… Он крепкий, но всё же не металл. С другой стороны, делать запчасти обходилось недорого и заменить поломанный винт можно относительно быстро. О какой-то серьёзной механизации труда речи вообще не шло. К тому же самого исходного продукта — сахарной свеклы — было немного.

Правда, если сравнить с предыдущим годом, то сахара в 1835 году мы получили раза в три больше. Это не могло не радовать. А еще грело душу то, что, как только Волга встала, к нам устремились купцы. Самим суетиться и посылать обозы не пришлось. Всё же правильно мы себя разрекламировали. И цены у нас меньше, чем у импортного сахара, и пошлину за наш продукт платить не нужно. Кроме того, по какой-то причине для купцов было важно, что мы состоим в обществе сахароваров. Почему так, я не понял. Зато торговцы скупили всё, что мы предложили, и договорились о покупках на следующий год.

Дмитрий Николаевич, наш управляющий, даже немного обиделся, когда узнал, что для его сыновей товара почти не осталось, поскольку все сласти купцы выгребли. Конечно, элитный продукт — козинаки и карамель — мы сделаем позже, на это дело специально сахар приберегли. И для Лизы оставили, она затеяла варить варенье по моему совету и разливать его в стеклянные банки. Эта тара оказалась чуть ли не золотой, но я не стал протестовать. Пусть пока так, а дальше чего-нибудь придумаем с удешевлением стекла. Главное, что жена при деле и чем-то занимается.

На ней ещё и наша так называемая аптека. Вообще-то хотелось выделить отдельное направление по лекарственным препаратам. Жаль, что почти все они предполагали хранение в стеклянных ёмкостях и желательно на спиртовой основе. Дело это дорогое и нерентабельное, если это не делаешь сам. Подобное ярмо вешать себе на шею я пока не хотел, хлопот на моих землях и без этого предостаточно.

По этой причине нас совершенно не волновали события в стране за пределами поместья. Да и чего там такого могло происходить, чтобы переживать или вникать? Уж мы-то с Лёшкой точно в курсе, что серьёзных военных конфликтов до начала Крымской войны не случится. Государь-император будет пытаться навести порядок в Средней Азии, но ей-богу, если бы не справочный материал, я бы знать не знал о восстании тех же казахов или Хивинском походе. Отчего-то эти знания не отложились у меня в памяти.

До героической обороны Севастополя еще девятнадцать лет. За это время сын успеет вырасти. Главное, чтобы Максим не пошёл по военной стезе. Нужно будет его увлечь чем-то более созидательным, но пока рано думать на эту тему.

Спокойная жизнь подальше от столичной суеты и меня, и Алексея более чем устраивала. Не интересовали нас и такие события, как постройка царскосельской железной дороги и прочие «достижения» в области литературы и искусства. Выходящие в печати книги современных авторов совсем не впечатляли. Николай I, разогнав и сослав декабристов, утихомирил рьяные умы России. Бунтовщиков значительно убавилось. Безусловно, какие-то «подковёрные» игры при дворе велись. Опять же напомню, что нас, в провинции, это никоим образом не касалось.

Кстати, скучно не было. Да кто бы заскучал, имея в соседях Куроедова! Вот уж неугомонный кадр. И это я не про его позирование для нашего живописного полотна. Ксенофонт Данилович решил вплотную заняться не только своим здоровьем, но и заготовкой того «сена», что поможет ему в этом. В смысле лекарственными препаратами на основе растительной аптеки. Попутно Куроедов выпросил у меня хлорки, что-то там у себя в поместье дезинфицировал, всячески популяризировал здоровый образ жизни и гигиену.

— Я такое только от моей бабушки слышал, — тихо возмущался Алексей после очередной встречи с Куроедовым. — Он может говорить о чём-то другом, кроме своего драгоценного организма?

— Ну… вообще-то некоторые его идеи весьма полезные. Не думаю, что мы сами стали бы заниматься выпуском зубного порошка. А он, смотри, и мел закупил, и мяту высушил, и рабочий процесс организовал.

— И нам ещё пытается впарить по пять рублей за фунт! — возмутился Лёшка.

— «Дружба дружбой, а табачок врозь», — хохотнул я. — Ты ему коней тоже продал, а не дарил.

— Сравнил! То американская верховая, а это зубной порошок!

— Уважь соседа, купи и не возмущайся, пусть порадуется коммерсант недоделанный. Он утверждает, что ингредиенты дюже дорогие. Кроме мела, там яичная скорлупа, соль, масла эфирные.

— Он нашего батюшку подговаривает рекламировать товар, — продолжал жаловаться Лёшка.

— Да ради бога, — пожал я плечами. — Приедет снова какой-нибудь чин из столицы, а отец Нестор возьмёт да и порекомендует нужный и полезный товар для чистки зубов. Хотя не думаю, что в столице подобного не знают.

— В столице пользуются другими составами. Мне Куроедов показывал список. Якобы ему по секрету достали.

— И что там? — заинтересовался я.

— В одном варианте перетёртый уголь липы, порошок хины, мирра для запаха и несколько капель гвоздичного масла.

— Хина разве не горчит? — припомнил я.

— Зато противовоспалительное действие оказывает.

— Так-то да, — согласился я. — Но уголь… он на цвет зубов влияет… наверное…

— Не в курсе, не пробовал. Есть еще английский вариант порошка для зубов. Там в составе дроблёный фаянс, кирпичная пыль и внутренняя раковина каракатицы. Как ты понимаешь, для эмали зубов это не самое полезное сочетание.

— А чистый фтор для её укрепления сейчас не получить, — согласно покивал я головой. — На этом фоне состав Куроедова наиболее правильный. Уж он на столичных чиновниках обязательно заработает.

То что кто-то может снова приехать, я ничуть не сомневался. Наш «святой старец» увидел откровение свыше (ну как бы и я тут ни при чём) про то, что Николай I получит травму в Чембаре во время поездки в Пензенскую губернию и проведет там две недели с конца августа следующего 1836 года. Письмо кому-то там батюшка уже отправил и теперь донимал меня заумными дискуссиями на тему того, что ежели он предупредил, то это событие не случится, или предначертанный Богом путь нельзя изменить?

Меня это тоже заинтересовало. Допустим, Николай I не поедет в Чембар, тогда предсказание отца Нестора не сбудется. Он, между прочим, на роль пророка претендует. По этой причине его интересовали изменения событий и последствия.

Задумчиво почесав затылок, я с умным видом сообщил батюшке, что «пути Господни неисповедимы». Откуда мне знать, как изменится ход истории при условии, что Николай I изменит свой маршрут и не станет проверять военные поселения в Харькове?

Алексей тоже метался и планировал изменить историю. Не глобально, пока решил одного Пушкина спасти, предотвратив дуэль. Лично я смысла в этом не видел. Если кто не в курсе или забыл, то я напомню, что всего дуэлей у Александра Сергеевича было что-то около тридцати. Одна-две в год в среднем. Не… нормальное такое развлечение у дворян?

Человеку двадцать первого века никогда не понять, что там за честь такая, чтобы на дуэлях ежегодно стреляться. Пушкину до трагической дуэли с Дантесом везло в том плане, что соперники попадались несерьёзные. Кто-то соглашался на взаимные извинения, кто-то стрелял в воздух, впрочем, как и сам Пушкин.

Не верилось мне, что отмена одной дуэли глобально повлияет на судьбу поэта. При такой маниакальной тяги к дуэлям его кто-нибудь другой пристрелит, потому и отговаривал друга от вмешательства.

— Лёша, как ты себе представляешь визит? Типа здрасте, приехал помещик из провинции и предрекает вам скорую смерть?

— Ага! Точно! Предрекает, — ухватился Алексей за моё нечаянное предложение. — Батюшке нашему нужно сказать, а тот чиновнику из Петербурга.

— И все дружно кинутся Пушкина спасать? — скептически ответил я. — Не забывай, что сейчас среди дворян поэтов до фига. И все таки-и-ие гении… Оценят Пушкина потомки, а сейчас он выскочка с амбициями и большими денежными долгами. Одним поэтом больше, одним меньше — без разницы.

— Может, письмо всё же отправить? — не успокаивался Лёшка.

В конце концов я сумел убедить его, что терять три месяца на сомнительное дело, где нет гарантии достичь нужного результата, не стоит. Письмо с предсказанием от «святого старца» отправить можно, конечно, но не более того. К тому же мы планируем посетить Петербург где-то в тех же числах, когда случится дуэль. На тот момент Пушкин уже будет в глубокой депрессии, его достанут злопыхатели, и вряд ли он согласится отменить дуэль, которую сам же и спровоцирует.

— Возьму инструменты и лекарственных препаратов, сам операцию сделаю, — подвёл итог Алексей.

Тут я предпочёл промолчать, не развивая тему того, кто пустит неизвестного «доктора» к Пушкину. Но вдруг и вправду попадёт в дом к раненому? Опять же пути всё того же Господа неисповедимы.

У нас по плану в ноябре 1836 года грандиозное мероприятие по доставке монументального полотна «Флибустьеры» в столицу. Пока же его Куроедов активно рекламировал среди соседей.

— Новое слово в живописи! Реализм и динамика, — заливал он слушателям в уши.

Нахватался у нас умных слов и втирал их помещикам. Если быть совсем объективным, то получилось сногсшибательно. Вот честное слово, я не ожидал такого результата! Мало ли, что там Лёшка рассказывал и хотел увидеть. Конечный результат даже сам художник не гарантировал. Повезло, что в это время выпускники академии настолько затюканы ограничениями, что своего мнения не имеют. К тому же мы выступали в роли заказчиков, четко ставя задачи и оговаривая концепцию.

Ни с натурщиками, ни с материалами у Тыранова проблем не возникло. Натурщиков так вообще было с избытком. Среди моих крестьян такие колоритные экземпляры попадались! Плюс Лёшка откуда-то парочку калмыков привёл.

Куроедов в обязательном порядке был запечатлён на переднем плане в яркой одежде пурпурного цвета и с саблей наголо. Закончив позирование, Куроедов отправил своего поверенного в Петербург оформлять патенты на совместное изобретение пурпурной краски и анилина, полученного из гидроксида калия.

Пурпур был единственным цветом, который Лёшка согласился «подарить» в качестве соавторства Куроедову. И только по той причине, что помещик невольно напомнил об этом открытии, закупив для своего драгоценного здоровья несколько фунтов хинина (вдруг малярией заболеет, а лечится нечем). Подцепить малярию в нашем регионе весьма проблематично, но возражать Куроедову никто не стал. И Алексей удачно припомнил об открытии английского химика Уильяма Перкина, который хотел синтезировать хинин, а в ходе экспериментов с анилином и спиртом получил пурпурную краску.

Шёлковую рубашку для соседа выкрасили в первый экспериментальный вариант синтетического пурпура. Это Лёшка не стеснялся позировать обнажённым по пояс, демонстрируя свои шикарные телеса, а Куроедов предпочёл яркую одёжку. Тыранов потом ещё парочку платков попросил покрасить. Нацепил их на второстепенных персонажей картины для того, чтобы «цвета перекликались».

Пусть я несильно разбирался в художественном процессе, но тоже оценил эти так называемые «пятна». Куроедов был на седьмом небе от счастья и тут же заложил у себя на землях химический заводик. Не только для производства анилина и пурпурной краски. Кадмий красный тоже будут у Куроедова производить. Этот пигмент уже открыт, но художники его не используют по причине отсутствия в продаже этой краски. К слову, очень ядовитой на стадии изготовления.

Безусловно, я рассказал, что это всё дело вредное. Но сосед не собирался сам лично заниматься ядовитыми веществами, у него крепостных крестьян хватало. И снова я как мог расписал Куроедову, что обучать толковых работников долго и хлопотно, и лучше бы их поберечь, соблюдая меры безопасности, используя вытяжки. Надеюсь, что крестьянам немного повезет и не вымрут сразу.

На самом деле того пигмента кадмия красного мы получили от силы килограмма полтора. Массово отравиться крестьяне просто не успели. Лёшка ещё сделал через купцов заказ на один из заводов Демидовых. Расписал, что хочет приобрести побочный продукт разработки цинковых руд, чтобы извлекать из него нужный нам кадмий.

Зато все так называемые «марсы» мы подарили Тыранову. Алексей не то решил сэкономить, не то приободрить художника. Брюллову за его «Помпею» заказчик заплатил шесть тысяч. По понятным причинам мы себе такие траты позволить не могли. Договорились в итоге на тысячу, плюс питание, проживание и материалы. А после мой друг широким жестом подключил Тыранова к созданию новых красок.

Правда изготавливал я их сам из окислов железа и прочих компонентов. К примеру, для получения желтого марса требовался железный купорос, кальцинированная сода, алюмокалиевые квасцы и бертолетова соль. Тыранов помогал подбирать сочетания, делая пробы уже в виде пигмента. Но даже при наличии рецепта и состава по процентному содержанию каждого элемента получить в итоге краситель не так-то просто. Даже элементарно собрать все ингредиенты в это время уже серьёзная проблема.

Мысленно я преклонялся перед теми химиками, у которых мы своровали рецептуру. Это же сколько опытов нужно было провести, чтобы получить в результате необходимый пигмент!

Всю зиму и лето 1834 года я посвятил химии. Тыранов вообще офигевал, когда ему выдавали тот или иной краситель, причём с пояснениями, что ранее этой краски ни у кого не было. Об этом он не преминул похвастаться в среде художников и пригласить их к нам.

Первым на его письмо отозвался родной брат. Тот, который иконописец. С нашим отцом Нестором мужчина быстро нашёл общий язык и взялся писать иконы. Зачем Михаил Тыранов приехал к брату, я так и не понял. Он, собственно, и не мешал. Поселился в доме у батюшки, что-то там изображал, правда, красками (предварительно освящёнными) нашими пользовался.

Следующим по приглашению Тыранова приехал живописец Евграф Крендовский. Да не один, а с молодой женой.

— «В связи с домашними обстоятельствами вынужден был оставить столицу», — передразнил Лёшка художника.

— Да понятно, что парень женился без разрешения родителей, — усмехнулся я и напомнил: — Вообще-то это твои подопечные, тебе их и расселять.

— Я бы кого-нибудь более знаменитого пригласил. Да кто к нам поедет? — вздохнул Алексей. — Ничего. Вот станем известными, тогда и на мэтров замахнёмся… Хотя нужны ли они нам?

О консервативных взглядах в живописи этого времени я уже упоминал. Лёшка предполагал, что мы столкнёмся с большим общественным противостоянием. Чего далеко ходить. Даже наш немец Йохан и то не понимал такого новаторства в изображении людей и пейзажей, хотя и одобрил изображение помещиков. Вдруг мы таким образом и вправду прославимся?

С Алексеем нас запечатлели на полотне «Флибустьеры» в обязательном порядке, ещё и в сложных таких ракурсах. Я висел, ухватившись за канат, создавая ту самую динамичность. Ухайдакался, позируя таким странным образом. Лёшка, в отличие от меня, предпочёл демонстрировать свои телеса. За зиму он основательно подкачался, доведя свою фигуру до совершенства. Конечно, Тыранов немного польстил, согласившись на пояснения друга, как нужно художественно «подсушить» мышцы, но они действительно у бывшего стриптизёра имелись в наличии. В руках Алексей держал две сабли и смотрелся потрясающе. А то, что лица почти не видно, так это даже хорошо.

Своих лучших работников Ваньку и Кузьму я тоже задействовал. Эти «юнги» с левого края полотна фигурировали в виде помощников, разворачивающих пушку к ближнему бою.

Где мы пушку взяли? Её тоже Куроедов притащил. Она фасад его особняка украшала. Говорил, что от отца, участника войны с Наполеоном, осталась. Приврал соседушка, скорее всего. Помню, что его отец выезды с роялями и мадамами горазд был устраивать. А пушку Куроедов наверняка сам где-то купил или умыкнул, чтобы похвастаться. Ну и нам на время выделил «для создания драматизма и настроения».

Вообще на полотне всё смотрелось очень достоверно: и рваные паруса, развевающиеся на ветру, и слепящая морская гладь, и дым от оружия, и сама динамика картины. Всего шестнадцать человек были изображены в виде флибустьеров и их противников.

Про динамику и передачу движения отдельная история. Алексей нашего художника чуть до инфаркта не довёл своими придирками. Хорошо, что мы Тыранова увезли из Петербурга и он не видел картину Брюллова «Последний день Помпеи». Иначе бы расстроился, что у него вместо чётко выверенных жестов и красивых поз, всё та же сплошная «динамичность», перекошенные злобой лица, азарт и блеск стали.

По местным реалиям это очень и очень смело. Никто так не пишет живописные полотна. Тем более большого размера и с такой оригинальной темой.

Почти два года совместными усилиями создавали сей шедевр, и результатом я был доволен.

— Барин наш как живой, как живой! — восторгалась крестьяне знакомому лицу на картине.

Деревенские всю зиму топили помещение дачи, чтобы полотно не отсырело и краски не осыпались. Тыранов обещал ещё довести до ума детали, но в середине лета 1836 года картину перевезли в поместье. В дом такая махина не пролезла бы, потому для «Флибустьеров» собрали временный павильон.

Куроедов лично оповестил всех ближних и дальних соседей. И началось паломничество. Не так-то много в провинции развлечений. А тут вдруг такое событие!

Данненберги приехали вдвоём. Сын был на службе, а Наталью они уже года два назад как замуж пристроили. На свадьбу мы не ездили, но были в курсе, что Наталья Ростиславовна уже одарила родителей внуком.

Гундоровы прибыли всем семейством. Младшей дочери четырнадцать, пора женихов присматривать. Подобные мероприятия с большим количеством уважаемых гостей как раз для этого и годятся.

Александра Азарьевна Лопатина тоже осчастливила нас. Вдовушка стреляла глазками, делала Алексею прозрачные намёки. Причем так настойчиво, не особо стесняясь, что я удивился и поинтересовался у Лёшки:

— Чего это она?

— Замуж хочет, — перевёл друг мне эти «показательные выступления».

— Раньше ведь не хотела, — припомнил я.

— Молодость проходит, — туманно пояснил Лёшка.

Вообще-то да. Вдовушка набрала лишнего веса килограммов так… сорок. Фигура оплыла и никакой корсет уже не спасал. И на лицо она заметно подурнела. Здешние дамы в тридцать лет уже выглядели не особо молодо. Вся эта свинцовая пудра плохо сказывалась на коже, о чём я тихонько поведал Лизе, приведя в пример майоршу Лопатину.

Хотя сама дама своих недостатков явно не замечала. Попутно спросила, где наш родственник Пётр Петрович. Неужели и его в качестве жениха рассматривала? Вначале я сильно был удивлен настойчивыми вопросами, а после припомнил, что Пете скоро тридцать лет. Как говорится, жених «в самой поре».

Лопатину я огорчил тем, что родственник в провинцию из столицы не собирается возвращаться, ему и в Петербурге хорошо. Блистает в салонах, развлекая публику настольными играми. В карты, по слухам, играть перестал и именно по этой причине пока не разорился. Отсутствие Пети огорчило ещё некоторых соседей, которые искали женихов для дочерей.

Ожидаемо кормить и поить всех гостей пришлось мне. Правда, я на них тоже неплохо заработал. Купцам в этом году сахара и спичек совсем не перепало — всё соседи выгребли. Лизины наборы лекарственных трав, расфасованные по картонным коробочкам, вместе со справочниками тоже были чрезвычайно популярны, как и чистка зубов порошком при помощи щётки. Правда, последнее было распространено только в нашем регионе.

Парочку идей Ксенофонту Даниловичу я озвучил, и вот пожалуйста — набор для утреннего туалета, в который входили не только зубная щётка и зубной порошок, но и зеркало, душистое мыло, помазок, бритва (если набор для мужчин) и расшитое узорами полотенце. Всего двадцать пять рубликов извольте. Для «своих» и ближайших соседей по двадцать отдавали.

Куроедов таких наборов несколько десятков пристроил и серьёзно задумался, как популяризировать гигиену среди дворян в столице.

— Этот ж нужно, чтобы сам государь-император начал зубы чистить моим порошком, — горевал Куроедов, что не имеет доступа к сиятельному телу.

— А вы Елизавете книжку закажите. Она напишет романтическую историю, где главные герои будут зубы чистить, — подал я идею.

Написать рассказ я Лизе помогу, в это время не так много пишущих дам, а моя супруга уже получила известность за счёт своих справочников по лекарственным травам. Жаль, её популярность не ушла дальше Самарской и Саратовской губерний, но всё ещё впереди.

Лёшка надеялся, что Слава (угу, именно с большой буквы) нас настигнет, когда мы привезём картину «Флибустьеры» в Санкт-Петербург.

Глава 2

Подготовительную работу по популяризации полотна «Флибустьеры» мы начали задолго до окончания самой картины. Разместили несколько заказных статей в газетах Москвы и Петербурга. Будет ли от этого прок, трудно сказать. Дело в том, что газет в том же Петербурге до фига и больше, а читателей не так много. Некоторые газеты имеют тираж в пару сотен десятков экземпляров, но всё равно выпускаются.

Мы сразу отмели те издания, которые точно нам не по профилю — «Русский инвалид» и подобные. В «Северной пчеле» оплатили две статьи, но какого-то ажиотажа или обсуждения не случилось. Может, кто-то сидя дома и порассуждал о реализме в изобразительном искусстве, но дальше салонов обсуждение не пошло.

С московскими газетами дело обстояло ещё хуже. Только проплатили статьи в «Молве» и журнале «Телескоп», как их запретило правительство. Наши статьи так и не увидели свет. Лёшка как раз на «Молву», где главным сотрудником был Белинский, больше всего рассчитывал. Газета печатала художественную прозу, стихи, фельетоны, критические статьи и театральные обзоры, отстаивала позиции реализма в искусстве.

Увы, не повезло ни нам, ни редактору газеты. Прямо хоть самим начинай газету издавать.

Алексей надеялся, что о нас заговорят, когда будет о чём. Типа мы ещё прославимся на всю страну, дайте только приехать в Петербург. Куроедов ему по этому поводу усердно поддакивал. Мечтал он всю жизнь об известности, что тут сказать.

Как человек двадцать первого века, могу примерно составить психологический портрет и те комплексы, которые имел наш соседушка. Наверняка с детства родителю завидовал, пытался в чём-то его превзойти, а получалось плохо. Конечно, местные помещики ценили размах гуляний, что устраивал Куроедов, но это всё было не то. Из положительных черт характера соседа могу отметить его память на всё то, что он слышал. Книги он читал без удовольствия, газеты только просматривал, зато устное слово запоминал влёт. Наверное, по этой причине был главным сплетником в наших краях. Не каждому удавалось запомнить столько деталей, событий, а после подробно их пересказать.

Но всё это было мелко по сравнению с теми комплексами, которые Куроедов лелеял годами. И тут появились мы с идеями и конкретной реализацией предлагаемого. Наших придумок было так много, что не успевали всем заняться. Зато стоило Лёшке озвучить, как хорошо будет смотреться на наборах красок в тюбиках имя Ксенофонта Даниловича, и сосед уже больше ни о чём думать не мог, как о «Куроедовских красках». Дизайн и логотип мы ему совместными усилиями разработали, а мои немцы это еще и достойно оформили.

Заготовки упаковок уже складировались где-то в мастерских, а самих красок в тюбиках ещё и в помине не было. Пришлось засучить рукава и заняться вплотную этим делом. Я же никогда раньше не вникал, что именно входит в состав масляных красок для живописи. Думал, что там всё примитивно — пигмент и масло.

В отличие от меня, Лёшка к походу в прошлое подготовился. И по масляным краскам выдал соответствующую документацию.

Оказалось, что не все пигменты смешивают с маслом (льняным или им подобным), иногда лучше брать олифу или смолы. Для экономии самих пигментов, из числа дорогих, смешивают тальк, каолин и слюду. Чтобы краски быстрее сохли добавляют сиккативы. Это могут быть соли кобальта, марганца, свинца, циркония, бария и так далее.

Моя мастерская уже напоминала склад сумасшедшего химика. Для разных смесей требовалась разная температура прокаливания в печи. Пришлось класть особую печку, а ещё придумывать, как контролировать температуру. Ванька, помогавший в этих опытах, порой смотрел на меня как на колдуна или шамана, искренне удивляясь тому, что мы получали из привозимых купцами материалов.

Хорошо, если они точно выполняли пожелания. А бывало, когда купец доставлял что-то и после, почёсывая затылок, пояснял: «Ты, барин, сам смотри на что это гоже». Вот спасибо! Я им что, химик-профессионал?!

Поскольку наборы красок должны были включать в себя не только новые, но и самые применяемые художниками оттенки, то даже охру пришлось делать самим. В основе этого пигмента гидрат окиси железа и обычная глина. Глина, конечно, бывает разного цвета, но я использовал ту, что была на моих землях. Сам лично промывал, сушил, растирал.

Перетирать это всё нужно до такого состояния, чтобы оно походило на пудру. Маску пришлось шить. Когда Ванька в первый раз меня в ней увидел, обомлел. Вернее он охнул: «Барин!» Я как раз пересыпал пигмент в горшочек. Вот кто так под руку делает? Мало того что я дернулся, так ещё и Ванька в себя воздух втянул. Охра ему все лицо облепила. Зато вопросы, для чего нужна маска, отпали сами собой.

По-хорошему, и очки нужны, но у нас в запасах только парочка солнцезащитных. Конечно, какая-то оптика у Лёшки хранилась для слабовидящих. Или для нас в будущем. В общем, не для химических опытов. Как-то этот вопрос ни дед, ни Алексей не продумали. Придётся изобретать и лепить «на коленке».

Большинство пигментов для красок мы покупали, но были в нашей палитре и собственные изобретения. На них, собственно, и делалась ставка. Я сильно сомневался, что художники кинутся покупать краски в тюбиках. Наша тара для основной массы живописцев окажется дорогой. Но найдутся и такие (тот же Брюллов), кто захочет оценить и применить новые оттенки. Именно этим и будем привлекать народ.

Алексей рассказывал, что там есть нюансы, поэтому нужно приложить к набору красок таблицу сочетаемости и влияния друг на друга.

— Могут со временем потемнеть или проступить более ярко, — просвещал Лёшка, — когда становятся видны первые варианты на нижнем слое. Был у меня знакомый художник…

История, рассказанная Алексеем, в чём-то забавная, в чём-то поучительная. Заказал некий бизнесмен Лёшкиному приятелю парадный портрет, но претензий высказал столько, что основательно потрепал нервы художнику. К тому же оплату серьёзно уменьшил. И Лёшкин знакомый решил по-тихому отомстить. На почти завершённом портрете пририсовал к голове натурщика рога синей краской (вроде бы ФЦ синей, Алексей не помнил какой именно). Дождавшись, когда слой просохнет, закрасил цветом фона. Так-то не видно, но года через два та синяя должна была проступить, обозначив рога у мужчины на портрете. Обидеть художника может каждый… Только не стоит это делать.

В общем, с этими красками всё непросто. Меня нюансы сочетаемости пигментов несильно волновали, я больше интересовался коммерческой стороной этого дела, тихо радуясь, что Куроедов взял на себя расфасовку многих ядовитых по составу красок. Та же «Ярко-зелёная Шееле» представляла собой смесь меди и мышьяка. Делали её в мастерской соседа.

Кобальт и марсы были «нашими». Ещё из новинок мы предлагали церулеум — небесную лазурь. Очень сложный оказался пигмент. В справочнике было написано, что долгое время эта краска была лишь акварельной. Для Лизиных акварельных картинок я достаточно быстро сделал этот оттенок, чем заслужил восторженные возгласы от жены и Йохана.

Батюшка с Тырановым-старшим на основе моего пигмента темперу сделали. А вот масляная краска у меня долго не получалась. Хотел вообще это дело отставить, но Лёшка наседал, убеждая, что церулеум будет пользоваться бешеной популярностью. Деву Марию традиционно принято изображать в одеяниях цвета лазури. Это дорогая краска, поскольку получали её из природного минерала. Мой пигмент не то чтобы был сильно дешёвым, главное, что я его сам создавал.

В результате я три месяца толок оксиды кобальта и олова, пробуя их сочетать с различными маслами и олифами.

Собственно, больше ничем и не занимался. Мой компаньон освободил меня от «прозы жизни». Сам он за это время не только построил конюшни, но и перевёл большинство лошадей на новое место. Кроме конюхов с семьями, еще шесть охранников постоянно проживали на конезаводе. Хоромы там возвели «царские» — из кирпича и камня.

Камень по реке из карьера доставили. Дорого обошлось, зато не будем опасаться пожара. Я на этом пункте помешался, примерно как Куроедов на своём здоровье. Стоило один раз случиться серьёзному пожару, и меня переклинило. Осенью 1835 года первая мастерская по изготовлению спичек все же сгорела.

Изначально мы планировали, что это будет временное помещение, пока не отстроим подходящее из кирпича. Потом увлеклись усовершенствованиями и всякими приспособлениями. Нет бы возвести нормальный цех из кирпича, а мы занялись станками. Я всё опасался, что крестьяне себе пальцы пилами отчекрыжат.

Но они же у меня «одарённые», суки, подошли к вопросу глобально, спалив напрочь спичечный заводик!

Повезло, что изначально мы его ставили подальше от любых построек. И к сожалению, сгорела большая партия товара, приготовленного к отправке. Снова очередной урок про те яйца, которые не стоит складывать в одну корзину. В нашем случае склад должен стоять далеко от цеха. И обязательно истопником назначить ответственного и непьющего человека. Бабу, что ли, какую к этому делу приставить? Платить ей немного деньгами и требовать неукоснительного соблюдения техники безопасности. Есть у меня в Херосимовке парочка вдов, можно одну с детишками переселить и поручить ей работу.

Вообще-то в цеху изначально проблема была с печью. Как и во всех крестьянских домах, где их поставили по нашим чертежам и пожеланиям. Удачно к отцу Нестору пришёл какой-то паломник и подверг критике «господскую блажь». Кто же знал, что мы упустили столько нюансов? Алексей, безусловно, запасся справочным материалом из двадцать первого века, но всё предусмотреть не мог. Некоторые вещи были в виде чертежей или схем. А печи, как оказалось, не делают из простого кирпича. Нет, конечно, можно и из него, тогда результат будет как на спичечном заводике.

Зону топки желательно класть из огнеупорного кирпича. Крестьянам в домах может и сойдет, а на производстве, пусть и малом, топочная камера должна быть из качественного кирпича.

Следующая наша ошибка, отчего печи стали разваливаться, состояла в применении связующего материала. Я-то ещё сокрушался, что цемента в это время нет и на стройках используют известь, смешанную с золой.

— Блажь это, барин, — густым басом заявил мне печник.

Не знаю почему, но именно для печей положено брать глину. Если требуется, чуть смешивают с песком. Ещё и зазор между кирпичами должен быть минимальный.

— Чуток от ноготка, — прогундел печник, показывая на пальцах. Получалось там от силы три-пять миллиметров.

Следующим открытием для меня стали рекомендации этого умельца в плане дров. Чистить дымоход от сажи ещё та проблема. Про использование молодого дуба в качестве дров я и сам знал. Для помещичьего дома можно изыскать такое дорогое топливо. Крестьяне же использовали что попроще. И, оказывается, если изредка топить осиной, то дымоход как-то сам собой очищается. А еще внутренняя полость трубы должна иметь скруглённые углы.

— Наверное, чтобы воздушных завихрений меньше образовывалось, — предположил Лёшка. — Умные наши предки. Методом тыка дошли, печи крепкие ставили, такие что не разваливаются.

— Угу. И пожары не случаются, — буркнул я.

Вот так упустил один раз из-под личного контроля и получи проблемы. Печника-паломника я сумел нанять, выделив ему не только дом, но и мужиков в помощь. Это чтобы они производили качественный кирпич, а позже помогали складывать печи. Самому заниматься всеми этими делами времени не хватало.

Тут ещё Куроедов наседать стал. Он узнал, что нарисованные Лёшкой тюбики из олова или свинца тоже можно запатентовать, и стал бить копытом, желая оформить это дело официально. Хорошо, Алексей проявил благоразумие и о том, что в тюбики можно зубную пасту заправлять, промолчал. Только свинцовых паст нам не хватало!

Что тюбики из олова получатся очень дорогими, Куроедов и сам понял. Свинцовые гораздо дешевле, но для некоторых красок такая тара недопустима, поскольку может повлиять на цвет пигмента. В идеале это должен быть алюминий. Да где ж его взять в это время? В общем, будут пока свинцовые.

К слову, я никогда не задумывался над тем, что художники ходят на какие-то там пленэры, пишут природу с натуры. Вернее, в это время у них почти не бывает пленэров ровно по той причине, что нужно с собой таскать краски в очень неудобной таре. Не зря у маститых живописцев всегда имелся ученик, который был не только мальчиком на побегушках, но и помогал пигменты с маслом мешать.

Кто бы мог подумать, что создание тюбика так сильно продвинет вперед изобразительное искусство! И здесь же следующее изобретение — этюдник. Когда мы собирали для картины подставку, я много чего узнал о креплении полотна и мольбертов. Последние сейчас у художников такие громоздкие и огромные, что требуется помощник для перемещения их с одного места на другое.

Лёшкина идея с этюдником была основана на том, что мы по-любому будем фанерой заниматься. Изначально планировали музыкальные инструменты выпускать. А потом идеи словно блохи заскакали, притягивая одно к другому. Сгоревший цех и вместе с ним самодельный станок для производства шпона нас немного притормозили, но совсем уж отказываться от перспективного направления не стоило. Все равно на первом месте палитра новых красок и наборы для художников.

Достаточно быстро Куроедову удалось соорудить пресс и получить свинцовые тюбики. Кажется, у него там целая деревня всю зиму работала над этой проблемой. Подозреваю, что стимулировал сосед крестьян исключительно кнутом без «пряников», но результат для моих опытов выдал. Нам с Алексеем никогда не приходилось вникать в такие технологии. Мне казалось, что в создании масляных красок я уже «собаку съел». Ан нет.

Проблем появилось много и не сразу. Вначале краски, расфасованные по тюбикам, нареканий не вызвали. Алексей оставил Тыранову пробную партию для того, чтобы сравнить, как меняется оттенок при взаимодействии со свинцом. И первым сюрпризом стало не предполагаемое изменение оттенка, а то что закрытые тюбики «потекли» — масло стало отделятся от краски.

Состав мы быстренько изменили, и тут оказалось, что смолу, которую добавляют в пигмент, делая краску яркой, прозрачной и быстросохнущей, использовать нельзя как раз по причине последнего свойства. Со смолой краски даже в тюбиках засыхали.

Чисто на масляной основе краски стали более тусклыми, сохли долго и это стало проблемой. Попробовал я связать масляную краску с олифой, карбонатом кальция. И снова не то. Цвет стал ярче, но когда просохнут такие краски на полотне, никто не брался предсказать.

— Что-то другое добавляли в пигмент, — озадачился Алексей проблемой, попутно ковыряясь в записях по этой теме.

— Мне кажется, там должны быть лаки, — предположил я, хотя ранее от них отказался именно по причине того, что с лаком пигмент затвердевал быстро.

— Точно! Вспомнил! — обрадовался Лёшка. — Это же еще кто-то из голландских художников использовал не то в пятнадцатом веке, не то ранее. Потом от лаков отказались, заменив смолами.

Если быть честным до конца, то наши краски в тюбиках всё равно выглядели более тусклыми и после тех преобразований состава, что я устроил. Яркость достигалась дополнительным покрытием лаком картины после завершения, так называемым вернисажем. Те, кому не подойдет такой вариант могут и дальше использовать пигмент в порошке, лично растирая его непосредственно перед началом работы.

Все пробы и эксперименты устраивали не на «Флибустьерах», а на пейзажах и натюрмортах, написанных Крендовским, приятелем Тыранова. Что-то даже Алексей изобразил. Он вообще планировал после «Флибустьеров» устроить следующую шокирующую выставку, где будут показаны реалистичные пейзажи. Заодно подвинуть будущую славу Куинджи с его «Лунной ночью».

Провозился я с этими красками в тюбиках как раз до начала зимы. К тому времени «Флибустьеры» были тщательно упакованы и подготовлены к долгой транспортировке. Везти полотно планировали не свёрнутым в трубочку, а таким, как было, с рамой, на особых санях, запряжённых тяжеловозами. В эту поездку в Петербург мы забирали весь молодняк тяжеловозов, надеясь ускорить перемещение по дорогам за счёт того, что этим лошадям не требуется частый отдых.

«Куроедовские краски» взяли в обязательном порядке, рассчитывая популяризировать их уже в Москве. Насчёт показа картины договорились с московским университетом. Потратим неделю, чтобы слухи о таком необычном явлении ушли вперед в столицу.

Спички и сахар в этот раз не везли. Вообще-то спичный заводик Лёшка почти восстановил в кирпичном варианте, но наладить поточную работу не успел. Не до того было, других проблем хватало. А сахар у нас активно соседи скупали, включая Куроедова. Он чуть ли не треть продукции забирал, попутно рассказывая всем слушателям, как нужно чистить зубы после употребления сладкого. Просветить его насчёт диабета, что ли?

Лизины травяные наборы соседи тоже покупали и смысла их брать, рекламировать в столице я не видел. Пусть узнают и сами приезжают за чудо-средствами. У нас здесь ещё «святой старец» имеется. Он всем желающим мозги прополоскает в лучшем виде. Отец Нестор уже успел рассказать заинтересованным лицам о своем видении будущего. Не могу даже представить какое ошеломляющее впечатление должны были произвести слова отца Нестора о том, что в первых числах ноября скончается король Франции Карл X.

И про Царскосельскую железную дорогу батюшка заранее просветил. Потом с умным видом заявил, что Техас получит независимость от Мексики (предположу, что сам знать не знает, где это) и конечно же не забыл о пожаре в балагане Лемана в Петербурге.

Это всё отец Нестор успел загодя сообщить столичному чиновнику. Сам же я всё лето 1836 года с нетерпением ждал: поедет Николай I в Чембар, если да, то понесут ли его лошади.

Дождаться новостей в нашей провинции дело непростое. Порой месяц проходит, прежде чем купцы принесут очередную сплетню или доставят пачку столичных газет адресатам. Мы с Алексеем в обязательном порядке выписывали себе несколько изданий.

Но в этот раз новости узнали лично от прибывшего в наше захолустье князя Александра Николаевича Голицына. Никто такого визитёра не ожидал, потому, когда прискакал курьер с сообщением, что «его светлость» с командой изволит посетить святого старца, я заметался, не зная что делать и какие распоряжения по приёму такого гостя давать.

Лёшка поступил разумнее. Он первым делом отыскал документы по Голицыну, предположив, что на человека такой величины у нас должно быть досье, и выяснил, что на данный момент князь совмещает несколько должностей. И прежде всего он обер-прокурор Святейшего синода.

Теперь и мне стало понятно, каким боком князь связан с церковью. Ожидаемо, что деятельность нашего батюшки не прошла незамеченной. Одно дело глобально какие-то катастрофы, кары Господни предрекать и совсем другое с точностью до дня описывать события и происшествия. Интерес со стороны князя стал объяснимым.

Отец Нестор, если и ждал к себе внимания сиятельных особ, то вида не показал. Девок дворовых я ему, конечно, прислал. Те выскоблили, отмыли помещения до стерильной чистоты, шторы в доме новые повесили, коврами, что я выделил, полы застелили. Ну, там посуды всякой, немного мебели добавили.

Лиза потом лично на полках расставила подписанные коробочки со своими травами. Художника-иконописца и челядь принарядили. А батюшку переодеть не удалось. По-моему, он к приезду князя отыскал самую изношенную дерюжку. Так-то чистую, но всю в заплатках и изрядно потрёпанную. Имидж у отца Нестора такой.

Повезло, что Голицын сильно торопился и большую свиту не имел. Вероятно прочитал список предсказаний от отца Нестора и захотел разобраться, насколько готов и дальше старец прогнозировать. По этой причине моя персона и то, как мы примем сиятельную особу, князя ничуть не волновали. Я и узнал-то непосредственно о его прибытии, когда прискакал Кузьма из Перовки.

Голицын, наплевав на все правила приличия, первым делом отправился к отцу Нестору. Сопровождающие лица без указаний сами не осмеливались сдвинуться с места. Как нарочно, в этот день дождик с утра зарядил. Закончилось бабье лето и началась осень. Восемь человек сопровождения князя так и мокли под дождём, поскольку карета была одна для Голицына.

О чем говорили и что обсуждал князь с отцом Нестором, никто не узнал. Предположу, что батюшка выдал прогнозы на следующий год. Интересно, рассказал ли он про смерть Пушкина или не посчитал это значимым событием? Про грандиозный пожар в Зимнем дворце должен сообщить, про вступление на престол королевы Виктории в Англии тоже. А больше я ничего и не упоминал, разумно предположив, что о «Крестьянских реформах» и закладке храма Христа Спасителя в Петербурге лучше нас знают.

Собственно, погостил Голицын в моем поместье сутки. После беседы с отцом Нестором князь выглядел раздражённым. Откушать изволил, но беседу поддержать отказался. Лиза расстроилась, решив, что это мы чем-то его светлость обидели. Когда бы мы успели это сделать?

— Нужно было князя в Перовке встречать с хлебом-солью, — огорчённо рассуждала супруга.

Она принарядилась сама, дом привела в порядок. У нас и так-то всегда чисто и опрятно, а тут ещё цветочки в вазах расставили. Все астры на клумбе ободрали для создания праздничной обстановки.

Голицын ни на цветы, ни на Елизавету не глянул, сосредоточившись на обеде. Вообще-то он дамами не интересуется. Лешка уже просветил, что князь не просто так холостяк, а по глубоким убеждениям, в коих фигурируют молоденькие смазливые поэты. Несмотря на это, Голицын был у Александра I доверенным лицом, да и император Николай I ему всякие поручения давал. Даже к нашему старцу отправил. Толку от этого, правда, немного.

Пусть я и не присутствовал при их встрече, но представлял себе картину, как отец Нестор вышел встречать князя в дерюжке, потом устроил молебен и про будущее поведал. Стопроцентно, что батюшка ехать в столицу категорически отказался. Мол, такой он скромный и не жаждущий известности. А что его могут к лику святых причислить, так это бонус и мелочи. К тому же большая вероятность, что это будет сделано посмертно.

Досада на лице Голицына так и светилась на протяжении всего обеда. Ну правда же, не станет ведь он насильно батюшку в столицу тащить? Как-то это не по-христиански пророка в цепи заковать. Вернее, еще год назад такое можно было устроить, но в последнее время отец Нестор стал известен далеко за пределами наших земель как старец Самарский.

От вечерних увеселений князь Голицын отказался. Даже чай в гостиную пить не вышел, предпочел засесть в кабинете с каким-то бумагами. Тыранов немного повздыхал и не рискнул предложить сделать портретный набросок и уж тем более пригласить на дачу для демонстрации полотна «Флибустьеры» (мы его там уже упаковывали к предстоящей поездке).

Собственно, у князя на какие-то развлечения и времени не осталось. Дольше положенного Голицын не собирался оставаться в моём имении и убыл на следующее утро так быстро, что никто из соседей его не застал.

— Волосёнки у него редкие, но кучерявистые, — описывала Лиза Куроедову внешность князя.

Сосед ожидаемо расстроился. Такое значимое событие для нашей глубинки, и вдруг прошло без него!

— Росточка низкого, — продолжала супруга делиться наблюдениями. — Не то что вы, Ксенофонт Данилович. Вы со своей статью и фигурой супротив князя прямо орёл!

Я с удивлением посмотрел на Елизавету, не замечал за ней такого. Похоже, наше с Лёшкой влияние сказывается. Жена научилась льстить тонко и явно играла на слабостях помещика.

Куроедов сарказма и фальши в словах Лизы не заметил и продолжил забрасывать её вопросами. Больше всего Куроедов сокрушался о том, что лично не переговорил с князем по поводу Московского бегового общества. Голицын, оказывается, председатель этого общества. А мы же планируем когда-то принять участие в бегах или скачках, чтобы популяризировать нашу породу лошадей. Лично я проблемы не увидел. Чем князь может помочь? Ну правда, не сам же он побежит вместо лошадей?

Проговорив пару часов, я послал соседа к отцу Нестору. Путь его попытает насчёт князя. Заодно прослушает лекцию о том, как недостаток кальция в организме приводит к проблеме с зубами даже при частой их чистке. У отца Нестора нынче это одна из основных проповедей.

Голицын её стопроцентно прослушал. Не зря же потребовал упаковать ему в дорогу побольше сыра и… (гы-гы) капусты с лебедой.

Я же озадачился другой проблемой. Это пока к отцу Нестору приезжают помещики-соседи, но с такими покровителями и известностью в столице паломников прибавится. Нужно поставить временно сруб с перспективой на большую гостиницу для уважаемых людей. Мне их принимать у себя в поместье не резон. Это же каждого пои-корми бесплатно. Лучше мы им удобства «как в Париже» устроим. Заодно и бизнес неплохой замутим. Лешке эта идея понравилась.

— Давай им там сразу отопление центральное установим. Унитазы и радиаторы из чугуна в Самаре отольют, трубы пусть и медные, но тоже склепают.

— И топить котельную будем горючим сланцем, — дополнил я.

— На гостинице испытаем, а дальше твой дом начнём переоборудовать.

— Не хотелось бы, — скривился я, представив, какие хлопоты ожидаются. — У меня дворни три десятка. Есть кому печи топить и чистить.

— Как знаешь, — не стал Алексей настаивать. — Ты хотел курятник новый построить. Можно там опробовать нововведения.

— Еще я медные трубы в курятнике не ставил! — покрутил у виска, демонстрируя всё что думаю по этому поводу. — Лучше эти деньги на валенки для крестьян пущу. Но интерьером гостиницы придется всерьёз заняться, чтоб не хуже столичных была. Шерсти на матрасы и одеяла закупить, перо и пух на подушки по деревням собрать.

— Ты сначала брёвна для сруба привези, а то уже размечтался о пятизвёздочной гостинице, — спустил с небес на землю друг. — Всё сделаем, но чуть позже.

Глава 3

Примитивный барак для паломников в Перовке успели поставить до зимы. Своими силами не управились бы быстро. Спасибо батюшке. Тот как-то лихо всех паломников, устремившихся в наши земли, стал отправлять на стройку. Эффект получился лучше, чем я мог представить. Этих ходоков по святым местам уменьшилось до одного-двух человек в неделю, а те, кто прибыл раньше, отработали своё проживание с лихвой.

У нашего попа все трудились, даже престарелые тетки. Хотя совсем уж больные и хромые к батюшке не приходили. Добираться далеко, да и неудобно, крепостные крестьяне надолго уйти не могли. В целом паломники оказались хорошим подспорьем, а в умелых руках — отличной рабочей силой, вкалывающей за еду.

Не знаю, как оно пойдет дальше, но на всякий случай я нанял десяток охранников. Не только себя обезопасить от пришлого люда, но и батюшке присмотр не помешает на всякий случай.

На самом деле с начала зимы у нас стало тихо и спокойно. Мы готовились к поездке, собирали вещи и ждали, когда встанут реки. С конструкцией из телег пользоваться паромами было бы сложно, потому в нашем распоряжении только сани и лошадиная тяга.

У меня появилось свободное время, чтобы посвятить его полностью семье. Лиза готовилась снова стать мамой и заниматься с Максимом ей было утомительно. Вообще-то сейчас не принято лично воспитывать детей. Для этого существуют няньки и гувернёры. Но я-то человек из другого времени. Ещё и Лешка со своим лекциями по психологии.

— Ребёнку нужно давать право выбора, чтобы избежать капризов, — по-умному вещал друг. — Не хочет он, к примеру, кушать полезную кашу, а ты ему: «Какую выберешь: гречневую или пшённую?»

Предположу, что мои гены и ум (это я так скромно о себе) повлияли на развитие Максима самым лучшим образом. Он мне всегда казался смышлёным. На все психологические разработки будущего среагировал быстро и стал их применять.

— Папа, ты мне мармелад или леденцы дашь?

Дворней тоже умело помыкал.

— Кто хочет поехать со мной в Перовку? Никто? Тогда вы идете пешком.

И это ему только четыре года. Чувствуется, что растёт умелый манипулятор. Главное, самому не поддаться и не попасть под обаяние ребёночка. Да и гувернёр Максиму уже нужен. Мы можем дать много знаний, но не тех, что требуются в местном обществе. Потому наймём воспитателя в Петербурге и привезем его с собой.

По льду Самарки до Волги вышли в середине декабря. Немного подождали в Самаре. Это уж чтобы наверняка не влететь ни в какую полынью. Уездный город Самара в это время находился немного в стороне от торговых трактов. Только в Казани мы выйдем на основной путь всех купцов. Раньше по Сибирскому тракту, еще его называли Московским, возили в основном чай из Китая. Сейчас это основной путь для всех путешественников. То есть станций по пути следования предостаточно.

Самым сложным и не особо комфортным был участок до Казани. Мы почти десять дней добирались.

Караван у нас получился громоздким, правда, нетяжёлым. Картина даже с объёмной рамой весила мало. Три мужика её спокойно переносили. Конструкцию крепления также устроили лёгкую, потратив больше материала на упаковку. Не знаю, как там Брюллов свою «Помпею» по морю доставлял, но мы несколько десятков шкур пустили на изоляцию от влаги, проложив ещё ватой и хлопковой тканью.

Две пары тяжеловозов тянули сложную систему из саней. Их Лёшка лично тренировал. Не так-то просто приучить лошадей работать в четверке. А уж управлять ими можно было только очень опытному вознице.

Мы ещё никому не продавали тяжеловозов, поскольку их не хватало даже для себя. Уж очень удобными и выносливыми оказались. Всего в обозе было восемнадцать лошадей. Зрелище, я вам скажу, непередаваемое. Когда мы в Самару въехали, так народ не только дорогу уступал, но и бежал следом, делясь впечатлениями от небывалого зрелища.

Ну и слухи, конечно, о том, что везём в столицу картину, быстро разошлись по городу. Распаковывать и кому-то показывать «Флибустьеров» в городе не стали. Кому нужно, тот у нас летом в поместье посмотрел, а развлекать купцов в провинции я не видел смысла. Те, конечно, приходили, спрашивали. От Субботиных, Журавлёвых, Мясниковых поступали предложения порадовать их небывалым зрелищем. Я бы, может, и поддался на такую рекламу, но Куроедов был категорически против. Чай не дворяне. Обычные купцы, пусть и зажиточные.

Так что мы закупились запасами овса для лошадей да и двинулись по Волге в сторону Москвы.

И сами тяжеловозы, и то, что у нас был лёгкий обоз, способствовали быстрому путешествию. За день проходили сорок, а то и больше верст. Мощные кони не знали усталости, а встречные караваны или просто одиночные сани нас пропускали без вопросов.

Конечно, хотелось ещё быстрее ехать, жаль, это могли себе позволить только путешественники, нанимающие почтовых лошадей, сменяя их на каждой станции. Но и они были ограничены длиной светового дня.

Получалось, что из двадцати четырех часов меньше трети тратилось на дорогу. Всё остальное время проводили на станциях. Возницы и мужики из числа охраны, конечно, занимались делами, им хлопот и на станциях хватало, а мы-то баре. Нам не пристало бытовухой себя нагружать.

Спасли по десять-двенадцать часов. Ещё и в каретах дремали. Чтобы совсем не помереть со скуки, я взялся писать книгу для Лизы. Тыранов наброски портретов делал. Когда не рисовал, то дискутировал с Лёшкой по поводу видения современной живописи.

Мне пришлось делить карету с Куроедовым и его секретарём. Помещик донимал вопросами о болезнях и даже решил справочник писать. Не сам, безусловно. У него для этого личный секретарь имелся, которому Ксенофонт Данилович надиктовывал текст. Эту инициативу я всячески поддерживал, поделив соавторство с Куроедовым. Надеюсь, такой справочник медики оценят по достоинству.

В Лёшкиных запасах имелся учебник, жаль, его приходилось адаптировать под реалии девятнадцатого века. Многих слов и значений просто не существовало. К примеру, начал я описывать ангину и её симптомы и тут же застопорился на термине «миндалины». Возможно, медики и в курсе, но Куроедов не знал. После долго разглядывал у мужиков-возниц те самые миндалины во рту. Попутно Тыранов зарисовал схему здоровых органов и воспалённых.

Представляю, как Куроедов начнёт всех донимать, когда мы градусник сделаем. Прибор для измерения температуры давно требовался. Шведский учёный Цельсий почти сто лет назад ввёл свою шкалу для измерения температуры. У меня были кулинарные термометры, которые не совсем подходили для человеческого тела. Куроедову я эту проблему изложил и описал, что в идеале нужна ртуть.

Самим заниматься столь деликатной работой не имело смысла. Лучше заказать в столице, заодно и патент оформить уже на себя. Тут Куроедов пролетал. Хватит с него других «изобретений». Тем более что он сосредоточился на медицинском справочнике, мечтая прославить своё имя в Европе. Потому текст сразу дублировался на французском языке. По логике, его нужно на латынь перевести, но среди нас никто подобными навыками не обладал.

Вообще работа по созданию справочника оказалась кропотливой и трудоёмкой. Обычно вечером я по-тихому доставал учебник и читал главу по очередной болячке. А в дороге пересказывал Куроедову, тот что-то осмысливал и диктовал секретарю. Иногда я поправлял, порой сам ещё раз уточнял в справочнике и позже делал добавления.

Подавали мы с Лёшкой эти знания как собранные по всему миру. Включая, конечно же, Америку, откуда, согласно легенде, мы приехали. Ксенофонт Данилович выступал в роли того, кто эти сведения систематизировал.

Желательно было и методы лечения более адекватно описать, но в большинстве случаев приходилось упоминать, что научных методов лечения данной болезни не изобретено и имеются лишь рекомендации, как облегчить состояние больного. А уж когда мы дошли до того же аппендицита, я поняла, что наш справочник станет самым скандальным изданием в мире.

Первое оперативное лечение аппендицита должно произойти только через полвека. На данный момент любые вмешательства в брюшную полость ведут к смертельному исходу. И причина этому одна — несоблюдение гигиенических норм.

В результате мы с Куроедовым решили выпустить вначале отдельную брошюрку по гигиене, микробам, вирусам и бактериям. Термин «бактерия» используется учеными, а о существовании вирусов только подозревают, называя их тоже микробами.

— Бактерии относятся к микробам и столь малы, что разглядеть их можно в микроскоп, — надиктовывал я Куроедову. — Они могут существовать в природе сами по себе. Вирусам же нужен хозяин, они не могут размножаться без живых существ, будь то животное, человек или растение.

И тут же я привел в пример холеру, бактерии которой прекрасно себя чувствуют в воде, почве, на продуктах и так далее. Помочь справиться с холерой может гигиена, ну и вакцина, конечно. По имеющемуся у нас справочному материалу, её уже изобрели, но пока она не получила распространия.

— А как же каломель? — припомнил сосед средство, которым в настоящее время медики борются против микробов.

— Каломель, попадая в кишечный тракт, распадается на опасные вещества. Ведь это хлорид ртути и, значит, токсичен.

— Токсичен? — прижал ладонь к животу Куроедов.

— Ядовитый. Каломель даже для наружного применения не стоит использовать, — раскритиковал я популярный в девятнадцатом веке «антисептик».

В целом, путешествие у нас хоть и было долгим, но нескучным. Лёшка с Тырановым по вечерам не только слушали, но и по мере сил пытались иллюстрировать будущий справочник. Куроедов ни разу не усомнился и не подверг критике сказанное мной. Удобно иметь дело с человеком, не имеющим медицинского образования. Помещик свято верил, что просто упорядочивает знания мировых докторов. Хорошая позиция.

Рождество и Новый год отмечали в дороге. И спустя месяц от начала путешествия въехали в Москву.

Первые три дня потратили, чтобы разместить весь караван и подтвердить договорённости с Московским университетом. Некий господин Полозов никак не хотел соглашаться с тем, что мы займём под свою картину не аудиторию, а целый зал. Пришлось напустить на него Куроедова. У нас с Лёшкой лишних денег для взяток «должностным лицам» не имелось.

Потом ещё сутки полотно стояло во дворе рядом с учебным корпусом. Насчёт того, что его упрут, мы не переживали. Кому картина такого размера понадобится? Главное, что пошли по Москве слухи.

Но больше всего надежды у нас было на показ в университете. Это учебное заведение в Москве считалось престижным у интеллигенции. Безусловно, ссылка декабристов немного проредила эту братию, но всё равно осталось много вольнодумцев.

Вход решено было сделать платным, за исключением студентов и преподавательского состава университета. Таким образом мы ограничивали часть публики, а деньги лишними никогда не бывают, тем более за недельную аренду зала необходимо заплатить сорок восемь рублей. Отчего такая сумма, я несильно вникал, мне других забот хватало: нужно не только объявления в газеты дать, но и развесить афиши по городу.

Лёшка с мужиками из нашего сопровождения занимался установкой огромной подставки. Вешать на стену полотно мы посчитали нерациональным (да и не разрешили бы нам). Кроме того, в зале устроили отдельно столик с рекламной продукцией «Куроедовских красок». Ну и немного гигиенических наборов на продажу выставили.

Открывали эту минивыставку в среду с таким расчётом, чтобы к выходным как можно больше народа было в курсе показа.

Из новшеств я предложил запускать в помещение зрителей группами по восемь-десять человек. Это еще больше добавляло ажиотажа. И уж совсем необычным было наличие гида-экскурсовода. Попеременно я и Алексей встречали группы. Далее несколько минут распинались, рассказывая, о чём картина, что передаёт, какие приёмы при ее написании использовались. Таким образом мы не позволяли посетителям сразу сформировать собственное мнение. Возможно, потом они и додумаются до чего-то своего, но всё равно будут помнить наши пояснения.

Тыранов стоял скромно возле полотна. С ним знакомили зрителей в самом конце, не забывая перечислить награды и звания художника.

Дальше, не давая опомниться посетителям, группу подводили к столу с красками. Тут уже подключался секретарь Куроедова. В первый день мужчина немного робел и запинался, перечисляя, какие именно открытия были сделаны и сколько патентов оформлено. Но уже на второй день Нил Григорьевич тарабанил заученную речь без запинки.

Первыми отреагировали не на картину, а на краски профессора университета. Мне приходилось отвлекаться от посетителей и рассказывать подробно про химические реакции, мимоходом кивая на пурпурную скатерть стола.

И здесь я столкнулся с полным непониманием со стороны профессуры. Забыл, что периодической системы элементов не существует. Химические реакции записывают словами. Мало того, каждый из этой ученой братии предпочитал свои формулировки.

— Почему вы используете символы Берцелиуса? — докопался до меня один дедок. — Дуалистическая система бесперспективна. Или вы поддерживаете эту чушь об объёме веществ в газообразном состоянии?

Похоже, что нужно «изобретать» периодическую систему, писать справочник по химии, ну и попутно прославлять своё имя. Об этом я тихо сообщил Лешке, когда он подвел ко мне очередного профессора.

— Георгий Павлович, поприветствуйте Михаила Григорьевича, — сиял радостной улыбкой Алексей, демонстрируя мне директора Московской земледельческой школы.

— Господин Павлов, — изобразил я почтительный кивок.

— Как ваши опыты с сахаром? — припомнил профессор наше прошлое общение.

— Торгуем помаленьку, — уклончиво ответил я.

— Думаю, вам следует почитать мой труд «Основания физики». Видите ли, наука — это система понятий, объединяющая действительность и дающая руководство для овладения природой и использования её сил… — Павлов продолжил вещать, а я загрустил. Хорошо Лешке, спихнул профессора и умчался встречать очередную группу посетителей, а мне предстояло слушать, делая умное выражение лица.

Как оказалось, у нашей беседы был еще один зритель. Ксенофонт Данилович как раз вернулся после посещения буфета университета, полный сил и энергии. Куроедову внимание преподавательского состава чрезвычайно льстило. Послушав немного разглагольствования Павлова, он встрял с замечанием, что проводит наблюдения за погодой нашего региона.

— Каждый день пишем направление ветра, осадки и прочие явления, — заверил сосед. — Когда градусник закажем, будем температуру воздуха замерять. Это чтобы вывести стас… стаки… Георгий Павлович, что мы там будем писать? — ничуть не смутился Куроедов, задав уточняющий вопрос.

— Статистику температуры. Минимум, максимум и по сезонам, — ответил я.

— О! — обрадовался Павлов и, подхватив Куроедова под локоток, увёл в сторонку.

Надо сказать, вовремя. Та группа, которую просвещал Алексей, как раз переместилась к столу с выставленными наборами красок. Если у кого возникнут вопросы, то придется мне отвечать.

Как мы и ожидали, самый пик посетителей пришёлся на субботу. В зал уже запускали по двадцать человек, иначе в коридоре скапливалась огромная толпа. Правда, эта толпа теперь переместилась в зал. Народ, посмотрев на картину, не спешил уходить. Зрители обменивались мнениями. Кто-то уже видел ранее, что-то у себя в голове осмыслил и пытался донести свои замечания.

— Это новое направление…

— Вольнодумством попахивает…

— Неслыханно! Это какие-то бунтари…

— Что-то в этом есть… Реализм, говорите?

— Сам старец Самарский холст освятил…

— Неужто?

— Вот те крест, — заверял Куроедов. — Отец Нестор так и сказал, что изображения по греческому образцу с их многобожием срам сплошной.

Подобного высказывания от нашего батюшки я не слышал. Но кто его знает? Главное, что мнение от «святого» старца ушло в массы.

Публика на выставку приходила разношерстная. Скорее всего, это был повод выйти в люди. Дамы в богатых туалетах выгуливали свои украшения, их сопровождали кавалеры в модных костюмах, с лицами, не особо обремененными интеллектом. Обсуждали они всё что угодно, не только наше полотно.

— Изящество штиля, право. Вы читали этого новомодного англичанина?

— Полностью согласна. Вольтер, конечно, вольнодумец, но не кажется ли вам, что называть его скотом[1], право, уж чересчур…

В понедельник Алексей отправится в столицу, чтобы опередить нас на несколько дней и начать формировать общественное мнение в Петербурге. Заодно подтвердит наши договорённости о размещении полотна.

Мы особо не мудрили и выставлять картину планировали тоже в университете (Санкт-Петербургском Императорском). На специальных площадках для именитых художников не рискнули расположиться. Если всё сложится удачно, то новое место нам предложат чуть позже, а пока и университета хватит. Главное, правильно себя подать и не настроить негативно критиков. Николай I как раз поддерживал всю эту античность в живописи. Ходили слухи, что государь распродаёт картины, которые, по его мнению, не соответствуют канонам и высокому стилю. Якобы даже портрет Вольтера приказал убрать, заявив, что философ на портрете похож на обезьяну. В общем, лучше не привлекать внимания императора. В столице и без его мнения критиков хватает.

В Москве всё складывалось более-менее удачно. Развлечений в это время не так много. И наше появление стало значимым событием в городе. К тому же акцент быстро сместился на изобретения в области химии и, в частности, на краски, да еще и в тюбиках. Купили их не так чтобы много, всего с десяток наборов. Да мы и не имели намерения особо торговать в Москве, потому задрали цену. Пусть художники попробуют, поделятся впечатлениями, снова обсудят, а уж если захотят новые пигменты приобрести, то можно отправить заявочку с купцами.

Куроедов блистал и сверкал в лучах славы, щеголял в новом костюме, рассуждал на любые темы, начиная от моды и заканчивая медицинским справочником. Повезло, что никто из медицинских светил выставку не посетил, иначе, боюсь, случился бы скандал.

Медиков к понятию «гигиена» и прочему нужно подготавливать постепенно. Соседу я как мог внушал эту мысль. Зачем нам эта нервотрёпка? Напечатаем книгу, выпустим в продажу и смоемся в поместье. Пусть эти учёные и доктора сами друг с другом выясняют отношения, доказывают или опровергают. В любом случае патенты у нас будут, как и денежные поступления, а известность в научных кругах не особо и нужна.

Глава 4

Хорошо, мы заранее начали подготовительную работу по представлению своей картины. Если бы не какой-то дальний родственник, уважающий покойного папеньку Куроедова, скорее всего мы бы вряд ли нашли место для выставки в столице.

Вообще Петербург мне и в предыдущий визит показался слишком уж напыщенным. Столица просыпалась часов в девять-десять утра. До этого времени поймать наёмный экипаж на улице еще тот квест. Простые извозчики мнили о себе невесть что, а уж чиновников, решавших непосредственно вопрос с арендой помещения, хотелось лично придушить.

Разрешение у нас имелось, подписанное руководством университета, но реальность оказалась суровой. Только двадцать шестого января мы наконец получили доступ в выделенный зал, находящийся в здании Двенадцати коллегий. К этому времени обоз уехал обратно домой. Мы планировали переставить потом наши две кареты и одну повозку на колёса и возвращаться малым составом.

Судя по всему, застрянем в Петербурге надолго. Волга к тому времени вскроется и придется нанимать баржу. Шестерых коней оставили в столице, к ним прилагались возницы и пятеро охранников. Эту компанию заселили отдельно на Васильевском острове, так было дешевле, хотя и не совсем удобно. С другой стороны, наёмные извозчики знали город лучше.

Исходя из всего этого, устроились мы не в гостинице, а в доходном доме, сняв квартиры. Такой вариант развития событий нами был предусмотрен и не особенно расстроил. Главное, мы наконец получили место для картины.

Куроедов немного поворчал, что в университете могли бы нам отдать Зал Торжеств. Там, правда, висел парадный портрет императора и вроде как заслонять его неприлично, а освобождать всё помещение от мебели не будут по той причине, что выносить такое количество стульев некуда.

Выделенный нам зал Петра Великого мне понравился. Прежде всего тем, что имел высокий потолок и второй ряд окон. Освещение в это время больная тема. В северной столице зимой темнеет рано. Реально мы демонстрировали полотно в течение пяти часов. С утра было еще сумрачно, а в четыре вечера уже темнело. При свечах смотреть живописное полотно не стоит. Другой цвет, не те оттенки.

Правда, в первые дни посетителей не было ни в какое время. Это в Москве нас приняли радостно, как развлечение для скучающей интеллигенции. В Петербурге хватало салонов и всяких новомодных клубов для мужчин.

Собственно, мы и не спешили, понимая, что сразу ажиотаж не получится по той причине, что столицу не удивить картинами пусть и такого размера.

Мы с Куроедовым занялись патентами, Лёшка готовил «общественное мнение» через газеты и «критиков», Тыранов помчался к каким-то своим старым знакомым. В результате пришлось нанять нескольких студентов для того, чтобы они постоянно дежурили в зале. Ну и сторожам заплатили, конечно.

Помимо этих дел, я решил наведаться к Пете. Супруге он писал несколько раз и адрес у меня имелся. Петя в столице оброс какими-то связями, вдруг и через него получится привлечь зрителей?

В доходном доме, где обосновался Петя, нужную квартиру удалось отыскать не сразу. Честно говоря, я решил, что консьерж меня не понял, и даже спустился вниз уточнить. Но по заверениям служивого в доме не пять, а шесть этажей. Просто я в темноте не разглядел дверку, а за ней лесенку, ведущую на последний мансардовый этаж. Пришлось снова топать наверх.

Больше всего я удивился, что в таком скворечнике Петя не только жил, но еще и прислугу имел. Слуга мне и открыл дверь, предварительно выспросив, кто я и откуда.

— А то ходют тут, деньги просят, — абстрактно объяснил пожилой мужчина предпринятые меры предосторожности. — Барин почивать изволят.

— Буди, — потребовал я. — Скажи, что родственник из поместья приехал.

— Дык как же…

— Или уйду. Супруга моя братцу велела немного денег передать, — добавил я, хотя общаться с Петей уже расхотелось.

— Сейчас, сейчас, — засуетился мужчина и, оставив меня в полутёмном помещении, являющимся одновременно прихожей и местом обитания слуги.

За стеной послышался недовольный возглас, затем что-то грохнуло, а после дверь распахнулась и в коридор вылетел сапог. Вслед за этим предметом гардероба материализовался слуга, потирающий лоб. Жестом он показал, что ежели господин изволит, то может сам дальше с родственником общаться.

Петя с постели поднялся, но, как говорится, ещё не проснулся. Долго наводил резкость, пытаясь с бодуна понять кто пришёл. Наконец в глазах что-то там промелькнуло. Похоже, процедуру опознания я прошёл. Только о чём беседовать с этим телом? Оставил ему десять рублей (раз уж сказал слуге), остальное дам за работу, если Петя пригласит на показ кого-то из своих знакомых. Адрес и схему добавил к деньгам и удалился.

Студенты Санкт-Петербургского Императорского университета нашу выставку посетили в первые два дня и как-то не особо оценили картину. Я так и не понял причины. Лёшка предположил, что эти гуманитарии не заинтересовались изобретениями в области химии. В самом деле будущим юристам и историкам совершенно наплевать на пигменты и революционную упаковку красок, а в живописи они не очень сильны.

— Раскрутим, не переживай, — подбадривал Алексей. — Университетское руководство заверило, что до Пасхи зал им не особо нужен. Здесь всего-то учится триста восемьдесят два студента.

— Охренеть, — не сдержался я, подразумевая уровень образования в России. — Это на всю страну?

— Не хотят учиться, — поддержал моё мнения друг. — Прикинь, они даже ни за что не платят. Многие ходят на лекции в качестве вольнослушателей.

— Кстати, ректор приходил, — припомнил я.

— И как он? — заинтересовался Лёшка.

— Господин Шульгин соизволил поговорить со мной об исторической ценности полотна. Долго выспрашивал, какой именно период мы отображаем. Мол, он не припомнит таких боёв.

— Это ж пираты! — возмутился Алексей. — Когда хотят, тогда и воюют.

— Вот-вот, я примерно так и ответил, чем не впечатлил профессора по историко-филологическому направлению.

В общем, ни студенты, ни профессора университета нашими «Флибустьерами» не впечатлились. Мы терпеливо ждали наплыва зрителей, продолжая заниматься другими делами.

А в среду Лёшка с обеда убежал Пушкина спасать. Куроедов с секретарём в это время донимали чиновников, дополняя документы по патентам, а мне ничего не оставалось, как тосковать в зале Петра Великого, развлекая редких посетителей историей создания полотна. Мой голос эхом отдавался под сводами зала, усугубляя и без того не самое хорошее впечатление от выставки.

Примерно к трём часам дня наметилось некоторое оживление. Снова заявился ректор со свитой, а с ним еще один пожилой господин. Явно не из простых.

— Извольте, Фёдор Петрович, оценить. Помещики из глубинки привезли своё творчество, — представил меня и полотно Шульгин.

Упомянутый господин вид имел типичный для петербуржцев. То есть бледный и болезненный. Даже в помещении он продолжал зябко кутаться в верхнюю одежду. И это притом, что для посетителей мы специально организовали в холле гардероб. Коридоры здесь широченные и несколько строек совсем не перегораживали проход. В зале топилась печь-голландка (оплату за неё брали отдельно) и было вполне комфортно.

— Титов Георгий Павлович, помещик, — решил я представиться.

— Автор? — изогнул вопросительно бровь гость.

— Автор, к сожалению, ненадолго отошёл, — ответил я, — но готов ответить на все вопросы и прежде всего по использованию новых пигментов. Мы сейчас оформляем патенты на изобретения.

Я продолжал вещать отрепетированную речь, а господин разглядывать картину. Он то отходил подальше, то приближался, пытаясь сковырнуть ногтем слой краски, где она лежала особенно густо.

Пока его внимание было привлечено к полотну, один из сопровождающих ректора подошёл ко мне и тихо назвал имя зрителя:

— Граф Толстой.

Теперь уже мои брови поползли вверх. Но почти сразу я вспомнил, что это не Лев Николаевич, а Фёдор Петрович Толстой. К сожалению, больше ничего узнать об этом господине не удалось.

— Не Брюллов, — вскоре вынес вердикт граф и удалился, а за ним следом все остальные посетители.

Дался им этот Брюллов! Каждый человек, более-менее имеющий отношение к творчеству, обязательно упоминает Брюллова. Ещё и оды сочиняют: «И стал „Последний день Помпеи“ для русской кисти первый день!»

Для этого времени несомненно выдающееся полотно, но мы-то привезли не менее достойную вещь. Алексей рассказывал, что если сравнить Брюллова и Эжена Делакруа, который тоже выставлялся в Парижском салоне, то станет заметно отставание русского художника. Именно эмоциональной составляющей не хватало в картинах Брюллова. Слишком статичные позы, слишком выверенные эмоции и каноны.

Полотно Тыранова выделялось экспрессией. Надеюсь, парень под гнётом критики не разочаруется в собственной картине. Сам он как раз отправился в Академию художеств, где и выставлялась «Помпея» Брюллова.

Больше зрителей я в этот день не дождался и в 16.00 позвал сторожа, чтобы закрыть зал. Дядька попутно меня просветил, что граф Толстой, оказывается, друг нашего ректора. И хотя он «по художественной части», но вообще-то скульптор, а ещё в прошлом году сочинил балет. Раньше его покойная супруга вдохновляла. Редкой красоты и изящности была дама, а после её смерти (год назад) танцовщицы неплохо «утешали» графа.

Дома меня ждал один Тыранов. Художник имел задумчивый вид. Еще раз уточнил у меня по поводу своей дальнейшей карьеры. Пообещал парню, что обязательно заберу его обратно в поместье. Через год или чуть больше привезём в столицу новую выставку. В очередной раз похвалил, механически повторив, что обычно рассказывал посетителям выставки. Тыранов заметил мою рассеянность и донимать больше не не стал. Выпил чай и удалился в свою комнату.

Я уже начал серьёзно волноваться о своём друге, когда посыльный мальчишка принёс записку о том, что дуэль состоится около пяти вечера и Алексей уехал в качестве сопровождения. Своего доктора, оказывается, у Пушкина нет.

Даже не знаю, насколько это повлияет на ход истории. Вмешиваться и останавливать Лёшку смысла не было. Он мне этим Пушкиным все мозги выел. Специально ведь приехал к этой дате.

Честно говоря, меня в биографии Александра Сергеевича всегда удивлял тот момент, что, отправляясь на дуэль, ни он сам, ни его секундант не взяли ничего для перевязки раны. Кровь хлестала рекой, а Данзас, его секундант, оправдывался тем, что был приглашён за несколько часов до дуэли. Ладно там лекарства и перевязочный материал, почему он не мог простую простыню прихватить и использовать её для остановки крови? Я уже не говорю о носилках.

Надеюсь, Лёшка не станет тащить раненого волоком до саней, а заранее предусмотрел все варианты. В прошлой реальности лечение у Пушкина было аховое. Не стану уверять, что если бы он оказался в госпитале, а не дома, то ему помогли бы лучше. Прибывшие по вызову врачи действовали строго по установленному порядку: раненому в живот поставили клизму, дали слабительное. Плюс опиум, который должен был избавить поэта от боли.

Хирурги этого времени не оперируют брюшную полость, считая это бесполезным занятием, типа всё равно пациент помрёт. На этом фоне недоучившийся ветеринар двадцать первого века с набором инструментов и антибиотиками выглядел суперврачом. Ставить пиявки больному, потерявшему и без того процентов сорок крови, Алексей точно не станет.

На следующий день я друга не ждал, прикинув, сколько времени может понадобиться для лечения. Скорее всего пару дней побудет с раненым. Так что пришлось отправляться «на работу», не имея информации. И снова вечером Лёшка прислал записку через посыльного: «Прооперировал, наблюдаю. Думаю П. будет жить».

Никто из нашего сопровождения так и не понял, куда ушёл Алексей. Тыранову было как-то всё равно. Он переживал больше за посещаемость экспозиции. Куроедов хоть и закончил с подачей документов на патенты, но теперь озаботился продажей того, что привезли. У нас же ещё и зубной порошок имелся. Его нужно пристроить в аптеки и должным образом разрекламировать.

Алексей появился дома поздно вечером в субботу. Попросил нагреть воды, чтобы помыться, и, буркнув что-то невразумительное, ушёл отдыхать. Я так понял, что Пушкин жив, пусть и не совсем здоров. Набор инструментов и капельницу Лёшка принёс домой, и планировал ли он вернуться к пациенту, было непонятно.

В любом случае здесь не так далеко до квартиры Пушкиных. Мы сняли квартиры в доходном доме на набережной Фонтанки. Это до университета только на извозчике можно добраться, а до квартиры Пушкина легко и пешком дойти. Расспрашивать уставшего друга я не стал. Видно, что человек не спал всё это время.

Утром же, до завтрака, меня разбудил непонятный шум.

— Господин, там доктора просят, — заглянула в комнату нанятая нами служанка.

— Кто просит? — продрал я глаза, собираясь с мыслями.

— Так ето… — помахала баба руками в сторону окна.

Кстати, шум как раз был со стороны улицы. Поспешив выглянуть, я оторопел от толпы, собравшейся под окнами.

— Что им надобно?

— Не могу знать, — ответила служанка. — Завтрак подавать?

— Подожди ты с завтраком. Я не умылся, не оделся, — ответил я раздраженно, выискивая рубашку на полке. — Нужно вначале разобраться, что там за несанкционированный митинг такой.

Уже на улице я оценил собравшихся. На митингующее «быдло» эта кучка интеллигентов никак не походила. На меня посмотрели с интересом и принялись обсуждать между собой:

— Он?

— Не… не он. Дохтор выше был.

— Какого доктора вы ждёте? — уточнил я.

Через пять минут мне стала ясна ситуация. Это, оказывается, поклонники Пушкина пришли высказать благодарность. Алексей вчера, не подумав, оставил свой адрес прислуге Пушкиных, а те поделились им с народными массами. Вот эти «массы» и заявились с утра пораньше благодарить.

— Лёшка, вставай! Иди фанатов встречать! — растолкал я друга.

— А? Кто? Где?

— Петербург в лице просвещённой части населения пришёл тебе спасибо сказать за Пушкина.

— Отвали, — перевернулся Алексей на другой бок.

— Я серьёзно. Их там человек сорок стоит. Выйди, пока полицейские порядок не навели.

Разогнать благодарную публику получилось только через полчаса, и то благодаря Куроедову, который сообщил, что доктор спешит в Императорский университет, где проходит эксклюзивная выставка художественного полотна «Флибустьеры», и если культурные люди поторопятся, то сами смогут оценить творчество художника. Доктор, к слову, на картине позировал.

— Им что, больше заняться нечем? — ворчал Алексей в наёмной коляске по пути в университет. — Не дали выспаться.

— Расскажи, как дуэль прошла, — попросил я.

— Да как… хреново. Я заранее предупредил, чтобы никто раньше времени стрелять не начал. Дантес хоть и дошёл до барьера, но все равно первый выстрел был его. И опять угодил Пушкину в живот. Ты же видел, какие сейчас пули?

— Круглые, — кивнул я.

— И летят как им вздумается. Собственно, мне кажется, что выстрел был такой же, как и в прошлый раз. Почку не задело, кусок кишечника сильно повреждён. Отрезал, удалял, сшивал. Блин, Пушкин еще поел перед дуэлью! Я же не сразу в дом попал. Пока договаривался, пока представлялся. Господа изволили чаю испить с чем-то мучным. В общем, не буду тебя грузить подробностями операции на кишечнике. Промывать кишки у пациента под местным наркозом это ещё тот трэш. И свечи вместо нормального освещения. А уж запах! — показательно закатил глаза друг. — Дворник предлагал говнецо за барином вынести, еле убедил его, что это от кишки такой непередаваемый аромат.

— Лёш, а ты не боялся, что Пушкин помрёт и тебя обвинят?

— Знаешь, испугался, когда уже пулю извлёк. Слуга очень беспокойный попался. Всё рвался кого-то из профессоров позвать. Хорошо, ночь на дворе была. Я уговорил его оставить до утра все визиты. Как раз ночью капельницу поставил без свидетелей. Заранее выпросил кипяченой воды. Соль у меня была с собой. За неимением крови донора сделал самопальный физраствор.

— И как вообще? — задал я неопределённый вопрос.

— Пушкин ведь жене ничего не сказал. Она только потом узнала. А этот выдал: «Не пускайте ко мне. Не нужно ей это видеть». Мы не рискнули его поднимать на второй этаж. Так в дворницкой и оперировал. За чистоту не ручаюсь. Темно, ни черта было не видно! Два дня колол антибиотики. Срок годности у них уже истёк, но должно помочь. Народ с антибиотиками не знаком.

Про поклонников из числа интеллигенции Алексей тоже пояснил. Эти откуда-то узнали о дуэли и с обеда четверга топтались у дверей. Лёшке пару раз пришлось выходить и рассказывать о состоянии раненого. А сегодня вся эта толпа заявилась уже под окна выражать благодарность доктору.

— Не думал я, что Пушкин настолько популярен, — высказал я своё мнение.

— Сам не знал, — ответил друг. — Но ты же видел, там больше простого народа, пусть и «просвещённого». Какие-то друзья-дворяне приходили домой проведать. Задолбали своими благодарностями!

— А доктора?

— Были, но уже вчера под вечер.

— Предложили клизму поставить? — хохотнул я.

— А ты откуда знаешь?

— Так это же сейчас обычная практика, — хмыкнул я в ответ.

— Про клизму спросили, но не предлагали. Они удивились самому факту операции. Я к тому времени капельницу и шприцы припрятал. Стерильных бинтов мне служанка нагладила утюгом. Профессора в количестве трёх штук заявились, я при них провёл перевязку. Те на шов посмотрели. А Пушкин же в сознании был, когда я оперировал, так что сам рассказал медикам, как я кусок кишки оттяпал и в тазик выкинул. Не поверишь, эти пошли прислугу пытать, куда выкинули. И дружно ковырялись в помоях.

— Надеюсь, они после этого руки помыли?

— Куда там! Но я сразу заявил, что если кто прикоснётся к пациенту, то я не ручаюсь за дальнейшее лечение. Аж охрип, пока лекцию читал. Там все заслушались. Дворник всё крестился и бормотал про страсти господни. Попа, кстати, приводили.

— Помогло?

— Не… он же соборовать хотел, а раненый и не собирается умирать. Теперь Александра Сергеевича за дуэль сошлют куда-нибудь из столицы.

— Пушкину не привыкать по ссылкам мотаться. А про Дантеса что говорил?

— Ничего. Мы же по сути незнакомы. Чего ему делиться со мной личной информацией?

Продолжить дальше беседу не получилось, поскольку мы прибыли на место и пора было приступать к обязанностям экскурсовода.

Глава 5

О посещении экспозиции графом я Лёшке рассказал в первую очередь.

— Ты не в курсе, этот Толстой имеет авторитет среди художников? — задал я волнующий меня вопрос.

— Он же вроде скульптор, — припомнил Алексей. — Хотя нет, рисовал тоже. Как раз у Пушкина есть строки в «Онегине»:

«Великолепные альбомы,

Мученье модных рифмачей,

Вы, украшенные проворно

Толстого кистью чудотворной

Иль Баратынского пером…»

— Думаешь, про этого Толстого?

— Про него однозначно. Кто-нибудь из художников ещё приходил?

— Никого не было, как поток студентов университета иссяк, так я и скучаю… — договорить я не успел.

В дверях появилась группа людей. И судя по возгласам, те самые поклонники «доктора». Всё правильно, мы же им адрес назвали.

Дальше пошло веселее. Нам немного попеняли по поводу того, что место для представления картины странное. В чём-то народ был прав. Только у нас особого выбора не имелось. Мы же не местные. Решать подобные вопросы через почту очень сложно.

В целом день прошёл хорошо. А на следующий случился настоящий бум! Посетители повалили толпой. И дело уже было не в Лёшке. Он и не присутствовал. С самого утра уехал следить за самочувствием раненого Пушкина. Наличие же огромного числа посетителей я объяснял тем самым сарафанным радио. Даже дядя Тыранова с женой пришёл. Эти получили письмо, отправленное художником из Москвы. И смотри-ка, не поленились, приехали в столицу.

Алексей Тыранов родственников стеснялся. Они, как и он сам, из мещан. В это время мещанам общаться с дворянами отчего-то стыдно. Вернее не так. Всё запутано в этих сословных взаимоотношениях, и я не берусь подробно описать всю градацию. Дворяне на всех смотрят свысока. Мещане комплексуют по поводу своего невысокого сословия. При этом и те и другие не считают крепостных крестьян полноценными людьми. Я больше шести лет живу в этом времени и никак не привыкну к подобному отношению. По этой причине я родственников Тыранова привечал со всем почтением и Куроедову наказал попридержать гонор, чтобы не смущать художника.

К следующему воскресенью наша слава достигла специальных учебных заведений. Наконец-то пригодились оплаченные критики. Трое мужчин уже неделю скучали, околачиваясь в коридоре. Пришло их время отрабатывать деньги, создавая фон и направляя мнение посетителей в нужную сторону. Я тоже не отставал, добавляя свое мнение.

— Делакруа уже давно применяет динамизм в своих полотнах…

— Интересная живость и передача цвета…

— Несомненно чувствуется влияние Теодора Жерико…

— Это не романтизм и не неоклассика…

Приходили какие-то профессора из Академии художеств. Эти знали Тыранова лично, их покупными критиками было не смутить. Именитые господа прошлись по «Флибустьерам» самым нелестным образом. От бедного Алексея Тыранова только пух и перья летели.

— Возмутительно!

— Это попрание всех устоев!

— Что это за рожи? Вас не учили классическому рисунку? — это самые скромные выражения, которые мне довелось услышать.

Единственный из профессоров, кто был настроен лояльно, оказался Буяльский Илья Васильевич. Как мне пояснил Тыранов, профессор был хирургом, хотя и служил преподавателем анатомии в Академии художеств. Собственно, Буяльский пришёл познакомиться с тем, кто прооперировал Пушкина. Бегло осмотрел полотно и задал вопрос, как ему встретиться с господином Даниловым, то есть с Лёшкой. Пообещал профессору устроить встречу чуть позже и снова переключился на основную массу публики.

Очень выручал Куроедов, который шнырял между зрителями и успевал вставлять свои замечания:

— Видите, у меня на картине пурпурная рубашка? Это моё изобретение. Извольте посмотреть новый пигмент и «Куроедовские краски».

Открытие полутора десятка новых цветов немного примирило взыскательную публику с революционной подачей фигур на полотне. Кто-то скрепя сердце отметил, что так-то да… без использования новых красок передать всю сочность и яркость летнего дня не получилось бы даже у великого Карла (если кто не понял, то это о Брюллове).

«Его величество» Карл изволил прийти только во вторник. Вначале впорхнула стайка щебечущей молодёжи и следом зашёл сам мэтр. С Тырановым Брюллов не был знаком, зато его хорошо помнил по портретам мой друг, сразу узнал и проявил должное уважение.

— Карл Павлович, какие ваши дальнейшие планы? Человеку вашего таланта наверное не достаёт признания в Петербурге? — откровенно льстил Лёшка художнику.

Зачем он это делал, я так и не понял. Куроедов успел подсуетиться и всучить именитому автору безвозмездный подарочек в виде набора красок, где на обратной стороне имелся «адрес производителя».

Компанию Брюллову, помимо студентов, составлял какой-то лысоватый мужчина. Знаменитый художник обращался к нему по имени: «Василий Андреевич», но кто это был, я так и не понял. Брюллов высказываться открыто не стал. Возможно, в кулуарах потом раскритикует картину, но на выставке даже не кривился. Заметил своему спутнику что-то про светотени на французском языке и, собственно, всё. Студенты, ловившие каждое слово учителя, немного разочаровались тем, что мнение о картине им придётся делать самим. Наши подставные шустрики успели вставить замечания и сделать намёки, но с художниками такой простой трюк мог и не сработать.

Наконец-то народ пошёл, и довольно активно. Местный петербургский бомонд мы не знали в лицо, как и большинство писателей и поэтов, решивших навестить нашу выставку.

Зато один персонаж запомнился хорошо. Пришёл вальяжный дядька, как раз когда в очередной раз набежали студенты из Академии художеств. Парочка молодых-озорных картинно скривилась, заметив неопрятную одежду толстяка, и, вроде как беседуя между собой, заметила:

— Глядите, Николай Петрович, туча идет. К дождю наверное, — демонстративно посмотрел один из парней на мужчину. Это притом что на улице шёл снег.

— Определенно к дождю, если лягушки заквакали, — не оборачиваясь ответил толстяк, моментально сообразив, кого обозвали «тучей».

Заметив моё любопытство, один из посетителей шёпотом пояснил:

— Иван Андреевич Крылов.

И снова успел влезть вездесущий Куроедов. Теперь уже с листовкой о наших сластях в бакалейной лавке Гостиного двора.

— Что вы мне бумажку подсовываете? — возмутился Крылов. — Мне бы откушать.

— Так и это можно, извольте пройти в буфет, заодно и кофию испить, — предложил Куроедов, уводя известного баснописца за собой.

Петя тоже приходил. Когда я его навещал, он особого рвения не проявил. Вообще был настроен скептически. Он же у нас сейчас столичный житель, а не помещик из провинции! В тот визит Петя со мной разговаривал через губу, а узнав, что спонсировать его не рвусь, совсем потерял интерес. Однако услышав, что мы обрели популярность в Петербурге, прибежал. Даже ходил гоголем между посетителями, успевая каждому второму сообщить, что он родственник. Правда не уточнял, что к Тыранову, непосредственному создателю полотна, отношения не имеет.

Из нашей компании я больше всех проводил времени возле картины. Секретарь Куроедова продолжал бегать, решая вопросы с патентами. Куроедов больше занимался вопросами торговли. Краски неплохо продавались, а вот гигиенические наборы ценой в двадцать пять рублей шли со скрипом.

Порекомендовал соседу выпустить вначале брошюру по гигиене, а там, глядишь, и зубной порошок заинтересует народ. Собственно, черновик этой брошюры вместе с рисунками был готов. Оставалось найти, кто это всё напечатает и продаст.

Алексея всё это время донимали медики. То и дело присылали приглашения на диспуты. Лёшку даже к каким-то больным звали для консультаций.

— Да я умнее любого из здешних профессоров, — уверял друг. — Они же практически не имеют лекарств и не в курсе многих болезней.

— Не понимаю, за что тогда они получают профессорские звания? — недоумевал я.

— За знание анатомии, за латынь, за умение пускать кровь и делать клизму.

— Тоже мне умение, — хмыкнул я.

— Не скажи. Ты видел эти клизмы?

— Видел конечно, — ответил я. — От дяди две штуки остались.

На самом деле, когда мне на глаза попался этот странный… хм… прибор, я и не понял, что такое вижу. Он скорее напоминал маленькие меха. Примерно как те, которыми кузнец нагнетает воздух. Позже я выяснил, что это клистир. Благодаря Куроедову узнал, что доктора ставят разнообразные клизмы. К примеру, довольно популярна с табачным дымом.

Ксенофонт Данилович на полном серьёзе уверял меня, что таким образом можно откачать и утопленника. Я ржал аки конь.

Вы представляете себе утопленника с клизмой в заду, которому не кислород, а дым внутрь закачивают? Впрочем, через то отверстие кислород в лёгкие в любом случае не попадет, даже если отреагирует дыхательный центр в головном мозге. Хотя в прямой кишке располагается много сосудистых сплетений. Предположим, что газ всасывается в попу, дыхательный центр раздражается, и пошло-поехало.

Это теоретически, на практике я таких случаев не встречал. Куроедову подробно нарисовал анатомическую схему, убедил, что это полная ерунда. Как и клистиры со скипидаром или опиумом. Наркоманы двадцать первого века сильно огорчились бы такому нецелевому использованию опиума. Или он и через зад может впитаться? Экспериментировать на себе точно не буду.

Опиумные клизмы, по словам соседа, в основном используют при проблемах с простатой, почками, при женской истерии и обычном поносе. По последнему пункту у меня имелись сомнения, а в остальных случаях опиум мог хорошо обезболить и при употреблении через другое отверстие.

В любом случае Лёшкины знания в медицине на голову превосходили современных докторов. Даже я и то больше знал, несмотря на то что по специальности пищевик-технолог. В двадцать первом веке детям в школах дают основы оказания первой помощи, а уж про «мойте руки перед едой» и говорить не стоит.

Брошюрку о гигиене Куроедову отпечатали достаточно быстро и добавили красивые иллюстрации. Меня заинтересовал вопрос цензуры, который существовал в России. С удивлением узнал, что нас это не касается. В смысле мы вольны тратить деньги и печатать всё что угодно. Зато с распространением возможны проблемы. Все книготорговцы обязаны предоставлять реестры изданий, которыми намеревались торговать.

Цензоры могли уничтожить целые страницы из книг иностранных авторов. Как они отнесутся к брошюре по гигиене, идей не было. С другой стороны, если кто там и мог заметить «крамолу», так это здешние доктора, пренебрегающие элементарными правилами гигиены. Небольшую критику в их адрес мы написали, ссылаясь на недавнюю эпидемию холеры. С этим фактом мало кто мог поспорить. Остальные пункты брошюры тоже имели логичное обоснование с подробным описанием. К примеру, почему не стоит чистить зубы перетёртым кирпичом и как важна чистота тела для профилактики многих заболеваний.

То что для меня было само собой разумеющимся, поголовно для всех местных казалось странным. Алексей психовал и отказывался ходить на всякие собрания, куда его зазывали «светила медицины». Правда, когда Куроедов отпечатал брошюрки, то Лёшка стал их раздавать на подобных сборищах бесплатно. Ксенофонт Данилович не возражал, разумно рассудив, что это своего рода реклама на его продукцию.

Доктора снова и снова подвергали сомнению методы лечения Пушкина. Кто-то высказывался, что это противоречит христианской догме и чему-то там ещё. Половина этих идиотов доказывала, что и без операции на брюшной полости пациент выжил бы. И если со стороны Пушкина претензий не было, то медицинская братия решила подать в суд, обвинив Алексея в незаконной практике без надлежащего документа.

Собственно, тут они были правы. Разволновался я сильно. Стал расспрашивать Куроедова об адвокатах и с удивлением узнал, что судоустройство сейчас такое, что впору сбежать из России, чем судиться. Адвокаты? Не… не слышали. Законы такие, что их можно против всякого повернуть. Государь Николай I сам лично разбирает вопросы наследства среди дворян, решая судьбы, ссылая или отдавая в солдаты вольнодумцев, и ещё карал детей за непочтение к родителям. Скоро ожидается реформа судебной системы. Пока же лучше не попадать в суды. Единственная возможность у Алексея выкрутиться — это использовать общественное мнение. Стояли же люди под окнами, когда Пушкина ранили.

Куроедов предложил более простое решение. Мы же в здании Санкт-Петербургского университета картину выставляем. Пусть ректор в большей степени историк, зато факультет юриспруденции здесь имеется.

Сам Алексей больше надеялся на то самое мнение интеллигенции. Написал статьи и разнёс их по газетам. Основной упор он делал на то, что оказывал первую помощь пострадавшему. Мол, перевязать рану на месте трагедии может любой человек. Почему же ему это поставили в вину? Ах, он же позже пулю извлёк. Так это по доброте душевной. Случайно с собой имелся набор инструментов, который господин Данилов для лечения лошадей использует. Нет-нет, ни в коем разе он не сравнивает Пушкина с конём, а поясняет причину операции.

Повезло, что камердинер Пушкина в ту ночь бегал за доктором, и не за одним. Обошёл три адреса — все отказались. Слуга больше искать не стал, убедившись, что Алексей справляется. Через сутки пришёл Карл Задлер и почти одновременно с ним врач-акушер Шольц. К чему там нужен был акушер, я сначала не понял. Лёшка объяснил, что этот доктор, оказывается, Дантеса смотрел, а позже решил проведать и противника.

Оба доктора замечаний в методах лечения не сделали. Это потом, спустя две недели, другие доктора подняли крик.

— Чтоб я ещё кого-то взялся лечить! — возмущался Алексей, убирая подальше ценный чемоданчик с инструментами.

Вообще-то действительно приходили какие-то болезные. Вначале было не до них (у нас выставка), а после я велел всех гнать взашей. В Петербурге хватает докторов, имеющих необходимые документы.

Повезло, что реально дело до судебного разбирательства не дошло. Пушкин кому-то прошение написал, супруга его, с императорской семьёй знакомая, замолвила словечко. Алексей ещё выпросил расписку от Пушкина, что тот никаких претензий не имеет, и к ней дополнительно черновик каких-то стихов. Предполагаю, что это он взял для своих вероятных потомков. Другой пользы от этих бумаг я не видел.

Кроме прошения Пушкина, сработали гневные статьи в газетах. Результатом стал очередной всплеск интереса к «Флибустьерам». Мы стали модными, обсуждаемыми, и не из-за самого полотна. Консервативные взгляды в искусстве не так-то просто изменить. Зато у нас имелось много чего другого. Новые пигменты — это не только краски, это открытия в области химии. И между прочим, все они принадлежат России. По идее, учёные должны гордиться, что в их рядах появились мы. Особой гордости я не заметил, но популярность точно возросла.

— У нас ещё гигиенические наборы, — не забывал вставлять по любому поводу Куроедов. — А вы в курсе, что липовый цвет жар снижает, воспаления лечит, а ещё замедляет старение и улучшает цвет лица? Наши сборы трав сам святой старец Самарский освятил!

— Во заливает! — искренне восхищался Алексей.

— Чистая правда. И травы есть, и отец Нестор к ним в комплекте.

— Думаешь, поедут в нашу глушь покупать? — усомнился друг. — Те же липы и здесь растут.

— Расти-то они растут, но «святого старца» нет.

— Может и сработать, — задумчиво почесал Лёшка подбородок. — Жаль, что мы со спичками пролетели.

— Ничего, через годик нагрянем с плэнерными пейзажами. Или что ты там собирался популяризировать? Тогда уже и спички активно разрекламируем, а пока не спеша продадим то, что имеем. Может, и медицинский справочник успеем напечатать.

— За справочник эти доктора побьют нас палками, — буркнул Лёшка в ответ. — Ты просто не слышал, как они дружно утверждали, что раз микробы маленькие, то не стоит такой мелочи опасаться.

— Напечатаем книгу, отдадим в продажу перед отъездом и рванём побыстрее домой, — усмехнулся я. — Пусть догоняют.

На самом деле с отъездом мы уже никуда не спешили. До того как вскроется лёд на Волге, не успевали стопроцентно. Значит, и не стоит торопиться. Главное, вернуться до середины мая, до Лизиных родов. Дело такое деликатное, но в случае проблем Алексею я доверяю больше, чем местным повитухам.

Он хоть и уверял, что ни в жизнь больше никого лечить не будет, но в очередной раз пришлось доставать обратно хирургические инструменты. А позвали его к очередному дуэлянту. Казалось бы, какое нам до него дело? Никакого, но этим раненым оказался Пётр Петрович Галкин — наш Петя.

— Может, пусть помрёт, и дело с концом? — вяло предложил Лёшка.

— Не уверен, что наследовать будет Лиза. Там стервятников из родни хватает, а выкупать поместье у нас денег не хватит.

В общем, к Пете отправились мы вместе. Посыльный на извозчике специально ждал, уверенный, что господа последуют к болезному незамедлительно.

— Что у них за дурацкая привычка под вечер стреляться?! — возмущался друг. — Не видно же ничего.

— Так они с расстояния пятнадцати-двадцати шагов стреляются. Трудно промазать. Не зря в Европе называют русские дуэли убийствами.

— Я бы и стрельбу с тридцати метров назвал убийством. Кроме той, когда дуэлянты спиной друг к другу поворачиваются и стреляют вслепую.

— Прикольно, — согласился я.

На эту тему и вообще по дуэльному кодексу я уже просветился. Единых правил в это время не существовало, но какие-то общие положения действовали. Стрельба вслепую через плечо забавно должна смотреться. Главное, секундантам под шальную пулю не попасть.

На самом деле я совершенно не понимал всех этих дуэлянтов. К примеру, у них считалось, что если человек опоздал прибыть минут на десять, то противоположная сторона считала того, кто пришёл не вовремя, уклонившимся от боя и, соответственно, опозоренным. Во идиоты! Как жить-то с таким позором, как жить?!

И это ещё официальная власть активно борется и притесняет дуэлянтов. Кого-то лишают чинов, кого-то ссылают на Кавказ или в Сибирь.

Я задался вопросом, почему всё равно так много дуэлянтов? Оказывается, по той причине, что если кто-то и знает, то не бежит докладывать. Особенно если в глубинке парочка юнцов постреляла друг в друга без ранений. Власти спускали такие инциденты на тормозах.

Видов дуэлей сейчас великое множество. Только на пистолетах около десятка. Как это дело можно разнообразить? Поверьте мне, фантазия дураков безгранична. Тот вид дуэли, который использовал Пушкин, называется «На благородном расстоянии». Секунданты Пушкина и Дантеса договорились, что противники должны подойти к барьерам, отмеченным лежащими на снегу шинелями, и только после этого выстрелить. Смысла таких манёвров я не понял. Это чтобы заранее нервы пощекотать? Двигаться с поднятой рукой, держа пистолет, не самое лучшее дело для прицельной стрельбы. Хотя, возможно, на это и рассчитывают.

Имеется похожий поединок. Называется «Дуэль на параллельных линиях». Это когда противники встают напротив друг друга и идут навстречу, сокращая расстояние. Стрелять можно в любое время. Понятно, что чем ближе противник, тем больше вероятность попасть в цель.

Из экстремальных дуэлей можно выделить ту, когда из двух пистолетов заряжается один. Затем его нужно приставить к своему лбу или ко лбу противника. Удобно. Не промахнёшься, один из соперников точно труп.

По этому поводу Лёшка одну байку вспомнил. Якобы Александр Дюма один раз участвовал в дуэли, где участники тянули жребий и проигравший должен был застрелиться. Жребий достался Дюма, который удалился в соседнюю комнату. Раздался выстрел, а потом Дюма вернулся к участникам со словами: «Я стрелял, но промахнулся».

Есть ещё одна «красивая» стрельба идиотов, называемая «Дуэль в могиле». Я когда в первый раз услышал, то подумал, что соперники заранее яму копают, чтобы далеко не ходить. А что? Удобно. Пострелялись, секунданты закопали, и дело с концом.

На самом деле «Дуэль в могиле» предполагает маленькое расстояние между противникам — не более десяти шагов. Поскольку трудно промахнуться, то, как правило, ранения точно обеспечены.

Секунданты обязательно договариваются, как будут стреляться: «до результата», «до ранения» или просто на выстрел. Обычно после выстрела, даже если никто не попал, дуэль завершается. Но бывают случаи, когда один из дуэлянтов точно решил смыть оскорбление кровью, и тогда пистолеты заряжают повторно.

— Приехали, — прервал мои воспоминания Лёшка.

Действительно, мы уже были возле дома, где проживал Петя. Послушаем из первых уст, как его угораздило получить ранение.

Глава 6

Петя был плох. Пуля чиркнула по лобной части головы, кость не пробила, но крови вылилось много. Опять же проблема этого времени, когда после дуэли не оказывается первая помощь пострадавшему. Конечно, я в какой-то степени понимаю местных докторов, которым не хочется через день мотаться с дуэлянтами, коих в столице множество, к тому же это незаконно. И почему-то секунданты не оказывают даже элементарной помощи.

Пете замотали голову тряпицей сомнительной чистоты, и кровью залило всё лицо. Слуга уверял, что, когда принесли господина, он еще отдавал распоряжения, велел потуже голову ему замотать. Вообще-то идея позвать кого-то на помощь шла от слуги. Он отправил посыльного вовсе не за Алексеем, а за мной, припомнив, что мы родственники. Мы же, услышав, что господин стрелялся, дружно поспешили на выручку.

— Крови много потерял, потому без сознания, — прокомментировал Лёшка и тут же пошутил: — Мозг не задет, было бы что тут задевать.

— Точно выживет? — волновался я.

— В большей степени это рассечение и ушиб. Слуга сказал, что, когда помощники приволокли Петю, его тошнило. Сотрясение присутствует.

— Бровь сильно задело, — разглядывал я то, что открылось, когда Лёшка убрал тряпицу. — Странно так.

— Дёрнул головой скорее всего. Резко вверх подбородок. Предположу, что после своего выстрела так вскинулся.

— Это его и спасло.

— Где там слуга с водой? — обернулся Алексей.

— Пойду потороплю. Тебе же ещё кипячёная вода для физраствора понадобится.

Пользуясь тем, что пациент без сознания, Алексей быстро прочистил рану и начал зашивать, ворча под нос, что не рассчитывал оказывать кому-то помощь в ближайшее время. Стерильность инструмента и ниток сомнительная.

— Польём антибиотиком, уколы поставишь, — убеждал я, что инфекции не стоит опасаться.

— Повезло, глаз уцелел, — рассматривал друг рану. — Видишь, небольшой скол.

Не знаю, как это правильно называется, но верхняя часть надглазничной части действительно имела выщербинку. Пуля чиркнула и улетела дальше, не попав внутрь черепа.

— Шрам большой останется, — заметил я.

— Да и по хрену, — отозвался Лёшка. — Лучше зафиксируй Петю простынёй, кажется, он приходит в себя. И парочку свечей поставить не помешает. Плохо видно, что там.

Петя действительно что-то замычал, заворочался.

— Не хотел новокаин тратить, а придётся, — тяжело вздохнул друг, доставая препарат.

— Лежи, не шевелись, — шикнул я на Петю и поспешил сделать фиксацию простынёй поперёк тела.

— Лицо бы от крови чуть отмыть, — озадаченно разглядывал Алексей «фронт работы». — Попробую это сделать, пока укол ещё не подействовал.

— За шиворот натечёт, — озадачился я выполнением задачи. — Так-то он весь в крови, но постель не хотелось бы испачкать.

Слугу, которого мы выставили за дверь, пришлось вернуть. Совместными усилиями напихали под голову раненому тряпок, стащили сюртук. Вдруг получится вещь очистить? Рубашка точно была на выброс. Как я понял из пояснений слуги (он у секунданта узнал), стрелялся Петя в одной рубашке (и пофиг, что февраль месяц). Именно её больше всего и залило кровью, а сюртук заботливый секундант уже после надел, плюс шинель сверху, и в таком виде Петю доставили домой. На этом свою миссию секундант посчитал выполненной и шустро смотался из квартиры, предоставив слуге заниматься раненым.

— Лёша, — разлепил губы Пётр, — что со мной?

— Жить будешь, дуэлянт недоделанный. Не крутись, я швы накладываю.

— Попить бы.

— Как закончу, тогда и напою.

— Голова болит? — подключился я к расспросам и тут же понял всю глупость вопроса. Как этой голове не болеть, когда она пулю притормозила.

— Гера, — растянул губы в улыбке Петя.

Он меня до этого не видел, так как я стоял за изголовьем кровати.

— Как вы тут, мальчики, без меня освоились? — продолжил Петя.

— Головой тронулся, — поставил Алексей диагноз, не отвлекаясь от своего дела.

— А я, видите, смог. Перенос сознания осуществил.

— Чего-о-о? — оторопел я, попутно сообразив, что Петя никогда не называл меня Герой, не допускал панибратских обращений.

— Внучок, — подтвердил мою догадку «Петя».

— Дед? — осторожно уточнил я. — И как тебе удалось?

— Нашёл могилу парня, погибшего после дуэли, и решил занять его тело.

— Ерунда какая-то, — пробормотал Алексей, завязывая очередной узелок. — Ты бы сдох без моей помощи.

— Так могилка была на кладбище возле Перовки. Я всё правильно рассчитал. Вы успели меня спасти, а в тело здорового человека я бы не смог переместиться.

— Хм… дед… хм. Мы вообще-то в Петербурге, и ты тоже. Это не та реальность, куда ты хотел попасть.

— Да? — как-то вяло отозвался дед. — Главное, что попал. Выживу?

— Куда ты денешься, — ответил Алексей, заканчивая с шитьём.

Дед в образе Пети вскоре заснул. Крови он потерял порядочно, плюс стресс и до кучи перенос сознания. Капельницу Лёшка ставил уже бессознательному телу. Я же вызвался помочь, ликвидируя следы ранения. Рубашку безжалостно распорол и снял, окровавленные тряпки кинул в коридор. Не знаю, что с ними слуга сделает. Может, тоже в мусор отправит.

Сапоги с раненого никто так и не стащил. Пришлось мне этим тоже заняться. Петя всегда был немного неряха. Амбре от портянок исходило такое, что у меня глаза заслезились.

— Завтра его отмоем, — оценил мою реакцию Алексей. — Поищи место, где тебе поспать, я здесь подежурю.

Наблюдать за «Петей» Алексей остался и на следующий день, а я уехал. Демонстрировать полотно «Флибустьеры» будем до тех пор, пока идёт поток посетителей. Или пока его не купят. Но покупателей не наблюдалось. С компаньонами мы уже обсуждали, куда деть картину. Тащить обратно с собой — не вариант. Нужно оставлять в столице. Я бы её и университету подарил при условии, что примут такой подарочек.

Правда, это я такой щедрый. Куроедов имел совсем иное мнение. Удивительно, как в нём сочетались транжирство на различные увеселения и способность зарабатывать деньги. Если бы не это, он бы давно разорился. В общем, я надеялся, что Ксенофонт Данилович картину не просто пристроит, а за деньги. Краски свои он все продал, с каким-то купцом подписал договор от своего и моего имени на совместное предприятие по производству пурпурного красителя.

Насчёт предприятия я, конечно, преувеличил. Будет какой-то сарай, где с десяток мужиков начнут «химичить». Главное, что мы денег совсем не вкладывали. Эту составляющую нового бизнеса брал на себя купец.

Художников отчего-то не особо впечатлили новые цвета. Краски раскупили отнюдь не студенты, а какие-то профессора и иностранцы. Предположу, что будут оценивать, критиковать или пробовать повторить наши наработки. Меня это как-то не волновало. Лёшка изначально ставил цель прославиться. Её мы выполнили процентов на восемьдесят. А получение прибыли — это совсем другой процесс. Одной моей лаборатории в поместье будет явно недостаточно.

Разорваться по всем направлениям нам физически невозможно. Безусловно, Куроедов взял на себя часть хлопот. Термометры уже изготовил (не сам конечно). Ртутные градусники для тела были немного великоваты в моём понимании, я к другим размерам привык, но свою функцию они исправно выполняли. По крайней мере всё наше окружение уже было в курсе, что нормальная температура тела 36,6 градусов. Пробный вариант Куроедов три дня назад приносил.

Не успел я обдумать эту мысль, как меня на подступах к залу с «Флибустьерами» остановил секретарь ректора.

— Господин Титов, это возмутительно! — начал он. — Вы превратили наше учебное заведение в базар!

— Почему в базар? — не понял я, и меня тут же просветили.

— Ректор закрыл глаза на то, что вы торгуете красками, но это уже вышло за грани приличия.

Чтобы понять, о чём именно идёт речь, я поспешил войти в зал. Собственно, те самые градусники Куроедов и рекламировал.

— Наглая клевета! — в свою очередь возмутился Куроедов. — Я демонстрирую, а приобрести измерительный прибор для тела можно в аптеках Вебера и мусью Лужже. По десять рубликов, — не забыл добавить наш коммерсант.

— Ксенофонт Данилович, если руководство университета против, то лучше убрать э… экспонаты, — сообщил я. — А я в газеты статьи напишу.

— Напишите, Георгий Павлович, обязательно напишите, — обиженно поджал губы Куроедов. — И про то, как просвещённые люди не понимают сути научных достижений.

Себя наш сосед давно отнёс к светилам науки. Года два как пребывает на этом Олимпе. Пока никто не пытался это заявление оспорить, и чувствую, не скоро найдутся оппоненты.

Градусник со стола, где раньше демонстрировались «Куроедовские краски», мы убрали, но ситуация уже привлекла тех посетителей, кто пришёл с утра. Не иначе студенты-прогульщики. Мы с молодёжи за посещение брали всего по две копейки. Вполне разумная плата для этой братии. Группа парней в возрасте до двадцати лет не пропустила небольшой скандал и заинтересовалась сутью конфликта.

Вот уж ни за что не поверю в такое совпадение, что градусники и студенты Императорской медико-хирургической академии появились в одном месте совершенно случайно. Вернее в то, что студенты сами пришли, я верю. А упаковку градусников в коробочках на продажу Ксенофонт Данилович мне ещё пару дней назад обещал продемонстрировать. Наверняка вчера получил заказ и развёз его по аптекам для широкой публики. Но мы с Лёшкой дома не ночевали (деда спасали), а Куроедову, как обычно, прихвастнуть захотелось, вот и взял с собой образцы. И тут такая оказия!

— Вы в курсе, что животные бывают теплокровными и холоднокровными? — начал импровизированную лекцию Куроедов. — Человек хоть и не животное, но тоже теплокровный, его средняя температура колеблется от 36 до 37 градусов. Это считается нормальным. Люди погибают при температуре тела 26,5 градусов. Температура выше 37,2 показывает воспалительные процессы в организме.

Тут же на голову слушателей была вывалена вся информация о температуре тела. Куроедов лично замерял и с гордостью сообщил, что в анусе 37,7 считается нормальной. В идеале лучше мерить в подмышечной впадине, так как во рту температура тоже чуть выше 37. Интересно, он опыты орально ставил после замера в анусе?

Будущие медики позабыли зачем вообще сюда пришли и слушали открыв рты. К ним присоединились посетители, пришедшие позже. Даже стали возражать, заметив, что на улице морозно, но никто не помер от переохлаждения. Куроедов стал пояснять почему так.

Я решил, что и без меня здесь всем весело, и действительно отправился писать статью. Пристрою в два-три столичных издания. Для этого изъял у Куроедова один образец градусника на случай, если художники из газет захотят изобразить новый прибор.

Куроедов ещё и спиртовые термометры должен был заказать. Не успел у него расспросить подробностей. Эти термометры планировали пустить в продажу в качестве «увеселения для любознательных людей», что означало замер температуры внутри помещения и на улице. Вообще-то совсем новаторством изобретение градусников не являлось. Ими пользовались люди, близкие к науке. А для повседневного применения обычным людям градусники были не нужны. Куроедов решил исправить эту досадную оплошность, заодно и заработать.

Алексей домой не вернулся, но я не особо переживал. Дед всегда был с Лёшкой на одной волне. Главное, что теперь за поместье Лизиного родственника не придется переживать. В наших рядах появился ещё один единомышленник, на которого можно спихнуть часть проблем. Кажется, это была идея деда — изготовление музыкальных инструментов. Озадачим его этим делом. Но в свете последних событий медицинские приборы тоже будут весьма востребованными.

Удивительно конечно, как деду удалось перекинуть своё сознание. Позже расспрошу, хотя технические детали меня несильно волновали. Я давно смирился с этой «фантастикой». Дед лишь использовал один из приёмов перемещения во времени.

Пока же для меня более актуально просвещение народа, что имеются устройства для измерения человеческого тела. Мы в качестве авторитетов и экспертов выступать не могли. По этой причине я начал свой текст словами: «Ещё во времена Гиппократа…» В результате больше половины статьи составляли откровенная отсебятина и ссылки на придуманные факты и исследования древних. Из реального — наш градусник с ртутной основой, позволяющий измерить десятые доли градуса Цельсия. К слову, Цельсию я тоже внимание уделил, тут уж точно ни у кого вопросов не возникнет.

До конца дня занимался тем, что развозил статьи. В «Военно-медицинский журнал» текст взяли, но предупредили, что издание выходит два раза в месяц и моя статья увидит свет не раньше середины марта. Примерно то же самое сказали в «Журнале Министерства народного просвещения». Специализирующихся на медицинской тематике газет в столице не имелось, потому пристроил одну статью в «Санкт-Петербургские ведомости». К тому же редактор у нас здесь знакомый, не зря мы его «прикармливали» последние три года.

Он вначале решил, что я пришёл по поводу «Флибустьеров». Похвастался, сколько писем пришло на адрес газеты. Мнения были разные, но главное, что о нас в Петербурге говорили.

— Глядишь, и император заинтересуется, — оптимистично заверил меня редактор.

Всё может быть. По слухам, государь газетки по утрам читает. Предположу, что не все, а только те, что ему помощники подсунут. В любом случае перед нами не стояла цель привлечь внимание императора. Разве что Куроедов был бы не против, но ему и без этого хватит тем для разговоров.

Алексей вернулся домой в субботу. Привёз «Петю». Судя по сверкающим глазам, дед его вдохновил на новые подвиги. Тут еще нарисовался Куроедов с новостью, что его (!), не меня или Алексея, пригласили прочитать лекцию на кафедре оперативной хирургии.

— Эммм… — только и смог я произнести.

— Если Ксенофонта Даниловича поднатаскать в терминах, показать приёмы… — стал размышлять вслух Алексей.

— То он отбрешется, — продолжил я.

— Друзья, меня попросили прочитать лекцию о вирусах и микробах, — успокоил нас Куроедов.

— Тогда вообще всё отлично! — обрадовался я.

Наш главный сплетник и балагур имел уникальную по своим свойствам память. А как ещё иначе разносить сплетни? Куроедов действительно легко запоминал информацию, которую слышал. К тому же я был уверен, что на данный момент знаний соседа в области инфекционных заболеваний, тех же вирусов и бактерий больше, чем у кого-либо. Так что порепетируем и отправим лекцию читать. Подстраховать, конечно, не помешает. Будем с Лёшкой ассистентов изображать.

— Ксенофонт Данилович, давайте сделаем основной упор на холеру. Вы, как переживший эту болезнь, сможете лучше всех рассказать о симптомах, — начал я готовить Куроедова к лекции.

Говорить о любимом здоровье сосед любил и, подкрутив ус, расплылся в довольной улыбке.

— Мне в Главной аптеке обещали продать микроскоп с ахро… архинетическими линзами, — прихвастнул Куроедов. — Я его заказал сразу, как мы прибыли в столицу. На днях доставят из Берлина от фирмы «Пистор и Шик». Покажу студентам на лекции для наглядности.

— Что там за «охрененные» линзы? — тихо уточнил я у Лёшки.

— Может, ахроматические, то есть бесцветные?

— Нужно с Куроедовым отрепетировать это слово, чтобы не опозорился, — пробормотал я, продолжая слушать распушившего хвост соседа.

Он уже запланировал продемонстрировать сперматозоиды под микроскопом и выспрашивал у Лёшки, как дольше сохранить столь специфичный материал.

— Пожалуй, это ближе к кафедре гинекологии, — вмешался я. — Мы сделаем упор на вирусы и вакцины. Можно напомнить студентам, как важна гигиена полости рта. Ваши исследования по чистке зубов будут в тему.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Куроедов. — Я зубной порошок ещё не весь продал.

— Бизнесмен, — одобрительно покивал головой Алексей и оставил меня заниматься дальше с помещиком.

Вещи деда и его самого перевезли к нам на квартиру, слугу Алексей рассчитал. Нужно было изолировать «Петю» от тех, кто его хорошо знал. На потерю памяти мы решили не ссылаться. У Петра Петровича Галкина во владении несколько деревень. Не хотелось, чтобы его признали недееспособным и какие-нибудь дальние родственники прихватили наследство Похвистневых.

Дед заверил, что и сам никуда не собирается ходить. Разве что один раз посетить выставку. Лёшка ему все уши прожужжал по поводу «Флибустьеров». Несмотря на критику, порой не всегда лестную, картину оценили. Кто-то из графов заказал Тыранову свой портрет. И наш художник теперь пребывал в размышлениях. Вдруг не успеет до отъезда?

— Приедешь потом, — не увидел я проблемы. — Работай спокойно в столице, пока имеется такая возможность.

Куроедову вообще было всё равно. Я же говорю, что он личность неординарная. Просто в своё время не получил нужного образования, а так-то мозги у него неплохо варят. Он даже без подсказки сообразил, что полотно такого размера и с такой подачей станет отличным рекламным трюком, но зарабатывать в будущем Ксенофонт Данилович собирался на чем угодно, но не на живописи.

За лекцию в медицинской академии умудрился сто рублей спросить! Я бы не додумался. Понёс бы «просвещение в массы» совершенно бесплатно. Так что и мне было чему поучиться у помещика. Главное, чтобы он не разоблачил «Петю».

Пока же дед большую часть времени лежал с повязкой на голове, жаловался на лёгкое недомогание и не вмешивался в наши дела, но я-то его хорошо знаю. Ещё развернётся.

Глава 7

Лекция в Императорской медико-хирургической академии была назначена на пятое марта. День выходной, но все желающие могли прийти и послушать. Как я и предполагал, в зал набилось столько народу, что все с трудом вместились. Всего в академии училось человек двести пятьдесят. Примерно половина пришла на нашу лекцию, предположу, что не для получения знаний, а на развлечение. Не только сидячие места были заняты, но и в проходе стояли студенты. Да и в дверях толпились те, кому не хватило места в зале.

Первые два ряда были оккупированы солидными мужчинами. Профессора и кто-то ещё из уважаемых членов общества. Пока я Куроедова готовил, немного поспрашивал народ и узнал, что ещё до войны с Наполеоном основной контингент студентов этой академии состоял из бывших выпускников семинарий. Потом они отучились, получили опыт, звания и стали профессорами этого учебного заведения.

С трудом я представлял, как знания, полученные в семинарии могут сочетаться с хирургией. Впрочем, сейчас лечение словом Божьим считали вполне приемлемым. По этой причине у меня имелись определенные опасения, и перед началом лекции я вышел с приветственной речью.

— Господа, прошу вашего внимания. Очень надеюсь, что здесь собрались просвещённые люди Петербурга. Интеллигентные и воспитанные, которые не станут прерывать лектора. Убедительно прошу вас дослушать господина Куроедова и после задать вопросы. Сейчас мой помощник раздаст по рядам листы с карандашами. Если у вас возникнут вопросы, запишите их. После мы обязательно устроим дискуссию и всё обсудим.

Сказал я это по той причине, что опыта столь масштабных публичных выступлений у Куроедова не было. Вдруг разнервничается и забудет текст, если его остановят. А листочки (их не так много, десятка три) отвлекут особо рьяных.

Волновался ли Куроедов перед лекцией? Ничего подобного! Вернее, да, волновался, перебирая сюртуки и вздыхая, что подлец портной не успел построить новый костюм. В результате помещик решил надеть свой военный мундир, предусмотрительно взятый в Петербург. Я это дело одобрил. К чему гоняться за столичной модой? Лучше уж продемонстрировать собравшимся, что Ксенофонт Данилович человек военный, типа не совсем дурак из провинции.

Лёшка пошёл по рядам, раздавая листки, я поправил графин с водой, стакан, микроскоп (зачем он нужен, так и не понял) и махнул рукой слуге, чтобы тот открыл вторую дверь для Ксенофонта Даниловича. Подиум и стол лектора были удачно отгорожены невысоким заборчиком. Эта зона имела свой отдельный выход специально для выступающего перед публикой. Честно скажу, что резной заборчик меня немного озадачил. Это от особо буйных студентов заграждение или декоративный элемент? В нашей ситуации вещь полезная, отчего-то я не верил, что слушатели последуют моей просьбе, не станут перебивать лектора и не будут рваться выступать.

Как оказалось, зря я предупреждал публику. Вставить слово никто бы просто не успел. Заученный текст отскакивал от зубов Куроедова практически без пауз. Кто-то из профессоров только открывал рот, чтобы возмутиться, но тут же сыпались примеры, подтверждающие теорию. Я любезно показывал картинки, иллюстрируя слова Куроедова, а Лёшка бдительно следил, чтобы зрители не шумели, гневно сверкая глазами на выскочек.

Управился Куроедов минут за сорок. Поверьте мне, это была не пустая болтовня, а действительно ценные сведения. Порой даже слишком революционные для этого времени.

— Переходим к прениям, — озвучил я вторую часть.

Что тут началось! В шквале криков и ора вообще трудно было понять, кто и про что спрашивает. Народ потрясал листками, где успел записать вопросы, вскакивал с мест, пытаясь выбраться из рядов и занять место лектора. Таких особо буйных отгонял Лёшка. Молодёжь явно пребывала в восторге, хотела что-то добавить и высказаться, а профессора, напротив, так были возмущены, что из-за крика я не мог понять, чем конкретно недовольны светила науки. Куроедов же подкручивал усы и явно кайфовал от такой популярности.

Очерёдность вопросов установили сами профессора, когда один из них поднялся на подиум, шум стих сам собой.

— Уважаемый лектор, вы заверяете почетную публику в том, что бактерия Vibrio cholerae заражает человека фекально-орально и при этом может перемещаться самостоятельно. И как эти ваши бактерии месяцами могут жить в почве или в воде? — с сарказмом в голосе спросил пожилой мужчина.

— О! — обрадовался Куроедов вопросу, на который точно знал ответ.

Мы договаривались, что отвечать в основном будет Алексей, но в этом случае Куроедову равных не было.

— Обратите внимание, господа, на сей прибор, которым можно измерить температуру, — выудил он градусник. — Лучше всего бактерии холеры чувствуют себя при температуре 36–37 градусов. Как известно, температура тела…

Что забавно, никто из присутствующих не усомнился в наличии вирусов и микробов, отчего-то безоговорочно поверив, что в микроскоп можно это всё при должном усердии разглядеть. Шум и спор был вызван тем, что Куроедов описывал, как эта «мелочь» действовала на организм человека.

Дошла очередь и до Алексея.

— Господа, многие из вас воевали с Наполеоном, лечили раненых в полевых условиях…

Принимать и понимать очевидное доктора никак не хотели! Для меня это стало настоящим шоком. Я, конечно, раньше читал литературу про то, как в прошлом с трудом вводились элементарные гигиенические нормы. Но чтобы вот так откровенно и агрессивно отрицать очевидное, это было выше моего понимания.

— Бактерии играют важную роль в круговороте веществ в природе, — взялся я дополнять ответ Алексея.

— Это какой-такой круговорот?! — выкрикнул один из профессоров, пользуясь тем, что на тишине в зале во время прений я не настаивал.

«Ля! А ведь они могут и этого не знать!» — пришло мне в голову. Лёшка тоже сообразил и быстро перехватил ответ. Далее он кратко описал, как все организмы и растения после смерти пожирают бактерии. Что не будь этого процесса, мы бы давно утонули под горами трупов и мусора. Ну и как обычно, Алексей дал развернутый ответ в духе триллера с элементами постапокалипсиса.

В зале воцарилась такая тишина, что было слышно шебуршание мышей где-то под подиумом. При описании вероятных зомби я начал ненавязчиво подёргивать друга за рукав. На меня первым шикнул Куроедов, его поддержали студенты. Профессора хлопали глазами, стараясь уместить у себя в головах теперь уж точно откровенную чушь. Но Лёшка не был бы самим собой, если бы плавно не вырулил на основную тему лекции, завершив свою речь перечислением кисломолочной продукцией, получаемой при помощи полезных бактерий, и намекнув на то, что и лекарства можно создать при помощи бактерий.

— Ещё древние греки исследовали немицелиальные бактерии. Позже их знания были утрачены. Египтяне и греки использовали плесень для лечения инфекций. Стоит обратить внимание на опыт древних учёных…

Постепенно публика успокаивалась. Вопросы продолжали сыпаться, но стали более конструктивными. Присутствующий в зале профессор Буяльский стал расспрашивать о Пушкине и операции в таком сложном месте, как брюшная полость. Хирурги разом позабыли о бактериях и вирусах. Их интересовал риск проведённой операций. Естественно, Алексею задали вопрос, что именно он использовал для обезболивания. В зале снова стихло. Мой друг запнулся всего на пару секунд и выдал версию о препарате из Америки, которого, к сожалению, совсем не осталось, и продолжил отвечать на другие вопросы.

Скрывать сложность и опасность извлечения пули Лёшка не стал. Перечислил основные проблемы: проникновение микробов и недостаточную стерильность всего, что сопутствовало операции, начиная от неподходящего помещения и заканчивая инструментом. Вспомнил Лёшка и известный анекдотический случай, произошедший в Англии.

Два джентльмена повздорили и, как водится, вызвали друг друга на дуэль. Одним из дуэлянтов был граф Генри Барри, а второй Хамфри Ховарт — член британского парламента (в прошлом военный врач). Ховарт, памятуя о том, что при ранении инфекции возникают в организме в том числе из-за грязной одежды, проникающей в тело вместе с пулей, предстал перед оппонентом в чем мать родила. Генри Барри, аристократ до кончиков пальцев, был невероятно смущён зрелищем голого мужчины и отменил дуэль. В итоге оба джентльмена остались живы. Правда, потом злопыхатели болтали, что Хамфри просто напился до потери памяти и плохо соображал.

Лекция о заражении и стерильности продолжилась. Мне казалось, что Алексей говорит элементарные вещи, а его перебивали, уточняли, спорили.

— Почему нужно кипятить инструмент, почему не менее получаса? Что это за стерильность такая?

— Где это видано! Инструменты, они же из железа, заржавеют из-за постоянного пребывания в горячем.

Дезинфекция, мытьё, стерилизация, в том числе холодным методом — удивительно, но всё это было в новинку. И раз уж мы затронули эту тему, то перешли к антисептикам. Народ в зале выданные листки стал использовать для конспектирования. А ведь многое уже известно и доступно, как тот же спирт или борная кислота. Йод открыт в 1811 году. Хирурги не использовали его в медицине. Даже простую соду и ту игнорировали.

Завершилась лекция около пяти вечера. Куроедов к этому времени вылакал всю воду из графина, Лешка охрип, да и я с трудом держался на ногах.

Нас отпустили не сразу. Многие студенты пытались пробиться поближе и пожать руки, говорили что-то ободряющее, приглашали куда-то. Я уже не слушал, мечтал вернуться домой. Нужно ускорить выпуск справочника. Притомился я говорить столько часов подряд. Пусть читают и присылают свои возмущения в письменном виде. Читать не буду, а то никаких нервов не хватит.

К тому же не думаю, что нас стали бы слушать и приглашать выступить, не будь до этого своеобразной рекламной компании. Пушкин выжил и шёл на поправку. Ходили слухи, что государь отправит его не то в Сибирь, не то в Крым. Про семью ничего не слышно. А вот Дантес уже убыл во Францию, в пребывании в России ему отказано. Сделал ли Алексей Наталью Гончарову более счастливой, сложно сказать. У семьи огромный долг. Если в другой реальности вдове Пушкина помог сам император, то сейчас им придётся решать денежные проблемы самостоятельно. Хорошо, что помогать материально любимому поэту Алексей не рвался. Так-то он фанат Пушкина и автограф взял, но всё в разумных пределах.

У нас в планах наладить выпуск фанеры, для получения прибыли там не обойтись без серьёзных вложений. Удачно, что теперь не нужно выкупать имение Похвистневых.

Примерно через неделю дед уже спокойно заменял нас на выставке. Правда, поток посетителей почти иссяк. Алексей утверждал, что не более двух десятков за день приходило. Я на «Флибустьеров» не отвлекался. Мы с Куроедовым до отъезда собирались выпустить медицинский справочник. Половину (до буквы «Т») уже отдали в набор. Думаю, позже сделаем более подробный. Пока и этого хватит с лихвой, чтобы на нас обрушилась критика.

Вообще-то я надеялся, что умные люди оценят, кто-то решит проверить, кто-то найдет пути лечения заболеваний, на которые мы намекали. Справочник нужен хотя бы по той причине, что он систематизировал болезни. Куроедов умудрился найти у себя симптомы более половины из перечисленного, даже признаки беременности с удивлением обнаружил. Лёшка ржал, но объяснял, что это нормально. Будущие медики и в наше время похоже себя вели.

Куроедов не доктор, зато много чего уже изучил, постепенно отсортирует «лишние» болячки. Главное, человек занят нужным и полезным делом. Глядишь, появится в Петербурге новая мода измерять температуру тела, а после сравнивать симптомы по нашему справочнику, в котором, между прочим, писалось, что клизмы и пускание крови полезны в очень редких случаях.

Опять же доктора начнут спорить. Ладно там наши, все эти новомодные, иностранные медики ни во что не ставят достижения русской науки. В очередной раз я повторил Куроедову, что после того как мы напечатаем справочник, передадим торговцу сотен пять экземпляров (деньги все сразу не станем просить), а сами шустро уедем домой. Всех критиков будем встречать на своей земле и выпускать старца Самарского для защиты собственного мнения.

Насчёт картины почти договорились с Императорской медико-хирургической академией. Пусть не по профилю, но нас в этой академии почти полюбили. К тому же денег за полотно мы решили не брать. На самом деле я таких странных коммерческих проектов не одобрял, но возражать не стал, согласившись, что следующие наши дела в столице пройдут более успешно.

Чтобы ускорить отъезд, Лёшка взялся помогать в написании справочника. Деда к этому мы привлечь не могли по той причине, что Куроедов не помнил за Петей подобного кругозора. Пусть постепенно привыкает к мысли, что Пётр Петрович резко поумнел. Дед продолжал скучать возле картины, с нетерпением ожидая убытия домой.

И вдруг в один из дней с самого утра прибежал посыльный с запиской от Петра Петровича срочно прибыть на выставку.

— Нам вдвоём или еще Куроедова брать? — не понял Алексей.

— Берём и его. Там что-то случилось, — разволновался я странным посланием.

Разоблачения деда мы не опасались. Его поведение всегда можно списать на потерю памяти после контузии, но посыльный уверял, что дело секретное. По пути до университета мне в голову приходили различные мысли. Но я и представить не мог, что нас ожидает.

Дед с утра занял свой пост. Сторож открыл зал, пропустил нашего родственника. Тут же следом подошёл истопник. Он-то и обнаружил за полотном тело мёртвого Тыранова. От двери его сразу не увидели. Картина у нас стояла на специальной подставке и перекрывала обзор на часть помещения.

К тому времени как мы приехали, праздной публики и служивых людей скопилось в коридоре с полсотни. С большим трудом нам удалось протиснуться в зал и выслушать из первых уст, что именно случилось.

Понятия не имею, как проходит расследование преступлений в это время, но мертвец всё еще лежал в зале и его не спешили уносить. Дед что-то рассказывал парочке людей в мундирах. Подойдя ближе, мы услышали, что это импровизированная лекция на тему того, как определить время смерти.

— Фигня, — заметил Алексей, пользуясь тем, что Куроедов ринулся лично проверять мертвеца. — Даже в наше время с таблицами и опытом в криминалистике эксперты не считали данный метод надёжным. Это только в телесериалах следователь спрашивал, а патологоанатом бодро отвечал, озвучивая вероятный промежуток времени смерти.

— Там же вроде как учитывается постепенное понижение температуры трупа, — встал я на защиту метода измерения температуры. У нас и градусники имеются если что.

— Посмертное охлаждение очень ненадёжный фактор, и Андрей Игоревич в курсе, — намекнул друг на знания деда. — Не понимаю, зачем он вводит народ в заблуждение. Мы с ним эту тему специально изучали.

Для чего именно они изучали, я интересоваться не стал, зато послушал, что на самом деле процесс снижения температуры довольно сложный. Начать с того, что температура тела может изначально быть ниже или выше нормы, если человек незадолго до смерти был возбуждён, чем-то активно занимался или делал физические упражнения. Далее оказывают влияние внешние факторы: такие как влажность, движение воздуха, наличие одежды, изолирующей труп, наличие источника тепла (печь, солнце). Внутренние факторы также важны. Здесь играет роль подкожный жировой запас, кровопотеря, масса трупа и его возраст.

К телу я потом тоже подошёл, посмотрел, согласился с господами, которые уже определили причину. Ею оказалась обычная табуретка. У нас таких было четыре штуки в зале. Всё время на ногах стоять утомительно. Когда не было наплыва зрителей, мы отдыхали, используя эти предметы мебели.

Кто и зачем стукнул Тыранова по затылку, я не брался предсказать. Это точно не было ограблением. Вряд ли художник имел при себе деньги. Плату брали ещё на входе в здание сторожа. В общем, с причиной придется разбираться. А для начала нужно транспортировать мертвеца в специальное помещение. Не дело это — привлекать публику столь неприятным событием.

Она, публика, и сама появилась. Удивительно, как быстро распространяются слухи. Подошедший ректор стал требовать прекратить это и срочно всем покинуть университет. Под этими всеми подразумевались не только праздные горожане, но мы вместе с картиной.

— Безобразие! Все вон! — негодовал Шульгин.

Он по причине выходного дня отсутствовал в университете, но ему доложили о трагедии в стенах вверенного учебного заведения. Ректор прибыл, когда слухи уже разошлись по столице, и теперь возмущался.

Через полчаса тело Тыранова увезли на телеге в мертвецкую. Зал мы закрыли, клятвенно заверив, что через день увезём и картину. Оставалось подтвердить договоренность с Императорской медико-хирургической академией и переместить полотно.

К моему удивлению, дед отправился сопровождать тело, за ним увязался и Куроедов. Мы же с Алексеем вернулись домой. По пути задавались очевидным вопросом: кому помешал Тыранов?

— Допустим, возмутился революционной живописью кто-то из художников, — предложил я одну из версий.

— Согласен, — не стал возражать Лёшка. — Какой-нибудь эмоциональный порыв, ссора.

— Жаль, мы не расспросили сторожей и прислугу университета.

— Завтра поговорим, когда полотно будем упаковывать. Предлагай ещё варианты причины убийства.

— Сам Тыранов не мог так неудачно на угол табуретки упасть?

— Кто его знает? Уточним у Андрея Игоревича, он с самого начала исследовал место трагедии.

— Прекрати называть деда по имени, а то ляпнешь ненароком. Пётр, и никак иначе, — попенял я другу. — Из версий, кроме вероятного ограбления и завистников, больше ничего придумать не могу. Сам вспоминай детективы.

— Умные сыщики всегда ищут мотив, — заметил Алексей.

— Мотив — это уже хорошо. Осталось его придумать. И то при условии, что не было ссоры и спонтанного убийства.

— На самом деле оно спонтанное. Орудие взято первое попавшееся, что было под рукой.

— Сумасшедший, псих, — выдвинул я очередной вариант.

— Тоже годится, — согласился друг.

— Обязательно нужно расспросить всех кто был вчера и кто видел сегодня Тыранова. Он, кстати, ночевал дома?

Как вскоре выяснилось Тыранов домой не возвращался. Слуга клятвенно заверил, что долго ждал господина художника. Ужин грел два раза. Мы-то раньше поели и разошлись по своим комнатам. Люди все взрослые, никто никого не ограничивал в перемещениях. Новых иллюстраций к справочнику не требовалось. Всё что нужно Тыранов нарисовал. По ходу дела справочный материал мог и Лёшка дополнить.

В предыдущий вечер мы дошли до заболеваний, начинающихся на букву «Я», и радовались скорому завершению работ. Там не так много оказалось «язв», один ячмень и, собственно, всё. Справочник, считай, закончили.

Мы дружно управились ближе к полуночи и ушли спать, не проверяя, на месте ли художник. По заверениям слуги, Тыранов домой не пришёл. Значит, был убит под конец рабочего дня. Отчего и почему, пока не знаем, но разбираться точно будем.

Глава 8

Куроедов вернулся вместе с дедом и имел чрезвычайно довольный вид. Отчего так, я не сразу понял. Потом-то сообразил, что Ксенофонт Данилович обогатился новыми весьма специфичными знаниями. Его буквально распирало от избытка чувств.

— Причина смерти очевидна — удар тупым предметом в область затылка, — выдал первую фразу Куроедов. — Господин из Третьего Отделения это подтвердил.

Лёшка заинтересованно посмотрел на соседа, сел поудобнее, я тоже последовал его примеру. О том, что Александр I учредил Министерство внутренних дел, я был в курсе. Слава богу, не довелось близко познакомиться с его работой. Действия так называемой полиции первой трети девятнадцатого века не выдерживали критики. На местах, в провинции, разбирательства происходили прямо в суде. Обычно это территориальные споры между помещиками.

В сельской местности преступлений не так много. Крепостные крестьяне полностью зависимы от хозяина, он и решал судьбу провинившегося. Это только считается, что барина можно осудить за смерть холопа, но на деле суровая реальность: если нет массового избиения и убийства крепостных, то никому и дела нет, что парочка бедолаг померла.

В городах, особенно в Петербурге, преступность, безусловно, имеется. Есть и воришки, и душегубы с грабителями. Темными вечерами на окраинах не рекомендуется ходить в одиночку, поскольку раздеть могут любого, кто не готов дать отпор. По этой причине состоятельные господа предпочитают иметь охрану или передвигаться по городу на извозчике. Хоть какая-то защита.

Не могу сказать, что преступности много. Лично мне не довелось столкнуться (тьфу, тьфу), а несколько мужчин сомнительной наружности, которые приходили на нашу выставку, мы завернули практически сразу. Там и невооружённым глазом было видно, что те горожане не принадлежат к интеллигенции и пришли с надеждой что-нибудь умыкнуть у нас или из карманов посетителей. Сторожа университета справились на отлично, выгнав взашей сомнительных кадров. Не думаю, что кто-то из них пошёл бы на убийство. За такое преступление грозит совсем другое наказание, здесь битьем кнутом не обойдется. Могут на каторгу сослать, а то и вовсе казнить.

Судопроизводство этого времени оставляет желать лучшего. Мало того что рассматривают дела в основном люди малокомпетентные, так и руководствуются они не законами, а тем, какое впечатление на суд произвёл подсудимый. Или, как вариант, сколько смог «дать на лапу». Не знаю как в столице, но в Самаре слышал от одного купца, как разбирали дело о драке. Мужчина был возмущен тем, что обвиняли его как первого, кто ударил. Отделался штрафом, вернее добровольным подношением в пользу судейства.

Взятки в это время отдельная тема. Чиновникам платят мало. Во времена правления Александра I им разрешалось подрабатывать. Тот, кто днем занимался канцелярской работой, вечером мог подрабатывать кучером или лакеем. Потом запретили подобное совмещение, а зарплаты так и остались на низком уровне. Хорошо жить всем хочется, по этой причине взятки стали брать чиновники всех ведомств, на любых должностях. И про наказание за это дело я ни разу не слышал. Народ обсуждал только размеры подношений, особенно судьям.

Больше всего сейчас судят должников. Среди них огромное число разорившихся дворян. Этих могут посадить в долговую яму, невзирая на положение, пол и национальность. Долговые ямы не являются ямами как таковыми. Обычная тюрьма, где содержат должника за счёт кредитора. Странная, на мой взгляд, система. Вместо того чтобы дать человеку работать и вернуть долги, его держат за решеткой. Лёшка, когда впервые об этом услышал, долго хохотал, примеряя ситуацию к двадцать первому веку, прикидывая, как кредитор поит и кормит должника в тюрьме.

И ладно когда кредитор оказывался вменяемым и просто ждал непонятно чего, при этом оплачивая содержание узника. Попадались и извращенцы. Послушали мы в Москве о таких кредиторах, которые могли перестать содержать заключённого в долговой яме, и того возвращали домой (согласитесь, оригинальная система наказания). Человек устраивался на работу, начинал что-то делать, и тут — хоп! — кредитор снова начинал оплачивать его содержание. Должника отрывали от семьи и помещали обратно в тюрьму. Нужно ли говорить, какие трагедии случались? Подробности жизни таких должников с удовольствием обсуждала праздная публика из числа успешных горожан.

Богохульство тоже в это время серьёзное преступление. Посещение церкви являлось обязательным. В Москве первое, что мы сделали, это сходили в ближайший собор. А то как же! Целый месяц в дороге были без должного соблюдения обрядов.

От философских мыслей по поводу законов и судейской системы в России меня отвлёк Куроедов.

— Покойный лежал лицом вниз, очевидно он не видел того, кто подошёл со спины, или полностью доверял этому человеку. С высокой долей вероятности можно предположить, что это был кто-то знакомый.

Я невольно покосился на деда. Понятно, что Куроедов вещает не свои мысли. В очередной раз помещик внимательно выслушал, запомнил и воспроизвёл полученную информацию. Но каков орёл! Не зная всей подоплёки, я бы поверил, что это личное заключение такого замечательного и умного человека, как Ксенофонт Данилович Куроедов.

— Мышечное окоченение выражено по всему телу, что указывает на промежуток времени более чем шестнадцать часов. В первые три часа окоченение формируется в области шеи и челюсти.

Далее мы прослушали довольно своеобразную лекцию, из которой я узнал, что удар был один, смерть наступила мгновенно (крови на пол почти не натекло), бивший человек имел тот же рост, что и Тыранов. Следов борьбы не обнаружено. Смерть не была вызвана естественными причинами. Характер ранения полностью это отвергает. Никакого несчастного случая.

Также Куроедов поведал то, что я уже услышал от Алексея. Температура тела не является надёжным фактором установления времени смерти. Вообще-то никто сейчас не замеряет температуру трупов. От осознания этого факта помещик пребывал в жутком восторге. Наверняка в мыслях уже продал не одну тысячу градусников, попутно засунув их в задницы трупов.

Куроедов снова вернулся к мышечному окоченению, сообщив, что у тела, лежавшего на улице в холодную (но не морозную) погоду, оно может начаться неделю спустя. И быстро развивается, когда труп переносят в более тёплое помещение. Если человек перед смертью много двигался, поднимал тяжести и совершал прочие физические действия, то в его мышцах скопилась молочная кислота. Тут же мы были просвещены на тему, что это такое, и снова вернулись к трупам, у которых эта кислота или просто повышенная температура из-за болезни повышают скорость окоченения мышц.

— Известно, что окоченение развивается с наиболее мелких мышц. Они в основном расположены на челюсти, вокруг глаз и на пальцах, — интонацией великого специалиста вещал Куроедов. — Далее наступает черёд крупных мышц, но длится это недолго. Уже через пару дней мышцы снова становятся мягкими. У грудных детей подобного окоченения может вообще не возникнуть.

Дед явного глубоко изучал эту тему. Зачем-то рассказал Куроедову, а тот и рад стараться. С другой стороны, эти знания тоже революционные. Не помню, когда именно зародилась криминалистика, но точно позже первой трети девятнадцатого века. Глядишь, мы и в этом плане устроим подвижки. Как будут подтверждать эти слова учёные мужи, не наше дело. Работать с трупами им, скорее всего, не позволят. Христианство, церковь, то да сё. Не положено мертвецов лишний раз беспокоить. Нам бы с Тырановым разобраться, а всё остальное вторично.

Не то чтобы я жаждал отыскать убийцу, меня волновал тот самый мотив. Не подвергаемся ли и мы опасности? Вдруг это маньяк, решивший, что новаторство в живописи неприемлемо?

— Ксенофонт Данилович, неплохо бы озаботиться собственной безопасностью, — озвучил я свои мысли.

Ружья у нас имелись, но не таскать же их с собой. Лучше поручить это охранникам. И вообще не выходить из дома поодиночке. Эту идею поддержали все.

Не совсем удобно получилось, когда мы впятером (включая секретаря Куроедова) поехали вначале в медицинскую академию столбить место для картины, а затем отправились в университет, но ходить отдельно я никому не разрешил. После отправились за нашими охранниками.

Возницы уже переставили кареты на колёса и можно было пользоваться личным транспортом.

И правильно сделали. Выставка была закрыта, а на подступах к зданию скопилась пара сотен зевак. Вот она, слава и популярность! Мы еле пробились через толпу, усердно работая локтями и требуя пропустить. Скандал вокруг «Флибустьеров» получился знатный. Ректор, конечно, шипел словно змей, но это не отменяло успеха, достигнутого пусть и таким печальным способом.

Упаковывали и грузили на подводы картину грузчики под руководством Алексея. Я же предпочёл побеседовать с возможными свидетелями. Время смерти (пусть и без новомодных градусников) мы уже установили — вечер пятницы. Хотелось узнать кто что видел и запомнил.

Первыми меня удивили слова сторожа. Правда, для стимуляции памяти я аж целый рубль заплатил. Зато мужчина честно признался, что открывать зал с утра не пришлось. Он, конечно, пришёл как и положено с ключами. Вот только дверь не была заперта. Это конкретный косяк сторожей. То, что закрывать дверь мы могли сами, не отменяло проверку. Сторож должен был лично посмотреть вечером. Не став заострять на этом внимание, я продолжил расспросы. Меня интересовало, кто приходил в пятницу на выставку. Вдруг сторож запомнил.

— Не видел я, барин. Нам не положено, — крестился в подтверждение своих слов мужчина.

— А истопник? Он же должен был проверить печь. Вдруг пожар?

— Дык это ж с утречка, — напомнил сторож о том, что уже весна.

На улице действительно потеплело. Снег ещё лежал, но даже дороги почти очистились. Позже я расспросил истопника и услышал от него подтверждение слов сторожа. Вахтёр, принимающий одежду в гардероб также не порадовал. Не все посетители снимали верхнюю одежду. Студенты точно этим не заморачивались.

В последние дни интерес к картине сошёл на нет. Зрителей было мало, да и наших подставных критиков мы не использовали. Получалось, что на момент смерти никого из «своих» рядом с Тырановым не было.

Пообщавшись ещё с парочкой слуг, я выяснил, что они видели на выходе из здания трёх мужчин и одну даму. Не из благородных и в возрасте. Эти горожане пришли под вечер, заплатили, посмотрели и ушли. Первые двое мужчин ушли раньше, но и последние посетители отстали от них ненадолго. От силы минут на пять. Никто их лиц не запомнил, поскольку подобных зрителей за последний месяц в зале побывало много.

— Не художники, не соперники по ремеслу, — сделал вывод из моего отчёта Алексей.

— При условии, что убийца выходил через тот же вход, — добавил дед. — Мог по коридору уйти через задний двор.

— Не мог, — отрицательно покачал я головой и пояснил, какие меры предприняты ректором, чтобы наша публика не шлялась по университету.

Доступными были один коридор и зал. Остальные проходы или заперты, или охранялись дежурными. Доверять безоговорочно я бы не стал, но без ключа выйти наружу посторонний не мог.

— Есть вероятность, что это был университетский работник. Он мог открыть любые двери, — продолжал гнуть своё дед.

— Не буду спорить, пока мы не поймём мотив, — ответил я.

— С мотивом засада, — тяжело вздохнул друг. — Тыранов не был ни склочником, ни спорщиком, ни антисоциальным элементом.

С такой характеристикой я был полностью согласен. Тыранов действительно никогда не конфликтовал, не мог отстаивать свою точку зрения. Не зря же нам так легко удалось заманить его в поместье и сподвигнуть на написание такой неоднозначной картины.

— Похороны послезавтра, — напомнил Лёшка. — Брату сообщить не сможем, а дядя вроде бы приезжал в Петербург.

— Они откуда-то из Подмосковья, — припомнил я родственников Тыранова. — Не думаю, что до сих пор в столице.

— Нужно поспрашивать, а то неудобно, — деликатно обозначил ситуацию Алексей.

К моему удивлению, у Куроедова имелся адрес родни Тыранова. Дядя и тётя первым делом нашли в Петербурге племянника и даже пытались встать у нас на постой. Тыранов комнатами не распоряжался и пояснил родственникам, что это не совсем удобно. Потом вместе с секретарём Куроедова нашёл им поблизости комнату. То, что родственники до сих пор в Петербурге, я сильно сомневался, но проверить это стоило. Как оказалось, не зря.

Какие-то дела задержали семейство Тырановых в столице. Народная молва донесла печальную весть и родственники пребывали в растерянности.

— Господин Титов, у нас совершенно нет средств на похороны, — утирала слезу тётушка.

— Не стоит волноваться, я беру затраты на себя. Или вы хотели на родине похоронить?

— Нет-нет, в столице будет удобно, — подключился старший Тыранов.

Обсудив ещё некоторые детали и выдав безутешным родственникам сто рублей, я отправился в медицинскую академию. Скандально известную картину уже перевезли и требовалось проверить, как разместили полотно. Чувствую, что теперь проблемы будут у медиков. Те петербуржцы, кто ещё не видел картину, точно захотят приобщиться. Как бы нас и оттуда не турнули.

Проездил я, как оказалось, без толку. По какой-то причине президент Императорской академии художеств господин Оленин решил, что может забрать полотно в свои стены. Тем более денег мы не просили, а в память по невинно убиенному художнику можно было позволить такой широкий жест.

В общем, когда уже мои компаньоны только-только упаковали полотно, закрепив его вертикально на связке из телег, приехал посыльный из академии художеств с предложением. Очень удачно всё получилось. Нам забот меньше, а Тыранову достойная память.

Наверное, я никогда не смогу полностью принять ситуацию. Чувство вины будет преследовать меня. Парень ведь мог прожить долгую жизнь. Пусть немного скучную и не совсем богатую. Теперь же о нём останется только память. Алексей тоже испытывал сожаление, но заметил, что лучшей рекламы мы и ожидать не могли.

Что творилось на похоронах, не передать словами! Мне показалось, что половина Петербурга пришла проститься с Тырановым. Я ещё понимал студентов-художников или просто тех, кто приходил на выставку. Но каково было моё изумление, когда в первых рядах я заметил Пушкина!

— Этот-то здесь каким боком? — не мог я не поинтересоваться у Лёшки и словил скептическую ухмылку.

Ну да, в принципе понятно. Времена сейчас такие, что развлечений у народа не так много. Пушкин никак решил вдохновиться, впитать эмоции народных масс, заодно и себя публике показать. Он был похож на свои портреты. Невысокий, тщедушный. Стоял, опираясь на трость. Если бы не головной убор в виде цилиндра, то совсем потерялся бы на фоне остальной публики. Цилиндр Пушкина блестел шёлковым покрытием и явно был новым. Вот откуда у него деньги на обновки? Или это я зря придираюсь? Не моё дело судить и думать за других, и уж тем более на похоронах.

— И как он вообще? — поинтересовался у друга, подразумевая Пушкина.

— По здоровью почти нормально, прописал ему строгую диету. Как долго проживёт, не могу гарантировать. Ты знаешь, он довольно склочный парень, запросто нарвётся на очередную дуэль.

— Вот так и теряют своих кумиров, — заметил я и сосредоточился на том, зачем мы пришли.

Стараниями Куроедова Тыранову выделили место на Лазаревском кладбище. Про себя я тяжело вздохнул. Судя по тем обелискам, что мы наблюдали, придётся мне серьёзно потратиться, иначе несолидно будет. Да и обещал я взять на себя расходы. Похороны, что в это время, что в будущем, печальное и дорогое событие. Тётушка Алексея Тыранова громко рыдала, дядя держался лучше.

Уже при выходе с кладбища мужчина перехватил меня и поинтересовался по поводу вступление в наследство.

— В какое именно? — не понял я, отчего этот вопрос задали мне.

— У Ляксея патенты были, мы узнавали, — продолжил Тыранов.

— Вы у стряпчего уточните, — ответил я. — Но там же еще его брат, Михаил, может претендовать на наследство.

Насчёт Михаила дядя ничего не сказал и отошёл в сторону. Мне же эта ситуация напомнила ту, когда на Петю налетели родственники с претензиями. Петру повезло, поскольку имелось завещание. Составлял ли такой документ Тыранов, я не знал, о чем и спросил у Алексея вечером.

— Пате-э-энты… — задумчиво произнёс друг. — Это мы в курсе, что ждать дохода с изобретения линии «марсов» в ближайшее время не стоит. Парень мог прихвастнуть перед роднёй… — продолжать Лёшка не стал.

— Да ну… не может быть, — отмахнулся я. — Не могли же убить за такое.

— За возможность выбраться из мещанского сословия?

— Да ну… — повторил я и серьёзно задумался.

Свидетели в университете припомнили среди вечерних посетителей не только мужчин, но и даму. Пожилую. Могла это быть тётушка, сопровождавшая мужа? Всё равно мне не верилось в выдвинутую Алексеем версию.

— И за меньшее убивали, — напомнил Лёшка прописную истину.

— Нужно с Куроедовым посоветоваться, у него мозги пусть и с загогулиной, но варят хорошо.

Исходные данные Ксенофонту Даниловичу я выдал, деду, кстати, тоже. Эти двое посидели пару минут молча и после синхронно засверкали глазами, уверяя, что преступление раскрыто и нужно прямо бегом бежать и сообщать властям!

— Никуда не бежим, а вдумчиво перепроверяем. Не хватало ещё обвинить их незаслуженно, — осадил я.

— Гера, всё сходится, — пытался убедить меня дед.

— Нет других завистников, — поддакивал Куроедов.

— Всё равно перепроверим, слуге тайком покажем госпожу Тыранову, если опознает, то сразу дадим делу ход, — озвучил я дальнейший план.

— И книжку, книжку потом напишем, мне Пётр Петрович рассказал как надобно, — засуетился Куроедов. — Де-тек-тив, — произнёс он по слогам.

— Разве что детектив, — хмыкнул я.

Наверное в это время не совершают слишком сложных преступлений. Нет тех самых детективов, где описывается, как преступник заметает следы. Нет сыщиков и вообще людей, занимающихся расследованиями. Всё просто и убого. Уборщика мы привезли прямо к дому, где остановились Тырановы. Наш свидетель задумчиво почесал бороду и изрёк: «Можа, она, а можа, и нет». И что ежели эту бабу нарядить в ту же шубейку, то будет точно похожа.

В общем, свидетель так себе.

— Георгий Павлович, когда судья выдвинет обвинение, Тыранова сама на мужа покажет, чтобы не получить наказание кнутом, — уверял Куроедов.

— А если оба не признаются? — возражал я.

По заверениям помещика и не такие признавались. Сомнения у меня оставались и, возможно, я бы не стал давать делу ход, но тут Тырановы заявились со скандалом, требуя несуществующих денег за патент. Я еще пытался им объяснить, что это художник платил деньги за оформление документов, а не наоборот. Меня не услышали и пообещали отправиться к судье.

— Значит, сами виноваты, — рыкнул я им в спину и решил действовать на опережение.

К тому же секретарь Куроедова как раз грамотный документ написал. Там мы свои заключения изложили чётко и по пунктам. Оставалось добавить взятку и дело, как говорится, в шляпе.

Так оно всё и получилось. Какие-то примитивные в это время преступники. Мы почти не потратили времени на раскрытие убийства. Никаких долгих размышлений, метаний, поиска свидетелей и доказательств. Люди этого времени просты и имеют скудную фантазию. Захотелось денег — стукнул по затылку. Нет бы алиби озаботиться, подставить кого-то, устроить всё затейливо. Сказывается недостаток образования, да и отсутствие достойных примеров. Стоит ли выпускать этого джина из бутылки раньше времени и начинать писать детективы?

Тырановы во всем сознались.

Предположу, что в любом другом случае преступник мог отделаться и каторгой, но не в нашем варианте. Резонанс в связи со смертью художника оказался сильный. Петербург только-только перестал обсуждать это событие, а тут нашли убийцу! Итог был очевиден. Дядю Алексея Тыранова должны были казнить, тёте достался десяток ударов кнутом (плети в качестве судейского наказания не используются) и дальше дама была выслана куда-то на поселение в Сибирь.

— Обязательно нужно сообщить Михаилу, чтобы принял наследство брата, — подвёл я итог всему. — Пора домой.

Справочник мы отпечатали. Пять сотен экземпляров оставили на продажу. Десяток занесли в медицинскую академию в качестве подарков. Двести штук взяли с собой. В нашей глубинке Куроедов найдет кому их сбыть. Пока не начались споры и крики по поводу содержания справочника, лучше смыться.

Кто захочет опротестовать, может лично провести опыты и исследования. Чтобы высказать своё «фи» и несогласие с авторами, нужно до них добраться. А дома нам не только «стены помогут», но старец Самарский. Да и сомневался я сильно, чтобы эти доктора и профессора помчались следом. А к следующему визиту в столицу страсти должны стихнуть.

Глава 9

Путешествие весной по дорогам России это нечто невообразимое. До Москвы мы добрались относительно нормально. Наши тяжеловозы могли вытащить кареты из самых глубоких ям, заполненных смесью воды, грязи и размокшего снега. Где не получалось парой, запрягали четверых коней. Один раз помогли какому-то столичному чиновнику и зареклись делать это в дальнейшем.

Возможно, просто кадр такой попался, но мне проявлять благотворительность резко расхотелось. Мужчина не только спасибо не сказал, он вообще оказался ещё той сволочью. С ним мы пересеклись на ближайшей станции. Путешествовал чиновник не один. В его подчинении были слуга и парнишка лет семнадцати. Чем-то он не угодил или не так сказал. Мужчина его начал избивать прилюдно. Бил кулаками довольно сильно. Когда парень упал, то добавил ногами. Никто не вмешивался и останавливал. Такие избиения младших по должности дело обычное.

Мы с Лёшкой было сунулись, но Куроедов остановил, кратко пояснив, чем может обернуться заступничество. Парень потом выбрался из-под лавки, куда его загнал пинками начальник, и, кланяясь, поблагодарил за науку. Дальше сел рядом с возницей и продолжил путешествие с чиновником.

В другой раз мы наблюдали сцену жестокости, но уже не по отношению к человеку, а к коню. Чиновник был другой, а повадки схожие. Пользуясь тем, что лошади почтовые, он вначале избил животное, а после приказал умертвить. Чем уж ему не угодил конь, мы так и не узнали. Снова Куроедов отговаривал вмешиваться, мол, кому надо разберутся, деньги господин заплатит.

Соседа подобные сцены ничуть не удивляли. Помещики в это время подвергают крепостных крестьян более серьёзным наказаниям за самые мелкие прегрешения, и сам Куроедов отнюдь не ангел во плоти. Пусть и сократил свой гарем, но крепостных крестьян за людей не считает.

Наверное, я никогда не привыкну к этой стороне жизни в девятнадцатом веке. Идти против системы бесполезно, пополнять число ссыльных в Сибирь у меня нет желания.

Так что сосредоточился на том самом прогрессорстве. В Петербурге своеобразную диверсию мы уже устроили, теперь на очереди был Московский университет, с профессорами которого уже доводилось сталкиваться. Люди эти вполне просвещенные. Я им чуть позже периодическую систему химических элементов подкину. Пока же пусть наш медицинский справочник почитают.

Куроедов согласился не продавать в Москве книги, а сделать подарки, присовокупив к каждому экземпляру адрес. Ну-ну. Скандал в медицинской академии ничему его не научил. Медики во все времена были самыми консервативными из учёной братии. Ох и забросают они письмами Куроедова! Хотя… возможно, на это и был расчет. Сбылась мечта заурядного помещика — стал более известным, чем покойный папенька. Есть чем прихвастнуть перед соседями.

Пока же до тех соседей ехать и ехать. Мне казалось, что я давно привык к неустроенному быту девятнадцатого века, но, как оказалось, это я просто весной не ездил на дальние расстояния. Возницы, пообщавшись на станциях со служивым людом, рассказывали, что в сухую погоду почтовые лошади даже по ночам везут путешественников. Якобы пятьсот вёрст за трое суток преодолевают. Несильно я верил в эти сказки, но был согласен, что со сменными почтовыми лошадьми мы бы продвигались гораздо быстрее.

Пока же преодолевали путь под дождём и в грязи. Последняя была кругом и везде. Отсыревшая одежда не успевала к утру просохнуть, приходилось надевать влажные вещи и сырые сапоги. Лёшка с Куроедовым простыли и дружно выискивали в справочнике симптомы самых невероятных болезней. Попутно пытались чем-то лечиться. Я им в Покрове прикупил мёда и прополиса. Цены явно были завышены раза в два, чем в Самарском регионе. Но всё лучше, чем слушать нытьё Куроедова об отсутствии лекарств.

Меня насморк и прочие симптомы простуды обошли стороной, зато выскочило несколько фурункулов. И в таких неудобных местах, что дамам я их не стал бы демонстрировать. В результате в карете сидеть мог на одном полупопии, а ночью спал только на животе, поскольку спина и шея были покрыты гнойниками.

Лёшка предлагал их вскрыть, но я не рискнул. Ещё какую заразу в организм занесу. А фурункулы из-за сырости не проходили. Не успевали одни сойти, как на том же месте вскакивали новые. В общем, сплошное мучение и плохое настроение.

Результат нашей поездки в Петербург уже не выглядел так чудесно, как казалось до этого. Тыранова убили, картину мы отдали бесплатно в дар, гувернёра сыну я не нанял. Из сомнительного приобретения только дед в тушке Пети. Он как раз был всем доволен. С радостью туриста рассматривал все, мимо чего мы проезжали. Мне приходилось отвечать на многочисленные вопросы деда, поскольку ехали в одной карете. Всех сопливых и кашляющих разместили во второй, где секретарь Куроедова ухаживал за хозяином и Алексеем.

Первые три дня беседовать с дедом было интересно. Он рассказал, как перемещал сознание. Как вычислял что-то там и мастерил, используя искусственные рубины, искал по архивам подходящее тело, лично нашёл могилу и даже тёмной ночью её раскопал. Зачем это ему понадобилось, я так и не понял. В результате всех манипуляций дед сумел переместить сознание. Не иначе магия какая. Разумного объяснения этому феномену я не находил. Вернее, никак не мог понять, как именно деду удалось занять именно выбранное тело. Дед пояснял, причём такими словами, где русскими оставались одни предлоги. Остальное было из мира фантастики с какими-то импульсами, резонансами и прочими терминами.

Потом я стал уставать от общества деда. Вечерами развлекался тем, что писал книгу для Лизы, а днём откровенно скучал. Ждал с нетерпением, когда мы до Казани доедем и повернём на юг. Конечно же, слушал нескончаемые байки Куроедова и задумывался на тему того, как объединить все сплетни соседа в отдельное издание. Порой он рассказывал довольно познавательные истории.

К примеру, в селе Полдомасово Ксенофонт Данилович припомнил, что перешло оно в наследство сыну Егора Ивановича Кроткова — Степану Егоровичу.

— Жену свою любил безмерно, — повествовал Куроедов. — Деток двадцать душ народили.

Невольно я содрогнулся, представив такую толпу детей. Понятно, что долгими зимними вечерами помещикам особо заниматься нечем. И уж если жену любил, а не девок дворовых, то понятно откуда такое количество детей. А как содержать их? Словно подслушав мой вопрос, Куроедов продолжил:

— Часть отрядов, что гоняла разбойника Пугачёва, как раз через наши места шла. И надо же такой оказии случиться, что разбойники с награбленным добром в усадьбе Кроткова встали.

Оказалось, что помещик Кротков не только жену и детишек любил, но и с крестьянами был добр. Те его укрыли от мятежников. Потом пришли войска государыни и разбойников перебили. А по сараям и клетушкам хозяйства Кроткова остались припрятанные бочонки с серебром и золотом. Что-то помещик вернул разграбленным церквям и монастырям, что-то императрице отправил. Себе оставил тысяч триста. Но Куроедов не верил в эти официальные данные.

— Мульон, не меньше, — с горящими глазами озвучил он сумму всех богатств Кроткова.

На эти деньги Кротков начал активно скупать земли в Симбирской губернии, обустроил свою усадьбу. Не забыл о церквях и приходах. Попы деяния помещика благословили и помогли с выкупом владений в Подмосковье, а затем и в Москве. Деловые качества помещика сама Екатерина II оценила. Предположу, что государыня не вникала, как именно помещик смог от трехсот душ крепостных получить десять тысяч. Без денежных вливаний никакой рачительный хозяин так не развернётся.

Сыновья Кроткова поддерживать отца не спешили, предпочитая вести праздный образ жизни, и сильно возмущались теми ограничениями, которые ставил родитель. А дальше случилась та история, из-за которой Куроедов и начал рассказ. Приструнить сыновей, погрязших в кутежах и играх в карты, у Степана Кроткова получалось плохо. Разбаловал он их в детстве, не пошла впрок любовь папеньки.

Один из обиженных сынков решил провернуть аферу. Он продал самое лучшее из владений Кроткова, вместе с этим внес в список крепостных крестьян имя своего отца, назвав его бурмистром, то есть старостой, Степаном Кротковым, сыном Егоровым. Так помещик в семьдесят лет лет стал крепостным.

Потом-то правда открылась. Сынка хотели посадить, но любящий родитель простил и, заплатив немалую сумму, поспособствовал тому, что дело закрыли.

Но обиду на старших сыновний помещик затаил, и вскоре Кротков-старший женился на молодой даме (к тому времени предыдущая супруга умерла). Этой жене помещик отписал дома в Москве и владения в Подмосковье. В Симбирской губернии владельцем сёл и деревень стал один из сыновей — Иван Кротков. Неплохой оказался хозяин. В селе Полдомасово мы лично наблюдали, как ведутся дела у рачительного помещика. Здесь имелся и постоялый двор, помимо почтовой станции, и кузница, и платная баня для путешественников, которой мы с удовольствие воспользовались.

Именно истории Куроедова не давали мне окончательно заскучать в пути.

Немного «повеселила» нас очередная пересадка на речной транспорт. Нанимать баржу от Казани мы не стали по той причине, что заранее не договаривались. Ждать оказии смысла не было, проще двигаться по дорогам и переправляться в нужных местах с одного берега на другой. Путь получался очень замысловатый и не самый быстрый. На будущее я решил разузнать подробнее дорогу у купцов. Не очень-то рациональным оказалось наше путешествие.

Куроедов сразу предлагал ехать из Казани в Оренбург, а после возвращаться через Бузулук. Мы с Лёшкой развернули карту и по-умному, дураки такие, оказались от предложенного маршрута, решив, что это лишние четыреста вёрст. Как выяснилось, зря не послушались. Неделю пути мы себе точно прибавили.

Проще было дождаться подходящего судна и спуститься по реке из Казани, по времени одинаково получилось бы. Я и не знал, что уже в это время по Волге ходили пароходы Соболевского. Мало того, они имели паровые двигатели и могли идти против течения. Мы, подъехав к очередной переправе, наблюдали зрелище массового молебна. Вначале и не поняли, что случилось, и деликатно уточнили у Куроедова. Вдруг какой христианский праздник пропустили или еще что-то значимое? Сосед достаточно быстро разобрался в ситуации, пообщавшись с парочкой купцов, ждавших переправы.

Оказалось, что это бурлаки. Молебен был посвящён «дьявольской машине», которая ходила по Волге. Поговорив ещё со знающими людьми, мы узнали, что те пароходы настолько маломощные, что при сильном течении не тянут судно вверх и тоже нанимают бурлаков. Зато как дымят!

— Как есть диавол внутрях, — заверял один мужичонка.

— Тьфу, чертова расшива[2], — поддакнул другой.

Десятник артели спросил, куда господа идут, и, услышав, что нам на другой берег в Самару, сразу потерял интерес. Зато Петя, в смысле дед, вцепился в бурлаков с любопытством этнолога.

— Как бы мы до завтра здесь не застряли, — подошёл ко мне Лёшка, оценив толпу собравшихся.

— Куроедов сейчас все разрулит и подвинет очерёдность, — ничуть не обеспокоился я, разглядывая берег и людей.

Телег, повозок и колясок я насчитал всего шестнадцать. Никто из них конкуренции нам не мог составить. Мужики точно не полезут впереди. Купцы уже почёсывали затылки и хмурились. Из обрывков разговоров я понял, что они тоже просчитали ситуацию. Не будь у нас таких крупных лошадей, парочку телег купцы могли бы втиснуть на баржу, теперь же опасались перегруза.

Крестьяне из числа тех, кто не участвовал в молебне, стали устраиваться на берегу. Кто-то повел лошадей поить, кто-то отправился договариваться с рыбаками и перевозчиками на лодках.

В любом случае нас пропускали вне очереди, вот только баржи на правом берегу не наблюдалось.

— Пироги возьмём? — спросил у меня Алексей, кивая на бабёнок, которые спускались с холма.

Что это за населённый пункт, я не понял. Скорее всего Рождествено. Кормились местные крестьяне от реки, но и немного приторговывали за счёт переправы.

— Откуда весной нормальная мука? Да и в съедобности начинки не особо уверен, — не поддержал я друга.

— Говорят, с рыбой.

— Лучше свежей купить да уху сготовить.

— Дрова здесь денег стоят, — подключился к обсуждению обеда Куроедов.

После он действительно всё организовал в лучшем виде, отправив наших возниц кого за дровами, кого за водой и рыбой.

Реально мы успели не только сами отобедать, но и накормить сопровождение, а баржа только появилась из-за острова. Мало того, её к месту переправы подтащат бурлаки, поскольку течение сносит посудину ниже причала.

Позже я с интересом разглядывал это судно для перевозки людей и животных. Несколько раз переспросил у Куроедова и всё равно поднимался на настил с большим опасением.

Ожидал, что это будет подобие баржи. А оказалось, с десяток лодок, которые сверху перекрыли брёвнами и досками по принципу понтона. Всё это опасно раскачивалось, скрипело и шаталось. Наши кони тоже отнеслись к плавсредству с недоверием. Намучились, пока завели всех. Спасибо возницам от купцов. Те, чтобы ускорить наше отправление, вызвались помочь с погрузкой. Коней завели и кареты как-то там по-умному расставили.

Управлялась данная конструкция огромными вёслами и шестами. Нелёгкий и тяжёлый труд у паромщиков. Хотя у тех же бурлаков работа ещё сложнее.

Дед был немного в курсе, плюс расспросил мужиков, и по пути в Самару делился историями. Раньше не раз и не два мне доводилось видеть, как идут в связке калики перехожие. Этим слепым подавали из жалости. Кто-то специально останавливался послушать песни, кто-то просто бросал еду или мелочь.

В нашем регионе большинство нищих слепых было из числа бурлаков. Оказывается, когда долго тянешь лямку, деформируются не только кости грудной клетки. Постоянный наклон головы и прилагаемые усилия сказываются на зрении и люди слепнут. Плюс у бурлаков проблемы с лёгкими и ногами. От постоянного хождения по песку растягиваются жилы, а там, где берег каменистый, возникали другие проблемы. Не забываем про погодные условия: жара летом, дождь весной и осенью, встречный ветер и так далее. Неудивительно, что продолжительность жизни этих людей невелика, а те, кому посчастливилось дожить лет до сорока, становились инвалидами и выглядели древними стариками.

— На дальнюю путину от Астрахани до Нижнего ходят дней семьдесят, — продолжал просвещать дед по поводу бурлаков. — Путины делятся на перемены. Одна артель тянет не постоянно. Они меняются на переменах с другими группами. От той же Астрахани до Нижнего пятьдесят семь перемен.

Куроедов, послушав про трудности бурлаков при высокой и низкой воде, решил развлечь нас более кулуарными историями, сообщив, что отчалили мы от земель Орловых. Сейчас здесь хозяйка Новосильцева, старшая дочь графа Владимира Григорьевича, младшего из знаменитых братьев Орловых.

— В двадцать пятом году поручик Чернов и флигель-адъютант Новосильцев стрелялись. И как стрелялись! — с восхищением рассказывал Куроедов. — Оба были ранены. Константин Чернов в голову, почти сразу умер, а Новосильцев получил пулю в печень. Матушка его, графиня, ажно тысячу рублей доктору обещала, если вылечит! Но Владимир Дмитриевич скончался через четыре дня. Тело потом бальзамировал сам профессор Буяльский! Он мне лично рассказывал. Бальзамировать усопших он начал ещё до Наполеона. Тело императрицы Марии Фёдоровны тоже его рук дело. Ну и Новосильцевым не отказал. Графиня Екатерина Владимировна с тех пор траур не снимает.

— А по какой причине стрелялись? — не понял я.

— Новосильцев волочился за сестрой Чернова, а после отказался жениться. Маменька отговорила. Мол, «никогда мой сын не женится на какой-то Черновой, к тому же по батюшке Пахомовне!»

— Девица, похоже, была незнатной, — проявил знание предмета Лёшка.

— Скорее небогатой. Так-то Пахома Чернова, генерал-майора, в Петербурге уважали. Его сына хоронило Северное тайное общество. Ну знаете… из этих… которых государь в Сибирь сослал. Так все шли за гробом пешком, ни одного экипажа или верховых. Полтыщи было! — закончил очередную историю Куроедов.

Так неспешно за беседами и переправились на левый берег.

— Самара, почти дома, — с нотками ностальгии пробормотал дед.

Я покосился в его сторону, но высказываться не стал. В принципе ни о чем не жалею и эту «шалость» деду давно простил. Меня дома Лизонька и с Максимкой ждут. Надеюсь, супруга ещё не родила.

Отдыхать в городе не стали, спешили в поместье и уже на следующий день грузились на переправе. В будущем этот район назовут Сухая Самарка, чуть дальше будет Хлебная площадь, появится железнодорожный и автомобильные мосты. В это же время переправу осуществляли на баржах.

Через три дня наконец-то добрались до владений Похвистневых. Дед заверил, что после со всем ознакомится. Там же мы попрощались с Куроедовым. Поскольку Ксенофонт Данилович оплатил несколько и наших патентов, то пару лошадей и карету Лёшка ему подарил. На этих тяжеловозах Куроедов и отправился домой. А мы наконец-то въезжали на свои земли.

Глава 10

Первое, что сильно удивило, это наличие шлагбаума на границе моих земель. Сурового вида мужики с кольями преградили путь и по какой-то причине велели разворачивать карету.

— Вы кто такие?! — не понял я сути происходящего.

— Не велено, — невнятно ответил один из мужиков, изображающих дорожный патруль.

— Вы совсем оборзели? — выбрался на дорогу Лёшка.

Наше сопровождение тем временем достало ружья, хотя на разбойников мужики, перегородившие путь, не походили. Да и обустроен ККП был солидно.

— Это мои земли, по какому праву вы меня не пускаете? — попытался я выяснить причину.

— Гы… — почесал затылок один из «сторожей».

— Осип, Пахома кликни, пусть глянет на барина, — крикнул в сторону сторожки второй персонаж, пряча палку за спину.

Из придорожного строения вышли ещё мужики. В одном из них я узнал своего охранника, которого управляющий нанял года два назад.

— Пахом, это что? — задал я очевидный вопрос.

— Батюшка, Георгий Павлович! А мы вас заждались! — засиял щербатой улыбкой Пахом. — Эй, шельмы, освободите барину дорогу!

— Для чего вообще перегородили? — продолжал я недоумевать.

— Так это святой старец велел. Уж больно много людишек приходить стало, — ответил Пахом. До меня начало доходить происходящее.

— Похоже, что меры предприняты не просто так, — сообразил и Лёшка.

— Нужно срочно возводить гостиницу, — ответил я, возвращаясь в карету.

В Перовке велел не останавливаться. Лучше узнаем обо всех событиях в усадьбе.

— Слава Богу, слава Богу, успели! — радостно встречала меня заметно округлившаяся Лиза.

— Папа, почему тебя так долго не было?! — выскочил из дома Максим.

— Ужо мы заждалися, — вторил им управляющий.

Дворня набежала, бабы закудахтали, засуетились. Лёшка первым делом расспросил, как добрался наш обоз, отправленный в январе. Оказалось, что без происшествий. Наших лошадей запомнили. Особенно на Волге. Приходили письма. Какие-то незнакомые помещики просили продать лошадей. Это мне по-быстрому поведал секретарь.

Из основных событий — огромное число паломников, как нищих, так и из благородных.

— Подъели все припасы, — возмущался Дмитрий Николаевич. — Я корм для лошадей послал закупать, но это не дело, Георгий Павлович.

— Не дело, — согласился я, мельком глянув на расходы. — Почему мы этих всех кормили?

— Дык… Елизавета Африкановна отказать не могли.

— Дармоеды, — отозвался Алексей, вникнув в проблему с неожиданными гостями. — Завтра же займёмся постройкой гостиницы.

— Отец Нестор молодец. Немного притормозил поток, — запоздало оценил я шлагбаум.

Новостей дома особо много не было. В основном именно проблемы с паломниками и теми из господ, кому нужны были советы старца Самарского.

Мы рассказали о своих приключениях за вечерним чаем. Крендовский огорчился, услышав о смерти своего приятеля, забросал вопросами, как вообще в Петербурге приняли картину. Ответили ему честно, что если бы не смерть Тыранова, то фиг бы взяли полотно в академию художеств. Про реакцию Николая I мы были не в курсе. При нас император «Флибустьерами» не интересовался.

Поездку в Перово запланировали с утра. Михаилу Тыранову нужно печальную весть озвучить и батюшку нашего ушлого проведать.

Отец Нестор обрадовался мне чуть ли не больше, чем жена и сын. Оно и понятно, я у него источник информации и предсказаний о будущем. А мне его и порадовать было нечем. Все интересные события этого года я озвучил. В следующем ничего значительного не то что в России, но и за рубежом не случится. Для каких-то стран это будет важно, к примеру, независимость Никарагуа или трёхсторонний договор Великобритании, Пепджаба и бывшего шаха Афганистана, но для нас, вернее, для нашего «пророка» это были вторичные события.

Чтобы старец Самарский продолжал оправдывать своё предназначение, выдал отцу Нестору новый медицинский справочник. Зная нашего батюшку, я был уверен, что он не только внимательно изучит, но и переработает информацию, а после начнёт выдавать как откровение свыше. И это будет неплохо для населения, пребывающего в незнании элементарных гигиенических норм.

— Гостиницу нужно не одну ставить, — резюмировал Алексей итоги визита к отцу Нестору. — Одну на берегу Самарки для тех, кто водным путём прибудет, а вторую рядом с Перовкой. И начать закупку продовольствия.

С этим я был полностью согласен. Похоже, наши планы придется отодвинуть. Гостиницы нужны срочно. Домик, который успели поставить в прошлом году, не вмещал и сотой части желающих послушать проповеди старца Самарского. Мне же проявлять гостеприимство у себя в поместье совершенно не хотелось. Помещики в это время не берут деньги с гостей за постой. Возможно, совсем чужих людей Лиза бы не приняла, но приезжали какие-то дальние родственники Похвистневых и наши ближайшие соседи. Всю зиму столовались и жили в поместье. Жена ни выгнать, ни намекнуть о том, что ей хлопотно проявлять гостеприимство, не осмелилась.

Я же настроен был более категорично. На третий день после нашего прибытия, ничуть не смущаясь, завернул какого-то дворянина, отказавшись селить даже во флигеле. Господин возмущался, что-то обещал и даже грозил, но я и слушать не стал. К тому же отец Нестор покинул Перовку. Предлог выбрал благовидный, что-то там связанное с покаяниями, я сильно не вникал. Главное, что батюшка выдвинулся из Перовки в неизвестном направлении.

Как оказалось, отец Нестор спрятался на нашем конезаводе. Даже «святого» старца достали поклонники. Отцу Нестору хотелось в спокойной обстановке почитать медицинский справочник. Думаю, его содержания хватит для проповедей в течение двух лет, а то и больше, при условии озвучивания каждый день новой болячки.

Алексей предлагал на основе нашего справочника сделать ещё один чисто по симптомам, но я отказался. Народ в это время мнительный, напридумывают себе болезней. Пусть лучше «ипохондрией маются». И вообще, основной задачей у нас было лечение и популяризация растительных препаратов. На это и нужно делать упор.

Четырнадцатого мая Лиза разродилась сыном. Здоровенький, крепкий пацан родился. Дед настаивал на имени Игорь, но в списке православных имён на май месяц оно отсутствовало. Отец Нестор хотел было сам выбрать, но я вовремя подсуетился и намекнул, что Кирилл подойдет лучше, чем Акакий или Еспер.

Если у Максима крестным отцом был Алексей, то крестить Кирилла вызвался дед, чем сильно удивил супругу. Пришлось отдельно рассказать Елизавете, как столичная жизнь преобразила её родственника. Что Пётр Петрович изменился в лучшую сторону и полностью отринул соблазны. Просто новый человек! Жена к такому заявлению отнеслась с недоверием, но особо вникать не стала. У неё другие хлопоты и заботы. У меня, к слову, тоже.

Тут ещё заявился Куроедов и подключился к делам. Не иначе за пару недель успел соскучиться и пересказать ближайшим соседям о своих приключениях в Петербурге. Но я всегда рад спихнуть на кого-то часть своих проблем.

Как всегда, коммерческая жилка Куроедова была на высоте. Он согласился, что гостиницы нужны, и выдвинул встречное предложение устроить при них аптеки «как в столице». Вполне разумная идея. Здесь и заработать получится, и популяризировать всё то, что отец Нестор на проповедях будет рассказывать.

Он, кстати, брошюрку по гигиене тоже прочитал и взялся переписывать на старославянском. Выкупил у Куроедова грамотного крепостного и посадил его копировать текст. Такие писаные от руки брошюрки батюшка стал успешно продавать и без нашей подсказки. Освящённые книжечки покупали по пятьдесят рублей те, кто приезжал специально к старцу. И никто не поморщился из-за высокой цены, ещё и благодарили, кланялись в пояс. То-то же! Это столичные медики не оценили, а у нас здесь народ простой, верующий. Сказал старец не пить сырую воду из водоёмов, и все послушно стали её кипятить.

Приостановить поток паломников немного удалось, но только тех, кто приезжал в каретах или верхом на лошадях. Пеших путников мы никак не могли ограничить. Эти пробирались через поля, минуя дороги, сразу в Перовку, где помощники отца Нестора их отлавливали и переправляли в Александровку на строительство. Я решил первую гостиницу поставить на берегу и мне требовались рабочие руки.

Ночевали эти православные в шалашах, питались выловленной в Самарке рыбой, что-то им приносили мои деревенские. А руководил строительством отец Нестор. Неплохой прораб из него получился. Безусловно, батюшка не разбирался в строительстве, да и не вникал особо. Главное, что наставлял «на путь истинный». Что-то там вещал про труд во благо и прочие бла-бла.

Лёшка с Куроедовым мотались, обеспечивая стройматериалами и всем необходимым. Поскольку у нас будет канализация, то заказали у трёх гончаров глиняные трубы. После немного поспорили, куда сделать отвод. Повезло, что теперь в помощниках имелся дед. Вернее, он и стал главным строителем. Что-то я подсказывал, но основная работа легла на плечи деда. Он решил, что мы и без архитекторов справимся. Какие-то чертежи сам выполнил, посмотрел устройство моего дома. Тот, что у Похвистневых, оценил и дал отмашку на заливку фундамента.

Возвели коробку в рекордные сроки. Часть паломников пыталась сбежать, но тут уже отец Нестор бдил. Без его благословения ни один работник не смел покинуть стройку. Батюшка отрабатывал свою миссию на сто процентов, устраивая по вечерам длинные проповеди на стройке. Народ рассаживался прямо на земле и с горящими взорами слушал откровения о том, что «в здоровом деле здоровый дух».

Только для внутренней отделки я нанял профессионалов. А плотники у нас свои были. Плюс приехала знакомая артель мужиков, которая на строительстве дачи работала. Как говорится, всем миром возвели двухэтажную гостиницу меньше чем за три месяца. Соблюдать технологию сушки древесины я не стал. Нет у нас времени ждать четыре года для получения доски. К тому же я помнил, что в будущем обходились сушильными камерами. В наших условиях это обычный сараюшка с печью.

Для второй гостиницы в Перовке залили фундамент. Здесь у нас будет четырёхэтажное здание и отдельное крыло под больницу на двацать коек. На самом деле я плохо представлял, как оно получится. Дед уверял, что если создадим нормальные условия, то к нам приедут и врачи, и элитные больные. Особенно те, у которых смертельные случаи. По сути мы же не только лечение, но и какие-то деяния святого старца популяризируем. Церковники точно ничего против не скажут, поскольку у отца Нестора в покровителях князь Голицын.

Кроме наблюдения за строительством и отвешивания чудотворных подзатыльников, я занимался подбором персонала. Если с управляющим решил достаточно быстро — Дмитрий Николаевич своего младшего сынка рекомендовал, то с остальным персоналом оказалась полная засада. Свободных подходящих людей не так много. Покупать крепостных не вариант. Люди, привыкшие к определённой работе, не смогут качественно выполнять ту, что никогда не делали.

Повезло, что в тех краях, где было приданое моей жены, умер один помещик. Наследники во владение вступили, но передрались в процессе дележа. Там что-то было заложено, и не раз. В результате пришлось усадьбу и дворню продавать и закрывать долги. Алексей узнал об этом, когда навещал деревеньки и ставил задачу по производству серы (спичечный заводик мы почти восстановили).

Лёшка же и выкупил почти всех крепостных, которые работали у помещика в доме. Эти как раз привычные прислуживать и в качестве персонала гостиницы были идеальным приобретением. Конечно, натаскивать их и обучать пришлось долго. После я заказывал форму, которую сшили по моим эскизам. Ткани вообще пришлось много покупать. Не только полотно для кроватей требовалось, но и шторы, скатерти и прочий текстиль. Не будь денежного вливания со стороны Куроедова, мы бы не потянули.

Сосед остался доволен, как мы с ним рассчитались за поездку в Петербург. Попутно заказал «портреты» пяти лошадей у Евграфа Крендовского, чем сильно нас выручил. Алексей обещал художнику, что будут пейзажи, а реально заниматься этим творчеством не было времени. Без надзора Крендовский написал парочку невнятных пейзажей, которые Лёшка забраковал и с радостью отправил художника к Куроедову.

Тот насмотрелся в Петербурге картин и поставил Евграфу вполне адекватную задачу, выделив свои краски, а сам переключился на другие дела. Они с Елизаветой продолжали запасать травы для аптеки.

На третьем этаже нашего дома, там где раньше была «секретная комната», устроили сушильню и хранилище. Всё, что привезли из двадцать первого века, было давно израсходовано. Лёшка сложил архив, неработающий ноутбук и немного иновременных мелочей в обитый железом сундук. Всё остальное давно было в деле, и занимать целую комнату под эти секреты не стоило.

Лиза заказала плотникам стеллажи, я добавил картонных коробок и столов для просушки. На самом деле, когда травы сушились, их раскладывали или подвешивали пучками прямо в коридоре третьего этажа. Весь дом пропах этой травяной аптекой. Предположу, что у Куроедова в особняке ещё больше помещений забито подобными полезностями.

Со стеклянной тарой вопрос пока не решили, оставив это на осень. Там, глядишь, и самогонный аппарат, заказанный в Самаре, придёт. Так-то медные трубки и чугунные радиаторы уже доставили, но это для гостиницы, переделывать их для чего-то другого я не хотел. И без того на все задумки не хватало оборудования.

Мы там много чего планировали устроить. На будущее паровой насос. Пока же заполнять бак с водой будут крестьяне вручную. Водопровод устроим с холодной водой. Подогревать в таких объемах пока не получится, но парочку купален и баню сделаем обязательно.

Куроедов задумал поставить в гостиной часы, барометр и градусник. На улице термометр тоже будет. Их должны привезти чуть позже из Петербурга для продажи в аптеке. А поскольку уже все соседи были в курсе, как меняется температура тела, то градусники ждали с большим нетерпением.

Кроме обычных бытовых мелочей, я закупил целую баржу с шерстью на матрасы, на одеяла и на тёплые пальто для персонала. Не знаю, насколько мне удалось обучить будущих работников гостиницы, но это лучшее, что можно получить в это время.

Домик для этой прислуги получился тоже немаленьким. Кроме дворни, нужно повара с подручными и охрану разместить, а еще управляющего с семьёй из пяти человек и музыкантов. Этих дед где-то раздобыл и завлёк к нам на постоянную основу, пообещав им оклад. Музыканты от таких причуд слегка прифигели. Кстати, я тоже. Видок у этих бомжеватых мужиков был еще тот.

— Ничего, отскоблим, отмоем, главное, голоса какие! — расхваливал дед сомнительных типов.

Ладно там один был без ноги, она тому, кто на дудке играет, как бы и не нужна, но двое были слепыми, хотя пели действительно хорошо. Собственно, играли на музыкальных инструментах четверо из этого десятка бродячих артистов. Кроме дудки, имелись две балалайки и одна гармонь. Маленькая такая, с минимумом кнопок.

— Лиха беда начало, — пожал Лёшка плечами. — Ассортимент песен нужно с батюшкой согласовать, пусть развлекают публику.

Куроедов новую забаву не пропустил. Пусть у него не было в поместье полноценного ансамбля музыкантов, но двоих мальчишек он привёл.

— Играют на пиано, — продемонстрировал он своих крепостных.

— А как вообще с музыкальной грамотой у отроков? — поинтересовался дед и, узнав, что никак, забрал мальчишек для обучения к нам в дом.

Планы на изготовление музыкальных инструментов никто не отменял. Дед был настроен решительно. Единственный затык заключался, как обычно, в отсутствии свободных денежных средств на развитие нового направления. В этом плане гостиница элитного уровня могла стать серьёзным подспорьем.

Аптеку решено было открыть раньше. Народ-то по Самарке пребывал регулярно всё лето. Простых паломников мы сразу направляли на свои нужды, а с господами вёл беседы отец Нестор, проводивший большую часть времени в Александровке.

К моему возмущению, основная масса людей приезжала именно за исцелением, а не за предсказаниями. Не знаю, что там люди себе напридумывали или сарафанное радио так криво сработало, но слух шёл о чудесах немыслимых. И поскольку люди жаждали излечения, батюшка категорически выступил против распространения медицинского справочника. По крайней мере в нашем регионе. Лёшка, выслушав его доводы, согласился, а Куроедов подхватил, что пусть лучше от отца Нестора наставления слушают и выполняют. Или приходят с перечислением симптомов.

Для таких дел у старца имелся в помощниках Михаил Тыранов. Иконописец как-то быстро проникся новыми убеждениями. Он, оказывается, жену схоронил пять лет назад и теперь свято уверовал в то, как важно распознать болезнь и правильно её лечить. Себе даже сделал своеобразную шпаргалку, по которой мог плюс-минус верно предположить, что там за напасть такая у больного. Всякие лишаи и экземы распознавал безошибочно.

Тут уже я вовсю запаниковал. Это же такая зараза! Не хватало её подцепить самим. Срочным порядком изготовил ихтиоловую мазь, заодно мыло дегтярное и настойку календулы. Последняя помогала не только при экземах. Мы её рекомендовали при любых порезах, ушибах, для полоскания горла при ларингите и прочих стоматологических проблемах.

Хочешь не хочешь, а нужен спирт для длительного хранения настойки календулы.

При Екатерине II купцам запретили держать винокуренные заводы. Только на паях с дворянами. В 1819 году правительство Александра I ввело строгую государственную монополию. Государство целиком взяло на себя производство водки и её оптовую продажу, а розницу отдавало в частные руки. Кроме того, предупреждая спекуляцию государственной водкой, правительство установило твердую цену на неё во всей империи — по семь рублей ассигнациями за ведро.

По сведениям Алексея, потребление водки в начале XIX века стало падать, соответственно и доход в казну уменьшился. Дворяне производили для себя, не пытаясь конкурировать с государством.

Николай I частично восстановил откупную систему, существовавшую ранее, отменив с 1828 года государственную монополию на водку. Попутно Алексей просветил, что, оказывается, Пушкин учился в лицее на доходы от винокуренного завода, основанного его дедом.

Имея стабильный сбыт, заниматься производством водки было выгодно. Другой вопрос, что этот рынок давно поделён. В любом случае платить кому-то и быть зависимым от поставок я считал нерациональным. Отец Нестор, выслушав мои выкладки, благословил, и я озадачил этим вопросом жену управляющего. Позже, когда развернёмся, задействую больше людей. На данный момент имелась проблема и с тарой. Да и с теми, кто купит продукт. Господа, приезжавшие к святому старцу на излечение, могли воспользоваться продукцией аптеки, но через наши земли шла огромная толпа нищих богомольцев, не имеющих возможности покупать товары в аптеке.

Спасибо Куроедову, который тоже осознал глубину той задницы, в которой мы оказались, и лично посетил всех наших соседей. Были выставлены кордоны практически у всех прилегающих поместий. Любых пеших путников заворачивали обратно, не слушая причитаний. Нет у тебя повозки или телеги, гуляй обратно. Ишь повадились нищеброды к старцу Самарскому ходить! Ему времени для уважаемых господ не хватает, а тут еще эти разносят лишай и вшей.

Форсирование стройки на берегу Самарки дало свои результаты. Восьмого августа невиданная по удобствам гостиница «Гигиея» открылась. Не скажу, что всё было закончено в срок. Клумбы с цветами, магазин мелочей и прочее предстояло ещё устроить. Отопление пару раз опробовали. Летом оно не нужно. Главное, что комнаты были готовы, оснащены и ждали гостей.

Аптека к тому времени уже месяц как работала. Из Петербурга пришли градусники и даже десяток микроскопов, заказанных Куроедовым. Два из них я выкупил. Один для отца Нестора. Пусть тоже на микробы полюбуется. Второй взял для своих мальчишек. Раз не получилось найти вменяемого гувернёра, буду сам заниматься вначале с Максимом, а после и Кирюшка подрастёт.

Слух о необычной гостинице распространился по округе со скоростью лесного пожара. Казалось бы, ну что такого? Так нет, соседи пожелали посетить и проверить удобства и личные сортиры в номерах. Мало того, они отчего-то решили, что это будет визит по-соседски. Вдова Александра Азарьевна Лопатина сильно возмущалась, когда с неё за постой (без питания) попросили авансом пять рублей в сутки. Негодуя, майорша заявилась в поместье, раскричалась, наговорила Елизавете гадостей.

Хоть и не люблю вступать в прения с женщинами, но в этой ситуации был вынужден подключиться. Доводы разума майорша не слышала. Я ей культурно предложил остановиться у нас и совершенно бесплатно. Куда там! Уехала вся разобиженная.

Наверняка разнесла новость по округе. К удивлению, это подстегнуло интерес к заведению. Слухов вокруг гостиницы и без того много ходило. Не думаю, что где-то в мире имелось что-то похожее. При строительстве и обустройстве мы применили знания из будущего. К тому же и у меня имелось на содержании семейство немцев, обеспечивающее нас полиграфией.

Правила поведения гостей, схемы эвакуации при пожаре, меню на столах в столовой — вот неполный перечень того, что видели гости. Что-то приходилось менять и уточнять по ходу дела. Первые две недели мы с дедом безвылазно находились при гостинице, устраняя проблемы, меняя треснутые чугунные унитазы и слушая жалобы.

Не все помещики приняли ситуацию, что прислуга — это не девки для удовлетворения мужских потребности, и в бане при гостинице им готовы оказывать услуги сурового вида мужики, а не юные прелестницы. К тому же вина в нашем заведении не подавали по той причине, что господа вроде как приехали к старцу Самарскому, а не на увеселение. Правда, потом мы решили, что кагор можно закупить. Нам лишняя копейка и господа довольны.

Доход от гостиницы поражал. Я сам не поверил, когда за двадцать номеров (двух- и четырехкомнатных) получил пятьсот рублей чистой прибыли в течение одного месяца. За сутки пребывания мы брали с постояльца пять рублей. Это без учёта того, что тратилось на питание. А еще была аптека, рукописные книги от Лизы, брошюрки от отца Нестора, платные услуги массажиста и так далее.

— Нужно ускорить строительство большой гостиницы в Перовке, — оценил этот бизнес дед.

— Под крышу до холодов возведём, но в этом году открыть не успеем, — ответил я.

— Главное, чтобы к нам не перестали ездить, — волновался Лёшка. — Нужно привлечь чем-то еще.

— Делаем фанеру и начинаем заниматься музыкальными инструментами. В Перовке должен появиться первый в мире и самый большой музыкальный салон, — резюмировал дед, и никто ему не стал возражать.

Глава 11

Не думайте, что мы занимались только гостиницами и своими заводиками (сахарным, спичечным и фанерным). У нас ещё краски и пигменты выпускались. Ванька почти полностью заменил меня в химической лаборатории. Я ему вольную дал, поставил на оклад. Немного опасался, чтобы парнишка никуда не ушел, но у него тут зазноба появилась из купеческих. Приехал один делец, который со мной и с Куроедовым пурпурный пигмент должен был производить. Семья большая. Взяли в аренду земельный участок, поставили сруб, да и занялись делом.

У купца того дочка младшая симпатичная и шустрая девица. Поскольку Ванька занимался химией и был в курсе производства пигмента, то я его отправил к купцу. Светочка заприметила парня. Любовь-морковь, родитель девицы, естественно, против. Они ж купцы, а тут бывший крепостной! Пришлось мне за Ваньку своеобразное приданое давать и вообще вступаться.

В общем, женили Ваньку на избраннице зимой. К тому времени купец успокоился и отправил первую партию пигмента в Петербург. Я ему заказ на ткани дал, Куроедов тоже что-то попросил купить, но главное, разузнать в Москве по поводу скачек и о бегах. Он решил, что пора вывозить наших лошадей и демонстрировать широкой публике.

В очередной раз я поразился изворотливости ума соседа. Живи он в двадцать первом веке, точно стал бы миллиардером. Ни одна идея, услышанная Куроедовым, не пропадала без пользы. Рассуждал как-то Лёшка по поводу пейзажей, пленэров и чего-то там реалистичного, посокрушался о нехватке времени. Ксенофонт Данилович ему это время нашёл. Не зря же он озадачил Крендовского написанием картин с изображением лошадей. Куроедов не отстал, пока художник не совместил портреты коней и пейзажи. Алексею пришлось на некоторое время оторваться от наших дел и контролировать этот процесс.

Результатом этой деятельности стали два десятка пейзажей, где на дальнем плане обязательно паслись, бегали или везли что-то лошади нашего конезавода. Ну и пяток картин с крупноплановым изображением коней тоже имелся, включая тяжеловозов. Работал над ними Крендовский до конца зимы. Предположу, что художник таким образом спасался от скуки в провинции.

Особых развлечений здесь нет, если не занят делом, то только продолжением рода заниматься. У самого Крендовского уже третья дочка родилась. Сказал, что будет дальше трудиться над этим вопросом, пока сына не произведёт на свет. Как говорится, Бог в помощь.

В долгосрочных же планах у Куроедова была выставка живописи и, собственно демонстрация лошадей.

Классических тяжеловозов мы уже показали и в Москве, и в столице. Зато американская верховая пределы наших земель не покидала. В первый визит в Петербург брать молодняк смысла не было. Алексей переживал за своих лошадей и трясся над ними, после мы предпочли тяжеловозов. По этой причине взяли тех лошадей, что были в конюшне Титова.

Прошло семь с половиной лет с момента нашего попадания в девятнадцатый век. Без учёта тех лошадей, что продали Куроедову, в конюшне имелось тринадцать красавцев легкоупряжной породы. С ними вполне можно было заявлять о себе. Правда, не как о конезаводе.

До Орловских, где несколько сотен голов в табуне, нам далеко. Просто хотелось продемонстрировать этих лошадей во всей красе. Лёшка уверял, что они составят конкуренцию орловским рысакам. Пусть американская верховая и не умела так красиво изгибать шею, когда её запрягали в тройки, но у них был очень красивый аллюр. Я лично оценил этот «рэк»[3] и комфортность для всадника. Друг уверял, что именно этих коней любили использовать на парадах. Очень важно, какой аллюр у коня. Оказывается, лошадей специально тренируют. Есть трёхаллюрные, которые демонстрируют шаг, рысь и галоп. При этом у коня не просто шаг, а какой-то пружинистый. Пятиаллюрные кони показывают дополнительно особую иноходь. У нас таких коней не было ровно по той причине, что у Алексея элементарно не хватало времени не только лошадей учить, но и тренеров готовить.

Мне лошади американской породы тоже нравились. Видел я тех орловских рысаков и решил, что наши гораздо симпатичнее. Куроедов так же считал. Он, в отличие от Лёшки, персонал нашёл. В его конюшне двух коней готовили и к скачкам, и к бегам. Скачки в это время считаются развлечением для элиты, для аристократов. На бега же приглашали людей любых сословий. Принимать участие никому не запрещали, другой вопрос, что о призовых местах и мечтать не могли там, где выступали орловские рысаки.

Знаменитые «Московские бега» организовал сам граф Орлов. По установленным правилам лошади должны бежать чёткой рысью и никак иначе. Переход на галоп осмеивался публикой. Куроедов надеялся не только принять участие в летних бегах, но выиграть их. В 1831 году в Москве учредили Общество конной скаковой охоты, которое получило по указу Сената 122 десятины земли на Ходынском поле. Спустя три года организовали Московское беговое общество, председателем которого стал князь Голицын. Вначале на Ходынском поле был только скаковой ипподром, а позже устроили и беговой. Эти ипподромы принадлежали разным обществам и не зависели друг от друга.

Куроедов решительно был настроен подвинуть орловцев. И пусть он был любителем, зато у Алексея имелась хорошая теоретическая база из архивов будущего.

— В 1836 году жеребец Бычок пробежал три версты за 5 минут 45 секунд, — рассказывал Лёшка. — После бега был куплен господином Голохвастовым за тридцать пять тысяч.

— Ты чего такие сведения озвучиваешь? — зашипел я на друга позже. — Нам и самим такие деньги не помешают.

— У тебя есть время и возможности заниматься лошадьми? — усмехнулся друг. — Пусть это Куроедова стимулирует, а мы пока не будем торговать. Подождём ажиотажа.

Услышанные сведения Куроедова действительно стимулировали. Не могу сказать, что именно: известность или огромная сумма за коня. Куроедов отмерил у себя на дороге три версты и устроил на них своеобразные бега. Всё лето гонял крепостных, запрягая лошадей в четырёхколёсные дрожки. Зимой заменил их на сани и продолжил тренировать специальный бег.

По своей природе любая лошадь знает один способ быстрого перемещения — галоп. Обучением рыси нужно заниматься отдельно. В этом плане американская легкоупряжная была уникальной. Некоторые жеребята чуть ли не с рождения обладали навыком рэка.

К рысистым бегам Куроедов готовил коня и жокея из молодых возниц. Принимать участие в скачках крепостной не мог. Предполагалось, что его место должен занять сам Ксенофонт Данилович. Как это в корне неверно Лёшка подробно расписал. И про то, что конь должен привыкнуть к весу жокея, и про то, Куроедов у нас, безусловно, «орёл», но уже немолод. Но отказываться от идеи сосед не стал. Каким-то образом подбил деда на эту авантюру.

— Подхожу по всем показателям, — заявил дед. — Рост невысокий, вес небольшой. Дворянин.

Махнув рукой на это дело, я не стал вмешиваться. Раз хочет, пусть скачет, надеюсь, шею не свернёт. Зато в образ азартного Пети вписывается идеально. Другой альтернативы всё равно нет. А из преимуществ у нас имеется седло из двадцать первого века. Как ни старались умельцы Куроедова, но повторить полностью подобную технологию не смогли. Лёшка уверял, что уже одно это седло считай треть победы.

Я был настроен скептически, понимая, что на скачках могут устроить любую подлость. Рассказал пяток историй Куроедову. Тот посверкал очами и сообщил, что возьмёт с собой дополнительную охрану и по прибытии чуть ли не лично будет ночевать в конюшне.

Пока же стоило прикинуть, когда и куда мы выдвигаемся. Хоть и жаловался я на русские дороги и сложность путешествия, но снова захотелось поехать. Вернее, я бы ещё подумал на эту тему, но неожиданно в феврале прибыл курьер из Петербурга с письмом от самого Николая I. Во как!

Елизавету потряс сам факт получения письма, а не его содержание. Мы же с Лёшкой несколько раз зачитали послание вслух, чтобы удостовериться в правильности понимания текста. Позже с Куроедовым обсудили содержание.

Если в двух словах, то «господину Титову высочайшим соизволением вменяется не заниматься живописью, не нанимать художников и не смущать молодые умы непозволительными по своему содержанию картинами».

Император в своё время получил немного однобокое военное образование. Ни в истории, ни в политике, ни в экономике Николай I не был силён. Мировоззрение российского государя сформировалось под влиянием английской и немецкой аристократии. В детстве ему нравилась живопись, но развиваться в этом направлении Николаю не позволил старший брат.

Познакомившись в Англии с опытом развития социально-политической системы этого государства, Николай I применял консерватизм и в России. Особенно негативно он относился к любым проявлениям либерализма и прочим «свободам». Наше полотно «Флибустьеры» попало в разряд запрещённых. Где политика и где живопись? И попробуй объясни это сильным мира сего.

— Ну… лошадей писал Крендовский под моим руководством, — размышлял Алексей вслух. — Ты формально к этому отношения не имеешь.

— Решил подёргать тигра за усы? — помахал я письмом перед лицом друга.

— С чего император так въелся? — недоумевал Лёшка. — Лет десять назад нормально относился к критике администрации. Того же Пушкина из ссылки вернул.

— А сейчас отправил его в Крым на поселение, — ввернул я. — Но не о том речь. Выставлять любые картины запретят не мне, а нам. Ксенофонт Данилович расстроился?

— Чёрта с два, — хмыкнул Лёшка. — Единственное, о чём сожалеет соседушка, что не на его имя пришло высочайшее соизволение.

— Жалко проделанную работу, — подвёл я итог.

На самом деле путешествовать без обоза с картинами даже проще. Мы учли все собственные ошибки и неудачи. Это купцам дорого нанимать целый пароход, а нам в самый раз. Я готов был заплатить с лихвой за комфорт и двигаться водным путём от Александровки до Нижнего Новгорода.

Скорость движения — тема отдельная. Вверх против течения теплоход с примитивной паровой машиной не потянет, придётся нанимать бурлаков на всём протяжении пути. С учётом их пешей скорости и скорости течения Волги (она меняется на всём протяжении реки), за день осилим вёрст двадцать-двадцать пять. Обоз с лошадьми пройдёт столько же.

Однако у нас задача показать лошадей в Москве. Им долгий переход не пойдёт на пользу. Лучше мы коней до Новгорода по воде доставим. Это, считай, две трети всего пути. Всего на дорогу потратим два месяца. Меньше никак не получалось.

Мало того, выдвигаться нужно сразу после дня рождения Кирюшки, иначе не успеем. Скачки ориентировочно первого августа. До этой даты нужно коней привести в форму, самим устроиться, подать заявку и вообще посмотреть что и как.

Раз уж не получится с выставкой, то устроим продажу «Куроедовских красок» или просто пигментов. Пару десятков рулонов окрашенного в пурпур шёлка должны успеть подготовить.

Сахар не повезём. Его быстро скупают в нашем регионе. Покупали бы и больше, но мы много оставляем для личных нужд. С сахарным заводом проблем почти не было. Ральф с чисто немецкой дотошностью соблюдал озвученные мной технологии. Площади под сахарную свеклу увеличили в три раза, и это предел. Не каждый год подходящие погодные условия. Да и расширяться накладно. Нас вполне устраивали имеющиеся объемы производства и каналы сбыта.

В Москве же будем продвигать спички. Дед с осени только спичечным заводом и занимался. Повезло нам с Лёшкой, что появился помощник, который знал, что делать.

Основной мечтой деда было изготовление музыкальных инструментов. Как мы помним, там требуется много фанеры и шпона. Именно на последнем дед и сосредоточился, собрав три лущильных станка.

Полученный шпон пускали на спичечные коробки и просто складировали в сухом месте. Для полноценной фанеры нужны клей, пресс и особая печь.

С деталями получения хорошей фанеры я ознакомился ещё раньше и понял, что в это время устроить массовое производство невероятно сложно. Куроедов пока не прочухал эту тему и не лез. Ему хватило знакомство с лущильным станком. Сосед спросил, зачем брёвна проваривают, уточнил какие породы дерева лучше, поцокал языком, когда узнал, что производство шпона практически безотходное, и потерял к этому интерес. Скорее всего не сообразил где, кроме спичечных коробков, можно применить этот материал.

Производить фанеру и в перспективе музыкальные инструменты решено было рядом с конезаводом. Это у нас самое охраняемое место. Паломники туда не заходят, а кто забредает случайно, тут же получает звиздюлей от сторожей. Там и начали возводить новый заводик.

Дед хотел как можно дольше держать в секрете всё, что связано с фанерой. Предположу, что элитные столяры в курсе, но тоже придерживают семейные секреты.

Выровнять и высушить шпон — это малая часть вопросов. К примеру, я раньше и не знал, что склейка листов вручную снижает качество, поскольку распределить равномерно клей достаточно сложно, а любые изменения в толщине будут приводить к тому, что в этих местах фанера начнёт лопаться.

С клеем тоже не всё просто, но нам подойдет тот, который используют для мебели. Главное, просушить под прессом и при высокой температуре. Это как раз основная проблема. Большого размера пресс в наших условиях не собрать. Дед заказал элементы на Урале, но не ручался за результат. К примеру, для лущильных станков он полгода ждал лезвия. Заказ прибыл такого качества, что без слёз не взглянешь. Силами наших кузнецов выправляли, снова закаляли, после точили. Железо оказалось так себе. Приходилось каждый час точить. С такими темпами скоро потребуются новые лезвия.

Дед вообще много чего планировал устроить и верил, что сможет создать паровую машину. Ну-ну. Я не вмешивался, к тому же средства на эту затею шли от имения Похвистневых.

У нас с Лёшкой основная статья доходов — гостиница и аптека. Лизины сборы до зимы продали все! Куроедовские градусники с большой накруткой тоже выкупили. А вот микроскопов он продал всего четыре и сильно опечалился этим.

Я же надеялся, что вторая гостиница принесёт дохода в несколько раз больше. Курировать стройку я назначил Михаила Тыранова. Этот иконописец неплохо разбирался во многих бытовых вещах, помогал отцу Нестору и имел опыт общения с артелями.

Закончить гостиницу в Перово получится не раньше сентября. Но не только из-за большой площади, но и оттого, что требовалось немало всего заказать и привезти. Имеющиеся плотники физически не успевали собрать мебель. Им бы рамы для окон изготовить и двери, куда там еще мебель! Для окон требовалось стекло. Все запасы листового мы в Самаре выгребли, но этого хватило меньше чем на половину проёмов.

Лёшка же все по стандартам будущего решил делать. Рамы с двойным стеклом, с уплотнителем из кожи. Смолой промазывали, лаками заливали. Всё равно внутри такая поделка потела от влаги, но это гораздо лучше, чем было раньше.

Много времени мы потратили на центральное отопление. Чтоб его! Подать тепло по трубам на высоту в четыре этажа не получилось. В результате пришлось разделить котельные. Для верхнего этажа устроили котёл на чердаке. Помещение тщательно обработали, изолировали и установили противопожарные предметы.

Емкость с холодной водой была на сорок вёдер. Из нее та поступала в металлический бак, который отапливался горючими сланцами. А таскать воду будут крепостные мужики. Может, позже какой-нибудь насос придумаем.

Пользуясь отсутствием внутренней отделки помещений, Лёшка всю весну экспериментировал с подачей горячей воды и пара по трубам, меняя их расположение и технологию.

Чугунные радиаторы вполне себя оправдали. Они нагревались и отдавали тепло. А вот с медными трубами была засада. Это мы еще в первой гостинице поняли, какие возникнут проблемы. После десятого раза, когда постояльцы вырвали напрочь трубу, пришлось закрыть их коробами. От дураков обезопасили, но имелись другие проблемы. Стыки постоянно подтекали. Пришлось придумывать уплотнители. И всё равно это дело держалось чуть ли не на соплях. При должном усердии можно оторвать трубу. Снова думали, как закрепить и какую приспособу приладить.

Наши чугунные водонагревательные котлы тоже имели много недостатков. Нужно было с особой тщательностью следить за давлением пара. Никаких приборов для измерения давления мы не поставили. Куроедов заказал, но когда это всё прибудет — неизвестно. А мы ведь не только обеспечивали отопление, но и подачу горячей воды в ванные комнаты для раковин.

Медные ванны сейчас могли себе позволить немногие аристократы. Ставить цинковые мы не хотели. Даже Куроедов у себя в поместье убрал изделие из этого металла.

Мыться постояльцы гостиницы будут в купальне и бане. Это тянуло за собой другую проблему — канализацию. Отвод доставил много хлопот. За пределами здания использовали керамические трубы. Плохонькие и корявые, но мы в любом случае их в землю зарывали. Наши и Куроедовские гончары больше года занимались этим вопросом, выдавая короткие (не более полуметра) трубы для состыковки в одну большую систему.

Туалеты были устроены примитивно с точки зрения человека двадцать первого века и шикарно по местным меркам. Прежде всего имелись унитазы из чугуна и с деревянными сидушками. Если вы помните, то основной принцип унитаза достаточно прост. Главное, чтобы был изгиб, в котором стоит вода и не проходит воздух. Правда, наша сливная система предполагала наличие ведра воды. Приходил слуга, приносил ведро, сливал отходы жизнедеятельности, ставил рядом запас воды, если господин изволит сам за собой смыть.

По опыту первой гостиницы мы уже знали, что господам сливать в унитаз понравилось не только говно, но и то, что попадалось под руку. Один придурок живого котёнка притащил и попытался смыть в систему. Котёнок, само собой, захлебнулся. А ещё застрял в трубах. Пришлось разбирать. Я на того идиота батюшку напустил. Он прочитал мораль о тварях божьих и послал господина куда подальше. В благословении ему было отказано.

Позже слугам я велел рассказывать эту поучительную историю новым постояльцам. Мол, унитазы только для туалетных дел, иначе святой старец проклянёт.

Подобные подготовительные работы заняли большую часть времени при постройке второй гостиницы. Был бы ещё от этого прок.

Мы с Лёшкой не просто так предпочли смыться на всё лето. Утомили меня эти паломники и жаждущие послушать проповеди старца Самарского. Трусливо я решил предоставить отцу Нестору разбираться самому. И каково же было моё удивление, когда батюшка заявил, что едет с нами. Мало того, он велел паковать все картины с собой. Оказывается, Куроедов ему пожаловался на непонимание императором новых веяний в живописи.

Крендовского взяли с собой в обязательном порядке. Его супруга наконец-то родила сына и дальше заниматься пополнением семейства художник не планировал. Лиза была дружна с его женой и первым делом поинтересовалась, на кого похож мальчик.

— Да я на лицо и не смотрел, — ответил радостный папаша.

Отец Нестор быстро устроил крестины младенца и начал нас подгонять.

Прикинув и так и эдак, я решил, что батюшка в поездке лишним не будет. Известность он приобрёл далеко за пределами нашего региона, пришло время проверить, какую реальную силу имеет слово старца Самарского.

Вещать о будущем он так и продолжал. Мне немного приходилось интерпретировать события, но отец Нестор и сам молодец. Я всего лишь рассказал, как в середине лета в Лондоне выпадет дождь из живых лягушек, намекнул нужное, а дальше батюшка сам всё сочинил. Да так, что я на тот момент и не заподозрил в этих проповедях подготовку к летнему путешествию.

Отец Нестор не просто про кары господни загнул, но и причину высказал: люди погрязли в грехе. И главное, теряют христианские ценности, всякие непотребства изображают, прославляя многобожие в живописных полотнах.

— Наш человек, — оценил Лёшка наставления отца Нестора. — Хорошо распорядился информацией.

— Успеют ли до того Лондона дойти эти пророчества? — усомнился я.

— Главное, чтобы они вовремя в Петербург попали. Прикинь, какой ажиотаж будет, когда лягушки с неба посыплются.

— А что это вообще такое? — озадачился я. Про божьи кары, естественно, не думал. — Есть научное объяснение этому явлению?

— Смерчи, торнадо, — ответил Алексей. — Помню был случай в Швеции в 2011 году, когда с неба упали сотни птиц, а в США — тысячи дроздов. Смерчем зацепило стаю и выкинуло в одном месте. Таким образом он может небольшое озеро осушить и всё содержимое выгрузить за десятки километров от изначального расположения.

— Надеюсь, что это редкое явление, — невольно передёрнул я плечами, представив дождь в виде дохлых птиц или рыбы.

— Очень редкое, не более одного в столетие. Наш пророк потрясёт местное общество.

— Надеюсь, он вернётся домой. А то все усилия по постройке гостиницы окажутся напрасными.

— Вернётся. Откуда же ему сведения брать? — напомнил Лёшка о моей роли. — Интересно, как он наши картины протолкнёт?

— Насчёт этого я не волнуюсь. Батюшка и Николая I не побоится. Пожалуй, скажу ему, что в декабре следующего года помрёт король Дании. Вдруг для международной политики это важные сведения?

— А периодическую систему химических элементов будешь представлять широкой публике этим летом? — отвлёк меня следующим вопросом друг.

— Обязательно! Мы же попаданцы, нам пристало заниматься прогрессорством!

Глава 12

Лиза на очередной отъезд мужа отреагировала спокойно. Вот что значит увлечь жену созидательным делом. Пока няньки за детьми приглядывают, супруга организовывала полномасштабную работу по сбору лекарственных трав. Закупила стеклянные флаконы под спиртовые настойки, самогон совместно с ключницей замутила, ещё и книгу закончила. В этом деле я ей активно помогал, подготовив черновики, но всю романтическую составляющую двух влюблённых сердец Лиза писала без меня. После Лёшка с дедом вычитывали, правили. Окончательно довел до ума текст секретарь Куроедова.

В главном герое книги угадывались некоторые черты Петра Петровича. Было там и о холере, и о болезнях, о том, как важно соблюдать гигиену. Первая любовь героя книги умирает самым трагическим образом от заражения крови. И поясняет причины этого второй персонаж, некий помещик Куров. Ксенофонт Данилович узнал себя в этом образе и только что по потолку не бегал от избытка чувств.

Получилась эдакая сборная солянка рекомендаций, фрагментов медицинского справочника, самореклама и чуток романтизма, что и должно сделать популярной книгу среди молодых барышень. Надеюсь, что именно женщины смогут изменить ситуацию с гигиеной в стране и стерильностью в медицине.

Как этот слабый пол может заклевать мозги и испортить жизнь, я знал из прошлого опыта. Пусть в это время женщины не такие раскованные, но и среди местного контингента попадаются упорные экземпляры. К примеру, Лёшку буквально задолбала майорша Лопатина. Специально приезжала с неожиданными визитами, чтобы застать Алексея и вывалить на него нерастраченную сексуальность.

— Нужно срочно жениться, — выдал Лёшка, прячась в очередной раз от любвеобильной вдовы.

— Давно пора, — поддержал я. — У Гундоровых младшей дочери шестнадцать.

— Они старшему Михаилу три деревеньки отписали, ещё три среднему сыну обещали. Боюсь, что за Софью хорошего приданого не дадут.

— Смотри сам, — не стал я настаивать. — Соседи ближайшие, отношения у нас хорошие. Тебе действительно нужно большое приданое за девицей?

— Прида-а-аное… — задумался Лёшка, явно подсчитывая в голове наши реальные доходы. — Вот если бы они Ореховку дали…

— Спроси, — предложил я. — Поедем к Куроедову в гости, там Гундоровы обязательно будут. Намекни на свой интерес. Что в той Ореховке?

— Гипс рядом должен быть, — проявил друг здоровую меркантильность.

Предположу, что после карьеры стриптизера он стал более цинично относиться к отношениям с дамским полом. Для удовлетворения мужских нужд имелись дворовые девки, а в любовь до гроба и прочую чушь Алексей не верил. Ему нравились мои отношения с Елизаветой, где изначально был голый расчёт, а после стали доверительные отношения.

Чем хороши браки в это время, что невесты, как правило, очень молодые. Мировоззрение не сформировано, воспитание такое, что возражать мужу не осмеливаются. Это Лопатина непонятно что о себе возомнила. Лёшке же лучше искать невесту помоложе.

Тут сразу встанет вопрос с домом и поместьем, но опыт строительства у нас богатый. Отстроим усадьбу. В любом случае Алексей будет часто меня навещать. Временно он может и в Скворцовке пожить, не думаю, что дед станет возражать. Дом Похвистневых давно пустует. Управляющий, конечно, его поддерживает, но пригляд за имением нужен личный.

На самом деле я готов был отписать Алексею любую деревню. Он об этом знал и прикидывал, как будет лучше. У него имелась одна — Грековка. Доходы от неё, можно сказать, никакие. Оформили мы на Лёшку деревню, только чтобы он не считался безземельным.

При условии, что за Софью дадут Ореховку, для поместья лучше выбрать Бобровку, она ближе всего к границам Гундаревых. Только Бобровка это не деревня даже, а отхожая пустошь. Когда-то там было поселение, но отошло в пустошь из-за бесплодных земель. Зато для какого-то производства (добычи того же гипса) место идеальное.

— Можно и Бобровку на меня оформить, — согласился на моё предложение друг. — Там приток Самарки. Удобно будет водным путём добираться и стройматериалы подвозить.

В общем, ничего толком не решили и сосредоточились на визите к Куроедову. Он перед убытием в Москву давал большой приём, собирал всех соседей и устраивал у себя в поместье выставку картин.

Три полотна были Лёшкины. Остальные принадлежали кисти Крендовского. Не скажу, что это были прямо-таки шикарные и большие работы. Большая часть напоминала этюды и была выполнена с натуры, на пленэре. На мой взгляд живенько и правдоподобно. Другой вопрос, что в это время так не изображают пейзажи. Собственно, этим Куроедов и собирался хвастаться перед соседями.

Кроме нашей компании, приехало ещё тридцать пять человек. И все со слугами, лошадьми и экипажами. Куроедов к такому числу гостей был привычен и, к моему большому удивлению, сумел разместить всех в доме. Только прислугу визитёров по флигелям и чуланам разогнал.

Обеденный зал поместья вообще под сотню человек мог вместить. Это роскошество Ксенофонту Даниловичу от покойного папеньки досталось. Родитель Куроедова любил жить с размахом. Удивительным образом не разорился на подобных излишествах и даже сыну приличное состояние оставил.

Рассуждения о том, что раньше помещики побогаче были, я часто слышал. Нелегко пришлось тем, кто попал под французскую оккупацию. Император что-то там компенсировал, но многие дворяне просто погибли. Нашего региона эти события не коснулась. Во время войны крестьяне пахали, мелкие предприятия продолжали приносить доход помещикам, по рекам сплавляли лес на продажу, купцы вывозили мёд, пеньку и так далее.

Безусловно, кто вел хозяйство спустя рукава, разорялся, продавал земли вместе с крестьянами. Безземельных дворян в Петербурге хватало. Вместо того чтобы заняться чем-то приносящим доход, эти бездельники кичились своим происхождением, стрелялись на дуэлях и осуждали тех, кто занимался предпринимательством.

Куроедову на мнение аристократов было наплевать. Он никоим образом не сравнивал себя с купцами. А уж когда мы мы ему столько идей подкинули, то возомнил невесть что. Самое интересное, что общественное мнение среди соседей Куроедов сумел создать соответствующее. Им восхищались, ему завидовали, с ним искали встреч, просили рекомендаций и денег.

По последнему пункту не думаю, что имелись успехи. Накормить гостей и напоить вином Куроедов был рад, а в долг деньги не давал. В крайнем случае мог что-то купить или вложиться в долю. Что не мешало ему слыть самым хлебосольным хозяином среди соседей.

Неудивительно, что на приглашение откликнулись все, кого позвал Куроедов. Большинство ещё и детей с гувернёрами прихватили.

Майорша Лопатина, кроме шестнадцатилетнего сына, пятерых учителей привезла, помимо прислуги из крепостных. На Лёшку дамочка косилась, но откровенно приставать не рискнула, предпочла громко обсуждать с мамашами, как важно дать ребёнку хорошее образование и как её Коленька получает самое лучшее. В этом я ничуть не сомневался, разглядывая подростка, страдающего излишней полнотой. Чувствуется любовь маменьки.

Лёшке повезло, что по распоряжению Куроедова вдову с сыном посадили в конце стола, подальше от нас. Гундоровы тоже оказались не слишком близко, но мы с ними раскланялись еще раньше.

После того как гости откушали (часа три потратили на это дело), всех развели по гостиным. Кого чаи пить, кого курить. Ксенофонт Данилович последние три года табак не употреблял и собрал вокруг себя кружок желающих послушать о лечебных травах и правильной заварке чая. И уже после всех этих чаёв гостей наконец повели в оранжерею, где была устроена выставка пейзажей. Типа там освещение лучше.

Гости к этому моменту изнемогали от нетерпения. Очень уж много интриги было вокруг картин. По просьбе Куроедова я письмо от государя прихватил. Оно было продемонстрировано всем желающим.

— Да вы, батенька, бунтовщик, — посмеивался один из знакомых Куроедова.

— Новое направление в искусстве, моими красками писано, — задрал подбородок «спонсор» выставки.

На мой взгляд, ничего особенного в тех картинах не было. Изображалось разное время года, освещение, всё та же динамика, передача ветра или полного спокойствия. Но отчего-то это считалось неправильным, не классическим, не по канонам.

— Софья Борисовна, а вот эти пейзажи мною лично сотворены. Гладь реки словно ваши бездонные глаза, — охмурял Алексей юную Гундорову.

С родителем барышни я уже перекинулся парой слов. Намекнул на наши с Алексеем денежные проекты. Посетовал на то, как доходы растут, а женской руки вести хозяйство нет, и господин Данилов буквально извёлся.

Меня поняли правильно. Гундоров свое одобрение выразил и с довольным выражением лица потащил куда-то старших сынков, оставив дочь на попечение супруги. Та мешать парочке не собиралась, но некоторые меры приличия соблюдала. Мы с Елизаветой также следовали по пятам, чтобы отгонять от Софьи возможных конкурентов.

Их особо и не было. Только Коленька Лопатин сунулся приударить за молодой соседкой, но потерпел фиаско на первой же фразе корявого комплимента. То ли дело распушивший хвост Алексей! Он уже пообещал девушке прислать книгу.

— Как напечатаем в Москве, непременно вам первый же экземпляр, — с мурлыкающими нотками в голосе пообещал Лёшка. — Елизавета Африкановна только подпишет. Знаете, что сие автограф?

Кто-то из гостей планировал задержаться у Куроедова. Мы же убыли на следующий день. Пароход вот-вот должен прибыть и лучше мне его лично встретить в Алексеевке.

Там еще могла возникнуть проблема из-за леса, сплавляемого по Самарке. Собственно, мы и были основными покупателями брёвен. Временно я перенёс вспомогательную пристань выше по течению. Мужики встречали плоты, вытаскивали на берег. И всё равно личный контроль не помешает.

Куроедов зафрахтовал пароход на весь сезон. Посудина дождётся нас в Нижнем Новгороде и повезет обратно. Алексей волновался, в каком состоянии судно. Вдруг ремонт требуется или еще что?

Как оказалось, беспокоились мы не зря. Прибывшее плавсредство не порадовало.

— Оно точно не развалится? — с сомнением разглядывал достижение технического прогресса Алексей.

— Сюда-то дошло, — озвучил я очевидное, хотя и сам сильно недоумевал тому, что видел.

Допустим, насчёт гребных колёс я был в курсе ещё раньше. Описание нам дали бурлаки в прошлом году на переправе. Но, честно говоря, я ожидал чего-то большего.

— Кареты не загрузим, — продолжил оценивать Лёшка посудину. — А лошадей куда?

— Куда, куда, на верхнюю палубу, под навес.

Пока мы смотрели, а крестьяне радовались такому событию, пароход начал причаливать к той барже, что у нас для написания картины «Флибустьеры» использовалась. Её там держали вместо пристани. Очень удобно, а другого применения старой баржи мы не придумали.

Между прочим, наших крепостных приплывшее чудо-юдо ничуть не смутило. Рыбаки видели на Волге и более странные посудины. Бабы, конечно, крестились, кто-то в домах попрятался, а молодежь и детвора высыпали на берег.

— Выбора нет — пойдём обозом по берегу, — вынес я вскоре вердикт, окончательно разочаровавшись.

Чуть позже капитан парохода нас познакомил с судном.

— У господина Всеволжского комфорт и удобства, но грузы его пароходы не возят, — пояснял капитан разницу между прогулочным и рабочим судном. — Наш «Гонец» тоже в Пожве строили, но для купеческих надобностей.

Общая длина была метров тридцать. Половину этого расстояния занимала система вращения колёс и управление пароходом. Палуб было две. Вернее, имелись каюты для персонала рядом с трюмом, над ними для господ помещения и верхняя палуба с парусиновым тентом.

— Картины и груз поплывут на пароходе, а сами в карете на лошадях, — поддержал меня Лёшка. — Налегке мы их догоним и встретимся в Нижнем.

Вечером под руководством деда подробно на карте прикидывали маршрут. Получалось, что от нас до Нижнего Новгорода по воде почти девятьсот верст. По дорогам будет где-то тысяча триста. Наученные предыдущим опытом, мы решили двигаться, как большинство купцов. То есть в противоположном направлении на восток, а не на запад. Вначале в Бузулук, затем в Оренбург. И уже от Оренбурга по тракту до Казани, и так далее. С учётом того, что пойдем налегке, а тяжеловозы у нас сильные кони, то скорость движения будет раза в два больше, чем у парохода.

На этом и порешили. Деда, Куроедова, Крендовского и батюшку отправим водным путём. Дороги в середине мая еще не просохли как следует, но без груза мы легко их преодолеем. Кроме того, в это время не так много обозов и путешественников, которые чинили бы нам препятствия по пути.

Куроедов такое разделение команды поддержал целиком и полностью. Я так понял, что ему хотелось на пароходе пройтись, чтобы при случае прихвастнуть. Но сосед согласился с тем, что долгая поездка скажется не самым лучшим образом на скаковых лошадях. А так мы их будем вести налегке позади повозок.

Пароход загрузили раньше, чем собрали обоз. Мы с Алексеем проводили нашу команду и ускорили собственные сборы. Много вещей с собой брать не стали, но приняли меры по собственной безопасности. Охранников взяли десяток, возниц с учётом сменных, кузнеца с переносной наковальней, плюс ружья обычные и медицинские со шприцами.

Своим мужикам и Михаилу Тыранову я дал распоряжение заворачивать всех богомольцев и паломников — святой старец убыл в Москву, вернётся к концу сентября.

Планы у отца Нестора были обширные. Он собирался по пути проповедовать и устраивать массовые молебны. В принципе, время для этого будет. Пусть просвещает крестьян или кто там придёт его слушать.

— Бьюсь об заклад, что Игорь Андреевич уговорит Куроедова на собственный пароход, — задумчиво произнёс Лёшка, глядя вслед уходящему судну.

— Знаешь, если мы и дальше будем получать чистой прибыли пятьдесят рублей с каждого рулона окрашенного в пурпур шёлка, то вполне реально построить собственное судно. Выгодное дело в плане скорости перемещения.

— Нужно мощнее. В этом корыте от силы тридцать лошадиных сил, — кивнул Лёшка на пыхтящую вдалеке посудину, — только пацанам играть, — припомнил он восторги детей, включая моего Максима.

Капитан согласился на мою просьбу и устроил небольшие катания для господ в ожидании груза и пассажиров. Визгу и криков было столько, что, наверное, в Самаре все слышали. Мои крепостные из числа молодёжи не были закомплексованы и радовались пароходу с той самой непосредственностью, что присуща любознательным умам. Ну и Максим, конечно, облазил посудину вдоль и поперек. Измазался в саже, чуть не вывалился за борт, разглядывая гребные колёса, но был на седьмом небе от счастья. Ещё года два, и буду брать сына в дальние путешествия.

Мы с Лёшкой отправились в дорогу восемнадцатого мая. Две кареты (одна пустая), шесть повозок, тоже почти не заполненные. Двенадцать тяжеловозов и два коня американской легкоупряжной породы — вот такой был наш состав.

По поводу американской лекгоупряжной породы мы посовещались с Куроедовым и решили назвать эту лошадь «Русская лекоупряжная». Про то, что аналогов в это время нет, я не стал говорить, соврав соседу. Мол, вывезли мы из Америки всё что было. И ни у кого в мире нет подобных коней.

Ксенофонт Данилович порывался взять ещё молодняк арабских скакунов, родившихся от нашего Принца Мая, но я его разубедил, напомнив, что цель поездки несколько иная.

Если быть объективным, то практического применения арабских скакунов в сельской местности я не видел. Этот конь для быстрой скачки и слишком дорогой. Безусловно, Куроедов мог себе позволить посылать к соседу курьера с запиской на арабском скакуне. Собственно, в нашем регионе он один и имел в конюшне лошадей этой породы. Остальные соседи могли похвастаться разве что орловскими рысаками. Те сами по себе неплохие, но государь император отчего-то предпочитал лошадей английской породы. Вообще-то в России Орловский конезавод был единственным в это время и конкурентов не имел. Надеюсь, со временем мы изменим ситуацию.

Наши тяжеловозы вне конкуренции для путешествия и работы в поле. Я продолжал восхищаться этими мощными животными, для которых ямы и глубокие лужи на дорогах всего лишь незначительное препятствие.

Всем хороши тяжеловозы, единственный их недостаток — жрут много. Не будем говорить о крестьянах, редко какой горожанин сможет позволить себе содержание такого коня. Неудивительно, что, завидев нас, встречные обозы и верховые всадники невольно притормаживали и с уважением пропускали.

До Нижнего Новгорода мы добрались за рекордное время в четыре недели. И уже на месте первым делом стали интересоваться, прибыл ли пароход. Оказалось, что ещё не было. Через пять дней я уже серьёзно обеспокоился. Лично расспрашивал старших артелей бурлаков и получал подтверждение, что такую большую посудину пропустить не могли, а «дымящий дьявол» частенько на Волге ломался.

Ещё два дня волнений, и наконец прибежал мальчишка с сообщением, что показались дымы «Гонца». Ну показаться-то они показались, но до причала в этот день пароход не дотянули. Только утром следующего дня мы встретили нашу группу во главе с батюшкой. Вид он имел чрезвычайно довольный и в то же время смиренный. В свой латаной дерюге сошёл на берег и привычным жестом благословил всех, кто оказался поблизости. Тут же подскочил какой-то помощник и поведал, что молебен старца Самарского состоится через три часа. Где и как именно, я не успел услышать из-за громких криков ликующих народных масс. Готов предположить, что пароходы вскоре перестанут называть «дьявольскими».

Удивительным образом новость о прибытии «святого» опередила пароход и, оказывается, отца Нестора здесь ждали не только мы.

— Сутки ему на все эти развлечения и в путь, — прокомментировал Алексей. — Что там с разгрузкой?

Выражения лица деда было не таким уж и счастливым. Ему надоело медленное плавание, зажрали комары и утомил Куроедов. Тот как раз таки лучился довольством. Явно с трудом сдерживался, чтобы тут же не начать делиться впечатлениями. Ксенофонт Данилович выдал нам информацию уже за обедом:

— Мы в ту среду утопленника выловили, — огорошил он присутствующих за столом и продолжил как ни в чем не бывало: — Вы в курсе, как трудно опознать труп, пробывший в воде несколько дней?

— У нас другие проблемы имеются, — буркнул я в ответ, понимая уже, что этого «эксперта» не остановить.

Понятно кто его просветил. Дед наверняка скучал и поведал Куроедову всё что знал об утопленниках, и сосед решил нас осчастливить специфическими знаниями.

Ещё до чая мы успели узнать, что разложение — естественный процесс, который завершает жизненный цикл человеческого тела. Батюшка тут прервал Куроедова и вставил краткую молитву, что совсем не помешало Ксенофонту Даниловичу продолжить с того же места, на котором он остановился.

Попивая чай с мёдом, я уже с любопытством слушал о том, что кишечник человека наполнен бактериями и именно там в первую очередь начинается гниение. Бактерии без труда перемещаются по кровеносным сосудам и дают порой своеобразный результат, напоминающий узор в виде папоротника из поверхностных вен.

— Основным же продуктом жизнедеятельности бактерий является газ. Сначала опухают половые органы, после лицо, грудь и живот, — вещал Куроедов. — Дальше выпячиваются глаза и язык. У утопленников не так наглядно видны все процессы гниения. Зато на обычном трупе, оставленного на несколько дней без погребения, могут появиться личинки из отложенных мухами яиц.

От утопленников Куроедов плавно перешёл к мумифицированным трупам. Здесь они с отцом Нестором немного поспорили и, вероятно, не в первый раз. Меня эта тема уже всерьёз заинтересовала. Не знал, что бывает естественная мумификация мертвецов. Обычно такое случается с телами в пустыне, там, где мало влаги. Но бывают и исключения. К примеру, человек был очень худым, умер в сухом месте с хорошей вентиляцией. В этом случае можно говорить о самопроизвольной мумификации. Именно о нетленных мощах святых и спорил Куроедов с батюшкой. Доказывая, что это естественное природное явление.

Закончить спор отец Нестор не успел, в дверях появилось несколько человек из числа купцов с напоминаем о проповеди.

— Собралися ужо, — басовито поведал один из мужчин, кланяясь в пояс.

Двое других перекрестились и с «пламенем в глазах» уставились на батюшку.

— Пойду, — расправил свою ветхую дерюжку отец Нестор и двинулся на выход.

Глава 13

— Не удивлюсь, если в Москве уже знают о вояже старца Самарского, — рассуждал Алексей в карете.

Ровно через сутки, как и планировали, мы выехали из Нижнего Новгорода. К нашему обозу присоединилось несколько купцов, но не думаю, что их кони выдержат темп, заданный тяжеловозами.

— Не обидится ли император? — прикидывал я расклад.

— Кто его знает? По идее, старец Самарский никого из дворян не посещал. Причаливал к берегу на пароходе, вещал прямо с пристани, — вставил дед замечание.

Куроедов с батюшкой ехали во второй карете и продолжали свои споры, не обращая внимания на прифигевшего художника. Ксенофонт Данилович пытался доказать отцу Нестору, что тела мертвых младенцев чаще всего остаются нетленными по причине того, что они практически стерильные, не имеют подкожного жира и менее подвержены гниению. Батюшка возражал, втирая про волю Божью и безгрешных детишках.

Второй темой для споров были всё те же нетленные мощи, но уже взрослых людей. Даже я мог припомнить достаточно случаев, когда описывались перезахоронения кого-то из христианских святых, и свидетели уверяли в том, что тела не подверглись усыханию или гниению даже спустя несколько столетий.

Дед успел просветить Куроедова, а он, соответственно, всю нашу группу о том, что это третий редкий вид разложения — омыление. В этом случае тело, напротив, должно быть не худым, а иметь достаточно жира. Это редкое преобразование жиров, которые в ходе гидролиза становятся более жёсткими и набухают, превращаясь в вещество, напоминающее воск.

Процесс этот небыстрый. Не менее полугода требуется для омыления. А ещё нужна сырость. Гидролиз жировой ткани сопровождается ужасным запахом, который исчезает с завершением процесса и затвердеванием жира. С особым наслаждением Куроедов смаковал подробности раскопок в Париже на «Кладбище невинных». Если дед поведал точную информацию, то на этом кладбище хоронили горожан на протяжении восьми веков, накладывая мертвецов поверх нижних трупов.

Кладбище распространяло такое зловоние, что в окрестных кварталах скисало молоко. Буквально полвека назад земля не выдержала и вся масса захороненных рухнула в подвалы прилегающих домов. Пока это дело чистили, собрали несколько тонн трупного воска. Он потом успешно разошелся на изготовление свечей и мыла.

— Дед, а чего ты Куроедову про отпечатки пальцев не рассказал? — задался я вопросом.

— Чтобы ему было чем заняться на обратном пути, — усмехнулся он.

— Так будут у нас проблемы с выступлением отца Нестора или нет? — вернул Лёшка меня к теме беседы.

— Мы в Москве месяц пробудем. Если у Николая I возникнет нужда, сам успеет приехать. По легенде святой старец хочет в Кремлёвских храмах помолиться.

— Проверить нетленные мощи, — хохотнул Алексей.

— Так что насчёт справочника по криминалистике? — поинтересовался я.

— Напишем, наверное, но не в этот год, — ответил дед. — Ты же сейчас собираешься таблицу химических элементов пропагандировать. Не стоит распыляться на всё сразу. Куроедов будет скачками занят, потом Лизину книгу напечатаем. Справочником по криминалистике заниматься некогда.

— Напечатать Лизину книгу несложно, — ответил я. — Проблема с цензурой. Долгий это процесс. Не думаю, что мы успеем получить разрешение на торговлю. А без этого книгу можно только дарить.

— Меня больше беспокоит то, как мы устроим экспозицию, имея запрет на данный вид деятельности, — напомнил Лёшка.

Формально это Куроедов выставляется. Но мы-то знали, что не станет секретом моя причастность к живописным полотнам. Одна надежда на отца Нестора. Слава о старце Самарском бежала впереди него, опережая нас где-то на трое суток. Какие-то курьеры и почтовые чиновники двигались быстрее за счёт того, что меняли лошадей на станциях. Они же и разносили новость о старце.

Народ успевал попасть к нашему прибытию. Иногда даже те, кто жил рядом, а не находился непосредственно на станции, приезжали. Один раз нас догнал помещик, услышавший о старце через сутки, как мы уехали. Скакал верхом, чуть коня не загубил. Пытался развернуть отца Нестора, чтобы тот вылечил сына.

— Не лечу я хворых, — ответил наш батюшка. — Слово целебное говорю для тех, кто хочет услышать. Излечить разом болячку только господу под силу. Ну-ка, лучше купите книжечку по гигиене.

— А сынок? — зарыдал мужчина.

— Помощнику моему обскажи симптомы развития заболевания, — завернул батюшка умную фразу. — Если что-то простое, то соблюдение гигиены поможет.

Мы с Лёшкой послушали симптомы и дружно заверили помещика, что с таким случаем даже господь не справится. Мальчишка месяц назад упал с дерева неудачно на бревно. С тех пор лежит, ноги отнялись. Понятно, что проблемы с позвоночником. При нынешнем уровне медицины определить без рентгена, что именно травмировано, не получится, да и какой смысл?

Какие-то рекомендации мы дали и еще раз повторили, что старец Самарский вообще-то пророк. Видит будущее, а не лечит больных. Хотя батюшка в своих ежедневных проповедях делал именно уклон на здоровье. Отец Нестор не изгалялся, рассудив разумно, что каждый день нам встречаются разные люди, потому он повторял одно и то же. В основном о гигиене рта, зубов, мытье рук и кипячении воды.

Особо настырным, кто как раз хотел про будущее послушать, батюшка сообщал, что, к примеру, 27 ноября состоится битва при Сан-Хуан-де-Улуа между войсками Франции и Мексики. Народ отходил от отца Нестора в задумчивости. В принципе, пророчество услышали, а толку с него?

Меня эти поклонники старца Самарского раздражали неимоверно. Пусть мы и ехали все вместе, но считались почему-то его сопровождением. На станциях найти свободную комнату удавалось с трудом, поскольку все места были заняты. Пару раз ночевали прямо под открытом небом в повозках, подвинув наших охранников. Пробовали спать в каретах, но ничего хорошего не получилось. Ни ноги вытянуть, ни улечься нормально.

Где-то под Владимиром психанул Алексей, когда оказалось, что в наличии есть одна комната, а нам даже места во дворе под кареты и телеги нет.

— Всё! Собираемся и выезжаем. Никаких благословений и проповедей! — громко огласил друг. — Нет места для сопровождения старца Самарского, значит, и он будет в лесочке ночевать.

Возницы, начавшие распрягать лошадей, оглянулись на батюшку. Тот Лешкины слова подтвердил и, подобрав полы своего одеяния, полез обратно в карету.

— Дак как же! — выскочил на крыльцо какой-то господин. — Обчество собралось!

— Вот пусть обчество и дальше сидит, — огрызнулся Алексей, — а мы под берёзками заночуем.

— Стойте! Стойте! — кинулся ещё кто-то, преграждая путь тяжеловозам.

Куроедов тут же высунулся из окна кареты и уточнил, будут ли в наличии четыре комнаты и места на конюшне. Буквально за десять минут всё решили.

«Общество» собрало манатки и дружно переселилось в обеденный зал. Придираться к тому, что нам теперь придётся ужинать в комнатах, а не в зале, никто не стал. Пусть так, а то совсем нас притеснили.

И если раньше я размышлял, как ехать обратно, то теперь твёрдо решил, что на пароходе обязательно отправим батюшку. Двигаться вместе с отцом Нестором никаких нервов не хватит.

Последние шесть дней перед Москвой прошли по схожему сценарию. Мы заворачивали на станцию и не выходя из карет выясняли, сколько комнат нам дадут. Дальше делали вид, что все дружно уезжаем, и тут же находились свободные места.

Повезло, что в Москве батюшка сразу отделился, завернув к кому-то из «своих». Может, сразу к архимандриту или ещё кому из священнослужителей, я несильно вникал. Главное, что от нас отстала толпа страждущих. С отцом Нестором мы договорились о дате, когда будет готова выставка и нам понадобится помощь.

На первом месте, конечно, были скачки. Мы надеялись, что успеем до начала состязаний. К лошадям почти сразу была приставлена дополнительная охрана. Собственно, всей этой системой безопасности я и занимался. Гонял прислугу постоялого двора, где остановились, сам лично проверял воду. Чтобы была колодезная, а не из реки. Колодцев в личном пользовании в Москве не так много, но мы специально искали такое место.

Лёшка с дедом отправились в университет, а Куроедов помчался узнавать всё и сразу. Именно он принёс больше всего новостей и рассказал их за ужином.

— В Феодосии застрелили Пушкина на дуэли, — начал он.

— Что и требовалось доказать, — прокомментировал я, покосившись на Алексея.

— Скачки первого августа, а рысистые испытания на Ходынском поле пятого в воскресенье, — сообщил Куроедов. — Но главное! — аж задохнулся от избытка чувств сосед. — Главное, что государь император прибудет послушать старца Самарского!

— Бог в помощь, — нейтрально ответил я, не зная, хорошо это или плохо для нас. — Ксенофонт Данилович, а нельзя ли поточнее дату узнать?

— Мимо нас не проскочит, — усмехнулся дед. — Отец Нестор обязательно на открытие выставки придёт. Будет линчевать современных художников и Петербургскую академию.

— Услышим, когда император приедет. Такое событие народ не пропустит, — подтвердил Лёшка и продолжил, обращаясь к Куроедову: — Вы заявку на участие в скачках подали?

Оказалось, Куроедов заявку подал, взнос заплатил, а также выяснил, что жокею положена форма и картуз. Последнее нужно успеть пошить за оставшиеся дни. Цвет картуза и формы оговаривается отдельно. Можно поменять коня, жену (шучу), но не расцветку камзола. Она даётся один раз и на всю жизнь. Вот такие правила.

Как и было запланировано, дед выступит на скачках, а управлять конём на бегах Куроедов поручит своему крепостному Митьке Рыжему. Вроде пообещал тому вольную, если первым к финишу придёт. Насчёт первого места я сильно сомневался. Мы же ни разу не видели, как здесь скачки и бега проходят. Наверняка имеются нюансы и подводные камни. Куроедов лошадей тренировал хорошо. Мы помогали советами. Кони не должны пугаться ни громких звуков, ни аплодисментов, ни хлопушек и чего-то подобного. Но кто его знает, какие еще могут возникнуть сюрпризы? В общем, решили все оставшиеся десять дней заниматься разведкой, расспрашивать всех, кто видел соревнования раньше.

В идеале мы хотя бы на бегах хотели ещё устроить тотализатор. Не было подобного развлечения в это время. Кажется, русский люд всегда любил биться об заклад, но по какой-то причине на московских скачках и бегах ставок не делали. Вообще. Ни легально, ни подпольно. Предположу, что кто-то мог поспорить друг с другом, но глобального вложения денег на результаты заезда не было.

— Жаль, Голицын в Петербурге. С ним бы обговорить этот вопрос, — сокрушался Лёшка. — А если письмо с предложением написать?

— Напиши, — пожал я плечами. — И не забудь, как всё в это время медленно решается. В лучшем случае ставки официально начнут устраивать на следующий год.

— Поспорю с кем-нибудь, — оптимистично пообещал Куроедов. — А ежели выиграю, то пятьсот рублей дадут.

Далее мы перешли к обсуждению выставки в университете. Ректор нас помнил и не возражал, правда, наплыва посетителей не обещал. В отпусках студенты и преподаватели. Главное, что нам место выделили и денег много не взяли. Про то, что император мне запретил такого рода деятельность, мы деликатно промолчали.

Немного поволноваться пришлось через несколько дней, когда узнали о прибытии Николая I в Москву.

— Неужели к нашему батюшке? — не мог поверить я. — Или у государя какие-то свои здесь дела?

— Это мы с тобой циничные люди двадцать первого века. А народ в это время верит и чтит церковь, — ответил Лёшка. — Тем более пророчеств отец Нестор выдал с лихвой. У него репутация! Это, друг мой, наш самый роялистый рояль. За ним уже и кустов не видно.

Насчёт репутации батюшки я не спорил. Меня больше возмущало, что чиновники не просто записывали слова отца Нестора, но проверки устраивали и при этом бездействовали. Хотя дед считал, что некоторые события элементарно не могли предотвратить. Я же отцу Нестору тоже выдавал информацию скупо. К примеру, у нас было записано: «пожар в Зимнем дворце 17 декабря 1837 года» И всё! Кто же знал, что нам понадобятся подробности?

Предположу, что какие-то меры были приняты, но пожар случился. Дворец больше суток горел. Как потом разузнал Куроедов именно 17 декабря почуяли запах гари, нагнали народ, воду стали подавать, пожарный наряд дежурил. Все щели в подозрительном месте залили водой, и основной причиной пожара стало заполнение дымовых труб сажей.

Отец Нестор вещал прогнозы именно в таком виде, без указания причин, но с абсолютно точной датой. И пусть он свои пророческие способности полностью подтвердил, а толку с этого, считай, не было. Зато верили старцу Самарскому безоговорочно. Удачно мы такого авантюриста встретили и «прикормили» информацией. Об источнике своих предвидений отец Нестор умалчивал. Надеюсь, русские политики используют полученные данные, если не дураки.

Сотрудничество с батюшкой у нас было взаимовыгодное. Вот и на открытие выставки он должен прийти, тем самым делая её популярной. Я надеялся, что придёт не пара калек, а чуть больше народа. Заодно поторгуем. Куроедов договорился поставить на улице перед входом небольшой павильон с красками, спичками и теми справочниками, что у нас остались с прошлого года. Мою периодическую систему ещё печатали, а книгу Лизы только начали набирать. Этими источниками знаний вероятнее всего не успеем поторговать. К тому же скачки скоро, некогда будет отвлекаться.

Открыть выставку решили в воскресенье. Батюшка обещал подойти к двум часам пополудни. Вернее, подъехать. Куроедов доложил, что охраны у отца Нестора не меньше, чем у императора. Слишком много народа хочет получить благословение или услышать СЛОВО.

— Ой-ёй, будут у нас проблемы с возвращением домой, — покачал головой Лёшка, узнав, как охраняют отца Нестора.

— Главное, чтобы старец Самарский в Москве не остался, — обеспокоился Куроедов.

— Не должен, — кратко ответил я, полностью уверенный в этом, умолчав о том, что у батюшки нет информации о событиях 1839 года.

Я же ему выдавал это в виде своих снов и не всё сразу, дозированно. Так что в сотрудничестве новоявленный пророк заинтересован больше нас. Вернётся, никуда не денется, если хочет и дальше почивать на лаврах славы и известности. Ну вот как в нём это всё сочетается? Гордыня — один из грехов христианских, но отец Нестор делал вид, что его грех не коснулся и помогает он бескорыстно.

— Не забудет, точно приедет? — тоже начал волноваться Крендовский с утра в воскресенье.

Выставка выглядела печально, неудивительно, что художник переживал. Безусловно, картины мы развесили, часть закрепили на стендах по центру зала. Всё было приготовлено, объявление дано в газетах заранее, ещё плакатик перед университетом извещал об этом событии. Но толку было ноль. Даже ректор университета не стал смотреть, что там мы выставили.

Из профессоров приехал один Павлов и только по той причине, что мы лично прислали уведомление. Михаил Григорьевич с удивлением оглядел чистенький без посетителей зал и вежливо прошествовал к картинам.

— Старец Самарский прибудет освятить, — без особой надежды в голосе сообщил наш художник Павлову.

— А вы что же без учеников? — спросил я профессора.

— Так лето же, — ответил Павлов, подразумевая, что всё ученики разъехались. — Это чьи такие лошадки? — переключился он непосредственно на живопись.

Отца Нестора мы ждали и надеялись, что он за собой приведёт публику. И каково же было наше удивление, когда вначале в зал вошли военные. Не обращая на нас внимания, бравые хлопцы под руководством командира рассредоточились по залу. Офицер подошёл лично к нам, уточнил имена, сверил у себя со списком и выдал:

— Государь император прибудет в течение часа. Господин Павлов, вас нет в записи, покиньте зал.

Профессор, ошеломлённый внезапным появлением военных, безропотно вышел за дверь.

— Эх… — издал Куроедов невнятный звук.

— Мы, как порядочные попаданцы, по закону жанра должны с императором познакомиться, — прошипел я Лёшке на ухо.

— А старец? — не забыл дед спросить у офицера.

— Старец Самарский отправится из Кремля.

Кто там и за кем — я не понял, главное, будут посетители высочайшего уровня.

Этот час до прибытия Николая I и отца Нестора был заполнен суетой и беготнёй. Народа прибывало всё больше и больше. Нас оттеснили к окнам и мы потерялись окончательно на фоне публики. Какие-то разнаряженные дамы и господа всё заходили и заходили в зал. Стало душно от запаха потных тел, духов и начищенных сапог военных.

Я даже начал переживать, что императору места не останется. Как оказалось, там был кто-то не менее бдительный, и публику стали тормозить в коридоре. Наконец-то раздались крики: «Император! Император!»

Мы до его прибытия время провели с пользой. Один из чиновников успел нас натаскать в правильном приветствии государя. Речевой этикет мы знали хорошо, а вот все эти оттенки поклонов ранее доводилось применять только в среде помещиков. Лично я паниковал вполне обоснованно. Вдруг не так согнусь, не под тем углом, не так поприветствую?

— Смотрим и повторяем за тем господином, — быстрее всех сориентировался Куроедов и показал на кого смотреть.

Как потом оказалось, мы могли вообще все эти «ку» не изображать. В зале столпилось столько людей, что нас, прижатых к окну, и не заметно было. Повезло, что и я, и Лёшка были выше основной публики, а то б и императора не увидели.

Он зашёл в зал со свитой, что-то спросил. Из-за гула голосов ничего не было слышно. И тут же пошла волна шепотков: «Старец Самарский, старец Самарский…»

Батюшка появился в дверях со смиренной миной на лице в сопровождении четырёх священников. Отец Нестор был в той же потрёпанной одёжке серого цвета, с простым посохом, но причёсанный и точно чистый. Бородёнку он сто процентов расчесал непосредственно перед выходом в люди.

В зале стихло. Отец Нестор благословил присутствующих жестом. Императору отвесил поклон и заговорил. Тишина стала оглушительной, все внимали пророку.

— Мы русские люди, христиане… — начал батюшка проповедь.

Говорил он недолго. Десяти минут ему хватило, чтобы обвинить академических художников и задать направление в «правильном» развитии искусства.

— И пусть покарает господь поклонников многобожия! Тьфу на них! Англицкие лорды совсем стыд потеряли. Вижу дождь в Лондоне из тварей. Лягвы посыпятся на их головы! — батюшка выдержал паузу и сообщил: — Завтра. Завтра упадёт дождь на отступников веры Христа и поработителей. А в среду восстанет народ далёкой Ямайки и освободится от цепей англицких.

«Эк он завернул!» — невольно восхитился я виртуозности пророчества отца Нестора, сумевшего соединить в одной фразе имеющуюся у меня информацию на этот период времени.

Закончив пафосное выступление, батюшка предложил присутствующим ознакомиться с художеством обычных русских людей. Император ещё ничего не видел и проявил вежливость. Почти сразу он тормознулся возле картины с конём, задал вопрос сопровождению. О чём там шла речь, мне не было слышно. Николай I разглядывал изображение русской легкоупряжной. Гул голосов стих в очередной раз, все прислушивались к пояснениям батюшки.

— Бега… устроить… чтобы, значится… — не мог я внятно разобрать, что наш старец втирает императору. Предположил, что приглашает посмотреть скачки и бега.

Как потом оказалось, я недооценил прыть Куроедова и практичность батюшки. Эти двое ещё раньше сожалели, что нет официального тотализатора. Так вот отец Нестор умудрился не только озвучить эту идею императору, но и подать как богоугодное дело. При условии, что половина дохода от выигрыша будет пущена на эти самые дела, а именно на постройку нового парохода, который отец Нестор скромно заберёт себе для путешествий и проповедей.

Лёшка вечером ржал не сдерживаясь.

— Нет, ну какой шельмец! — ухохатывался друг. — Кто бы ни выиграл, половину денег отдадут нам.

— Не нам, а старцу Самарскому, — поправил я.

— Император хотел денег дать, а он отказался, — наябедничал Куроедов.

— И без этого в прибыли будем, — отмахнулся я. — Картины уже все выкупили. Да и краски со спичками разобрали.

О такой рекламе мы и мечтать не могли. Выставка будет продолжаться до конца месяца, но у всех картин уже имелись хозяева, о чем извещали таблички на каждом полотне. Одну картину с изображением тяжеловоза сам император купил за пять тысяч. Ладно бы картину. Он и живых лошадей захотел. И ведь не откажешь. В принципе, обратно мы думали идти налегке, без груза. Парой тяжеловозов можно было пожертвовать. Но жалко же! Пусть и получили по восемь тысяч за каждого коня, но вопрос не в деньгах, а в том, что у нас в перспективе конезавод и каждая лошадь на счету.

— Нормально, не жмотничай, — успокаивал меня Лёшка. — Радуйся, что император остался в Москве посмотреть на скачки. Есть вероятность, что судить будут честно и у нас есть шанс отличиться.

— Куда уж больше, — вздохнул я, прикидывая перспективы.

Глава 14

Когда граф Орлов выводил новую породу лошадей, то преследовал одну цель — удобство всадника. Пусть я немного времени проводил в седле, предпочитая верховой езде комфорт карет, но мог уверенно сказать, как меняются ощущения всадника в зависимости от коня.

В это время лошади — основной вид транспорта. А в России с её огромными расстояниями порой единственная альтернатива для путешественника. Именно орловские кони могли долгое время бежать рысью, без рывков и без перехода в галоп, когда конкретно отбивается задница о седло.

Московское беговое общество проводило соревнования лошадей рысистых пород на резвость бега. Лошади, запряженные в беговой четырёхколесный экипаж, испытывались на скорость и умение. Чтобы поощрить и привлечь внимание к соревнованиям, стали давать денежные призы за представление. Председателем Московского бегового общества стал князь Голицын.

Четыре года назад на Ходынском поле одновременно с рысистым ипподромом устроили скаковой. Он имел всего одну дорожку в форме эллипса протяжённостью в две версты. По словам Куроедова, скачки в Москве были не особо популярными по той причине, что посмотреть на них приходили состоятельные люди, а принимали непосредственное участие только аристократы.

По сути ипподром представлял собой только одну эту дорожку, небольшое ограждение для зрителей, две двухэтажные беседки и чуть вдалеке временные конюшни, где всадники могли привести в порядок себя и коней.

Не знаю уж, какие силы были задействованы, но трибуны для императора и его свиты срочным порядком возвели за двое суток. Куроедов уверял, что ночью горели костры и стучали молотки плотников. Ожидаемо, что скачки этого года собрали всю знать Москвы. Заграждение было украшено гирляндами из полевых цветов, места для именитых гостей укрыли коврами и задрапировали в яркие ткани. Подъездные пути тщательно вымели. Правда, непередаваемый запах конского пота и навоза никуда не делся, но внешние приличия были соблюдены.

Сколько гостей приехало на Ходынское поле 1 августа не передать словами! Экипажи, кареты, просто верховые всадники и все с сопровождением, с охраной и помощниками. Я даже не пытался разобраться кто там и где в такой толпе. И на прибывшего императора не побежал смотреть. Что мы, императоров не видели? Мои охранники помчались глянуть на него хоть одним глазком, полностью проигнорировав свои обязанности, а я сосредоточился на других делах.

Митька Рыжий, которого взяли показать, что такое скачки, пребывал в полном восторге. Одно дело слушать хвастовство барина и совсем другое — лично наблюдать первых лиц государства. Он же, Митька, мне рассказал, что князь Голицын открывал скачки, предоставив приветственное слово императору. Почему Голицын не выступил, я не понял. Он вроде как курирует бега, но, скорее всего, его привлекли как князя-спонсора.

Отец Нестор не присутствовал, но и без него было «весело». Правда, ни трибуны, ни императора я не видел со своего места, поскольку меня поставили контролёром и консультантом рядом с кассой тотализатора. Отпечатать буклеты или какую-то полиграфию за короткое время не успели. Зато писарей у чиновничьей братии хватало. Организаторы тотализатора раздавали рукописные листки с перечнем лошадей и именами всадников.

Пётр Петрович Галкин на жеребце по кличке Бархат стоял в списке двенадцатым. Всего было двадцать участников. Их разделили на два заезда. Дед попал во второй и был рад тому, что успеет посмотреть, как вообще проходят соревнования.

Моя задача состояла в том, что я пояснял всем желающим, как делать ставки, кому отдавать деньги и что это за доска со списком, возле которой я стоял. Толковых помощников катастрофически не хватало. Ипподромные чиновники физически не успели подготовить нужный персонал и объяснить правила ставок.

Желающих принять участие в скачках было гораздо больше двадцати человек. Там вообще возникли проблемы. Куроедова чуть не вычеркнули. Это вначале желающих было мало, когда же узнали, что император изволит оценить соревнования, то ломанулись многие дворяне. Их тут же ограничили тем, что государь хочет посмотреть забег, но много времени тратить не станет.

Деда с Бархатом удалось отстоять благодаря отцу Нестору, а всех, кто не подал заявку заранее, удалили из претендентов. Народ, собственно, не интересовали ни денежные призы, ни ставки. Им хотелось перед императором засветиться. К тому же многие не понимали, что такое «тотализатор».

Охрипшим голосом я раз за разом пояснял желающим поставить деньги, как это сделать. Казалось бы, чего проще? Прогнозы и вероятные котировки считать было некому, разнообразить ставки мы тоже не стали. Принимали от рубля и выше на конкретную лошадь. Кассир на особом бланке писал кличку коня, ставил принятую сумму, шлёпал печать, а я в который раз пояснял, что господин получит выигрыш при условии, что указанная на квитанции лошадь придёт первой.

На всякий случай возле нас оставили охрану. Это чтобы проигравшие не слишком бунтовали. Хотя ставок было не так много.

Вскоре кони побежали, и зрители закричали. Не слишком активно и шумно. Со своего места я мог видеть столб пыли над дорожкой и часть трибуны, где дамы в шляпах усиленно обмахивались веерами, пытаясь отогнать от себя поднятую лошадьми пыль.

Перед вторым заездом устроили небольшой перерыв. Я уже думал, что обойдется без сюрпризов, но тут какой-то военный принёс две тысячи рублей ассигнациями от императора! Николай I изволил поставить на жеребца Меркурия. И тут же ещё одна ставка — от Голицына. Он выбрал кобылу Утренняя Звезда.

Лёшка и Куроедов успели поставить по тысяче на Бархата до того, как в районе кассы случился настоящий аншлаг. Приличная публика покинула трибуны и кинулась делать ставки. Чуть не поубивались, суя деньги и требуя ускорить процесс получения заветного квиточка, отталкивая тех, кто хотел получить выигрыш за первое состязание.

Почти на час задержали второй заезд. А после я, наплевав на свои обязанности, побежал к трибунам, чтобы посмотреть скачки.

Деда нашёл с трудом. По идее, номер двенадцать должен быть вторым от края, но знакомый картуз я заметил где-то в середине строя лошадей. Отчего так, выяснить не было возможности. Зрители подбадривали участников и ждали начала старта.

Кто подал этот сигнал, я просмотрел. Кони вдруг резко сорвались с места и помчались по дорожке. Последний дождь был несколько дней назад, поэтому пыль вновь взвилась столбом. Кто куда бежит, кто там первый — и не рассмотреть. Зрители продолжали орать, подбадривая участников.

Когда лошади вошли в поворот, даже император привстал, пытаясь разглядеть коня, на которого сделал ставку. Если я правильно оценил, то за исключением нашего Бархата и ещё одного жеребца все кони были орловской породы. Эти орловские рысаки оказались поголовно серой масти. На их фоне гнедой Бархат заметно выделялся. Он вообще смотрелся мощнее, и дед уверенно скакал на нём, обойдя как раз на повороте всех соперников.

Больше всего я волновался, что конь перейдёт на галоп и его дисквалифицируют. Но нет, Бархат так и шел рысью, красивой такой, просто загляденье. Хвост развивается, а всадник будто не колышется в седле, настолько ровный ход у жеребца. А уж когда он вышел к финишу, то его стали подбадривать даже зрители, болеющие за других лошадей:

— Давай! Давай!

— Э-гей! — бесновались трибуны.

Я не кричал, а замер, позабыв как дышать. Никогда не считал себя азартным человеком, но тут и меня проняло.

— Есть! — подскочил ко мне Лёшка. — Первый пришёл!

— Каков накал страстей, — оглядел я ликующую публику и императора, аплодирующего нашему коню.

— Беги к кассе. Сейчас возмущенные зрители подойдут, — поторопил меня друг.

— Там точно никаких не будет проблем? — поинтересовался я. — Вдруг контролёры чего-нибудь намутят?

— Хрен им, а не дисквалификация, — ответил Алексей. — Император лично следил, кто против него что скажет?

Нам невероятно повезло, что во втором забеге участвовали не самые лучшие скакуны. Все, кто хотел порисоваться, втиснули своих претендентов в первый список. Оказалось, зря. После первого заезда интерес публики как раз разогрелся.

Николай I сделал ставку, и его примеру последовали сопровождающие лица. Тотализатор подстёгивал азарт. Кстати, недовольные уже пытались доказать кассиру свою правоту и получить деньги. По какой причине деда поставили шестнадцатым, я не понял. Теперь же господа зрители пытались доказать, что они выбрали именно этого жеребца и им положены выплаты.

Конфликт разгорался. На месте Бархата бежала кобыла Вьюга, но она пришла восьмой. В билете у сделавших ставку стояло имя лошади, но они не хотели слушать голос разума.

В который раз я порадовался тому, что император лично посетил скачки. Бардак здесь был ещё тот. Если бы не поздравления государя, не знаю, как бы мы разрулили эту ситуацию. А так Николай I объявил, что первое место во втором забеге у жеребца по кличке Бархат из конюшни господина Куроедова, и все вопросы отпали.

В программках, где были записаны участники забега, указывалось, что это новая порода — «Русская легкоупряжная». Как вы понимаете, доверия к неизвестной породе ни у кого не было. В это время дворяне вообще преклонялись перед всем иностранным. Чего далеко ходить, у императора в конюшне в основном были английские лошади. С недавних пор туда ещё два наших тяжеловоза затесались.

На Бархата, кроме Лёшки и Куроедова, никто не поставил. Потому и получилось у них на двоих восемнадцать с чем-то там тысяч. Неплохо заработали при условии, что призы в этом году участникам скачек не давали, подразумевая, что победитель сделает ставку на своего коня и получит выигрыш. И это они получили половину от общей суммы. Вторую часть как-то там передадут отцу Нестору на постройку парохода.

Конфликт возле кассы удалось притушить, деньги получал Алексей по двум квитанциям — за себя и Куроедова.

— Что случилось? — невольно заволновался я, не увидев Куроедова.

— Ксенофонт Данилович коня продает, — отмахнулся Алексей.

— Императору?

— Не… кажется, Голицын перехватил инициативу.

— Государь не выскажет претензий?

— Гера, да откуда я знаю?! — возмутился друг. — Стоим ждем.

— За деньгами следи, — намекнул я на огромную сумму выигрыша.

Соваться с восемнадцатью тысячами куда-то в толпу мы не рискнули. Куроедов и сам разберётся. В конце концов, Бархат его конь, и за сколько он продаст — не наше дело.

— За сорок тысяч сторговал, — заявился где-то через час довольный Куроедов.

Дед плёлся следом и вид имел менее счастливый.

— Устал? — спросил я у него.

— По ноге хлестнули, — пожаловался он на участников заезда. — Я, собственно, и гнал Бархата, чтобы от этих аристократов уйти вперед. Нечестно играют.

— Главное, нас заметили, — продолжал радоваться Куроедов.

Про то, что нас давно заметили и обсуждают в Москве, я не стал напоминать. Программа минимум давно была выполнена. Впереди ещё бега, но на них император не прибудет. Его кроме старца Самарского, никто не интересовал. Пророчества он услышал, проповедь о здоровье тоже. Справочник и брошюру по гигиене ему подарили, можно обратно в Петербург уезжать.

Непонятно, что там с художниками теперь будет. Совсем недавно Николай I запрещал то, что начали снова пропагандировать. На самом деле эти метания императора сильно удивляли. С одной стороны, он поклонник английского консерватизма и тут же наряжает придворных дам в наряды, напоминающие национальные русские сарафаны. Рассказывали, что особо потешно смотрелись польские пани с русских кокошниках. Захотелось государю поляков принарядить, и никто не осмелился возразить.

Собственно, мода и наряды меня волновали в последнюю очередь. Главное, чтобы по медицинскому справочнику возражений не возникло. В предисловии к нему писалось, что это собрание известных болезней, симптомов и рекомендуемых методов лечения. Типа мы собрали и записали нечто известное, никоим образом не претендуя на авторство.

Поступить так с периодической системой химических элементов я не мог. Таблицу и краткие пояснения уже отпечатали. Нужно это всё тоже выставить и подать «просвещённой публике». Я спешил, пока мы на слуху. Кто осмелится возражать при том, что сам Николай I поощрил. Что я не удостоился личной аудиенции, упоминать не будем. Попадать под пристальное внимание сильных мира сего особого желания не было. Мы бы и с выставками не совались, вот только для нас это единственный способ заявить о новых пигментах красок и, соответственно, заработка.

— Больше никаких лошадей не продаём, даже Куроедову, — обозначил Лёшка свою позицию.

— И лучше пару лет из поместья не высовываться, — дополнил я. — Тебе дом нужно строить. Свадьбу когда планируешь?

— Следующей весной, — ответил друг. — Как вернёмся, устроим помолвку по всем правилам. Ну и строительство, соответственно. Ты не в курсе, чем Софья вообще увлекается?

— Откуда? — удивился я.

— Вдруг она с Елизаветой переписывалась?

— У них немного разные интересы. Лиза — дама замужняя, а Софья ещё недавно ребёнком считалась.

— Может, позавидует твоей супруге и тоже начнёт книжки сочинять? Полезное это дело для дам.

— Полезное, — согласился и тут же напомнил: — Куроедов намеревается детективы писать.

— Адаптируем что-то из Шерлока Холмса, — предложил друг. — На обратном пути можно черновик написать. Сейчас не стоит голову забивать, у нас завтра состязания в бегах.

Мне казалось, что на скачках было много людей, но, как оказалось, конные бега — действительно популярное развлечение у москвичей. Зрителей пришло тысяч пять. Хорошо, что я категорически отказался брать на себя контроль за ставками. Голицын не сильно настаивал.

Какой-то его помощник подходил ко мне в пятницу и я честно ответил, что думаю на этот счёт. Нужны программки, нужны билеты с номерами, заездом, нужен не один кассир, а несколько, к ним охрана и контролёры. Делать это всё наспех не стоит. При государе опозорились, но там зрителей было на порядок меньше. Посмотреть на бега соберётся много москвичей. Ставки они, возможно, будут делать, вопрос — сколько? Если по рублю, а потом высчитывать по итогам заезда, это слишком сложно.

Насчёт сложности я ничуть не сгустил краски. На скачках участвовали сразу десять всадников. Бега же происходили парами. По прямой дорожке пускали одного участника, через какое-то время второго. Кони бежали до отметки, где переходили на шаг, разворачивались и рысили обратно. Время отмеряли по каждому коню и после сравнивали. Поскольку было от тридцати до сорока участников, получалось небыстро. А если конь травмировался, падал всадник или случалось какая проблема, то заезд следующей пары задерживался.

Митька Рыжий перед соревнованиями ночевал в конюшне вместе с кобылой. Куроедов ему ещё троих охранников выделил. Каких-то непредвиденных ситуаций не случилось. Лошадь была здорова. Митька тоже. Хотя попытки напоить его вином со стороны других конюхов неоднократно предпринимались. Но сурового вида мужики с дубинами разом отвадили тех «друзей». Как я уже упоминал, в это время народ бесхитростный. Многоходовые комбинации не умеет устраивать. Мы, к примеру, могли запросто сделать укол снотворного любому коню соперников и следов бы не нашли. Другой вопрос, что не хотели играть нечестно.

Как потом выяснилось, нужно было к тем поверяльщикам времени подойти. Я вообще не пошёл смотреть бега. Вляпавшись три раза в конский навоз и один раз в отходы человеческой жизнедеятельности, отказался занимать зрительские места. Народ на бега собрался простой, незамысловатый. Могут и раздеть в толпе. Дед с Лёшкой контролировали лошадь и Митьку. Куроедов выяснял что-то у судей.

После он доказывал, что время подтасовали.

— Ласточка должна быть первой! — возмущался Ксеноновый Данилович.

Сами мы время не фиксировали и ответить, за сколько пробежала кобыла, не могли. Вполне вероятно, что кобыла показала пятый результат. Митька возница не самый опытный. Мог растеряться, переволноваться, где-то ошибиться. И вообще у нас задача продемонстрировать новую породу в России. С этим мы успешно справились. Уж я-то точно знаю, что в будущем эти кони покажут себя.

Через неделю должны состояться ещё одни бега на Донском поле, но я не рекомендовал в них участвовать. Хлопотное это дело — праздную публику развлекать. У нас там профессора, не охваченные вниманием. Павлов Крендовского забрал к себе погостить, но меня директор земельной школы несильно интересовал. Нам бы с кем из химиков повидаться.

По слухам, в Казанском университете сильные специалисты в этой области. Но мы-то в Москве, где работало много иностранных преподавателей, придерживающихся старых представлений.

Из имеющейся информации я знал, что собственная школа химиков России появится лишь в 1841 году. Будущий ректор Императорского Санкт-Петербургского университета Александр Воскресенский пока даже степень доктора не получил. Это его учеником будет Менделеев, славу которого я собирался украсть, успокаивая свою совесть тем, что делается это во благо науки и России.

— Отправишь экземпляры таблицы в Казанский университет, — послушал мои сетования дед. — Там сейчас весь цвет русской науки собрался: Лобачевский, Зинин и прочие.

В том, что периодическая система вызовет шквал споров и возмущений, я был уверен на сто процентов. По этой причине к таблице прилагался небольшой учебник с кратким описанием солей, щелочей, кислот, с формулами и пояснения взаимодействия.

На момент создания Менделеевым таблицы было открыто шестьдесят три элемента. Сейчас их меньше. Мне пришлось тщательно проверять каждый. И не это главная проблема. Как объяснить химикам девятнадцатого века сам принцип? Реакции с первым элементом — водородом — описывали многие учёные, но никто из них не упоминал об одноатомности. Не приняты такие понятия, как молекула и атом.

— Делай вид, что оперируешь давно известными понятиями, — отнёсся легко к проблеме Лёшка. — И сразу сбегаем, как обычно, домой, чтобы не догнали.

— Было бы от кого сбегать, — вздохнул я. — Как-то мы не подумали о летних отпусках.

— Напечатаем несколько статей в журналах, чтобы уж точно в Петербурге заинтересовались. Кстати, Андрей Игоревич тебе говорил, что он задержится в Москве? Будет делать где-то в мастерских паровую машину для парохода. Отец Нестор спонсирует.

— Не мои проблемы, как он потом домой поедет, — отметил я. — Меня будущий пароход мало волнует. Я уже понял, что зимой пусть и холодно, но двигаться проще.

— Пароход — это технический прогресс, — попенял Лёшка. — Но нас это действительно не должно волновать. Меня больше интересует — успели нам чугунные унитазы с Урала привезти или снова половина заказа брак с трещинами?

— И гостиницы, — в очередной раз вздохнул я, прикидывая, сколько нас ждёт дел.

С другой стороны, скучать не приходится.

Глава 15

В последних числах августа мы собрались в обратную дорогу. Количество лошадей к этому времени ещё сократилось. Куроедов Ласточку продал. У нас в обозе ни товаров, ни вещей особых не было. Чем-нибудь закупимся по пути, тащить из Москвы смысла не было. И вопрос даже не в том, что дороже (денег хватало), а в том, что возиться с этим всем не хотелось. Без тяжёлых тюков двигаться по дорогам получалось быстрее.

Дед всё же поехал с нами. Изначально хотел заказать паровую машину улучшенных качеств. Когда вник в ситуацию, то понял, что ехать нужно или к немцам, или в Англию. А зачем давать новые технологии иностранцам? Лучше уж развивать свои на Урале.

Отцу Нестору было без разницы, что там за паровая машина. Он мало что понял. Его попросили, он озвучил желание получить пароход. Не хватит средств — найдёт у кого отжать. Помощников у старца Самарского предостаточно. От четырёх крепких и внушительных священников так и не удалось избавиться. Эта охрана вознамеревалась не только сопровождать батюшку, но и жить на моих землях.

Предположу, что уговоры имели место быть. Наверняка отцу Нестору предлагали более удобные места в Москве или Петербурге. Но со смиренным выражением лица батюшка раз за разом повторял, что он привык жить без изысков. К тому же без его пригляда и травок для лечения не соберут, и вообще ему на природе легче думается. Ну-ну. Я прямо верю, что они, пророки, такие, стремящиеся быть поближе к природе.

Хотя не поверить отцу Нестору было сложно. Его серенькая дерюжка так и намекала на скудность потребностей. Крест серебряный и тот висел не на цепочке, а на пеньковой верёвке. От разнаряженных московских священнослужителей наш батюшка разительно отличался. Именно это способствовало тому, что за ним с фанатичным выражением глаз шёл православный люд.

И я совсем не приукрашиваю. Проводы старца Самарского вылились в нечто неслыханное. Представители правопорядка пытались как-то оградить нас и дать возможность уехать из Москвы. Куда там! Не поверите, натуральная толпа ползла на коленях за каретой! Таких лиц и таких глаз я в жизни не видел! Фанатизм и безмерная вера — это если в двух словах.

Особенно один мне мужик запомнился. На голове колтун из давно не чёсанных волос, борода вся растрёпанная, за ней и лица не видно. Только голубые глаза, выражающие полный восторг. За колесо кареты уцепился и всё взывал к «святому». Пришлось безжалостно отрывать его от колеса. Думал, что не уедем, поскольку на место одного трое других вцепились.

— Фёдор я, Фёдор! Помолись за меня, старец! — кричал тот кудлатый, когда его оттаскивали за ноги от кареты.

Отец Нестор правильно оценил ситуацию, вышел из экипажа и обратился к этим фанатикам. Потратил несколько минут, чтобы объяснить, как его присутствие нужно в других местах.

— Здесь я вам, братие, и доведу, как должно добрым христианам понимать слово божие… От щедрот ваших накормят алчущих, напоят жаждущих, оденут нагих, согреют охладевших и честно погребут усопших. Я понесу благодать божию православному люду.

— «Я улетаю, но обещаю вернуться», — пробурчал Лёшка, наблюдая за сценой прощания.

Батюшка цепляющихся за колёса уговорил их отпустить, и мы наконец тронулись, но народ так и бежал следом. Отстали где-то версты через четыре. Дед специально велел возницам ускориться. Тяжеловозы помчали наш обоз на пределе возможностей. Повезло, что встречного каравана не оказалось, а одиночные телеги успевали свернуть с пути, пропуская нас.

Наверное, это хорошо, что отец Нестор ни в какую не соглашался на посещение столицы и не задержался в Москве. Не всякому правителю понравится такое поклонение пророку. Да и священники, по идее, не должны быть особо счастливы. И главное, что противопоставить ничего не могли. Про лягушек в Лондоне информации ещё не было (далеко, новости медленно доходят), но я уже представляю, что случится, когда это подтвердится. Попробуй докажи, что это не старец наслал дождь из лягушек, а только предвидел сей катаклизм.

— Про смерть султана в следующем году расскажи батюшке, про денежную реформу тоже не особый секрет, а всё остальное побоку, — прикидывал друг следующие «пророчества».

— Фредерик VI умрёт 3 декабря 1839 года, — напомнил я о короле Дании. — Я это уже озвучивал.

— И хватит. У нас тут по плану пожар в Зимнем дворце, и неизвестно как справятся с напастью. Как бы не обвинили в поджоге. Хотя должны подготовиться и отнестись к словам старца внимательно.

— Особенно фанатики, — заметил я. — Нам бы до Нижнего побыстрее добраться, а там пересадим батюшку на пароход и пусть вещает по пути отдельно от нас.

Шесть дней до Нижнего Новгорода прошли нормально. Кони резвые, груза нет. Шли с короткими остановками по пятьдесят-шестьдесят верст в день. Немного застопорились во Владимире. Там местные священники попросили проповедь устроить. Отец Нестор устроил. Коротенькую, минут на сорок, прямо со ступеней Успенского собора.

Особого смысла в этом я не увидел. Батюшка не орал, говорил обычным голосом. Внутри помещения его бы услышали, а на всю площадь звука не хватило. Поняли, о чём речь, только те, кто ближе к ступеням стоял. Но главное, лицезрели старца Самарского и получили благословение. Попы ещё чего-то хотели, но были посланы… сопровождать нашу группу. Задерживаться и чего-то там проповедовать по пути отец Нестор не хотел. Предположу, что и его «шоу-жизнь» утомила.

За нами, правда, народ увязался. И даже в Нижнем Новгороде не отстали. Не все поняли, куда старец делся. Раз десять пришлось обстоятельно объяснять, что батюшка уплыл на пароходе, а желающие могут ловить его по пути следования или нанять какую ещё посудину на Волге. Вниз, по течению реки, всё быстрее будет.

В этот раз ни Куроедов, ни дед на пароходе не захотели плыть. Разве что Крендовский, поколебавшись, решил отправиться водным путём, решив, что так доберётся быстрее.

Художник наш резко обрёл популярность. Император и прочие сановники купили картины за большие деньги, и Евграф Фёдорович возвращался только затем, чтобы забрать семью и вернуться в Петербург. Лёшка не возражал, я претензий тоже не имел. По договору с продажи полотен Крендовский получил треть. Конечно, мы не рассчитывали на большие деньги и вообще речь шла о популяризации новых красок. Но получилось гораздо лучше, чем хотели. И если Крендовский решил, что его место в столице, то останавливать его не стоило. На данный момент нам не помешал бы какой-нибудь механик или инженер. От художников проку гораздо меньше.

В секретных папках, привезённых из двадцать первого века, имелось устройство паровой машины, и не одной. Даже деталировка прилагалась. Но проблему я увидел сразу — нет исполнителей. Нет того, кто сделает нам машину. Иначе будет как с теми унитазами, при упоминании которых у меня начинал дёргаться глаз.

Дед думал разделить паровой механизм на комплектующие, после заказывать в разных мастерских и лично контролировать процесс. Сомнения в успешности этой операции у меня имелись, но если не получится с паровой машиной, то валики для нанесения клея и форму под пресс фанеры дед по-любому привезёт. Кстати, эта фанера и для отделки парохода пригодится.

Куроедова я настроил сразу оформлять речное товарищество. Не знаю, как оно выйдет по деньгам, но лучше два судна заложить, чем одно. А где строить? В Александровке не получится по той причине, что Самарка пусть и считается судоходной рекой, но по ней часто сплавляют бревна. Плюс паводок весной. Плюс купцы и рыбаки со своими посудинами.

Для небольшой верфи идеально подходил один из притоков Самарки как раз рядом с Ореховкой. Эта речушка считалась границей моих земель. Там даже деревень не было. Место для верфи, может, и неплохое, но работы предстояло много.

— Не переживай, батюшка фанатов перераспределит, — успокаивал меня Лёшка.

— Всё равно какие-то бараки нужны, людей куда-то поселить нужно.

— Осенью успеем брёвна завезти, весной начнём стройку, — оптимистично заверил друг. — Доберёмся домой и займёмся подготовкой.

Я надеялся, что на обратном пути мы не сильно задержимся. Батюшка поплыл на пароходе. Мы же проходили в день небывалое по этому времени расстояние. Притормаживали на станциях, давали лошадям небольшой отдых и снова отправлялись в путь. До Казани добрались за неделю. Рекордный показатель, что и говорить. Это в будущем на автомобиле от Нижнего до Казани часов за шесть можно добраться. Сейчас четыреста вёрст за неделю — суперскорость!

Казань в это время считался крупным городом. Деревянных лачуг хватало, как и везде, но над городом красиво главенствовал кремль.

— Хорошо, что мы без отца Нестора приехали, — перекрестился Куроедов, повернувшись лицом к виднеющемуся собору. Ксенофонта Даниловича тоже утомила популярность старца Самарского.

— Ярмарка какая или торги? — подивился я наличию большого числа народа на улицах города.

— Здесь всегда торгуют, — заметил Алексей и расшифровал: — Волга, купцы, в сентябре помещики продают собранный урожай.

В Казани мы планировали задержаться на два-три дня, чтобы посетить университет, подарить свои справочники, побеседовать с кем-нибудь из химиков. По сравнению с большинством городов России, Казань считалась развитым промышленным центром. Здесь было много кирпичных, кожевенных и мыловаренных заводов. Правда, всего одно железоделательное предприятие. Дед как раз хотел его посетить. Возможно, здесь нам изготовят часть нужных деталей.

Вообще-то Казань была настоящим раем для купцов, которые привозили товар и торговали в Петербурге, Москве, Нижнем, Оренбурге, Саратове и Самаре. Последнее нас очень интересовало, поскольку можно было договориться о доставке нужных вещей по пути с обозом, что значительно удешевляло покупки.

Когда я впервые посетил Казань, то был впечатлён разнообразием национальностей. Не думаю, что где-то ещё в России можно встретить подобное: персы, турки, татары, армяне, ну и русские, конечно. Мало того, обеспеченные представители этих народов обучались в университете, где имелись кафедры каких-то восточных языков.

В целом у города имелся своеобразный колорит, который я нигде не встречал. И ожидаемо, что на базаре заправляли татары. В этот раз мне показалось, что людей гораздо больше. К тому же цены значительно подскочили.

— Овёс нынче дорог, — пробормотал Лёшка. — Не пойму почему?

Мне тоже было непонятно, отчего осенью, когда только-только собрали урожай, задрали цены самым бессовестным образом. А нам для лошадей в любом случае зерно придётся закупать.

Куроедов пошнырял по рядам, с кем-то поговорил и привел к нам на постоялый двор одного купца.

— Фёдор Егорович Шергин, — представил он незнакомца.

Мужчина имел типичную для купца внешность. Обязательная борода, сам плешивенький, уши немного оттопыренные и умный взгляд. Зачем Куроедов привёл конкретно этого купца, я и не понял. Торговал он мехами и чем-то ещё. Причём курсировал с обозом аж от самого Якутска до Петербурга. В этом плане человек, безусловно, интересный.

Лёшка первым делом спросил у Фёдора Егоровича про цены на овёс и, как ни странно, получил сразу ответ. Не просто так меня смутили эти «народные массы». Списал на ярмарки, а как оказалось, приезжих в Казани много по той причине, что все ждут старца Самарского!

— Е…ть, — тихо ругнулся дед, и я мысленно с ним согласился.

Шергин собирался дождаться старца, помолиться, послушать проповедь, получить благословение и после уже отправиться в дорогу. Куроедов рекомендовал нашему Петру Петровичу примкнуть к каравану этого купца где-нибудь в Оренбурге. По времени как раз успеет собраться, взять зимнюю одежду, охрану и двинуться с обозом на Урал.

Насчёт такой странной логистики я уточнил. Купец пояснил, что в Самаре остановится на несколько дней. Если договоримся о конкретной дате, то он может взять к себе в обоз две-три повозки, но не кареты уже в Оренбурге.

За чаем продолжили беседу и знакомство с купцом. Слушая его, я всё больше и больше удивлялся встрече с такой неординарной личностью.

— Фердинанд Пятрович, слышали ль такого? — шумно прихлёбывая чай, рассказывал купец. — Господин капитан второго ранга Врангель. Шёл он, значится, через Якутск на Аляску…

История купца оказалась необычайно интересной. Началось всё с того, что задумал он вырыть колодец для воды.

— У нас в Качуге, где я раньше жил, рыли колодцы глубиной до трёх сотен футов, — уточнил купец.

— Ничего себе! — не мог не восхититься колодцу глубиной почти в сто метров.

Однако то, что приемлемо для Иркутской области, где можно пройти мёрзлый слой почвы и добраться до воды, не сработало в Якутске. Про вечную мерзлоту купец был в курсе, потому поставил вначале сруб и решил колодец вырубать. Клиньями и кувалдами работники долбили и вынимали грунт на протяжении двух лет.

— Тридцать пять саженей прошли, а воды всё нет, — продолжал купец неспешное повествование. — Летом-то хорошо, спустишься вниз, в холодок, и отдыхаешь.

Не добравшись до воды, Шергин решил прекратить бесполезное дело, но тут как раз Врангель прибыл и заинтересовался. Он и посоветовал купцу копать, если не для воды, то для исследовательских целей. Руководитель Русско-Американской Компании Фёдор Шергин оказался человеком амбициозным и последовал совету, к тому же расходы по работе стараниями Врангеля обещала взять на себя РАК.

— А как работники дышали на глубине? — не мог не спросить я, зная о свойствах углекислого газа опускаться вниз.

Выбранное купцом решение в очередной раз подтвердило, что наши предки дураками не были. Зная прекрасно, что нужный для дыхания воздух не опустится в колодец летом, Шергин велел копать его зимой. Здесь сработали законы физики. В шахте оказалось теплее, чем снаружи. Зимой углекислый газ вытеснялся более холодным воздухом с поверхности.

Колодец продолжали рубить, а отчёты о ходе работ посылась в Петербург.

— Обо мне в газетах Европы писали, — прихвастнул купец, чем явно вызвал неподдельную зависть у Куроедова.

О нем в Европе не писали. Думаю, сосед в ближайшее время исправит это досадное недоразумение.

В общем, почти десять лет продолжалась работа. В 1837 году Шергин отправил в столицу отчёт о том, что глубина достигла 382 фута (116, 4 метра), а расходы по выемке грунта и укреплению стен составили 1362 рубля 50 копеек.

Собственно, возмущался купец тем, что деньги ему так и не компенсировали, а из РАКа уволили. Правда, он лично делал доклад в Петербургской академии наук. Был обласкан императором и получил от Николая I золотую медаль и перстень с бриллиантом.

При этой фразе глаза Куроедова покрылись мечтательной поволокой.

— Фёдор Егорович, так вечная мерзлота в районе Якутска глубиной до версты, — проявил Лёшка знание предмета, чем удивил купца. Тот начал выяснять, откуда такие сведения. Кто рыл раньше, кто замерял?

— Никто не рыл, — пошёл друг на попятную. — Это научные расчёты такие. Сочетание температур и почвы. Ксенофонт Данилович вам лучше меня расскажет про градусники.

Как оказалось, и здесь Шергин был подкован. Не зря же с докладом в столице выступал. Нас он просветил, что, оказывается, у вечной мерзлоты постоянная температура примерно четыре-восемь градусов ниже нуля. Безусловно, эти сведения нужные и познавательные для науки. К тому же Шергин замерял у себя на подворье температуру воздуха в течение нескольких лет. Этим он в очередной раз привлёк внимание Куроедова. Посыпались замечания и предложения. Сосед не был бы самим собой, если бы не всучил купцу наши ртутные термометры, точно измеряющие температуру тела.

Самым важным в этом знакомстве было то, что мы отправляли деда на Урал не просто с купцом, а с человеком, имеющим хорошую репутацию. К тому же он имел обширные знакомства и обещал поспособствовать размещению заказа. Заниматься этим в Казани Шергин не рекомендовал.

И если изготовление комплектующих для парового механизма мы оставили на потом, то знакомство с профессорами университета не стоило откладывать.

Звездой и самой известной личностью Императорского Казанского университета был Николай Иванович Лобачевский. К сожалению, я, кроме имени и того, что он математик, ничего не помнил. Алексей уверял, что у нас есть информация об этом человеке, но в поместье. Кто же знал, что нас занесёт в университет Казани?

Дед припомнил, что Лобачевский доказал какой-то там постулат Евклида, жаль, нам сейчас эта геометрия не пригодится. Мы же хотели связи с химиками наладить.

— Припрёмся в университет и скажем «здрасти», — предложил я простой путь.

— Выпускай Куроедова, — рекомендовал Лёшка. — Нам вообще-то нужен химик Зинин, а не Лобачевский.

Ксенофонт Данилович идею познакомиться с казанским химиком воспринял положительно и с самого утра ушёл на разведку. Появился ближе к обеду и принёс неутешительные новости. Николай Николаевич Зинин в октябре 1836 года защитил диссертацию, получил учёную степень магистра химии и весной этого же года убыл за границу, чтобы продолжить учёбу в Берлине. На данный момент он изучал химию у какого-то немца.

В самом Казанском университете с химией обстояло всё плохо. Раньше на врачебном отделении её преподавал некий Дунаев, но год назад был уволен. Зинин повышает квалификацию в Берлине, и, собственно, толковых преподавателей по химии в этом учебном заведении нет.

Мы с Лёшкой переглянулись и промолчали. Нужно потом подробнее просмотреть записи. Откуда у нас сведения, что в Казани самые лучшие химики? Или они появились, но позже?

В результате решили никаких справочников в университете не оставлять. Хватит с нас столичных профессоров, и, вообще, мы задержались в Казани. Скоро отец Нестор прибудет, тогда здесь будет не протолкнуться. Лучше поспешить с убытием домой.

Глава 16

Куроедов загорелся идеей стать мировой известностью и всю дорогу прикидывал, где бы себя так проявить.

— Лошадей императору продал и всё ему мало, — недоумевал дед.

— Это не то. Соседу славу в Европе подавай.

— Забросил старик невод, выловил рыбку золотую. А та и спрашивает: «Старуха жива?»

«Жива».

«Тогда лучше зажарь меня», — припомнил Алексей старый анекдот про избыточные желания.

— Когда-то же должны оценить критики или, наоборот, последователи наш медицинский справочник, — рассуждал я.

— Да всё оценят, — заверил дед и добавил: — Лет через десять-двадцать. Вы что, спешите куда-то?

— Нет, не спешим, но определённый комфорт в поездках хотелось бы иметь, — ответил я. — С пароходами нужно ускорить вопрос.

Опыт дальних путешествий у нас, безусловно, имелся хороший. Мы научились не тратить много времени впустую. Не думаю, что в поместье я нашёл бы столько свободных дней для написания текстов. Куроедов всё же раскрутил нашу команду на детектив. Снова получилось нечто среднее между справочником, в данном случае по криминалистике, и развлекательной историей.

— Да не может быть! Дай проверю! — восхищался Куроедов тому, что папиллярные линии на руках индивидуальные у каждого человека.

Естественно, проверке подверглось всё наше сопровождение и любые встречные путники на станциях. Не все пребывали в таком же восторге, как помещик-исследователь. Лёшка, желая притушить это безобразие, намекнул о секретах. Мол, не стоит до выхода книги в печать делиться подобной информацией.

— Но каков шельмец этот ваш поручик Огарёв! — искренне верил Куроедов в существование придуманного персонажа. — В Самаре печать закажем.

— Книжка ещё не готова, — напомнил я. — Нужно её вычитать, проверить. На издание романа Елизаветы Африкановны больше года ушло.

— Договоримся, отпечатают быстро, — не сдавался Куроедов. — А твои немцы мне картинок добавят.

Мы придумали с десяток сюжетов и продолжали обсуждать новый литературный жанр, попутно гадая, не запретит ли его цензура. Вдруг крамолу обнаружат или еще чего? В целом мы не скучали в дороге.

Пароход с отцом Нестором обогнали прилично, но он и без нас не заблудится. Обсуждением старца Самарского мы занялись после того, как Куроедов свернул на свои земли. Теперь-то уже можно было не скрываясь обсуждать возможные проблемы. Алексей был настроен оптимистически. У меня имелись сомнения. Фанатиков во все времена хватало. Найдётся какой-нибудь мусульманин или даже католик, решивший, что такой пророк не нужен. Стоит подумать о безопасности более серьёзно.

Мы как раз обсуждали методы, когда карета вывернула к Перовке, и тут у всех разом дар речи пропал.

— Это что? — хриплым голосом задал я вопрос.

— Вы такое точно не заказывали? — повернулся ко мне дед.

— А купол золотой? — поинтересовался Лёшка, разглядывая огромную златоглавую церковь между гостиницей и школой.

— Это на фундаменте аптеки возвели, когда только успели? — продолжал я недоумевать.

— Егорка, тормози! — высунулся Алексей из кареты.

Праздных сельчан рядом не оказалось, но мы остановились практически рядом со школой, оттуда выскочил проживающий в ней с семьёй Кузьма.

— Это что? — задал я очевидный вопрос.

— Так графиня построила. Елизавета Африкановна не возражала.

— Какая графиня? — продолжал я выспрашивать.

Вскоре мы получили вполне исчерпывающую информацию. Оказывается, буквально через пару дней после нашего отъезда заявилась графиня Новосильцева, урождённая Орлова. Дама ещё зимой прибыла в свое имение рядом с Самарой. Дождавшись, когда просохнут дороги, графиня отправилась в путь и чуть-чуть не успела встретиться со старцем. Догонять его по Волге посчитала неразумным и осталась ждать. Попутно подбила мою супругу на строительство большой церкви.

Управляющему я оставлял чёткие указания, он в деньгах был ограничен. Как оказалось, графиня полностью вложила свои средства, а уж в строителях недостатка вообще не было. Эти фанатики как узнали, что будут своими руками церковь возводить для святого старца, то их и понукать не пришлось.

Невольно я посмотрел новым взглядом на Перовку. Захудалый населённый пункт за последние годы преобразился.

Новые бревенчатые дома сельчан ставили по единому плану, в одну линию с крепкими заборами. Батюшкины владения вместе с больницей были кирпичными. Тут у нас ещё и гостиница, небывалой по местным меркам высоты. Вытягивать в длину я не стал по той причине, что экономил собственные земли. Пусть место под огороды и выпас останется. У гостиницы и без этого большое подворье (конюшни, котельная, сараи).

Здание аптеки должно было встать чуть в стороне между школой и гостиницей. Фундамент залили, а стройкой заняться планировали осенью, и тут какая-то набожная графиня построила церковь.

— Претензии будешь предъявлять? — поинтересовался у меня Лёшка.

— Чего уж там, — махнул я рукой. — Старая церковь действительно маловата, но и этой для всех желающих не хватит.

— Смотрится симпатично. Купол точно золотой?

— Похож на позолоченный. Когда только успели?

— Его графиня могла заранее заказать для своих нужд, — предположил дед.

— Поехали уже домой, там всё и узнаем, — распорядился я, забираясь обратно в карету.

Снова была радостная встреча, суета дворни и переживания управляющего. Дмитрий Николаевич волновался, что не выполнил мои распоряжения. Лиза как раз была всем довольна. Представила графиню, проживающую в поместье с мая месяца.

— Её сиятельство Екатерина Владимировна Новосильцева, — озвучила жена имя графини.

Дама была в глубоком трауре и выглядела печально. Замысловатый головной убор из чёрного кружева полностью скрывал волосы и делал лицо женщины бледным. Сама по себе дама была худовата, а черный наряд еще больше усугублял это впечатление.

Раскланявшись с графиней, я стал вспоминать те истории, которыми нас потчевал всю дорогу Куроедов. Кажется, Новосильцева в трауре после смерти сына, погибшего на дуэли. Задавать деликатный вопрос я не стал, рассудив, что узнаю всё в более неформальной обстановке.

Домашние дела меня закрутили и поговорить с графиней удалось только через два дня. Лиза меня к тому времени просветила, как была несчастна графиня в семейной жизни. Супруг Екатерины Владимировны имел хм… «посторонние привязанности». По этой причине графиня прожила с ним всего год и дальше они разъехались по разным имениям.

Сын у Новосильцевой был один, и она не чаяла в нём души. Как и большинство потомков Орловых, парень вырос высоким, красивым и так далее. Жаль, трагическая дуэль оборвала жизнь Владимира Новосильцева.

— Помолиться к старцу приехала. Попрошу у него для себя смерти, — грудным красивым голосом пояснила графиня своё появление. — Я убийца сына! — неожиданно с пафосом закончила она фразу.

Недоверчиво покосившись на даму, я решил, что в рядах фанатов старца Самарского очередное пополнение. Вслух же высказал благодарность за возведение церкви.

Графиня уже три года как вдова. Оказывает помощь церквям, монастырям, выделяет деньги всевозможным попечительским советам, покровительствует сиротам и бедным. Она даже в судьбе внебрачных детей мужа принимала участие.

— У бабки денег завались. Нужно её на что-то ещё полезное раскрутить, — стал меня уговаривать Лёшка.

— У нас в планах пароход, — напомнил я. — Сколько денег на это потребуется я подсчитать не могу.

— Во-во, как батюшка вернётся, так и намекнем ему, раз уж тут один меценат проживает.

Лиза с графиней нашла общий язык сразу. Вместе они сушили и сортировали лечебные травы всё лето. Жена делилась знаниями, графиня внимала и была довольна тем, что принимает участие в лечении больных.

Мне же Новосильцева высказала по поводу того, что у Максима до сих пор нет гувернёра. Пусть не француза нанять, но есть же и среди разорившихся дворян достойные воспитатели. В этом я сильно сомневался, хотя вступать в полемику не стал.

Как выяснилось, недавно приезжала в гости госпожа Лопатина. У неё пятеро воспитателей «бесхозных». Коленька вырос, и куда девать гувернёров? Лёшка по поводу пятерых крепких мужчин имел своё мнение. Мы вместе посмеялись на эту тему и решили посмотреть, кого там рекомендовали. По грамматике русского языка я бы взял учителя для Максима.

Алексей дожидаться прибытия этого воспитателя и, не дай бог, самой Лопатиной не стал и смылся на стройки. У нас их запланировано много. Камни должны по реке привезти, к тому же нужно проследить, как брёвна складируют и кирпичи. В целом проблем хватало.

В свою очередь я озадачил управляющего расширением стада коров. Гости молочной продукции употребляли много. Когда вторую гостиницу откроем, то на питание будет уходить прорва продуктов. Конечно, мы получим с этого прибыль, но для начала нужно всё закупить.

Не вовремя дед уезжал на Урал. Мне бы помощник не помешал. Придётся самому крутиться и контролировать. С другой стороны, он забирал не только деньги на покупку механизма, но и готовые пигменты красок. Причём выгребал всё, что было готово на данный момент. Куроедову я написал, что раз нет заказов на его краски, то лучше продать пигменты купцам. Шергин подробно просветил на тему, как будут биться за право получить красители ушлые люди. Смерть Тыранова ничему нас не научила, я продолжал пребывать в счастливом неведении о том, какие бои разгораются за производство тех или иных красителей. За пурпур точно золотом заплатят.

Дед загрузил свой скромный по размерам обоз упакованными пигментами и взял спички. В Москве они неплохо разошлись. Вдруг и на Урале ими заинтересуются состоятельные люди? Отказываться от этого бизнеса я не хотел по той причине, что себестоимость спичек при условии дармового труда работников получалась копеечная.

Ещё я планировал объехать свои земли и проверить деревни. Давненько не посещал, нужно посмотреть, наметить работы, поговорить с народом. Последнее я устраивал не просто так. Мне же раз в два года приходилось кого-то в солдаты забривать. Старался брать из тех, кто не самый рачительный хозяин или дурак по жизни.

Дмитрий Николаевич привычно мою инициативу не поддержал. Стал рассказывать, как уже дождями размыло дороги.

— Верхом поедем, — не повёлся я на его причитания. — У меня в каждой деревне школа и есть где остановиться.

Про сомнительные удобства я был в курсе, но мне не привыкать. В дороге где только не приходилось ночевать, и ничего.

То, что деревни нужно периодически проверять, я понял уже в Херосимовке.

— Почему староста не приходил, не жаловался? — задал я вопрос.

Проблема у деревни была всё в тех же паломниках. Перегородить все дороги и поставить заслоны физически невозможно. Пешие путники продолжали пробираться на мои земли. И ладно бы пришли-ушли. Так они активно воровать стали. И не какой-нибудь пучок моркови, а лошадей, овец и коз, пасущихся на пастбище летом. Урон за последние месяцы нанесли серьёзный.

Управляющий оправдывался тем, что отследить потенциальных воров сложно. Идут, к примеру, слепые, по идее, ничего не могут украсть, поскольку не видят. А на самом деле под прикрытием всевозможное ворьё приходит.

— Список составить, сколько украли. У кого. Я проверю, — сообщил старосте, понимая, что это лазейка для нечестных на руку крестьян.

Мои же крепостные могут списать потери на несуществующих воров. Как-то нужно приостановить поток ходоков к старцу. На самом деле идут они летом и немного осенью. Зимой, в мороз, паломники предпочитают сидеть где-то в тепле. Получается, что устраивать облавы необходимо с конца весны, когда самая работа на полях, и лишних людей обычно нет. Вот уж проблема.

В Херосимовке я провёл три дня. Проверил крестьянские избы, сравнил список с записью в сказке. Дмитрий Николаевич записывал всех аккуратно. В этом плане вопросов не возникло. Ни «мёртвых душ», ни неучтённых младенцев не обнаружил.

Смертность в последнее время среди крестьян уменьшилась. В Перовке население почти на сотню увеличилось. Правда, там рядом отец Нестор со своими лечебными травами. Но и в других деревнях все неплохо за счёт того, что крестьяне не голодают, имеют тёплую одежду и по мере сил следят за гигиеной.

После Херосимовки завернули в Зайцевку. По пути встретили калик перехожих. Восемь нищих брели за мальчишкой лет семи, служащим им поводырём. Нищие оказались и впрямь слепыми. Двигались в Перовку на излечение к старцу. И что тут сказать?

— Не гоните, — одёрнул я охранника, замахнувшегося на нищих кнутом, которые привычно затянули нудную песню.

Спустившись с коня, подошёл к каждому, осмотрел слепых. Доходяги еще те. Сквозь рванину видны ребра, на ногах какие-то промокшие обмотки. Четверо слепых натужно кашляли.

— Развести костёр, обед устроим, — велел я Дмитрию Николаевичу. — Слепцов покормим и поговорим.

Сопровождение таким решением довольно не было. Они же все подкованные, в курсе, какие инфекционные болезни разносят подобные личности.

Меня же интересовало откуда нищие. Конкретно эти оказались из бывших бурлаков. Не из одной ватаги, просто собрались вместе. Истории были схожие. Помещик за долги отдал в бурлаки. Когда работать уже не смогли, им дали вольную. Вот это, на мой взгляд, абсолютная подлость. Помещик обязан следить на своими крепостными, а в голодные годы и кормить. Этих же людей по сути выкинули, как ненужную вещь.

— Фома, сынок мой. Мамка померла, — пояснил один слепой, нащупав рукой мальчишку поводыря. — Не сумневайся барин, он тоже вольный. За смерть Дуняши хозяин откупился. У меня на сынка документ имеется.

— У остальных семьи есть?

Оказалось были семьи и даже жёны. Только когда помещик прогнал, семьи отказались. Слепой и немощный мужик не работник, зачем лишний рот содержать?

— Не по-христиански это, — тяжело вздохнул я.

На самом деле найти работу даже для слепого можно. Я, к примеру, на спичечном заводике найду где использовать таких людей. Но нужно ли мне это? Это же потребуется дом ставить, где-то размещать слепых. А идти они так и будут, придётся решать вопрос.

Покопавшись в седельной сумке, вытащил рубашку, замотал в нее пацана.

— Фома, вот тебе записка. Отдашь в церкви в Перово. Вас там покормят, я написал, чтобы всех лечили, вернусь, проверю.

Дальше рассказал мальчишке куда идти и какими путями. Снабдил нищих продуктами (котелок у них свой был), да и продолжил инспекцию земель.

— Георгий Павлович, зачем вам эти слепые? — начал почти сразу ворчать Дмитрий Николаевич. — Не работники они.

— Не скажи, — возразил я. — Мужики больные, ослабленные. Но если подкормить и подлечить, то я бы нашёл им применение. Даже если пять-семь лет ещё проживут, мне всё прибыль.

— Так уж и прибыль, — продолжил ворчать управляющий, а я стал приводить аргументы.

Отчего-то в нынешнее время верхушка сословия не понимает, что главная ценность — это люди. У нас с Алексеем столько планов, что рабочих рук не хватит. Крепостные должны заниматься своим крестьянским делом — работать на земле. Конкретно к слепым, проходящим через мои земли, претензий не было. Зато по поводу ворья вопросов оставалось много.

В Зайцовке крестьяне тоже пожаловались, но здесь мужики сами организовали оборону. Догнали и забили палками воров.

— Схоронили без отпевания, — с хмурым выражением лица поведал староста. — Троих насмерть сразу, ещё двое ушли, бросив награбленное: тёлочку и двух лошадей.

Похоже, пока хозяин путешествовал по стране, его земли конкретно грабили.

— С середины весны нужно будет организовать конные отряды, — сообщил я Дмитрию Николаевичу.

— Это ж скока денег! — возмутился управляющий.

— Ничего, отец Нестор оплатит. Ему охрана тоже потребуется.

Насчёт охраны я ничуть не сомневался. Батюшка до постройки парохода всё время будет в Перовке. Соответственно, и паломники устремятся в село. К этому потоку нужно готовиться заранее.

С Лёшкой я пересёкся в Несмеяновке. Он там занимался заготовкой дров, попутно воспитывая моих крепостных. Эта деревня по-прежнему была самой никудышной во всех отношениях. Горючий сланец добывали, но с таким трудом, что так и хотелось забрить поголовно всё мужское население в солдаты.

Алексею я рассказал о слепых нищих, напомнил о графине и о том, что дама поддерживает всевозможные благотворительные общества.

— Вернёмся вместе домой, я сам с графиней поговорю, — пообещал Алексей.

— Ну ты там деликатнее, — намекнул я, чтобы друг не пёр нахрапом.

— Судя по твоим словам, я должен ей сына напомнить. Высокий, симпатичный, — поиграл бровями Лёшка.

— У женщины горе, а ты шутишь, — попенял я другу, хотя идея привлечь графиню мне импонировала.

Алексей ничуть не занижал свои способности по охмурению дам. Когда требовалось, он становился милым, покладистым парнем, без сексуальной подоплёки. Так-то за него моя дворня передралась. Лиза несколько раз возмущалась, что девки стыд потеряли в надежде забраться к барину в постель.

С графиней же Лёшка повёл себя именно так, как требовала ситуация. Без особых эмоций он предъявил одни факты, напирая больше на то, как это всё не по-христиански. Ведь этих нищих можно пристроить к созидательному труду. И не только в качестве певцов в церкви отца Нестора. Они могут собирать картонные коробки, упаковывать спички, нанизывать бусины, если найдётся такое дело.

Я припомнил, что в наше время слепые делали неплохой массаж. Высказываться вслух не стал, но себе заметку в голове поставил. Возможно, получится обучить одного-двух слепых. У нас в гостиницах разные господа останавливаются. Вдруг и такая услуга будет востребована? Для этого, конечно, придётся нищих отмыть, вылечить и привести в порядок.

Екатерина Владимировна на речь друга отреагировал правильно. Вышла на несколько минут из гостиной и вернулась конвертом.

— Здесь восемь тысяч ассигнациями. Надеюсь, что вы распорядитесь ими правильно, — вручила она Алексею деньги.

— Безусловно, — ответил тот и поцеловал даме руку.

Глава 17

— Лёшка, не забудь вести подробную бухгалтерию по этой богадельне, — стращал я друга. — Не хватало опозориться за нецелевое расходование средств.

— Не учи, сам понимаю, — последовал ответ. — Не думаю, что столько понадобится. Отец Нестор со дня на день прибудет, у него денег должно много насобираться. Купец, что овёс доставил, говорил, пароход уже в Самаре.

— Теперь начнё-отся, — взвыл я, прикинув какая толпа фанатов устремится следом.

— Радуйся, это бесплатная рабочая сила. Мы с ними быстренько дом для нищих поставим. Ты только с местом определись.

Выбирать место нужно лично, и я уже на следующий день собрался в Александровку. Перовку тоже посетили. Заодно проверили, как там та группа слепых. Их уже отмыли, немного подлечили в больнице. Алексей волновался, чтобы у слепых не было конъюнктивита. Гонококковый конъюнктивит сейчас очень распространённая болячка. От него тоже слепнут и он очень заразен. Я таких больных во встретившейся мне группе слепых не помнил. Обычно конъюнктивных мы сразу гоним прочь, грозя всевозможными карами за несоблюдение гигиенических норм. Михаил Тыранов тоже тщательно всех проверял, включая новую группу нищих. Так-то дел иконописцу хватало, но он ждал батюшку с благословением. Стены новой церкви стояли белёные, без росписей. Чтобы её начать, требовалось получить соответствующее разрешение и провести какие-то христианские обряды. Тыранов уже постился и с нетерпением ожидал отца Нестора.

Слепые заверили меня, что всем довольны и почти счастливы. Осталось святого старца дождаться и, считай, жизнь удалась. М-да… как мало потребностей у русского мужика. Эти нищие искренне думали, что им неимоверно повезло. Не каждая группа слепых может так далеко зайти. У этих имелся Фома — мальчик на побегушках и поводырь. Довелось наблюдать сцену, когда мальчишка обкусывал ногти на ногах у слепого отца. Меня невольно передёрнуло от брезгливости.

Между прочим, это серьёзная проблема. Ножницы, близкие по размеру к маникюрным, не у каждого дворянина имеются, потому пользуются ножом. Ногти на руках и ногах хорошо распаривают, неважно где — в бане или в тазике. А после такие умельцы, как мой Осип, осторожно подрезают ножом, не ножницами!

Крестьяне на руках по-простому обгрызают ногти. Удивительно, но даже пилочку для ногтей никто не изобрёл. У Лизы есть дощечка, обтянутая замшей, которой жена полирует ногти.

По поводу подрезания ногтей имеется много всяких суеверий. Не дай бог ногти вечером состричь! А уж если ночью, то стопроцентно в доме денег не будет. В полнолуние тоже не рекомендуется. И в воскресенье нельзя. Идеальные вариант — утро четверга.

На ногах ногти ножом срезают, но это те, кто может согнуться, имеет неплохое зрение и так далее. Не раз и не два мне доводилось летом наблюдать босых стариков с огромными когтищами, которые потом как-то сами обламываются и пожилым людям доставляют серьёзны дискомфорт. О слепых с их проблемами и говорить нечего. Так что Фома действительно выручил мужчину, обкусав ногти на ногах. Нужно потом им профилактику устроить и подстричь.

В Александровке я достаточно быстро выбрал место под дом для слепых и прочих нищих. Немного поспорили с Лёшкой насчёт размеров. Он убеждал строить сразу с запасом.

— Ты решил, что я всех нищих в округе соберу?

— Простых паломников поселим. Готовить и следить за печкой поставь вдову. Есть у тебя такие с детьми. Им тоже потребуется отдельное помещение.

— Одна баба не справится, — задумался я. — Там же стирать нужно, иначе опять завшивят.

— Сами они постирают.

— Постирают, если кто воду принесёт, — возразил я, продолжая прикидывать, кого здесь размещать и во сколько мне это встанет.

Дожидаться батюшку мы остались в Александровке. С одной стороны, проявили уважение, а другой — на случай любых проблем личное присутствие не помешает.

По Самарке пароход шёл своим ходом, бурлаков не использовал. Пыхтела эта посудина изрядно, а двигалась еле-еле. Повезло, что фанаты отстали где-то по пути. Священники из сопровождения оберегали старца Самарского как профессиональные телохранители. На причал спустились первыми, разогнав всех зевак. Меня чуть не подвинули. Но я им сразу напомнил, к кому они приехали и на чьей земле сейчас.

— В Перовку или в поместье? — уточнил у отца Нестора, когда тот наконец сошёл на берег. — До темноты не успеем никуда.

Батюшка меня перекрестил и смиренно поведал, что останется в Александровке. Здесь и заночует. В Перовке дел много, конечно, но для начала всё же лучше в поместье.

Гостиница к прибытию отца Нестора была готова. Половину комнат мы с Лёшкой оставили в резерве, выпроводив тех, кто собирался ждать старца, пообещав предоставить им эти места чуть позже.

Батюшка наш хоть и носил скромное одеяние, а комфорт любил. С удовольствием попарился в баньке, с неменьшим удовольствием откушал, послушал новости. Узнал о том, что будет построен дом для нищих слепых, пообещал благословить само место и тот народ, который займётся строительством. Алексей сделал соответствующее выражение лица и первым подошёл для получения этого благословения.

С утра выступления отца Нестора продолжились. Он и вправду прошёлся до будущего дома, помолился, перекрестил слепых, поведав, что бог в курсе их проблем.

Дальше начался форменный цирк. Если бы собственными глазами не видел, не поверил бы, что те священники из сопровождения начнут лично таскать на плечах брёвна. Ладно они, там вся Александровка от мала до велика подключилась к строительству.

— Придётся тоже поучаствовать, — с тоской оглядел я фронт работ.

— То есть сегодня никуда не едем? — уточнил Лёшка.

— Ты и так собирался здесь задержаться, — напомнил я. — И, судя по всему, в поместье выдвинемся завтра.

В обед все получили небольшую проповедь и перекусили. Мне отец Нестор чем-то Куроедова напомнил. В предыдущий вечер батюшка послушал мои выкладки и сетования по поводу нищих слепых и вот уже вещает от христианском долге и так далее, слово в слово повторяя мои выражения.

На следующий день мы всё же уехали в поместье, оставив Лёшку заниматься и дальше постройкой дома. Батюшку я уже подгонял, опасаясь, что по Самарке приплывут новые паломники и застопорят нас.

В Перовке отец Нестор полюбовался на золотой купол новой церкви и с довольным выражением лица проследовал дальше.

По сравнению с теми фанатиками, с которыми отцу Нестору доводилось пересекаться в Москве и в дороге, мои крестьяне какого-то особого почтения к нему не испытывали. Да и Лиза проявила уважение, и не более того. Для неё батюшка был вроде члена семьи, а не христианским святым. Зато графиня в присутствии старца заметно оробела. Попросила исповедаться, то и дело промокая слёзы, выступившие от избытка чувств.

О чём говорил отец Нестор с графиней, никто не узнал, но дама заметно приободрилась и сообщила мне, что отправит поверенного за деньгами. Графиня обещала материальную поддержку старцу в деле построения пароходов.

Думаю, Лёшка сможет ещё перебросить часть тех денег за приют для слепых. Судя по тому, что я видел, здание построят в рекордные сроки с минимум затрат на работников.

Собственно, так оно случилось. Алексей появился с сообщением об окончании работ через десять дней и привёл собой одного из слепых. Если я правильно запомнил, то это был отец Фомы, мальчишки-поводыря. Слепой выглядел немного лучше. На ногах имел крепкие лапти с тёплыми онучами, одежда тоже хорошая. За ней и общей худобы не видать.

— Лишая, вшей и прочего нет, — отрапортовал Алексей, демонстрируя мне этого бродягу.

— Молодец, — осторожно ответил я, не понимая, зачем друг его привёл.

Повторно мужчину Лёшка показал всем присутствующим за обедом. Отца Нестора в поместье уже не было, но гостей у меня хватало. С графиней вместе жила компаньонка, плюс мы с Елизаветой, управляющий, секретарь, немцы с жёнами. Крендовский с семьёй тоже столовался у нас. В Петербург он отправится, когда реки покроются льдом.

Вот этой публике и был продемонстрирован слепой. Мужчина откровенно робел, мял в руках шапку, кланялся во все стороны, не понимая, кто здесь присутствует и зачем его показывают.

— Господа художники, посмотрите на особые приметы этого человека, — попросил друг.

Слепого ещё раз оглядели и заверили, что подменить нищего на другого не получится. Слуги после увели мужчину, а мы сели обедать.

— Алексей Михайлович, а зачем вы приводили этого несчастного? — поинтересовалась Лиза.

— Для примера, как можно изменить судьбу человека, — ответил Лёшка без пояснений.

Далее общество стало обсуждать причины возникновения слепоты и методов борьбы с этой напастью. Кто бы мог подумать, что женские серьги в форме колец предохраняют от слепоты! С кольцами вообще связано много примет и суеверий. Получить в дар кольцо — к удаче. Защитить от сглаза опять же по силе кольцу, единственный нюанс, что оно должно быть надето на мизинец.

Зато любые колюще-режущие предметы дарить не стоит. Даже если это булавка с бриллиантом, всё равно не к добру. А уж если на свадьбу, то тушите свет!

— Батюшка мой покойный всегда говорил, что если три раза проиграл в карты одному человеку, лучше стул сменить или вообще с этим лицом не играть, — подключилась и графиня к обсуждению примет.

За чаем дамы взялись обсуждать различные цветочки вроде сирени и спорили, с какой ноги нужно вставать с кровати, чтобы по утру сорвать трилистник.

— Мне бы их проблемы, — не удержался Лёшка от комментария.

Я тоже представил, как поутру выбираю ногу, чтобы встать, потом, весь такой радостный, в одной рубахе бегу по росе, чтобы отыскать среди тех трилистников хоть один с четырьмя листками, и еле сдержал рвавшийся наружу смех. Общество начало разговора уже позабыло и развлекало себя привычным способом.

Мне же Лёшка пояснения о слепом дал позже.

— У него катаракта, — рассказал Алексей.

— И ты решил её вылечить, — моментально сообразил я и скептически посмотрел на друга.

— А что такого?

— Ничего, кроме такого малюсенького факта, что ты не хирург, не офтальмолог и инструмента у тебя нет.

— Инструмент найду. И насчёт глазной хирургии ты не прав. Просто не знаешь, как раньше делали операцию катаракты. Думаешь, Святослав Фёдоров свою первую модель не на коленке лепил? Обычным лезвием «Нева» вырезал. У меня практика в ветеринарке была. Кролику одному искусственную линзу ставил.

— Лёш, зачем это тебе? — не понимал я.

— Хочу, — коротко ответил он и, видя моё недоумение, продолжил: — Ты просто с этими слепыми не общался, не слушал их истории.

— Они и приврать могут, — осторожно заметил я.

— Могут, но есть такие факты, которые легко проверяются. Степану этому всего тридцать лет.

— Да ну! — не поверил я, вспоминая заросшего седыми волосами мужчину.

— Жизнь у него нелёгкая была. Помещик сволочной, да и всё остальное. Он ведь и вправду хотел с долгами расплатиться. Барин в кабалу загнал специально. Больно уж жена красивая была. Он ее потом на потеху своим гостям отдал. Те так заигрались, что баба от кровопотери померла. За мальчишкой никто особо не смотрел, да и толком не кормил. Степан ходил с ватагой пока мог. Зрение стал резко терять. Вначале перестал видеть один глаз, потом второй, и пришлось уйти из бурлаков. А там «добрый барин» дал вольную и вышвырнул из дома пинком под зад. Повезло, что за смерть жены Степана откупился вольной сыну. Ему бы и без этого претензий никто не предъявил, но, видимо, «порядочность» свою демонстрировал.

Из рассказа Лёшки получалось, что этот мужик на удивление не пил. Обычно бурлаки быстро спивались. Зарабатывали за сезон рублей по десять и быстро спускали эти деньги. Редко кто доносил домой. Бывало, что и убивали их по наводке за эти рубли. Жизнь у крестьян в это время вообще сложная, а у бурлаков так вдвойне.

— Будешь мне ассистировать? — вернулся Лёшка к насущному.

— Куда же я денусь, — не стал отказываться, рассудив, что слепой мужчина в любом случае ничего не теряет.

Дальше я прослушал лекцию на тему катаракты. Описанный метод предполагал всасывание старого хрусталика через полый инструмент — жуть какая! — с последующей заменой на искусственный хрусталик, который Алексей планировал изготовить из оргстекла. Были у меня в чемодане поделки из этого материала (призы за кулинарные конкурсы) и его хватит с избытком. Насчет формы и размеров искусственного хрусталика Лёшка надеялся на рисунок в учебнике.

— «Максимальная толщина хрусталика взрослого человека примерно 3,6–5 мм (в зависимости от напряжения аккомодации), его диаметр около 9—10 мм. Радиус кривизны передней поверхности хрусталика в покое аккомодации равен 10 мм, а задней — 6 мм, при максимальном напряжении аккомодации передний и задний радиус сравниваются, уменьшаясь до 5,33 мм», — зачитал данные мой друг-эксперимитатор.

— Лёш, если запорем дело, мужик даже на свет не будет реагировать. Сейчас он хотя бы где светло, где темно различает, — предпринял я ещё одну попытку его отговорить.

— Стоит рискнуть. Ты мне, главное, помоги это всё отшлифовать и на операции подстраховать со светом и зеркалами.

Насчёт авантюрности натуры друга я был в курсе, иначе бы не попал с ним в девятнадцатый век. Так что переубеждать его смысла не видел. Лучше действительно помочь. А для начала собрать все имеющиеся лупы, затем сделать трафареты, по которым будем измерять искусственный хрусталик по всем параметрам. Так же нужно подобрать крепежи, подставки и сделать уникальный скальпель для ювелирной работы на глазу. Для этого используем лезвия, привезённые из двадцать первого века.

Степана я велел пока кормить и нагружать работой исключительно на кухне. Он вроде овощи неплохо чистил.

Сомнительное мероприятие, затеянное Лёшкой, повлекло за собой много сопутствующей работы. Начнём с того, что отполировать любого размера линзы не так-то просто. Я стал выяснять, чем вообще это делают и сразу понял, что нам не подойдёт.

— Нужна паста ГОИ, — припомнил Алексей универсальное средство для полировки. — Я же хотел ею торговать, как раз патент сделаем, — пошёл он искать записи.

Нашёл часа через два и предоставил мне список. Сижу, читаю:

— Трёхвалентный оксид хрома — это есть, зеленого пигмента у нас много. Сода есть, Стеарин сделаем, расщепленный жир — без проблем. Силикагель… хм… 1,8 части от общего объема. А можно без него? — спросил у Лёшки.

— А можно в рецепте плова рис выкинуть? — съязвил он в ответ.

— Ладно, подумаю. Что там дальше? Ого! Керосина две части от общего объёма. Керосина нет, — заметил я.

— Зато есть горючие сланцы. Там того керосина не больше ложки понадобится. Аппарат для перегонки у тебя один лишний есть.

— Вот ты им и займись, а я подумаю, как силикагель в наших условиях получить.

Друг помчался в химическую мастерскую, а я отправился делать ревизию в своём чемодане, запертом в шкафу. Там давно ничего не осталось секретного, но многие вещи я хранил. Вдруг когда получится повторить или сделать аналог. Одну пару туфель я особо берёг, не надевая их без уважительной причины. Пока мне не попадался сапожник такого уровня, чтобы мог хотя бы приблизительно пошить похожее.

Думаю многие помнят как покупали обувь и находили внутри маленький пакетик с чем-то непонятным, но якобы впитывающим влагу. Чаще всего это тот самый силикагель.

Если паста ГОИ получит распространение, придётся самому её создавать. Пока же я выудил один из пакетиков, радуясь, что не выкинул в мусор по сути бесполезную вещь.

— Ну ты жу-у-ук, — немного обиделся Лёшка, когда я предоставил ему нужный компонент.

— Трудись, трудись. Мне остальные части смешивать и отмерять.

Управились мы с хрусталиками за неделю. Хорошо иметь прислугу и того, кто способен оказать помощь. Попутно граммов сто пасты ГОИ получили. Она особо никого не заинтересовала. Разве что Лиза проявила интерес, полюбопытствовав, чем это мы занимаемся.

Лёшка ей схему глаза нарисовал. Пояснил, как можно заменить на искусственный хрусталик, чем ввел супругу в ступор.

— Так как же? — недоумевала Лиза.

Ошеломлённая невиданной информацией жена наказала нянькам следить за детьми и села помогать полировать хрусталики. Даже не спросила, из чего мы их сделали.

Шлифовка, подгонка в размер и полировка оказались самым сложным делом. Мало того что предмет крошечный, так еще его толком не закрепить, не удержать. Там же, кроме малюсенькой линзы, имелись ещё более крохотные отростки, замена каких-то цинновых связок. Их полировать не требовалось, но и сломать было легко. Для такой деликатной работы я разобрал свой старый станок для бритья. Извлёк лезвия, наточил, отполировал пастой ГОИ и только после этого стал вырезать усики. Попутно мастерили приспособления, так чтобы под лупой было видно и держалось крепко. Лёшка сокрушался на тему того, что нет специального вогнутого зеркала, как у профессиональных офтальмологов. Кстати, если мы его сделаем, в ближайшее время, то его тоже можно патентовать.

В результате изготовили сразу три пары, с запасом, если что-то пойдет не так.

Не поверите, я придавал форму и полировал одну крохотную линзу на протяжении восьми часов! Еле разогнул шею в конце дня. У Лизы получалось лучше. Пальчики у женщин тоньше, им такую деликатную работу делать проще.

Жену я попросил пока никому не рассказывать, что именно мы затеваем. Вдруг ничего не получится? Зачем лишние разговоры. Лиза секретность соблюдала. Правда, лицо имела одухотворённое и загадочное. Позже помогла подготовить помещение на третьем этаже. Швей мы временно выселили, приказав отмыть комнату и переставить мебель. Здесь было самое большое окно, выходящее на юг, которое давало больше всего света, так необходимого Лёшке.

Наконец инструмент, искусственные хрусталики и перевязочные материалы были готовы. Мы ждали только солнечную погоду. Для практики Алексей поковырялся в глазах забитой свиньи. Сказал, что там всё просто, хотя и мелко, но скальпель режет тонко и деликатно.

Чтобы уж совсем всё было по правилам, свозили Степана в Перовку, пробились вне очереди к отцу Нестору за благословением. Батюшка не понял, на на что именно он дал своё согласие, но Степан долго порывался облобызать ноги старца, шаря руками по полу.

— Пойдём, пойдём уже, — оторвал я слепого от поиска ног. — Если завтра не будет пасмурно, то проведём операцию.

Видимо, благословение чудесным образом сказалось и на погоде. Следующий день, как по заказу, обрадовал нас солнышком.

Лёшка ещё раз простерилизовал инструмент. Далее мы с ним, одетые в специальные наряды, разместили Степана на кушетке головой к окну. Операция должна была проходить под местным наркозом. По этой причине мужчину на всякий случай привязали за руки и за ноги. Хорошо, что слепой не видел всех наших приготовлений, иначе б запаниковал. Очень уж необычно всё выглядело, особенно когда надели маски, включая оперируемого.

Моя задача состояла в том, чтобы я страховал на подставке увеличительное стекло и, слушая Лёшкины матерки, направлял зайчик зеркала на объект. Что именно там делал этот доморощенный хирург, старался не смотреть. Из теории знал, что он должен сделать надрезы на роговице, разрушить и удалить старый хрусталик, установив вместо него искусственный. Но, ей-богу, напоминал друг садиста-любителя. Такой же азартный и беспринципный. У меня невольно руки тряслись, а Лёшке хоть бы хны. Экспериментатор!

Как он там вообще что-то видел. А ведь ещё и шов накладывал. Безусловно, в таком деликатном месте иголкой не станешь тыкать и зашивание в привычном понимании не приемлемо. Так что на роговидный разрез Лешка крепил пинцетом петельку малюсенькой проволочкой, которую позже нужно снять.

— Вроде готово, — наконец пробормотал Алексей, закончив с первым глазом и опуская пинцет в спирт. — Протри мне лоб от пота.

Я пересел, промокнул Лёшке лоб и продолжил ассистировать. Мне показалось, что на второй глаз времени ушло меньше. Вполне возможно, Алексей получил практику и действовал увереннее. После наложили на глаза повязку и велели пациенту лежать.

— Глаза ни в коем случае не трогать, не тереть, — в который раз напомнил Лёшка Степану о правилах поведения.

Я же отправился за дворней. Наблюдать за пациентом придется несколько дней. Мы не знали точно, сколько времени потребуется на адаптацию.

— Пусть сутки лежит, — решил Лёшка. — Туалет лёжа, давать еду и питье тоже лёжа, без твёрдой пищи. Сам прослежу.

Девок назначили дежурить всю ночь. На всякий случай я пригрозил, что продам нерадивых. Снова повторили Степану правила поведения после операции.

— Будет чесаться, болеть, печь — терпи. Глаза не трогай, если хочешь потом видеть, — снова и снова говорил Алексей одно и то же.

В течение дня мы несколько раз заходили с проверкой. Лиза забегала, что-то там с возмущением выговаривала девкам. Те уже боялись вздохнуть при нашем появлении. Степан просто спал и беседу ни с кем не поддерживал.

Ближе к ночи я в очередной раз пришёл к пациенту. Посидел, поговорил с мужчиной о будущем. Допустим, он вернёт зрение. Куда пойдет? Что будет делать, какие есть желания и стремления?

— В ватагу? — робко поинтересовался он.

— Что ещё умеешь делать?

— Э… рыбу могу ловить.

Умений у Степана было не так-то много. Третий сын в семье. От отца ему ничего не перепало, старшие братья забрали и коня, и инструменты. В принципе, он мог справиться с обычной крестьянской работой — нарубить дров, почистить лошадей, стойло. Мне же хотелось пристроить его к более полезному делу.

— Поставим старшим в общежитии со слепыми, — предложил Алексей. — Ты сам говорил, что баба кухарка за порядком не усмотрит. Там уже были драки, что кто-то кусок лучше урвал.

— Можно и комендантом в общежитие, — согласился я.

На следующее утро Лёшка снял повязку и осмотрел результат.

— Не открывать глаза, не трогать ничего, — в очередной раз одернул он мужчину.

— Кажется, в углу левого глаза гной, — заметил я.

— В любом случае буду капать антибиотик.

В глаза прокапали, повязку вернули на место. Лёшка продолжал рассматривать мужчину и вдруг выдал идею:

— Мы же его подстричь хотели!

— И побрить, — хохотнул я.

— Точно! Зови Осипа с тазиками.

— Серьёзно решил заняться сейчас парикмахерским искусством? — не поверил я.

— Мы его, ко всему прочему, покрасим, — продолжал фонтанировать идеями Лёшка.

Степан, слушая непонятные планы барина, ссутулил плечи и молчал.

Осип вскоре пришёл и стал помогать. Повязку пришлось снять, но открывать глаза Степану запретили.

Вначале постригли волосы в нечто приличное, затем Осип сбрил бородёнку. Потом я предложил привести в порядок брови. Они у мужчины слишком уж кустистыми были. Брови ножницами аккуратно подровняли и наконец приступили к покраске. Из Лизиных запасов я принёс хну и басму. Смешал это всё с горячей водой и стал наносить кашицу на волосы. Уложили мужчину на кушетку, предварительно обмотав голову тряпкой, и стали ждать результат. Лешка решил до конца изгольнуться и нарисовал красящей субстанцией брови.

Пока слуги принесли горячую воду и посуду, примерно прошёл час. Мы решили, что этого времени для покраски хватит. Правда пришлось повозиться, смывая это всё, но получилось замечательно.

— Просто другой человек, — расчёсывал я гладкие, ароматные волосы Степана. — надеюсь, наши труды не пройдут даром.

Глава 18

Открыть глаза в полутёмном помещении Лёшка позволил пациенту только на следующий день. К этому времени швеи вернулись на своё место, а Степана переселили в другую комнату с маленьким окном.

— Не спеши и не пугайся. Сразу может показаться, что мутно, — успокаивал я мужчину.

— Вижу, — выдохнул Степан через минуту. — Вижу, — покрутил он кисть руки перед лицом.

— Через месяц совсем хорошо станешь видеть, — уверенно добавил Алексей.

— Словно песка чуток насыпали, — поделился Степан своими ощущениями.

— Дней пять потерпеть придётся, потом сниму швы, — пообещал Лёшка, и не факт, что пациент его понял. — Теперь запоминай. Тебе пока нельзя наклоняться, поднимать тяжести, а когда уберём повязку, не смотреть на солнце и вообще выходить на яркий свет.

— Неприятное ощущение скоро пройдёт, — ободрил и я. — Чтобы не скучал, помогай на кухне. Ты там им раньше что-то толок и молол, я дам распоряжения.

В первый раз Степана всё равно пришлось за руку провести по ступеням вниз до кухни. Несколько дней он побудет с повязкой. Глаза тереть ему запретили, но капать и лично промывать кипячёной водой Алексей собирался несколько раз в день. Мне до последнего не верилось, что мы в примитивных условиях смогли провести операцию такого уровня сложности и заменить хрусталик в глазу.

Ещё несколько дней Степан обитал на кухне, делясь со всеми желающими радостью по поводу обретения зрения. Дворня поглядывала на Алексея со странным выражением, шептались и кланялись мне низко по поводу и без.

Ещё раз пришлось поволноваться, когда Алексей удалял скобочки. Степан терпел, но чувствовалось, что ему некомфортно. В отличие от того раза, когда делали операцию, теперь он видел и сильно нервничал, когда пинцетом тыкали в глаз.

Наконец можно было сказать, что всё закончилось благополучно, порадоваться за Лёшку, ну и за пациента, конечно.

Больше всего восторгов я услышал от своих охранников. Парни, которые сопровождали меня в поездке, хорошо помнили, при каких обстоятельствах мы встретили слепых. Степана они тоже видели до операции. Мужчина по мере сил помогал на кухне и его многие узнавали. А теперь представьте, что появляется этот субъект на публике, и ладно зрение, он сам кардинально отличается от себя прежнего.

В это время мужик лет пятидесяти — уже глубокий старик. Опытный, авторитетный, имеющий кучу детей и внуков. Степану было около тридцати, но выглядел он чуть ли не вдвое старше. Мы же путём нехитрых манипуляций «омолодили» мужчину. Наверняка седые волосы вскоре отрастут, но не сразу. На данный момент Степан поражал своим преображением. Охрана косилась не на Лёшку, а на меня. Шушукались насчёт того, что барин знает рецепт молодости, и ежели повезёт, то, может, и им достанется, главное, «не жалеть живота своего». Парни разом решили служить мне так, чтобы заработать чуть ли не вторую жизнь.

Степана я переодел в парадную форму прислуги и вывел для повторного представления тем, кто видел его до операции через пять дней.

— Ничего себе! — первым восхитился сам Лёшка.

Вместо седого худого старика перед нами стоял вполне элегантный, излишне стройный мужчина. Каштановые волосы и бритое лицо сбросили ему лет двадцать, а то и больше. Степан немного щурился, но я велел прислуге задвинуть часть штор, чтобы сделать пребывание мужчины в комнате более комфортным.

Лиза захлопала в ладоши, а графиня отчего-то не поверила, что этот тот же человек. Предположу, что дама страдала близорукостью и в первый раз толком не разглядела Степана.

— Господа, вы пытаетесь убедить нас, что это тот самый слепец? — поддержала недоумение графини супруга Крендовского, хотя сам художник этот факт подтвердил.

— Не может быть, — не поверила графиня.

— Ваше сиятельство, спросите кого угодно. Елизавета Африкановна несколько раз заходила проведать и видела, как шло выздоровление, — ответил я.

— Но волосы… — напомнила дама.

— Покрасили, подстригли, отмыли и переодели, — перечислил я весь перечень услуг, полученных мужчиной.

Были в наше время похожие шоу по телевидению. Может, и вправду стоило привлечь художника для зарисовки «до» и «после». Но мне на мнение этих людей было наплевать. Главное, что Алексей провёл успешную операцию, и мы увидели невероятный результат.

О чём мы с Алексеем не подумали, вернее, забыли, так это о том, что живём в девятнадцатом веке. Допустим, графиня могла не разглядеть, не запомнить внешность слепого нищего, но было много народу, кто знал мужчину гораздо лучше.

Представляете, привезли мы Степана в Александровку, и первым начал молиться, глядя на отца, Фома. Следом устроили вой и истерику остальные собратья по несчастью. Слепые не видели изменений, но слышали знакомый голос и ориентировались на описание других людей, которые заверяли, что случилось ЧУДО!

— Ой-ё… — как-то разом сообразил я, чем нам это грозит.

Был у нас один «святой», теперь их стало двое. И если первый пророк, то второй исцеляет слепых! В это время это немыслимое достижение. Делают ли сейчас подобные операции, я не знал, но был уверен, что эта разом взвывшая толпа создаст определённые проблемы.

Алексей на слепых шикнул, сообщил, что вернуть зрение могут только достойные, кто не грешил, и повёл Степана дальше знакомить с местом работы.

— Тятя, тятя, — дёргал отца за полу рубашки Фома, — а куда мы теперь?

— Фома, здесь и будете жить, присматривать за приютом, — вмешался я. — Мы тебе обновки привезли. Пойдём-ка, я тебя пока в баню свожу и сам подстригу, — увлёк я мальчишку в сторону гостиницы.

За чаем с мёдом этот щегол поведал мне все последние новости Александровки. Что свободных мест в гостинице нет, и господа по этому поводу дюже ругаются. А ещё привезли на барже железки. Кажется, наконец прибыла последняя партия унитазов. Значит, скоро и вторую гостиницу запустим. Там всего-то и осталось наполнить комнаты мебелью и текстилем. Дед обещал прикупить ковров, если случится такая оказия. Временно у нас половички самотканые, но вполне себе симпатичные. Столы и стулья без изысков. По зимней дороге доставят много чего более элегантного и дорогого. Сейчас из Самары к нам не проехать. Куроедов заверял, что куплено предостаточно. Он, разобравшись с домашними делами, занялся доставкой товаров из того, что летом купцы по Волге привезли. Ему Лёшкина фраза «как в Париже» очень понравилась. Это он еще про Нью-Васюки не слышал, но, чувствую, всё к этому идет.

Отмытого и переодетого Фому я вернул родителю. Лёшка как раз закончил инструктаж и успокаивал Степана, обещая наведываться каждые две недели.

— У тебя здесь всего семь человек будет на попечении. Не переживай, — похлопал он Степана по плечу и кивнул мне, показывая на дорогу.

Долго задерживаться в Александровке не стоило. Номеров-то в гостинице нет! На обратном пути я насел на Лёшку с теми вопросами, которые возникли.

— Гера, как ты думаешь, сколько проживёт наш отец Нестор? — перебил меня Лёшка.

— Ну… лет десять точно. Он уверял, что ему только-только седьмой десяток пошёл. Питание правильное. За здоровьем следит.

— Пусть даже пятнадцать, а то и двадцать лет, — согласился друг. — А теперь подумай о нашем будущем, когда отец Нестор умрёт.

Я подумал, и оно мне действительно не понравилось. Мы уже столько вложили и продолжаем вкладывать, а ведь без старца Самарского весь наш бизнес накроется.

— Хочешь стать вторым святым? — решил я уточнить.

— Зачем сразу святым? — хохотнул Лёшка. — Я буду популяризировать больницу. Возьму учеников, напишу студентам-хирургам и приглашу к нам.

— Тебя уже чуть ли не к лику святых причислили, — напомнил я.

— Это нужные нам слухи. Пусть говорят, пусть разносят сарафанным радио. Чем дальше от нашего региона, тем больше накрутят и сочинят.

Алексей действительно одно время интересовался катарактой. Он перед походом в прошлое собирал много разной информации, которой мы могли бы воспользоваться. К сожалению, не додумался прикупить хрусталиков.

По поводу искусственного хрусталика я узнал от друга интересную историю о неком английском хирурге Ридли. Точнее, даже не о нём, а об английском летчике (фамилию Лёшка забыл). Во время одного из налётов немецкой авиации в 1940 году пилот так спешил взлететь, что забыл надеть лётные очки. Когда немецкая пуля разбила плексигласовый фонарь кабины, то осколки нашпиговали лицо и глаза летчика. Не знаю уж, как он вслепую сумел справиться с парашютом, но факт остаётся фактом, что пилот выжил и успешно приземлился, несмотря на ранение.

Дальше он прошёл много госпиталей, где пилоту никто не мог помочь или, что более вероятно, никто не рискнул доставать осколки из глаз. Наконец пилоту повезло попасть к хирургу Ридли. Тот извлёк осколки, но не все, вернув зрение одному глазу. В течение последующих восьми лет лётчик восемнадцать раз обращался за помощью и хирург извлекал из глаз очередной осколок.

До доктора не сразу дошло, почему осколки из плексигласа не вызывают нагноения, не отторгаются и не особо раздражают глаза больного. Естественно, Ридли занялся исследованиями и привлёк к созданию искусственного хрусталика знакомого оптика. Провел несколько операций, но тайно. Хирург опасался сразу заявлять об успехах в лечении катаракты и планировал понаблюдать пару лет за пациентами.

Но произошла досадная случайность, после которой скрывать операции больше не имело смысла. Один из прооперированных перепутал и пришёл на плановый осмотр к другому офтальмологу Ридли (в Англии распространённая фамилия).

Я ожидал услышать продолжение истории, где хирурга Ридли превозносят и осыпают славой. На деле оказалось всё не так. Патентовать изобретение Ридли не стал, его по какой-то причине бойкотировали коллеги. Пробовал обратиться к американцам, но и там его не оценили. В результате хирург пропадал в безвестности тридцать лет.

Можно сказать, что в этом плане советскому хирургу Святославу Фёдорову подфартило. Пока мировая общественность обсуждала якобы ненаучный подход в деле создания искусственного хрусталика, в СССР воспользовались иностранными наработками. Это один из примеров, когда Запад отстал в исследованиях. В то время как продолжали критиковать Ридли, Фёдоров, ознакомившись со статьёй, решил проверить, а после сделал ряд успешных операций и продолжил развивать это направление.

Алексей же более чем на столетие опередил проделанную другими хирургами работу. И как я понял, оргстекло — единственный на данный момент подходящий материал. Кажется, опыты с катарактой закончатся, когда иссякнут у меня те призовые поделки из будущего.

В целом идею я одобрил и заметил, что для всех этих хотелок существующая больница маловата по всем показателям.

— Отстроим, но на берегу Самарки, чтобы всем удобно было.

— У меня столько земель нет, — возмутился я.

— Так дальше границы Похвистневых. Думаешь, Игорь Андреевич не перепишет на тебя участок?

До возвращения в поместье мы обсудили основную концепцию. Дружно решили, что новое строительство не потянем, даже если начнут все паломники помогать. У нас на первом месте выпуск фанеры и пароход.

— Два лущильных станка перетащим на новый завод. Стены уже в мой рост подняли, но до зимы всё равно не успеют закончить. Там ещё нужно как-то дорогу замостить, — перечислял Лёшка первоочередные работы.

Я вообще смутно представлял, что такое верфи и как организовать постройку парохода. Одна надежда на Куроедова. Он не только письма разослал с обещаниями хорошей оплаты, но и сам собирался поискать нужных людей.

Кого бы ни нашёл Куроедов, я знал, что этот человек начнёт с проверки имеющихся материалов. Поэтому основной задачей было складирование всё тех же брёвен, купленных у соседей. Там уже дальше построим сарай-сушильню. Брёвна распустим по новой технологии на доски. Что ещё? Наверняка гвозди понадобятся в большом количестве. Этим стоит озадачить кузнецов уже сейчас.

В целом, как обычно, дел было выше крыши. Невольно я позавидовал Лизе, у которой хлопот не так много. Разве что выбрать из трёх претендентов в учителя Максиму наиболее подходящего.

Насколько я помнил из Лёшкиных описаний, госпожа Лопатина дама со странностями и до мозга костей помещица. В самом худшем варианте. Гонора выше крыши и при этом куриные мозги. Воспитатели Коленьки выглядели вовсе не так, как предполагал Алексей. Эти затюканные мужчины вообще мало на что годились. Где уж Лопатина их отыскала, и гадать не стал.

— Я бы их всех послал, но тебе решать, — прокомментировал Лёшка тот кастинг, что я устроил.

— Отчего же? Карл Изольдович вполне грамотный. Его к Максиму приставлю. И остальных найму. У нас Кузьма всю зиму мотается по школам из одной деревни в другую, пытаясь дать основы крестьянским детям.

— При условии, что учителя согласятся, я бы их тоже нанял, — моментально сообразил Лёшка. — Одного в Перово, другого в Александовку.

— Вот и ладно, — подвёл я итог и позвал учителей, чтобы объявить им результаты собеседования.

Вообще-то у меня были сомнения, что они согласятся даже при наличии достойной оплаты. Преподавать в деревенской школе — это не та карьера, о которой мечтают. В очередной раз забыл о старце Самарском и той репутации, что имеют мои деревни.

Не забываем об очередном чуде — излечении слепого. Предыдущий успешный опыт в этом деле мог только некий Иисус сотворить. Правда, Лёшка рассказывал, что с катарактой боролись еще во времена Древней Греции. Были случаи и в середине восемнадцатого века, когда пациенты обретали зрение. Принцип был простой — у мутного хрусталика подрезали то, чем он крепился в глазу, и тот опускался куда-то там.

Я плохо понял, но главное сообразил, чего именно достигали врачи. Свет начинал проникать, ему уже не мешал хрусталик и человек обретал зрение. Предположу, что не идеальное, но хоть что-то видел. При условии, что ему повезло, сам глаз не загноился и не занесли заразу. Больше половины случаев были неудачными по причине антисанитарии. Об этих редких и крайне сложных операциях Алексей знал, поскольку вникал в тему. Не думаю, что в России помнят и знают случаи лечения катаракты.

По всем показателям мы реально сотворили чудо. Даже отец Нестор сам приехал в поместье узнать подробности.

Лёшка на волне энтузиазма как раз табличку для проверки зрения нарисовал. Мы с Лизой её уже опробовали. Графине предлагать не стали. Зато батюшку подвергли этой процедуре. За точность данных я ручаться не мог. Лёшка выверял и подгонял расстояние, привлекая молодых девок, рассудив, что большинство из них имеет стопроцентное зрение.

У батюшки, судя по всему, возрастная дальнозоркость. Он и сам жаловался, что читать и писать ему уже сложно, но помощников в этом деле хватало с избытком. Очки из своих запасов дарить мы не стали, а выдали одну среднюю лупу. Это Куроедов ими закупился, очень уж ему понравилось разглядывать с их помощью отпечатки пальцев. Я решил, что лупа много где пригодится, и тоже взял десяток. Дорого, но вещь действительно полезная.

Батюшка ещё раз подробно, теперь уже через лупу, рассмотрел схему строения глаза, уточнил детали операции и заявил о богоугодном деле. Кто бы сомневался! Слухи уже пошли, да такой волной, что и не остановить. В тех слухах исцеление Степана считалось полностью заслугой старца Самарского. И ведь не поспоришь. Мы к нему приезжали, благословения для пациента просили. Человек двадцать тому свидетели. Те четверо не то соглядатаев, не то телохранителей, лично видели человека до излечения и после. Этих святош так пробрало, что один срочно помчался в столицу с докладом.

— Выкрутимся. Наш батюшка ушлый, ему не привыкать, — высказал Лёшка своё мнение.

— Люди реально приедут слепоту лечить, — припугнул я, — а ты сам видел, какие встречаются случаи. И ожоги, и бытовые травмы, и тот же конъюнктивит.

— Пусть молятся, — хмыкнул друг. — Выбирать буду. Приоритет детям, вдовам. Да и не со всеми повезёт. У Степана был классический случай, как в учебнике. Есть ещё один из певцов нашего ансамбля с катарактой. Но у него один глаз только закрылся. Не хочу тратить на него редкий ресурс.

В общем, Лёшка сделал свое «чёрное дело» и смылся на конезавод. Там у нас много чего строится. Я последовал примеру друга и сбежал из поместья в Александровку контролировать распил брёвен. До зимы нам должны привезти камни с карьера и мало ли ещё чего купцы доставят.

Отвоевать место в гостинице не получилось, зато у меня здесь имелась приличная дача, не занятая художниками. Я как раз размышлял, кому бы сдать дачу, когда прибыли купцы.

Ко мне Фома прибежал с сообщением, что две большие лодки стоят у причала. Купцы уже с кем-то ругались, поскольку в проживании им отказали. Школа, которая раньше была просто резиденцией, теперь забита до отказа пришлыми людьми. У меня даже крестьяне имели малый бизнес, сдавая углы паломникам и прочим гостям, приехавшим по реке к старцу Самарскому.

Пришлось самому разбираться с купцами. Староста этот вопрос не решит. Есть, конечно, еще Алексашка, но раз уж я здесь, то сам посмотрю, какие-такие купцы прибыли и где их поселить.

Купцы обрадовались мне как родному. Жаль, товара никакого не привезли. Эти торгаши прибыли за красками. Точнее, за пигментами. Сказали, что готовы выкупить любые объемы и намерены обсудить цены.

Не готов я был к такому визиту. Мы краски, безусловно, рекламировали, но не ждали быстрой отдачи. Выпускаемые объёмы пурпура такие, что самим для шёлка только и хватает. А этим ещё обязательно голубую подавай и тот зелёный, который Лёшка по привычке называл «Зелёная Шале».

С купцами мы торговались и обсуждали дела долго. На данный момент мне деньги не нужны, а требовались металл, кирпич, ткани, посуда, хорошая медь и изделия из неё.

Как же не хватало Куроедова! Пусть его поверенный приехал через неделю, но многие вопросы не мог решить. Окончательный результат купцов не сильно порадовал. Пришлось пообещать им большие объёмы в конце зимы. Заодно и они мне привезут заказанное.

Не успел записать в журнал и выпроводить этих, как заявились другие. Стали слёзно уговаривать продать сахар. Откуда у меня лишний сахар? Самим еле хватает. Отказал, предложив взамен наборы лекарственных трав. Покряхтели, но купили, поскольку эти коробочки сам старец Самарский освятил. Для этого пришлось ехать в Перовку и напрягать батюшку. Тот при купцах выполнил положенные ритуалы и благословил купцов на ратный труд… тьфу, на торговлю.

Небольшой перерыв в гостях и визитёрах случился в конце ноября. До того как встал крепкий лёд, с этой стороны к нам никто не не ехал. По дорогам пропускали уважаемых господ, а нищих, в связи с погодными условиями, не стало совсем.

Хоть передохну немного от этой суеты.

Глава 19

Вернувшемуся после Нового года Куроедову я обрадовался как никогда. Оказывается, сколько вопросов он берёт на себя! И секретарь у него молодец, с функциями бухгалтера. Всё записывает — приход, расход. Я кое в чём уже начался путаться. Зато у Куроедова «табачок врозь»! Привёз он обоз мебели и текстиля на три тысячи шестьсот рублей. Ещё восемь мешков (именно мешков!) с книгами. Это он отпечатал наш совместный детектив. Подходящую тару не нашёл и загрузил в мешки.

Мне же выставил счет в семнадцать рублей за бумагу, печать и типографские услуги. Я ему в ответ сунул бумажку с расценками от своих немцев, которые делали литографии. Секретарь документик принял, подколол, вычел из суммы пятнадцать рублей. Всё чики-чики.

В этом плане Куроедов человек чести, чего нельзя сказать о купцах. Слышал я про «слово купеческое», про имя доброе и так далее. Это купеческое слово считается чуть ли не банковским гарантом, когда уговор дороже денег. Не знаю, не знаю. Я до такой степени купцам не доверял. Возможно, в своём кругу они и соблюдают этот кодекс чести. Внаглую меня, конечно, никто не обманывал, но приписки были, и неоднократно. Правда, совсем уж обман считался грехом.

Большинство купцов выходцы из крестьянских семей, где сильны христианские традиции. Это в двадцать первом веке пиарились бизнесмены, оказывая благотворительность. Сейчас купцы оказывают помощь безвозмездно, поскольку это по-христиански. Как раз этот момент у меня в голове никак не укладывался. С одной стороны, обращение с людьми как со скотом, с другой — вовсе не показная любовь к ближнему и оказание поддержки.

Куроедов в этом плане был самым наглядным примером — помещик до мозга костей и в то же время глубоко верующий человек со всеми сопутствующими заморочками. Он вполне искренне считал, что его успех в бизнесе связан с божьим благословением. Не зря же у нас здесь святой старец появился.

В полемику на эту тему я не вступал, придерживаясь своего мнения. Не те у нас с Лёшкой задачи и лезть в «чужой монастырь» не стоит.

Вернулся Куроедов не только с товаром, но и парочку интересных личностей привёз. Всё же не зря мы дарили и продавали свои справочники. Нашлись люди, кто захотел познакомиться с авторами. Ксенофонт Данилович себя причислил к специалистам, но на некоторые вопросы ответить не мог.

— Пётр Александрович Дубовицкий, — представил Куроедов одного из спутников. — Экстраординарный профессор Казанского университета.

— Очень приятно, — поприветствовал я профессора, недоумевая в связи с его появлением в нашей глуши. Неужели тоже к старцу Самарскому?

— Прозоров Григорий Михайлович, — познакомили меня со вторым гостем.

Моё предположение, что это тоже медик, оправдались.

— Доктор медицины. Ждал должности ординарного профессора, но решил посетить наши места, — сообщил Куроедов.

Очень серьёзный поступок, на мой взгляд, и тому должны быть серьёзные причины. Дело в том, что любой выпускник медицинского факультета должен за каждый год своей учёбы (с 1835 года учились пять лет) отработать на государство полтора года. И послать молодого медика могли в любое место — будь то полковой госпиталь, военная крепость на Кавказе или должность уездного врача. Работа тяжёлая и не особо хорошо оплачиваемая.

Улучшить свое положение молодые врачи могли, защитив диссертацию и получив ученую степень. Не могу сказать, что все эти диссертации представляли действительно научный интерес, учитывая состояние той науки в девятнадцатом веке.

Чаще всего молодые врачи делали медико-топографическое описание того региона, где служили. Такое описание подразумевало учёт природных и человеческих ресурсов. В какой-то мере дело нужное, но согласитесь, что это очень далеко от реальных исследований в области медицины. Зато молодой врач получал новый чин и, соответственно, более высокую должность и зарплату.

Кстати, Куроедов тут же просветил, что, оказывается, наш медицинский справочник — это нозологический сборник. По сциентической нозологии (науке о болезнях) сдают экзамены и защищают целые диссертации. Из описанных врачами болезней собирают мировые справочники. Мы своим изданием, вероятно, лишили многих врачей возможности получить учёную степень.

Сейчас самой высокой считается степень доктора медицины и хирургии. Именно среди них были претенденты на получение звания экстраординарного профессора. И вдруг сразу два приезжают к нам в гости. Кажется, мы действительно расшевелили «медицинское болото» до такой степени, что профессора побросали тёплые и денежные места и рванули за знаниями. Другой причины их появления я просто не видел. Главное, что сразу ругаться не стали. Или, что более вероятно, Куроедов им уже прочистил мозги.

Пока выгружались, пока размещались, я успел заметить, что Дубовицкий придерживает левую руку.

— Сломал неудачно, — ответил на мой взгляд профессор. — Никак не вылечу.

Куроедов привычно занял комнату, которую он всегда использовал, а с профессорами пришлось думать, что делать. У меня народа и без того много. Правда, Крендовский с семьёй уже убыл в Петербург, освободив один из флигелей.

Извинившись перед профессорами, пояснил, что новое крыло дома только заложили. Гостей у меня много. На данный момент графиня Новосильцева занимала несколько комнат. При всём моём уважении могу разместить господ только во флигеле. Те возражать не стали и послали слуг с указаниями. Ужинать мы всё равно будем все вместе в большой столовой.

Лиза на появление новых лиц отреагировал спокойно. Привыкла, что у нас не дом, а проходной двор. Больше расспросов последовало от графини. Дама интересовалась общими знакомыми и конкретно пытала Прозорова, как оно в Петербурге. Тот в ответ спросил насчёт дождя из лягушек. Оказывается, в столице только об этом и говорят. И нельзя ли по заказу выдать подобные осадки? Лёшка в ответ поведал, что отец Нестор тот дождь не вызывал, а предрекал, и на данный момент подобных предвидений нет. Профессора дружно огорчились, а я не понял причины. Представляю, какие разговоры идут в Петербурге вокруг этого необычного явления.

Мне показалось, что отношения между двумя профессорами были несколько напряжёнными. Эти двое друзьями не являлись, познакомились уже в Самаре, когда искали Куроедова, и явно видели друг в друге соперника. И каждый из них высказал желание побеседовать со мной наедине. При этом Пётр Александрович намекнул на заинтересованность в лечении.

Позже в кабинете он подтвердил это. Левая рука была неудачно сломана и так же неудачно лечилась. Возможно, произошло смещение кости, я в этом деле помочь не мог. Здесь требовалась консультация Лёшки. Осталось его отловить и вернуть домой. Последнюю записку он присылал от Гундоровых, где гостил и налаживал дружеские связи с будущими родственниками. Но это сообщение я получил больше недели назад. Лёшка мог уже уехать в другое место.

Дубовицкий выслушал мои извинения и заверил, что не спешит, непрочь пообщаться пока со старцем Самарским.

— Ходят слухи, что этот святой излечивает слепых, — пояснил мужчина свой интерес.

— Это слухи, ничего общего с реальностью, — ответил я, размышляя, стоит ли вводить в курс дела этого медика или лучше подождать Лёшку.

Так и не стал ничего отвечать по теме слепых. И в свою очередь поинтересовался, в чём именно специализируется профессор.

Тот много и красочно расписывал свои достижения. Оказывается, он долго учился за границей, в том числе и в Париже. Изначально закончил курс Московского университета с серебряной медалью, став лекарем I степени. Одновременно с этим на его плечи легло управление состоянием отца. Того по приказу императора Николая I сослали в монастырь. На этом месте биографии профессора я с удивлением приподнял брови. Не знал, что в это время практикуется подобное наказание за «превратное толкование Евангелие». Во оно как… есть о чём подумать и быть осторожным на будущее, если уж император лично отслеживает тех, кто отступает от обрядов православной церкви.

В целом Дубовицкий показался мне больше администратором, чем практикующим хирургом. С другой стороны, парню не больше двадцати пяти лет, когда бы он успел тот опыт наработать? Удивительно, что звание профессора получил. С деньгами у него, судя по всему, проблем не было, потому и мог себе позволить уехать в своеобразный отпуск.

С Прозоровым побеседовать удалось только на следующий день после завтрака. При этом профессор Дубовицкий недовольно поглядывал на наше уединение.

Уже через десять минут я стал подумывать о том, что Григорий Михайлович еще более бесполезный медик, чем его коллега. Он был на десяток лет старше Дубовицкого. Гонора, соответственно, тоже больше. Первичное образование получил в семинарии, потом учился в медико-хирургической академии и окончил курс на ветеринарного врача!

Ещё раз уточнив, я убедился, что Прозоров действительно ветеринар. И тем не менее к нам он приехал за какими-то научными трудами, чтобы их систематизировать и переписать.

— Вы не понимаете, как важны эти материалы для Российской истории, — втирал он мне.

— Простите, но никаких материалов я вам предоставить не могу. Всё, что было в черновиках, господин Куроедов тщательным образом зафиксировал.

— А черновики? Дайте мне, я посмотрю, что там важного пропущено или не так понято.

От таких запросов я слегка прифигел. Этот ветеринар начал конкретно напрягать. В очередной раз повторил, что у меня ничего нет, и выпроводил из кабинета. Слишком уж плотоядно стал поглядывать профессор на мои стеллажи с книгами. В общем, послал его со всеми вопросами к господину Куроедову или прямо сразу к старцу Самарскому. К тому же я не понимал, зачем копаться в этой теме. Наш справочник для этого времени прогрессивный и полный.

Очередная дискуссия между профессорами случилась за обедом. Лиза и графиня с интересом слушали её. Прозоров, как выяснилось, поддерживал русскую партию профессоров и категорически выступал против того, чтобы преподавание медицины велось на немецком языке.

О том, что русский язык не приспособлен для изложения медицинских терминов, мы ранее в Петербурге слышали. Несколько лет назад все врачи получали образование только на этом языке, да и сейчас стажировки проходят в основном в Берлине. В этом плане с Прозоровым я был согласен и в то же время не понимал, что ему потребовалось поправить в нашем справочнике.

Оставив профессоров собачиться друг с другом в послеобеденное время, я занялся с Куроедовым обсуждением плана работ.

Он мои ожидания полностью оправдал и сразу начал рассказывать, что нам нужно устраивать продольный стапель на верфи. Земельных работ предполагалось много, так что там рядом необходимо заложить дом для работников. Но где их взять в таком количестве? Срывать своих крепостных с места не вариант.

— Ватажникам предложим, — нашел Куроедов решение, предложив использовать бурлаков на таком виде работ.

Кто его знает? Возможно, что и согласятся. Кроме того, Ксенофонт Данилович пообещал некому господину Шумицкому две тысячи за ведение инженерных работ. Этот инженер вместе со своими подручными уже в пути, что не могло не радовать. В свою очередь Куроедов поинтересовался, что слышно о паровой машине и Петре Петровиче.

— Писал, — ответил я. — Предполагает вернуться через год, не раньше. Очень уж сложные механизмы.

Куроедов покивал, соглашаясь. Его, как и меня, волновала сама конструкция, без этого что-то делать нет смысла. Современные пароходы — это обычные суда, у которых по бокам прикреплены вращающиеся колёса. Если я правильно понял деда, то он хотел строить улучшенную машину. На металлический корпус мы пока не замахиваемся, но паровик будет самым лучшим из того, что можно получить в это время.

Плохо, что у нас не имелось чертежа того, что должно получиться в итоге. Так-то Лёшка мог найти подходящий рисунок, но прогнозировать, какой в итоге получится паровая машина никто не брался. Впрочем, на данный момент хватит и габаритных размеров планируемого судна. Пока ту верфь построим, пока краны соорудим и прочие вспомогательные механизмы… Потребуются и кирки, и лопаты, и огромное число рабочих рук.

«Тачки нужны», — отметил я себе в блокноте. Тачки давно требовались, да всё руки не доходили заняться ими вплотную. Эту зиму я решил посвятить подготовке к строительным работам, чтобы не метаться потом с выпученными глазами.

Кстати, о глазах и больных. По наивности я решил, что летом к нам много паломников приходило. И оказался не прав. Того, что началось с открытием санного пути, я и представить не мог. К середине января, несмотря на лютые морозы, до нас добрались те, кто выехал из Петербурга по зимней дороге. То есть понимаете, что люди все уважаемые.

Мы с Лёшкой теперь ничем толком заняться не могли. Описать, что творилось вокруг, не хватит слов. Гундоровы прислали мне почти всех своих охранников. Я забрал большую часть из Скворцовки, своих всех собрал, попросил знакомых купцов оказать содействие и всё равно проблем было выше крыши. С воровством и изыманием продуктов у крестьян удалось справиться быстро, но все равно на такой наплыв гостей мои земли не были рассчитаны.

И это при условии, что по России не так-то просто путешествовать. Нужны подорожные документы и разрешения. Без них только богомольцев и калик перехожих пропускают. Но эти «понаехавшие» как-то решали свои проблемы и путешествовали.

С одной стороны, повезло в плане торговли. Краски, спички, книги, лекарственные травы и продукты улетали влёт. Теперь продавалось всё и по ценам, превышающим первоначальные в три и более раз.

Чем ещё торговали? Тут первым Лёшка проявил фантазию, его идею подхватил наш управляющий, а дальше и Куроедов подключился. Началось с курьёзного случая, когда в гостинице простые половички стали заменять на меховые. Куроделов купил по дешёвке коврики, сшитые из обрезков меха и отдельно выделанные овечьи шкуры. По сравнению с домоткаными половиками выглядели эти изделия гораздо лучше.

Лёшка, упаковывая старые вещи на сани, пошутил, что святой старец на них уже посидел, можно и нам забрать.

— Продай! — неожиданно вцепился в половик один из гостей, прибывших к старцу.

— Да ну… — ответил Алексей.

Подозреваю, что он хотел задаром отдать. Учитывая, сколько у нас тратили постояльцы, этот замызганный коврик можно было на сувенир подарить.

— Двадцать рублей, — продолжал удерживать «сувенир» мужчина.

— Пятьдесят, — вмешался я. — Мне самому память о старце нужна. Застелю, чтобы по вечерам молиться на коленях перед ликами.

— Пятьдесят, — кивнул мужчина и слишком споро начал извлекать из-за пазухи ассигнации.

Забрав половик, он поспешил сесть в повозку, это чтобы мы не передумали и не отобрали.

— И ещё восемь ковриков, считай, не остывших после задницы старца Самарского, — задумчиво посмотрел Лёшка на барахло в санях. — Нужно прикинуть по поводу других сувениров.

Торговать начали все и всем. Мои крестьяне вдруг проявили неожиданные коммерческие способности. Мы и так наваривались на продуктах и фураже для лошадей. Выкупили их дорого у соседей, а после ещё накинули цену. И всё у нас выгребали паломники. Альтернативы-то нет, кругом всё скуплено подчистую.

Попутно эти богомольцы приобретали всевозможные поделки и вещи, якобы носимые старцем. Дерюжек нательных точно не одну сотню сбыли. Сам отец Нестор в этом бизнесе участия не принимал. Ему и других доходов хватало. Но он молодец, отрабатывал свой имидж на все сто процентов. Не ленился, не халтурил и читал проповеди не хуже лекторов-медиков.

А уж сколько именитых слепых привезли за это время, я просто испытал шок. Предложил Лёшке завести картотеку и записывать, кто и зачем приезжал. Так, на всякий случай.

Михаил Тыранов взял себе помощника, поскольку сам не успевал ставить диагнозы. Предположу, что ошибок было много, но кто там выскажет претензии?

Зато всех слепых направляли к Лёшке. Первое время он на каждого тратил чуть ли не по часу, внимательно оценивая состояние пациента. Потом ему хватало пяти минут, чтобы сообщить, что этого лечить бесполезно, у этого травма и так далее. Притом что к нам за январь месяц приехало порядка пяти десятков слепых из число тех, кто имел приличный доход и статус, случаев с катарактой было всего четыре.

— Деда оперировать не буду, — сортировал Лёшка пациентов. — Жадный куркуль. Наследники мне уже намекнули, что дадут двести рублей, если заявлю, что и господь бог здесь бессилен.

Объективности ради хочу сказать, что молодых людей с катарактой редко встретишь. Мы хоть отсортировали слепых и предполагали выбирать помоложе, но решили, что операции нужны для поддержания своего авторитета. Первой сообщили одной пожилой даме из мещан, что лечит глаза не старец, а доктор. Безусловно, под чутким руководством отца Нестора. Лёшка запросил две тысячи рублей за операцию. Дорого, а дешевле смысла нет делать. Мещанка возмутилась и с помощью дочери отправилась молиться к старцу.

Вторым человеком, которому Алексей сделал операцию по замене хрусталика, был некий полковник Головин. Мужчина немолодой, состоятельный и на пять тысяч согласился не раздумывая. Мы наглым образом задрали ценник, разумно рассудив, что пойдут слухи не только о чудесном исцелении незрячих, но и о том, что это дорогое удовольствие, тем самым снизив число посетителей.

Размещать полковника с его сопровождением пришлось у меня в поместье, поскольку нужно присматривать и кому-либо такую деликатную работу нельзя поручить.

Снова встал вопрос об ассистентках и не простых, а чему-то обученных. Лёшка давно начал присматриваться к крестьянским ребятишкам, выискивая среди них толковых, но это задел на будущее. Те же два медика, которые нас навестили, никакой пользы не принесли.

Прозорова, пытающегося примазаться к нашей славе и найти черновики справочника, я всё же сумел выставить из поместья, категорично заявив, что даже если у нас что-то и есть, я ему не дам. На самом деле меня выбесило то, что этот мутный тип шнырял по дому и везде совал свой нос. Не раз и не два слуги докладывали, что перехватили господина уже в моих личных покоях. Он ещё и замок в кабинет разглядывал через лупу (мою лупу!).

Замок из двадцать первого века, конечно, отличался от тех, что делали местные. Он был аккуратный, врезной и крепкий. Второй раз с кочергой возле кабинетной двери его застал Лёшка и послал не только матерными словами, но и физически, применив кочергу и велев упаковывать вещи и отправляться обратно.

Дубовицкий вёл себя не в пример лучше. Собственно, его интересовала возможность излечить свою руку. Алексей диагноз смог поставить приблизительный, предположив, что здесь перелом со смещением и разрыв сухожилий. Без рентгена не узнать. Да и не хирург Лёшка. Он дал общие рекомендации и, собственно, всё. После Дубовицкий у нас занимался тем, что читал тот самый справочник, что послужил поводом приезда Прозорова.

Мы Дубовицкому даже не стали рассказывать про операцию по замене хрусталика. Зачем? Помочь он не смог бы из-за руки, а лишний бы человек только помешал. И пока полковник отлёживался в дальних комнатах, мы и этого профессора вежливо попросили съехать, подарив справочник. В самом деле дом-то не резиновый.

По зимней дороге наш регион становился доступен для посещения всеми желающими. И если от тех, кто приезжал конкретно к старцу Самарскому, можно было легко избавиться, то своих личных гостей так просто не выпихнешь. Ту же графиню не знаем, сколько ещё терпеть. Дама чувствовала у меня в поместье вполне комфортно, не скучала и уезжать не планировала. Но эта хотя бы денег давала.

Периодически появляющаяся у нас Лопатина вела себя нагло и беспардонно. В конце концов мне пришлось с майоршей серьёзно поговорить. Чего ей зря таскаться? Алексей весной женится, а просто приезжать погостить слишком большая роскошь с учётом того, сколько сейчас едет людей в Перовку.

Очередной гость был из Москвы.

— Господин Шиховский Иван Осипович, — ознакомился я с бумагами. — Профессор ботаники, общей терапии и рецептуры московского отделения Медико-хирургической академии.

Высказываться вслух, что ботаник нам не нужен, я воздержался.

— Лизин справочник по травам дошёл и до профессоров, — высказал Лёшка потом своё мнение.

— Если это так, то пользы от профессора будет много. А почему к нам только профессора приезжают? — озадачился вопросом. — Мне бы простой врач в помощниках не помешал.

— Потому что этих экстраординарных в это время как собак нерезаных. А обычный врач без защиты диссертации человек подневольный и покинуть место службы для изучения чего-то там не может.

Разворошили мы столичный клубок медиков знатно. Удивительно, что им понадобилось два года для того, чтобы осознать и отреагировать серьёзно. На самом деле проблем с медиками хватало и без нашего появления. После войны с Наполеоном государь император повелел ликвидировать огромный дефицит врачей на военной и государственной службе за счет подготовки лекарей «из природных россиян». Сказанное не означало, что бороться с дефицитом врачей должны были только медико-хирургические академии. В решении этой задачи принимали участие и медицинские факультеты университетов, и созданные при университетах специально для подготовки лекарей «в службу» медицинские институты.

Дубовицкий во время наших бесед подробно расписал происходящее в учебных заведениях. Первое, что пришлось принести в жертву интересам массовой подготовки, — это необходимые требования к поступавшим. Объективная потребность любой ценой укомплектовать полный штат студентов заставляла профессоров набирать в академии молодых людей, не только не желавших обучаться, но и не готовых к этому. Вступительные экзамены превратились в профанацию, за ними этапные и выпускные экзамены стали пшиком. Профессора попросту не видели смысла строго спрашивать на экзаменах в условиях, когда учащегося нельзя было ни отчислить, ни оставить на второй год.

Гарантированные места на государственной службе, лекарское звание, зарплата и, главное, личное дворянство должны были стимулировать будущих светил Российской медицины. Увы…

— Ленятся, не ходят на лекции, дерзят, — жаловался на студентов Дубовицкий.

Учитывая, что профессора были выходцами из тех же учебных заведений, то становилось совсем грустно. Мне лично пришлось это наблюдать в Петербурге, разжевывая медикам азы гигиены. По словам Дубовицкого, в Москве дела обстояли немного лучше. Мы, оказывается, когда принимали участие в скачках в Москве, пропустили знатный скандал в Петербурге. Один из нерадивых студентов, некий Сочинский, не получив положительной оценки, ранил ножом профессора. А после пытающегося его задержать швейцара.

В отличие от пьяных дебошей в клиниках, хамства в адрес профессоров и драк на столичных улицах, кровавую бойню, устроенную Сочинским, «не заметить» или скрыть было невозможно. Все как-то вдруг очнулись, начали лихорадочно наказывать виновных и пытаться наводить порядок. Первым был наказан, и наказан страшно, — Сочинский. Его приговорили к ста ударам шпицрутенами, что было практически равносильно смертной казни. Затем последовали серьезные кадровые перестановки в Медицинском департаменте, Медицинском совете Министерства внутренних дел и, конечно же, в самой Петербургской медико-хирургической академии. Уже в ноябре 1838 года указом Николая I академия была выведена из подчинения Министерству внутренних дел и передана Военному министерству, а точнее, Департаменту военных поселений.

Началось обновление профессорского состава и руководителей академий. Безжалостно отчислялись те, кто плохо учился и не посещал лекции. В целом начались серьёзные преобразования, но их результат станет виден не скоро. Обнадёживало то, что кто-то проявлял здравость мысли и тянулся к новым знаниям. Уехавший Дубовицкий внушал оптимизм и надежду, что всё не так плохо у российских врачей. И, похоже, мне предстояло встретить многих медиков у себя в поместье.

Практически сразу за Шиховским (с разницей в пять дней), прибыл профессор Иноземцев Фёдор Иванович.

Этот чуть ли не с порога заявил, что оказал нам великую честь. Он планировал в этом году посетить лучшие клиники Германии и Франции и завернул по пути, потому мы должны проникнуться и запрыгать на радостях, что такое светило, как ординарный профессор, вместо Италии выбрал наше захолустье.

От другого, тоже ординарного профессора, Сокольского пришло пространное письмо на имя Куроедова. Ксенофонт Данилович половины слов не понял и прибыл за объяснениями, что сие может быть «стетоскоп» и почему такой полезной вещи у него нет?

На самом деле профессор в письме много рассуждал о болезнях сердца и сосудистых заболеваниях. Нам как бы совсем не по профилю, даже при условии, что имеется справочник и Лёшка что-то изучал.

— Подумаем, напишем ответ. Стетоскоп действительно нужен. Как-то я это упустил, — озадачился друг.

— Нужно составить подробный список изобретений, доступных для имеющихся технологий, — предложил я, мысленно вздыхая от всего того, что на нас навалилось.

Глава 20

С профессором Иноземцевым я теперь пересекался каждое утро. Он выходил из своих комнат в шикарном халате поверх основной одежды и двигался в курительную на первый этаж. Краткую лекцию о вреде этой привычки он прослушал, и единственное, чего я достиг, что профессор курил в одном месте и нигде больше.

Если на этого очередного гостя мне, по большому счёту, было наплевать, то Алексей заволновался. Иноземцев Фёдор Иванович был хирургом, и хирургом практикующим. А у нас много такого, что показывать не стоило.

Допустим, спрятать шприцы мы могли. Точно так же, как и систему переливания крови. Что-то убрать из хирургических инструментов тоже не проблема. Но как объяснить инъекции при местном наркозе? Слепые с сопровождением продолжали ехать и ехать. Пока все возможные операции на катаракте (аж три штуки!) Алексей провёл, но наверняка будут новые пациенты. Отказать Иноземцеву в присутствии на операции можно, конечно, но стоит ли?

— Проблема в анестезии, — изрёк Лёшка, типа «открыл Америку». — Я тут покопался в наших записях. Эфирный наркоз кое-где использовался с конца восемнадцатого века. Нужно конкретно заняться этим вопросом. У меня как раз по стоматологической части пациенты появились, на них потренируюсь.

Выдирать больные зубы давно стало обязанностью Лёшки. Приезжая в любую деревню, он сразу интересовался по поводу зубов. За девять лет мои крепостные крестьяне привыкли, что этот барин с придурью может легко и просто выдернуть гнилой зуб, не особо спрашивая желания больного. Обычно Алексей не тратил ценный ресурс на обезболивание. Но если есть возможность поэкспериментировать в этом направлении, то я готов предоставить крестьян.

— Какие химикаты нужны для эфирного наркоза? — задал я самый важный вопрос.

Лёшка тут же подсунул мне нужную распечатку. На всякий случай я достал свои старые учебники и, прочитав абзац, расхохотался.

— Ты чего? — не понял Лёшка.

Пришлось зачитать ему выдержку из учебника: «Первыми в России эфирный наркоз в хирургии для проведения операций успешно применили независимо друг от друга русские учёные Фёдор Иноземцев (7 февраля 1847 года) и Николай Пирогов (14 февраля того же года)».

— Не иначе всё те же пути господни, — почесал задумчиво затылок Алексей. — Значит, привлекаем профессора по полной.

— К тому же не они изобретали эфирный наркоз, а только применили в операциях, — зацепился я за формулировку.

Необходимые для получения эфира компоненты у меня имелись. Сложнее оказалось найти то, что могло заменить маску для пациента. Алексей рекомендовал не спешить и всё делать поэтапно, чтобы продемонстрировать Иноземцеву, как мы долго изучали проблему. Вначале у нас будет эфирный наркоз, пошьём для него маску из кожи, чуть позже перейдём на хлороформ. Пока суд да дело, я запасусь муравьиной кислотой, которая необходима для хлороформа. Раньше не видел необходимости её производить.

Для первых проб эфирного наркоза Алексей заказал у моего сапожника кожаную маску, похожую на «намордник». Ремни должны были дать плотное прилегание, а сам эфир впрыскивался в отверстие через короткую медную трубочку.

На эксперимент мы пригласили Иноземцева, не особо рассчитывая на первый успех с эфиром. Мужик с больным зубом был доставлен из Херосимовки и очень робел, не понимая, к чему такое внимание со стороны барина. Он послушно позволил нацепить на себя маску, вдохнул и вскоре закатил глаза.

Лёшка деловито достал часы, засёк время, а я принялся пояснять профессору, что это мы затеяли.

— К чему такие заботы? — не понял он повышенного внимания к обычному крепостному мужику.

— Это подопытной пациент, когда поймём, сколько нужно эфира для длительного пребывания в искусственном сне, то этот метод можно будет использовать при любых хирургических операций, — пояснил я.

Тут до профессора дошло. Подняв веко мужчины и проверив состояние сна, он начал наворачивать круги, ожидая результата. Я же стал записывать то, что мне диктовал Лёшка.

— Зрачки не изменены, дыхание не изменено, пульс нормальный, тонус мышц сохранён. Семь минут, — констатировал вскоре Алексей. — Одного вдоха недостаточно. Нужно как-то постоянно подавать эфир.

— Дыши, дыши чаще, — продолжил я подливать эфир на трубочку.

Мужик проявил некоторое беспокойство и попытался сдёрнуть маску. Мы втроём дружно кинулись удерживать его на кресле. Лёшка успевал перечислять то, что наблюдал. Делась это явно не для меня, а для Иноземцева.

— Речевое и двигательное возбуждение. Зрачки расширены. Повышенное слезоотделение, дыхание частое, глубокое шумное, пульс частый.

— Мышечный тонус повышен, — подключился к исследованиям Иноземцев. — Нужно было ремнями вязать.

Продолжалась эта кутерьма тоже семь минут. Крепостной хоть и дергался, но эфирчика я продолжал подливать. Тому волей-неволей приходилось его вдыхать.

Мужик тем временем стал затихать и наконец провалился в глубокий сон. Дыхание снова выровнялось, пульс пришёл в норму. И мы решили закончить с операцией. Сняв сноровисто маску, предоставил фронт работ другу. Лешка с клещами наготове полез в рот мужику. Моя роль сводилась к тому, что я подсвечивал полость зеркальцем. Щелк! Гнилой зуб был извлечён, а мужик даже не дернулся. Очнулся он чуть позже, чем в предыдущий раз, взгляд имел затуманенный.

— Рот прополощи, не глотай, сюда сплюнь, — подсунул я ему чуть тёплой воды с содой.

— Посиди ещё, барин проверит, — не отпустил я сразу мужика. Нужно же понаблюдать за его состоянием.

Про Иноземцева мы как-то и позабыли. А он, сообразив, что операция закончилась, чуть ли не за грудки меня начал трясти, требуя рецептуру.

— Право слово, — делал я удивлённые глаза. — Эфир ещё сэром Ньютоном был описан. Да там ничего сложного нет.

— Ничего сложного?! — негодовал профессор. — Вы не понимаете значения этого открытия!

Ой да конечно! Куда нам до профессоров? Иноземцев всё время, что гостил в поместье делал вид, что вокруг него быдло необразованное. Даже сейчас пытался что-то нам втемяшить.

— Отчего же? — как можно равнодушно пожал я плечами. — Всё мы понимаем.

— Болезный, как самочувствие? — не отвлекался на нас Лёшка и продолжал заниматься пациентом, считая пульс.

— Чуток здеся… — покрутил мужик ладонью вокруг головы.

Кстати, лёгкую головную боль и вялость я тоже начал испытывать. Эфир пусть и хранился в пузырьке, но его запах разошёлся по комнате, когда мы его использовали для наркоза.

— Пойдём в коридор выйдем, — повёл Лёшка за собой мужика, и мы последовали за ним.

До конца дня дружно с профессором обсуждали перспективы эфирного наркоза. Нужно сделать более удобной ингаляцию эфиром, просчитать дозировку, время наркоза, учесть возраст пациентов и физические данные. Лёшка помнил, что некоторые случаи применения эфирного наркоза заканчивались смертью. Я ему в ответ намекнул, что даже при самых передовых методах анестезии тоже такое случалось. Не выдерживало сердце, не та дозировка, аллергия и много чего ещё.

— Удачно мы профессора озадачили, — радовался Лёшка, что нашлось на кого спихнуть эту всю рутину по составлению таблицы.

Куроедов, конечно, сунул свой нос и припомнил, что у нас же было что-то более удобное. Еле успел его заткнуть, нашипев на соседа и пояснив, что тех лекарств уже давно нет, источник потерян. Зачем вводить профессора в заблуждение? Вдруг рванёт в ту Америку искать то, чего нет и никогда не было? Куроедов покладисто покивал, тут же отвлёкся, передав мне подарок для Максима.

— Купил по случаю книжку. Какой-то тобольский учителишка написал, — сообщил он мне.

Пояснение «тобольский учителишка» мне ни о чём не говорило, а вот название книги «Конёк-Горбунок» оказалось очень даже знакомо.

— Чудесный подарок для любого человека, не только ребёнка, — заметил я. — Вы сами ознакомились?

— Недосуг было, — ответил Куроедов.

Как обычно, он не очень воспринимал печатные тексты, зато любил послушать чтения вслух. Их мы и устроили вечером в гостиной. Изначально считалось, что для детей, но и все взрослые с удовольствием послушали стихотворную сказку.

— Талант этот Ершов, — вынесла вердикт графиня.

— Мама, мне еще почитают? — вцепился в книжку Максим.

— Обязательно, — пообещал я и задумался на тему того, что детской литературы практически нет и еще долго не будет специальных книг для детей.

Воспитатель увел Максима спать, а я озвучил вслух свои мысли и сразу же получил поддержку от супруги. Если найду время, то займусь и этим вопросом. Уж элементарного «Колобка» не трудно записать и сделать иллюстрации. Или вообще Лизе поручу. Она имеет даже личный кабинет. Перегородили её будуар, сделав из одной половины гардеробную, а во второй устроили кабинет. И не просто с конторкой, а поставили удобный письменный стол.

Лёшка не пожалел, все стальные перья из двадцать первого века моей супруге отдал. Лиза пребывала от этого в полном восторге.

Там же, в кабинете жены, поставили отдельно маленький стол у окна, закрепив на нём сложную систему луп. Так получилось, что лучше всех вырезать искусственные хрусталики могла именно Лиза. Она же аккуратно шлифовала, доводя до ума пастой ГОИ. Я эту пасту трёх разных составов замутил: погрубее и для зеркальной обработки.

Лёшка при помощи столяра изготовил подобие сейфа и закрепил на стене за шкафом с книгами. Сейф был оббит железом, имел сложный замок, но совсем уж надёжным я его не считал. Выломать и разбить, к примеру, кувалдой — не вопрос. Но функция этого сейфа была в том, чтобы случайный человек не вытащил, не сломал ценные хрусталики. Да и пасту ГОИ мы там же хранили. Лёшка так за хранящиеся в доме деньги не переживал, как за редкий материал. Старые поделки из оргстекла порезали на квадратики, сложили в сейфе. Это будущие заготовки для хрусталиков. С учётом возможного брака получится осчастливить не более трёх сотен человек.

Это как бы и мало, но и много в том числе. Нужно растянуть количество счастливчиков на больший срок, заодно готовить смену и помощников. Постройка крупной больницы выходила на первое место. Иноземцев резко поменял своё мнение. И теперь ходил за Лёшкой по пятам, обсуждая ту самую больницу.

Предположу, что авторитет другу, несмотря на применение эфира, пришлось бы зарабатывать долго, но тут случились такая оказия — прибыл состоятельный господин с катарактой. Мы решили рискнуть, применив эфирный наркоз. К тому же систему ингаляции я к тому времени доработал. Взял медный чайничек для этого дела. Уж не знаю для каких нужд он использовался, но размер посудина имела небольшой. В трубочке маски устроили клапан. Саму маску немного видоизменили. В целом получился жуткий стимпанк, но главное, что работало.

Иноземцев устроил опыты на дворне. За неделю почти все подверглись испытаниям. Далее я притормозил исследовательский порыв профессора, напомнив, что запасы эфира у меня не безграничные. И тут как раз новый пациент приехал.

— Идеальный вариант, — оценил Лёшка. — Сорок два года, относительно здоров.

С умным видом Алексей ещё послушал у слепого мужчины сердечный ритм через деревянный стетоскоп. Примитивная штуковина. Мне ее за день изготовили. Правда, на вопрос Куроедова: «Зачем так сложно, когда можно ухом послушать?» пришлось рассказывать подробно:

— Проблематично приложиться ухом к каждому пациенту. Иногда мешают банальные вши, иногда юный возраст и принадлежность к женскому полу (особенно в сочетании со знатным происхождением), иногда чрезмерный слой подкожного жира.

— Ужасные звуки! Неужели и мой организм может так скрипеть? — отреагировал Ксенофонт Данилович на эту «игрушку».

Он вознамеревался дать ответ профессору Сокольскому и рьяно кинулся в новую область деятельности, переслушав всех обывателей поместья (за исключением графини) при помощи стетоскопа.

Слепому пациенту как раз предоставили и эту услугу. Лёшка немного задумался и решил, что сердце господина в норме. Вроде бы… Сомнения оставались, да и выпить господин был не дурак. С ним прибыла, помимо сопровождения, целая повозка с укутанными в меха бутылками с вином.

Возмущаться запрету на потребление вин мужчина не стал. Приехал же за чудом. Чудо в лице отца Нестора выполнило предписанные ритуалы, заявив во всеуслышание, что даже заблудших овец любит господь. И ежели конкретно эта «овца» даст слово бросить употребление спиртных напитков, то излечится от слепоты. В целом хорошая такая мотивация здорового образа жизни получилась.

Помимо будущего пациента, слову старца внимали все, кто оказался поблизости, слушая очередную агитацию за ЗОЖ. Отец Нестор изобразил одухотворённость, перекрестив собравшихся. Благолепие, ну!

Господинчик с катарактой пузико почесал, ещё раз уточнил, точно ли нужно и пить бросить, и при этом пять тысяч заплатить? Батюшка наш всё с той же смиренной миной заявил, что он ни на чём не настаивает и каждый кузнец своего счастья и здоровья. На слепого первыми набросились его же родственники. Мол, что зря в такую даль ехали, зря жопы морозили? Похоже, им и самим уже интересно было посмотреть на такой аттракцион, как излечение от слепоты божьим словом. Подумаешь, пять тысяч! Зато потом можно всем знакомым рассказывать и показывать чудесно исцеленного.

Лёшку вся эта канитель ничуть не волновала. Господа в гостинице живут, деньги исправно платят. Согласятся или нет — им решать. Кстати, операцию планировали в гостинице делать. Хватит из моего дома лечебницу устраивать. К тому же нужный персонал уже подготовили: пара девок, которые раньше присматривали за пациентами, им в помощь парень тоже из числа дворни. Этот будет помогать передвигать и перемещать тело.

Одну из комнат на первом этаже гостиницы не просто отмыли, а кардинально изменили, удалив лишнюю мебель и пылесборники. Лёшка с профессором решили, что и для других операций помещение подойдёт. Вообще-то какими-то глобальными хирургическими операциями мы до этого не занимались по той причине, что подобные пациенты далеко не ездили. У батюшки для лечения использовали травы при простуде, каких-то инфекциях и кожных болезнях. В той лечебнице держался непередаваемый аромат дегтярного мыла, которым дезинфицировали поголовно всех, кто обращался за помощью. По этой причине хирургическую палату решено было устраивать подальше от таких больных.

Слепой с катарактой решил завязать с алкоголем как раз, когда мы всё подготовили (не только помещение, но и униформу). Для Иноземцева тоже был пошит белоснежный хирургический костюм, шапочка и маска.

Повезло, что слепой нас в этой амуниции не видел. Зато его родня шушукалась и косилась на старца, изволившего снова прийти и освятить операцию. Выглядели мы не ангелами, но очень близко к этому. Двери операционной потом заперли, чтобы никто не видел происходящего.

На всякий случай отца Нестора я предупредил. Мало ли что. Вдруг действительно не рассчитаем с эфирным наркозом? Батюшка в случае смерти пациента должен сказать о грехах и прочих причинах, с нами никак не связных.

Мне пятая по счёту операция казалась уже обыденностью. Я ловко управлялся сразу с двумя зеркалами, попутно следя за фиксажем лупы. Лёшка тоже уверенно резал и извлекал старый хрусталик.

Что делал Иноземцев, не могу сказать — не смотрел на него. Судя потому, что звуков со стороны не было, хирург забыл как дышать, наблюдая за невиданной операцией на таком деликатном органе.

Позже пациенту и обслуге были выданы стандартные предписания. На всякий случай прикрикнули на родню, попугали и их. А на самом деле мы радовались как дети тому, что эфирный наркоз сработал без осечек. Теперь проблемы могли возникнуть в послеоперационный период по той причине, что жалкие остатки антибиотиков мы припрятали. Промывать глаз этому пациенту будем зелёным чаем и капать тем, что давала растительная аптека.

Из Москвы, благодаря Куроедову, привезли какое-то странное растение, называемое колеус. Сосед подсуетился и приобрёл у кого-то в оранжерее. Купил он по причине того, что ему бордовые листья так похожего на крапиву растения понравились. Лёшка похвалил, сообщив, что колеус нормализует выработку глазной жидкости, имеет много других полезных свойств, годится при простуде, и занялся распространением этого растения. Профессор-ботаник, к слову, записал такой быстрый метод размножения черенками.

Для самодельных глазных капель взяли зелёный чай, колеус и чабрец. Мой повар был немного против такого нецелевого использования специи, но я пообещал позже закупить с запасом.

И, собственно, это было всё, что мы рискнули использовать в качестве лекарственных препаратов. С другой стороны, при соблюдении элементарных норм гигиены, риск занести заразу в глаза небольшой. На этом и заострили основное внимание.

Наш второй профессор-ботаник наконец-то выполз из дома отца Нестора. Ему тоже захотелось проверить действенную работу растений. Уж не знаю, как он это сделает. Тут нужно сравнивать и анализировать. Ботаник Шиховский Иван Осипович исследователем в области болезней не был. Раньше его интересовало открытие новых неучтённых видов цветов и трав. А тут он обнаружил настоящий клондайк для научной деятельности и рьяно принялся переписывать и дополнять Лизин справочник.

Если быть объективным, то какие-то новые наработки имелись. У профессора имелся шанс внести свои дополнения. Но до Иноземцева, ходившего за Лёшкой, записывая чуть ли не каждое слово, ему было далеко. Когда через сутки выяснилось, что пациент видит с искусственным хрусталиком, то на Иноземцева я без смеха смотреть не мог. Он точно решил, что нами сам господь бог управляет и старец Самарский помогает в этом.

Алексей порыв профессора быстро перенаправил в нужное русло, и вскоре они сели обсуждать проект самой передовой больницы в мире. Чтобы им было не скучно, я Куроедову записку отправил, и тот прискакал, чтобы тоже поучаствовать если не в самом проекте, то в обсуждении.

На самом деле чуть ли не каждое слово Лёшки вызывало шквал вопросов. Это для меня казалось в порядке вещей иметь изолятор, разделять народ в зависимости от болезней и возраста.

— Зачем роженицам целое крыло? — недоумевал Иноземцев. — Бабы и без этого неплохо рожают.

— Так мы на будущее, для именитых дам, — возражал Алексей и тут же выдавал предложения, как должно быть устроено отделение гинекологии.

Следующее предложение, и снова вопросы.

— Не думаю, что к нам устремятся с обычной простудой, но предусмотреть и такой вариант нужно, — терпеливо отвечал друг.

Итого проект больницы разросся до названия «клиника», где будут не только лечить, но и наблюдать, проводя исследования и ведя научную работу. Ну точно Нью-Васюки! Хотя, как говорится, гладко на бумаге…

Начнём с того, что у нас отсутствовали нужные специалисты и даже персонал младшего звена. Этих еще можно было подготовить, задавшись целью и обучив тех крепостных, которые проявляли стремление и желание учиться.

Свои сомнения я робко озвучил и не получил поддержки. На меня гневно посверкивали глазами, сообщив, что клинике быть! Ну быть так быть. Не стоит сбрасывать со счёта наличие старца Самарского. Люди приедут, если позвать. Оставалось сообразить, кого осчастливить, а от кого отмахнуться. В этом плане Иноземцев мог стать хорошим консультантом и помощником.

Добровольных помощников нашего батюшки тоже не стоило сбрасывать со счёта. Среди них встречались довольно интересные личности. Я глазам не поверил, когда в Перовку заявился (пешком!) один примечательный персонаж по имени Фёдор. Это он в Москве цеплялся за колесо, не отпуская старца. И вот, поди ж ты, прибыл! Всё с тем же фанатичным блеском в глазах и безмерной верой!

Как умудрился пройти столько без подорожных документов, осталось секретом. При этом он уверял, что вольный. Навыков в нужной нам отрасли Фёдор не имел, зато вызвался работать за кров и еду. Мужик не старый, думаю, что крепкий, если сумел преодолеть такое расстояние на своих двоих. Почему бы не использовать дармовую рабочую силу? Не всё же на стройку паломников определять. Нам и санитары нужны.

Излеченный от катаракты господин уехал через неделю. Вид он имел не сильно радостный, поскольку дал обещание старцу Самарскому завязать с алкоголем. Уж не знаю, насколько крепко его слово, но если выдержит, то сам удивится тому, как это хорошо скажется на здоровье.

Впрочем, мне было всё равно, главное, что очередное «чудо» уехало, распространяя слухи дальше по России.

Глава 21

В первые дни весны от деда пришла посылка. Купцы привезли с Урала письмо, лезвия для станка и детали пресса. Лёшка читал пояснения и ржал. Я тоже несколько раз хмыкнул. Инструкция к той куче железа была потрясающей. Типа сами слепите чего-нибудь. Правда, валики для нанесения клея я отыскал, упакованы они были достойно. Где бы ещё взять механика это всё собрать?

Иноземцев, высунулся узнать причину всеобщего веселья и не разделил его. Ординарный профессор-хирург сообщил, что непременно напишет письма своим знакомым в университете.

— Только не тем, которые чахоткой страдают, — внёс я пожелание.

Сколько за зиму к нам приехало туберкулёзников — не передать словами! А ещё прибывали с любострастными болезнями и прочие заразные из числа интеллигенции и «уважаемых людей». Впору было запаниковать и закрыть всех в изоляторе. В Александровке гостиницу временно перепрофилировали под этот заразный, но состоятельный контингент. Отец Нестор с крестьянами провёл ликбез. И поскольку приезжали господа обычно на санях по реке, то в Александровке всех встречали с инструкциями, мылом и карантином.

Батюшка в удобной карете на полозьях, запряжённой тяжеловозами, сновал из одной деревни в другую со скоростью экспресса. Всем с туберкулёзом он вещал, что помочь им может сухой, жаркий климат, кумыс и молитвы, конечно.

С теми, кто имел «любострастные» болячки, дела обстояли не так просто. Лёшке приходилось лично ездить и консультировать. Иноземцев не отставал и вскоре тоже неплохо раздавал указания. В первой половине девятнадцатого века тот же сифилис ещё не имел устрашающих масштабов распространения. В основном им страдали офицеры, их семьи и небольшая часть рядового состава.

От князя Голицына пришло письмо отцу Нестору с просьбой попытаться локализовать эту болячку. Батюшка, умница, и без наших советов отреагировал правильно, послав князя… В смысле написал, что это вообще-то грех и наказаны люди по заслугам. В переводе на простой язык: «Идите, уважаемый, на фиг». Тему соответствующих проповедей батюшка читал с середины зимы, налегая всё больше на гигиену.

Неожиданно пригодились фанатики, такие как Фёдор. С ними не только отец Нестор, но и Алексей подробно беседовал. Убедившись, что «санитары» чётко запомнили симптомы заболеваний и кого в Перовку категорически не пускать, я немного успокоился. Оказалось, зря.

Вам когда-нибудь доводилось встречать истинных фанатов? Не поп-звезды, а кого-то более значимого? Нет? Я сейчас поясню, что это такое. В двух словах — полный звиздец! Мало того что они безоговорочно верят своему кумиру, они ещё и корректируют любого, кто не соответствует «нужному калибру».

— Бля… бля-я-я… — выразил Лёшка своё мнение насчёт того же Фёдора.

А ведь этому фанатику ещё вторила группа крестьян во главе со Степаном. Ладно, у нас с десяток гостей неожиданно провалились под лёд Самарки, но и после стали находить «внезапно умерших».

— Фёдор, ты совсем ополоумел?! — рычал я на этого недоумка. — Хочешь, чтобы здесь Третье отделение прописалось?!

— Грехи… — бубнил этот ненормальный.

— Словом божьим вразумляй! Словом! — орал я, не забывая хлестать веником Фёдора. — Отправляй всех с любострастыми болезнями обратно и не вздумай никого душить!

Фёдор буркнул что-то неразборчивое. Помогло или нет, не знаю. В Александровке я ещё раз напомнил гостям, что батюшка от любострастной заразы не лечит. Впрочем, как и от большинства других. Пророк он, пророк!

На самом деле какие-то простые болезни удавалось лечить при помощи травяной аптеки. Зимой в школе провели несколько уроков по лекарственным растениям и как их применять. Новое поколение моих крестьян было вполне адекватным. Эти сами ходили, собирали и сушили травы, затем сами их применяли и успешно сбывали пришлым, получая неплохую для крепостных прибыль.

Именно в Александровке крестьяне первыми начали выкупаться. Цену я не задирал, брал по пятьдесят рублей за мужика. Столько же за дом, но дом продавал в рассрочку. Аренда земли обходилась деревенским всего рубль в год. Меня вполне устраивало наличие свободных крестьян. За исключением стариков, в Александровке все работали если не на заводиках, то при гостинице или на другом обслуживании гостей.

Пахотных земель здесь, считай, и не было. С огородами привычно справлялись бабы. По этой причине я не видел резона удерживать крестьян в крепостных. Они же никуда не уходили, зато стали свободными, что было мне выгодно.

Куроедов правда пытался рассказать, как я не прав. В ответ показал ему цифры. Зачем мне барщина, когда с наёмного работника я получаю в результате больше. А ещё напрягало то, что раз в два года приходилось выбирать крестьян для отправки в солдаты. Поверьте, морально очень трудно решать так кардинально чью-то судьбу. Потому чем меньше у меня будет крепостных, тем меньше я должен отдавать мужиков в солдаты. Тем более моя земля так и оставалась моей.

К концу весны 1840 года в Александровке остались только пожилые крепостные крестьяне. Этих я как хозяин должен был поддерживать и формально содержать. На самом деле за ними деревенское общество приглядывало. Да там и не было одиноких стариков. К тому же я для всех находил посильную работу, приносящую не только мне доход.

Наконец-то в наших местах наступило временное затишье. Мы с Лёшкой смогли вздохнуть и уделить время стройкам. Мой друг сменил статус холостяка и временно поселился с молодой женой в Скворцовке. Гундоровы выразили неудовольствие по этому поводу, но уступили под напором фактов. Алексей обещал, что отстроит достойное поместье для семьи. Вот прямо только выберется из кровати новобрачной и побежит лично дом строить.

Подробно про свадьбу не рассказываю, так как был сильно разочарован, поскольку планировал погулять, вина испить… Но венчание же отец Нестор проводил. Думаю, пояснять не нужно, во что превратилась обычная свадьба помещика. Лёшка самым натуральным образом молился, чтобы это мероприятие, на котором присутствовало всего (!) пятьсот гостей, побыстрее завершилось.

Не дождавшись, пока все уедут, Алексей позорно сбежал через неделю, оставив жену разбираться с теми гостями, которых Гундоровы пригласили. Молодожён заявил, что поехал воплощать идею старца по строительству пароходов, а на самом деле сосредоточился на том, что у нас строилось возле конезавода. Совместно с мастером он решал, как будет выглядеть печь, чтобы в ней размещался пресс для фанеры. Придумали подавать внутрь эту конструкцию на полозьях, предварительно закрепив струбцинами слоеный бутерброд из шпона.

Я был настроен скептически. Идеально ровного куска металла такого размера дед найти не смог. Предполагалось, что закрывать шпон вначале сверху будет ошкуренный щит и этот якобы пресс будет фиксироваться струбцинами. Щиты стопроцентно через три-четыре месяца придётся менять. Но хоть так. Возможно, со временем раздобудем более достойный вариант.

Никаких инженеров или мастеров к нам так и не приехало. Бывшего плотника Алексашку я подключил к созданию станка для нанесения клея. Он довольно толково сумел установить валики на основу. Попробовали лить клей на шпон. Так-то неплохо, но этого клея требовалось очень много. Изготовили партию фанеры без прогрева в печи и пришли к выводу, что для домашних поделок годится.

Кузьма подал идею вести в школе уроки по маркетри (в зимний период) или просто бросить клич, собрав всех желающих работать на фанерном заводе. Молодое поколение моих крестьян пахать на полях не особо рвалось. Большинство из них давно сообразило, что есть много чего более выгодного и интересного, чем трудоёмкое выращивание зерновых.

В любом случае того, что выращивалось, было недостаточно. Деревеньки давно не обеспечивали продуктами питания тех, кто приезжал, приходил или приплывал. Ну и зачем попусту тратить человеческие ресурсы? Хватит того, что крестьяне выращивали сахарную свеклу, картофель, кукурузу, а в последнее время сажали много подсолнечника. Эта культура набирала популярность не только на моих землях. Все соседи взялись выращивать солнечные цветы. Не самый удачный, конечно, для них климат, но то, что вырастало, вызывало восторг у местных.

Летом особенно красиво смотрелось. Специально для популяризации подсолнечника, я велел сажать его «для красоты» вдоль дорог. Когда он начинал цвести, казалось, что дороги украшены крупными цветами. Потом-то это всё разворовывалось и съедалось непонятно кем, но я считал такие потери допустимыми. Кто-то унесёт с собой, посадит и подсолнечник начнёт распространяться дальше по России.

К тому же не забываем, что наши растения значительно отличались от имеющихся в лучшую сторону. Подобных сортов томатов, перца, моркови, свеклы не существовало нигде в мире. А какие у нас арбузы! Наконец-то их оценили по достоинству. В прошлом году купцы баржами вывозили такой необычный продукт, для крестьян совершенно ненужный.

С витаминами и тем, чем питались крестьяне, стало гораздо лучше. Тут, безусловно, огромный поклон отцу Нестору. Умел он популяризировать продукты питания и лечебные травы. Хотя основной его «специализацией» по-прежнему считались предсказания.

Лёшка заверял, что мы не достигли и половины той самой славы. Аргументировал он это тем, что иностранных гостей, как это ни странно, не было. Из Европы никто не приезжал, что сильно печалило Куроедова. Он даже попенял нам, что медицинский справочник нужно было не на французский язык, а на немецкий переводить, и предложил моим немцам такую работу.

— Приедут, этим летом точно приедут иностранцы, — прогнозировал Алексей.

— Знать бы кого принесёт. Больные нам без надобности, — не удержался я от комментария.

— И здоровые шпионы тоже, — поддакнул друг.

— Церковников точно прибавится, — продолжил и я давать прогнозы.

Известие о том, что умер Харьковский архиепископ Мелетий, уже дошло до нас. Старец Самарский это предрекал и дату точно называл. Мол, заболеет архиепископ ровно на день именин императора и ежели не приедет лечиться, то умрёт двадцать девятого февраля. Предположу, что так далеко вера в предсказания нашего старца не распространилась. Ему в очередной раз не поверили. Хорошо, что так случилось. Чем бы мы лечили того архиепископа?

Кстати, Гундоровы стали наседать с просьбами как раз о лечении теперь уже Лёшкиной родни. Даже предприняли попытку поселить кого-то в Скворцовке, откуда их вежливо выставили крепкие хлопцы новой охраны. Алексей и разбираться не стал, кто и чем болеет. На всех желающих своего здоровья не хватит. Под будущую клинику место только начали расчищать, оборудовали причал. Пару изб для работников поставили. Иноземцев обещал пригласить врачей, но когда они приедут! Напомню, что передвигаться по России весной и осенью затруднительно.

Строительных работ в течение всего лета предполагалось очень много. Небольшая яма с глиной в районе Перовки уже давно превратилась в большой карьер. Я еще и возле Херосимовки устроил кирпичный заводик. Глины и песка на моих землях хватало с лихвой. Лёшка нацелился ещё и гипс разрабатывать в той деревеньке, которая шла как приданое жены.

По поводу самой Софьи всё было неоднозначно. Молодой супруге Алексея было чуть больше семнадцати лет. Совсем взрослая барышня по местным меркам.

— Мозгов как у курицы! — высказался Лёшка в сердцах, когда я спросил, отчего он редко посещает супругу. — Ничего ей не интересно, ничего не нужно. Дворовых девок может погонять, но проследить, что они делают, уже не желает.

— Типичная помещица, — не увидел я ничего необычного в подведении Софьи.

— Повезло тебе с Лизой, — немного позавидовал друг и переключился на другие темы.

Похоже, он и сам не верил, что брак будет успешным. Главное, приличия соблюдены, барин женился, а всё остальное вторично.

Для нас же в целом наступила некая рутина. Те же паломники уже не так раздражали. К тому же отец Нестор умело переправлял их на «богоугодные дела». Как я выяснил, пришлые не только работали, но и щедро делились деньгами. С последними проблем вообще не было.

Чуть просохли дороги, стала судоходной Самарка, и начали прибывать торгаши. Причём через одного со скандалами. Они бы и драки устраивали, но я удачно подписал заранее документы, выделив тех, кому даётся разрешение скупать красящие пигменты. Вот уж не знаю, дошло ли что-то до столичных художников? Купцы эти пигменты совсем в других областях применять стали.

Если вспомнить, с чего мы начинали, то диву даёшься переменчивой судьбе. Несколько лет назад для меня продать тот же сахар или спички считалось удачей. Теперь же эти заводики казались больше причудой, чем серьёзным бизнесом. Не останавливали работу на спичечном заводе по той причине, что там отрабатывались примитивные технологии. Фабрику музыкальных инструментов мы обязательно построим, но фанера будет востребована во многих других областях. Я бы только ею и занимался.

Аналогов нет нигде в мире. И не спорьте! Конечно, фанеру делают и знают мастера. Но! И такое серьёзное «но» в малых объёмах, создаваемых кустарным способом не для продажи на сторону. Никому и в голову не приходило поставить на поток изготовление фанеры. А ведь это очень востребованный материал.

И тут сразу встал вопрос о сохранении секретов. Их там немного. Я и сам сильно недоумевал, когда слушал Лёшку, рассуждающего о важности нанесения клея ровным слоем. Повезло, что с лесом для шпона проблем нет. Мы продолжали его закупать в огромных объёмах. Это был чуть ли не единственный стройматериал, который легко доставался.

Основная проблема времени, в котором мы жили, — транспорт. Точнее, практически полное отсутствие чего-то более продвинутого, чем конная тяга. Баржи по Волге против течения двигались со скоростью пешехода.

— Только пароходы выведут наш регион в разряд развитых, — в очередной раз вещал Алексей Куроедову. — Доставка грузов и пассажиров должна стать быстрой. Чтобы от Астрахани до Самары за три дня доходили.

Челюсть Куроедова при таких словах заметно отвисла. Даже он при всех его прогрессивных взглядах не мог представить себе подобных «космических» скоростей. Восемьсот вёрст — это приличное расстояние. Тут я вмешался и поспорил с другом, напомнив, что ночью наши пароходы не будут двигаться. Пусть рассчитывает дней на восемь пути.

— Одна-а-ако… — задумался Куроедов.

Алексей продолжил рассказ, как всё изменится с появлением железных дорог. Я скептически скривился. Достаточную сумму на её постройку не сможет даже государь выделить. На данном этапе развития России только речной транспорт и только пароходы! Как следствие, встаёт вопрос насчёт топлива для них.

— Потом посадим старца Самарского на пароход и пустим по реке, — в очередной раз размечтался Лёшка.

На это и я сильно надеялся. Плюсов будет много. Не только паломники рассредоточатся, не зная, куда бежать и где ловить пророка, главное, в глазах простых людей пароходы перестанут быть дьявольскими машинами.

Совсем сократить поток страждущих не получится. К зиме батюшка будет возвращаться домой. Зато в зимний период к нам приезжают только состоятельные люди. Для них и заложили клинику. Пока у нас ни врачей, ни специального персонала нет. С врачами Иноземцев обещал помочь. Какую-то хирургическую практику он уже устроил.

Ничего серьёзного и достойного внимания. Обычные травмы людей при неосторожном обращении с колюще-режущими предметами. Один раз привезли двух молодцев после дуэли. Там даже Лёшка подключился. Ну и я ассистировал, конечно. Мне удалось произвести немного хлороформа. Новый препарат для наркоза был высоко оценен Иноземцевым. Скрепя сердце он написал статью, где пальму первенства использования данного анестетика приписал Алексею Михайловичу Данилову.

Сам Лёшка на этом не настаивал, но я был непреклонен. Мало ли какие рычаги нам понадобятся в будущем? Лишний авторитет не помешает. К тому же я в очередной раз убедился, насколько образование ветеринара двадцать первого века превосходит то, что имели местные профессора.

Иноземцев отправил несколько писем коллегам и одну статью в журнал. С моей подачи он и с Пироговым связался. Насколько я понял, к этому хирургу Фёдор Иванович дружеских чувств не испытывал, а написал письмо исключительно из желания прихвастнуть.

Лёшка припомнил, что Пирогов наработает практику во время войны. Известный факт, что война двигатель прогресса. Попаданцы в нашем лице внесли коррективы в этот естественный процесс.

Вообще-то «корректировщиков» оказалось и без нас предостаточно. Ладно, Куроедов, но и наш ушлый батюшка уже сумел изменить экономику целого региона. Некогда отсталый провинциальный район неожиданно стал популярным. Изменились маршруты купеческих караванов, произошло перераспределение ресурсов, закупок и цен.

Про народные массы, устремившиеся к нам, я промолчу, иначе печатными останутся одни предлоги. Правда, крестьяне были всем довольны. Нехитрые сувениры и поделки, освященные старцем Самарским, сбывались втридорога. К тому же деревенские брали на постой приезжих и неплохо на этом наваривались. Правда, случались и конфликты.

А тут снова произошёл несчастный случай. Пропал какой-то дворянин. Коляска, слуги и возница, доставивший господина, на месте, а он исчез «чудесным» образом.

Слуги спохватились дня через три. Хотя панику особо не поднимали. Потом стали искать, расспрашивать. Через неделю информация дошла и до меня. Первым делом я уточнил, от чего именно планировал лечиться господин и какие проповеди желал послушать. Узнав, что это отставной офицер с букетом любострастных болезней, я моментально понял, кого нужно спрашивать.

— Фёдор, зараза, б…ь! — не удержался от восклицания. — Клялся, божился, что будет добрым словом наставлять.

Отпираться фанатик не стал. Он давно сообразил, что я предпочитаю «сор из избы не выносить». Если предыдущие исчезновения людей прошли без последствий, то он резонно рассудил, что и в этом случае прокатит. На мои возмущения бубнил что-то про молодую девку, которую тот мужчина пытался затащить к себе в постель. Подробностями Фёдор не делился, но и без того было понятно, что господин исчез безвозвратно.

— Ты дурак, неужели не понимаешь, какие могут возникнуть проблемы?! — возмущался я. — Найдут тело, устроят расследование!

— Не найдут. Раки поди доели уже, — пробасил в ответ Фёдор.

Была у меня надежда, что поисками внезапно пропавшего господина никто не станет заниматься, но тут прискакал курьер с сообщением, что на днях прибывает граф Орлов, представитель Третьего отделения.

Глава 22

— Гера, не паникуй, — успокаивал меня Лёшка. — Не могло Третье отделение узнать о пропаже дворянина на твоих землях и так быстро отреагировать. Это они скорее всего зимние пропажи припомнили.

— Вот мне полегчало! — возмутился в ответ.

На самом деле я и сам уже сообразил, что слуги ищут того больного всего неделю. При тех скоростях и возможностях, которые я упоминал не один раз, послать сообщение в столицу и получить в ответ аж целого графа — нереально.

У Новосильцевой я, безусловно, поинтересовался, не доводится ли ей Алексей Фёдорович Орлов роднёй? Получил невразумительный ответ по поводу отпрысков Орловых и сделал вывод, что если этот граф и родственник Екатерине Владимировне, то дальний.

Прибыл представитель Третьего отделения двадцатого июня и чуть ли не с порога высказал массу претензий. Отвечать на них я не стал, поскольку и сам понимал, с какими трудностями столкнулся граф по дороге. Подозреваю, что границу Российской империи так не охраняют, как мои земли.

— Шесть раз! Шесть! — возмущался Орлов. — Я — генерал — демонстрировал подорожные и прочие документы какому-то быдлу с дубьём. Безобразие! Что вы устроили здесь?!

Алексей взял на себя переговоры, пытаясь сгладить углы. Лиза уже несла на подносе графинчик с крепким бальзамом на травах. Минут через тридцать граф утихомирился и дал себя увести в выделенные покои. До ужина он не выходил, приводил себя в порядок и гонял слуг.

За столом граф изволил появиться в генеральском мундире с орденами, чем ввел наше общество в глубокий ступор. Я правильно сделал, что отправил гонца за Куроедовым. Иначе сосед обидится, что такой колоритный персонаж пройдёт мимо него.

— Как дорога из Петербурга, что слышно о реформах государя? — первым проявил любезность Иноземцев.

Новосильцева окинула Орлова надменным взглядом и презрительно поджала губы.

Отдохнувший граф светился довольством. Похоже, бальзамчик допил и теперь принюхивался к тем закускам, что уже стояли на столе. Мне этот Орлов чем-то напомнил поручика Ржевского из анекдотов. Немного блядский взгляд, оценивающий каждую женскую особь, только усилил это впечатление. Граф ещё на входе в столовую успел шлёпнуть по заднице одну из дворовых девок. Теперь внимательно разглядывал Лизу, фрау Штольц — жену немца-графика, компаньонку Новосильцевой и даже саму престарелую графиню.

Затем, пригладив роскошные усы, граф сосредоточился на подаче блюд, явно решив, что организму для всех забав потребуется пища не только духовная. Придётся как-то деликатно жену предупредить, чтобы не обижалась на поползновения этого немолодого кобеля. Близко к супруге я его не подпущу, но всё равно Лиза может наслушаться всякой похабщины.

Общество у нас дома собралось исключительно интеллигентное — художники, профессора, медики. Оттого генерал и вояка Орлов своим поведением совершенно в него не вписался. За столом он громко гоготал над понятными одному ему шутками, шумно хлебал бульон, требовал вина и пересказывал перипетии прохождения фейс-контроля при пересечении границы моих земель.

— Соус к утиным грудкам сегодня удался, — предпринял Алексей попытку сбавить обороты генерала.

— Определенно месье Леопольд на высоте, — отозвалась Лиза.

— Не люблю французов, — тут же вставил слово Орлов.

— К бульону всё же лучше было подать чесночные гренки, — поддержала разговор графиня.

Остальные присутствующие помалкивали. Немцы так вообще старались не привлекать внимания. Вдруг генерал, представитель Третьего отделения, не только французов, но и немцев не любит? На всякий случай от десертов в гостиной они отказались и поспешили к себе во флигель.

Лёшка деликатно начал выспрашивать по какой такой надобности приехал генерал. Неужто к старцу Самарскому своё здоровье поправлять?

— Государь император меня ценит, — начал граф с саморекламы. — За успех в босфорской операции я был произведён в генералы от кавалерии, — поднял Орлов вверх руку, чтобы усилить эффект от этого факта.

Мы не особо впечатлились, но вида никто не подал. Профессор-ботаник явно заскучал, Елизавета поглядывала на напольные часы. Кажется, один я продолжал волноваться, не забывая, что он из Третьего отделения. Граф разрумянился от выпивки и хвастался, в каких важных государственных комиссиях ему приходилось председательствовать. По словам Орлова, как бы не во всех, которые имелись в России.

Попутно мы узнали, что бабка супруги графа Ольга Александровна Жеребцова — знаменитая авантюристка. Новосильцева показательно перекрестилась, пробормотав, что помолится за упокой. Супруга генерала увлекалась нумизматикой и при дворе её ценили.

Самореклама Орлова затянулась. Уже и я косился на часы, надеясь, что такой намёк подействует на графа.

— Ах, каким я был по молодости! — не прерывал самовосхваления граф. — Про меня мемуарист Вигель писал, что «в характере много догадливости, смышлёности. Лицо Амура, а стан Аполлона».

После этой фразы «Аполлон» с кряхтением поднялся с кресла, продемонстрировав давно утерянную стать. Предполагалось, что немногие дамы должны упасть в обморок от избытка чувств. Жаль, граф был не в курсе, что дамы и не такое видели.

Лиза, неискушённая в столичных политесах, с удивлением приподняла брови и простодушно заметила:

— У нас Алексей Михайлович тоже хорош. Его художники рисуют.

— В столице он явно редко бывает, — ответил граф на замечание Лизы. — В Петербурге мода на мужские платья другая, нежели в провинции. Бакенбарды ещё…

Следующий час мы слушали про те самые бакенбарды, их длину и значимость. Попутно про мужскую гордость — усы и как сложно найти хорошего мастера. Лёшке, как и мне, на эту моду было наплевать, всю растительность на лице мы предпочитали сбривать.

— Александр Христофорович, к примеру, усы не носит, — перешёл к конкретным лицам Орлов. — Но согласен, что он герой. Трёх генералов и шесть тысяч нижних чинов взял в плен во время войны с Наполеоном. Кутузов лично хлопотал о награждении Бенкендорфа.

Нить разговора я давно потерял. Держал вежливое выражение лица, не особо вслушиваясь, о чем заливает Орлов.

— «Езжай, Алексей Фёдорович, разберись», так мне и сказал. Официальную комиссию собирать не стали.

— Э… — встрепенулся Лёшка, сообразив, что граф наконец добрался до цели своего визита.

— Вы разве не знали, что Его Императорское Величество весьма расположен к Бенкендорфу? На должность Главного начальника Третьего отделения назначил. А я просьбу удовлетворил, приехал узнать, кто это домыслился с пальцев отпечатки рисовать?

— Ах вон оно что! — не мог сдержать я радости оттого, что наконец выяснил причину появления графа. — Касательно этого у нас Ксенофонт Данилович специалист. Послал уже за ним человека. Завтра господин Куроедов непременно прибудет.

Позднее чаепитие и вечерние посиделки завершились. Мы с Лёшкой ещё немного пошушукались в кабинете, но пришли к выводу, что проблем со стороны Третьего отделения ждать не стоит. Напротив, имеет смысл как можно больше собрать всего по криминалистике и полностью перенаправить графа на Куроедова.

Он, кстати, примчался ни свет ни заря. Мы только-только закончили завтракать, как прибежал слуга с сообщением, что господин Куроедов прибыл.

Орлов в столовую не спускался, предпочтя завтракать у себя в комнате. Обычно это помещение занимал Ксенофонт Данилович. Ему тоже нравилось, что можно испить чаю на балконе, разглядывая суетящихся внизу дворовых девок.

Новый гость не только симпатичных девах в униформе разглядел, но и наших знаменитых тяжеловозов. Куроедов для поездок в летнем экипаже предпочитал именно этих лошадей. Тяжеловозы не так быстры, как русская легкоупряжная. Зато им частый отдых не требуется. Да и по дороге после дождей прут что те танки.

Граф чуть ли не кубарем скатился с лестницы в фойе первого этажа и, крикнув мне что-то на ходу, поспешил к упряжке.

— Это же те кони, что государь император приобрёл? — притормозил он конюха, не дав увести лошадей. И резко, без перехода Куроедову: — Куплю!

Сосед на пару секунд замешкался, поискал глазами Лёшку. Друг еле заметно кивнул. Если я правильно понял эту пантомиму, то Куроедов сейчас продаст своих, а взамен получит от Алексея пару других тяжеловозов. Вообще-то торговать конями в ближайшие лет пять мы не планировали, но разве откажешь представителю Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии?

Граф начал торговаться, и Лёшка поспешил присоединиться к этой забаве. Заодно шепнул Куроедову: «Половину мне», подразумевая, что претендует на долю с продажи. Вполне справедливо. Этих тяжеловозов мы Куроедову подарили. Раз уж он решил продать (вернее, ситуация такая сложилась), то разумно требовать процент.

Мне, как вежливому хозяину, пришлось следующий час стоять рядом и выслушивать то, как торговались граф с нашим соседом. Сошлись они на пятидесяти трёх тысячах за пару. На мой взгляд, могли и дороже продавать, но там нашлись «смягчающие обстоятельства». Граф Орлов припомнил, собственно, чего он в такую даль приехал, и предложил Куроедову какие-то льготы. Лёшка снова вмешался, напомнив, что ту самую книгу Ксенофонт Данилович совместно с господином Галкиным разрабатывал. И пусть Пётр Петрович отсутствует, но его заслуги приуменьшать не стоило.

Далее господа перебрались в мой кабинет, чтобы оформить вексель и заняться делом, которое и привело графа к нам.

Я от этого дела открестился и быстро слинял. Своих забот хватало. На днях доставили партию фанеры. Помещение завода ещё доводилось до ума, а фанеру уже выдавали. Десять листов размером метр на метр были высушены «холодным» методом, и ещё десяток в печи. По словам одного из мастеров, он особой разницы не увидел. Точно так же, как в необходимости тяжеленного пресса из металла. Подобный эффект достигался, если загрузить сверху мешки с песком.

То, что наши технологии далеки от идеала, я и сам понимал. Хотелось разобраться насколько принципиальным является подогрев в печи. Понятно, что таким способом удаляется лишняя влага. Но что еще даёт? Мастер мне уже рассказывал, что клей совсем уж водостойким не нужно считать. А снаружи листы фанеры лучше покрыть олифой. Можно и воском. Лаки в несколько слоёв не только красиво смотрятся, но и защитят от любых осадков. Мы планировали всю фанеру пустить на обустройство парохода. Она гораздо легче дерева. В отделке салона и в мебели этот материал подойдёт идеально.

Позже начнём применять фанеру при изготовлении карет. На самом деле её и сейчас используют, но только ту, которую делают кустарным методом столяры-одиночки. Получается долго и дорого.

До самого вечера я наблюдал над тем, как мастер извращается с парой листов фанеры: сгибает, заливает водой, пилит, бьёт обухом топора.

Ну что сказать? Та фанера, которую сушили без печи, вполне годилась для обшивки стен внутри дома, поэтому я передал все листы фанеры на стройку. Гостей у меня приезжает много, дом давно пора расширять. Левое крыло рядом с с оранжереей я не стал трогать, а правое удлинил. Сейчас там велись отделочные работы. Скоро начнут печи-голландки класть. Если заявится какой новый уважаемый гость через месяц-другой, вполне смогу отселить его в новые комнаты. Летом печки не понадобятся. Купцы обещали привезти изразцы не раньше сентября. В любом случае до зимы управимся.

У Лёшки были другие заботы, он продолжал контролировать графа Орлова, ненавязчиво поправляя и Куроедова. Через пару дней собрали всех наших секретарей и писарей. Решили выдать некий учебник по криминалистике. Алексей внёс предложение добавить иллюстраций. Я почесал затылок и промолчал. Интересно, как они будут искать натуру, к примеру, для тех же висельников?

Да и многое другое вызывало сомнения. Но когда трудности останавливали Куроедова? Лёшка только заикнулся, а этот неугомонный решил воплотить в жизнь, устроив на пустыре рядом с конезаводом испытательный полигон. Для этого привезли полтора десятка свиней. И ведь не жалко им было столько мяса попусту израсходовать?

Не думаю, что учебник по криминалистики получится достаточно полным. Эта область настолько широка, что требует более широкого научного подхода. Иноземцева немного заинтересовал раздел о резаных ранах. Он поделился своими наблюдениями.

Скорее всего профессор проигнорировал бы участие в написании учебника. Но ему пообещали, что перед началом главы будет стоять его имя. Там получалась интересная сборная солянка. Даже Лиза выдала главу.

Жена аккуратным почерком написала про лёгкие порезы, царапины и укусы животных. Картинки красивые с кошечками и собачками приложила. Немцы их повторили в литографии, а я добавил несколько предложений про то, что у потерпевшего под ногтями можно обнаружить следы крови, фрагменты кожи и таким образом установить, что он с кем-то дрался или отбивался. Там, безусловно, нужно было всё расширить в плане наглядности. Царапины могут остаться от животных, от предметов и так далее. Так что я оставил заметку на будущее. Вдруг найдутся умные люди и дополнят учебник?

Три писаря строчили целыми днями текст. Диктовали им все кому не лень, а вычитывал черновики Алексей. Он, когда закончил эксперимент со свиными тушками, сосредоточился на основном тексте, без стеснения добавляя в него то, что было в медицинском справочнике.

Для этого исследования пришлось собрать чуть ли не всё оружие, которое у нас имелось. Тушку свиньи безжалостно кололи ножами, саблями, стреляли в неё из пистолетов и так далее. Порезы делались под разным углом и с разной силой. Всё это скрупулёзно зарисовывал Йохан, а Карл Артурович, его брат, воспроизводил в литографии. На этой стадии экспериментов подключились Орлов и Куроедов. Генерал припомнил славное боевое прошлое и лично продемонстрировал работу саблей.

Просто порезами свиней не ограничивались. Несколько тушек, закрыв тканью (или без неё, специально для доступа насекомых), оставили лежать в тени, на солнцепёке, в луже и так далее. Сам я на том полигоне не был, мне хватило Лёшкиных слов про вонь. Вначале огородили место, чтобы собаки не добрались до тушек. Через неделю там рядом никакая живность не задерживалась. Йохан потребовал увеличения гонорара в три раза за сложность натуры.

В целом я бы сказал, что работа над учебником получилась интересной. Добавлять там много чего можно будет. Мы заложили основу всего, что вспомнили.

Оказалось, что никто ранее не обращал внимания на отпечатки обуви. То, что следы можно залить гипсом и использовать слепок с места преступления для улик, стало новаторством. Как ходят люди разного возраста, как передаётся скорость движения — это тоже новинки. У нас даже Новосильцева прошлась по песчаной дорожке, чтобы продемонстрировать следы пожилой дамы. Отец Нестор признал наше дело богоугодным, да и графиня не возражала.

Наверняка какие-нибудь егеря или охотники знали, какие следы оставляют люди, какие животные или транспорт, гораздо лучше, но мы-то писали учебник по криминалистике.

От отпечатков пальцев, так заинтересовавших Бенкендорфа, ушли далеко. Если быть объективным, то использовать подобные методы нахождения преступников в это время слишком сложно. Нет нужного оборудования и материалов. Да и сохранять все эти улики проблематично.

Окончательно доводил до ума и собирал в одну рукописную книгу этот учебник я сам. Алексею пришлось заниматься больными. Полтора десятка пациентов с катарактой прибыли в течение двух недель. Иноземцев не только взял на себя ассистирование, но и провёл несколько операций. К слову, медбратом и тем, кто следил за наркозом, был Фёдор.

Мужик он крепкий, пациента и передвинуть, и перенести мог. За предписаниями следил внимательно и с подачей наркоза справлялся на отлично. Меня наличие помощников у Алексея только порадовало, и я поспешил ускориться сбором учебника по криминалистике. Чем быстрее его сделаем, тем быстрее граф уедет. Достал он своими кавалерийскими замашками!

У нас Куроедов в свои «лучшие годы» такого не вытворял, как этот генерал. Спасибо графине Новосильцевой, которая вразумляла Орлова и несколько раз грозилась пожаловаться батюшке за устраиваемый блуд в бане. Девок дворовых нужно будет потом тщательно проверить. Отказать графу в плотских удовольствиях я не мог. Отослал, конечно, самых молодых и симпатичных в Перовку, но и тех, кто остался, графу хватило. Он немного попенял по поводу того, что я ничего не смыслю в женском теле. Пришлось сослаться на ревнивую жену. В общем, достал граф всех, и не только я мечтал ускорить его отъезд.

Главы и разделы учебника мы обозначили, а дополнения пусть Третье отделение само делает. Заодно и иллюстраций добавят. По оружию я вроде собрал всё что мог и что припомнил: ножи, кинжалы, штыковые клинки, палаши, кастеты-ножи и так далее. Даже нунчаки и саи зарисовали. Единственное, чего не было, так это изображений следов на теле и голове человека. Подобных рисунков у нас вообще было мало. Лёшка рассказал Орлову, что и обгоревшие трупы можно бы добавить, граф побледнел и пообещал подумать, хотя и согласился, что для жандармов это будут полезные знания.

Написать главу о почерках помогла Лиза. Она быстро смекнула, что требуется, и, исходя из моих пояснений, сумела составить неплохой материал. Куроедову я поручил изучить взлом сейфов, чем очень обрадовал соседа. Тот, прихватив Йохана, помчался к себе домой. Не думаю, что у него так много бесхозных сейфов и шкафов, но что-то он должен был найти.

Куроедов не подвёл. Зарисовали и орудия — ломики, «гусиные лапки» и взломанные сейфы. Особого смысла в изображении вскрытых шкафов и ящиков, оббитых металлом, я не видел, но нужно же было чем-то занять Куроедова.

Про распознавание людей в учебнике упомянули вскользь. Здесь требовалась серьёзная работа. Какая именно, я подробно пояснил Орлову. Пусть кто-то другой занимается зарисовками формы черепа, носов, ушей. Нет у нас таких возможностей, чтобы отобразить характерные особенности разных национальностей и возрастов. Тут я мысленно помолился о том, что никто не ищет пропавших на моих землях людей.

Граф перебирал отпечатанные немцем бланки, а я записал правила оформления документов при осмотре места преступления. Единого формуляра по этому поводу не существовало. К нашему учебнику это не имело никакого отношения. Это я уже по собственной инициативе, чтобы у Орлова возникло ощущение сопричастности.

В начале августа он увозил с собой два экземпляра книг, которые нужно передать в типографии при условии, что вышестоящие лица всё одобрят. Думаю, проблем не возникнет, не зря же генерал хвастался, как государь его ценит.

Глава 23

В учебнике по криминалистике много чего можно было ещё написать и зарисовывать. Орлов и сам понимал, в какую огромную область исследований он влез. Возможно, что задержался бы ещё на пару недель, но тут повалили гости. Те самые иностранцы, которых мы прогнозировали и ждали. Куроедов резко переключился на прибывших из Берлина профессоров. И до полного «комплекта» София, супруга Лёшкина, приехала со слугами, тётушками и своими дворовыми. Вся такая с претензиями и возмущениями.

В какой-то степени даму я понимал. Друг своими супружескими обязанностями явно пренебрегал, оставив молодую жену в поместье Похвистневых.

— Заделал бы наследника, чтобы Соньке было чем заняться, — посоветовал я.

На что получил ожидаемый ответ: «Не учи папу делать детей». Мол, у нас и без этой «прозы жизни» дел хватает. Нужно разобраться, что это за иностранцы и какой с них прок.

В наших записях Алексей ни Германа Фишера, ни Курта Вернера не нашёл. Скорее всего, личности эти не оставили значительных следов в истории. Я толком и не понял, в какой области эти немцы специалисты. Йохан, служащий мне переводчиком, сам половины терминов не знал, хотя и заверил, что господа разбираются в медицине и химии. Тётка Софии, изучавшая язык в молодости, подтвердила, что это «медикусы».

Орлов, как знаток немецкого, предположу, мог бы больше сказать, но он был занят и собирался в дорогу. Увозил с собой в Петербург не только учебник, но и много нашей продукции (включая уже известные спички и овощи). Это ему не батюшка порекомендовал, а он сам заинтересовался необычными сортами. Ботаник чего-то нашептал и граф загорелся набрать и семян. Потом ещё Лизиных сборников трав выгреб прилично. У отца Нестора всё освятил, заверив, что передаст государеву лекарю вместе со справочником и дополнительными пояснениями от профессора Шиховского, который свои записки прямо в коробочки вкладывал.

— А ничего, что это Елизавета Африкановна собирала, сушила и написала справочник? — сделал я замечание ботанику, и тот с удивлением на меня посмотрел. Потом ещё краткую лекцию устроил на тему того, что мы тут в провинции не видим перспектив развития науки.

— Ехал бы ты, умник, в столицу и занимался там научной деятельностью, — отреагировал Алексей на выступление профессора. — Нечего к чужим достижениям примазываться.

В результате к небольшому обозу Орлова присоединился ботаник. Я бы и Иноземцева с ними послал, но тот отговаривался какими-то делами. От двоих гостей избавились, но их компенсировали профессора из Берлина.

— Надеюсь, что и эти долго не задержатся. Не показывай им никаких операций, — предупредил я Лёшку. — Продай справочник по химии.

— Он на русском языке, не поймут.

— Тогда вообще ничего им не давай. Погостят с недельку, и хватит. Ты не в курсе, зачем они приехали?

— Так Иноземцев же приглашал. Наверное… — задумался друг.

На самом деле мы ждали кого попроще, в смысле не очередных профессоров и в этот год. Нам для работы в клинике нужны люди. Эти с научными степенями считали помещика Алексея Данилова немногим выше крестьян. Немецкому языку он не обучен, с известными в Европе людьми не знаком и так далее.

Лично я пользы от этих гостей не видел совершенно. Они даже старца Самарского не оценили, поскольку сами не то католики, не то лютеране. О чём они там разглагольствовали, я не понимал. И зачем мне все сопутствующие расходы?

Того же профессора-ботаника приютили, кормили, поили. Его кони в моей конюшне стояли и содержались, а в результате сплошная неблагодарность и присвоение себе чужих заслуг. Безусловно, я за распространение знаний, но не таким же способом, когда отодвигают на задний план близких мне людей, выпячивая свои сомнительные достижения.

Да, Куроедов тоже не подарок, но когда нам было трудно, он компенсировал деньгами. К тому же сам по себе пробивной человек. Без его бурной деятельности проблемы были бы не только в Москве, но и в столице.

— Намекни берлинским профессорам, как мы им здесь не рады, — попросил я Лёшку.

— Иноземцев перед ними стелится.

— Тоже об известности в Европе мечтает? — не удержался я от замечания.

— Скорее всего он нас вскоре покинет. Помнишь, изначально Фёдор Иванович собирался за границу и завернул по пути в нашу губернию?

— Совсем по пути, — хохотнул я.

Немцы из Берлина очень быстро сообразили, что преклоняться перед ними я не собираюсь, знаниями не делюсь и вообще плохо понимаю. Лабораторию временно я закрыл, а на производство пигментов немцев тем более не пустят. Куроедова я дополнительно попугал возможными шпионами, и тот проникся.

На самом деле у нас уже столько заводиков и мастерских, что немцы замучились бы выяснять что и где. Я порой и сам путался. Софья очередную истерику закатила, разыскивая мужа на наших стройках. Куда уж этим, не знающим русского языка? Помыкавшись ещё несколько дней, профессора засобирались обратно, и вполне ожидаемо, что Иноземцев решил сопроводить их. Уж не знаю, до Берлина или ближе. Главное, что уезжали все.

— Какую интеллектуальную собственность приобрёл Иноземцев? — уточнил я у Лёшки, наблюдая за сборами.

— Симптомы умеет определять по нашему справочнику, в травах разбирается, — начал он перечислять.

— Операцию по катаракте сделает?

— Ты чего? — удивился Лёшка. — Главное — это искусственных хрусталик. Материалов для его изготовления нет нигде в мире.

— Про наркоз он статьи с твоим именем писал, — припомнил я.

— Не факт, что меня запомнят по тем публикациям. Это Иноземцев среди медиков на слуху.

С этим я согласился. Большинство людей искренне верят, что исцеляет слепых святой старец и никак иначе. Конечно, в Перовке кто-то в курсе, как оно обстоит на самом деле, но чем дальше от наших мест, тем больше слухов.

— Газеты хм… свежие привезли, — напомнил Алексей.

— Что пишут? Что такого случилось, чего мы не знаем? Снова жалуются на недород и засуху?

— Ерунда всякая и сплетни. Из значимого то, что государь запретил использовать в официальных документах слова «Белоруссия» и «Литва».

— И как теперь эти губернии называются? — полюбопытствовал я.

— Северо-Западный край.

— Интересно, когда они вернут свои названия?

— Нам без разницы, — отмахнулся друг.

С этим я согласился и пошёл к детям. Лиза что-то там жаловалась на Кирилла. Он, оказывается, «новую тётю» невзлюбил. Софья зачем-то в детской стала свои порядки устанавливать, приказала разобрать лесенку и манеж. Вот этого я совсем не понял. Мой дом, мои дети, мебель тоже моя. И уж без советов этой провинциальной помещицы обойдусь! Чувствую, нелегко будет Лёшке в семейной жизни. Когда обзаведётся детьми, нужно рекомендовать нанять сразу воспитателя. Всё лучше, чем эта мнящая из себя невесть что девица.

Претензии Софьи касались не только мужа, но и того, что здесь у нас, оказывается, гостят профессора и господа иностранцы, а она одна кукует в соседнем поместье. В чём ей толк в общении с профессорами, я не понял. Немецким языком София не владела, простые фразы ей переводила родственница. Разве что потом при случае прихвастнуть подобным знакомством.

Кстати, собирались профессора шустро. Я думал, что будут по пять раз сундуки перекладывать. Немцы же сами по себе народ дисциплинированный, но и Иноземцев недолго упаковывал вещи.

Выехали они сразу, как загрузили всё на кареты. Мы с семьёй дружно вышли проводить. Уезжали господа не рано утром, а ближе к обеду. На нашем берегу Самарки за последние три года много всего построили. Помещики быстро сообразили, что постоялые дворы могут принести хорошую прибыль. Стояли эти заведения так часто, что можно было каждые полчаса тормозить для отдыха и перекуса.

Цены в этих дворах были значительно выше, чем на почтовых станциях, так что не думаю, что прижимистые немцы будут задерживаться. А у Иноземцева выбора особо и нет. Раз уж собрались двигаться вместе, то придётся соответствовать скорости берлинских профессоров.

Алексей обрадовался тому, что нас покинули медики и вероятные шпионы. Он гипса нарыл, перетёр, просушил и планировал испробовать его для фиксации переломов. По его сведениям сейчас использовали гипсовые формы, а не бинтовые повязки. Мы в этом деле могли стать первыми и отдавать кому-то идею не хотелось.

— Удачно один пацанёнок руку сломал, — с азартом сообщил Лёшка. — Я вчера по темноте уже не стал делать. Вдруг смещение есть.

— Тьфу на тебя! Какая это удача?

— Зато какая возможность опробовать гипс! Поедешь со мной в Перовку?

— Поеду, — не стал я отказываться. — Заодно наших девок соберу. Пусть возвращаются в усадьбу. Леопольд жаловался, что запасы на зиму некому готовить, на кухне из работников три пожилые тётки.

В Перовке провели два дня. С отцом Нестором я побеседовал, выдал прогнозы на 1841 год. Там не так уж много чего случится. В России, можно сказать, кроме свадьбы престолонаследника Александра Николаевича, ничего существенного не произойдёт.

После в поместье я проверял кухонные дела, разбирался с управляющим. Считали сколько и какого вина покупать, и нужно ли нам чего более крепкого. Обычная такая текучка и жизнь типичного помещика. Морально я отдыхал в кругу семьи, радуясь, что из гостей осталась одна графиня. Но она тихая, без претензий. Полдня молится, полдня чаёк попивает и ведет с Лизой неспешные разговоры.

Жена тоже радовалась отсутствию изрядно поднадоевших гостей, особенно тому, что Софья со своим табором уехала обратно в Скворцовку. Лиза проверила хозяйство, погоняла дворню, заказала ковры и текстиль. Наконец, она управилась со всеми делами и решила продолжить написание книг для детей.

— Гера, — пришла озабоченная Лиза ко мне, прижимая к груди связку ключей, — там шкафчик незапертый оказался.

— Какой шкаф? — ничего не понял я.

— В моём кабинете. Тот, где ты велел хрусталики для глаз хранить.

— Ты забыла закрыть? — сообразил я.

— Не помню, — призналась Лиза. — Ключи-то в спальне были. Туда только Танька да Фёкла заходят.

— И?..

— Так нет их, хрусталиков, — еле слышно пробормотала жена.

— Не поня-а-ал…

Несколько минут мне понадобилось, чтобы сообразить то, о чем сообщила Лиза. Оказалось, из нашего самодельного сейфа пропали все хрусталики и заготовки к ним. Больше ничего не исчезло. Да и не было ничего ценного в сейфе. Практически все наличные у нас разошлись на закупки. У меня в кабинете лежал вексель от Орлова, у Лёшки имелось несколько тысяч в загашнике. Ну и так по мелочи. У Лизы если и были какие деньги, то тоже в спальне в шкатулке на столике.

Забрав ключи, я отправился вместе с Лизой проверять сейф, по пути отловил слугу и отправил его за Алексеем. Ситуация сложилась настолько неоднозначная, что стоило поспешить.

Личная проверка сейфа ничего не дала — заготовки и четыре пары хрусталиков исчезли. Зато паста ГОИ осталась. Не помню, чтобы мы кому-то рассказывали что это и для чего применяется.

— Здесь немного обрезков, — выдвинула Лиза ящичек стола. — На два-три хрусталика хватит.

Супруга всхлипнула и прижалась к моему плечу.

— Ну чего ты? — приобнял я её. — Ничего страшного. Не будем, значит, делать операции.

— Так это же, это… — Лиза не удержалась и заревела.

Честно говоря, мне самому стало паршиво. Какая же дрянь украла?! И главное, что от тех заготовок проку может не быть. Отполировать хрусталики очень сложно. Не зря же мне пришлось пасту изготавливать. К тому же у нас были лезвия. Их, кстати, не взяли. Я обещал жене наточить и отшлифовать. Потом завертелся, закружился. Лезвия, воткнутые в кусок пасты ГОИ, вору не приглянулись.

К тому времени, как приехал Лёшка, я провел небольшое расследование. Супруга так и не вспомнила, закрыла она сейф или нет. С другой стороны, она никогда раньше не забывала это делать. Ключи могли у неё из спальни вытащить, а после подбросить обратно.

— На связке пять ключей, — рассуждал я вслух. — Ты бы спохватилась, не найдя их. Предположительно вор открыл сейф и не стал ничего забирать до того, как смог уехать. В случае обнаружения открытого сейфа, мы бы не стали волноваться.

Алексей расспросил дворню, сам всё проверил и констатировал, что кража случилась целенаправленно, без всякого сомнения. Никто случайно в тот сейф не мог полезть по той причине, что на взгляд любого человека там ничего ценного не лежало. Чужие в дом не входили. По второму этажу могли перемещаться только уважаемые гости. Хотя даже немцы из Берлина здесь не проживали.

Я их как-то сразу невзлюбил. Граф Орлов ещё собирался, когда те приехали. Свободные комнаты имелись только на первом этаже. Позже переселять профессоров не стали. Да и не помнил никто из слуг, чтобы иностранные господа разгуливали свободно по дому. Зато у Иноземцева ограничений не было.

Алексей, как и я, не сомневался в том, кто мог украсть хрусталики. Ладно бы пропали какие-то Лизины украшения или деньги. Но нет. Здесь взято именно то, что принесёт не только деньги, но и всемирную известность. Какие-то сомнения у меня оставались. Профессор Иноземцев пусть и с гонором, но выглядел порядочным человеком.

— Гера, ты сам отмечал, что в это время люди не обладают чрезмерной хитростью, — напомнил Лёшка. — Преступления просты и незатейливы. Это к концу двадцатого века появится много литературы и фильмов, откуда народ начнёт черпать идеи. Сейчас всё просто: нужно, пришёл, взял.

— Он головой не думал, когда воровал? — продолжал я недоумевать.

— Доказательств нет. Наши слова против слов Иноземцева. Не забывай, что судебная система в России в зачаточном состоянии. Лучше прикинь, насколько реально хватит обрезков оргстекла.

— Есть ещё немного. Я, когда ту поделку разламывал, отрезал кусок, где лазером вырезаны моё имя и дата конкурса, — сообщил Алексею. — Планировал потом сам обработать.

Совместными усилиями те куски оргстекла довели до ума, то есть до той кондиции, когда Лиза могла начинать вырезать нужную форму. При условии, что она ничего не испортит, всего получится двенадцать пар (с учётом того, что осталось в ящике стола). Больше у нас не было ни материалов, ни возможностей повторить технологию.

— До зимы вряд ли кто приедет, — рассуждал я. — Слухи о нас в любом случае уже ушли за пределы России. Люди в клинику будут приезжать и с другими проблемами.

— Предлагаю четыре пары спрятать на самый крайний случай, — решил Лёшка. — Вдруг кому из царской семьи понадобится сделать операцию?

— Сейф и вообще секретную комнату нужно устроить получше.

— Думаю, в сухом подвале. И изолировать так, чтобы и пожар был не страшен, — дополнил друг.

— Больше никаких профессоров не привечаем. Не дело, что они пользуются нашими знаниями, а после гадят, — припомнил я снова воровство Иноземцева.

История с похищением искусственных хрусталиков меня настолько раздосадовала, что я отправился к отцу Нестору. Нет, не жаловаться, а объяснять ситуацию. Ботаник уехал от нас с теми знаниями, которые он нигде бы не получил за столь короткое время. Согласно нашей легенде, Елизавета повторила и немного дополнила старинную книгу по травам, найденную старцем Самарским. Так почему не ей все лавры? Алексей тоже отличился — сделал уникальные для этого времени операции на глазах. За это положено наследственное дворянство.

Батюшка привычно выслушал меня со смиренной миной и пообещал отправить письмо Голицыну. Если не поможет, то он и государю не постесняется напомнить.

— Георгий Павлович, напишите мне всё, что сделано вами за то время, что вы живёте в России, — попросил отец Нестор.

Мы с Лёшкой на пару сели собирать наши нововведения, сортируя их так, чтобы у нас примерно поровну получался вклад в российскую науку.

— Спички, — начал я. — Состав уникальный, есть на эту тему соответствующий патент.

— Там Куроедов в доле, — напомнил Алексей.

— Неважно, главное — патент.

— Уникальный сорт сахарной свеклы. Ставим его себе в подвиг. Типа сами селекционировали, сами привезли и сами вырастили, — вписал Лёшка второй пункт.

— Тогда уж все наши иновременные овощи, — решил я. — То, что их мало распространяют в России, не наша проблема.

— Красители, — продолжил друг, — пурпур, лазурь, краплак, технология красок в тюбиках. Здесь тоже придётся упоминать Куроедова.

От красок перешли к химии и конкретно к справочнику. Дальше перечисляли свои заслуги в области медицины. И если эфирный наркоз где-то знали, но не использовали, то операция на катаракте полностью Лёшкина заслуга. На описание и зарисовки схемы глазного яблока и самой операции он потратил два дня, привлекая Йохана для иллюстраций. Отдельным пунктом заслуг шли брошюра по гигиене и учебник криминалистики.

Даже я удивился, сколько всего получилось в качестве доказательства нашей деятельности на благо страны. Как и просил батюшка, написали в трёх экземплярах. Один он оставил себе, а два других обещал отправить нужным людям, пообещав, что не постесняется и перед государем за нас похлопотать.

Насчёт операций на глазах отец Нестор знал с самого начала, что на всех желающих уникального материала не хватит. Пообещал молиться, и вообще у него другие задачи, более глобальные, чем помощь нескольким сотням слепых.

С этим я не мог не согласиться. Пусть и дальше популяризирует наш регион, а уж мы найдём на чём заработать и без операций на глазах.

Глава 24

— Давай Фёдора настропалим и отправим по следу за вором, — предложил Алексей.

— Или сами поскачем с гиканьем и шашками наголо, — вяло поддакнул я, понимая, что ничего из этого делать не станем.

Чтобы догнать немцев и профессора, нужно для начала понять, каким путём они поехали. Предположим, перехватили, а нам в ответ: «Не брали, не видели». Как доказать факт воровства?

— Денег много потеряли, — добавил Лёшка.

— Не так уж и много. Ты бы те операции несколько лет делал. Растянутая по времени денежная масса не так заметна.

— Не уверен, что Иноземцев повторит операцию. Даже если сделает, реабилитационный период сложный. Занесут заразу и капец всему. Они же здесь слепнут и от простой инфекции. Привёз тут один сына-подростка с гнойным конъюнктивитом…

— Тоже с любострастными болезнями? — поддержал я разговор, не особо интересуясь темой.

— Обычный конъюнктивит, только сильно запущенный.

— И как его к нам пропустили? — удивился я.

— А они скрыли поначалу. Сказали, что к старцу на проповедь. Помещик солидный, кони крепкие. Не нищеброд. Ему не стали препятсвовать.

— Предположу, что к старцу их всё же не пустили. Закрыли в изоляторе, — проявил я провидческие способности. Система у нас отработанная. Всех с малейшими подозрениями на инфекционные болячки сразу изолируют.

— Посмотрел я, проверил. Вылечат парню глаза и без моего участия, — продолжил Лёшка. — Разве что отец Нестор епитимью на пацана наложит.

— За что это? — не понял я.

— Так он говорит, что болячка в глазу появилась, когда туда… э… м-м-м… семя попало, — немного запнулся Лёшка с пояснениями. — От рукоблудия.

— Стесняюсь спросить, как ему это удалось, но удивлён появлением конъюнктивита. Парень точно не имеет любострастных болезней?

— Признаков не нашли, но вполне возможно, что и от простых сперматозоидов занёс инфекцию.

— Тогда точно без епимитьи не обойтись, — немного развеселился я. — А тебе очередной плюс в карму и очередной пациент, излеченный от слепоты.

— Жду не дождусь, когда уже начнётся осень и станет поспокойнее, — ответил Алексей и задал мне следующий вопрос по доставке песка.

Куроедова осенила идея брать своеобразную плату за проезд. Пускать тех, кто везёт мешок песка или щебня. Это чтобы пришлые попутно укрепляли дороги. Насчёт щебня точно возникнут проблемы. А песка у берега набрать сможет любой. Было бы желание. Поверх песка мы могли бы уже и сами камней настелить. Пусть не на все дороги, но основные, где больше ям и трудно проехать по весенней и осенней распутице, стоило улучшить.

Зимой таких проблем нет, по дорогам передвигаться проще и останавливали путешественников только сильные морозы.

Предыдущая зима была чрезвычайно холодной, моих крестьян выручили новые печи, имеющиеся уже в каждой избе. Но до нас дошли новости, что из-за морозов пострадали Ставропольская, Харьковская губернии, Северный Кавказ, Новороссия, где погибло много скота и домашней птицы.

Отец Нестор заранее предупреждал о подобных катаклизмах, о том, что весна будет холодная, а бурями и саранчой будут истреблены посевы.

Предсказания иметь, конечно, удобно, но изменить что-то чрезвычайно трудно. К примеру, читаем: «В Воронеже вечером 8 ноября налетевшим ураганом сорвало почти все крыши. Повредило или снесло многие деревянные строения».

Понимаете, изменить что-то в подобной ситуации невозможно. Разве что престиж нашего батюшки. Он и без того на высоте, а подобные детали добавляли ему авторитета. Мы же могли использовать свои знания весьма ограничено. Я знал, что цены на рожь поднимутся в десять раз и отнёсся к этому философски. Не зря же столько лет приучали крестьян пользоваться дарами с огородов.

От всех пришлых нищих нас должны оградить выставленные посты. Накормить и приютить у себя всех несчастных и обездоленных я реально не смогу. Даже не знаю, в каком регионе России на данный момент лучше всего живётся. Засухи сменяются проливными дождями и бурями, плюс морозные зимы. Крестьяне голодают и мрут. И это притом что у нас крепостное право и, по идее, помещик должен своих людей поддерживать.

При природных катаклизмах выживают те, кто обитает рядом с большими водоёмами, не озерами и речушками, у которых имеется владелец, а нечто более глобальное типа морей, океанов и крупных рек. Но в том же Крыму жить не стоит по причине ожидаемых военных конфликтов.

Как ни крути, Самарская губерния на данный момент неплохое место. Немного улучшим речной транспорт, затем государь император железную дорогу пустит и совсем хорошо станет.

На самом деле куда-то ездить мне совершенно не хотелось. Посмотрели мы на эти столицы, не впечатлились. И вообще, у меня два сына подрастают. Нужно детям внимание уделять, а не решать глобальные проблемы страны.

Лиза, кстати, хотела книжки детские писать и иллюстрировать. Воровство искусственных хрусталиков немного отвлекло от этого нужного дела. Кажется, по поводу тех хрусталиков супруга больше всех волновалась.

Лешка уже не сильно переживал. Операции на глазах сложные и утомительные. У нас уже было два случая, когда зрение удалось вернуть частично. Там, конечно, больше пациенты, не соблюдающие нормы гигиены, были виноваты. В итоге у этих двоих только по одному глазу было видящему. Ровно половину оплаты мы вернули, попутно наслушались нелицеприятных выражений, когда и авторитет отца Нестора не помог.

В операциях на глазах даже солидная оплата не компенсирует трудностей. К тому же мы не собирались делать основным глазное отделение нашей клиники. Куроедов планировал рядом с аптекой устроить оптику, вот это нужное дело. Сосед, как всегда, держит «нос по ветру», безошибочно определяя наиболее выгодные дела. Сам он заниматься стекольным делом не будет. Я ему перечислил все проблемы, которые этому будут сопутствовать.

Ксенофонт Данилович нашёл желающих вложиться и развивать стекольную мануфактуру. От нас технологии, химикаты и советы. Оптика во всех её проявлениях будет популярной во все века. Не только очки, но и бинокли, микроскопы и обычные лупы будут востребованными. Основная проблема в качестве линз. Лёшка достал из запасов описание, уверенно заявил, что, в принципе, всё решаемо, и сам отказался этим заниматься. Куроедову было интересно создание конкретных вещей, а не сам процесс варки стекла. Повезло, что он отыскал энтузиаста и спонсировал его.

Так же удачно сложились обстоятельства, что наши земли усиленно охранялись. Каким-то шпионам за технологиями или просто нечистым на руку людям сюда было не попасть. Про разбойников и грабителей я вообще молчу. Для этих личностей, кроме Фёдора, имелась управа. Думаю, что слухи разошлись далеко и к нам никакой криминальный элемент не совался. Ну и старец Самарский не забывал напоминать народу о грехах.

С моей подачи он устроил в начале сентября праздник урожая. В Перовке летом застелили новые деревянные тротуары. Село и так-то выглядело опрятным, а тут совсем красиво стало. Цветочки в палисадниках перед избами цветут, бабы нарядные ходят, церковь сияет золотым куполом. В целом ляпота…

Ярмарка больше напоминала народные гулянья. Даже пиво наливали всем желающим. Мои мужики, не привыкшие к алкоголю, быстро захмелели. Жёны их домой отволокли и продолжили праздновать с песнями и хороводами.

Мы с Лизой поприсутствовали, искренне порадовались за людей. Жизнь у моих крепостных стала сытой не только благодаря огородам и новым овощам. «Туристы», в смысле паломники, приносили неплохой доход. Бабы теперь любую сотканную дерюжку выдавали, как освященную старцем вещь. Ни я, ни отец Нестор не возражали, позволяя крестьянам зарабатывать на этом нехитром бизнесе.

К концу сентября число приезжих начало сходить на нет. Дороги ещё не превратились в грязное месиво, но уже были близко к этому. Проехать можно при условии, что с тобой крепкие мужики в качестве толкающей силы. По этой причине я сильно удивился, когда к нам пожаловал очередной именитый гость.

— Карл Павлович Брюллов, — сообщил секретарь, зачитывая послание вслух. — Ожидает в Александровке разрешения на визит.

— Алексей Михайлович где у нас сегодня? — ответил я вопросом, сообразив, что такой гость явно по его части.

— На конезаводе, — после небольшой паузы произнёс Аполлинарий Герасимович, пряча ухмылку в усах. Не иначе Лёшка снова от жены скрылся.

— Пошли за ним и срочно. Брюллову дать разрешение на перемещение.

— Там полтора десятка людишек в сопровождении, — добавил секретарь.

— Проверить на инфекции и тоже разрешить, — ответил я, прикидывая, стоит ли толпу художников принимать у себя или отправить их в гостиницу?

Куроедову удалось приехать раньше гостей и Лёшки. Он, оказывается, проверял, как торгует аптека в Перовке, и получил одним из первых моё распоряжение. Мы дружно обсудили возможную причину появления в наших местах такой известной личности, которая вообще-то должна в Академии художеств преподавать.

Лёшка, вернувшись домой, первым делом помчался читать справочный материал, крикнув мне, что художников распределим по разным местам. У нас же есть специальная дача на берегу Самарки. Лиза захлопотала, гоняя дворню, чтобы готовили места для проживания в пристрое, заодно и на кухне отдала распоряжения.

Когда через сутки во двор стали въезжать кареты и повозки, народ был готов к торжественной встрече. Дворня вся в парадной униформе, мы тоже нарядные, даже Новосильцева новую шаль на плечи накинула.

Первое, что меня обрадовало, что «господ» было всего шесть человек. Остальные — охрана и слуги, которым не нужно предоставлять лучшие комнаты в доме.

В течение часа все суетились и размещались. Лёшка в это время пообщался с Брюлловым. Про то что художник успел жениться в прошлом году и прожить с супругой всего месяц, а после они разъехались, друг меня просветил. Теперь же узнал причину появления Брюллова.

— Ревматизм у него плюс депрессия и что-то ещё. Приехал к старцу на излечение, поскольку император его в Италию не выпускает.

Более подробно Алексей исследовал здоровье Брюллова на следующий день. Сказал, что там не только ревматизм, но и с сердцем проблемы. Для сорока одного года именитый художник выглядит изрядно потрёпанным и курс травяного лечения поможет.

— Никакого вина Карлу Павловичу, — предупредил Лёшка меня и слуг.

Лиза, согласно распоряжению, уже подобрала травы, применяемые при ревматизме. Будут делать ванночки и примочки. Для питья тоже подберут. От себя я добавил, что обычные витамины не помешают. Побольше свежих фруктов (они ещё есть) и овощей. Подобные рекомендации можно без боязни давать любому жителю столицы.

Ещё Брюллова с компанией перед обедом в обязательном порядке сажали на балконе. Пока солнечно, пусть позагорают. Самих художников немного шокировало то, с чем они столкнулись. Персонал не только в доме, но и в деревнях подготовленный. Всех проверили на возможные инфекции, и не один раз. Да и потом слуги продолжали сыпать медицинскими терминами, вводя в изумление господ.

— Они у вас все по медицинской части? — уточнил Брюллов, когда его осадила одна из девок, терпеливо поясняя, почему господину нельзя брать белый хлеб, копчёности, острое и солёное.

— У нас много профессоров гостило, да и Алексей Михайлович дал распоряжения прислуге относительно вашей диеты, — пояснил я.

К отцу Нестору этих художников, конечно, свозили. Ожидаемо, все они загорелись желанием запечатлеть старца Самарского. Никто возражать не стал. Как-то мы сами упустили этот момент. Тот же Крендовский умчался покорять столицу, не подумав о таком простом методе получения популярности. Брюллову популярность не требовалась, зато нам лишней не будет.

Почитав биографию Брюллова, я примерно представлял, что это за человек. Как говорится, «на кривой козе не подъедешь». Тут и самомнение, и то, что его в России воспевают все кому не лень. Этот академик сам решал, кого именно осчастливить изображением. К примеру, Пушкину не удалось получить портрет жены. Брюллов только мельком увидел, что Наталья Гончарова имеет лёгкое косоглазие, и категорично отказался писать портрет.

И тем не менее свою супругу я хотел бы видеть запечатлённую кистью известного мастера. Карл Павлович возражать не стал. Уточнил насчёт материалов. С собой он брал краски, кисти и холсты, но рассчитывал получить от нас новые красители. В Академии художеств ему дали год для поправки здоровья и своеобразный творческий отпуск. Куда он отправляется, Брюллов скрывать не стал и возражений не последовало. К тому же Карл Павлович собирался продолжить преподавание для той группы учеников, которая увязалась за ним.

По поводу портретов я с Лёшкой переговорил. Он загорелся и нас вдвоём запечатлеть. Отчего-то без жён.

— Софию не позовёшь? — поинтересовался я. — Вдруг и ей портретик перепадёт?

В ответ Алексей скривился. Не заладилась у него семейная жизнь. Никакого и взаимопонимания или просто дружеских отношений не получилось. Недалёкая, глуповатая София слишком отличалась от того, что хотел видеть Лёшка. Добавьте к этому большую разницу в возрасте и то что они из разных веков.

Чтобы не травмировать друга, я старался не заострять на этой теме внимание. Есть у Лёшки одна зазноба среди дворовых девок, и ладно, главное, приличия соблюдены, барин женат. Алексея больше привлекали наши проекты, чем семья. Тот же Куроедов вообще жениться и не планирует, и вполне счастлив. Завещание составил на какого-то племянника и наслаждается жизнью. Портретик себя любимого у мэтра живописи уже выпросил, пообещав своих красок безвозмездно отдать с запасом и заплатить деньгами три тысячи.

Осень 1840 года у нас получилась посвящённая живописи. Отец Нестор, устав от всеобщего внимания, гостил в имении почти месяц. Заодно позировал всем художникам.

Временно большая гостиная на первом этаже была превращена в мастерскую. Лишнюю мебель вынесли, расставили мольберты. Карл Павлович сам писал, попутно давал указания ученикам, что-то лично поправляя на их работах, что-то уже ученики писали на полотне Брюллова. Изображение заднего плана он полностью отдал на откуп помощникам, сосредоточившись на лице и руках основного персонажа.

Отец Нестор на полотне Брюллова получился немного величественным и малость не от мира сего. Я дал свои рекомендации и для старца установили подиум, чтобы взгляд зрителя был немного снизу. Так не принято сейчас писать, это очередное попрание устоев. Стоял батюшка, опираясь на посох, напротив окон. Лёшка просветил, что это называется в живописи контражур.

Брюллов не сразу оценил задумку, даже попробовал что-то возражать, но ровно до того момента, пока «натурщик» не занял место. Эффект от освещения со спины стал напоминать ореол, как у святых на иконах. Брюллов заткнулся на полуслове и, прикрикнув на учеников, велел крепить полотно.

— Даже не знаю, продавать его или себе оставить, — поделился мнением Алексей, когда работа была почти завершена.

Ноябрьские дни не давали художникам много работать из-за пасмурной погоды, но результат уже был виден.

— Пусть везут в Петербург, выставляют. Или лучше Куроедова с ними отправить, — предложил я. — Он не постесняется и государю тысяч за двадцать продать. Нам хватит картины Якова Капкова со старцем.

По умолчанию, все работы учеников, оставались в поместье. Это была своеобразная плата за постой, за само общение со старцем. Отец Нестор, когда скучал позируя, начинал проповедь читать. Да какую! Глаза горят, взгляд одухотворённый. Художники от подобного выступления впадали в экстаз. Только и слышно было шуршание кистей. Даже Брюллов потом делился ощущениями, будто божья благодать входила в него с каждым мазком.

Графиня очень любила послушать эти откровения художников. Один из портретов старца выпросила для себя. Лиза, примостившись в уголке мастерской, тоже сделала несколько акварельных работ с изображением отца Нестора. Мои немцы с них литографии скопировали, которые я планировал втиснуть в справочники по растениям, подняв, соответственно, цену на книгу.

Справочников в новом варианте мы отпечатали три тысячи. Я никак не мог успокоиться, припоминая профессора-ботаника, присвоившего себе чужие наработки. По этой причине новые экземпляры имели на титульном листе надпись, что книги составлены Елизаветой Африкановной Титовой и освящены старцем Самарским лично, о чем свидетельствует автограф отца Нестора. Батюшка дейстствительно все три тысячи экземпляров подписал сам.

С деньгами у нас проблем не было, но я всё равно старался заработать на всём чём можно. Те же спички активно разбирали на сувениры. Лёшка производство расширил, нанял хорошего мастера, довёл до ума технологию. Съездил я посмотреть и был приятно удивлён используемым механизмам. Лущильный станок разделывал короткое бревно на длинные полосы. Затем полумеханическая машинка шинковала заготовки на палочки. Пацаны-помощники выгребали их, уносили в сушильню, где рассыпали по полу и перемешивали примитивным способом.

Дальше те же подростки собирали палочки в корзины и нанизывали на большой барабан, который крутили, обмакивая спички в ванночке со смесью для зажигания. После барабан снимался. На его место ставили другой. Первый немного выдерживали, дожидаясь просыхания, и далее раскладывали спички по коробкам вручную.

На этой стадии работы использовался труд слепых. Они и паковали отлично, складывая коробки в ящики. В день выдавали почти тысячу коробков. При цене в одну копейку за коробок, неплохой бизнес, а заодно занятость для большого числа людей.

Сахарный завод и посадки сахара тоже решили расширять. Потребности в этом продукте огромные. Да и сорта у нас уникальные. Буду сам весной заниматься этим вопросом. У Лёшки других дел предостаточно. Как только дороги стали проходимыми, друг устремился с проверками по деревням и нашим предприятиям.

Но перед самым Рождеством вернулся в усадьбу. Пошутил, что аромат красок теперь станет визитной карточкой моего дома и попутно пожелал расширить дверные проёмы.

— Дверь в гостиную хорошая распашная, а на втором этаже нужно увеличить, — заявил друг.

— С чего бы? — не понял я.

— Да я скоро начну рогами застревать в проёмах.

— Э… — только и смог я произнести.

— У Софочки сердечный друг объявился. Григорий Данненберг в гости неоднократно наведывается.

— Так они же всем семейством к старцу приезжали, — припомнил я.

— А этот загостился в Скворцовке. Наверняка меня рогами наградил, — вздохнул друг.

— Может, и нет, — попытался я его приободрить. — С чего такие грустные мысли?

— Письма перехватил. Случайно совсем, — вынул он пачку из кармана. — Обычно корреспонденцию София разбирает. Я же от всех этих увеселений помещиков отказываюсь. Но тут управляющий мне лично принёс. Говорит, что специальный посыльный доставил.

— И от кого письмо? — насторожился я.

— О! Тут целый детектив, на фоне которого мои личные проблемы теряются. Иноземцев Фёдор Иванович из Берлина весточку прислал. Представляешь, господа немецкие профессора предложили провести мастер-класс и научить делать операции на катаракте! Ему за это не только деньги, но и искусственные хрусталики предложили.

— …лять! — не удержался я от восклицания, поскольку и сам понял, чьи это хрусталики. Нет аналогов, нет материалов в это время. Повторить никто бы не смог.

— Иноземцев очень порядочный человек, — продолжил Лёшка. — Он не только отказался делать операции (сослался на недостаточный опыт), но и мне написал, отправив письмо с порученцем, не доверяя никому.

— Кто же помог немцам в воровстве? — озадачится я.

— Я уже прикидывал на эту тему. Не так много людей знало немецкий язык, чтобы вступить в сговор.

— Йохан и его семейство? Да не… — не поверил я.

— Согласен. Этих немцев мы знаем много лет и верим им. Зато тётя Софии неожиданно обновила гардероб и прикупила украшений.

— Это косвенные улики, — осторожно заметил я.

— Косвенные, но ты эту гостью больше не привечай. А Софии я устрою более жесткий режим. Управляющий, когда письма передал, заодно спросил, буду ли я читать остальную корреспонденцию. Ну ты же знаешь, мне на эти местные заморочки о чести и совести наплевать. Я уже сложил два и два, на тётушку подумал и стал все подряд письма читать, а там послание от этого говнюка Данненберга.

Чем был вызван поступок Данненберга-младшего оставалось только гадать. София ослепительной красавицей не являлась, умом не блистала. Разве что таким образом хотел Алексею досадить. Данненберги до сих пор пытаются купить необычные ружья и очень завидуют тому, что отец Нестор у нас поселился. Сколько раз пытались его переманить, я и со счёту сбился. Мол, какая батюшке разница где обитать? Тут плюс-минус несколько вёрст. Ни ружья, ни старца Данненберги получить не смогли и решили таким образом напакостить.

По поводу того, что делать с хрусталиками, мы ничего не решили. Лёшка написал, конечно, Иноземцеву. Выкупать не рекомендовал, пояснил причину. Для немцев эти хрусталики будут бесполезными. Мы нигде операцию не описывали. Иноземцев хотел послать статью в какой-то из журналов, но мы его притормозили по причине того, что материалов на изготовление хрусталиков нет, а без них операций сделаем немного.

— Может, и создадим когда сами и оргстекло, — не стал я окончательно уходить от этой темы.

— Для нас другие направления более приоритетные, чем излечение слепых, — согласился со мной Лёшка и отправился в Скворцовку воспитывать жену и попутно ужесточать правила проживания родственников со стороны Гундоровых. Тётушку точно отселит.

Мы отгуляли Рождество и прочие зимние праздники. Попутно принимали больных и паломников. Лиза написала несколько книг для детей. Брюллов, не иначе скуки ради, решил проиллюстрировать «Остров сокровищ». Он сам с удовольствием прочитал эти приключения, написанные Лизой. Печатать планировали в Самаре. Я как раз ждал очередных купцов, когда пришло известие о прибытии нового каравана с Урала.

— Пётр Петрович с обозом, — обрадовал нас посыльный.

— Вот теперь развернёмся, — радостно потёр ладони Алексей. — Нас ждут пароходы!

— И великие дела, — с усмешкой дополнил я.

Конец второй книги.

Примечания

1

Подразумевается Вальтер Скотт.

2

Расшива — парусное речное плоскодонное судно.

3

Рэк, или как его еще называют четырехтактная иноходь, намного удобнее для всадника, чем иноходь обычная. Рэк отличается большим захватом пространства и низким выносом ног, из-за чего аллюр получается мощным и «настильным».

Content

Дмитрий Соловей
Живи и ошибайся 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания