Николай Зайцев

Черные короли. Свинцовые небеса

1

Глаз.

Я думал, что вижу космос с сияющими звездами и шлейфом фиолетовой туманности и только собрался расслабиться и умиротворенно раствориться в газовом облаке, как вселенское око жестко уставилось на меня черным зрачком. С секунду разглядывало фокусируясь, а вслед за этим каждая клеточка моего бытия разорвалась от шелеста векового шепота:

— Помни, — зазвенел мрачно голос, наполняя меня древним ужасом и дрожью страха, — помни!

Глаз смотрел на меня не мигая, пожирая душу без остатка, а потом черный зрачок уменьшился в размерах, и я уже увидел перед собой обыкновенное лицо типичного европейца. Молодой мужчина заботливо встряхнул меня за предплечье, и сжав губы в тонкую линию, натянуто улыбнулся.

— Сэр? — голос звучал слишком снисходительно: ко мне обращались, как к малому ребенку — сейчас по головке погладят и дадут кусочек халвы. Излишняя забота вызвала во мне бурю досады.

Я смотрел на мужчину в белой военной форме и, медленно приходя в себя, отчетливо понимал, что никакой я не ребенок.

Руки сжались в большие кулаки, унимая дрожь.

Я заморгал глазами, пытаясь согнать наваждение.

Свет мерцал, и мир троился. Под стать неустойчивой картине приглушенно играла музыка — современная попса, изредка наполняется какофонией дополнительных звуков: то глухими ударами в бубен или в барабан, то оркестровыми трубами. Я морщился, пытаясь убрать из головы лишние мелодии и оставить одну. Картины менялись, подстраиваясь под музыку: я в транспортнике среди солдат, кругом стерильная чистота и запах дешевого парфюма и экокожи; я в мокром кустарнике, среди чахлых и гнилых деревьев; я в космосе, и на мне новый скафандр Д-13 с дополнительным аварийным комплектом; я глажу белого волка, зверь тяжело дышит, вздымая крутые бока, и высовывает длинный розовый язык, облизываясь; я глажу свои отполированные витые рога, огромные и тяжелые они растут из лба, и я готов кого-нибудь боднуть на смерть; ко мне прижимается дивная белокурая красотка, в странном открытом платье; и тут же к другому плечу склоняет голову девушка в расшитых шкурах, с татуированным лицом. Грезы кружились в хороводе, дурманя голову. И, признаться, я не знал на чем остановиться.

— Лейтенант! — Теперь молодой мужчина не стесняется и сильнее трясет меня за предплечье.

Я смотрю на него и сквозь него. До меня постепенно доходит: парню в белой форме наплевать на приличья и, что подумают остальные солдаты. Кажется, я не в себе и роняю честь мундира.

Мягко встряхиваю руку сержанта со своего бицепса и медленно поднимаю руку в белоснежной перчатке с оттопыренным вверх большим пальцем. Я в порядке. Я в полном порядке. Я вижу обеспокоенного рейнджера и стройные ряды кресел в транспортнике. Я понимаю, что он боится и переживает, и тут же напускает на себя безразличие и холодную вежливость. Я молчу. Потому что я так же вижу слайд картин за солдатом: космос, тундру, красивых женщин из сказок, темное помещение в винтажной драпировки и одинокую свечу, залитую медовыми каплями воска. Пламя колеблется. Видения меркнут. Тают исчезая. Ветер задувает свечу.

И проступает одна явь.

Сержант удовлетворенно кивает и откидывается в синем кресле. Вертит головой, устраиваясь по удобнее и искусственная кожа обшивки скрипит. Парень прикрывает глаза, сквозь щелки наблюдая за мной. Руки беспокойно двигаются, пальцы гладят черные подлокотники дутого кресла и никак не могут замереть. Незнакомые запахи дразнят обаяние. От сержанта пахнет пачули и мандаринами. Зачем, так душиться? Я морщусь и не скрывая упрека, смотрю на подчиненного.

Чужие пальцы мелко подрагивают.

Волнуется за меня. Пытается контролировать ситуацию и злится от того, что не получается. Я понимаю солдата. Будь я на его месте, сам бы не знал покоя, ведь от такого командира, как я, можно ожидать любого приказа.

От нелепого танца чужих пальцев, я прихожу в сознание окончательно. Пелена сходит, медленно отступая.

Я осматриваюсь по сторонам. В глазах резь. Картинка четкая и понятная. Видения прошли. Кругом ряды кресел и все заняты военными. Свободных мест нет. На добрую сотню парней две девушки и возле их кресел оживление и смешки. Мы в транспортнике. Ни у кого нет оружия. Многие в парадной форме, но кто-то в робе, решив не заморачиваться. Парни — все пехи, молоды, пышут здоровьем, приветливы и улыбаются. Хмурых лиц нет.

Не считая моего.

Так одна явь из многоликой дремоты стала пугающей реальностью, и картина вошла в действительность, глуша остальные видения.

Я осознаю произошедшее: сегодня мне повезло. Я вынырнул и готов жить дальше. И пусть сержант не боится — я поборол стресс. Кажется, так это называет наш психолог.

Но я еще не отошел от тревожного сна. Капкан видений исчез, но не исчезла паника. Каждая клеточка тела наполнена ужасом одного слова: «Помни!»

Что помнить? Что?!

Почему так тревожно от неясного вопроса? Я ведь не мог забыть что-то важное? Мне срочно нужна любая помощь и дополнительная информация.

Я смотрю на притворяющего спящего сержанта, однако контакта больше нет. Молодой человек старательно сопит. Веки подрагивают. Пальцы цепко сжимают подлокотники, выдавая чужое притворство. Такого и не потревожить. Да и не хочет он, чтобы его расспрашивали, задавая вопросы. Интересно, а раньше были похожие случаи? Я уже спрашивал: кто я? Я тяжело сглатываю: бедный сержант, не завидная у него участь. Во рту горечь от принятого перед полетом лекарства. Медленно осматриваюсь по сторонам, не привлекая внимания, прислушиваюсь к обрывкам солдатских разговоров и улавливаю:

— А зачем нам пловцы? — молодой паренек кивает в нашу сторону и тупит к полу глаза, когда наталкивается на мой взгляд: офицера, который не понимает, где он и кто он. Я бы такого тоже испугался. Я оцениваю говорящего, но не могу выцепить характерные детали для подсказки, по виду только из учебки: цыплячья шея торчит из воротника, а на лопоухих ушах короста от натертого тесного шлема.

— Да! Зачем нам пловцы, если здесь джунгли и пески, а море только в местных сказках. Где они собрались плавать? — Поддерживает его такой же малорослый сосед — конопатый вчерашний подросток.

Откликается старый капрал — бравый старший солдат. Рукава мундира в золотых нашивках за выслугу лет и три экспедиции — почетный ветеран. На груди, внушающая уважение колодка медалей. На лице седые бакенбарды и пышные усы. Суровый дядька. Знакомый до слез. Где я его видел? Может во снах. Может в реальной жизни.

— «Зачем, зачем», — передразнивает он. — Потому что ты в армии! Так положено!

— Но пески… — пытается ему неуверенно возразить вчерашний курсант учебки. — Тут не место пловцам! — Я смотрю на своего соседа напротив, вижу на отворотах стойки мундира знаки подводника и машинально трогаю свои. Ошибки быть не может: пловцы-водолазы. Вот почему я заострил внимание, что вокруг одни пехи — сам-то морячок. Две крайности в армии и сейчас мы в одном транспортнике и летим — я прислушиваюсь к своему внутреннему я и не нахожу ответа — значит, летим неизвестно куда.

— Положено! — рявкает капрал, сердито хмуря брови и лицо покрывается сеткой морщин, выбитых злыми песчаными бурями. Устав сидит в нем крепко. Прочно и навсегда. У старика нет сомнений и он злится, видя, что они есть у других. Всё так лаконично и просто. Зачем ненужные вопросы. Усложнять и драматизировать ситуацию. Понять ветерана можно, его раздражают салаги: их нескончаемая вереница всегда перед глазами с одними и теми же вопросами.

Рука машинально тянется к внутреннему карману, достает пластик документа. Скашиваю глаза, читаю, но слышу тихий шепот рыжего доходяги и буквы прыгают, не желая складываться в строчки текста. Говорит паренек тихо, практически не разжимая губ, чтобы не привлечь лишнего внимания, но у меня хороший слух. Я ведь по второй специальности акустик. Не нужное воспоминание всплывает из глубины сознания и величественно застывает передо мной, качаясь на волнах разума черной подводной лодкой.

Очередная подсказка и снова промах: память молчит — я по-прежнему не знаю, что должен вспомнить.

— Никогда не видел третьего лейтенанта. — Шепчет салага. — Они разве бывают, господин капрал?

Старик давится воздухом, сердито тараща глаза то на меня, то на солдата. Я виду не подаю и ветеран, успокоившись, злобно шепчет в ответ:

— Разговорчики, рядовой. Офицер флота. У них всё бывает.

— Почему?

— Потому что всё никак у людей.

Кажется, начинался вечный спор: кто лучше? ВМФ или пехи? Это я помню. Это мне знакомо: в памяти всплывает давняя драка в мрачном клубе с одиноким мигающим красным фонарем. Я молод и мне весело. Пока в голову не прилетает пивная кружка. Я отчетливо слышу звон разбитого стекла. Сознание медленно гаснет, воспоминание исчезает, а голова, кажется, до сих пор находится в ореоле сверкающего крошева.

Я машинально трясу голову, автоматически проверяю по центру ли кокарда на фуражке, и, смотрю на пластик служебного удостоверения, мельком читая: «…военно-морская база…», «…отписан…»

Что я должен помнить?

К чему призывал меня странный голос?

Обрывки разговоров, транспортный отсек набитый солдатами, командировочное удостоверение — ясности в происходящее не внесли, сея сомнения и вопросов еще больше. Я ни только не понимал, что происходит, но и не осознавал кто я. Словно был с собой не знаком.

Я с надеждой посмотрел на сержанта. Мужчина даже во время мнимого сна казался слишком хитрым и сложным. С такого информацию получить не просто. Придется потрудиться. Воспоминания с готовностью подсказали, как это можно сделать в полевых условиях, не особо заботясь о здоровье допрашиваемого. От увиденной картины передернуло.

— А так, да, — продолжал старый капрал поучать салаг, думая, что его громкий шепот перекрывает шум двигателя и его больше никто не слышит, — в армии только с первым лейтенантом считаются. Вторыми они сразу после учебки выпускаются, ну, а третьими, — снова снисходительный взгляд в мою сторону, — становятся по недоразумению на флоте.

"Спящий" сержант, мой напарник и непосредственно подчинённый — блаженно улыбался. Вот ведь мерзавец, услышал и не скрывает своей радости.

А солдаты, кажется потеряли интерес к морякам, прикомандированных к «пескам» и теперь рыжий паренек увлеченно показывал своему соседу фотографию девушки, крутя в руках стержень, из которого вверх высвечивалась небольшая голограмма. Меня больше поразила не извивающаяся в танце молоденькая девчонка, а приборчик, скрытый в ладони рядового. Даже завис немного.

Не я один.

— Красотка, — прошептал лопоухий товарищ, вытягивая руку к голограмме. Рыжий поспешил отодвинуть фото в сторону, величаво говоря:

— После контракта поженимся. Обещала ждать.

— Везет, — кажется, товарищ икнул, а старый капрал оскалился в пренебрежительной улыбке, говоря:

— Восемь лет?

— Чего «восемь лет»?

— Ждать, естественно. Первый контракт на любой колониальной планете восемь лет. — Ну вот и зацепка. Я ее так долго ждал. Колониальная планета! Я подобрался в кресле, готовый слушать дальше. Сейчас произойдет развязка, все станет на свои места и я, наконец то, вспомню.

— Так ведь четыре года обещали, а через шесть месяцев первый отпуск… — мямлил рядовой.

— На каждой странице расписался? — кивал капрал то ли спрашивая, то ли что-то подтверждая, — и под галочками тоже?

— Конечно.

— Шрифт мелкий читал?

— Да, торопился. Хороший контракт. Тройное жалование и сертификат на жилье дают. Что с того, что на колониальной планете? Квартиру потом продать можно. — Капрал кивал, слушая сбивчивую речь молодого солдата. — Наверное. — Паренек откровенно скис под таким вниманием и промямлил под конец. — Льгот много на пенсии…

— А я читал! — важно сказал лопоухий.

— Правда? — удивился старик, быстро среагировав и повернувшись на голос. — И что там?

— На колониальных планетах класса В, где среди нейтрального населения есть враждебные племена — первый контракт восемь лет!

— Да как же так, — чесал бритую голову рыжий паренек, — какие восемь лет? — Лицо его озабоченно хмурилось. — Какие враждебные племена? Откуда? Всех давно подчинили. Вы шутите надо мной? Кто же меня восемь лет ждать станет из армии?

— Да ты не переживай! — решил успокоить капрал. — Через два года первый отпуск, а там… может и дождется и сделаешь предложение. Меня, правда, не дождалась.

— И меня, — тут же отозвался голос с другого ряда.

— И меня. — Парни в армии всегда могли друг друга поддержать, особенно, когда надо было уничтожить психику новобранца.

— И меня, — сказал мой сосед, напротив. Сержант уже не притворялся. Расстегнул ремни. Поднялся позевывая. Потянулся.

— Пойду, схожу в гальюн, сэр. С вами все в порядке, лейтенант? — Я кивнул.

— Но первый отпуск через шесть месяцев… — мямлил салага.

— Так это на других планетах. Не на нашей. Там, где контракт по четыре года. Обманул ты, пацан, невесту, обманул. — Капрал дружественно улыбнулся, хлопая бойца по плечу.

Голограммная ручка выскользнула из потной ладони рядового и покатилась между рядов. Остановилась у меня возле ботинка. Я машинально наступил и подумал, что тоже когда-то обманул невесту. Детали вспомнить не смог, но чувство досады сразу отразилось на лице. Не по своей вине? Но точно никак этот рядовой. Иное что-то замешано. Вспомнить бы только. Жаль не могу.

Голограмма стала меркнуть и окончательно исчезла. Девушка пропала.

Транспортник тряхнуло. Еще раз.

— Турбулентность что ли? — сказал старый капрал и привычно нахмурился.

— Точно турбулентность, — поддакнул со своего места лопоухий паренек, любитель мелкого шрифта.

Я потянулся к ручке, желая поднять предмет, тайком рассмотреть, и вернуть владельцу, и, увидел в полу появившуюся крохотную дырку величиной с монету с номиналом в полтинник.

Замер, повисая на ремнях.

Странно.

Рядом появилось второе отверстие, третье. Засквозило со всех сторон. Пол стал походить на решето, а транспортник неожиданно потащило влево. Голоса в салоне резко стихли. Все ждали выравнивания курса и выхода судна на заданную траекторию полета. Ведь ничего не могло случиться в стандартном полете обычного транспортника. Солдаты реагировали на происходящее по-разному: большинство с любопытством, некоторые с явной тревогой и немногие с глупой растерянностью.

И лишь только один старик капрал, продолжая зажимать рану на вылет у молодого рыжего паренька, смотрел на происходящее расширенными от ужаса глазами. Черные зрачки, не мигая, уставились на меня, гипнотизируя, и, гвоздя к креслу.

— Говорит командир корабля. Всем занять свои места. Приготовиться к аварийной посадке, — будничный тон разорвал пелену тишины. Солдаты загомонили разом. Забряцали ремнями. Засуетились.

А я вдруг вспомнил, что так и не спросил, как зовут моего сержанта помощника, так не во время ушедшего в гальюн и тяжело вздохнул, когда пол под ногами начал разваливаться.

1.1

Я точно болтался в космосе. Медленно шевелил руками и ногами. Любовался белыми перчатками и дутыми сапогами. Смотрел на далекие звезды, мигающие в мрачном и холодном вакууме. Как спокойно. Как хорошо. А потом я увидел обрывок шланга и забеспокоился. Засуетился. А где страховочный трос? Простая мысль парализовала на долю секунды. Шланг порван, троса нет. Как же так? Безмятежность исчезла, состояние сразу изменилось и внутренние датчики запищали все разом, предупреждая о крайней опасности. Стал вращаться, хватать себя, искать запасные баллоны. Где кислород? Как же я теперь дышать стану? Сейчас всё закончится. Времени нет. По стеклу шлема паутиной поползли длинные трещины. В тишине отчетливо звякнула отошедшая пружинка, оцарапав мне лоб, и вкрадчивый голос спросил, дыша смрадом в самое ухо:

— Ну, что? Вспомнил?

— Нет! Нет! — я пытался выкрикнуть ядовитые слова. Избавиться от них. Выплюнуть из себя. Но вместо слов из рта полезла земля. Склизкие комки валились без остановки.

— Вспоминай! — потребовал величественный голос. — Время наступает.

— Для чего? — хотел спросить я, но только давился землей и не мог справиться со спазмами. — Что должно произойти? Кто ты?

Вместо ответа, в другое ухо закричали:

— Живой! Еще один!

Я попытался выдохнуть и не смог, грудь сдавливало со всех сторон. С лица посыпались комья черной земли. Я заворочался, чувствуя капкан свежей могилы, и желая по скорее выбраться наружу. Человек, от крика которого я очнулся, забеспокоился. Заползал вокруг меня, привставая на четвереньки, высматривая в пелене сизого дыма неизвестное. Низко клубящееся по большой свежей просеке марево скрывало следы катастрофы.

Рядом на четвереньки упал старый капрал. Мокрая листва сразу налипла на колени. Грузно завалился и тоже принялся обеспокоенно смотреть по сторонам. От прежнего холеного вида ничего не осталось. Новый мундир порван, залит кровью, запачкан грязью и прожжен в нескольких местах.

— Господин капрал, еще живой, — прошептали рядом. Я снова заворочался, но на меня навалились, а капрал, положил тяжелую ладонь на лицо, вжимая в землю. Комья земли попали в рот. На зубах заскрипел песок.

— Тихо, — прошептал мне капрал, — тихо. — Я закрыл глаза не в силах справиться с удушением. — Закапывайте его. Быстро. — Со всех сторон на меня стали нагребать землю и засыпать листвой. Старик медленно убрал руку с лица, так что я смог снова дышать, и глянул в жерло.

Глаз.

Я увидел знакомый глаз, преследующий меня теперь постоянно. В каждом видении. В каждом бреде, горячке и яви. Такой зрачок ни с чем не спутаешь.

С секунду немигающий глаз рассматривал меня, а потом старый солдат прошептал:

— Мы обязательно вернемся за тобой, лейтенант, — и чужая рука сравняла землю, погружая сознание во мрак.

2

— Ваня. Ванечка. Иван очнись, — нежно звал меня женский голос, я увидел смазанный образ белокурой женщины, которая стала поливать меня из большого фарфорового кувшина.

Холодная капля закатилась за шиворот, и я попытался открыть глаза.

Дышать.

Легкие жгло.

Заворочался, трамбуя землю и, собрав все силы и отчаяние для последнего рывка, начал подниматься. Схрон могилы рушился, неохотно выпуская, и я сел, упираясь руками об мокрые комья земли по краям ямы. Мягкая почва крошилась под истерзанными ладонями, гася вспышки боли.

Я тяжело задышал и начал оглядываться: черные от влажности стволы деревьев; заросли папоротника; перепаханное поле катастрофы, но самого остова транспортника не видно. Где все? Где люди? Уже утро или легкий сумрак вечера? Непонятно. Прошло время и дождь практически залил чадящие остатки. Мелкие струи холодной воды лились с неба не переставая. Я начал дрожать. Руки затряслись. Окостеневшие пальцы не хотели распрямляться. Живот свело и тело сразу заболело, выворачивая наизнанку. Первая струйка грязи потекла по лицу, заливая глаза. Свинцовое небо вдавило обратно в могилу, и я упал, не в силах бороться с навалившейся слабостью.

Сволочи. Крик застрял внутри. Бессильная злоба душила, крепко сжимая горло. Отчаяние накатывало волнами, мутя сознание.

Сволочи. Бросили меня. В горле запершило, и я закашлялся, проглатывая комок ненависти и страха.

Надо брать себя в руки. Надо найти людей. Надо выбираться. Надо найти капрала и придушить его.

Я здесь точно не один. Не может такого быть.

Со второй попытки я снова сел. Тело дрожало, готовое завалиться навзничь. Пальцы сжимались, сгребая склизкую опавшую листву. Я увидел в метре от себя большой сухой лист, прогибающий под собравшейся водой и решился, выползая из ямы.

Силы покинули меня, когда до листа оставался последний рывок, так и пролежал с открытыми глазами, то ли в беспамятстве, то ли наяву. Глядел, как лист прогибается под тяжелыми каплями дождя, пока наконец одна из сторон не наклонилась на бок и вода тонкой струйкой потекла по коричневому боку и стала уходить в землю.

Я протянул руку, притягивая листок и жадно напился.

Люди. Где-то должны быть. Я чувствовал.

Меня ведь не могли забыть и потерять. Я ведь лейтенант флота. За спасение офицера всегда дают медаль или внеочередной отпуск. Я вспомнил, как меня закапывали солдаты, и весь передернулся. Без сил опустился на землю, и, кажется, тяжело и протяжно вздохнул. Подувший ветер принес холодные капли с ближайшей кроны. Оросил меня и землю вокруг, выбивая фонтанчики, как от ковровой бомбардировки.

Закапать живьем лейтенанта. Это, как же надо ненавидеть флот? Я доберусь до вас крысы сухопутные! И обязательно каждого достану, чтобы мне этого не стоило.

Сволочи.

Ладно. Без паники. Надо найти рубку транспортника. Наверняка там уже все. Послали сигнал и теперь сидят, и ждут команду спасателей. Чай пьют и галетами хрустят.

До меня отчетливо донесся хруст пережёвывания пищи. Как едят галеты, ни с чем не спутаешь. Я повертел головой, но никого не увидел. Надо вставать. Поляна, где разбили пикник рядом. Сейчас я к вам приду и испорчу праздник.

Только палку найду.

Под опору подошло молодое деревце. Гнулось, но вес тела выдерживала. На хрупких веточках зеленные листочки скрутились от бушевавшего недавно жара. Теперь я видел по всюду следы катастрофы и мог оценить масштаб. Транспортник развалился на километры. В поваленных деревьях виднелись: обрывки парашютов и разбитые кресла; куски пластика внутреннего салона; изоляционная желтая пена. Отдельно лежало крыло. Я добрел до него. И некоторое время пережидал ливень под навесом, думая, и отдыхая. Пассажирского блока не видно. Наверное, протащило дальше. Ближе к кабине пилотов. Тем лучше. Солдат тоже не видно. Устроили лагерь поближе к аварийному передатчику. Что ж, логично. Там и большой парашют — можно сделать навес и сам салон — почти готовый дом. Еда в лесу для солдат не проблема.

А вот я могу стать проблемой.

Да, что там могу.

Я хочу стать проблемой. Общей и быстро нерешаемой. Едят галеты, пока я тут мокну. Всему должен быть предел.

От злобных мыслей у меня появились силы. Заковылял, обходя завалы быстро переставляя палку и ноги. Два раза чуть не упал. Спешил, как мог! Новые ботинки месили грязь и тяжелели с каждым шагом, но я не сдавался. Не хотел потерять напор и боялся, что запал ненависти может быстро иссякнуть.

Вышел на поляну и замер. Отсек для пассажиров в метрах двухсот лежал. Аварийный парашют не сильно помог. С правого края тросы видно оборвались еще в воздухе и весь удар на эту сторону пришелся: крепкий сплав смят в гармошку. Металл лопнул местами и на стенах замер причудливыми трещинами на корпусе. Ветер слабо шевелил цветную материю. Почетным флагом накрывая отсек, как свинцовый гроб. Повезло таким, как я. Те, что первыми улетели в отдельных креслах и спустились хоть как-то на землю. Но много ли было таких счастливчиков? Судя по трупам, которые быстро сжирали маленькие панцирные твари — нет.

Вот откуда хруст стоял.

Я поморщился. Большинство юрких трупоедов трусливо скрылось от меня в черном зеве прохода в отсек. Вряд ли они боялись, имея такие зубы и безразличие в мутноватых глазах. Скорее действовали по привычке и желанию убраться с глаз непонятного существа. На поляне остались самые смелые и голодные. Один как раз такой доедал моего сержанта.

— Ну ка! — Я замахнулся на тварь палкой, имея твердое желание отогнать падальщика от мертвого товарища. Признаться, мне еще и водолазный тесак на поясе приглянулся, да и я вдруг понял, что могу разглядеть нашивку с именем на груди погибшего. Тогда узнаю, как звали сержанта. Может вспомню что-нибудь полезное. Лишняя информация мне не помешает.

Только тварь почему-то решила, что я покушаюсь на ее ужин. Недоверчиво задрала морду в сторону острого конца палки, с удивлением посмотрела на меня и, широко разинув зубастую пасть пронзительно заверещала, высовывая длинный черный от крови язык.

Клич моментально поддержали и уже добрая сотня распахнутых пастей было обращено в мою сторону.

Я инстинктивно отшатнулся, пугаясь от неожиданности.

А потом ко мне вернулась ненависть. И я решил, ну, что может сделать маленький трупоед против хорошей палки с расщепленным концом? Зато я добуду нож и узнаю, как звали сержанта. И двинул по раскрытой пасти наотмашь.

И не попал.

Панцирная тварь ловко извернулась и сомкнула челюсти на молодом деревце, впиваясь в ствол до сердцевины. Раздался знакомый хруст. И конец деревца сразу полегчал. Трупоед упал, перекусив ствол, и злобно посмотрел на меня, видно испытав при ударе с землей неприятные ощущения. Секундная пауза. Глаза блеснули жаждой мести и, выплюнув кусок дерева, трупоед засеменил ко мне смешно переставляя маленькие ножки.

Поляна ожила. Панцирная волна спешила ко мне. Катилась целенаправленно в одну сторону. Из черного зева отсека вылезали новые хищники. Недолго оценивали ситуацию, сразу вычисляя обидчика, а потом с большим энтузиазмом присоединялись к колонне.

Я с тоской посмотрел на деревце в своих руках и подумал, сердито сплевывая: «Ну, зачем мне нужен был нож»?

2.1

— И, что ты такой неугомонный? — сердито спрашивал капрал, поливая вокруг землю из огнемета. Оранжевое пламя, чадя черной каймой жадно пожирало визжащих в последней, отчаянной атаке маленьких злых тварей. Солдат, стоящий рядом с ним, устал смотреть на геноцид, выстрелил из плазменной винтовки и положил конец бойне. Синяя вспышка разметала животных, поваленные деревья, разбитое оборудование, останки товарищей почти до самого отсека, прочертив широкую черную полосу. Старый вояка, под гробовое молчание, перекрыл красный вентиль огнемета и осуждающе посмотрел на подчинённого. Остро запахло разряженным озоном.

— Что? — спросил тот нерешительно, опуская винтовку дулом к низу. На всякий случай. Соблюдая все правила, как на учениях на полигоне.

— Что, сделал-то? — Суровый дядька злился теперь на другого. Седые обвислые усы его мелко подрагивали, выражая полное негодование хозяина.

— Да зачем мучиться! — быстро возразил рядовой. — Раз и готово!

— И сколько у нас зарядов осталось? — грозно спросил капрал.

— Нисколько. — Солдат радостно улыбнулся, подмигивая мне. Тоже мне заговорщик, друга нашел. Хотя, что скрывать — радостно и мне стало. С трудом подавил в себе ответную улыбку. Жизнерадостный здоровяк мне понравился. Такому, что дождь в джунглях, что теплый душ перед сном — всё едино.

— И у меня половина от половины! — старик грозно посмотрел на меня, а я стушевался еще больше и оперся об палку, тупя глаза. — Ты, что не мог полежать? Я же сказал, что вернусь! Пехота своих не бросает!

— Я — моряк, — тихо напомнил я, переминаясь с ноги на ногу — тяжело стоять. Силы быстро уходили, смываясь непрекращающимся дождем. Капрал запыхтел, краснея:

— Ну, ты… — слова у него подходящего не было, не сразу нашел, — лейтенант! Хоть бы не портил момент!

Я не успел ответить. В разговор влез задумчивый новобранец. Кадык на его шеи смешно дернулся. Цыпленок, да и только. Доходяга. Даже синий такой же.

— А их есть можно?

Капрал поперхнулся. Задумчиво сдвинул пилотку на макушку дулом огнеметом и на всякий случай переспросил:

— Это падальщиков то?

— Ага.

— Протеин! — обрадованно засопел здоровяк и потянулся вперед, желая сделать первый шаг к обгоревшим тварям.

— Стоять! — оборвал его капрал. — Они товарищей наших жрали!

— А, теперь мы их!

— Так можно или нельзя? — спросил с большой надеждой новобранец у меня и посмотрел печальными глазами. Я вздохнул. Странная троица. Взять того же капрала: мундира нет, тельник разорван, весь в саже, синяках и царапинах. За то в пилотке. Самоуверенная харизма так и прет. И дело тут не в огнемете. Не в седых бакенбардах. Что? Транспортник разбился, и ты непонятно где в джунглях? Ерунда. Сейчас все решится. Это же армия! Здоровяк с плазменной винтовкой ему подстать. Знай улыбается, скаля огромные белые зубы. Для полного счастья ему как раз поесть не мешает. Появились из ниоткуда. Устроили истребление фауны. Что теперь местные жители скажут? Конечно, солдатам чихать до дипломатии.

Я с надеждой посмотрел на новобранца.

Пожалуй, самое слабое звено. Поможет разобраться в происходящем. С него и начну.

— Кто офицер?! — привычно рявкнул я. Мальчишка смешался и вжал голову в плечи. Только сейчас я заметил у него в руках нелепый топор. Не аварийный, привычно оранжевого цвета, а какой-то аборигенский: с вытравленным по железу знаками, с перьями на топорище и цветными веревочками. Весьма странное оружие. Особенно в руках космического рейнджера.

— Я спрашиваю: кто офицер?

— Вы, — неуверенно ответил новобранец. Лицо его исказилось, и он неожиданно заплакал, выронив топор в грязь

2.2

Я растерялся. Капрал осуждающе покачал головой и чуть приобнял пацана, говоря мне:

— Что ты от него хочешь?

Такого хамства я снести не мог. Поэтому, решив, проигнорировать старика, обратился к здоровяку:

— Офицеры есть?

— Ага, — радостно улыбнулся рядовой. Я облегченно перевел дыхание, машинально приглаживая хохолок справа у затылка — всегда торчит, как не стригись. Проверил, застегнута ли пуговица в воротнике. Посчитал, что привел себя в полный порядок: грязь все равно не счистить. Теперь готов ко встрече полностью. Наконец-то все решится. Выходит, ошибся и не с того начал. Мог бы время сэкономить. Хорошо, когда ситуация под контролем и старшие офицеры уже решает сложные вопросы.

— Где? — спросил я, сердито хмуря брови, а сам попытался вглядеться в мокрые деревья и найти среди стволов штаб. Чутье подсказывало: парни с лампасами рядом. Не удивлюсь, если парочка наблюдает за нами в бинокль и тихо давится в смешках.

— Здесь. — Здоровяк улыбался во все тридцать два зуба. Я с непониманием смотрел на него. — Да, ты у нас и офицер.

Я долго справлялся с заминкой. Солдат похлопал меня по плечу и сделал шаг вперед, глядя на побоище. Покряхтел то ли восхищенно, то ли недоуменно. Поприседал, разводя руками, создавая ракурс объема, спросил не выдержав:

— А ты зачем на себя атаку шиши спровоцировал?

— Кого? — не понял я, не сразу приходя в себя — мир рушился — нет штаба — нет старших — из офицеров только я.

— Шиши, — здоровяк повернулся ко мне и снова расплылся в улыбке, — стаей они кого хочешь загрызть могут. Мы на базе от них только огнеметами и спасаемся, когда они помойки оккупируют. Не пойму: ты же один был против стаи? Зачем так рисковать? Или повод серьезный?

Капрал кашлянул и принялся сбивать с уха засохшую глину. Видно, мои действия проняли и старика, но в беседу он предпочел не вклиниваться.

Я замялся, подыскивая веский и серьезный повод:

— Да тесак хотел у своего сержанта снять и с груди наклейку с именем отодрать. — Мой ответ никого не вдохновил. Ветеран равнодушно смотрел на меня и тер очищенное от грязи место. — Для отчетности. — Подумав добавил я, сжимаясь под пытливым взглядом старика и чувствуя неловкость.

— Ага. — Солдат кивнул. Такой вариант его устраивал. Отчетность в армии святое. Он отошел от нас метров на семь и вернулся довольным. Протянул мне тесак в чехле.

— Рукоять немного оплавилась, — опечалился он, — и с наклейкой беда. Обгорела сильно.

Я принял предметы. Прочитал на клочке материи начальные буквы имени Дж… И прислушался к себе.

Ничего. Молчание. Вздохнул.

— Вот что… морячок, — начал бывалый капрал, который устал от нашей бесполезности, — давай без амбиций. Мы тебе не подчиняемся. Но ты можешь пойти с нами.

— Вы меня зарыли, — напомнил я и засопел от негодования.

— Так-то не со зла! — развел руками старик. — Не взыщи. Нойдманы шастали. Передовой отряд за нами увязался. После сражения из восемнадцати нас только трое осталось. Дрались почти голыми руками.

— А, потом я нашелся винтовку! — радостно сообщил здоровяк. — Случайно!

— И вовсе не случайно, — загорячился капрал, — я знал, где примерно должны быть боеприпасы. Вот и привел отряд к месту.

— Знал он! — хохотнул рядовой. — Нойдманы видно тоже знали. Сориентировались на месте и тоже нашли винтовки. Хорошо, что плохо стреляют.

— Плохо? — изумился старик. — Почти всех выкосили!

— Да, где там. Половину точно с собой в плен увели. Теперь за пытают. Я стрелял несколько раз по нашим, но не достал — далеко.

Новобранец заплакал. Дождь смывал слезы. Гримасы страха и отчаяния оставил. Я содрогнулся.

— Лучше бы все полегли, — согласился капрал. — Нойдманы — звери.

— Вот-вот, — поддакнул здоровяк.

Я кашлянул, привлекая к себе внимание. Покачнулся, упираясь о ствол деревца и тихо спросил:

— А, кто такие нойдманы?

3

Солдаты переглянулись. Хотели заговорить разом. Каждому было, что сказать, но капрал поднял руку, призывая к молчанию.

— Ты с какой планеты?

— Кенариума восемь, — машинально ответил я и удивился, замирая до боли в пояснице. Вот оно, что, оказывается я с Кенариума восемь. Мир пошатнулся, готовый рухнуть. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Взять себя в руки и немедленно побороть в себе страх. Я ведь только справился со стрессом: нашел себя, для того, чтобы снова потерять? Нет, не должны быть воспоминания, такими сокрушительными для психики. Кенариум восемь! Я посмотрел в небо на свинцовые небеса, надеясь увидеть далекую планету.

Конечно, ничего не увидел.

— Понятно, — старик разочаровано выдохнул. Он даже не удивился, — вы там, что для титанов строите? Город подводный? Хозяева любят потайные места. Как упрячут какой город, потом сами не найдут. Да, не тушуйся ты. Все знают про ваш Кенариум и подводный город. — Капрал покривился, воспринимая мою реакцию по-своему. — У нас тут сложнее обстановка. Кенариум дикая планета. Там местных теперь почти нет. Титаны их сразу истребили. Зачистили территорию. Не стали мудрить. Вы там больше для проформы плаваете. Мы же у титанов самый действенный полицейский кордон. У нас настоящая служба. С вашей колонией эта планета никак не сравнится. Здесь, лейтенант, периодически война происходит.

— Плавает знаешь, что? — обиделся я. — Мы ходим по морю. Патрулируем.

— Ой, морячок, — капрал от меня отмахнулся. — Пошли уже. Патрулировать. По пути расскажу остальное.

— Так их едят или нет? — жалобно спросил новобранец с тоской смотря на обугленные шары шиши.

— Нет, — рявкнул старик. — Кто падальщиков ест?

— Давай парочку возьмем, — настойчиво зашептал здоровяк своему товарищу. — Они вкусные. Посмотришь. В панцире запечем — пальчики оближешь.

Заговорщики чуть отстали, и капрал сделал вид, что так и надо. Мы брели вперед. Старик, кажется знал цель. Я — нет. Я ничего не понимал, голова кружилась от новой информации: Кенариум восемь; колониальные планеты; полицейские кордоны и хозяева над всеми титаны. А мы то, кто для них? Союзники, вспомогательные войска или просто расходный материал? Сдается мне, что всё разом. И какая моя роль во всем этом?

— Куда мы идем?

Солдат снял пилотку, стряхнул капли. Посмотрел с тоской на свинцовое небо — мрачность и под его взглядом не рассеялась. Большая водяная капля сорвалась с носа, и старик вздохнул. Видно, курс просчитал. Сплюнул, беря себя в руки. Одел головной убор, проверил кокарду. Мне стало не уютно. Свою фуражку я потерял.

— К кабине пилотов. Отряд наш на холм поднимался, видели куда упала передняя часть. Часов шесть хода. К ночи будем.

Я долго не мог поверить, что нас всего четыре человека. Думал, сейчас из-за деревьев остальные выскочат и закричат что-то типа: «Ну, как тебе шутка, лейтенант?» или «Хорошо мы тебя прописали? Это тебе не вода, это джунгли. У нас тут свои правила, как принимать новичков! Даже транспортник по такому случаю грохнули». Но только видел я кругом следы одной катастрофы и где-то их было больше, а где-то меньше.

Проклятый дождь усилился. Вроде накрапывал периодически, а тут с неба полился без остановки, заливая душу. Все живое исчезло и звуки стихли. Капрал остановился, я, шедший за ним, чуть не врезался в баллоны на спине. Опасливо покосился на оружие. С трудом подавил зевок и неожиданно начал икать. От холода, наверное. Как такое можно таскать на спине?

Старик кивнул дулом огнемета в сторону, указывая на обглаженные человеческие останки, утащенные в папоротник и сказал:

— Сержант Ченч. Мы с ним вместе в двести двенадцатом служили. Всегда в покер мухлевал. Нелепая смерть. Кто бы мог подумать.

— Похороним? — тут же предложил веселый здоровяк из-за моей спины, — всё-таки друг ваш.

— Друг? — хмыкнул старший солдат и сплюнул, вспоминая видно про покер, — Звери похоронят, а не успеют так команда скоро прибудет — нас забирать и всех похоронит.

— Ладно! Как скажите! А знаете? Нам, наверное, медали дадут! — не унывал здоровяк. — Мы же заслужили! В таком аду выжили.

Я покосился назад. Он жевал уже что — то и счастливая до неприличия здоровенная морда с ярко выраженным волевым подбородком, блестела от жира. Я понял: солдат меня бесит. Я устал, а он нет?

— Не дадут, — спокойно сказал я.

— Это почему? — обеспокоился рядовой, на миг мрачнее.

— Вы живьем лейтенанта закопали.

— Начинается, — протянул капрал и повернулся к нам. — Что? Снова обидка заговорила? Так мы не со зла: для дела. Понимание иметь надо. Может еще и извиниться? — Дед поджал сердито губы: понятно кто я для него — перед таким точно не извиняются. Выдержал паузу и добавил своим солдатам. — Всем всё дадут: и отпуска, и пайки, и медали.

— Паек — хорошо, — здоровяк кивнул, не переставая жевать, вытер жир с подбородка, — отпуск не нужен. У меня скоро дембель. Конец контракту! И не нужна мне ваша квартира. Сваливаю я с армии. В печенке сидите. Чуть шею не сломал под конец службы, а оно мне надо? А под дождем шагать надо? Кто страховку выплатит, если заболею? Скорей бы уже спасатели прилетели, да забрали домой.

— Пошли, — сказал капрал, показывая направление, — а то не дойдем никогда.

Со мной поравнялся новобранец. Некоторое время он шмыгал носом. Стряхивал капли с лысой головы. Чесался. Поправлял на поясе обугленные две тушки шиши. Кряхтел и противно сопел. Таращился безумными глазами по сторонам. Пытался мне под ноги встать. Мешал, как мог. Я не выдержал такого напора и спросил:

— Чего тебе? — и громко икнул.

— А ты точно, лейтенант? — сразу оживился паренек, переставая кряхтеть.

— Точно. Морской, правда.

— Да мокрый он, а не морской, — подал голос здоровяк. — Мокрый, как ты.

Капрал обернулся на шум и покрутил головой. Ему наши заботы казались озорством. Ему вперед смотреть надо было, чтобы вовремя поджарить незваного гостя или охотника.

— Хорошо, — протянул салага и улыбнулся как-то виновато и облегченно. А я подумал, хорошо, когда в твоей жизни есть лейтенант, всегда решение за тебя примет, подскажет или научит новому. В подтверждении моей догадки, рядовой сунул мне кулак под нос, так, что пришлось отшатнуться, и раскрыл ладонь. Там, в круге покрасневшей кожи, лежала свернувшись калачиком мохнатая оранжевая гусеница. Очень омерзительная. Я брезгливо поморщился.

— Её есть живьем можно? Или ждать, когда сдохнет?

— Я не знаю!

— Но ты же, лейтенант! — озлобился сразу солдат. Старик обернулся.

— Выбрось! — поспешно сказал он. — Она же ядовитая.

— Выбрось, — посоветовал и я. Паренек шумно вздохнул — авторитета у меня явно поубавилось.

— То-то она мне так кожу жжёт. — Гусеница полетела в траву. — Можно было и сразу сказать, теперь из-за вас рука болеть будет.

3.1

Я, когда обломок крыла увидел, подумал, что мы кругами ходим. Но место точно другое было. Камней больше, трупов не видно. Хлама кругом меньше. Да и крыло, почти лежало на земле. Старик пнул обломок ногой и скомандовал:

— Привал. Навалились на крыло дружно, поставим на камень. Сделаем крышу.

Капрал дело говорил.

И про привал. И про крышу. Устали очень.

Я громко икнул и всем телом навалился на деревце-палку, переводя дыхание, а рядовые, чувствуя отдых и скорую трапезу у веселого костра, дружно навалились на обломок крыла. И как только стали двигать из-под жести спиралью раскрутилась огромная пятнистая змея. Пригрелась, видно, наевшись халявной мертвечины. А тут мы. Атаковать она решила салагу, видно приняв его синюшный вид за особый вид цыплятины. Парень, ничего не подозревая, порыкивал от усилия, улыбался несмешным шуточкам здоровяка-дембеля и точно бы получил своё, не шагни я вперед и не взмахивая привычно тесаком. Раз, и нет у змеи головы. Два, и шагнул обратно, с интересом рассматривая водолазный нож. Острый, оказывается.

Крыло выпало из рук солдат, накрывая бешено бьющиеся в агонии кольца огромной змеи.

— Меняю на винтовку! — сразу восхищенно предложил здоровяк, от возбуждения потирая руки, — как ты ее! Одним ударом и отсек голову! Патроны потом найдешь! Бери! Хорошая винтовка. Новая!

— Не нужна мне винтовка! — пробормотал я, перестав икать. Покосился на отрубленную плоскую голову. Пятнистая жёлто-зелёная гадина продолжала энергично грызть челюстями невидимого противника. — Зачем мне винтовка? У меня нож.

— Хороший, — с сожалением сказал рядовой. — Тоже такой хочу. Мне на дембель надо. На пояс бы прицепил для форса. Потом маме подарил бы, пускай картошку чистит.

— Захотел, чтоб она без пальцев осталась? Ты точно моряк? — на всякий случай уточнил капрал, сплевывая в дождь на змею. Попал точно в немигающий глаз рептилии. — Ловко ножом орудуешь. Как спецназовец. Где тренировали? Какой лагерь? Может знаю кого из инструкторов. — Он от важности упивался. Словно голову змее сам отсек.

— А ее есть можно? — спросил новобранец, кивая на змею. В животах у всех тревожно заурчало. Здоровяк осторожно приподнял свой край крыла, поглядел на кольца и радостно сказал:

— Ее есть нужно!

— Не благодарите, — сказал я, махая головой, стряхивая капли дождя, и вытираясь рукой. Дрожать начал. Видно адреналин стал отпускать.

Трое пехотинцев не понимающе посмотрели на меня. Потом капрал хмыкнул и отвернулся, поддевая ногой палку, типа начал хворост собирать. Я кивнул — еще помучаемся костер разводить из мокрых палок. Новобранец вдруг понял и, раскрыв объятия, начал шагать ко мне, приговаривая:

— Морячок! — на лице застыла гримаса радости. Страшнее я ничего не видел. Поспешно наклонил в его сторону деревце, отгораживаясь, и перекрывая путь к себе.

— Достаточно спасибо сказать. Не надо объятий.

— Спасибо! — подал голос здоровяк. — За ужин, спасибо. Тебе лучший кусок будет.

— Спасибо, морячок, — новобранец выглядывал из-за веток моего деревца и лицо его светилось от счастья. Близко стоит. Опасно. Я даже оробел немного, глядя на топор в чужих руках. — Слышал? Тебе лучший кусок будет.

Я кивнул, отворачиваясь. Палка в руках подрагивала. Рядовой отступил. Я облегченно вздохнул.

Скорей бы за нами спасатели прилетели. Тут я поддерживал высказанную в слух мысль дембеля.

Что-то мне на душе очень беспокойно.

После ужина тревога ушла. Разморило. Идти никуда не хотелось. И видно не мне одному. Под крылом было удобно, почти как у тещи на веранде. Не с кончаемый дождь барабанил по жести. Пламя в костре мирно волновалось, убаюкивая. Курорт. Жаль змея быстро кончилась. Рядовые запекали шиши. Я полулежал, прижимаясь спиной к камню. Капрал подкидывал мелкие сучья в пламя, больше забавляясь.

— Меня, кстати, Илья зовут, — добродушно улыбаясь, неожиданно сказал неунывающий здоровяк.

— Рядовой! А тебя кто-то спрашивал? — нахмурился ветеран и ветка в его руках угрожающе хрустнула.

— Нет. Вот я и представился!

— Представился он, — заворчал старик, веткой шевеля угли в костре, и неожиданно заявил. — Капрал Гнедович.

— А по имени? — Илья улыбался. Капрал привычно нахмурился, свел кустистые брови, сердито стрельнул глазами:

— По отчеству что ли?

— Ну да. По отчеству. Раз имени нет. — Здоровяк махнул палкой с насаженным куском шиши.

— Прохорович.

Мы примолкли. В костре громко стрельнул уголек.

— Ничего себе отчество, — сказал Илья, — ели выговоришь. Тебе бы лучше подошло Порохович. Ты, как порох. Спичку поднеси и рванешь. Точно, как порох, я тебе говорю!

— Я, как капрал, тебе говорю, — задумчиво начал старик, — объявляю тебе два наряда вне очереди.

— За что?!

— За неуставные отношения со старшим по званию!

— Есть, два наряда вне очереди, — уныло отозвался Илья. — А тебя, как зовут салага. — Новобранец получил тычок локтем. Хотел расстроиться, но здоровяк протянул ему палку с мясом, и печаль, тут же сменилась радостью. Обжигаясь, паренек задорно прочавкал:

— Сережка!

— Ну и имечко, — отожравшийся на армейских пайках дембель покачал головой, и я заметил большую складку у шеи — вот куда жирок отложился.

— Мама так всегда звала! — Сережка закривился, вспоминая дом и снова обжегся.

— Да ты хоть дуй! — подсказал со своего места капрал. — Тут мамок нет. Но, черт с тобой, будешь Сережкой.

Все покосились на меня. Я понял, что настала моя очередь. Прокашлялся для порядка и чинно, коротко представился:

— Иван, — кивнув головой.

Пехи недоверчиво посмотрели на меня. Сережка перестал есть и пугливо улыбнулся, растягивая перепачканные от жира губы. Капрал нахмурился, сдвинул пилотку на глаза. Илья не удержался и начал громко смеяться, хлопая себя по коленки. Через секунду к нему присоединился Сережка, решив, что понял шутку.

Глядя на чужое веселье, я, ничего не понимая, осторожно спросил у Прохоровича:

— Что?

Тот кашлянул, словно поперхнулся и отвел глаза.

— Да, что не так-то? — я недоверчиво смотрел на пехотинцев.

— Какой ты — Иван, если ты — Виктор, — пробормотал капрал и постучал себя по нашивке на груди. Я скосил глаза на свою нашивку и растерянно хмыкнул. Там было написано: Виктор Рябин, третий лейтенант ВМФ.

Странно. Но я-то себя Иваном ощущал. Всегда думал, что меня так зовут. И опять же красивая девушка из винтажного сна, где много кружева и тяжелых бардовых штор на высоких узких окнах, меня так звала. И потом я ее голос слышал, не такой уже ласковый — больше тревожный. И снова она меня Иваном называла. Будила меня, спасая от опасности. Шептала в уши. Непростая ментальная связь у нас, сразу видно, что родные души и космос не помеха. Такая женщина не обманет и просто так, не придет. Значит была у меня с ней связь.

А оказывается я — Виктор. Ничего не понимаю. Какая-то нестыковка в моей голове. Может у меня два имени? Предположим одно тайное, скрытое и доступное только для близких и родных, а другое для пехов и серой повседневности. Не может же во мне быть две личности. Я бы тогда являлся нескончаемым кладом для корабельного психолога. И в плаванье меня бы взяли не водолазом, а крысой для опытов.

Я напряженно замер, думая над новой информацией.

— А Витюля то наш не прост! Наверное, под прикрытием работает! Вот и раскрыл себя! — хохотал Илья, вытирая слезы. Ситуация забавляла рядового. Я на такого даже злиться не мог.

— Мнимый морячок! — поддакнул ему развеселившийся Сережка, опасно помахивая топором. Наточенное лезвие лихо разрубило свисающий лист папоротника. Плаксой он мне больше нравился.

— Два наряда вне очереди! — рявкнул капрал. Смех у Ильи оборвался на высокой ноте. — Каждому!

Сережка расстроился и шмыгнул носом. Смахнул с уха большую каплю дождя, которая щекотала кожу. Размазывая сажу по щеке из-за импульсивного движения. Закусил печаль горелым мясом. С неохотой зажевал жесткое волокно, отстраненно, глядя перед собой. Тревожно вздохнул, вздрагивая телом. Его снова обидели и слезы готовы были сорваться с остекленевших глаз. Но драматическую ситуацию оборвал дембель, привычно ударяя салагу с локтя в бок:

— Слышишь! — Молодой боец задохнулся от боли и кусок мяса застрял у него в горле. Не обращая внимания на такие мелочи, дембель продолжил:

— Это у меня уже четыре наряда? — Илья задумался. — Быстро я ими обрастаю.

— На дембель не уйдешь, пока все не отработаешь. — Капрал, похлопал Сережку по спине, не давая парню задохнуться, и покосился на меня. Оценил мой хмурый вид и кивнул, извиняясь за всех — нервы, непрекращающийся дождь, джунгли без края. Одно небо чего стоит — свихнуться можно. Люди устали, много пережили за короткое время. Понятно без слов. Прими и прости.

Я принял, но не простил.

А еще я всё сидел, застыв в одной позе, боялся дышать и пошевелиться, и думал: «Какой Виктор? Если я — Иван.»

4

К ночи дошли до кабины.

Выглядела рубка ужасно: побитая, исковерканная, обшарпанная. Словно пролежала здесь с прошлого года. А всего то, меньше суток прошло. Я даже во внутрь не захотел заходить, глядя на выбитые иллюминаторы и мрачный проем люка. Однако капрал думал по-другому. Два факела из подручных материалов скрутили с Ильюхой и, призывно замахали огнем, приглашая за собой. Старик дождался меня, пинком отсылая шиши в кусты, которая взялась не весь откуда и попыталась укусить меня за ногу.

— Специально что ли пряталась, — не злобно проворчал Прохорович, провожая звериный полет пристальным взглядом. — Рядовых не тронула. А на тебя кинулась. Не любят тебя, звери, лейтенант, не любят.

Я кивнул, соглашаясь, а самого передернуло, когда вспомнил, как подобная шиши перекусила деревце. С такими бы зубами, да на флот — быстро бы применение нашли.

— Можно, конечно и не идти, — сказал капрал, привычно сплевывая в дождь, молча проклиная мрачный и утомительный день, — но здесь хоть крыша над головой — для нас первая защита. Слышишь, лейтенант? — Я прислушался, жадно ловя звуки, а старик продолжил в зловещей тишине, так как ничего, кроме его тяжелого сопения я не услышал. — Там мертвое всё. Чую. Пошли, пока рядовые что-нибудь не доломали.

Довод подействовал, но я остался стоять на месте, мрачно предполагая:

— Может еще кто выйдет к рубке. — Ведь хорошая мысль. Правильная. Все, кто выжил непременно бы пришли к рубке.

Старик посмотрел на меня, как на полоумного и отрицательно покачал головой.

— Все здесь.

В темноте раздался пронзительный крик Сережки, и мы в едином порыве бросились вперед, к следующему темному проему. Из него посвятил Илья, крикнул:

— Эй, Прохорович! Не балуй огнеметом!

— Что у вас там, черти, происходит?! — вскричал капрал, тревожась за судьбу солдат.

— Да, салага в темноте, на себя топор уронил. Всё в порядке. Отрубил три пальца. Будет жить.

В проеме показался бледный Сережка, в ладони он протягивал окровавленные комки плоти. Губы паренька дрожали.

— Спрячь. Потом пришьют, — посоветовал капрал, шарахаясь назад и прижимаясь баллонами к черной стене.

— Мне не надо, — прошептал рядовой.

— Не надо? — нахмурился старик. Он искренне не понимал, как можно отказываться от пальцев. Пришьют же. Главное успеть донести. Его взгляд искал поддержку у нас, но все завороженно смотрели в раскрытую ладонь рядового пехотинца. Факел у Ильи нещадно закоптил, затрещал и пламя заволновалось, готовое потухнуть.

— Больше не надо.

— Вот ведь заладил! Почему?!

— Потому что это не мои пальцы!

Мы с Прохоровичем посмотрели на Илью одновременно. Здоровяк отмер, задышал и пожал плечом: с кем не бывает, попутал самую малость.

— Дайте теперь я посмотрю, — потребовал капрал, шагая вперед. — Пальцы спрячь! Найдем хозяина — отдадим.

Внутри рубка выглядела еще хуже, чем снаружи. Ни одного целого предмета. Всё разбито. Уничтожено в труху. Пострадала не только техника, но и мебель.

— Тут или граната какая разорвалась или жгли из трех огнеметов, — сделал вывод Илья, подсказывая капралу основную правильную мысль. Старик не поверил. Повернулся на голос, грозно зыркая из-под мохнатых бровей, и спрашивая:

— Какая граната?

— Зажигательная? — наивно предположил Илья, голос его дал «петуха».

— Где ты такие гранаты видел? — Прохорович поднимал ботинок, угодив в большую лужу крови.

— Может морская? — спросил Ильюха уже обращаясь ко мне. Я отрицательно покачал головой. Какая граната? Тут похоже зажигательный снаряд разорвался. От пилотов три пальца осталось. Я зажмурился непроизвольно. Подумать только. С семи человек три пальца. Да, это уже не война. Это истребление звездной пехоты. Со всеми последствиями и привлечением главных сил. Однако капрал не сдавался и что-то продолжал искать в мусоре.

— Есть! — через некоторое время нашел. В голосе его не было радости. Он же искал? Вот и нашел. Армейская логика сработала и привела к успеху. В руках старик держал обугленный пенал. Открыл. И из-под черной трухи извлек новенькие часы. Я такие носил, когда по короблю бегал. Шагомер называются. Это, конечно, аварийный передатчик был и только внешне на фитнес-браслет походил.

— Работает. Вот техника у титанов! Верхние сгорели, а нижний, как со склада! Работает! Учитесь, черти! Ага. Запустил. Теперь нас точно найдут. Жаль только одни. Придется держаться вместе и никому, — ветеран посмотрел на Сережку и почему-то на меня, — не потеряться. Пошли. Говорил же: ничего здесь нет.

— Опять в дождь что ли? — уныло протянул Илья. Сережка пальцем стал чертить в саже на стене кривую линию, глядя на меня невинными глазами. Я тяжело сглотнул, поперхнувшись спертым воздухом и вязкой слюной.

— А, ты хочешь остаться в могиле? — зловеще протянул капрал и первым пошел к выходу.

4.1

В могиле никто не захотел задерживаться. Меня даже пару раз толкнули, когда выходили. Так и не понял кто. На свежем воздухе взял себя в руке и решил поиграть в лейтенанта: отдал приказ, что будем ночевать рядом с рубкой. Не покидала меня мысль о других уцелевших. Не верил я до конца, что остались мы одни. Да, и если прилетят поисковики, то с головы транспортника начнут искать уцелевших.

Такая же мысль пришла в голову капрала, но сразу старик не сдался, решив по вредничать. Он явно не возразил, но всем своим видом показал, как ему дороги моряки, особенно третьи лейтенанты.

Мысль никуда не идти на ночь, очень понравилась рядовым. У меня даже очки авторитета появились и через полчаса мы сидели под навесом и ели, изловленную Илью шиши. Не удивлюсь, если ту самую, что минут пятнадцать назад хотела откусить мне ногу. Парень мастерски умел охотиться на падальщиков — сказывались года службы, проведенные на колониальной планете и еще лучше умел готовить тварей на углях. Сносно получилось. Главное, чтоб на аромат никто из хищников не пришел. Я подозрительно вглядывался в зловещую темноту и передергивался иногда от резкого шелеста листьев. Тогда капрал хмыкал и любовно поглаживал ствол огнемета.

Еда сближает. Под конец Сережка мне подмигивал, пытался напеть мне детскую песенку про северный флот, который не подведет. И даже наряд в не очереди и первая смена ночной вахты, никак не испортили настроение новобранца. Капрал надулся, когда его страшные приказы про игнорировались. Илья похлопал успокаивающе его по плечу и решил отойти за деревья. Ел он в последнее время больше других, но не всё подряд, как его молодой товарищ.

— Пацаны! Смотрите! — закричал Илья из темноты через некоторое время. Я вздрогнул от неожиданности, а салага на всякий случай вжал голову в плечи, обрывая свои бессмысленные бормотания. Старик сразу нашел, что ответить:

— Слышь! «Пацан»! Я, между прочим, капрал. А Виктор у нас — лейтенант. Хоть и морской.

— И что? — невозмутимо отозвался неунывающий здоровяк. Факел, где он стоял, подрагивал небольшим пятном, практически ничего не освещая. — Он, что? Не человек что ли?

— Морячок, — блаженно протянул Сережка. Пламя костра осветило его счастливое лицо. Я покосился на лопоухие уши и незлобно выругался в полголоса:

— Да идите вы, заморыши.

— Что там у тебя? — грозно рявкнул капрал, косясь в мою сторону — услышал.

— Идите скорее сюда и сами увидите! У меня нет слов для описания! Нисколько не пожалеете!

— Смотри, как бы самому потом жалеть не пришлось, — проворчал старик.

Не хотелось, конечно, никуда идти. Пригрелся. У меня всё ломило: каждая мышца, суставы и сухожилие. Я сам сломался. Развалился на сотню частей. В жизни не поднимусь. Капрал сразу понял мое состояние и захотел вернуть потерянный авторитет себе. Поднялись мы одновременно. Слишком резко. У меня хрустнуло колено, а старика повело вправо. Чуть не упал! Тоже устал. Капрал незлобно ругнулся в полголоса:

— Да, черт с ним.

Я тоже выдохнул свободно. В самом деле: глупо. Нашли, что делить. Тем более я все равно старше по званию. Как ни крути. Опять же зарыли меня — вину должны чувствовать, вот — это настоящий промах в венце капральской карьеры. А тут, зачем соревноваться?

Так я думал, пока мы шли к Илье. Парень призывно махал факелом по круговой, а потом ткнул в черный валун рядом с собой, говоря:

— Вот.

— Что «вот»?! — сразу огрызнулся Прохорович.

— Камень, — многозначительно сказал рядовой.

— Ты, идиот, что ли? Мы ради камня сюда шли?! — взорвался сразу капрал.

Я вспомнил как пару раз запнулся в темноте о сплетенные корневища и тяжело вздохнул — надо еще обратно возвращаться. Сережка завыл. Тоненько и жалобно. Худенькая его рука вытянулась, а скрюченные грязные пальцы стали показывать на валун. У меня выступил пот подмышками. Рука, сжимающая деревцо-палку, стала мелко подрагивать. Испуг не проходил и сердце непривычно застучало в груди, отбивая незнакомый ритм.

— Ага, — обрадовано протянул Илья, — проняло, салага? А меня представляешь, как проняло? Я сел, а он, как захрипит, как заморгает!

Сережка сильнее завыл.

— Свети! — буркнул старик.

Теперь и я увидел. Но не поверил. Мозг отказывался верить. Я не мог сложить картину. Восприятие не работало. Мне показалось, что на валуне, в расщелину, засунут человек по грудь. Но я не видел никакой расщелины! Человек поднял голову и на черном лице его блеснули глаза. Он смотрел на нас и губы его медленно раскрывались.

Сережка присел, озираясь по сторонам.

— Черт, — пробормотал капрал, включая огнемет, — ловушка!

— Нет никакой ловушки, — покачал головой Илья. — Захотели бы, давно нас накрыли.

— Точно. — Старик расслабился, но огнемет не выключил. — В рубки могли бы. Мы там, как котята в мешке были.

Я подошел к камню. Осторожно потрогал шершавую поверхность. Приблизился к человеку. Илья услужливо подсветил. Я с ужасом смотрел на идеально выточенный пилотский костюм, в черное лицо, в сумасшедшие глаза и с каким-то запозданием понимал, что передо мной человек в камне. Но кто? Кто? Мог туда его засунуть? И где ноги? И как… Казалось он просто рос из камня. Шевелил губами, вращал глазами, силился что-то сказать. Внезапно я понял: он живой!

— Старина, — зашептал я, забеспокоившись. — Сейчас мы тебя вытащим.

— Не трогай его, — остановил меня капрал. — Ему не помочь. Теперь он — камень.

— Как не помочь? Он же живой!

— Он — камень! Остынь, Витюля.

— Вот и пилота одного нашли, — шмыгнул носом Илья. — Неожиданно, правда? Заметили? В этой жизни всё случается неожиданно. Незавидная жизнь у пилотов. Летят, бороздят космос. Чистенькие и наглаженные мундирчики. Кушают всегда вкусно и фрукты по утрам дают. У них питание особое, Серега, не каша, как у нас с тобой. А потом ты — камень и ничего тебе не нужно.

— На его месте мог оказаться, и ты! — огрызнулся капрал.

— Я? — засомневался рядовой. — Вряд ли. Я бы не дался! У меня разряд по бегу!

— А у них думаешь не было?! — вскипел Прохорович. — Разряд у него! Мы тут в шахматы что ли играем?!

— Кто это сделал? — зашептал я. Меня не слышали. Я смотрел на полуживого человека в камне и не знал, чем помочь бедолаге. Как облегчить его боль?! Как вообще можно оказаться в камне? — Кто это сделал?! — закричал я.

Илья и Прохорович замолчали, перестав бурно спорить. Рядовой потер щеку. Уныло посмотрел в сторону морского лейтенанта, смиряясь с мыслью о бесполезном существовании данного вида военных и пробормотал, отвечая:

— Вестимо кто.

— Кто?! — вскричал я, чувствуя, как заалели щеки и начинают гореть уши.

— Так ведь, — рядовой нерешительно посмотрел на старика и виновато на меня, — нойдманы и сделали. Кто же еще!

Прохорович степенно кивнул, подтверждая чужие слова.

4.2

Мы сидели возле костра. Маленькие язычки почти не грели и в спину поддувало. Сон не шел. Каждый думал о своем. Я пытался расспросить капрала о странном народе, но старик толком сам ничего не знал. Давал какие-то отрывки информации, которые походили на пазлы весьма сложной картины. Цветные, яркие они пестрели островками в черном квадрате и никак не хотели складываться. Прохорович знал весьма поверхностно о нойдманах, об их религии — о карме и кармической связи рода, о влиянии прошлого на настоящее. А я удивлялся, как можно верить и поклоняться какой-то карме, когда истина очевидна: надо поклоняться Первому Колонисту — вот истинная религия, вот правда в каждом слове. Но, что взять с дикарей? Куда бы не прилетел везде у племен свои верования. Старик осторожно рассказывал о ненависти титанов к непокорным рабам колониальной планеты. И не мог объяснить мне очевидного, как пилот оказался вросшим в камень. Я стыдился признаться себе, что боюсь нойдманов до икоты. Я не понимал простую логику. Дикари вызывали у меня страх. Я бы мог попытаться объяснить для себя жестокие пытки над простыми солдатами, надсмотрщиками титанов, но превращения людей в камень, я ни с чем и никак не мог увязать. Это же против любых правил!

Поэтому план, предложенный капралом, показался мне настолько абсурдным, что я замер, похолодев.

Старик же горячился и нервно потряхивал кулаком, рубя воздух:

— И что мы имеем? — грозно спросил Прохорович, обводя всех сердитом взглядом, после краткого предложения по спасению оставшихся пленных, которых надо было найти в непроходимых джунглях и отобрать у дикарей, умеющих людей превращать в камень.

— Нож, топор, винтовку без патронов и огнемет на два-три запала, — с готовностью отозвался Илья. Потом он развел руки в стороны, обнимая ночной бескрайний мир и добавил, — почти проигрышное дело получается.

— Нет. — Старик упрямо махнул головой. — Нет!

— Разве?

— А, если бы ты оказался на их месте?

— Я бы точно сбежал!

— А они не могут! — гнул упрямо Прохорович свою линию.

— Слабаки, — Илья махнул рукой и зевнул. — Проиграем. Можно даже и не начинать. Но помочь надо. Согласен.

— «Проиграем», — привычно передразнил капрал здоровяка, — балда ты. Верить надо!

— В чудо? — Илья замер, пораженный в самое сердце.

— В какое еще чудо? — нахмурился старик, — в передатчик слежения. По нему за нами придет подмога. Какая разница куда? Сюда или в лагерь нойдманов.

— Точно! По пеленгу за нами вышлют группу спасателей, а то и роту морской пехоты, — оживился Илья. — И мы как раз наведем отряд на банду. Получается двойное дело сделаем: и нойдманов уничтожим и своих спасем. Медали нам обеспечены. — Дембель удовлетворенно потер ладошки.

— Точно, — согласился капрал. — Только не будет никакой роты морпехов. Пришлют одного титана. В принципе, и его должно хватить. Лейтенант!

Я вскинул голову, заглядывая в глаза старика, наполненные тревогой.

— Витя, ты с нами? Я пойму, если откажешься. Все-таки моряк. Ты же знаешь: пехота своих не бросает. У нас так принято.

— Морячок, — протянул Сережка и хотел меня погладить, но не дотянулся. Я покосился на него. И неожиданно для себя сказал:

— Конечно, я с вами.

— Отлично. Осталось разобраться, кто станет обладателем браслета. Вещица очень важная и нужная. Надо не потерять. — Капрал в упор смотрел на Илью. Тот перестал улыбаться, осознавая важность момента и сказал:

— Мне нельзя. Никак нельзя! Я молодой и хочу умереть героической смертью! Старик вздохнул.

— Что еще удумал? Жить надоело?

— И вовсе не надоело. Просто я себя жалеть не буду в каждом бою! Мне медаль на дембель нужна. Такая, чтоб все завидовали. Пускай хоть руку оторвет.

— Понятно, — протянул капрал и тяжело вздохнул.

— Тебе тоже нельзя, — сказал Илья, — ты старый и можешь подохнуть во время перехода.

— Два наряда вне очереди, — будничным тоном сказал Прохорович.

— Есть, два наряда вне очереди, — гаркнул рядовой, и поинтересовался затем спокойно, — а за что?

— Просто так, если не понимаешь, что старших надо уважать.

Они посмотрели на Сережку, тот увлеченно рассматривал гриб на тонкой ножке с фиолетовой юбочкой в крапинку, и оба тревожно вздохнули одновременно.

— Выбрось, — посоветовал капрал.

— Ядовитый! — поддакнул Илья.

Сережка нерешительно покрутил в разные стороны гриб, забавляясь, как вспыхивает искорками юбочка и прижал гадость к груди.

— Не выкину. Красивый. Потом съем.

— Да после него руки надо мыть с мылом! — не удержался здоровяк.

— «Руки»! — назидательно хмыкнул старик. — Дезинфекцию надо проходить полностью и в карантине месяц лежать.

— Выкинь! — в один голос сказали они.

Сережка отчаянно затряс головой, но сдался под натиском, и выбросил гриб в кусты. Раздался хлопок. Яркая вспышка от взрыва разметала в стороны легкий кустарник.

— Так вот мне, кажется, что я — Иван. Что это мое настоящее имя. Что миссия у меня есть какая-то. И вот это всё, — я потрогал себя за отворот мундира, где в якорях покоились лейтенантские звезды, — чужое. Не мое.

Настало время старика тяжело вздыхать.

— Я думал у нас в отряде Сережка слабое звено. Кстати, надо бы у него топор отобрать. Опасно. Доиграемся ведь!

— Не отдает, — пробасил Илья со своего места, не оборачиваясь.

— Не отдам, — протянул Сережка, продолжая спать.

— Да я серьезно хотел поговорить. А вам лишь бы поржать, — обиделся я. — Садисты! Крысы сухопутные. Чего только не услышал в свой адрес за короткое время, — и я протянул, передразнивая Сережку, — морячок! Это, между прочим, самое безобидное было.

— Зарыли еще! — напомнил Ильюха со своего места, приставая на локте и невинно хлопая сонными глазами.

— Вот именно! — сразу вспомнил я.

— Ладно. — Утешил меня капрал. — Серьезно, так серьезно. Буду развеивать твои сомнения. Форма говоришь не твоя? Она не просто сшита под твой размер. Вся одежда тщательно подогнана под тебя. Понимаешь? Это кропотливый труд. Это годы практики. Твоей практики.

— Ты — Виктор, — сделал заключение Илья, не открывая глаз.

— Два наряда вне очереди!

— За что?!

— Не перебивай старших.

— Понял. Молчу.

— Ну и я знаю, зачем здесь подводники, — спокойно сказал старик.

— В самом деле? — растерянно спросил я.

— Конечно. Я тридцать шесть лет в армии. Планету, как свои пять пальцев знаю и новости, пускай и самые секретные, до меня тоже доходят — надо знать с кем выпивать. — Старик потянул паузу, давая возможность нам оценить услышанное. Мы оценили, и он продолжил. — Местные аборигены затопили маяки. Вы будете чистить.

— Зачем? — ужаснулся я. — Зачем топить маяки?

— Чтобы не прилетали! — резонно отозвался старик.

— Дикие! Мы же все равно будем прилетать!

— Точно, — согласился Прохорович, — как дети! Ты не поверишь! Они культ создают вокруг маяков.

— Как это? Какой культ? — ошеломленно спросил я, не представляя, как астрономические постройки можно использовать по-другому. У них одна цель: ставить на траекторию курса корабли и выводить на орбиту. А тут культ: боги, жрецы, жертвоприношения. Куда катится мир!

— Какой? Священный культ. Да, и такое может быть: туземцам так понравились пирамиды, наши маяки, что местные шаманы, а это заметь — авторитеты, начали их воспевать и рисовать на камнях гравировки. Конечно, без сюжета. — Капрал хмыкнули покрутил рукой у головы, показывая на сколько в них нет смысла. — Четкой мысли ни у кого нет. Но сам факт! Даже, интересно, что придумают и к чему приведет. Захотелось прожить лишнею пару тысяч лет.

— Ни к чему не приведет, — Ильюха тоже был авторитетом, особенно среди новобранцев. — Могу спорить на два пальца. Маяки придут в негодность, останутся лишь пирамидальные строения, и станут их за деньги показывать.

— Кому? — усомнился капрал.

— Другим туземцам! — воскликнул Илья.

— Чего? — протянул Прохорович, придя в ужас от таких диких мыслей.

— А чем плоха моя мысль? Маяки вечные! За небольшие деньги желающих посмотреть будет много. Мыслите глубже: дикари смогут прикоснуться к вечности, к застывшему времени, может даже поцеловаться у пирамиды. Да мало ли. Потянутся люди.

— Идиот! И мысли у тебя идиотские.

— Не романтик вы, Прохорович. Нет в вас, предпринимательской жилки.

— Спи давай, вечно голодный рядовой! Балабол!

Я трагично молчал, не представляя на сколько надо быть темным народом, чтобы начать воспевать маяки. Откинулся к стволу дерева, ощущая спиной неровную поверхность и, попытался думать в другом направлении.

Вот оно что.

А я ведь знал основное из сказанное капралом, стоило ему только начать разговор. Конечно, чистить маяки. Как я мог забыть?

Я точно вспомнил последнее задание! Как стоял перед столом начальника штаба, как выслушивал приказ и козырял, не меняя каменного выражения на лице, а в душе проклиная умственные способности старших офицеров. И ведь не ошибся! Где я сейчас? Наверное, в списках, пропавших без вести и точно к маякам никогда не выберусь.

Информация всплыла очередным буйком, и я с благодарностью посмотрел на Прохоровича. Тот кивнул, принимая мой жест, как должное.

— Поспи, Витюля. Тебе надо отдохнуть. День сегодня слишком не простой. А я посижу, посторожу. Все равно не спится. Кости ноют.

5

В ухо попытался влезть жучок и я сразу проснулся, затряс головой, садясь в лежанке. Зажал гада между пальцами и остервенело растер, ломая упругий панцирь и лапки. Выкинул остатки насекомого в кусты.

Сережка печально вздохнул. Выходит, подглядывал.

Только светать начало. Самое время для сна.

Жаль, нет его ни в одном глазу. И, кажется, ни у кого.

— Витя, а ты охоту любишь? — вдруг спросил Илья, когда я созерцал темные просветы деревьев вокруг. Парень зевал, явно что-то вспомнив из прошлого. Сразу проснулся стоило мне встрепенуться. У всех нервы на пределе. Может пора в путь?

— Лейтенант, — машинально поправил его капрал, не открывая глаз, и зажевал губами. Комичный старик. Даже во сне сердится и не забывает про свои обязанности старшего солдата. Я перестал крутить головой, всё равно шум в голове не проходил, и внимательно посмотрел на рядового. Тот беззаботно рассматривал небо, пытаясь посчитать в дымке знакомые звезды. Я тоже посмотрел вверх и ничего не увидел.

— Я люблю, — решил за меня ответить Сережка, расценив моё молчание, по-своему.

— Ты то, понятно, — вздохнул Илья и скрестил руки на груди, ежась от холода.

— А что? — осторожно спросил я. От таких парней можно ожидать, что угодно.

— Тут охота знатная! — начал Илья, садясь.

— На жуков что ли? — я все еще осторожничал и заранее передернулся: не все насекомые маленькие, некоторых между пальцами не разотрешь.

— Какие жуки? — отмахнулся от меня завтрашний дембель. — Тут другая охота. О ней внукам можно рассказывать.

— Я люблю охоту! Я люблю! — тут же перебил его, заканючив, Сережка.

— Слышите вы, охотники, дайте поспать! — рявкнул на них сердитый старик. — Не слушай его, лейтенант. Нет тут никакой охоты.

— Как это нет? — Илья резко подпрыгнул в свой импровизированной постели из веток. — Есть и еще какая! Я в патруле был. Делали мы обход базы по третьему периметру. Вдруг вижу его! Голова, как эти три кабины. Стоит верхушки деревьев ест. Огромный. Конца края не видно. Я в него половины обоймы всадил и только тогда он упал.

— Кто упал? — осторожно спросил я.

— Я таких никогда не видел! В нем мяса было на два транспортника. Из штаба сказали, что я последнего дино убил. — Илья насупился. — Думал медаль дадут. Всё-таки два транспортника мяса для армии добыл. Так нет. Не дали.

— Ничего не дали? — опечалился Сережка и громко шмыгнул носом — простыл.

Илья покривился, как от зубной боли.

— Да, дали, конечно. Три дня к отпуску. Только зачем мне дополнительные дни? Если у меня скоро дембель. Мне медаль нужна! Восемь лет в армии и даже значка нет.

— Поэтому и дали дни к отпуску, — назидательно сказал капрал и поднял палец вверх, не открывая глаз. — Потому что ты в армии. Гражданскому бы дали медаль, а тебе — три дня к отпуску. Справедливо.

— Да уж, — поежился рядовой. — Штабные офицеры самые умные и справедливые из военных. Могли бы и значком наградить. Да, хоть морским! — парень покосился в мою сторону, и я вздрогнул.

— Главное в твоем рассказе, что?

— Что? — эхом отозвался Илья.

— Два транспортника мяса? — предположил вездесущий Сережка и в животе его тревожно заурчало.

Капрал от него отмахнулся.

— Главное. Это то, — он сделал многозначительную паузу, — что ты убил последнего дино. Понимаешь? Последнего! И втираешь тут, лейтенанту, про отличную охоту.

— Так может он еще найдет. Джунгли большие.

— Не найдет. Балабол. Спите.

— Зачем человека сразу расстраивать, — забубнил Илья со своего места. — Может и нашел бы.

— Да я не охотник, — попытался я утешить расстроившегося парня, но тот от меня отмахнулся, не скрывая явную досаду. Старик умел портить настроение, хорошо хоть наряды не прописал вне очереди.

— Два транспортника мяса, — прошептал Сережка, впадая в дремоту, и громко икнул.

— А, что будет, когда мы найдем нойдманов? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

— Парней вытащим! — загорячился Илья. — Мне бы только раньше заряды к винтовке найти.

— Поедим, — предположил Сережка. — Может варится у них там что-нибудь. Можно котел с супом украсть. Или с кашей. — Парень немного подумал и добавил. — Я люблю кашу.

— Дождемся команды спасателей. Присоединимся к роте и выкурим ублюдков из их крепости. — Зло прочеканил капрал.

— У них крепость? — протянул я, перестав строгать палку. Сразу представил: узкие бойницы, высокие башни, зубчатые стены и много серого камня на фоне свинцового неба без облаков. И над всей неприступной и несокрушимой красотой развивается сотня желто-черных флагов. Крепость! Да, такая картина кого хочешь раздавит, не то, что меня с плохо обструганным деревцем и разбитой психикой. Чего одни голоса в голове стоят!

Я вспомнил о палке, которую руки сами притянули, стоило только глаза открыть и проснуться. Не любил незаконченные дела. И нежно погладил свежий срез. Очень красиво получалось. Знать бы что именно: то ли костыль, то ли дубина — я же подводный сварщик, а не плотник. Так сразу с деревянным ваянием и не определюсь.

— Скрытое убежище. — Фыркнул, поправляясь, капрал. Легче от такого признания не стало.

— Так может проще долбануть по нему с воздуха?

— Может и проще. Не нам решать. Если вместо роты титан прибудет, он и решит.

— Хозяин долго думать не станет. Если лагерь у нойдманов большой, то может и нашими пожертвовать. — Подал голос Илья.

— Да он и собой может пожертвовать лишь бы лагерь уничтожить.

— Это же какая бомба должна быть, чтоб титана уничтожить? Он же улететь успеет.

— Если континентальной шарахнут или предположим климатической, то никуда не успеет. — Авторитетно заявил капрал.

— А, что будет после климатической бомбы? — осторожно спросил Сережка, ежась от холода.

— Что-что, — передразнил его старик, — воронка огромная. А лет через сто или тысячу появятся моря и океаны.

— Это за место песков и джунглей? — подал голос Илья.

— Что-нибудь да останется, — хмуро заметил капрал. — Джунгли, как твои пирамиды — вечные и мокрые.

— А от нас что-нибудь останется? — зазвенел голос новобранца, больно ударяя по нервам. Все посмотрели на него. Илья тяжело вздохнул и нахмурился. Веселое всегда лицо вытянулось и побледнело. Я, чтобы отвлечь всех от тяжелых мыслей, наскреб влажного песка из-под ствола пальмы и спросил:

— Слушайте, а как называется эта колония?

— А ты угадай, — сердито сказал капрал. — Лейтенант! Вы там на флоте всегда пьяные что ли?! Должен помнить куда направляют!

— Не всегда, — угрюмо засопел я и предположил, — Песок? — растирая колючие песчинки между пальцев. Что-то крутилось в памяти. Может и угадал бы.

— Ага. Сейчас. — отозвался Илья. — Колония Земля. Будь она неладна. Скорей бы домой. В печенках сидит.

— А почему не Джунгли?

— Ну, вот Хозяин прилетит, у него и спросишь. Титаны еще те шутники.

Я пожал плечом и стал отряхивать руки от грязи.

5.1

За ночь никто к рубке не вышел. Теперь кабина напоминала памятник всем погибшим неудачливым колонизаторам. В темноте ночи на нее заботливо наползла лиана и пустила зеленые мохнатые концы в разные стороны. День, два, месяц, другой и появится холм, природный курган. А там и память подведет, и точка на карте когда-нибудь сотрется. Я вздохнул. Да уж, нелегкая у нас судьба.

Спасатели тоже не прилетели. Я посмотрел на браслет, стягивающий запястье и перевел взгляд на угрюмого капрала. Старик кивнул. Седые усы его непривычно обвисли за ночь, потеряв бравый вид и теперь безнадежно замотались в такт головы. За темное время суток он постарел лет на сорок. Куда девался бравый вид? Ложился одним человеком, проснулся другим.

— Надо собираться. Нойдманы опережают нас на день пути. Надо догнать.

— Хорошо, что дождь закончился. — Зевнул со своего места, не вставая, Илья. Перевернулся на бок. Попробовал почесать спину — не получилось. Я со своего места прекрасно видел огромный бугор у него на позвоночнике. Свежее кровавое пятно растеклось на остатках гимнастерки. Укусил кто-то. Теперь чешется. А может и кладку яичек отложили — обычное дело для джунглей.

Я передернулся и принялся рассматривать себя.

— Сейчас бы поесть. — Не сдаваясь, ворчал дембель.

— Поймай шиши? — с надеждой предложил Сережка. — Что тебе стоит! Они вкусные.

— Конечно! Сейчас! — легко согласился здоровяк, не двигаясь, а только по плотнее прижимая подбородок к груди, и, закрывая глаза.

— Как бы нас кто не поймал, — оборвал пустой треп капрал, поднимаясь и вытягиваясь — старые кости противно захрустели, с щелчками вставая на место, как на конструкторе. Легче старику не стало. Загримасничал от боли, с трудом наклоняясь к рюкзаку с баллонами.

Я всё ждал, что кто-нибудь из солдат предложит сходить к камню и посмотреть, как там бедолага. Но никто бывшего пилота не вспоминал, а я, признаться, трусил — не по себе мне было от такой необъяснимой мистики. Хотя много повидал в жизни: и по дну морскому ползал со сваркой, отгоняя всякий чудищ от искр, и в космосе задыхался, и вот даже в джунглях переночевал. А к камню почему-то ноги не шли и желание не имелось.

Я шмыгнул носом и старательно отвернулся, скрывая мокроту. Утерся рукавом. Глаза заслезились. Не хватало еще заболеть.

Между стволов деревьев мелькнули цветные черточки. От пестроты красок больно резануло по глазам. Серость и унылость отступила, щедро залитая искрящейся цветной палитрой. Не успел я проморгать, как видение исчезло, и я снова видел привычную поляну.

Кажется, я замер, ничего не понимая. Потому что капрал тревожно позвал меня:

— Эй. Морячок! Что с тобой?

Я повернулся на голос, думая, как объяснить, что мир на секунду смазался и пошел цветной рябью. А потом морок утра исчез и все стало снова на свои места. Не сочтут ли меня сумасшедшим? Или слегка тронувшимся от чужого состава кислорода?

— Там, — пробормотал я и кивнул в сторону размашистых кустов и угрюмо нависших над поляной деревьев. — Что-то было. — Я примолк, перебирая в уме описания и вздохнув, продолжил. — Наверное, показалось.

— Показалось? — жилы на шеи старика напряглись, застыл, не разгибаясь, а Илья открыл глаза. С секунду смотрел на нас, а потом за мою спину и я увидел, как у человека могут округлиться глаза за долю секунду.

Сердце стукнуло, обрываясь. Я резко обернулся.

Вертикальные цветные линии колыхались между стволов, мигая красными, фиолетовыми, розовыми бликами. С секунду они стояли на месте, потом резко приблизились, обступая место крушения кабины со всех сторон. Яркие цвета стали гаснуть. Вертикальные линии сжиматься в нитки и пропадать.

— Что за ерунда, — пробормотал я. — Вот опять! Показалось.

Цветные линии погасли друг за другом. Соблюдая очередность и такт. И не успел я облегченно вздохнуть, как из-за деревьев, из кустов, из воздуха, стали выходить вооруженные люди и замирать истуканами. Каменными изваяниями. В глазах каждого гасли цветные черточки.

Одетые в шкуры они совсем не походили на спасателей.

А потом они пошли. Все разом. Напрямую. Ломая кустарник. Со всех сторон.

Спокойствие на лицах. Решительные движения. Крепко сжатое оружие. Скользящие шаги в сторону нашего лагеря, не оставляли никакого сомнения в намерениях.

Я хотел крикнуть:

— Полундра! — но получилось прохрипеть только зловещее, — ууу. — Так, что я сам испугался своего голоса.

Дикарь шагающий прямо на меня, и не сводящий прямого взгляда, криво усмехнулся, и тряхнул топором. Почти таким же, как у Сережки. Только в два раза больше.

— Нойдманы! — рявкнул капрал, остервенело крутя в руках вентиль огнемета. — В кучу. Сбились! Сейчас я им! — Безотказное оружие сопротивлялось напору старого солдата и не хотело активироваться.

Парни уже жались к старику. Сережка не мог поднять топор — дергал до пояса и снова бухал о землю. К черному железу прилип мокрый жухлый коричневый листочек. Илья умоляюще просил, практически крича:

— Зажигай! Сделай что-нибудь! — В руках его винтовка тряслась и жила самостоятельной жизнью. Я повернулся на крик, не в силах шагнуть к пехотинцам, и увидел абсолютно спокойное лицо тощего новобранца. Топор он опустил, и смотрел слишком равнодушно на приближающуюся смерть. Увидев, мой интерес к себе, слабо улыбнулся и сказал, почти не разжимая губ:

— Ну, хоть поспать дали.

Я услышал его. Я ведь акустик. Второй на флоте. Таких больше нет. Я кивнул рядовому. Не особо стараясь подбодрить.

А когда повернулся, дикарь уже стоял в метре от меня и больше абориген не улыбался. Я тоже кивнул ему и сжал крепко палку. Знал, что проиграю, но не думал, что так быстро. Удар у противника получился молниеносным. Когда я стал медленно падать, у меня из глаз посыпались разноцветные черточки. С шипением они уходили в мокрую землю. Опережая друг друга и торопясь. Наконец тело рухнуло. Набирающей дикий ритм, раскрутился юлой тонкий звук. Мягкая подушка прелой листвы приняла разбитую голову, и я еще успел подумать: «И чего не лежалось? Зачем отрыл себя?»

— Морячок, — донеслось до потухающего сознания отчаянный крик. — Морячок!

6

— Морячок, ты живой? — услышал я знакомый голос. Приоткрыл глаза — мир вращался и туманился. Хотел ответить, не смог. Не везет.

— Мычит вроде? Или показалось? — кажется, Илья говорил.

— Думал, никогда из комы не выйдет, — а это досадный голос капрала.

— Морячок! Морячок! — а это горячие слезы Сережки. Нет. Ну, хватит. Все лицо залил и теперь по шеи течет. Я закрутил головой и попытался окончательно проморгать веки.

Увидел перед собой старика, вместо новобранца. Прохорович тряпкой обтирал мне лицо и шею, хмурясь, как обычно: седые брови колючим кустом свисают с переносицы. Поморщился, видя мою реакцию:

— Лежи спокойно. Воды больше нет. Рана твоя кровит. Обрабатываю.

Я огляделся. Свежесрубленные ветки. Потолок переплетен замысловатым рисунком. Сквозь щели яркое солнце пробивается. Оно меня и удивило: ослепило глаза и рентгеном просветило душу. Отсканировав, и ничего не найдя в черной пустоте, требовательно застучало в мозг. Я поморщился от головной боли.

— Солнце? — спросил я нерешительно. Больно не вязалось в сознание: свинцовое небо, не прекрающийся дождь и вдруг ясное солнце. Из зеленных крон далеких деревьев наперебой щебетали непуганые птички: весело и мирно. Капрал хмуро кивнул.

— Не жарит. Хорошо.

— Ага. Курорт, — тут же отозвался Илья и сокрушенно тихо добавил, ругаясь, — три дня до дембеля не дожил. Я же маме обещал вернуться.

— Морячок. Морячок! — обреченно застонал Сережка. Я, кстати, его и не видел. А показалось, что голос рядом звучит.

— Где мы? — осторожно спросил я, не понимая.

— В клетке, — уныло протянул Илья и попытался поймать на потолке маленькую коричневую ящерку. Та оказалась проворнее и быстро исчезла между свежесрубленных сучьев. Понятно, с голоду не умрем.

— У нойдманов. — подтвердил старик и добавил. — В лагере.

Я помолчал, обрабатывая информацию. Когда успели? Пропустил дорогу. Ничего себе у дикаря удар.

— Я так долго находился в коме?

— Нет. — Капрал задумался. — Не долго. — И тоже вздохнул обреченно.

Я не понял, что его так выбило из колеи уверенной харизмы. Ведь, непрошибаемый ничем солдат. Заслуженный ветеран и пример для любого подразделения. Таких даже на флоте уважают и ценят. А на пенсии непременно делают старшим смены охраны в супермаркете.

Попытался сесть.

— Лежи, — посоветовал Прохорович. Я заметил, что на нем нет свежих ран.

— Но лагерь… слишком далеко.

— Смотря для кого, — старик снова вздохнул печально и безнадежно.

— Для всех… — Я все-таки сел. Стало дурно. Капрал поморщился.

— Я же говорил: лежи. Слишком быстро хочешь подняться. Минимум два дня будешь лежать.

Илья коротко хохотнул, покрутил головой, промолчал. Но я понял. Нет, у нас двух дней.

— Может ты объяснишь? — с надеждой спросил я у него.

— Могу, — легко согласился здоровяк, кивая. Он вообще мог многое объяснить и ответить на любой вопрос.

Но на своем уровне.

— Что? Лагерь нойдманов был близок? — предположил я, видя ответ. — На другой поляне?

— Нет, — Илья затряс головой и приблизился, нависая. — Далеко. Очень.

— Тогда как…

— Понимаешь, — начал капрал, беря инициативу на себя. — Они ходят по- другому.

— Как это? — прошептал я. — На руках что ли?

— Сам видел, — поддакнул Илья, подтверждая слова старика и не оценивая мой простой морской юмор. — Жуть!

— Местные могут изменяться. Не встречал раньше таких? Да, кого я спросил! Ты кроме рыб никого и не видел.

— Видел, — сразу огрызнулся я, — морских звезд видел и ежей.

Капрал выжал тряпку в битую деревянную плошку. Посмотрел на кровавую жижу и продолжил:

— Здесь, на этой колонии аборигены живут не так, как мы. Это для нас их мир из дождя и туч, а для них — светит солнце. Мы вроде бы живем в одном дне, но видим его по-разному.

— Как такое может быть, — прошептал я, а сам подумал: «что сделали с солдатами? Нас же обратно в армию не возьмут!» Илья кивал, соглашаясь.

Старик посмотрел на меня печальными глазами. Устало прислонился к веткам спиной, морщась. Лицо его не привычно осунулось, сползая к низу, в след за усами. Грязная кожа пожелтела. Губы мелко подрагивали.

— Как? — переспросил он, кряхтя. — Думаю, мир параллелен. Он может быть даже не двойной. В одном живем мы. В другом нойдманы. В третьем — третьи лейтенанты, например. Это не все. Я говорю то, что вижу. А начал с того, что нойдманы могут изменяться. Трансформироваться. Менять сущности. И кажется, менять время. Подстраивать под себя. И тогда они открывают двери между мирами. И шагают.

— Точно, — уныло поддакнул Илья, а Сережка добавил:

— Топор отобрали, — и тяжело вздохнул. Для парня тоже мир рухнул.

Капрал замолчал, а я его не перебивал, слушая, холодея. Старик упорно крутил тряпку в пальцах. Выжимал. И не мог выдавить из нее ни капли.

— Я слышал об этом. — Прохорович потер потную шею тряпкой. Мало заботясь о гигиене — пару секунд назад обрабатывал мне рану на голове и, я понял, как всё плохо на самом деле. — Думал россказни. Но мы шли через время. Через поток времени. Сокращая дистанцию до лагеря. И вели нас не люди. Я не знаю, что сказать. Но эти существа трудно назвать людьми.

Кого тут ударили по голове? Что с ними сделали? Что происходит? Где бравые солдаты? Мы же из кордона! За нами титаны. Мы гордость любой полицейской армии: нас боятся все мирные жители.

— Чистая правда, — поддакнул дембель-неудачник, — вот почему я не хочу оставаться на второй контракт. И не нужна мне квартира на колонии, где местные жители могут при желании становиться, кем захотят.

— Но я видел людей, — осторожно начал я и был, конечно же, перебит.

— Видел он! Я тебе больше скажу. Я тут за восемь лет знаешь сколько аборигенок осеменил? А теперь думаю, а вдруг это были… вовсе не женщины. Вдруг это были… — Илья трагично замолчал и хлюпнул носом.

— Медведи? — прошептал ошеломленно Сережка.

Старик прокашлялся:

— Если принимали сущность женщины, то женщинами и были, — вздохнул капрал, а потом он вскричал. — Восемь лет! Нашел над чем страдать. Тридцать шесть лет! Не хочешь? И наша база здесь веками стояла. Да, при такой популяции мир может измениться через тысячу лет. Местных не станет. Останутся только дети солдат. Вот нойдманы и воюют. Вот и не любят нас. Ненавидят больше титанов.

Солдаты притихли. Я потянулся к разбитой голове.

— Не тронь! — сурово приказал вредный старик.

— Хочу. Чешется.

— Это нервное. Пройдет. Сейчас подсохнет и тряпкой обмотаю. Браслет на месте?

Я вяло поднял руку и показал шагомер. Аварийник призывно мигал, отсылая в космос данные: Великие Титаны, услышьте нас, пожалуйста. С меня пожизненный военный контракт, только спасите, умоляю. Не дайте сдохнуть на забытой всеми планете!

Прохорович сморгнул слезу.

— Теперь, если и отберут, то не страшно. Найдут. Отомстят.

— Может еще выживем! — нашелся сразу с предположением Илья, — я — везучий.

— Ты может и выживешь, — сказал старик, трогая себя за ус, и трагично посмотрел на меня.

Я взялся за переплетенные палки, подтянулся, глянул на мир, щурясь от солнца. На хорошо вытоптанной поляне я увидел другие клетки. Между ними вилась почти белая тропка. А по ней бежал тощий мальчонка в оборванных синих шкурах и неторопливо, размеренно шагал дикарь, ловко отправивший меня недавно в нокаут.

6.1

Я вздрогнул, борясь с паническим ужасом. Попытался вжаться в тень. Слишком абориген выглядел уверенным в себе. Лицо, заросшее густой бородой, выдавало в нем человека, привыкшего повелевать. Глаза посверкивали из-под высокой изломленной меховой шапки. И хоть мужчина и выговаривал тихо мальчонке, ничего не могло скрыться от быстрого, пристального взора.

— Чего ты? — недовольно спросил Илья, когда я в него вжался.

— Еще клетки, — сказал я, отодвигаясь. — В них люди?

— Наши, — уныло сказал капрал. — Солдаты.

— Нам даже не обрадовались, — сказал Сережка. — Почему только не понятно. Мы же новенькие.

— Это тебе не понятно. Мне понятно. — Огрызнулся Прохорович. Я поёжился, вспоминая пилота в камне. Панический ужас захлестнул меня с новой силой.

Мальчик остановился возле ближней клетки. Присел на корточки. Озорно улыбнулся глядя на пленников. Закрутил головой. Подпер подбородок грязными ручками. Нахмурился. Из клетки потянулась дрожащая рука солдата:

— Выпустите нас. — Умолял он. — Мы ни в чем не виноваты. Мы — миротворческие войска. Мы спасаем вас. — Пехотинец задумался от чего мы можем спасать местных коренных жителей, живущих на планете веками, и уверенно закончил. — Спасаем вас от невежества и мрака.

Мальчик не испугался. Напротив, ситуация его позабавила, он радостно улыбнулся и медленно потянулся к вытянутой руке.

— Рота, — предостерегающе сказал дикарь, ускоряя шаг, и приближаясь к клетке. Мальчонка молниеносно дотронулся до руки солдата. Кожа в этом месте почернела и сразу обуглилась, запузыриваюсь сползая мясом с кости. Рейнджер отчаянно закричал. В клетке встревожились его товарищи, сначала придвигаясь к несчастному, затем резко отстраняясь. Загомонили все разом. Дикарь подошел к клетке и с размаху пнул ее ногой. Шаткая конструкция дрогнула. Пехотинцы притихли. Я видел совершенно дикие лица, побелевшие от страха, и рейнджера, до которого дотронулся мальчик.

Одежда, кожа, мясо — пузырилось и сползало с костей. Солдат умер быстро. Скорее всего не выдержало крепкое сердце. Тело продолжало чернеть и разлагаться.

— Что ты наделал, Рота? — спросил дикарь. Мальчик распрямился и насупился, поджимая губы. Черные непослушные вихри колыхнулись под порывом ветра. В глазах стояла ярость и огонь упрямства. — Теперь умрут все?

Подумать только, мужчина спрашивал у ребенка и тон его был обеспокоенным. В каждом слове слышалась безнадежная обреченность и печаль.

В клетке снова заволновались. Стойкие космические пехотинцы дрогнули.

— Нет. — Мальчик мрачно покачал головой, с сожалением разглядывая солдат. — Я забрал одного. Жаль. Мне так жаль.

— Зачем ты это сделал? — Мужчина положил тяжелую ладонь на голову мальчонки, приглаживая вихри. — Я же просил не трогать пленных.

— Я утащу его вниз. К озеру. К остальным мертвым. Там весело.

— Рота. — Мужчина покачал головой. — Ты меня беспокоишь. Бросай свои игры.

Мальчонка вырвался из-под руки, отбежал на несколько шагов, и закричал:

— Но это мое место! Мне нравится там играть. Там темно и страшно.

— Рота! — Абориген осуждающе покачал головой. Заботливый. Видно, что тема поднималось уже не раз.

— Вы глупые! Вы ничего не понимаете! Вы же всё равно все умрете! Какая вам разница, когда и от кого?! — звонко закричал мальчик и, кажется, заплакал. Не успел разглядеть. Паренек убежал, потрясая воздух кулачками.

Если бы не разлагающийся труп, происходящее выглядело бы довольно мирно. Обычная проблема отцов и детей. Странных детей. Убивающих прикосновением. Ради развлечения и сознательно.

Я поежился и сильнее вжался в Илью.

— Глупые. Глупые. Глупые. — Неслось из далека. Дикарь в сердцах пнул клетку, вымещая злобу, и медленно повернулся в нашу сторону.

У меня сердце отсчитывало каждый чужой шаг. Оборвалось, стоило рыжему аборигену приблизиться. Мужчина навалился на крышу клетки, широко раскинув руки. Его тень закрыла солнце. Наша взгляды столкнулись.

— Ты, — пробормотал он и оскалился.

7

— Я? — неуверенно спросил я, разглядывая оскал с заостренными зубами. Такие резцы можно сделать только тщательно подпиливая. Дивные, кстати, зубы: белые, без кариеса. И, что надо есть, чтобы сохранить так зубы?

— Ты! — Абориген хищно улыбнулся, шумно втягивая в себя воздух. Я увидел жесткие рыжие волосинки в ноздрях большого носа. — Даже пахнешь по-другому.

— Это офицерский одеколон, — огрызнулся я, смущаясь. Теперь я жалел, что запах одеколона может держаться три дня. Лучше бы сразу выветрился.

Дикарь коротко хохотнул, видя мою неловкость. Не поверил.

Снова потряс крышу. Мы инстинктивно вжали головы в плечи.

— Скоро приду за тобой. Время настало.

— Для чего? — прошептал я, холодея, и закрывая глаза. А когда открыл их, мужчина уже уходил по тропинке, и я долго провожал взглядом прямую спину. На голову Сережки упала ящерка. Он осторожно снял ее с бритого черепа и отпустил, просовывая между прутьев. Илья шумно вздохнул, выпуская из себя пар негодования. Рядовые остались без обеда.

— Ни зверям не понравился, ни местным, — сказал флегматично капрал, думая над неутешительными фактами.

— Как так, — выдохнул дембель и сочувственно похлопал меня по плечу.

— Морячок, — с сожалением сказал Сережка и продолжил, обращаясь ко всем. — А мне нравится. Хоть и лейтенант. Если выживу наколку себе сделаю с ящерицей и якорем. На память о службе.

И все трое тяжело вдохнули.

— Видать, лейтеху, первым накроют, — пробормотал Илья без тени сочувствия. — Ты, Витюля, не переживай. Я с тобой. Мы им покажем, как умирают настоящие солдаты! Станем героями. Я в гроб только с медалью лягу.

— Всё нормально будет. Я в свою звезду верю, — уверенно сказал я. И сник сразу, вспоминая дом. Сердце тревожно сжалось. Образы: матери с соломенной шляпой на голове, подрезающей цветы в саду; сестры, катающейся на качелях и звонко смеющейся; голой троюродной тети, нежащейся в постели — пролетели перед глазами. Как они без меня будут? Станут ли тосковать? Не получилось красиво соврать. Удача от меня отвернулась. Даже до базы не долетел. И с памятью что-то: сказывается долгая работа под водой и в открытом космосе. Сам не свой. Путаюсь вечно. В чувства никак не могу прийти. Теперь еще и нелюбовь местных. Есть над чем задуматься.

Илья хмыкнул, не веря моим словам. Сжал локоть. Я покривился от боли, приходя в себя.

— Мы им покажем! — прошептал в ухо. Отстранился и подмигнул.

— А, что он там про время говорил? — поинтересовался Прохорович, хмурясь от тяжелых дум. Я внимательно посмотрел на старика и признался:

— Не знаю.

— Странно. Пытать, наверное, станут. Если вечером заберут, то точно для развлечения. Но не все потеряно. Парни! Ждем наших! Должны прилететь! Должны успеть и спасти! Мы не пропадем!

Никто до вечера не прилетел. Я датчик в последний час раз сто проверял, работает или нет. Небо стало золотистым. Солнце заходило красиво в красные облака. Умирать особенно не хотелось.

Двое в шкурах появились неожиданно. Одинаковые, высокие, нечесаные, меховые шапки с изломом на правую сторону. Вооружены короткими топорами. На людей похоже и не отличить. Вроде ждали дикарей. Ловили каждый миг. И проворонили. Уверенно парни шагали прямо к нашей клетке. У меня ноги сразу ослабели. Колени задрожали. Никогда не думал, что так бояться умею. Силы иссякли. Илья и то дернулся, когда клетку открыли, кинулся с криком:

— Держись, Витюля, я иду, — получил коленом в лицо и, сразу обмяк, кулем свалившись на товарищей. Я обернулся, когда меня вытаскивали, крепко схватив подмышками. Прохорович поддержал осоловевшего рядового и мне тоже крикнул напоследок:

— За тебя отомстят, лейтенант! Они еще заплатят за каждую каплю твоей крови! — Мне после этих слов особенно стало дурно. Если бы не крепкие парни, точно свалился на тропке.

— Морячок! Морячок! — неистово кричал Сережка, обхватив тоненькими руками грубые сучья клетки. Мальчишеское лицо кривилось в муках боли и отчаяния.

Когда тащили мимо других клеток, пленные сочувственно смотрели на меня и шептались между собой.

— Так он, лейтенант?

— Как они узнали?

— По погонам! Смотри. Не снял! Герой! Ничего не боится. Даже идти не хочет — тащат.

— Нойдманы ненавидят офицеров.

— Бедняга. Теперь замучают.

— Лучше бы его свои задушили.

Вот, когда я пожалел, что акустик. Лучше бы не слышал ничего. Надо собраться. Продержаться две минуты и не кричать. Дольше вряд ли получится. Мы ускорились. Меня тащили. Через некоторое время я понял, что не чувствую под ногами твердь почвы, и не отталкиваюсь от земли.

Мир смазался. Виденье изменилось. Глаза пытались настроиться на быструю частоту мелькания деревьев, камней, предметов и начали сильно слезиться, не в силах справиться с потоком поступающей информации. Спутники мои потеряли очертания, превратившись в сгустки безликой массы.

Я почувствовал стойкую вонь и открыл глаза. Дикари стояли плотной толпой. Мужчины, женщины, дети. Никто не говорил. Все смотрели на меня. В мертвой тишине заблеяла коза и племя разом дрогнуло. Разошлось волнами, давая проход, и я увидел впереди огромный плетенный шатер. Закат мягко скрадывал цвета, делая их более нежными. Тени от деревьев откидывали на стены причудливые мрачные изломы. В соломенные прутья были вплетены разноцветные куски материи. В том, числе и голубые лоскуты гимнастерок миротворческих бойцов. Я сразу просел в коленях. Меня потащили, не давая опомниться.

У входа мы замерли на краткий миг. Я посмотрел на толстую жердину, с которой свешивалась вязанка белых черепов животных и людей и уперся пятками в землю, решив никуда не идти дальше.

Не получилось.

Дикари силой втащили меня в шатер и пока я стоял и дрожал, привыкая к полумраку, растворились в проходе, выходя. Сердце моё отстучав положенное время бешенный ритм, стало успокаиваться. Мышцы окрепли. Проходило время, и я чувствовал возрастающую в себе уверенность. Через вечность я вспомнил, что я — лейтенант и точно могу оказать сопротивление. Бравада меня захлестнула и сразу пропала, стоило раздаться голосу:

— Пришел в себя? Я думала уже не оклемаешься.

Я вздрогнул от неожиданности. Зашатался. Думал, один в шатре нахожусь. А тут люди в тенях. Сколько их? Невозможно сосчитать. Сидят неподвижно. Говорившая женщина зашевелилась. Открыла крохотную печь на миг, в которой неистово бушевало пламя. Сунула в жерло руку. Извлекла раскаленный уголек и раскурила трубку, выпуская ароматный дым.

Я закашлялся, шатаясь еще больше. Женщина приоткрыла на миг топку, закидывая уголек обратно, и махнула мне длинным мундштуком, говоря:

— Садись.

Я сразу рухнул на пол. Хотел сопротивляться для виду, мол буду умирать стоя, не получилось. Махнул рукой. Какая разница, как я умру? Стоя, сидя? Все равно никто не видит.

— Голоден, — сказала женщина и в голосе ее не было вопроса. Появилась миска. Тени быстро передавали ее из рук в руки, потом осторожно положили рядом со мной.

«Отрава, наверное,» — решил я, но покосился в тарелку. От темной похлебки поднимался пар и пахло вкусно. Борщом что ли. Ложки мне никто не предложил. Я придвинул к себе миску по ближе. Вспомнил, что в последний раз ел недожаренную змею и осторожно отхлебнул, прикладываясь губами к глянцевому краю посудины.

Ничего. Сносно. Хоть и соли не хватает.

— Твое имя… — начала женщина. Миска в моих руках дрогнула. Начинается. Сначала им подавай имя. Потом звание. Потом должность на корабле. А затем вопросы посыплются со всех сторон: сколько человек спят в кубриках, кто старший, что вы там едите, что в трюмах, можно ли закрытыми глазами собрать сварочный аппарат. Могу ответить на последний вопрос. Можно. Остальное, ничего не скажу.

Я осторожно отложил миску в сторону и громко сказал:

— Имя мне легион.

Женщина пыхнула трубкой. На миг лицо ее озарилось. Да ей за пятьдесят. Красота поблекла, задержалась в морщинках у глаз. Упрямый излом губ еще притягателен и кого-то волнует. В распущенных черных волосах седые пряди. Она внимательно смотрела на меня и мне стало неловко от своего несдержанного выкрика.

Я чуть не признался, что я — Виктор Рябин, третий лейтенант ВМФ, когда она спокойно продолжила:

— Я знаю твоё имя.

Я покосился на свою грудь. Увидел наклейку с именем и шумно вздохнул. Давно себя не чувствовал таким идиотом. Не думал, что она читать умеет. Взял в руки миску и принялся есть. Пытаясь скрыть смущение.

— Тебя зовут Иван, — сказала она и я подавился местным борщом.

7.1

Не смог сдержаться. Долго тщательно вытирался: лицо, одежду.

Думал, откуда она могла узнать? Подслушала ночной разговор? Или может Прохорович шепнул, пока я находился в отключке. У него же везде друзья, как он говорил.

Правда, женщина с трубкой на подругу капрала не походила. Такая обычно головой кивает, и кто-нибудь с разных сторон к тебе торопливо шагает и рубит голову.

Интересно, что она могла знать про Ивана, если я ничего не знал? Как смогла почувствовать, мои сомнения в себе? А, что, если я разведчик. Под прикрытием. И никакой я не моряк- подводник, а женщина вполне годится мне в матери, и такой на самом деле является. Мрачные тени вокруг ее, это братья мои: старшие, младшие и троюродные. Сейчас шкуры вынесут, скажут моя одежда, и начнется веселье: станем отмечать мое возвращение. Плясать у костра. Я похолодел от внезапной мысли и потрогал якорек в петлице. Надеясь, на чудо. Плясать я совсем не умел.

И оно произошло.

Женщина пыхнула трубкой и тихо сказала своим:

— Он не знает. Он не помнит.

Я облегченно выдохнул. Значит, не разведчик. Не признали своим. Теперь за пытают. Лишь бы камнем не стать. Не хотел я повторять участи пилота. Интересно, он живой еще или нет?

От мысли передернуло. Борщ я есть больше не хотел. Погрустнел, ожидая своей участи. Старался голову прямо держать, потому что подбородок часто в грудь упирался.

Тени заволновались. Я чувствовал нарастающее беспокойство. Тревожный шепот с разных сторон. Не понравилось дикарям, что я ничего не знаю и не помню. Озлобились. В зловещем шепоте прорывалось:

— Убить.

— Убить.

— Убить.

— Тихо, — сказала женщина и на спокойном лице ее ничего не отразилось. Шепот оборвался. В мертвой тишине от страха я громко икнул. Никто не шелохнулся. Не повернул головы на звук. Все ждали решения женщины.

— Он докажет, — сказала наконец она, когда пауза стала невыносимой.

Даже мне стало интересно, как я докажу.

— Он убьет червя.

Какая-то тень хохотнула.

А я подумал, что червяка я точно убью. Главное время потянуть до прибытия спасательного отряда.

— Выйдите все. Мы будем говорить.

Тени заскользили к выходу, и я почувствовал сквозняк, открываемой ширмы.

Женщина сказала:

— Садись сюда, мальчик, ближе к огню и ко мне. Доешь похлебку. Тебе нужны будут силы.

Обращение «мальчик» меня задело. Я же все-таки морской лейтенант. Пускай последний и самый младший из них. Дикарка вряд ли такие мелочи знала и понимала. Обидно за флот. Вздохнул и подчинился. Съел тоже все, выпил похлебку до дна. Живот сразу отяжелел. Беседа не клеилась.

Женщина курила и не торопилась.

— Ты ведь — это он.

— Кто? — просипел я. Живот раздуло.

— Тот, кого мы ждали.

— Правда? — неуверенно спросил я.

— Правда.

— Хорошо, — согласился я и мечтательно продолжил, — я бы тоже покурил.

Предложение, так и осталось несбыточной мечтой.

— Я вижу твою ауру. Она прорывается. Скоро ты вспомнишь. Твой носитель глушит тебя.

— Носитель? — уточнил я и покивал головой. Тут главное, дать понять, что ты понимаешь, о чем речь и заодно со всеми.

Женщина кивнула и добавила:

— Червь тебе поможет вспомнить быстрее, — а потом она спросила, — что это? — и тронула меня за запястье и нахмурилась.

— Тоже носитель, — сразу нашелся я. — Фитнес-браслет. Шаги меряет.

Старая ведьма не поверила. Покачала головой и ткнула меня ладонью в лоб. Мир крутанулся, и я упал на пол, с трудом борясь с тошнотой. Сознание стало меркнуть. Глаза смотрели на миску, к которой деловито спешил красненький паучок. И я начал старательно считал его шаги.

На пяти счет оборвался.

8

Очнулся быстро, но глаза не спешил открывать. Чувствовал, как по телу бегают ящерки, осторожно трогая меня крохотными лапками. Приятно стало, даже заулыбался. Ящерки замерли, представил, как шейки вытянули и головки склонили, разглядывая меня бусинками глаз.

Потом раздевать меня стали, бесцеремонно стаскивая одежду.

Я заволновался и сразу открыл глаза, думая: «Ничего себе ящерки!».

Две дикарки проворно снимали с меня одежду. Одна рубашку. Другая лихо справилась с брючным ремнем и потянула штаны к низу. Раскраснелась от усердия, бровки нахмурила. Увидела, что я смотрю, приветливо улыбнулась.

Моментально взмок. Сердце забило набатом. От таких взглядов происходят все мужские конфузы.

Даже у военных моряков.

— Не надо, — забеспокоился я, вяло махая руками. Странно, но организм не против совсем был, и девушка прыснула со смеху, видя результат от борща. Вот, ведьма старая. Удружила значит. Неизвестно, чем подкормила, но польза очевидная. Видишь, как люди радуются. Ладно. Порадуюсь и я. Может, дряни наелся местной и кажется мне происходящее, и на самом деле меня пытают, снимая с живого кожу, или, превращая в камень, но пускай лучше так будет, чем кровавая правда.

Я потянулся к девушке, с твердым намерением доказать, что мне на самом деле надо, но та проворно увернулась, смеясь еще больше. Во — второй раз пальцы так же схватились за воздух. Что за игры? Я нахмурился.

А потом легко поймал за руки ту, что снимала рубашку. Легко, потому что девушка и не сопротивлялась. Вздрогнула только, когда я первый раз прикоснулся к ее коже на руке. Смотрела мне в глаза. А я не мог оторваться от бархата чужой кожи и решиться. Время застыло.

И я решился.

8.1

Я вынырнул из глубокого сна и начал усиленно моргать, силясь понять, где нахожусь. Неясные предметы окутывал полумрак. Свет пробивался через плотные слои синей ткани сверху тонкими лучиками и, через небрежно забытый уголок в откинутой драпировке, выхода. "Сон приснился", — решил я, — "отравили. Ног не чувствую." В голове услужливо возникла картинка изуродованных конечностей, окровавленных культей или, о Титаны, пришитых наспех птичьих лап. Ужас не сковал: я с силой скинул с себя тяжелое грубое покрывало и, облегченно выдохнул, увидев знакомое голое тело. Свое тело. Девушки рядом не было.

— Жаль, — пробормотал я охрипшим от сна голосом и хотел прикрыть глаза, как за импровизированной тканевой дверью раздался звук, похожий на вежливое покашливание или смешок. Дремота прошла окончательно. Теперь я смотрел на сложный рисунок из потускневшего золота на ткани, разглядывал открытый глаз в круге солнца и, не знал, что предпринять.

Сердце учащенно забилось, и я резко сел, а потом и поднялся на ноги, устремляясь к двери, не в силах справиться с вожделением. Меня ждали. Ноги подкашивались в коленях. Дрожащими руками я отдернул занавеску тяжелой ткани, сминая глаз в солнце и остановился на пороге, не в силах сделать следующий шаг. В голове зашумело. В большом помещении на соломенной циновке сидела огромная жаба. Под натянутой гладкого бурого цвета кожей заходили мышцы. Жаба завертела уродливой бородавчатой головой. И посмотрела на меня огромным глазом. Черный зрачок стал сужаться, фокусируясь на мне. Я поспешно опустил занавесь и оглянулся, ища чем бы ударить тварь, прежде, чем она меня съест.

И может быть совсем не решился на такой опрометчивый шаг, если бы снова не услышал знакомый смешок. Я сделал крохотную неприметную щелку, а потом вздохнув, откинул валик на ложе, и нерешительно вошел в комнату, делая три шага. На циновке сидела женщина. Окутанная сизым дымом, она курила трубку. Вытащила чубук из рта, ткнула в мою сторону, спрашивая:

— Любишь ходить без штанов?

— Что? — уточнил я, не понимая куда девалась жаба. Взгляд судорожно метался из стороны в сторону. Женщина опустила в руке трубку на дюйм, показывая направление и, я вспомнил, что моё вожделение никуда не девалось. Устыдившись, чертыхаясь, я поспешно вернулся в закрытую спальню и судорожно схватился за несчастный валик. Покрутил в руках, примеряясь, пока не услышал:

— Там сбоку кровати одежда: штаны и рубаха.

Я пнул ногой меховой ком, который изначально принял за очередное меховое покрывало и облегченно выдохнул, принявшись одеваться. Прыгая на одной ноге и, путаясь в штанине, я спросил, робко поглядывая на глаз в драпировке:

— А, где она?

— Кто? — резонно переспросила женщина из другой комнаты и до моих ноздрей достиг запах крепкого табака. Я замер. Завязки от штанов поставили меня в тупик. Вытянул тесемки в стороны, думая, как ими обмотаться, чтобы штаны не спали в самый неподходящий момент. Вокруг шеи? Вокруг тела? Скомкал и сунул тесемки за пояс. Вроде держится. Буду двигаться осторожно.

Наверное, входя в комнату вчерашнего заседания, я двигался очень осторожно. Женщина, не вынимая трубки из рта, неразборчиво сказала:

— Подойди. — Я нерешительно замялся, неуверенно затоптался у края циновки.

— Ближе. — Я сделал еще шаг. Женщина похлопала меня по штанам, вытащила из-за пояса комок тесемок, покачала головой и резко потянула в разные стороны. Штаны сели, как влитые. Я забеспокоился от мысли: "А, как снимать?", но в слух ничего не сказал, просовывая голову в ворот широкой рубахи.

Новая одежда была: кожаная, меховая. Из добротно выделанных звериных шкур. Значит я все-таки свой.

Женщина махнула трубкой, показывая направление:

— Садись. Кого ты искал?

Я посмотрел на женщину перед собой и вновь не смог определить ее возраст: и пятьдесят лет и сто. Глаза мудрые. Через них на меня космос смотрел.

— Жабу.

— Еда, — качнула она длинным мундштуком в сторону, указывая на пол. Я покосился на глубокую миску с похлебкой и отрицательно закачал головой.

— Не хочу. Сыт.

— Ешь, — проворчала женщина, — сыт он, — уловил знакомые капральские нотки в голосе и не стал спорить, поднося глиняную тарелку к губам. Теплое варево имело вчерашний вкус. Я забеспокоился: не к добру.

— Значит жабу?

— Ага.

— Ты мою дочь назвал жабой?

— Так это была ваша дочь? — я закашлялся, давясь похлебкой. Осторожно отложил глубокую тарелку и вытираясь, внимательно посмотрел на курящую дикарку. Представляю, какая меня ждет пытка. — Так это был не сон? — Я виновато тупил глаза, а вдруг мать все ночь находилась за драпировкой? Я попытался загладить вину, говоря:

— Ваша дочь не жаба.

— А кто жаба? Я? — повелительница самых злых и независимых аборигенов на этой колонии, нахмурилась. Я сник.

— Я никого не хотел…

— Ты никого не хотел? — дикарка изогнула дугой бровь, жестко ткнула мундштуком в сторону миски, приказывая, — ешь! Немедленно!

— Я никого не хотел обидеть, — я взял миску и снова приложился губами к краю, с трудом глотая. — Можно я больше не буду, — безнадежно спросил, спустя время, отрываясь от тарелки. Только сейчас заметил обгрызенный край глиняной посудины.

— Ешь!

Я доел. Наркотический дурман не наступал.

Мы молчали.

— Ты вспомнил? — спросила женщина.

— Частично, — солгал я. И хоть я ничего и не помнил: проверки я не боялся, замучается проверять. Дикарка вздохнула, не скрывая досаду — докурила трубку. Повертела в руках. Сурово глянула на меня.

— У тебя еще есть время. Немного. Я тяну.

— Правда? — переспросил я.

— Айна будет рядом с тобой. Она поможет.

— Айна? — нерешительно переспросил я.

— Моя дочь, инопланетник! Айна! Ты ведь не безнадежен?

— Нет, — поспешно заверил я.

— Ты ведь все понимаешь?

— Конечно! — Мой ответ успокоил воительницу, но не меня.

— Отлично. До встречи с червяком ты должен вернуть память, и моя девочка тебе поможет. А теперь иди. Айна ждет. — Старуха кивнула в сторону стены, и я увидел проем двери. Я не хотел остаться. Меня тянуло к девушке. И дело было не только в проклятом вареве. У самой двери споткнулся, когда услышал противный громкий храп. Резко обернулся — заснула что ли?

Дикарка не мигая смотрела на меня и продолжала громко храпеть. Не сразу я понял, что изображает меня, а когда понял, погрустнел: значит всю ночь была рядом подсматривала и подслушивала.

8.2

Я зажмурился от яркого света. Чужие запахи задурманивали голову, взрываясь фейерверком новых ощущений. Мне показалась пахнет каждая травинка, камушек и листочек на дереве. Зашатался, справляясь с эмоциями. За штанину нетерпеливо потеребили. Я досадно поморщился и глянул. Снизу, подперев голову кулачками, на меня смотрела сказочно красивая девушка из вчерашнего сна.

Она то как раз мне и нужна была.

— Я ведь не храплю ночью? — обеспокоенно спросил я.

Девушка отрицательно закачала головой и длинные черные пряди рассыпались из замысловатого узла на голове. Волнительное зрелище. Я вздохнул облегченно.

— Так и знал, провела меня, карга старая. Ты точно ничего не слышала?

— Нет. У меня это, — девушка доверительно вытащила из глубокого разреза длинной волпи какие-то комочки на шнурке, показала мне. — Сунула в уши и ничего не слышишь. Всю ночь спишь спокойно, как младенец! Я опытная.

Я погрустнел. Еще не хватало мне «опытной дикарки». Не по уставу, как-то. Хоть и красивая, и юная, а знает, как спать с храпящим мужчиной.

Я вздохнул, примиряясь с мыслью.

— Ты — Айна?

— Ага. А ты?

— А я… — я задумался и замолчал, не зная, как представиться: вроде Виктор, а вроде и Иван. Так и не понял до конца. И, как представиться? Чтоб потом самому не забыть?

— Как твое имя? — своим нажимом Айна попыталась меня подтолкнуть к ответу. Я наоборот сразу замкнулся и замолчал, уходя в себя и моментально мрачнея.

Девушке надоело ждать ответа, и она нетерпеливо спросила:

— Что сказала мама? Как она тебя назвала?

— Не уже ли так важно? — удивился я.

— Конечно. Мама самая главная. Как скажет, так и будет. Ее слово непоколебимо.

— Авторитет значит, — подсказал я с готовностью.

— Чего? — протянула девушка. — Какой еще риритет?

— Забудь, — безнадежно махнул рукой я.

— Так, что сказала мама?

— Что у нас еще есть время и ты мне поможешь.

— Я помогу! — Обрадовалась девушка, вскакивая. — Я помогу. Я умею! — кричала она, прыгая вокруг меня на одной ножке. Мне стала неловко, а потом я расплылся в улыбке, видя чужую радость. — Я умею! — кричала девушка и два вооруженных дикаря сначала остановились, озадаченные, а потом заулыбались. Айна помахала им рукой и схватила меня за руку.

— Пойдем.

— Куда? — Я смотрел на девушку. Ночью она мне казалась старше. Я вспомнил чужую дрожь тела и возбудился.

— К ветру. Узнаем ответы!

— Уверенна? — Я улыбался, глядя танцующую радость вокруг себя. Даже пытки меня не страшили и на какое-то время я забыл, что нахожусь в главном лагере ужасных врагов.

— Да! — Девушка потянула меня сильнее и время вновь остановилось.

9

— Жалко, что ты не рыжий!

— Почему «жалко»? — сразу насупился я. — Не хочу я быть рыжим!

— Цены бы тебе тогда не было!

— А так, она есть?! — усомнился я. Девушка не ответила на мой возглас, продолжая:

— Только не влюбись в меня, — сказала Айна. Ветер мы не нашли. За то нашли дерево. Облепиха, называется. Я спрашивал и все равно запомнил, только с третьей попытки. Все время голова не тем была занята. Я перестал рассматривать в кроне дерева желтые ягодки и улыбаясь, посмотрел на девушку. Не удержался сорвал травинку и принялся медленно вести по высокой груди. До соска не дотянул. Айна сердито смахнула травинку и серьезно посмотрела на меня.

— Обещаешь?

Я поразился резкой перемене настроения: куда подевалась страсть и нашла, когда сердиться, сейчас точно не время. Надо расслабиться и полежать еще минут десять. Я откинулся в мягкую траву. Положил руки за голову, блаженно улыбаясь.

Айна порывисто привстала и заглянула в глаза:

— Обещаешь?!

— Обещаю, обещаю. Никакой любви.

— Дай слово!

— Слово военно-морского офицера! — не задумываясь отчеканил я. Ситуация меня смешила. Впервые, дикарка после страстного секса не хотела никакой любви. Кому расскажи, не поверят. Не колония, а рай. Жаль, что рейнджеров иногда ловят местные дикие аборигены, и, или жестоко пытают, или медленно убивают.

— Смотри сама не влюбись, — пробормотал я, не переставая улыбаться.

— Не влюблюсь, — сердито сказала она, натягивая через голову длинную волпи. — Бежим!

— Куда? — изумился я. — А полежать? Ты не думаешь, что после такого секса я устал и мне надо полежать?

— Надо успеть. Много дел. Ты вечно отвлекаешься! Надо делать дела. Мама сказала, что ты должен вспомнить.

Я рассердился, сел и начал тоже одеваться. Проклятые тесемки штанов запутались в узел.

— Мама сказала… — зло затвердил я. — Слушай. А ты не можешь меня вывести из этого мира?

Я обвел рукой панораму солнечного дня, чудесный слишком насыщенным зелеными красками сад в джунглях: с неизвестными яркими цветами и деревьями с прямыми стволами, и понял, как нелепо прозвучал мой вопрос.

— Это и есть мир. — Девушка уже поднялась на ноги и раздражённость ее сквозила в каждом движении. Руки крутили длинные волосы в узел. Маленькие ножки притоптывали в нетерпении.

— Я понимаю. Но ты не могла бы вернуть меня туда, откуда вы нас забрали? Там, где постоянно идет дождь и небо хмурое, как твое личико.

Я тоже поднялся. Девушка замотала головой, а потом резко меня обняла, заглядывая в глаза:

— Ты ведь не влюбишься в меня, правда? — спросила она с напором.

— Конечно, нет. Успокойся.

— Хорошо. — Айна печально улыбнулась.

— Так, что там с моим миром? — напомнил я.

— А, что с твоим миром? Там дождь.

— Ты сможешь вернуть меня туда хоть на минуту.

— На минуту? — неуверенно переспросила девушка.

— Да! — воскликнул я, не веря в удачу. Правда я еще не знал зачем мне минута в моем времени.

— На минуту смогу. — Айна кивнула. — Но не сейчас. Ты пока не готов.

— Вредина, — пробормотал я. — Я ведь тебе поверил! Но ты сделаешь это, когда я буду готов?

— Конечно. Только попроси.

А потом, за спиной Айны, я увидел мальчика. Того, что убил солдата в клетке прикосновением пальца. Сейчас он стоял у дерева и глупо улыбался, пялясь на нас.

— Пацан? — отрешенно спросил я, думая с какого момента за нами наблюдают. Девушка резко обернулась. Мальчик заулыбался еще больше. Засветился. Лицо его дернулось, словно маска захотела слететь, но под волей хозяина вернулась на место.

— Рота? — удивленно спросила Айна. — Что ты тут делаешь?

— Я искал тебя! — торопливо заговорил мальчик. — Я нашел тебя! Твои следы по всюду! Много следов! Много тропинок! Ты прыгаешь по ним. И твои следы светятся. Так ходишь только ты! — Малолетний убийца не скрывал радости. — Я принес тебе подарок. — Он вытянул перед собой сомкнутые лодочкой ладошки.

— Кто это? — тревожно зашептал я, чувствуя опасность. Айна слегка улыбнулась мне, наклоняя голову, и я почувствовал волнительный запах волос, травы и облепихи.

— Это мальчик.

— Да вижу я. Опасный какой-то.

— Что ты? — изумилась Айна. — Это Рота и он не опасный. Он меня любит.

— Хватит шептаться! Подарок, — напомнил мальчик, тряся ладошками. — Возьми. Я хочу, чтобы ты улыбнулась, моя обожулька. Хочешь я убью чужака — он меня раздражает. В моем озере ему будет хорошо, — Рота блаженно улыбнулся.

— Ты говорила, что он не опасен, — напомнил я и напрягся, ожидая атаки.

— Нет, — быстро зашептала в ответ Айна, — совсем не опасен, — и подумав добавила, — пока ты со мной.

Я медленно покивал головой. Челюсть окаменела. Потер.

— Он со мной, — ласково сказала Айна мальчику, — и я так хочу.

— Ладно, — легко согласился Рота. — Потом убью, — добавил он, подумав, — когда он тебе надоест и будет не с тобой. Возьми подарок. Тебе понравится.

Мальчик раскрыл ладони. В них лежала искусно сделанная бабочка. Хорошая работа. Выглядела, как живая. Большие оранжевые крылья застыли в взмахе.

— Прелесть, — прошептала Айна, делая шаг навстречу и протягивая руку. Мальчик бережно вложил в раскрытую ладонь свой подарок, говоря:

— Ты улыбнулась. Ты такая красивая. Я сразу подумал о тебе, когда увидел, как эта бабочка порхает. Она такая же, как и ты. Вы должны быть вместе. Вместе в моем озере!

— Рота! — Айна покачала головой. — Что мне делать в мертвом озере? Я ведь такая живая!

— Но я так хочу! — плаксиво заговорил Рота. — Чтобы ты жила в моем озере! Почему тебе можно хотеть чужака, а мне ничего нельзя! Это несправедливо! Вы, взрослые думаете только о себе!

— Так это была живая бабочка? — спросил я, уточняя. — Лучше бы она летала.

Айна посмотрела на меня, улыбнулась. Поднесла ладошку ко рту и легонько дунула. Застывшие крылья бабочки дрогнули. Красивое насекомое зашевелило лапками и легко слетело с ладошки.

Мы заворожено провожали полет бабочки. Даже Рота улыбался, смаргивая с глаз крупные слезы. Его душила обида. Деланная радость быстро прошла.

— Мой подарок, — я вздрогнул, чувствуя чужую злобу. Попытался разрядить обстановку, задавая вопрос:

— Я твоего папу не знаю? Мне, кажется, я встречал его. Твое лицо мне знакомо.

— Мой папа, погиб воюя с такими, как ты! — Мальчик зло посмотрел на меня. — Но на тебе нет метки. Ты не убийца моего отца. Жаль: моя месть не знала бы границ.

Услышав такое, я подумал, что мне повезло, но в слух спросил другое:

— А почему он воевал? — бесполезно же воевать против титанов, это все знают. Но мальчик думал иначе и надменно ответил:

— Потому что он — мужчина.

Я обдумывал сказанное, и чем дольше длилось молчанье, тем больше я понимал, что это война на века, раз такое может говорить ребенок, для которого погибший отец, является эталоном поведения.

Видно я сильно задумался. Мальчик уже полностью исчез, оставался лишь неоновый контур под деревом. Вот ободок вспыхнул и сверкающие искры рассыпались по траве. У ствола никого не было. Если бы не порхающая бабочка, решил бы, что увидел очередную иллюзию своего мозга.

— И куда делся странный мальчик?

— Он не странный. Он — влюблённый. Ушел на свою тропу времени. Люди так передвигаются. И я тебя привела аналогично.

— То есть любой мог остановиться возле дерева?

— Конечно.

— И твоя мама? — ужаснулся я.

— Если бы захотела меня найти.

— Ужас какой, — оцепенело проговорил я.

— Ничего ужасного.

— Люди, — хмыкнул я, свыкаясь с новой реальностью. Не понравилась мне мысль, что вместо мальчика, я мог увидеть маму, спокойно курящую трубку в теньке, и наблюдающей за нами. Сменил тему. — Влюблённый. Мал парень еще для любви. Пускай подрастет. Но вот тропы во времени… Как вы ходите? Сокращаете расстояние? Как такое возможно?

— Я не понимаю твоего вопроса, — улыбнулась Айна.

— Ты говоришь: все люди так могут! Но я-то не могу. Я даже не понимаю процесс. Для меня небо-небо, земля — земля, воздух вокруг без уплотнения, я не могу в нем просачиваться и тем более ходить сквозь.

— Но ты и не человек, — резонно заметила Айна.

Я рассмеялся над глупой и неуместной шуткой.

— Как это?

— Ты прилетел со звезд. — начала терпеливо объяснять дикарка. — Ты служишь титанам. Ты не человек.

— Тогда кто я?! — определенно девушка начинала меня злить. Я не человек! Подумать только. Да любой кадет скажет, что все люди произошли от Хендра, а он самый настоящий человек. У нас у каждого его ДНК. Мы все прямые потомки от одного святого колониста.

— Не знаю, — честно призналась Айна. — Ты похож на нас. Однако ты не умеешь ходить сквозь время. Ты не умеешь менять сущность. Я не знаю кто ты. Но ты не похож на тех солдат, что рядом с тобой. Ты другой. Не такой, как мы, но и не такой, как они. В тебе есть частица. Есть то, что так нужно нам. Мы знаем. Нам это поведало летопись времени. Да и мама уверена… — под конец своего торжественного разговора спокойно сказала девушка.

— В чем? — прошептал я.

— Я не знаю кто ты, — слабо улыбнулась девушка. — Но я знаю, что ты должен сделать. — Она взяла меня за руку. — Пойдем. Я покажу тебе место, где время течет медленно.

9.1

Кажется, прошло четыре дня в том месте, где время течет медленно.

А может и пять.

Не уверен.

Мы иногда ели, спали и ходили купаться. Да, здесь было море и солнце. А в том мире, одни непроходимые джунгли и непрекращающейся дождь. Я стал забывать капрала Гнедовича, флот и колониальную миссию.

Пропади все пропадом. Всех вытеснила нежная и всегда радостная Айна.

Мы вставали с широкой кровати, чтобы снова лечь, так как не могли оторваться друг от друга. Какая война? Весь мир остался за окном ветхой хижины и весь мир стал Айной, дикаркой со смешной колониальной планеты. И я не влюбился, если что. Я же военный моряк! У нас во флоте мужики из другого теста сделаны. Тем более я девушке обещал. Да, и командование бы не одобрило: какая любовь-морковь, лезь, давай под воду, да минируй.

— Отпусти мою руку, — тихо попросила девушка.

— Что? — встрепенулся я, выныривая из дремоты. Айна подергала свою руку в моих тисках, пытаясь освободиться. Улыбнулась:

— Мне бы перевернуться.

— Конечно! — согласился я. Она действительно перевернулась и очень комфортно прилегла под мой бочок, так что сон сразу пропал.

— Эй! Ты же уже похрапывал!

— Я уже проснулся и бодр, как никогда.

— Давай просто отдохнем и поговорим, — девушка проворно скользнула ящерицей на другой край кровати, забивая пространство между нами подушками и бесконечными валиками. Я слабо отмахнулся, сметая перьевой барьер, удобно ложась на живот и закрывая глаза. Дремота сразу деликатно взяла в свои тиски, решив не терять времени, и убаюкать. Глаза предательски сомкнулись.

— Конечно, давай поговорим. — Ее волновало только две вещи: долгий секс и бесконечные разговоры.

— Во что ты веришь? — спросила Айна.

— В ВМФ, — не задумываясь ответил я. Девушка от меня отшатнулась и чуть не упала с кровати. Подвинулась. Ближе. Я почувствовал дыхание и непроизвольно улыбнулся, когда она стала склоняться. Кажется, тоже долго не могла без меня. Глаза лучились от любви. Но вот изломленные брови изменились от удивления в изгибе еще больше. Губы дрогнули в чуть заметной улыбке.

— Правда? Очень интересно. А что это?

— Военно-морской флот, — терпеливо расшифровал я и, не удержавшись, погладил длинные черные волосы, в очередной раз удивляясь шелковистости, чистоте и чуждому сиянию. Девушка терпеливо снесла процедуру.

— И всё? — настойчиво попыталась уточнить она, дружелюбно отводя мою руку в сторону, когда я потянулся к волосам снова. Теперь в глазах ее играли смешинки и где-то там на краю бездны плясали у огня бесы. Я вздохнул. Так и не мог привыкнуть к резким перепадам в беседе и смене тем.

— Ну, милый? И всё?

— Да нет же. Есть много всего, что для меня важно. Зачем тебе?

— Я хочу лучше тебя знать. Мне важно, о чем ты думаешь. Во что веришь. Ты же веришь во что-то? Кроме, — девушка запнулась, — ВМФ?

— Конечно, — согласился я и снисходительно хмыкнул.

— Во что?

— В присягу.

Айна покачала головой, внимательно меня слушая, показывая заинтересованность. Меня пробрало. Любил про армию поговорить. Про долг и честь. Про Родину. Про погоны и корабли. Я знал, что девушкам подобное не особо интересно, но Айна всем своим видом показывала, что она не такая, подталкивая меня к развитию темы.

— В погоны верю! — Я кивнул головой, подтверждая свою мысль. Не оспоримый факт — в армии главное погоны. — В винтовку. — Разговор меня очень увлекал. Горячил.

— В винтовку? — растерянно переспросила Айна, хлопая длинными ресницами.

— Ага. Но в ней главное патроны. — Я тяжело вздохнул. — Без патронов винтовка почти бесполезна.

— При вас была винтовка. И нож. И топор. И дыхание огня. Как вы его называете?

— Огнемет! — оживился я.

— Ог-не- мет, — по слогам повторила девушка и печально добавила, — и винтовка.

— Без патронов, — я не удержался от горячи. Какие мы родственные души оказывается! Я и не думал, что дикарка так может понимать важность боеприпасов.

— А что, если бы они были? — осторожно спросила Айна. Я не заметил перемены, с жаром развивая мысль:

— Да, всё по-другому!

— Всё? — Девушка погрустнела. Голос ее дрогнул. И я остановился, так как уже себя видел бегающим по лагерю нойдманов и стреляющим из плазменной винтовки в разные стороны. Вряд ли аборигенам помогла местная магия, игра в камни и странные дети. Я бы точно «набегал» на пару медалей и не задумываясь одну подарил хорошему парню Ильюхе. Видение стало блекнуть, и я снова вернулся к Айне. Девушка куталась в пятнистые шкуры и старательно отводила взгляд в сторону.

— Чего ты? Обиделась что ли?

— Нет.

— А, что тогда?

— Просто остро почувствовала тебя ментально и мне стало холодно и не уютно.

Я прислушался к ощущениям: по мне так жара, даже укрываться не хочется.

— Пройдет, — сказал я.

— Пройдет, — вздохнула она.

Айна погладила меня по небритой щеке. Заглянула через глаза в душу. Всколыхнула там ворох несбыточных грез и прошептала в ухо:

— А ты меня возьмешь к звездам?

Ну, вот о чем я говорил: резкая смена темы. Как к такому привыкнуть? И темы то все скользкие. Щекотливые. Умеет найти.

— Чего? — переспросил я, сделав вид, что не понял. — Куда?

— Домой. С собой.

И тут меня начали мучать противоречия.

И я решил помечтать.

Я подумал, что привезти девчонку с колонии не такая плохая мысль. Все завидовать станут. У нас таких нет. Даже среди моделей. Потом представил, что захожу домой. С порога кричу: «Мама, это я, Витюля. И я не один!» А она мне: «Ты? Вернулся? Так быстро? Как двенадцать лет прошло? И кто там с тобой? Какая еще Айна? Жена твоя? А почему в шкурах? Ах, с колонии. С какой? Ах, с Земли. Нет. Не слышала про такую. Ты редко писал. Ну, поживите в летнем домике с недельку. Нет, постой. Зачем с недельку? Двух дней хватит показать ей всё. А потом лети обратно. На колонию свою. У тебя же там квартира. Жена. И новая жизнь.»

«Ну, и полечу обратно», — решил я и, как можно мягче улыбнулся девушке. Упрямство — это одна из основных черт моего характера. Я так в третьи лейтенанты выбился.

— Конечно, возьму.

— Правда? — Девушка подскочила, поднимаясь с кровати. От возбуждения ее потряхивало. — Правда заберешь?

— Я же военный моряк: нам можно верить. Сказал, значит сделаю.

— И, что я там буду делать?

Я задумался. Долго искал место Айны в новом мире среди больших огней и космических технологий, а потом решительно вымолвил:

— Танцевать.

Айна улыбнулась. Мысль ей понравилась. Она потянула с плеча волпи, оголяя большую грудь и медленно завихляла бедрами, спрашивая:

— Так?

— Так, — пробормотал я, устраиваясь на ложе по удобнее и отметая от себя противоречивые мысли.

Когда волпи упала на пол, сомнения исчезли полностью.

10

— Сегодня необыкновенный день! — воскликнула Айна и вытащила у меня из рук глубокую миску. Я растерянно провожал взглядом свой наполовину съеденный обед-ужин. Куски белой рыбы аппетитными холмами тонули в нежнейшем грибном соусе. Зеленые листы салата и тонко нарезанный перчик требовали немедленного возращения и желали быть съеденными. Аборигены знали толк в готовке. Я кивнул, протягивая следом за отобранной тарелкой вилку, смиряясь с мыслью, что уже поел.

— У нас каждое утро превращается в необыкновенный день, — пробормотал я и живот требовательно заурчал, соглашаясь.

— Но сегодня особенный!

— Я очень рад. Чем же?

— Мама сказала, чтобы я показала тебе летопись времени.

— Здесь была твоя мама? — Я немного напрягся, озираясь по сторонам. Через сквозную хижину со всех сторон просматривались кустарники и джунгли. Никогда в таком месте не построил дом: кроме меня, в нем бы непременно поселился удав и пару мартышек. Но то у меня. В этой хижине даже жучок ни разу не упал на покрывало. Я посмотрел на ветхую крышу слишком глубокомысленно. Айна не удержалась, изогнулась и тоже посмотрела на соломенные связки. Я чмокнул ее в шею, и, пока она вяло отмахивалась, ловко вытащил из миски большой кусок рыбины. Под изумленный взгляд девушки, давясь быстро начал есть.

— Ты что?!

— Что? — говорить набитым ртом не очень получалось.

— Тебе нельзя много есть!

— Это не много, — авторитетно заверил я ее, а потом заинтересовался, — почему?

— Ты забыл? А, как же летопись?

— Неси сюда свою книгу. Посмотрим. Да ты не бойся — я руки вытру.

— Бояться должен ты, — хмыкнула Айна. В короткой платьице без рукава, которые дикари называли волпи и шили из тонко выделанных шкур, девушка смотрелась слишком соблазнительно. Я потянулся к ней, но немедленно получил по рукам. — И это не книга, это летопись времени, — строго сказала аборигенка, хмурясь. — Ты — бестолочь. Пойдем.

— Опять, — вздохнул я, когда меня потянули за руку, впрочем, поднялся. Спорить — себе дороже.

— Так мама была?

— Далась тебе моя мама, — огрызнулась Айна, не хотя признавая. — Была.

— Когда?

— Когда ты спал.

— Нечестно, — подумав, сказал я. — Мы могли познакомиться поближе. Думаю, настало время. Может у меня намеренья серьезные. Я ведь достойный человек. Офицер. Вы могли меня разбудить. — На самом деле мне хотелось курить, и я не раз со вздохом вспоминал мамину трубку. Девушка не поддалась на мои уловки.

— Поближе, ты познакомишься с летописью, — раздраженно ответила Айна. — А будешь тупить, познакомишься и с червем. Так, что в твоих интересах поскорее вернуть себе воспоминания.

— Воспоминания? — я усиленно потер голову. — Да вроде помню основное: детство обрывками, учебу, службу. А, что ты знаешь о черве?

Айна притопнула ножкой, ускоряя шаг и, вырываясь вперед. Я споткнулся, так как залюбовался идеальной икрой. Негромко ругнулся — не мог бросить флотскую привычку, догоняя девушку. И был опален гневным взглядом.

— Только то, что после встречи с ним никто не выживает.

— Так уж и никто? — нахмурился я.

— Нет. Никто.

— Я выживу, — уверенно сказал я. — Вот посмотрите. Я рожден убивать червей.

— Правда? — Айна остановилась и стремительно прижалась ко мне. Я почувствовал, как стучит у нее сердце.

— Я думал, ты сердишься, — честно признался я. Она смотрела на меня такая трогательная и беззащитная, что я не удержался, и погладил ее по голове.

— С чего ты решил? Я не такая.

— Не такая, — согласился я. — Но доесть не дала. С мамой не познакомила. В любви отказываешь. Бежим куда-то. Что я должен думать?

— Думай о черве, — подсказала мне Айна и потащила меня дальше.

10.1

Айна оказалась права — последний кусок рыбы стал лишним. При переходе во времени меня постоянно мутило. Я закрыл глаза, чтобы розово-фиолетовый мир перестал вращаться и слепо доверился дикарки, которая во время перехода, теперь мало походила на девушку: вся смазалась, превращаясь в пунктирные ослепительные черточки. Если бы не рука, а я, надеюсь, что это была рука, цепко сжимающая меня, я бы утратил связь с происходящим.

Никак не мог привыкнуть к точке вступления из одного пространства в другое. Фиолетовые цвета померкли, и мы вышагнули из густого воздуха на лесную поляну. Сразу упал колени, не справляясь со спазмами желудка. Закончив, виновато посмотрел на девушку: я ведь всё равно остался для тебя космическим героем? Сзади нее рассеивался туман. Через секунду место перехода исчезло.

— А я говорила, — назидательно сказала Айна, — не ешь много рыбы!

— Ты права.

— Не слушаешься меня!

— Я исправлюсь и буду слушаться.

— То-то!

— Где мы? Лес реже. Деревья другие. Мы далеко зашли?

Ландшафт действительно изменился. Стало больше камней. Деревья помельчали и мало походили на джунгли. Кривые тонкие стволы низко стелились по земле.

— Пошли. Скоро придем.

Такая Айна: никогда прямо не отвечает на вопросы. Я вздохнул поднимаясь. Мир немного колебался. Меня до сих пор мутило, и я нерешительно последовал за девушкой, справляясь с наступающей дурнотой. Айна часто оборачивалась назад, хмурилась, видя, как я вяло переставляю ноги, но молчала.

Преодолев каменную гряду, мы остановились на плато. Я благодарно кивнул своей спутнице и присев на одинокий валун, попытался отдышаться. На сколько хватало взгляда кругом раскинулся чахлый кустарник, переплетенный карликовыми деревьями. От чего лес внизу казался не проходимым. Айна терпеливо ждала пока я отдохну, явно скучая.

— Долго еще? — спросил я.

— Нет. Мы почти пришли. — Она качнула головой, показывая направление. Я обернулся и метрах пятидесяти увидел скрытый кустарником неприметный черный вход в пещеру. Пыльная, грязная скала нависала над ним, делая лаз со стороны совсем неприметным.

— Мы же не пойдем туда? — сразу оживился я. — Я с детства не люблю замкнутые пространства и каменные мешки.

— Именно туда мы и пойдем, — улыбнулась Айна. — Мама сказала показать тебе летопись.

— Мама сказала… — шепотом раздраженно сказал я, меня уже начинало потряхивать, когда слышал очередное упоминание о маме. — Лучше бы покурить дала. — И громче уже добавил. — Я готов. Веди.

У входа Айна задержалась. Извлекла из каменной ниши маслянистый факел, такой же черный и зловещий, как и зево пещеры и глядя на меня, подбодряющее подмигнула, зажигая. Унылость моя не прошла. Факел вспыхнул, искрясь фиолетовыми и белыми искрами и мы стали спускаться вниз по выщербленными ступеням. С каждым шагом мы всё дальше отдалялись от дневного света, спускаясь глубже почти вертикально. Я чувствовал тяжелую затхлость воздуха: гнили, мокрого камня, неизвестных растений. Новые запахи не успели захлестнуть. Почти у самого низа, когда до пола оставалось с десяток ступеней, задула мощная вентиляция, принося свежий и чистый воздух. Я удивился и посмотрел на Айну, ожидая разъяснений.

— Естественная защита против случайно забредших зверей и прочих, — девушка примолкла, подыскивая слово, — чужаков. Мы же идем в потаенное место.

— Понятно. Чужаки, — хмыкнул я. Найдя я такую пещеру самостоятельно, ни за что не полез во внутрь. Скорее, на всякий случай, двумя гранатами завалил бы вход и белой краской написал предостерегающую надпись.

Спустившись, мы остановились. Я потрогал неровный коричневый камень, чувствуя, как нарастает возбуждение. Руки вспотели, ощущая холод. Я смотрел на новый вход и в душе моей всколыхнулись воспоминания. Я видел уже это место. Я чувствовал его. Оно тянуло к себе, так требовательно, что я не мог устоять на месте. Я двинулся вперед быстрым шагом, пытаясь разгадать загадку.

— Куда ты? Я первая! Ты не знаешь, куда идти!

Но я, кажется, знал! В большой зале я остановился возле каменной плиты, похожей на жертвенник и тяжело задышал, обильно потея. Я нашел место из прошлого. Оно приходило ко мне во снах, будоражило и порождало кошмары. Перед глазами промелькнуло кровавая сцена: кого-то убивали на жертвеннике, и густая кровь текла по выдолбленным желобам.

— Здесь, — прошептал я.

Айна незаметно подошла и встала рядом.

— Ты вспомнил? — тихо спросила она. Я медленно обернулся на голос и покачал головой:

— Нет.

10.2

— Но твоя реакция на летопись времени говорит о другом!

— Летопись времени? — растерянно спросил я, вскидывая голову. Интересно, о чем говорит девушка. Как виденья из моих снов кошмаров могут сочетаться с дикарской летописью? И при чем моя реакция, если кроме жертвенного камня в помещение ничего больше нет.

В тишине громко капнула капля воды, и я вздрогнул.

Айна кивнула: меньше слов, больше действий. Она вложила факел в стену и ближе подошла к плоскому камню. Не колеблясь, девушка вытянула над ним руки, словно греясь над невидимым огнем, и резко склонившись к правому углу жертвенника, нажала на скрытый механизм. Камень за пульсировал в темноте белыми вспышками, так что я невольно прищурил глаза, защищая мозг от агрессии, и стал медленно раскрываться книгой. Только вместо букв, в воздух поднялись картины. Изображения звезд, зверей и птиц закружили в хороводе и замерли неподвижно.

Айна смиренно наклонила голову и чуть слышно сказала:

— Теперь ты.

— Что я?

— Иди туда. Летопись ждет тебя. Для тебя откроется прошлое, настоящее и будущее.

— Идти? — я не поверил. Айна кивнула и, видит Бог, подтолкнула меня вперед. Не заметно для летописи времени, но очень болезненно для меня. Свирепая дикарка. Я покачал осуждающе головой, погладил ушибленное бедро и вступил на камень. Проклиная себя за наивность и за то, какие глупости мужики совершают ради любви.

— Ничего не бойся! — подбодрила меня Айна.

— А чего мне бояться? — я стоял среди голограммы звезд и животных, внимательно рассматривая птицу прямо перед своим лицом. Подивился, как натурально выглядит: в желтом кривом клюве застряла мышка.

— Ты привыкнешь! Не сразу! Расслабься, по-другому не бывает. Ни у кого не получалось и у тебя не выйдет.

— Может домой пойдем? — предложил я. Мышка в клюве у птицы вздрогнула и хвост мелко задрожал. Мне стало не по себе. Воздух вокруг накалился, и я сразу вспотел.

— Прости! — прокричала Айна.

— За что? — спросил я и резко отшатнулся: птица пролетела слишком близко, задев крылом.

— Я не знаю, как примет тебя мой род. Слушай и смотри внимательно. То, что ты увидишь правда. Сумей найти ответы на все вопросы.

— Понятно, — пробормотал я и пообещал самоуверенно, — сумею.

И сразу почувствовал себя в цепком капкане, ребра болезненно хрустнули. Вниз к далекому пожелтевшему полю полетели густые капельки крови. Я тревожно запищал, а коршун, клюв которого рассекал меня по полам, яростно заклекотал и заложил вираж. Я увидел, как на опушку леса выходит охотник в шкурах, зорко смотрит в небо, оценивая перья птицы и резко скидывает к плечу лук. В помутневшем от боли сознании зародилась надежда.

— Да! — завопил я. — Да! Убей птицу. Больше нет сил мучиться.

Стрела пролетела в метре от нас.

Не попал.

Я закрыл глаза и мой мышиный хвостик перестал дрожать. Ну, и ладно. Свет стал меркнуть, видения внизу терять четкость.

Коршун, получив сильный тычок, вмиг потерял плавность полета и принялся кубарем лететь вниз. Мир завращался, но я успел увидеть, как из леса вышли еще люди, выше и сильнее предыдущего, и оживленно закрутили головами, обсуждая падение.

Я затихал. С каждым бешенным витком мир для меня переставал существовать единой картиной. Видений становилось все больше, и они поползли на меня со всех сторон, давя своей информацией.

Громыхнул взрыв, больно осыпая колючими комьями земли. Рядом закричали люди. Я машинально стряхнул серую пыль с мундира, пачкая черное сукно. Рука сжимала неизвестный пистолет. С интересом посмотрел на незнакомое оружие. Громоздкое, тяжелое, в меру удобное. Стреляет? Чем? Другая рука держала странный вытянутый на метр нож. Снова близко грохнуло и остатки человека пролетели над окопом. С неровного края посыпалась с шуршанием земля и стала засыпать ноги. Сразу отрезвило. Надо выбираться и посмотреть, что там впереди. Вперед! Подумал и тело резко дернулось, переваливаясь за бруствер.

— Куда?! Обстрел, ваш бродь! Прямой наводкой бьют! Все сгинем! — закричал старик рядом. Я посмотрел в посеревшее лицо, на обвислые усы и хоть капрал был одет в странную, лишенную изящества форму, сразу признал вредного деда.

— Прохорович? — удивленно прошептал я одними губами, — ты тоже здесь?

Как такое возможно? Злой капрал не успел ничего ответить. Он приподнялся, смотря удивленно вдаль. И я тоже увидел, как к нам приближается, увеличиваясь в размерах черная точка. Ядро медленно вращалось в воздухе, я то и дело видел глубокую царапину на нем. Старик обернулся, поджал губы. Качнул головой и неожиданно сильно толкнул меня в сторону. Упав, я закрыл глаза и открыл рот, готовясь к разрыву.

— Что? Так и будете стоять с открытым ртом?

Я открыл глаза. Моргнул. Нет никакого боя: ни поля, вспаханного ядрами и траншеями, ни погибших солдат. Передо мной сидела утонченная белокурая девушка: платье в кружевах, белоснежные перчатки до локтей. Знай, обмахивается веером. В ушах изумруды дивные и чистые. Поза серьезная, в глазах смешинки, пухлые губы раскрыты — не может скрыть улыбки. Я вздыхаю. Руки встряхивают лист пред собой, исписанный мелкими буковками с правильными абзацами. Я от чего-то сержусь и хмурюсь, а сам спрашиваю:

— И, как вам стихи?

Девушка улыбается еще шире, потряхивая веером перед лицом — что за непонятная привычка? Чувствую, нарастающее раздражение.

— Что может быть прекраснее итальянских стихов о любви? — вкрадчиво спрашивает красавица и у меня замирает сердце.

Я киваю головой, действительно, что?

— Это ваши стихи? — спрашивает она и с губ ее может сорваться восхищенное «ах».

— Не мои, — вздыхаю я и признаюсь, — брата. Но для вас. Всю ночь писал, сорванец, выполняя мой наказ.

Мы смеемся, нам весело. Я трясу листом, вытираю слезы, прикрываю веки, а когда открываю глаза, вижу перед собой мрачного старика в шкурах. Он сидит в полутемной веже, освещенный пламенем маленького костра. Смотрит, не мигая на меня и бросает перед собой веером каменные и костяные руны. Белая с четкими полосками всё катится и никак не хочется останавливаться. Наконец-то замирает. Я сглатываю. Старику хватает краткого мига, чтобы понять, что сказали священные знаки. Вздыхая, он достает из мехов огромный тесак в ножнах. Вытаскивает наполовину, любуется лезвием.

Я узнаю водолазный нож своего погибшего напарника, только с другой ручкой: видно дикари поменяли, и, вытягиваю руку, чтобы сделать замечание. Старик прячет нож обратно в складки меха. Смотрит на меня и говорит:

— Нож Душ. Всех можно убить.

— Так уж и всех? — сомневаюсь я. — А как? — Я почему-то думаю о титанах. Вздрагиваю от кощунственных мыслей. Гиганты на заднем плане смотрят на меня осуждающее, медленно скрещивая руки на груди.

— Придет время узнаешь.

— А когда? — Я хочу узнать, когда наступит время, но меня резко тянут вперед и я едва не падаю: за руку тянет Айна. Смеется, прыгая на одной ножке, вьюном вертится вокруг меня, так, что у меня голова кружится, вот ведь неспокойная девчонка, оборачивается и показывает мне кончик остренького розового языка:

— Что, «когда»? — спрашивает весело и подмигивает. Я облегченно вздыхаю, перевожу дыхание:

— Ты? Значит всё привиделось? Я успел познакомиться с твоим родом? И где летопись времени? И где мы?

— Откуда ты знаешь про летопись времени? — хмурится дикарка, замирает и крадется ко мне хищником. — Кто мы? — спрашивает она и довольная моей растерянностью, резко впивается в губы поцелуем. Я ощущаю трепет ее души. Руки тянутся к стройному телу, но я не успеваю дотронуться, чувствуя, как она высасывает из меня воздух. Легкие полыхают огнем. Мне не чем дышать. Я не могу пошевелиться. Перед глазами багровеет. Наступает темнота.

Лишь только кто-то ритмично надавливает на грудь. Раз за разом монотонно повторяю одно и тоже движение. Потом мне открывают рот и струя воздуха фильтрует легкие. Вокруг говорят. Не сразу, но я понимаю и начинаю различать реплики.

— Что же делать! Что же делать!

— Заткнись!

— Убил пацаненка! — стенает тот же голос. — Меня же под трибунал. Вот конец карьеры!

— Не ссы, жив твой, салага. Задышал. Эй, что рты разинули? К аппарату его подсоединяйте. Понабирали недоумков.

Меня вертят, крутят. Кровавая пелена медленно сходит с глаз. Я вижу лицо бородатого мужика перед собой. Волосы у него мокрые. На обтянутом защитнике написано большими белыми буквами с вензелями и завитушками: «Учебный центр». Хлопает меня по щеке.

— Нормально? Еще? — Одевает маску. Холодный пластик упирается в скулы. Дышу. Это так чудесно. Руки плетки. Тело не слушается. Я живой.

— Как тебе такое в голову могло прийти? — гневно спрашивает бородач у плаксы. Тот приходит в себя, огрызается:

— Так лучший ныряльщик в команде! Под водой дольше всех ходил!

— Доходился! Ели откачал! Эй, матрос?! Смотри, до сих пор на голос не реагирует! Сколько мертвым был?! — И снова вопрос невидимому собеседнику.

— Я не знаю… Если выживет, я потом из него сержанта сделаю! — оправдывается взволнованный голос. — Слово даю. Ну, а тебе пиво.

— Тогда уж лейтенанта! Парень тебе карьеры мог стоить! Два!

— Что два? — удивляется голос.

— Пива два.

Я тянусь к бороденке скрюченными пальцами, потому что мне не нравится, когда мою жизнь оценивают в два пива и промахиваюсь. Ситуацию тут же исправляет кто-то другой во мне. ОН словно отодвигает меня в сторону, спокойно хватает мужика за бороду и свободной рукой начинает наносить удар за ударом, быстро превращая мясистый нос в отбивную. Потом меня скручивают и тело снова наливается тяжестью, конечности мертвеют. Я удивленно прислушиваюсь к себе. Как я так смог? Откуда взялись силы? Не мог же кто-то вселиться в меня пока я был мертвым? Но тихо. Тело безмолвствует. Показалось. Я не совсем уверен, но склоняюсь к мысли, что меня накрыла внезапная вспышка агрессии. Откуда только взялась? Куда как лучше лежать с закрытыми глазами. Я хочу закрыть глаза, но не могу. Они вращаются. Цепко выхватывая картинки вокруг. Живут, не подчиняясь мозгу. Наконец, и это проходит.

— Ты посмотри, с характером! — незлобно ворчит бородач, утирая нос от крови, — на корабль к себе возьму. Мне такие нужны. Будет якорь полировать. Что, банан ты зеленый, думал жизнь закончилась? Нет, брат. Она только начинается.

Я стою в толпе лопоухих новобранцев и смотрю, как над везунчиком, присоединенного к восстанавливающему роботу склонились двое морских офицеров-инструкторов. Интересно над кем они говорят? Я привстаю на носки и вижу в трубках побелевшее своё лицо. Я в двух местах одновременно. Я понимаю, что умер. Колени подкашиваются, я начинаю оседать, но меня хватают под мышки, не давая упасть. С благодарностью киваю парням и с силой вырываюсь — нет, никаких матросов-салаг, вокруг меня стоят люди в шкурах. Туземцы молчаливо окружают меня плотным кольцом, не издав единого звука. Моё метание затихает, когда я понимаю — опасности нет. Я не интересен аборигенам. Дикие люди смотрят вперед и сквозь меня. Лица у всех сосредоточенные. Мне становится интересно, что могло их так заинтересовать и увлечь, оборачиваюсь и вижу знакомое дерево облепиху.

А под ним звездную парочку. Хотя звездный среди них только один — я, девчонка местная. Мне не нравится мое разделение. Мне не нравятся мои две личности, существующие отдельно друг от друга. Они живут каждый своей жизнью. Тот, что с Айной старается, а я, что стою среди зрителей хрипло шепчу, робея:

— Не может быть! Черт побери. — Да. Неожиданно и почетно: весь род девушки собрался и решил поприсутствовать на спектакле. Я принимаю вызывающий вид, втайне гордясь тем вторым я, что рядом с Айной, пока он не начинает громко и не уместно храпеть. Я не заметно сдуваюсь, опускаю плечи и кошу глазами по сторонам. Кажется, никто не обратил внимания на такой конфуз. Все смотрят на девушку. Она поднимается. Гладит себя. Улыбается и смотрит на живот.

Ели заметная крохотная искорка пульсирует в ней. Род: мужчины и женщины, старики и дети благовейно шепчут и Айна слышит их, смотрит в нашу сторону и улыбается еще шире.

— Что это? — спрашиваю я в полном недоумении. — Что произошло? — Задаю я вопрос, оборачиваясь в разные стороны. Там, где я думал, должны стоять люди никого нет. И Айна под деревом уже одна. Одетая, сосредоточенная обняла ствол облепихи, думает о чем-то своем. Странно, а где я? Теперь я один?

— Айна, — шепчу я. — Айна. — Я хочу сделать шаг, но не могу. Ноги приросли к земле. Сделать шаг вперед невозможно. Девушка прижимается лбом к стволу дерева, шепча слова. Она плачет. Я не вижу, но я чувствую. Я беспокоюсь: нет причин для слез, я ведь рядом.

Я хочу сказать очевидные слова, но Айна делает шаг в сторону и исчезает. Я остаюсь один. И никого больше нет на поляне. Не зрителей, не ветра, никого. И, что теперь? Все закончилось? Ушли, а главного героя забыли? Я дергаюсь, но по-прежнему не могу двинуться с места. Надо догнать Айну! Она не могла далеко уйти.

Айна возвращается не одна. В руках ее корзинка и маленький ребенок. Она уже не смеется и не прыгает на одной ножке. В глазах поблекшие смешинки. Девушка раскидывает шкуру под деревом. Садится и смотрит за ползающим грудничком. Она тихо напевает, и, когда ребенок устает, берет его на руки и укачивает.

Я стою и молчу.

Она приходит и уходит еще много раз. Ребенок растет и превращается из подростка в высокого юношу. Айна по-прежнему гибка и хороша, только в глазах ее больше нет смешинок.

В последний раз к дереву приходит подтянутый в военной форме молодой человек. Его окружает небольшая свита. Пока люди раскидывают старую шкуру, устанавливают столик, сервируют серебром по белоснежному крахмалу скатерти, накрывая обед, мужчина гладит облепиху, думая о своем. Ест он в полном одиночестве и пока не встает из-за стола, я все думаю, где я мог раньше его видеть? При каких условиях? Что я должен с ним сделать? Заговорить? Подойти?

Мужчина встает. Смотрит почти на меня. Чуть-чуть не угадывая местоположение и неожиданно резко вскидывает руку в воинском салюте. С секунду он стоит натянутой струной, потом сразу обмякает, рвет тугой воротник у горла и медленно идет к порталу, словно прощаясь с местом навсегда. У перехода замирает. Рукой прикрывает глаза.

— Ладно иди уже, у тебя всё получится, вот посмотришь, — шепчу я. Мужчина резко оборачивается и внимательно смотрит в мою сторону никого не видя.

— Показалось, — шепчет военный и настороженность с него стекает водой, — особенный ментал места. Здесь даже воздух вами пропитан. — Мужчина улыбается и резко становится серьезным. — Прощайте родители. Прощайте род. Спасибо, что были всегда рядом. Я часто нуждался в вашей поддержке. Я вас не забуду. Сегодня я ухожу и надеюсь вернуться. Мы обязательно победим в войне и изгоним всех титанов. — Он тяжело вздыхает и начинает таять, уходя своей тропинкой во времени.

— Постой! — кричу я. — Ты слышал меня?! А где Айна? — Я дергаюсь и начинаю падать. Мир вертится: небо под ногами, земля над головой. Картинки смазываются.

Коршун продолжает падение. Клюв птицы раскрывается в протяжном прощальном клекоте, а я, раздробленный и сломленный, лечу вниз навстречу земле и нет сил дернуть хвостом. Нелепо погибнуть мышью. От опушки леса по полю стремительно движется тень. Я прихожу в себя и пищу от страха, не понимая опасности. Задняя лапа судорожно сжимается и гребет со всей мочи, пытаясь убежать и спасти неразумное тело. Только куда можно убежать падая в воздухе? «Никуда», — подсказывает разум, и лапа бессильно замирает, крохотные пальчики судорожно поджимаются, чувствуя, что конец близок. Тень вытягивается, и я мягко приземляюсь в раскрытые ладони. На меня смотрит улыбающийся мальчик. Я вижу большую щербинку между передними зубами. Крупные оспины глубокими котлованами покрыли всю правую щеку юного туземца. Курносый нос усеян тёмно-коричневыми пятнами веснушек, а с верхних кончиков ушей, обожжённых солнцем, свисает лохмотьями белесая кожа. Я печально подмигиваю ему в ответ и из носа мышки вытекает капелька крови. Моей крови. Сколько мне ее еще терять? Мальчик подносит ладони к лицу и вдыхает в мышку жизнь.

Я не понимаю, что происходит. Зато упорная лапа почти сразу начинает загребать, пытаясь вытащить нас из ладоней, а в след за ней оживает и хвост: мелко подрагивает. Мальчик смеется, оборачивается к лесу, показывая спасенную мышку соплеменникам рода и, склоняясь к земле, бережно и осторожно разжимает ладони.

С меня хватит приключений. Я бегу.

11

— Устал? — спрашивает меня Айна.

— Что? — я не сразу понимаю вопрос. Звезды вокруг меня гаснут. Девушка протягивает руку, желая помочь спуститься с камня. Летопись времени закрывается. Яркие видения природы и чужой жизни исчезают. Мне жаль. Я стою на плоском жертвеннике. С благодарностью принимаю помощь, хватаюсь за ладонь. Айна на удивление сильная. Такие пальцы и массаж сделают и ловко вобьют копье в живот. Ноги подкашиваются. С трудом слезаю и сразу присаживаюсь на край камня. Теперь я понимаю вопрос. Но я не тороплюсь с ответом. Очень хочется курить. Айна гадит меня по голове, по щеке, заглядывает в глаза. Я вижу сострадание и настоящее переживание. Киваю головой:

— Да. Устал. Бежал долго. — Я вспоминаю путаницу между травинками, корнями, дерн, занятые норки, откуда меня выгоняют свирепые мыши, и мне становится дурно.

Айна серьёзно кивает, хмурится и резко спрашивает:

— А, кто эта белокурая девушка, которой ты читал стихи на итальянском?

— Не знаю, — мямлю я в растерянности. Ногу сводит в болезненной судороге. Я осторожно разминаю мышцу икры. Хмурюсь, скрываясь за гримасой. Я действительно не знаю. Больше меня беспокоит другое и я спрашиваю:

— Ты, что видела ее?!

— Конечно! Стихи на итальянском языке! — Айна злится и притоптывает в нетерпении, хочет уже куда-то бежать и с кем-то разбираться: рвать волосы и отбирать стихи. Свирепая туземка. Я уже немного знаю ее и улыбаюсь видя, чужой порыв.

— Да я и языка такого не знаю! — бормочу я и неожиданно продолжаю, — mi fai impazzire.

— Что? — протягивает Айна и замирает. Вытягивается струной. В глазах — гнев и адский огонь. Я ее такой злой и опасной никогда не видел.

— Говорю: ты сводишь меня с ума.

У девушки так же внезапно проходит вспышка агрессии, как появилась, и она садится рядом. Болтает ножкой. Стучит пяткой о камень и молчит. Мы смотрим в темноту. Слушаем далекий капель воды, просочившейся сквозь камень. Ничего не видим, и она быстро успокаивается: дышит ровно и пальцы перестает сжимать в кулаки.

— Красиво звучит, — говорит очень задумчиво.

Я соглашаюсь:

— Как взрыв.

Она вздыхает:

— Тебе лишь бы взрывать.

Я киваю: чему учили, то и умею.

— Ты ведь не любишь меня?

— Ti adoro

— Что?

— Обожаю говорю. Я тебя обожаю. — Вздыхаю я, а сам думаю: «Я ведь не пожалею о своем признании? Я ведь совершенно другой и никак не вписываюсь в когорту странных обожателей девушки? Кажется, эти парни повсюду! Но я ведь не такой? Я же не странный?» Айна улыбается, спрашивает:

— И много у вас дома итальянцев?

— Дома? — осторожно переспрашиваю я.

— Там за небом, на звездах, — беспечно поясняет Айна.

— Ни одного, — растерянно отвечаю я и удивленно смотрю на туземку, как такое в голову могло прийти? Откуда у нас итальянцы?

— Как это? — теперь удивляется она. Смешно морщит носик, а руки быстро скручивают волосы в узел на макушке.

— Так и нет, — отвечаю я, разводя руками, — и никогда не было.

Айна молчит и осторожно спрашивает, словно ногой трогает воду, проверяя глубину.

— Тогда откуда ты знаешь итальянский язык?

Я улыбаюсь с превосходством: мне понятно откуда знаю.

— Из вашей летописи! — говорю я. — Это фокус такой? Трюк? Аттракцион? Хороший! Очень реальные видения! — Я внезапно тревожусь. — Надеюсь, это не наркотики? — Я холодею от мысли: ведь зарежут на медкомиссии. Куда же я без флота потом? Охранником в гипермаркет? — Как быстро пройдут последствия? — Слова даются не легко и почти через силу.

Только тут замечаю, что Айна сидит, поджав губы и окаменев, думает о своем. Трогаю ее за плечо. Никакой реакции. За грудь. Ожила. Но драться не стала, улыбается:

— Ты видел прошлое, настоящее и будущее.

— Я и говорю: хороший аттракцион. А чьё?

— Своё.

— Как это? — восклицаю я, вспоминая, слишком нереальные виденья: чужую войну, странного деда с моим водолазным ножом и новой рукояткой из кости, щеголя офицера и заросших туземцев. Одна там история правдивая: в учебке тонул я — не справился с задачей, поставленной инструктором из дурости, ели откачали. Но и такому есть объяснение. Все мы помним нелепые случаи, которые могли привести к летальному исходу — такое не забывается и остается навсегда.

Айна приоткрыла рот, не скрывая волнения, ожидая продолжения. Я спросил, начав издалека:

— А эти туземцы и есть твой род?

— Да.

— Они такие, — я подбирал слово, — разные.

— Это не одно поколение моих родичей. Они смотрят за мной: оберегают, подсказывают, направляют. Они выбирают мне ситуации, и я несу ответственность за то, что совершаю. Такая моя карма. Такой мой долг.

— Интересно, — я покивал головой скептически. — Кармический долг значит?

— Милый, мы все играем по правилам рода.

— Не все, — я нахмурился, — я в армии служу, там свои правила.

Айна попыталась мне возразить, но я ей не дал развить тему, спрашивая:

— Ты к дереву приходила с ребенком. Он быстро вырос и стал мужчиной. Это кто?

— Ты — необычный человек, — вздохнула девушка, — и дело не в том, что ты со звезд или поклоняешься ВМФу — таких много. Мама видит тебя насквозь. Мой род тебя принял и определил твою задачу.

— И что видит мама? — насупился я, не скрывая досады: достала старая ведьма — последние события моей жизни, все связаны с ней. Даже ее дочь начал обожать. Дожился. Нет уж, пора в море, в дальний поход, чтоб соленый ветер мозги вправил.

— Я не знаю, как тебе объяснить, — вздохнула девушка. — Мы сидим на камне?

— Да, — протягиваю я. Люблю, когда понятно: черное — это черное, белое — это белое. Так легче жить.

— Но, это летопись времени, скрытая под камень. Понимаешь? Каждый видит то, что хочет. Каждый видит то, что знает. Любой предмет несет в себе два значения и имеет скрытую информацию. С тобой так же!

— Я не предмет.

— Да. Но в тебе два значения. Две сущности. Это вторую сущность и видит мама.

— Кажется, больше никто не видит, — я вздохнул. — Я так точно. И не чувствую никого. Может вы заблуждаетесь со своей мамой? — я делаю ударение на последнем слове.

— А откуда ты знаешь итальянский язык? — Тут же возмущается Айна. — Его же нет. Ты сам признался. Но ты говоришь на нем. Читаешь стихи. Значит, он есть?

— Побочный эффект? — вяло предложил я. — от вашего камня? От летописи времени?

Девушка улыбнулась моим словам и промолчала.

— А чего хочет род? Какую он мне определил задачу?

Айна потупилась.

— Род определил задачу нам. Не только тебе.

Я говорил, что я — аналитик? Все тесты показывали завышенные баллы. Таким прямая дорога в высшее командное училище, а там и непыльная работа в штабе, если не спиться в самом начале венценосной карьеры. Многие спиваются, но аналитиками остаются. Это ведь дар на всю жизнь. Мне стало неприятно: по телу прошелся озноб. Я почувствовал разгадку и побоялся ее озвучить в слух.

— Продолжай.

— У нас должен родиться уникальный ребенок. Он станет королем. Я видела летопись! Наш сын поведет армии против титанов, и он победит! Наша Земля станет свободной планетой! Мы не будем колонией пришельцев. Ты понимаешь всю важность момента? Ты осознаешь, что нам доверили?!

— То есть, — холодно сказал я, — ребенок — это по заданию рода, а не по любви?

— Какая любовь?! О чем ты говоришь? Ты забыл, что мы воюем друг с другом? Что вы — оккупанты? Наш сын прогонит титанов, пройдут тысячелетия, и никто даже не вспомнит ни о великих пришельцах, и тем более, ни о вас — верных прислужниках. Вот в чем, его предназначение. Вот в чем его миссия.

«А моя?» — хотел спросить я, но вместо этого сказал:

— Это вы воюете с нами, — охваченный волнением пробормотал я. — Титаны вас уничтожат. Наивные туземцы. Они всех подчиняют себе. Это закон.

— Нет такого закона. — Айна резко вскочила. Я тоже поднялся. Мы смотрели друг на друга. Девушка кипела от чувств. Я оставался спокоен. Я не мог понять, как можно меня использовать не по любви, а по заданию рода. Ради какой-то легенды и вымысла, что у забытого всеми племени родится ребенок, который станет королем и поведет армии против титанов? Как в такое вообще можно верить?!

— Ты ничего не вспомнил? — внезапно спросила Айна. Я покачал головой: нет. Она горестно вздохнула:

— Занавес. Конец! Тебя съест червь. Ты хоть понимаешь? Теперь тебе не отвертеться от испытания. И даже, если я тебя прикрою, и скажу, что ты вспомнил, то мама всё равно обо всем догадается. Понимаешь?!

— Понимаю. — Протянул я и выпалил то, что меня больше всего беспокоило. — Ты со мной не по любви.

— Да, о чем ты переживаешь! Можно подумать она у тебя есть! — вспыхнула девушка.

— Я тебя обожаю, — сразу нашелся я. — Я к звездам хотел тебя забрать. С мамой познакомить.

— Правда?

— Конечно!

— Я тоже тебя обожаю. Жаль, что о твоем приглашении ничего не видно в летописи.

— Оно появится. Скоро! — уверенно заявил я.

— Ага, — протянула Айна. — Может в следующий раз. — Она прильнула ко мне. — Мне так жаль, что тебя скоро съест червь. — Девушка горько заплакала. — Так жаль! Мне будет тебя не хватать.

Она смотрела на меня сквозь пелену слез, и я не выдержал, говоря:

— Посмотрим. Пойдем. Холодно мне.

— Может займемся последний раз любовью на камне? Он священен.

Я посмотрел в наивные глаза аборигенки, хотел напомнить, что никакой любви нет — сама говорила, но не стал — последнее дело обижать детей и туземцев.

— Почему в последний? Сейчас вернемся домой. Времени у нас полно.

— Не так уж и много, — покачала головой Айна. Я поверил. Я вспомнил, что не на курорте нахожусь и как-то моя белая полоса затянулась. Стало грустно. Что ждет меня в будущем? Какова расплата за такие бонусы?

11.1

Девушка, подождав от меня действий, тоже погрустнела, когда я ничего не предпринял для последнего раза, и мы молча пошли к выходу. Долго поднимались по ступеням, но вместо выхода наткнулись на сплошную стену. Странно, выход исчез. Дыра затянулась камнем. Я потрогал монолитную шершавую стену и посмотрев на растерянную девушку, спросил:

— Что за ерунда? Где выход?

Она не ответила, сосредоточенно выполняя манипуляции.

Потом отчаянно выкрикнула:

— Я не могу вызвать тропу. — И столько безнадежности и краха звучало в каждом слове, что я не выдержал и сказал:

— Надо, — подбодрив ее. — Мы тут без воды и еды долго не протянем. Может маму вызовешь? Она спасет и поможет. Она знает на все ответы. — Я разошелся. Айна наступила мне на ногу. Крутанулась. Зашипела змеей:

— Заткнись.

— Понял.

— Не смешно, — добавила она нормальным голосом.

— Ага. Есть варианты? Как такое могло произойти?

— Совпадение. Рассказывали о подобном. Время захлопывается, когда рядом титаны.

— Рядом титаны?! — у меня от возбуждения раздулись ноздри. Спасательный отряд рядом! Я промолчал, решив, утаить важную информацию. Я прислушался к себе и испытал странное чувство: мне не очень хотелось спасения. Я хотел домой, но я понимал, что с возвращением могу потерять что-то очень важное и ценное для себя здесь.

— Пойдем! — резко потянула меня вниз Айна.

— Куда?

— Тут проход закрыт. Я найду другой выход. Мы должны выбраться.

Мы торопились: прыгали через ступеньку, рискуя поскользнуться, отступиться и сломать, в лучшем случае, лодыжки. У Айны догорал факел. Возле камня летописи она покрутилась и сглотнула первые слезы:

— Я не могу вызвать тропу! Титан рядом! Он глушит время! Подчиняет себе вокруг пространство!

— Тогда, давай найдем место, где его нет, — подсказал я. — Возможно, радиус его воздействия ограничен. — Я просто предполагал и не давал советы. Я не имел практики ходить сквозь время возле титанов. Просто меня забавляла тревога девушки. Мне то все равно, как умирать. Я настолько свыкся с таким исходом, что не видел разницы между голодной смертью, пыткой или близким знакомством с червем.

— Я попробую, — прошептала Айна. — Я обязательно спасу нас: мы не останемся в камне.

— Попробуй, — кивнул я головой.

— Доверься мне.

— Это честь для меня: разделить такую минуту рядом с тобой. Факел догорает, — напомнил я. Айна кивнула. Схватила меня за руку, чтобы я не потерялся и потащила за собой в следующий туннель. Искусно сделанный бурильной машиной, камень поражал своей гладкостью. Сомнений быть не могло: трудились титаны.

— Как такое возможно, — пробормотал я.

— Что? — переспросила девушка, тяжело дыша.

— Ты понимаешь, в чем накладка?

— Решил поумничать? — предположила Айна.

— Нет, — я помотал головой, поспешно двигаясь по вырубленному в камне коридору. — Разве ты не видишь очевидного?

— Прекрати меня бесить! — раздраженно с угрозой в голосе рявкнула аборигенка. — Не говори со мной загадками! Это как-то связано с женщиной с соломенными волосами?! С той, что ты читал стихи?!

— С женщиной?! — я немного растерялся. — Нет. Это связано с тем, что титаны строят свой потаенный город рядом с вашей реликвией: летописью времени.

— Да, как они посмели! Сволочи!

— Я думаю, они даже не предполагают.

Айна замерла пораженная. Мне пришлось тащить ее дальше. Девушка не хотя переставляла ноги.

— У них будут проблемы, — выдавила она из себя ядовитые слова. — Это же война на столетия. Мы их уничтожим. Мы вытравим их отсюда. Одного за другим и никого не оставим. Это место только для нашей реликвии! Летопись времени всегда здесь стояла! И будет стоять!

— Проблема может быть не только у них, но и у вас, — вздохнул я, признавая чужую правоту. — И да, ты права, это может быть война на века. Титаны просто так свои базы не оставляют и не считаются с мнениями недоразвитых туземцев.

— Недоразвитых? Недоразвитых?! — Айна пнула меня в бедро. Получилось больно. Я погладил ушибленное место. Укоризненно покачал головой.

— Что? Чувствуешь себя Богом? А сейчас? Дай я тебя еще пну!

— Больше не надо, — я уклонился от очередного пинка. — И я не Бог. Я такой же, как и ты. Когда-то и к нам прилетели титаны. Только мы смирились. И посмотри кем мы стали! Мы — элита. Мы самая преданная армия титанов.

— Вы самые преданные рабы! — презрительно вскричала Айна. Меня охватило волнение, и я тяжело задышал. Досчитал до десяти и взял себя в руки.

— Нет, — ответил я. — Мы не рабы.

— А кто вы? — усмехнулась Айна. Что толку ей говорить, что за тысячу лет титаны так прочно вошли в нашу культуру, что я себе жизни не представлял без них. Мой отец, дед и прадед всегда служили во флоте. Четыре поколения в армии. Династия офицеров. Пятнадцать колоний на четверых мужчин. Семь орденов на четыре мундира. За усмирение конфликтов и подавление сопротивлений непокоренных. И все для блага и процветания одной расы: титанов.

— Мы не рабы, — уже тише сказал я. — У нас контракты и льготы. А кто доживает до пенсии, у того и пенсия хорошая.

Айна подавила в себе смешок. Между нами появилось отчуждение. Маленькая трещинка пробежала по чувствам обожания, разделяя нас окончательно. Девушка хотела выдернуть ладонь из моей ладони, но я не дал. Потому что я сильнее.

— Пусти! — угрюмо сказала она.

— Ладно.

Мы стояли в помещении. В очередном зале, где точно по середине уходила вниз жерло туннеля.

Девушка походила по пустынному залу и мрачно сказала:

— Глушит.

— Что будем делать? — Я подошел к ровному краю и заглянул вниз. Из бездны повеяло холодом.

— Я не знаю. — Айна всхлипнула.

— Давай спустимся.

— С ума сошел?! Как? У нас даже веревки нет.

— Нет такой веревки, которая бы достала дна этой шахты, — усмехнулся я. Факел в руках туземки тревожно мигнул, готовый погаснуть. — Это искусственное сооружение. Оно не достроено. В туннели должны быть ступени. Дай мне факел. Я найду их.

Айна не стала спорить. Я на четвереньках облазил края бездны, освещая стены и был вознагражден.

— Вот они! — радостно воскликнул я. Девушка оказалась рядом. Лицо ее пылало от возбуждения. Глаза лихорадочно блестели. Я посветил вниз и верх факела, не выдержав нагрузки надломился и медленно полетел в бездну, превращаясь с каждым метром падения, в крохотную точку.

— Идиот. — Тут же прокомментировала Айна

Мы оказались в полной тьме.

— Мне, кажется, я запомнил, где находятся ступени. Следуй за мной! — Я перевесил тело в бездну, зависая на руках.

— Похоже в темноте я вижу лучше, чем ты, — пробормотала девушка. — Не шевелись. Первой пойду я.

— Ты видишь в темноте? — удивился я. Девушка скользнула мимо меня и опустилась на первую ступень. Потом помогла мне нащупать опору и встать рядом. — Твой факел все равно догорал, — начал оправдываться я.

— Забудь. Будем надеяться, что нам повезет внизу.

Самое опрометчивое и поспешное решение, не считая того, как я сразу после школы, под воздействие деда, записался во флот, стал спуск в бездну. И ведь я сам предложил. Не на кого сердиться. Айна почти сразу притихла, сосредоточившись на узких ступенях, а я, так и не переставал потеть, угрюмо вскрикивая при каждом отступе.

— Не бойся не упал, — говорил тогда я или разбавлял свою досаду словами, — не в этот раз! Повезло!

Айна не реагировала. Она даже не смотрела назад, плотно прижимаясь к стене. Приближаясь к первому техническому отсеку, я заслышал характерный шум отбойника и весь подобрался: никаких сомнений — в камере велись работы.

— Это он, — прошептала девушка. Далекая выемка в стене освещалась вспышками красного цвета. — Тот, что глушит.

— Титан, — благовейно прошептал я. — Хозяин. — И поинтересовался, скрывая волнение. — Пройдем мимо?

Туземка кивнула. Мы спустились на площадку перед входом в камеру, и я не мог оторвать взгляда от могучей спины освещенной красным сиянием. Титан трудился. Аппарат гудел в его руках, плавя камень. Ноги стали заплетаться. Не сразу я заметил, что твержу одну и ту же фразу, замкнувшись в цепь повтора:

— Я, младший лейтенант Виктор Рябин и я приветствую тебя повелитель. — Пока Айна заботливо не похлопала меня по спине и не положила руку на плечо. Моя бессвязная речь оборвалась. С нескрываемым раздражением я посмотрел на нее.

— Что? — вопрос слетел сам собой с губ. Таким злым я себя давно не чувствовал. Как какая-то девчонка посмела меня прервать?! Теперь я хотел, чтобы меня спасли. Целовать ноги титана, своего спасителя, вот, что о чем я мечтал.

— Милый, — участливо начала Айна. — Ты даже можешь подойти его погладить.

Меня не много отпустило. То есть она не была против моего спасения? Ну, ладно, подойду и упаду в ноги. В слух же спросил, не трогаясь с места:

— Что, правда?

— Конечно.

— Правда? — не верил я. Меня же сейчас спасут, как она не понимала. Или любовь сильнее вражды? Всё-таки влюбилась в меня? Я улыбнулся. — Могу подойти и погладить?

— Можешь, — Айна кивнула головой. — И сказать ему что-нибудь тоже можешь.

Я заулыбался.

— Тогда я пойду? — нерешительно спросил я. — Ты меня отпускаешь?

— Конечно, отпускаю. Иди! — И стоило мне сделать первый шаг в камеру, девушка добавила. — Он же все равно тебя не услышит и ничего не почувствует. Титан тебя не видит!

— Как это? — Я остановился и нахмурился.

— Потому что из нашего мира мы можем видеть объекты и даже трогать легкими прикосновениями. А из того мира — нет. Для этого мне нужно встать на тропу. Перейти в другое измерение. Оказаться в одной параллели с титаном и тогда вы встретись в одной плоскости. В противном случае полного контакта никогда не произойдет.

— А ты не можешь встать на тропу, потому что титан тебя глушит, — угрюмо пробормотал я, и ведь, не смеется надо мной. Я с сожалением посмотрел на спину трудяги-титана. Спасение было так рядом и так безнадежно далеко.

— Ты способный! И умный!

— Да, брось! — От чужой похвалы свело скулы. — Я просто учился в военном училище.

— ВМФ? — догадалась Айна.

— ВМФ, — вздохнув, сказал я и мы продолжили спуск.

Я не поверил, когда ступени закончились. Ноги дрожали. Тело онемело. Кое-как сел на землю. Айна опустилась рядом, уткнулась в плечо. В первые она никуда не спешила. Я погладил ее по голове. Нечаянно размазал слезы по щекам. Удивился: могла бы хоть ползвука издать. Подбодрил шепотом:

— Может попрыгаешь? Тебе всегда нравилось. — Слова утонули в вязком мраке. Потянуло холодом, и я зябко передернулся. Айна так же тихо ответила:

— Я не прыгаю.

— Понятно, — кивнул я головой, вспоминая ее постоянно вертящейся вокруг себя, — а, что ты делаешь?

— Я танцую. — Кажется обиделась, потому что дальше голос звучал полный досады и разочарования. — Для тебя.

— Спасибо, — как можно мягче ответил я. Мне нечего было больше добавить на столь искреннее признание. Рядом булькнула вода. В неловкой тишине звук прозвучал особенно зловеще. Может девушка испытывает меня на прочность? Только зачем?

— Что это? — тревожно спросил я. Айна встрепенулась. Цепко схватила меня за руку, и я почувствовал чужую нервную дрожь. Кожа узенькой ладошки с тонкими изящными пальчиками стала нестерпимо горячей и влажной. Мне передался испуг: я одеревенел и горло моментально пересохло. Бульканье воды повторилось, но намного ближе. Девушка вскочила на ноги, потянув меня за собой. Я беспомощно закряхтел. Охваченный одной мыслью: бежать. Но куда? Я абсолютно не ориентировался в темноте на местности. Спроси меня, где стена со ступенями, и я никогда ее не найду. Я потеряюсь и навсегда останусь в темноте. Пока меня не съедят!

— Что происходит? — закричал я, не в силах побороть приступ паники.

— Вода. Много воды. Здесь озеро! Нам надо срочно уходить!

— Почему? — Я ничего не видел. Паника сковала меня. Только не наверх. Лучше сразу в озере утонуть, чем снова подниматься по опасным ступеням и ежесекундно подвергаться опасности срыва. Пускай меня примут темные воды. Я упаду на каменное дно и дивные мохнатые водоросли будут стоять надо мной молчаливыми часовыми. Больше не надо никуда не спешить. Я наконец-то найду спокойное место, где смогу отдохнуть в прохладе воды. Ведь я так устал. Мои ноги никуда не хотят бежать. Их окутывает вялость и беспомощность. Меня накрывает спокойствие и умиротворенность. Я ведь этого заслужил. Кто, как не я должен полежать и отдохнуть. Больше не надо никуда спешить! Всё подождет. — Почему мы снова должны куда-то бежать?! Давай угонимся и останемся ждать. Осталось немного.

Лежать на дне озера в окружении водорослей, мне показалось отличной идей. Потом я увидел нечто огромное плавно скользящее между толстыми стволами и встрепенулся, выпуская из себя наваждение. Вокруг меня мрак бездны. Хорошо, что я не в озере. Откуда такая глупая мысль, что там на дне хорошо?

— Потому что к нам приближается смерть! Ты чувствуешь его? Тебя парализует страх и чужой разум.

— Кого? — нерешительно спросил я шепотом. — Меня? А зачем?

Айна не ответила на наивные вопросы. Не отпуская меня, она раскладывала время. И вскоре перед нами засветился розовый пунктир. Робкий и нерешительный он набирал силу и начинал полыхать огнем, освещая каменный пол вокруг. Девушка потянула меня за собой. Я обернулся, смотря на темные воды и увидел, как медленно, не нарушая спокойной поверхности, из них поднимается омерзительная гладкая голова. Тоненькие струйки воды стекали по маленьким глазным впадинам. Большой рот стал открываться, обнажая кривые резцы. И только я подумал: «сейчас бросится», как чудовище стремительно кинулось вперед. Метр, два, три, четыре: длинная шея вытянувшись доставила монстра за секунду к нам. Но времени хватило — тропа стала таять, возвращая дно бездны в привычную темноту.

Айна повернулась на шум и недовольно покачала головой, видя гигантскую раскрытую зубастую пасть, оставшуюся за стеной портала.

— Ну, ты и мальчишка! Зачем ты его дразнил?! Теперь он тебя запомнит и будет всегда мстить.

— Я его не дразнил! — возмутился я.

Монстр гневно заверещал, упустив легкую добычу.

— Это… червь? — предположил я, зная ответ, но в душе надеясь на другой.

— Это червь, — спокойно сказала Айна и печально сдвинула брови к переносице.

Изменяя привычке, я не стал ее успокаивать.

Впервые, я подумал, что моя бравада может прозвучать глупо и, я могу проиграть.

12

Вышагнули в шумный базар. Никто не удивился. На нас даже не взглянули: люди бойко торговались, меняя ракушки и камушки на примитивные предметы и еду. Айна разжала руку и вытерла ладонь о волпи. Девушка по-прежнему хмурилась и не разговаривала. Отстранилась и сердилась. Шагала по солнцепеку, изредка кивая знакомым. Я плелся в тени, пока не почувствовал, что прощен и снова в милости.

Так и не решился спросить в чем моя вина. Мне снова улыбались. Теперь важно не потерять шаткий контакт.

Мы остановились возле лотка с фруктами. В толстой зеленой кожуре, краснобокие они не вызывали доверия. Девушка пробежала по ним пальчиками, выбивая дробь, выхватила один, подкинула в воздух, ловко поймала и озорно посмотрела на меня, улыбаясь. От сияния чужих глаз у меня закружилась голова. Красивая. Грациозная. Я ведь не влюбился? Подумаешь любуюсь каждым движением. Надо помнить, что это дикарка с опасным норовом и эмоционально неустойчивая.

Я нерешительно улыбнулся в ответ.

Айна понюхала фрукт, протягивая нечленораздельное:

— Мммм, — и снова подкинула.

Не поймала. Огромная ладонь ловко перехватила фрукт в воздухе, метнувшись молнией и девушка встревожилась. На лице ее пробежала гамма чувств: от удивления до негодования. Медленно она стала разворачиваться.

Я нахмурился.

За спиной ее стоял знакомый рыжий детина. Вот только разборок мне не хватало. Честь мундира я уже потерял, осталось раздавить моё мужское самолюбие.

Айна неожиданно взвизгнула, повисая на шеи дикаря, и смешно заболтала ножками, не доставая до земли. Свирепый воин кинул фрукт в лоток, половчее перехватил девушку под ягодицами и о, Титаны, они начали страстно целоваться.

Я не нашел в себе силы отвернуться. Время тянулась медленно. Айна смеясь стала лизать, уголок губ, не заросшей рыжий щетиной. Мы с дикарем поморщились одновременно. Здоровяк откинул кудлатую голову, щекоча девушку бородой и заворчал:

— Моя, обожулька. — Еще один поклонник! Что-то вас много, ребята.

Я начал волноваться.

— Мой, Фальгус. Дай еще лизну!

— Не дам, обожулька. — Великан бережно поставил девушку на землю. Огромными лапищами обхватил голову и бережно поцеловал Айну в лоб.

— Всегда не даешь, — обиделась девушка, — а я так люблю лизать краешки губ.

Я мог поклясться, что это было истинной правдой: мне она тоже часто лизала краешки губ.

— Обожулька! — Дикарь обнял Айну и долго держал у груди. Поглаживал, а сам внимательно, убийственно щуря глаза, рассматривал меня. Всю поглаживал. Сжал ягодицы, так, что Айна пискнула. Спросил:

— А это тот, которого я ударил топором?

Я машинально потрогал голову. Девушка вывернулась из захвата, бросила на меня взгляд. Стушевалась. Чуть заметно кивнула.

Абориген вздохнул, тряхнув нечёсаной рыжей бородой.

— В шкурах на человека стал похож. — Сказал, как ножом ударил.

— Он хороший, — сказала Айна. Дикарь не поверил. Кивнул мне, видя, что я еще глажу голову.

— Болит?

— Ага.

— Помни. — Он поднял палец, заостряя внимание. А потом рыжий гад снова жадно поцеловал Айну и, не хотя, отстранил от себя, говоря печально. — Моя обожулька. Что вы тут делаете?

— Мама сказала показать чужаку город.

— Мама сказала… — протянул огромный воин. — Может, с вами походить? Просто так.

— Не надо. Он безобидный.

— Хочешь я буду рядом так, что ты меня не заметишь? Ходить тенью. Дышать ему в затылок. Нюхать тебя.

— Не надо, — Айна улыбнулась, качая головой.

— Как скажешь, моя обожулька. Как скажешь. Ночью придешь? — Великан, кажется тосковал и страдал.

— Нет. Не могу.

— А вечером?

— Никак не могу. — Айна покосилась на меня глазами. Фальгус испепелил меня взглядом, не хуже капральского огнемета и, приняв решение, печально вымолвил. — Мама сказала…

— Да, любимый. Она так много для нас сделала. Надо слушаться ее.

— Надо. — Фальгус загрустил. Девушка больше его не радовала. Мрачные мысли темным сумраком ложились на лицо.

— Ты загрустил, любимый?

— Нет, — тяжело выдохнул дикарь. — Надо. Надо идти. Надо проверить посты. Где-то рядом ходит титан.

— Мы видели одного!

— Где?! — сразу оживился воин. Ноздри его воинственно раздулись.

— В святилище!

— Он мог вас заметить! Вы могли привести титана в лагерь. О чем ты думала? Ты подвергала себя опасности!

— Нет. Это не разведчик и не солдат. Обычный техник, который ничего не чувствует. Титан не заметил нашего присутствия. Ты знаешь какие работяги у них тупые.

— Какая разница?! Титан в святилище! Он не должен выйти из тайного места!

Фальгус ушел. Поспешно удалился, обрастая дикарями воинами.

Я встревожился.

— Они же ничего не сделают господину? Бог просто занят созиданием и ему до вас, до вашего лагеря и святыни — нет никакого дела.

— Ему и до вас нет никакого дела, — спокойно заметила Айна. Я кивнул. Не хотелось верить, но сомневаюсь, что узнай титан о существовании группы пленных, он тут же бросил бы свою работу. Действительно Бог не был солдатом.

Мы долго смотрели Фальгусу в след. Айна, не глядя, взяла с лотка фрукт и понюхала.

— Пойдем, — сказала она, делая первые шаги.

— А кто это был? — спросил я, решаясь на вопрос, шагая рядом с девушкой.

— Фальгус. Мой муж.

— Твой кто? — спросил я и остановился пораженный в самое сердце.

12.1

— Мой муж, — сказала она, оборачиваясь. И в первые девушка не улыбалась. Словно солнышко погасло и на землю упали свинцовые небеса, размазывая меня по палубе. Я задрожал и чуть не крикнул: «Какой муж? О чем ты говоришь? Ты же хотела, чтобы я забрал тебя к звездам! Ты ребенка от меня хотела. Твой род хотел! Толпой сопели у меня над ухом: имена придумывали вашему будущему королю. Ты жить со мной хотела. Женой быть. Я бы тебя с мамой познакомил. Ты понимаешь? Со своей мамой! Она не курит трубку, но выросла в семье морских офицеров. Поверь мне, тот еще деспот. Я ради тебя на новый контракт остаться хотел. Да, я карьеру хотел загубить, лишь бы быть с тобой: хуже, чем эта колония нет во всем космосе. Всё для тебя! А ты. Ты! Какой муж?!» Вместо этого сказал:

— Он прикольный и сильный. — Улыбки не получилось. Слова дались с трудом.

— Ты так думаешь? — Айна нахмурилась еще больше, останавливаясь.

— Его манера говорить, не вяжется с действиями, — выдавил я из себя, вспоминая чужие мямли и удар по голове.

— Как у всех мужчин. Ваши слова и действия всегда расходятся. — Айна гневно сверкнула глазами полными обид. Я ошалел, почувствовав будто это я жадно целовался с женой и был застигнут врасплох любовницей. Слов не находилось. Девушка только и ждала подобной реакции, моментально вспыхнула:

— Все вы одинаковые!

— Нет. Я не такой!

— Такой, такой! Трепло. Обещал к звездам забрать, а сам слова не держишь. Эх, ты! Слова твои пробитого горшка не стоят! Трепач!

Я растерянно хлопал глазами. Даже рот разинул. Как же она так ловко умеет переворачивать? Я ведь еще секунду назад не чувствовал за собой никакой вины. А теперь полностью раздавлен. Когда я успел стать «треплом»?

Айна улыбнулась. Обняла меня и погладила мягко. Мир вокруг закружился. Раздваиваясь и наливаясь фиолетовым цветом. Затошнило. К таким переменам и перепадам организм не привык. Вроде в космосе тоже перегрузки, а не те оказываются.

— Мальчик будет, — как ни в чем не бывало сказала она.

— Правда? — шепотом спросил я, с трудом находя в себе силы. Зажмурился. Фиолетовый свет бил сквозь плотно сжатые веки. Обида уступила, погаснув под новыми впечатлениями.

— Да. Чувствую его. Вижу карапуза. У нас будут особенные дети.

— Дети? Откуда ты знаешь? — шептал я, немного ошалев под чужим напором: дети? Видел историю только про одного.

— Чувствую. Да и мама сказала, что будет два мальчика и девочка.

— Мама? — переспросил я, моментально открывая глаза, и, приходя в себя. Сразу отрезвило.

Переход закончился. Цвета успокоились. Картинка наливалась. Мы стояли на вершине утеса. Сложно привыкнуть к подобному. Я посмотрел вниз на море. Такое родное и спокойное. Интересно, почему Айна выбрала то, что мне дорого? Море слегка волновалось. Пенилось, ударяясь о камни. По лазури морской глади кляксами легли синие пятна. Косячки мелкой рыбки, сверкая серебристыми спинками, играли в прибрежье.

— Пойдем, — сказала Айна, потянув меня за рукав. Я машинально сделал два шага в сторону деревьев с мелкими желтыми плодами, спрашивая:

— Куда?

— Отдохнем в тени, — ответила Айна, снова беззаботно улыбаясь.

Я не двинулся с места. У деревьев стояли два вооруженных копьями аборигена. Тот, что поменьше ростом, снял меховой колпак с головы и вытер лицо, говоря Айне:

— Время закончилось.

— Времени больше нет, — подтвердил напарник. — Мы за тобой, инопланетник.

— Разрешите мне его проводить? — осторожно спросила девушка, каменея.

— Нет.

12.2

И снова я стоял перед ней. Земляной пол холодил ступни. Я чувствовал под правой пяткой острый камушек, но не решался шаркнуть ногой и облегчить себе страдание.

Женщина молчала, кажется наслаждалась моей болью, и курила трубку. Сизый дым поднимался к потолку. Сесть мне не предлагали. В похлебке отказали, хоть я попросил в самом начале, думая, свести визит на шутку. Не получилось. По ходу шутки закончились.

Молчание затягивалось. Начинать первым я не решался. Мать племени не торопясь докурила трубку. Выбила на ладонь труху и кинула в очаг.

— Ты ведь не вспомнил? — наконец спросила она, не глядя на меня.

Я потер губы. Как же тяжело на душе. Не хотя, признался:

— Вопросов у меня стало еще больше.

— Ты хочешь поиграть в вопросы и ответы? — улыбнулась женщина — вождь.

— Можно, — вздохнул я. Сквозь дыру в потолке проникало достаточно света, но в хижине царил полумрак. Создавалось впечатление, что драпировки полотнищ, свисающие с верху, повешены так не случайно. Интересно, женщина выходила на улицу? Дышала свежим воздухом? Она разительно отличалась от своей дочери, являясь прямой противоположностью. Впрочем, что я знал о старости? Может так сидеть и надо: бояться света, созерцать будущее и прошлое, знать мир, не выходя в него.

Я уже созрел выдать все военные тайны, лишь получить ответы на мучавшие меня вопросы.

— Начинай, — мать племени благосклонно кивнула и принялась набивать трубку. Я смотрел на ее потемневшие от времени пальцы и задал свой первый вопрос:

— Вы думаете, что я, это не я?

Пальцы замерли. Женщина подняла голову и недоуменно посмотрела на меня.

— А разве не так? — спросила она.

— Что это за игра? Должен быть вопрос- ответ, а не вопрос- вопрос. У нас так, кап три любил отвечать. Ты ему задаешь вопрос, а он вечно тебе встречный. Никогда прямо не отвечает. Так вы думаете, что я, это не я?

Она раскурила трубку. Поморщилась от едкого дыма.

— Ты сам знаешь, что ты, это не ты. Ты даже помнишь момент, когда в твое тело пришел другой. Ты тогда умер. Пускай ненадолго, но ему хватило времени для проникновения. Когда ты открыл глаза, вас было уже двое.

Я вспомнил, как тонул в учебке. Вспомнил, как бил инструктора. Вспомнил, чужую агрессию в своем теле. Сам бы я так поступить не мог, слишком закодирован на подчинение. Нет у меня свободных мыслей. Я изначально раб и прислуга, хоть и офицер. Видно тот, кто вселился в меня об этом не знал или, скорее всего, ему было всё равно до таких мелочей, как субординация и трепет перед высшими.

Я кивнул, соглашаясь.

— Вы зовете его, Иваном. Почему?

— Нет, дружок. Теперь мой вопрос.

— Справедливо. Слушаю.

— Кто такой кап три? Это ваш шаман? Колдун? Что он умеет делать?

— Сколько много вопросов. Восемь! А можно я тоже так буду спрашивать?

— Отвечай!

— Хорошо. Не нервничайте. Кап три — это капитан третьего ранга. Он не шаман и, если колдун, то немного: интендант корабля, через него проходит весь закуп и списание провизии и прочей матчасти. Очень хитрый и коварный тип. Вы удовлетворены?

— Теперь я знаю о вас больше, инопланетник. Ядовитые твари, давить вас надо!

— Так почему вы зовете его Иваном? — решил свернуть я с опасной темы: мама Айны завелась не на шутку.

— Потому что это его имя. Разве не так? Легенды не врут. Летопись времени показывает правду и называет все сущности своими именами.

— А я откуда его знаю? — уныло протянул я. Я действительно знал о Иване раньше знакомства с местным святилищем, да и оно мне правды не открыло. А то, что открыло, об этом у меня будет следующий вопрос.

Женщина раздраженно передернула плечами.

— А я откуда могу знать, почему ты знаешь, но не помнишь источника информации? Может проблема в тебе? Может тебе нужно вспомнить? Что-то важное? Чтоб ты стал истинным Иваном, а не Витюлей Рябиным.

— Я не Витюля. — Теперь я нахмурился. — Я — третий лейтенант Рябин.

— Это пока, — отмахнулась от меня трубкой женщина. — Ты вспомнишь, и Иван придет.

— Вспомню, когда?

— После встречи с червем. Скорее всего, ты умрешь, но последняя мысль в твоей голове, — тут она болезненно поморщилась, словно съела кислый фрукт, — станет раскрытием тайны. Я ответила на твои восемь вопросов?

— Вполне, — согласился я. А сам внутренне подобрался, готовый выдавать из себя дальнейшие тайны ВМФ. Однако она спросила о другом.

— Пирамиды. Если мы их будем затапливать, вы будете строить новые?

— А, что? Этих мало? — ощетинился я, не сразу беря себя в руки. Кретины. Дикари! Я ведь на этой колонии из-за вас! Дались вам наши маяки!

— Ты кап три что ли? Интендант?

— Нет. Я — водолаз, — сразу испугался я.

— Тогда отвечай на вопрос.

— Конечно, мы будем строить маяки, как бы вы не уничтожали строения. Скорей всего в разных точках вашей дикой, недоразвитой и несчастной планеты: до всех не доберетесь.

Женщина удовлетворенно пыхнула трубкой и спокойно сказала:

— Нам нравятся пирамиды. Стройте много. — И я не понял: она разрешила или слова прозвучали, как сарказм?

— Теперь я?

— Давай. По- последнему. Утомилась.

— Что это за история с королем? Неужели вы верите в то, что от меня может родиться ребенок, так значимый для вашей истории, планеты и священной войны с титанами?

— От тебя? — Пыхнула трубкой женщина и глаза ее округлились. Хочется верить от пряного табака. — От тебя, третий лейтенант Рябин, нет. Не строй иллюзий. А вот от него, будет король.

— А давайте вы нас отпустите? Все-таки я тоже помог вам с королем. Не только он.

— А давай ты не будешь умничать?

— А, если я убью червя? Вы отпустите меня и заодно моих товарищей?

Женщина нахмурилась:

— Мне кажется ты много задал вопросов. Я же просила: по- последнему.

— Так отпустите?

— А ты знаешь, давай. Всех отпущу. Даже тех, кто будет рядом с тобой.

— Я буду не один? — У меня приоткрылся рот в изумлении.

— Все, кто живой остался, тоже примут участие. Червь очень голодный. Пускай племя развлечется. — Мать племени утомленно зевнула. — Иди уже.

— А ваш вопрос?

— Мой? — она задумалась. — Слушай, а когда вы улетите? Сколько можно вас истреблять, чтобы вы поняли, что мы вам не рады?

Я потупил глаза и тихо сказал:

— Никогда. Титаны никогда не бросают свои колонии.

13

Я сразу признал парней.

А, кто, как не они? Последние из живых. Наверное, специально оставили, напоследок, помня, что мы изначально держались вместе.

Прохорович перестал сутулиться и распрямил привычно плечи перед офицером. Обвисшие усы старика затопорщились, но бывалый солдат не торопился с вопросами. В глазах его мелькнула искра надежды. Мелькнула и погасла. Ильюха радостно засопел, развел руки для объятий и медленно их опустил, поймав суровый взгляд капрала. Подавил в себе порыв броситься на встречу, передумав в последнею секунду. Стушевался. Спросил:

— А, почему в шкурах?

Сережка привычно хлюпнул носом, протягивая слезливо, вместо приветствия:

— Морячок, вот и свиделись.

Я кивнул ему и стал раздеваться до полосатых плавок с золотыми якорями, отвечая на вопрос:

— Да, так получилось.

— Мы здесь из-за тебя? — грозно спросил капрал. Я предпочел не ответить. — Остальных обнулили. Не дождались помощи. Спасибо за дополнительно прожитые дни. Настало время?

— Не за что, — я потупил глаза.

— Значит настало, — вздохнул капрал.

— Я волновался, — признался Сережка. — Места себе не находил. Переживал. Ты живой! Мы — живые! Это хорошо.

— Да. Время тянулось томительно долго! — признался Ильюха, беззлобно глядя на молодого новобранца. — Гадали, какой ты смертью погиб. Я вот думал, что тебя сожгли и съели. А мы вот у воды стоим. У твоей стихии. Ты же подводник? Обманул что ли всех? — дембель мне подмигнул.

— Ты ведь не предал армию, сынок? — строго спросил Прохорович. Я покосился на сурового старика.

— Да, нет, конечно! — ответил за меня Ильюха, пораженный таким вопросом, не меньше. — Как он мог?!

Капрал не сводил с меня настороженного взгляда.

— Нет, — буркнул я.

— Вот видишь! — облегченно выдохнул здоровяк-дембель.

— Вижу, — спокойно сказал капрал. — Все вижу. Мы думали, тебя за пытали, что ты погиб, как настоящий космопроходец, гадали, какую бы монетку титаны кинули тебе на гроб.

— И какую? — мне стало интересно.

— Мнения разделились, — уклончиво ответил капрал.

— Прохорович сказал, что медяк, а мы с Серегой голосовали за два серебряника.

— Много, — я улыбнулся.

— Как ты выжил? Я думал, из тебя все соки выжали! — воскликнул дембель.

— Не все, — ответил я Ильюхе и вздохнул. Моя печаль передалась Сережке, и новобранец тревожно снова захлюпал носом. Совсем видимо пацана простуда заела. Капрал погладил солдата по лысой голове, поморщился наколовшись о жесткую щетину, и спросил у меня:

— А браслет где?

— Отобрали.

— Небось сам отдал?! — грозно спросил Прохорович.

Я не удержался, вспыхивая:

— Капрал! Вы меня в чем-то подозреваете?!

— Конечно.

— И в чем?

Старик, не задумываясь сурово бахнул, убивая словом:

— В измене!

Парни переглянулись и сочувственно посмотрели на меня. У меня закружилась голова от таких серьезных обвинений. Руки судорожно комкали штаны, пытаясь сложить в правильный квадрат. Постоянно вылезали края. Надоело, в сердцах кинул под ноги. Одна штанина тут же размоталась и укоризненно застыла в немом вопросе. Из толпы аборигенов вышел ненавистный добряк Фальгус. Он делал шаги к нам степенно и важно, полный достоинства и обожания Айны. Я даже застыл, забыв, чем занимался. Вот и настало время кровавых разборок. Представляю, что скажет капрал, когда услышит историю до конца. Дикарь остановился в паре метрах от нас, сплюнул и кинул мне нож под ноги. Клинок почти по рукоять зарылся в грязном песке. Чуть в щиколотку мне не попал. Я с непониманием посмотрел на гнутую гарду: сейчас станем драться на ножах что ли? Потом перевел взгляд на аборигена: теперь самое время для выяснений, никак не подождет?

Воин прокашлялся:

— Вряд ли ты убьешь червя-саама, но вдруг поцарапаешь, — начал медленно Фальгус, стараясь не забыть каждое слово из подготовленной речи. Обреченно вздохнул. Забыл. Повисла пауза. Здоровый бицепс надулся на руке, но это никак не помогло мозгу. Дикарь моргнул рыжими ресницами, отмирая, и продолжил. — Тогда капля крови въется в клинок. Нож, благодаря не тонущей рукояти, всплывет. Я, конечно, выловлю его, когда пройдет время и червь успокоится, и опустится на дно, переваривая четыре священные жертвы. Потом я заменю рукоятку и сделаю важный артефакт: нож Душ, окроплённый кровью саама. Клинок пройдет через столетия и всегда будет убивать титанов. — Рыжий детина, слащаво улыбаясь, сделал несколько шагов назад и уже в толпе добавил. — Получится отличный нож. Жаль, ты его никогда не увидишь.

— Никогда не говори никогда, — сурово сказал капрал и высморкался в сторону дикарей. Чихать он хотел на опасность: на аборигенов, червей и смерть. Старик не скрывал своего призрения.

— Жаль, — пробормотал я, наклоняясь и вытаскивая водолазный нож из песка.

— Священные жертвы? — переспросил побелевший Сережка. Тощие коленки его заходили в нелепом танце. Я улыбнулся, вспоминая балет в большом театре, виденный перед отправкой на фронт.

— Кого мы должны убить? — забеспокоился Илья. — Саама? Легендарного водяного дракона?!

— А огнемет? — сурово спросил капрал, обращаясь к толпе. Засопел, когда ему не ответили, веря еще больше в измену. Мне-то нож отдали, а его опять провели.

— Червя, — уныло ответил я рейнджеру. Тот присвистнул. Мое прекрасное настроение совсем исчезло. Сережка тяжело осел на песок, обхватил голову руками и худенькие его плечи сотряслись в первых конвульсиях плача. Я покачал головой: если выживем работы военным психологам с солдатом непочатый край — быстро парня не восстановят.

— Огнемет не поможет, — сказал капрал ни на кого не глядя, вынося вердикт. Оно и понятно: если ему оружие не дали, то как поможет? Закрутил ус, думая, то ли простить меня, то ли вернуться к теме, когда победим червя-саама.

— Я знаю, что поможет, — радостно воскликнул Ильюха, прогоняя общее уныние. Сережка перестал плакать и посмотрел на дембеля зареванными глазами, полными надежды.

— Что? — спросил Прохорович, кивая. Мне тоже стало интересно. Вскинул голову, любуясь солнцем. Хороший день. Сейчас бы позагорать или пикник устроить с Айной под деревом, а не вот это всё.

— Рота морпехов! — браво выкрикнул Ильюха и распрямил плечи, веря каждому слову.

Капрал сплюнул. Его старческое лицо избороздили лишние морщины. Солдат качнулся с носка на пятку, как пьяный. Шаркнул ногой, пиная перламутровый ракушник. Прочертил кривую короткую линию. Просипел хрипло и безнадежно:

— Нет у нас роты морпехов. И титана нет. Ничего нет.

— Один нож есть, — добавил я, соглашаясь. В умелых руках нож дорого стоит. Я знал, что говорю. — На приманку ловить станем. Кстати, рота морпехов не помогла бы, они просто не нашли бы это место. Зря вы на них надеялись так долго.

— И с оборудованием не нашли бы? — усомнился дембель. — Они же спецы по спасению. У них оборудования полно должно быть!

— Ага. Штурмовой автомат и две гранаты, — сказал я. — Вот и всё оборудование.

— На приманку? — задумчиво протянул капрал.

— Да, — подтвердил я и все мы посмотрели на Сережку. Новобранец в ужасе затряс головой:

— Я плавать не умею!

— Да и не надо! — воскликнул Илья, переключаясь от мысли спасателей морпехов к более насущной теме. — Зачем приманке плавать!

— Жаль, — сказал старый капрал. — Побарахтался бы.

У салаги дрогнули губы. Я сжалился.

— Это была шутка, — вздохнув сказал я, поигрывая ножичком. — Приманкой стану я.

— Ты? — оживился Илья. — Вот это поворот!

— Морячок, — прошептал Сережка и я почувствовал очередную единицу к своему авторитету и пятерку к карме.

— Кто же, если не он, — хмыкнул Прохорович.

— Зря погибнет! Не уплывет! — категоричный тон Ильи, предвещал мне трагический конец почти сразу. «Да, что там за саам? Неужели тот червь, что я видел в бездне? Да, как он здесь может оказаться?» — подумал я и тут из толпы дикарей выступил приземистый мужичок в засаленной коричневой шкуре и крикнул, тыкая в нас корявым пальцем:

— Это он! Я узнал его!

Мы занервничали. Парни от того, что впервые местные не проклинали меня. А я от, того, что не оказался в центре внимания.

— Кто? Я? — не верил Ильюха.

— Он, — кричал лохматый дикарь и тыкал пальцем в сторону нашего дембеля. — Он убил моего Руксика. — Аборигены заволновались сделали шаг вперед, сокращая между нами дистанцию. Видно, что Руксика многие любили. Лица у многих гневными стали, я даже усомнился в встречи с червем — кровавая расправа уже зависла над нами.

— Парни! — Ильюха обращался к нам, явно напуганный оборотом. — Не убивал я никакого Руксика. Что мне делать нечего?

— Такой дружелюбный был, — скулил дикарь. — Любознательный. Ластился всегда. К людям тянулся. Вот эта тварь завалила! Стрелял, пока Руксик не испустил последний вздох. Бедный мой зубастик, всё лизнуть хотел его напоследок.

— Я не понимаю о ком он говорит, — лепетал побледневший дембель.

— Я понимаю, — Прохорович зло пнул песок: комки грязи долетели до всех, мне досталось больше остальных, сдвинул пилотку на глаза, зыркнул из- под нее зло, — чего тут не понять: про два транспортника мяса. Ты убил чью-то любимую зверюшку. Лейтенант! Кажется, нам самое время начинать!

Я кивнул головой, видя в толпе нарастающую агрессию.

— Да. Не будем тянуть. — И крикнул дикарям, успокаивающе поднимая руку. — Всё в порядке. Мы уходим убивать вашего червя!

Защитники животных оскорбились еще больше. Мы сделали вид, что они нам не интересны и отвернулись от толпы. Спины прожигала чужая волна ненависти. Ропот не затихал: проблема то не решилась.

— Гиблое дело, — сказал Прохорович, стоя у самой кромки мутной воды и, блуждая взглядом по беспокойным волнам.

— Я не умею плавать, — не к месту напомнил Сережка, явно нервничая.

— Ничего себе они пытку придумали: покормить червячка космическими рейнджерами. Да в обучение каждого из нас миллионы потрачены. Как можно миротворцами кормить дракона?! Это против любой конвекции, — обозлился Ильюха и покосился назад на шеренгу диких аборигенов. — Лучше кожу сняли или в камень превратили! Даже умрем теперь, никак солдаты. И медаль посмертно не дадут! Потому что нет никакой чести быть съеденным червем! Знаю я этих тыловиков! Еще и в пенсии родителям откажут и страховку не выплатят!

— Запросто, — согласился с ним Прохорович, трогая длинный ус. Пальцы его теребили седые волоски, а сам старик смотрел тоскливо за горизонт и солнце его не радовало.

— Может устроим последнею атаку и умрем героями? — прошептал неожиданно для всех новобранец Сережка и стушевался. Это он поддался эмоциям дембеля, никак не иначе.

— Безоружными героями? — уточнил капрал, сбивая напор салаг.

— У лейтехи нож! — вскинулся рядовой. — А, что? Побежали? Напугаем? Главное добежать. А там рукопашный бой дадим и глядишь победим.

Мысль дать последний бой никому не понравилась. Я потрогал зажившую рану на голове. Капрал же и так имел много медалей, а новобранец может просто не понял, о чем говорили, думая о том, какая она должна быть геройская смерть, чтоб все запомнили.

Я решил напомнить о себе:

— Кроме ножа у меня есть грибы. — Я каждому в руки сунул несвежую гроздь поганок. — И вот, что парни. — Я примолк и потом продолжил, взвешивая каждое слово, стараясь выглядеть тверже и авторитетнее. — Если забьем червя, то нас отпустят.

— Ножом водяного дракона? — улыбнулся Илья. Безрассудная мысль ему понравилась: такое покруче, чем бросаться на дикарей с голыми руками. Надо быть совсем двинутым или моряком, в крайнем случае.

— Сомнительно что-то. Наврали. Взрослый саам безнадежно опасен, — напрягся капрал и передал свою часть грибов новобранцу. — Поноси пока. А то еще взорвутся в руках. Что-то меня потряхивает ни к месту.

— Есть? — сразу оживился Сережка, с готовностью открывая рот, как голодный птенец.

— Погоди, — капрал успел перехватить худую руку. — И осторожнее.

— Это те, что взрываются, Витюля? — дембелю нравилось называть лейтенанта по имени, тем самым он бросал вызов армии, обществу и правилам этикета. Всему тому, что вдалбливали семь в колонии. Революционер. Такие горячие головы могут кинуть вызов титанам и звездам. И бесславно умереть, так никому и ничего не доказав. Я вздохнул и кивнул:

— Они.

— Тогда может в самом деле в атаку? — осторожно спросил Прохорович, взвешивая свои грибы в ладони. — Внезапность на нашей стороне. — Я внимательно посмотрел на старика: неужели убить червя настолько невыполнимое задание? Да и какая внезапность? Мне казалось, нам дышат в затылки. Но я попытался включить разум и образумить старика:

— А дальше, что? Как будем выбираться? Посмотри: тут солнце светит, сухо, а забрали нас из дождя, где небо было сплошь затянуто свинцом. Мы в другом времени. Наша жизнь за стенкой, а как пройти через нее — я не знаю.

— И я, — признался Сережка. Старый ветеран успокаивающе погладил новобранца: только не волнуйся и не плачь, не время показывать врагам слабость. Сейчас взрослые разберутся.

— Титан знает! — сразу оживился Ильюха. — Мы начнем бойню, потом он подтянется, всех постреляет и нас вытащит.

Капрал тяжело засопел. Как и я, он не верил в расторопность титанов. Сколько времени прошло после сигнала, ушедшего в космос? Правильно, много. Но мы сейчас стояли перед озером, в котором плавал червь и нам надо его убить, а не грузились в спасательную шлюпку, блестя на солнце новенькими значками.

— Что ты предлагаешь? — осторожно спросил Прохорович.

— Глушить червя. — Я пожал плечами: очевидно? Да.

Про Айну, что меня ждет, я решил промолчать, но глупой улыбки скрыть не смог. Капрал нахмурился, видя во мне такую перемену, видно подумал, что я сбрендил в конец и скоро командование перейдет к нему. Потом он нахмурился еще больше, оценивая свои шансы, как командира в предстоящей операции и сказал:

— Ладно. Тебе виднее: решай. Ты же у нас лейтенант.

— Морской, — подсказал новобранец, расплываясь в идиотской улыбке.

— Ладно.

Я обернулся. Новобранец махал мне "до свидания". Хорошо, что он очнулся. И хоть и не впопад иногда говорит, но все равно приятно. Я помахал в ответ — всё будет замечательно. Обязательно.

— Выводи его на мелководье. Будем глушить. — Авторитетно подсказал мне Ильюха и понюхал грибы. Привычный румянец на его щеках сошел. Нос заострился. Выглядел он нехорошо, словно труп. Я отогнал от себя виденье и улыбнулся.

14

Солнце прогрело поверхность воды. Теплые, они ласково успокаивали мое тело. Я сделал несколько гребков на спине, чем немало изумил аборигенов: мою беспечность они приняли за отвагу, видно решили, что так я дразню затаившегося на дне червя. И под недовольное брюзжание капрала: хватит прохлаждаться, плавно ушел под воду. Заскользил у самой поверхности, вглядываясь в редкие мохнатые водоросли, поднимающиеся витыми бледно-зелеными столбами с невидимого дна.

Странно, в воде не плавали привычные косячки мальков. Не рябило от снующего серебра маленьких спинок. Никто не разбегался напуганный моим появлением. Я подплыл ближе к толстому стеблю подводной травы, но и с близкого расстояния мне не удалось рассмотреть на съёженных волокнах привычных красных рачков или черных ракушек.

Не считая огромной медузы, чей купол равномерно колыхался в толще воды — озеро поражало отсутствием живности. Я бы непременно назвал его «мертвым», если бы не образ мальчика, страстно мечтающим о таком.

От неприятной ассоциации меня передернуло.

Значит, тогда, пускай звучит так: нет никого.

Нет живности и точка.

Кроме медузы и меня.

Слишком просто, конечно. Подъел тут кто-то подводную фауну. Истребил до основания. Проредил, как сито. Прошелся пылесосом. Оставил одну несъедобную медузу. Сдается мне, червячок и подъел. Не зря его так боятся и уважают местные. Я бы тоже боялся и точно не нырял, не будь у меня водолазного ножа. Как там Айна говорила? Каждый предмет двойственен и каждый видит только то, что хочет. Дикари примитивны и совсем не разбираются в современном оружии. Для них нож — это нож. Я достал клинок, встряхнул и активировал лезвие. Лазер с шипением резанул толщу воды. Достаточно. Я выключил нож и голубое сияние погасло. Полный заряд. Я удовлетворенно кивнул. А для меня — это не просто нож, это боевое оружие подводника. Нам на глубине не привыкать разную пакость от сварочного аппарата отгонять. Морские чудовища, как мотыльки сползаются на огонек. А ты в это время один! Вот и приходится отгонять их особым ножом, когда другая рука держит дорогостоящий сварочник. До пистолета то не всегда дотянешься. Да бывает и не уместен он. А так жухнешь какую-нибудь тварюгу между глаз, не убьешь, слегка покалечишь — так, нарост, другой собьешь, дашь попробовать лазера и спокойно можно дальше продолжать работать, до следующего визита. В темноте-то грустно. Понять чудовищ можно. Вот любопытство их и разбирает. Нам биологи про такое рассказывали. Специальный тренинг был. Говорили: одиночество это. Не со зла они на свет ползут. Всем тепла хочется. Я после тренинга монстров перестал бояться и убивать. Вошел, так как сказать, в чужое положение.

Так, что нож лучше пистолета. Особенно в умелых руках. И червя я не боюсь: у меня психологический барьер и долгие года практики. Пускай местные почитают и преклоняются перед водным божеством: сами его в этот ранг возвели. А нам чужие мифы без надобности. Разве только, что перед сном послушать от Айны: приятно засыпать. Как она там? Скучает, наверное. Ничего. Я скоро. Главное, чтобы червь таким же, как из бездны не оказался. Но тогда у меня ножа не было и устал я сильно от спуска. И темнота сделала свое дело — стабильная психика напрочь отсутствовала — то мышью был, то видел себя с разных ракурсов. Всё одно к одному. Вот и накопилось. Да, и тварь на мозг воздействовала. Сумела диктовать свои условия. Теперь я такого ей шанса не дам.

Нож!

Я погладил оранжевую рукоятку.

Сдается мне, про истинные свойства ножа аборигены не знали и никогда не узнают. Магия у закаленного клинка на самом деле очень простая: лазерная батарея.

Да, что там дикари, даже капрал со своими рейнджерами, так и не понял, как мне удалось тогда атакующую из-под крыла змею угомонить. Может оно и к лучшему, когда есть недосказанность: у ВМФ свои секретные плюсы и новые разработки, мы то знаем, что сильнее и являемся оплотом для любой армии.

Я не удержался от улыбки. Видел бы меня сейчас капрал — представляю реакцию. Ладно, парни, помокните в воде, не растаете. Я пока найду червя и сделаю то, что от меня не ожидают.

А он, как чувствовал: спрятался и не высовывался.

Как настоящий хищник затаился в засаде и ждал.

Прикинув, сколько у меня есть времени для следующего вдоха на поверхности, я поплыл на глубину. Надо разведать. Видел я под собой неясные скальные обломки. В одной из них, вполне могла находиться пещера с червем. Думаю, его и выманивать не придется. При такой скудности питательного рациона — я для червя лакомым кусочком окажусь. Какая долгая засада, когда голод терзает. А дальше дело техники и ножного боя. На верх я его точно не потащу. У парней из оружия только грибы и то, те что я у булькающего котла нашел, когда из жилища матери племени выходил. Подумал, что съем по дороге, а потом рейнджерам раздал, повинуясь внезапному импульсу. Ибо вера она чудеса творит.

Только не со мной. Я до сих пор не понимал, как червь может воздействовать на мой разум, раскрыть его и помочь вспомнить.

У него и шанса такого не будет.

Не успеет.

14.1

Пора сплывать. Пара свежих глотков воздуха и можно будет снова нырять, и обследовать скалы. Я стал подниматься к поверхности и замедлился, привлеченный необычный каменным пиком. Находился он много дальше от обломков, стоял в стороне. Острые грани имели слишком правильные формы и наверху сходились в три луча, создавая треугольник. Сомнений не оставалось. Подо мной, в глубине озера, зарываясь основанием глубоко в ил, возвышался пирамидальный маяк.

Я отогнал от себя любознательную медузу, которая в негодование сделалась малиновой и пошла зелеными пятнами, и сделав несколько взмахов всплыл на поверхность.

Отплыл далеко. Ильюха, радостно вскрикнул и взмахнул рукой. Старик покрутил головой, вытер слезу и промолчал. Сережка запрыгал в воде. Зашел по шею, но тут же поспешно вернулся назад к своим, чуть не утонув. Туземцы подошли ближе к кромке воды. Хозяин Руксика, отважился запрыгнуть на валун в воде. Рейнджеры и аборигены выжидающе молчали. Я слышал мирный плеск воды и не торопился начать беседу. Туземцы зашептались, начиная делая ставки, предчувствуя развлечение.

— Надо нырять, — сказал я, тоном не терпящем возражения и без сомнений.

— Понял, — сразу засопел Ильюха и двинулся ко мне.

— Куда? — остановил его окрик капрала. Дембель остановился и обернулся. — А, как же план? — спросил у меня старик. — Ты же обещал его выманить на мелководье!

— Обещал, — признался я и вздохнул.

— И, что не так? — насупился Прохороваич.

— Всё, — признался я. — Там маяк под водой и некого выманивать: червь прячется в логове — под водой есть пещеры.

— А может нет никакого червя? Уплыл? — громко зашептал Ильюха, но его услышал даже самый глухой туземец.

— Есть, — подумав, признался я, вспоминая мрачную пустоту под водой и отсутствие живности.

— Маяк на глубине? — протянул капрал. — Я думал, его затопили.

— Я уже понял, что мир двояк и свыкся с мыслью о разных реальностях: здесь под водой, там- затоплен. Парни, надо нырять. В маяке будут воздушные карманы, отсидитесь в них, пока я стану разбираться с червем.

— С водным драконом, — поправил меня Ильюха и тут же добавил, — долбанутый план, но я готов.

— Разберется он! — хмыкнул старик. — Тоже мне «разбиральщик»! Идиот морской.

— Я не умею плавать, — тихо напомнил Сережка.

— А нырять? А плыть под водой?

Новобранец замялся. Признался:

— Десять метров. Один раз проплыл, когда в детстве с мамой и ее другом на море отдыхал. Они забыли про меня, увлекаясь друг другом. А я купаться пошел. За рыбками нырял. Мама тогда сильно испугалась: решила, что меня течением унесло. А я проплыл. — Сережка довольный улыбнулся. — Десять метров под водой.

— Рекорд! — хмыкнул Ильюха.

— Подойдет! — соврал я, в душе уже откачивая утопленника.

— Ну, раз другого плана нет, — развел руки в стороны старик.

— Нет, — признался я. — Я в паре с Ильей. Ныряем первыми. Находим проход. Возвращаемся за вами. И в маяк! А там НЗ — недельный рацион пищи для монтеров, и я знаю, где он находится, воздушный карман — обязательно найдем, глубина и червь между нами и дикарями — самое укромное место, чтобы дождаться спасения.

— А он дело говорит! — оживился дембель. — Мне нравится план. В — первые я чувствую, что мы спасемся и выживем!

— На то и лейтенант, чтобы говорить дело! Не зря шесть месяцев учился! — хмыкнул Прохорович и одобряюще посмотрел на меня. Его глаза заблестели надеждой.

— Что он говорит? — спросил Сережка, нахмурившись, находящийся в вечной прострации. Впервые, я заметил, что у новобранца длинные ресницы — таким любая девчонка обзавидуется. — Какое дело?

14.2

На берегу, где стояли плотной шеренгой туземцы, пошло движение и к воде вышел подросток. С секунду он смотрел на нас. Выискивая взглядом меня. Нашел. Его лицо исказилось гримасой ненависти и безраздельной злобы. Мальчик присел у кромки воды и быстро сунул руку между камней. Я нахмурился. Думая, что он там нашел? Что привлекло внимание? Может кто из наших когда-то медаль обронил, и теперь она блеснула на солнце? Или какой-то солдат, в другом времени кинул монетку на счастье, надеясь вернуться в красивые места? В такую тьму тараканью по собственному желанию не возвращаются, но мало ли? Вдруг невеста. Или дом недостроенный. А может, паренек просто решил рыбку поймать или медузу? Последнею. Та, что случайно выжила после зачистки.

Мальчик вздрогнул, получив разряд в точке соприкосновения воды с рукой. Резко откинулся назад, садясь на песок, а по волнам к нам побежало голубое свечение. Я инстинктивно дернулся назад, желая уйти от опасности, но не успел.

Парням досталось больше. Борясь с внезапной судорогой ноги, разминая мышцу одеревенелыми пальцами, я видел, как рейнджеры разлетелись в разные стороны, приняв на себя основной удар. Как в мощных всплесках воды стали падать тела и уходить под воду. Как барахтаясь и разбрызгивая каскады капель поднялись ошеломленные Прохорович и Илья, и последний, отплевываясь от набравшейся воды, сразу начал искать новобранца, глупо тыкаясь в разные стороны. И слышал, как на берегу кричал мальчик Рота, когда ему выговаривали в очередной раз взрослые:

— Надоели! Надоели! И вы надоели! И они надоели! Стоят и болтают! Я крови хочу! Смерти инопланетников! Мать племени обещала развлечение, а скучнее я ничего не видел! Давайте уже сами начнем развлекаться!

Дикари зароптали, мнения их разделились. Видно кто-то стал горячо поддерживать мальчишку.

Илья нашел молодого солдата. Прохорович поспешил на помощь. Подхватили Сережку под мышки. Худое тело изгибалось без остановки под разрывающимся кашлям. Бледное лицо исказило улыбкой:

— Меня снова унесло течением! И я грибы потерял. Только не ругайтесь.

Капрал покачал головой.

— Тебе каши надо больше есть! Тогда тяжелее станешь и никакое течение тебя не унесет!

— Я кашу хочу. Я кашу люблю.

Илья коротко хохотнул.

Я вскинул голову, привлеченный новый движением с берега.

— А давайте! — сказал дикарь, хозяин Руксика, и замахнулся копьем, — давайте сами начнем! — И кинул копье.

Илья посмотрел на меня, улыбка сошла с его лица. И он обеспокоенно обернулся к берегу, чтобы встретить грудью брошенное копье.

— Титаны меня забери, — прошептал я, прикрывая глаза. Началось! В следующую секунду я уже быстро плыл к парням. Капрал, растерявшись, подхватывал под руки тонувших солдат, которые заваливались кулями в разные стороны, твердя, как заводной:

— Да, как же так.

Я быстро оценил ситуацию: перехватил новобранца, дал ему две пощечины, услышал первый вздох, увидел, как бледная кожа на лице стала розоветь и передал салагу капралу, принимая Илью в колыбель объятий. На торчавшее древко старался не смотреть. Голубые глаза дембеля начинали бледнеть и терять былой блеск.

— Я ведь в порядке, да? — шептал он. — Что-то рука непривычно немеет. И не вздохнуть.

Я кивнул, не в силах сглотнуть ком.

— Это ведь пустяк? — бормотал рейнджер, булькая кровавой пеной. — Я ведь не могу умереть от палки?

Я хотел сказать, что это копье, с очень мощным длинным лезвием, но слова застряли в горле. Я так низко наклонился, когда Илья снова забулькал, что капли воды упали солдату на лицо.

— Только не плачь, — попытался улыбнуться Илья, — вытащи их отсюда, ты сможешь.

Я кивнул

— Прохорович, — прохрипел дембель и дотронулся до копья в груди. Испуганно отдернул руку. — Капрал!

— Я тут, сынок. — Старик сделал шаг вперед и страдальчески нахмурился, глядя на дембеля.

— Я твои наряды, наверное, не выполню. Силы уходят. Маме напиши…

Он умер.

Умер у меня на руках, и я не мог поверить. Я с непониманием посмотрел на берег. Дикари оживленно переминались, делая ставки, ожидая дракона на свежую кровь добычи. Туземцы не рейнджера из далекого космоса убили, они позитив жизни уничтожили. Весь мир рухнул. А в трещину ушла веселость и оптимизм парня, не доживавшего два дня до дембеля. Выключился мир, теряя жизнерадостность молодого солдата. Порыв ветра захолодел щеки. Свинец туч чужого неба укрыл яркое солнце. Туземцы загомонили. Я обернулся. Гладь озера вдалеке пошла рябью. К нам спешили.

— Надо уходить, — сказал я. Старик кивнул.

— Вытащи копье.

Капрал окаменел, поджимая губы, но кивнув, выполнил то, что я просил. Он вцепился в копье двумя руками, готовый для последнего боя. Я лишь видел, как большие капли срывались с обвислого уса и тонули, оставляя в воде круглые разводы. Я кивнул. Оттащил тело максимально в сторону, в два гребка вернулся обратно и быстро заговорил.

— У нас будет мало времени.

— Ясно.

— У нас не будет права на ошибку. Четко делай то, что я буду показывать. Повторяй за мной.

— Понятно.

— Мы должны сделать невозможное с первого раза.

— Справимся, — сказал старик, кивая головой. — Теперь у меня есть копьё.

— Тогда начали, — сказал я и мы крепко схватили новобранца подмышками. Парень отчаянно затряс головой, твердя мантрой:

— Я не умею плавать. Я не умею плавать. Я не умею плавать.

Мне показалось, что мы почти сразу утопили парня. Он брыкался и хотел всплыть наверх, туда, где червь уже трепал тело убитого солдата. Но мы упрямо тащили его ко дну, стоило только один раз увидеть над собой огромную тушу хищника. Серега быстро затих и даже остатки моего воздуха не привели парня в чувства. Капрал всем своим видом показывал, что не бросит последнего рядового: отрицательного махал головой, булькал и упрямо тащил груз. Старик не оглядывался назад, а я — то видел, что времени остается мало и скоро дракон займется нами — легкий перекус заканчивался. Я показал Прохоровичу направление и на пределе сил поплыл к маяку, всматриваясь в монолит блоков, отыскивая вход. И стоило черному зеву попасть в поле зрение, вернулся.

Капрал вяло подгребал рукой. Теперь он хотел всплыть, но силы покинули старика. Новобранца он так и не бросил. Медленно, увлекаемые легким течением, они стали падать ко дну.

Титаны меня забери! Потопил пехоту. Парни мне доверились, а я не справился. Дракон перестал радостно барахтаться на поверхности озера и, поджав лапы, нырнул торпедой. Сердце остановилось. Теперь секунды решали дальнейшее развитие событий. Рывком я направил себя к телам и, подхватив пехов, устремился ко входу. Наверное, я побил все мыслимые рекорды, военно-морские так точно. Космический маяк было невозможно затопить полностью или разрушить прямым попаданием ракеты. На то он и маяк, чтобы стоять вечно. Еще бы работал сам по себе, так нет, без батарей и технического обслуживания не может. Я вплыл в ход и по коридору поднялся в первое помещение. Вода с каждым метром отступала и вскоре я уже жадно дышал затхлым воздухом. В полной темноте я оттащил неимоверно тяжелых товарищей подальше от воды и принялся откачивать капрала. Почему-то мне показалось, что с ним у меня будет меньше проблем. Он начал кашлять и выплевывать из себя воду, когда я услышал первый подозрительный плеск в воде. Положив старика на бок я медленно вытащил нож и активировал клинок. Голубое свечение озарило крохотный тамбур коридора. Из воды стала медленно подниматься голова червя. Весь хищник не мог влезть в столь узкое пространство, но длинная шея, позволила ему проникнуть во внутрь маяка. Теперь мы смотрели друг на друга. В голове моей начали роиться образы, накладываться картинки, и не выдержав, закричал:

— Пошел вон!

Для дракона мой визг стал точкой атаки. Пасть широко раскрылась, обдавая меня смрадом, и червь попытался достать лакомство из тесной щели.

Спас нож. Никогда не думал, что у меня такая реакция, а может я просто неудачно упал, полоснув от души ножом воздух, и зацепил дракона. Лазар срезал нарост с подбородка твари и удара хватило, чтобы дракон резко и с шумом убрался в темную воду. Я полежал немного, ожидая продолжения, но атака не возобновилась. Ногой спихнул в воду вонючий нарост и вырубил клинок.

Тут же раздался голос старика:

— Свет! — капрал закашлялся, — меня звали титаны. Я видел отца. Он манил меня к себе. Я видел свет! А потом яркое свечение погасло, и отец исчез. — Ветеран зашелся в новом приступе удушливого кашля и спросил, с трудом приходя в себя. — Где мы?

— В маяке.

— Где моё копье?!

Я вспомнил, как деревяшка медленно поднимается вверх, а тела наоборот падают вниз, и вспомнил о рядовом.

— Что с ним?!

15

— Оставь его, — устало попросил меня капрал. Я отрицательно махнул головой и продолжил делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Старик перестал помогать мне, и я перешел на одиночный режим: пятнадцать надавливаний на грудину и два нагнетания воздуха в легкие.

— Он мертв, — ветеран выругался. — Я всех потерял.

Я ничего не ответил. Это не он потерял. Это я потерял. Это мне доверились люди. Моя вина. И мне с этим жить. Смиряться же я не хотел. Я усилил толчки, помогая себе весом тела. Грудина новобранца легко ушла вниз и вернулась на место. Дыши, салага, оживай уже!

— Я всех потерял, — твердил капрал. — Такие замечательные парни ушли, оставив меня одного! — Мужчина пошевелился в темноте, и я решил, что он дергает себя за ус, желая оторвать. — Все ушли.

Я не стал напоминать старику, что еще есть я.

— Печальная участь старика, — стонал Прохорович. — Сколько вас было, ребятки, в моем отделении. Сколько знаний я вложил в каждого. — Дед вздохнул. — Злая участь ветерана. И жить не хочется. Вот сейчас бы глаз отдал или печень, лишь бы ты ожил, Серега.

Я покосился на капрала: разошелся не на шутку, помог бы лучше.

Новобранец закашлялся, выплевывая из себя воду, и я поспешил его перевернуть. Прохорович умолк, приподнимаясь, и, вытягиваясь.

— Показалось? — прошептал он, не веря. Я сел на пол, чувствуя усталость. Сережка откашлялся и хрипло произнес:

— Мне ваша пропитая печень, господин капрал, не нужна. Мне глаз нужен! Я к маме хочу. — Новобранец свернулся в позу эмбриона, подтягивая колени к подбородку и, начиная дрожать. Вот зачем ему глаз? Для мамы сувенир? На полочку поставят в баночке, а когда гости придут, мама и начнет гордиться нараспев: «Сереженька то мой, в пехоте служил. Натерпелся! Но я его уже откормила. Смотрите какие щечки! Хомячок, а не сынок. А это, смотрите, глаз! Непростой глаз, капральский!»

— Она не пропитая, она старая, — возмутился Прохорович, подумав, осторожно добавил, — глаз не отдам.

— Не нужен мне ваш глаз, — Серега обидчиво всхлипнул и толкнул меня больно ногой. — Спасибо, морячок.

Я приподнял руку, думая, что меня благодарят за спасение — сочтемся. Тут, как на войне.

— Теперь я умею плавать под водой! — голос новобранца торжественно зазвенел. Я притих, соображая, когда он научился. Испортил момент, старый капрал:

— Ты умеешь под водой тонуть, а это разные вещи: плавать и тонуть, — подытожил ветеран.

— Это одно и тоже! Правда, морячок? Я теперь ведь подводник, да?

— А я говорю — разные! — настаивал Прохорович и мне уже, видя, что поднялся. — Куда ты?

— Надо дальше пройти. Сидим у воды. Дразним червя.

— А какой он? — прошептал Серега.

— Злой, — подумав, коротко ответил я.

На удивление капрал не стал спорить. Помог новобранцу подняться, протащились по коридору в следующую комнатку. Я вспоминал схему маяка, которую заложили перед отправкой на задание в голову, и уверенно пошел к стене. Может тогда и повредили нейронные связи или, что там в мозгу соединяет мысли, и теперь вот сбои непонятные: видения, голоса и прочие страсти. Я ведь до армии абсолютно нормальным был, школу с благодарностью закончил. Правда, для родителей дирекция расстаралась и бумажку всем давали. Но мне очень хотелось верить, что моя жизнь могла сложиться по-другому, и сейчас бы я сидел в офисе, периодически вставая, продавал бы корпусную мебель, а не ползал бы по тесным коридорам маяка в забытой всеми Титанами неразвитой колонии.

Я открыл в каменном блоке фальшстену и из углубления достал плоский чемоданчик — стандартный набор ремонтника.

— Что ты делаешь? — спросил капрал. Я не ответил, доставая из чемодана связку фосфорических палочек — фонарей, горят тускло, но долго.

— Еда? — забеспокоился рядовой.

Я активировал палочки нажатием и бросил по штучке в разные концы коридора. Еще две озарили нас. Сбились теснее возле света. Пехи с интересом поглядывали на ящик инструментов.

— Где ты его взял? — подозрительно спросил Прохорович. Я кивнул на незакрытую щель в стене. Старика мой ответ удовлетворил: мы же в армии, раз по инструкции положено, то какие вопросы могут быть?

В прочем капрал задал вопрос, ковыряясь в ящике и доставая аккумуляторную отвертку:

— Пистолета нет?

Я посмотрел на него: какое оружие может быть в инструментах? Его даже случайно не может никто забыть.

— А еды? — спросил Серега с большой надеждой в голосе. Ему я уже отрицательно кивнул, чтоб точно понял и больше не спрашивал. — Можно я посмотрю?

Я отодвинулся, давая новобранцу самому убедиться. Старик включил отвертку. Остроконечная головка быстро закрутилась, когда он менял скорости. На лице вояки читалось: не огнемет, конечно, но хоть что-то.

— А мне оружие? — прошептал Серега. Он достал вечный карандаш.

— О, — уважительно протянул салага, — можно наши имена написать на стене. И он тут же принялся выводить формулу, но не дописал, привлеченный манипуляциями старика.

Капрал вздохнул и вытащил из ящика тюбик моментального клея.

— Оружие? — не поверил новобранец.

Старик кивнул.

— Пальцы только не склей.

— Что я, дурак что ли? Что я клеить не умею?! — обиделся Серега.

— Зря дал, — сказал я. — Я один раз к стене приклеился, так санитаров вызывали.

— Ты же, морячок! Я точно не приклеюсь к стене! — хмыкнул Сережка.

И капрал, слушая молодого парня, улыбнулся впервые за долгое время. Я тоже не смог сдержать улыбки. Мы переглянулись и вскоре смеялись. Старик вытирал слезы, салага кашлял, давясь в приступах. А я не мог остановиться, глядя на них.

Очень хотелось верить, что самое страшное позади. И стоит пройти минуткам, как короткое ожидания, закончится. И нас наконец-то спасет рота морской пехоты. Или пускай — это будет Титан. Он свернет голову дракону, отомстит за пленных и вытащит нас из каменной ловушки. Через пять минут все закончится.

Скоро домой.

15.1

Усталость накатилась, накрывая тяжелой волной, и я не в силах сопротивляться, прикрыл глаза. Я не спал, слыша голоса рейнджеров. Постепенно они затихали, перерастая в неразборчивый мягкий шелест, уходя на задний план, и я позволил себе расслабиться: опустил нож на каменную плиту, но руку далеко не убрал, готовый в любую минуту войти в режим схватки. От пола шла едва заметная вибрация: маяк продолжал работать, несмотря ни на что, и в каком бы в параллельном мире не находился.

Не успел я, насладиться и порадоваться за нашу выносливую технику, работающую в крайних тяжелых полюсах разных миров. Как ветер легко коснулся щеки и вкрадчивый голос, ели слышно прошептал одно слово:

— Помни.

Внутри меня разорвалась бомба. Сердце дернулось, дыхание сперло, а из подмышки сразу потек пот.

Я встрепенулся, слегка потягиваясь, пальцами чувствуя рукоятку ножа, и, не открывая глаз, осторожно спросил:

— Что помнить?

Голоса солдат исчезли, выключаясь, в мертвой тишине они оставили меня одного с голосом. Вместо слов, пришло видение. Я стоял перед древним титаном, убеленного сединой и не справившемся со временем и старостью. Его кожа на лице треснула от морщин рисунка, показывая три идеально ровные полоски, выдавая истинный возраст. Титану было больше трех тысячи лет. Признаться, таких старых, мне никогда не доводилось раньше видеть. Надменный титан, смотрел на меня упиваясь своей властью, пока я привычно не согнул перед ним шею в низком поклоне. Уши мои заалели. Старик позволил себе легкую усмешку. На голове его обруч координации, тускло блеснул камнем. Говорят, прозрачный метеорит живой, и реагирует на любое настроение хозяина. Сила в нем настолько огромна, что может управлять временем, пространством и, конечно, колонией. То есть любой колониальной планетой.

Я оценил ранг, сидящего передо мной великана, склоняясь еще больше, и спрашивая:

— Что я должен помнить, хозяин?

— Это.

Титан плавно повел рукой и вслед за ней стали появляться голограммы человеческих голов. Пока они набирали цвет, я, затаив дыхание, не сводил с матриц глаз. Ничего необычного не происходило, мне хотели показать людей, и мне их показывали. Что в них такого важного? Что я должен вспомнить? От чего пробудиться? А хочу ли я вообще пробуждаться, вспоминать и понимать происходящее? Голограммы медленно закрутились. Три короны венчали каждую неизвестную персону. Вот-вот тайна должна была раскрыться. Я чувствовал, как во мне нарастает возбуждение. Стоило пристальнее рассмотреть объекты и начать вспоминать. Первый, молодой парень имел на голове скромный золотой обруч. Суровое лицо, плотно сжатые губы и волевой подбородок, выдавали в нем харизматичного мужчину, способного наслаждаться каждым мигом жизни, как последним. Такие ценят любую секунду своего времени, так как проживают свое отведенное время быстро и ярко. Его голова раньше всех приобрела натуральные цвета, но также резко и погасла, проваливаясь в темноту, и наливаясь черным. Был и не был. Сгорел спичкой, но голову так и не согнул. Вторым на меня смотрел, не мигая, почтенный старик. Я против воли покосился на хозяина. С титаном его связало одно — привычка пользоваться безграничной властью, и повелевать народами. Корона на его голове была тяжела, сверкала камнями и глубоко врезалась в зеленоватую кожу. Да. Настоящий властелин. У меня опять сработал блок подчинения, и я поспешил отвести глазах, не в силах справиться со страхом и рабообожанием.

Третьего я хорошо знал. Настолько хорошо, что не сразу смог понять, что он тут делает. Он же явно не вписывается. Какой из него король? Это же сказка, придуманная дикарями.

Хмурясь, с непониманием посмотрел на титана. Тот развел руки в стороны, чувствуя мой не высказанный вопрос, и подталкивая меня к тому, чтобы я произнес слова в слух.

— Три короля, — спокойно сказал старик, как нечто само собой разумеющееся и очевидное.

— Да, — выдавил я из себя, покрываясь испариной — я все еще не верил. Хотя меня уже начинало накрыть волнами беспокойства и тревоги.

— Да, хозяин, раб, — вскинул бровь титан. Он не требовал подчинения. Существо, способное убить меня щелчком пальцев, не понимало моего хамского поведения.

Признаться, я тоже не понимал, почему допускал такие оплошности. Словно кто-то другой, в особые минуты, брал контроль над моими мыслями и поступками. Очень досадная невнимательность.

— Прости меня, хозяин. Я растерялся. Прости мою оплошность, хозяин.

— Я накажу тебя позже, когда ты выполнишь свою миссию.

— Да, хозяин. Миссию? — прошептал я, вновь покрываясь испариной.

— Ага, — буднично проворчал господин, видя, что наконец — то во мне просыпается разум.

— Но повелитель, я не могу поверить, как такое может быть.

— Ты хочешь меня огорчить? — старик слегка свел брови.

— Нет, нет, — поспешно пробормотал я, исправляя очередную оплошность.

— Что именно? — нахмурился титан. — Ты помнишь свою миссию? Я не уверен, что ты — это ты: ведешь себя странно и подозрительно. Все вы люди на одно на лицо. Могу только черных от белых отличить. В груди у тебя звезда огненная, а по края чернота, только так и понимаю, кто перед мной.

— Это я, хозяин, — поспешил заверить я, покрываясь испариной, ведь убьет же и глазом не моргнет. — Я всё помню. Убить трех королей? Конечно, хозяин. Как я такое мог забыть. Это я. И я настоящий.

— И, что тебя смущает, «настоящий» ты, мой?

— Третий король.

— То есть тебя не смущает, как ты должен убить трех королей, живущих в разное время, эпохах и событиях? Ты начинаешь привыкать к перемещениям, — титан улыбнулся. — Однако тебя смущает именно третий король? Почему?

— Я знаю его!

— В самом деле? Но разве не я обещал тебе выполнения миссий? Не говорил, про их легкость? Посмотри на меня, раб, когда с тобой говорит высший! Разве не я говорил тебе, что убить королей будет просто? Ты сомневался в моих словах?!

— Как я мог?! — Ужас сковал мое тело, — не верить своему господину?

— Говори уже в чем проблема, — вздохнул титан, успокаиваясь. Вспышка гнева творца проходила, но опасность не исчезла. Я с трудом переборол страх и вдруг голос мой стал чеканным и уверенным. Я не верил, что я умею так говорить, тем более в присутствии титана.

— Я знаю этого короля! Это не родившийся мальчик из легенды местных туземцев. Я видел, как он рос и превратился в мужчину!

— Видел? Очень хорошо. Ты умеешь управлять временем? — кажется я подрос в глазах титана, и он не смог скрыть разочарования, когда я сказал:

— Нет, хозяин. Местные туземцы отвели меня в свое святилище и показали мне через летопись времени, своё будущее. Там был этот мальчик.

Титан нахмурился еще больше.

— И ты еще не убил его?

Я замолчал. В горле пересохло. Я затряс головой, не в силах, что-либо сказать. Как я мог убить мальчика из морока видений? Он же не существовал еще? А потом я подумал, как я вообще могу убить своего сына? Или Айну, которая должна дать ему жизнь?

— Ты понимаешь, что он станет королем? Одним из самых опасных и влиятельных врагов нашей империи? Его действия изменят устройство мира. Раб, ты понимаешь ответственность, возложенную на твою никчемную сущность?!

— Да…

— Да, хозяин, — вновь поправил меня титан. Он начинал снова гневаться.

— Но, как я могу убить своего сына? Я не понимаю, как? Зачем мне это делать? Это неправильно! Это слишком жестоко. Я ведь служил правдой и верой… Я ведь третьим лейтенантом стал! Почему я?! Я не смогу! Найдите кого-нибудь другого!

Старик скептически склонил голову, выслушивая мою тираду, не перебивая.

— Что это было, раб? У тебя есть чувства, эмоции? Ты спрашиваешь: «почему»? Не вижу сложностей. Себя же ты убил. Вспомни!!!

Я не помнил, но я верил каждому слову господина. Убил себя, так убил, раз надо было для дела. Обычная участь военного умирать по приказу господина. Так получают медали. За жизнь — медаль. Равноценный обмен. Однако тут другое и взволновало оно меня не на шутку.

— Но, — хрипло пробормотал я, — как я могу убить своего сына.

И это был не вопрос.

16

— Витюля! Витюля! — старик озабоченно тряс меня за плечо, я с трудом вынырнул из сна и сначала посмотрел на капрала, а потом на нож — нормально я разошелся, вогнал клинок в камень.

Прохорович покачал головой.

— Кошмары?

— Ага.

— Ну, ка. Дай. — Старик стряхнул мою руку с рукоятки ножа и попытался выдернуть нож из камня. Ничего не получилось. Прохорович нахмурился, но сразу не сдался. Повторил попытку.

— Что у вас за ножи на флоте?!

— Обычные, — сказал я, выдергивая клинок из камня. Ага, так я ему и раскрыл военную тайну. — Только на флотских реагирует, — соврал я, решив умолчать про маркер индикации.

— Темнишь, лейтенант. Ладно, тебе виднее: главное не натыкайте клинки в камни по всей планете, а то местные с ума сойдут в догадках, пытаясь вытащить поколениями. Достаточно им наших маяков. Что дальше станем делать?

Я посмотрел на старика, серьезен ли он. Нашел, о чем думать. Мы тут между смертью и жизнью, а капрал знай свои байки травит, не умолкая. Привычка что ли такая? Я посмотрел на Сережку. Ему сказки нравились. Новобранец улыбнулся обескровленными губами. Выглядел, как призрак в склепе. Я подтянул аварийный ящик и вытащил две фосфорические палочки. Сломав, кинул на пол. Фонари быстро разгорались. Технологический туннель сразу нашел: в каменной вкладке пугающим прямоугольным пятном зиял вход. Кивнул на него:

— Слазаю. Найду комнату отдыха. Там нз будет.

— Еда? — Сережка слабо улыбнулся.

— В том числе и еда.

— Никуда ты один не пойдешь. — Капрал покачал головой. — Если пропадешь, что мы здесь одни будем делать? — Старик кивнул на давящие стены вокруг. Внутри маяка не очень уютно. Я его сразу понял. Может дело в особенности в строения? В радиоактивных блоках? Когда стоит на поверхности из здания сразу хочется выйти, хоть камень и не в пыли и вентиляция исправно работает. Теперь, под водой, маяк и вовсе казался жутким местом.

— Хорошо. Сейчас отдохнем и поползем все вместе.

Прохорович придвинул плоский ящик, побренчал инструментами и ничего не найдя знакомого, откинулся к стене, закрывая глаза. Я подумал, что он решил поспать, поэтому удивился спокойному голосу старика:

— Странное дело, — говорил дед, не разжимая век.

Я ждал продолжения. Сережка, не теряя времени, лизнул камень, решив, что за ним никто не наблюдает. Я жаждал продолжения и молчал. События, которые происходили вокруг меня, казались, мягко говоря, очень странными. Один мой прилет на чуждую колониальную планету чего стоил. Дикие племена местных, уничтожающих космическую пехоту. Их подход к решению вопроса: пытки и страшная магия, которые они применяли к пленным. Любовь моя к туземки тоже странная: чувство вспыхнуло в самый неподходящий момент: кругом столько неприязни, враждебности, злобы и тут мы со светлыми чувствами. Понятно, что я только с корабля на землю спустился, после длительного воздержания, и ничего удивительного не произошло. Но, как развернулось все? Ребенок — король, муж с топором, а мама с трубкой, и управляет самым непримиримым племенем. Сидим в затопленном маяке, глубоко под водой и может дышим остатками воздуха, тоже странно. Где-то там, в толще мутной воды, над нами плавает гордый водяной дракон, а мы тут, ждем помощи, и, можем умереть мумиями, иссохнув от голода, так и не дождавшись прилета спасателей. Представляю кого они найдут. Кстати, компания моя, тоже странная: никогда не думал, что подружусь с сухопутными рейнджерами (с вечными соперниками в армии), да еще и сумею к ним привязаться. За короткое время родными стали. Вылезем из передряги, обязательно стану рапорты писать, чтобы парней во флот перевели, пускай хоть в охранение корабля, если совсем негодными окажутся. Хотя медкомиссии у нас строгие. Я посмотрел на старика, на Серегу, уже не стеснявшегося и во всю лизавшего камень, вспомнил себя — за дробят всех еще на первом круге, как бы самому в пехоту не перейти. Опять же титана — нет. Удумали, что-то господа вот и тянут, не реагируя на сигнал. Тут, и к бабке не ходи и психоаналитиков не спрашивай — готовят какой-то план, про нас забыв, и скорее всего, сразу списав в вероятные потери.

А еще меня беспокоило, жив ли до сих пор пилот, которого, вечность назад, в камень превратили. Как он там? Странно, если жив.

Что же имеет ввиду Прохорович? Что старика беспокоит? Сошлись ли наши мысли в чем-то?

Я вспомнил, как все начиналось, как мы сидели под крылом разбитого транспортника, и ели приготовленную на костре змею. Как улыбались и смеялись, чувствуя себя на пикнике и в начале забавного приключения. Довольные лица, освещенные пламенем костра, людей, которые сумели выжить и избежать смерти.

А, что, если транспортник не случайно подбили? Что, если мне надо было попасть в нужный момент для выполнения миссии? Но я ведь не выполнил задание до конца? А значит, мы все останемся живы?

Рано делиться с такими радостными вестями с парнями. Могут не понять и забеспокоиться.

Поэтому не удержался от вопроса и спросил:

— Что странного? — подталкивая Прохоровича к ответу.

Старик печально посмотрел на меня.

— Да, вот я про технологии думаю.

— Про технологии? — не поверил я.

— Да. Про них.

— И, что там?

— Вот смотри. Мы вроде, как кордонные войска — наблюдаем за колонией. И винтовки у нас плазменные, и корабли есть, — старик кивнул на меня, — и титаны за нами. А бьют нас палками, — Прохорович сделал вид, что отвертка в его руке — это мощное дикарское копье. — Точный бросок и нет Ильюхи. И понимаешь? Так с каждым из нас будет.

— Что? Мы от копей умрем? — спросил я, опешив, от предсказания.

— У них еще черная магия есть, — зловещим шепотом подсказал Сережка. — Племя шаманов и злых колдунов. Видели, какие у них дети?

Я с трудом сглотнул, не вовремя вспоминая черного пилота в камне: черные зрачки, непрестанно наблюдающих за нами; черные губы и угольного цвета распухший язык, пытающийся нам что-то сказать. Как такое можно забыть? А старик продолжил:

— Дело в другом. В неправильности событий. В их непредсказуемости. Мы же должны побеждать. А мы здесь, — старик обвел рукой каменную кишку.

— Мы выберемся. — Я чуть не проболтался о своей миссии — ее же надо выполнять, но вовремя промолчал. — Сейчас сменим дислокацию, еду достанем и выберемся. За нами прилетят, — сказал я, но не очень уверенно. Пехи стали хмыкать, каждый по-своему. Выходило, как похоронный марш. Только всеобщего уныния нам не хватало.

Капрал задумчиво покарябал щеку, ни на кого не глядя.

— А я могу первым пойти! — предложил Сережка и пояснил. — Я, как ящерица — везде пролезу.

Я кивнул головой, оглядев худощавую фигуру с ног до головы — предложение не лишено смысла. Однако капрал сразу возразил:

— И куда ты нас заведешь? Глупая ящерица. Мы же навсегда в маяке потеряемся.

Я попытался, возразить, защищая новобранца, что не так уж и много на пути встретиться ответвлений, но Серега и сам сдался: расслабился и кивнул.

— Значит, я — первый.

— Конечно, ты, лейтенант. Кто же еще?

16.1

Мы полезли. Капрал замыкал. Я четко видел в голове маркер: три поворота направо, потом четыре налево. Остаток пути прямо и не сворачивая. Просто и легко. В комнате отдыха нз на пару-тройку дней, даже, если Серега будет постоянно есть и, то хватит: переждем, восстановимся и дальше будем думать, что делать. Червь во внутрь не залезет: слишком огромен. Спокойно должны отсидеться в самом безопасном месте.

На четвертом повороте стали ползти вниз. Мне бы задумать, но я решил, что так и надо, да и Айна ни к месту припомнилась. Образ смеющейся от счастья девушки застыл перед глазами. Как, она там? Скучает без меня? Небось извелась вся от тоски. Ничего, скоро вернусь, а там и к звездам рванем.

Фонарь высветил пустоту впереди: черная трещинка, убегающая вперед змейкой, обрывалась неровным бескрайним провалом и веяло из него тухлятиной.

— Почему остановились? — задал свой вопрос капрал.

— Доползли, — предположил Сережка. В чем-то он был прав. Знать бы куда. Я сверился со схемой в голове. Вроде до места добрались. А пахнуть могли и продукты, которые испортились. Мало ли: вакуум нарушился и герметизация — в армии даже невозможное случается. Я вспомнил, что у Сереги в кулаке три фосфорические палочки: желтая, зеленая и красная — он специально разного цвета собрал, чтобы браслет сплести, и попросил, оборачиваясь назад:

— Дай.

Фонарики улетели вниз.

— И что? — затаив дыхание, спросил молодой пехотинец.

— Ничего, темно. Лезть надо.

— Может не надо? — возразил Сережка. — Здесь отлежимся. Тут хорошо.

— А еда?

— Еда — это важно. — Аргумент подействовал, и салага успокоился. Я попытался разглядеть за ним капрала. Старик, не мигая, смотрел на меня. Седые усы мелко подрагивали.

— Прохорович?

— Мы доползли? — задал он встречный вопрос.

— Да.

— И, что тебя смущает?

— Люка нет, — озабоченно сказал я. — Вместо него провал.

— Дай посмотрю! — Прохорович не стесняясь прополз по Сережки, потеснил меня, заглянул в провал, всматриваясь в темноту.

— Пахнет дурно и ничего не видно. — Он бросил вниз фонарь. Света не прибавилось.

— Невысоко падать, — сделал капрал вывод. — Не сломайте себе шеи, — буркнул старик и кулем свалился вниз. У меня даже ноги занемели от неожиданности. Думал, спуск аккуратнее будет: со страховкой и матами, не такой отчаянный.

— Прохорович! — не удержался я от вскрика. Тень возле фонаря удлинилась — дед, кряхтя, поднялся, посветил фонарем над головой, делая круги.

— Ты живой?!

— А, что со мной будет? Только на ногу встать не могу, видно лодыжку подвернул. Уверен, что это комната отдыха? — Капрал стал водить фонарем вокруг. — На помойку больше похоже: мусор кругом и вонь невыносимая.

— По схеме: она.

— Мать честная, что это? — пробормотал капрал, освещая серо-коричневый холм. Я тоже не мог увязать картинки комнаты отдыха: тут стол, койки должны быть, нища с продуктами — все для временного отдыха ремонтников и хранителей маяка. Где лампы вечного света?

Старик неуверенно шагнул к холму.

— Что там? — тревожно прошептал Сережка и стукнул меня по лодыжке. Я обернулся — парень протягивал тюбик клея. В глазах читалось: возьми, пригодится. Я отрицательно мотнул головой, резко поворачиваясь к щели и в этот момент, мне показалось, что холм вздрогнул.

— Стой, — прошептал я, чувствуя, как голос сразу охрип и потерял силу. Капрал меня не услышал. Неразборчиво бубня, он осторожно делал маленькие шаги вперед.

— Не пойму, что это? — Старик и посмотрел в щель на нас. Раздраженное лицо пылало справедливым гневом — злился на меня — куда я команду завел. Желтый фонарь делал лицо воскового цвета, а заостренный нос, казалось, протыкая, доставал до самой глубины души.

Я не ответил. Холм задрожал, и я уже не сводил с него глаз. Медленно, не торопясь длинная шея распрямлялась и вскоре над Прохоровичем неподвижно замерла голова водяного червя.

— Ты чего, лейтенант? Пугаешь меня что ли? — спросил капрал, сердито сводя кустистые брови на переносице. — Нашел время дурковать!

— Беги, — прошептал я одними губами. — Беги!

— Что? — Капрал резко склонился к полу, привлеченный блестящим предметом на полу. Мощные челюсти дракона щелкнули, перекусывая воздух над седой головой. Старый солдат тут же упал и попытался сделать перекат, только червь был быстрее — резко пришел в движение и, зацепив добычу хвостом, сильно швырнул ее в стену. Прохорович затих, обмякая кулем.

Червь стал вытягиваться вертикально, зависая над телом. В голове замелькали быстро сменяющие друг друга картинки: мальчик в длинной белой рубашке до пят, смеётся и бежит по зеленому лугу, его преследуют толстые тетки в странных чепцах, и впереди сопящий и сердитый дядька, похожий на Прохоровича, как две капли воды; юноша полуодетый в военную форму и читающий с выражением томик стихов Прохоровичу — старик одобрительно хекает в усы, машет головой и знай надраивает сапоги с высокими ботфортами до зеркального блеска; молодой военный перед строем получает саблю, целует гарду с красным пятном ордена и смотрит не на военноначальника, а поверх него, туда, где стоит черный от копоти улыбающийся и довольный Прохорович, ни как не соответствующий парадному виду остальных — мертвый среди живых; лихой ямщик, зычно покрикивающий на лошадей и искоса поглядывающий на странного барина, оживленно болтающего самим с собой, но на самом деле с невидимым Прохоровичем — мчатся на новое место службы; слуги в большом доме, похожие на Прохоровича. Везде мне мерещится старик. Я промаргиваюсь и шепчу:

— Прохор!

— Да, Ваня, — старик у стены вздрагивает и открывает глаза полные боли, когда чешуйчатая лапа дракона смыкается на нем и поднимает вверх к разинутой клыкастой пасти.

— Я нашел тебя, — шепчу я, чувствуя, как мышцы судорожно сжимаются и, непроизвольно дергаю руками и ногами.

— Чтобы потерять, — усмехается старик, кривя кровавые губы, и отвертка в руке его начинает жужжать, набирая обороты.

— Нет, нет, нет, — протестую я в ужасе.

— Мама! Это мои любимые пирожки?! — восклицает восторженно Сережка. Я оборачиваюсь назад, думая, что за мама нас посетила, атакуя сзади, и вижу, блаженное лицо парня, с затуманенными от счастья глазами — пех находится в мире грез, в своем видении, подаренным червём, и не собирается из него выходить.

— Давай мне два, — бормочет рядовой и я вываливаюсь из щели в потолке на дракона, в тот момент, когда он рвет Прохоровича по полам.

Наступает миг, когда время замирает. Я зависаю под потолком в свободном падении космонавта. В зажатом кулаке нож активируется и клинок начинает наливаться неоновым цветом. Полумрак рассеивается, темень отступает, и я вижу облако крови капрала — Прохоровича — Прохора. Густые капли крохотными рубинами обволакивают драконью морду. Из складки носоглотки торчит отвертка, всаженная по самую оранжевую рукоять, а глаза хищника смотрят вверх и полны удивления и непонимания, что там за муха у потолка.

Вот и сошлись пазлы.

Вот и глаз, преследующий меня постоянно в видениях. Наконец-то мы нашли друг друга. Телепатическая связь восстанавливается, и дракон в ужасе дергается, зная, что произойдет дальше, и видя этот момент уже тысячу раз. Мне даже жаль его на секунду: сколько раз он переживал в видениях картину своей смерти, но такие чувства всегда возникают, перед роковым ударом. Как яркая неоновая вспышка в фиолетовом зрачке червя она быстро проходит. Раз, и погасла: нет больше глаза. Два, и лазерное лезвие легко прошивает непробиваемый череп. Три, и в шею. В фонтане брызжущий из новой раны крови я скатываюсь вниз, нанося удар за ударом и не могу остановиться: режу, кромсаю, изворачиваюсь, не желая понимать агония это большого тела или преднамеренная атака.

С потолка падает пех. С хлюпаньем солдат уходит с головой в кровавое жижу. Выныривает, чтобы снова утонуть. Кричит и захлебывается, булькая в крови.

Я замираю возле когтистой лапы и смотрю на него, начиная дышать.

Нечем. Легкие жгет.

Дракон давно мертв. Возможно, удар в голову с самого начала решил исход побоища, но я не смог остановиться. Сгибаюсь, кашляю и пытаюсь втянуть в себя воздух. Может так легче станет и потеряется вязкость кислорода, наполненного звериной кровью? Рядовой не сдается и наконец поднимается: там всего — то по колено. Парня шатает, но он бредет к неподвижной туши и бьет ее кулаками: толку мало, чешуйчатое тело даже не вздрагивает. На последнем ударе пех замирает и не может оторвать кулаки от крутого бока. Прижимается лбом к зверю и тяжело шепчет, срывающимся голосом:

— Мы его победили.

— Да, — протягиваю я, кряхтя: сил нет разогнуться. Спина отзывается острой болью: наверное, что-то сорвал с непривычки.

— Оно съело Прохоровича? — спрашивает солдат и плечи его начинают мелко дрожать. Транс затягивается. Я могу смотреть на это вечно.

— Да, — отвечаю я, и парень сильно вздрагивает, вытягиваясь струной. А я вдруг понимаю, что вместе со смертью капрала потерял, гораздо больше. Словно кусок прошлого обвалился во внутрь меня и скрылся навсегда в бездне памяти. Ну, и ладно. Ну, и пусть. Потом разберусь, что плохо, а что хорошо.

— Я, кажется, вовремя пришел.

— Да, — и с этим я соглашаюсь. Мне удается распрямиться. Я оценивающе смотрю на замершего у туши рядового: парень по-прежнему не отрывает лба и кулаков от крутого бока, хмурюсь и лаконично спрашиваю:

— Ты чего замер? Всё кончилось. Хватит страдать.

— Я не страдаю, — сопит последний рейнджер. — Я приклеился! — И в голосе его столько горячи, что я вздыхаю и иду к нему на помощь.

16.2

От такой ювелирной работы я устаю окончательно. Серега не благодарит. Он полон обид на меня и со злостью срывает с костяшек кожу дракона. Пытался и со лба, но больно. Я киваю, предупреждал же: не приклейся ни к чему. Тоже мне нашел место. Рядовой тихонько бормочет, проклиная меня и звездный десант. А я киваю: в десанте плохо, надо было во флот проситься. У нас служба спокойнее и, если гибнем, то практически сразу, всем экипажем, без всяких нелепых шансов. Рассуждаю, чувствуя вязкость мыслей, и смотрю по сторонам: где комната отдыха персонала, где капсулы-лежаки, где холодные напитки и горячая еда? Проклятый червь — завалил инфраструктуру, теперь и не поспать, а как хочется отдохнуть. Не мог где-нибудь в другом месте выбрать схрон для логова. Надо порыться, может найдутся припасы. Я смотрю по сторонам и слышу подозрительные шорохи.

Рядовой прекращает терзать кулак и медленно подбирается ко мне, прячась за спину.

— Слышишь? — спрашивает он.

Я киваю, не отвечая.

— Это за нами?

Я не отвечаю.

— Спасатели? — настаивает рядовой в своем вопросе.

Мы ждем. Меня словно кто-то выталкивает из уставшего тела, и я снова полон энергии, сил и готов к схватке. Удивительное состояние. Откуда резервы? Из темного угла к нам выползает еще один дракон.

— Не спасатели, — сам себе отвечает рейнджер.

— Вижу, — зловещи говорю я и делаю первый шаг навстречу червю.

— Не тронь! — пронзительно кричит Сережка.

Я вздрогнул, выходя из режима, и медленно повернулся на голос. Возбужденный паренек в мольбе вытягивал руки ко мне. Губы его кривились в гримасе отчаяния, а глаза наполняли слезы. «В смысле не тронь?» — хотел спросить я, но от пережитого страха и ужаса, еще не мог выдавить из себя слова. Проворчал вопросительно:

— Ммм? — замирая на миг. Мне совсем не хотелось выпускать тварь из вида, какого бы размера она не была — опасности меньше не становилось.

— Не тронь! — Неприятные высокие нотки резали слух. Дать бы ему в ухо и покончить с истерией. Тяжело дыша, я ждал продолжения, не понимания, что меня могло остановить. Сережка и сам не поверил в силу своего голоса, стушевался, захотел спрятаться, чтобы не остаться один на один со мной. Да, только место не позволяло разыграться фантазии и найти укромный уголок — кругом раскиданы фосфорические палки фонари и драконьи куски.

Новобранец заволновался, попытался отойти назад, уперся в стену, погладил руками, смахивая слизь и густую звериную кровь, и стал, заикаясь говорить:

— Это маленький. Не тронь маленького. Он же крохотный. Смотри, у него даже глазок нет.

Я вздохнул, выпуская из себя вместе с воздухом негодование. Покачнулся в приступе бешенства.

— Вижу, что небольшой! — я все еще не понимал, что меня остановило и почему должен слушаться какого-то зеленого рейнджера. После того, как саам перекусив Прохоровича пополам, и, двумя судорожными глотками съел старика, оставив нас без капрала, все червяки должны были умереть.

И я не видел исключений.

Надо прочесать маяк снизу до верха, найти прячущихся рептилий и уничтожить. Вырезать вид под корень. Месть моя за старика станет ужасной.

Я покачал головой. С волос капнула холодная кровь на разбитое плечо и медленно стала стекать по грязному телу.

— Он маленький! — захныкал Сережка. — Крохотный! Ну, как ты не понимаешь?! — Рейджер сел у стены, схватил себя за руки, унимая дрожь. — Это же детеныш. Мы в логове и мамка его защищала!

Я посмотрел на червяка. На большую пасть без зубов, на не раскрытые глаза и осторожно потянулся к нему ножом. Хватит лирики. Устал.

— Не делай ему больно!

Червь от резкого крика Сережки сжался и разжался несколько раз в кольца и снова вытянулся вертикально, открывая беззубую пасть. Крохотные, неразвитые ручки трогали пальчиками воздух вокруг.

— Не убивай его!

Уже злясь на себя, и, зная какое решение приму, я зло посмотрел на новобранца. Вот только соплей и нюней нам не хватало для полного счастья. И, кажется, понял почему остановился перед решающим ударом

Чем-то они похожи: Сережка и детеныш саама.

Лысые, слепые, беззащитные. Тыкаются в разные стороны, показывая свою неразумность. Всегда голодные и рты огромные, открытые, требующие пищи.

— Смотри! Он мамку ищет. Он добрый! А мамка логово защищала, — шептал солдат.

— И съела капрала, — продолжил я, опуская нож. — А могла и нас съесть.

— Ну, и, что! Ну, и пусть! Зато бы зверей накормили!

— Серега! — громко окрикнул я пехотинца, будущею грозу дикарей. — Давай без истерик! Тоже мне — защитник животных! Это же кровожадный хищник! И вопрос времени в его росте.

— Он совсем маленький и мамку ищет, смотри, как ротик разевает!

Я покосился на темную щель в полметра длиной и вздохнув, потянулся к голове червя, решив погладить.

— А может папку!

— Может и папку, — легко согласился Сережка, поняв, что истребление животных иссякло. Я погладил голову саама. Теплый и сопливый. Червь ткнулся в раскрытую ладонь выпуклым лбом, и сразу чмокнул ртом, пытаясь заглотить руку по локоть. Ели успел убрать.

— Спать! — приказал я червю и пошел к ошарашенному новобранцу. Присел рядом и начал тоже дрожать: опять словил отходняк. Вместе мы наблюдали за спонтанными движениями детеныша. Червь пищал, искал папку-мамку, притих возле отрезанной чешуйчатой лапы, свернувшись калачиком. Задремал — не рискнул пойти спросить, но видя, как дракончик затих, блаженно вытянул ногу, упиваясь звуком хруста в колене. Саам приподнял голову, повернул слепые глазки в нашем направлении, и зевнув, снова лег. Начинает привыкать. Полная адаптация. Как бы мы ему папку с мамкой не заменили.

— Морячок, ты такой отчаянный. Даже погладил его.

Я покосился на говорящего, оценивая чужое восхищение — смеется или в серьез говорит. И признался, не найдя подвоха:

— У нас во флоте все такие: отчаянные. Специально отбирают.

— То-то я не прошел отбор, — вздохнул Сережка.

— Это поправимо. — Я вздохнул. — Теперь возьмут.

— Я может даже подводником стану! Я ведь плавать под водой научился, правда?

Я поморщился, вспоминая, как откачивал солдата.

— Правда. В подводники и возьмут. Посмотришь.

Сережка расцвел в улыбке, а потом он разрыдался в полный голос, напугав меня и детеныша саама. Червяк засуетился, за дрыгался, но лапу-то родителя утащил в темный угол. Не пропадет, значит.

— Серега, — замялся я, не зная, как успокоить парня, — ты ведь теперь почти моряк, а моряки не плачут. Нам нельзя. Море станет соленым! Зачем нам новый виток в эволюции? Все вымрут и появятся иная флора и фауна. А ты животных любишь: нельзя, чтобы старые виды исчезли. Куда же мы без розовых дельфинов!

— Розовых дельфинов люблю. Очень-очень люблю! Они почти говорящие, — шмыгал носом новобранец. — Что? Правда море станет соленым?

— От твоих слез? Чистая, правда.

— Прохоровича жалко, — хлюпал дальше новобранец. — Он мне, как отец был. Я своего родного и не помню.

— Погиб? — Я посуровел. Привычное дело, когда вокруг война. Попытался сжать кулак, но пальцы не сжимались.

— Нет. Я еще и не родился, а он уже ушел. Мамку бросил. — Серега примолк, погружаясь в воспоминания. — Он же потом вернется? Я его всю жизнь буду ждать. Может у него задание какое важное от титанов было. Вот и расскажет.

Я тихо ругнулся и посмотрел в темный угол. Детеныш обсасывал добычу, примеряясь, как бы по удобнее начать трапезничать папкой. Почему-то я все-таки решил, что — это папка-дракон. Этакий защитник логова и детеныша. Ведь это мы ему на голову свалились. Настоящий мужик: ответственный, мудрый и с четкими понятиями. Пример, нам всем. Я бы тоже отдал жизнь за своего сына, а вот Сережкин папка — нет. У каждого своя правда.

«Задание титана», — я покрутил головой умещая мысль — не влезла, а Серега с ней полжизни прожил.

— И, что мать? Подняла?

— Да, — гордо сказал юноша. — Вырастила меня для армии.

Я покосился на новобранца, промолчал, и стал вытирать кровь с лица, пока не застыла окончательно.

17

— А, если я его Джимом назову он будет откликаться? — спросил паренек, подбородком упираясь в колени. Я не сразу понял вопроса, так как рассматривал вырытый туннель в маяке. Хорошее себе логово червяк устроил и потрудился знатно. На месяц восстановительных работ.

— А почему не Пальмой? — буркнул я в ответ, отрываясь от размышлений.

— Это же мальчик! — возмутился новобранец. — Какая «Пальма»?

— Как ты понял? — я оживился.

— По повадкам!

— Серега, да ты знаток по саамам. Сдается мне: первый и последний. Зачем тебе его называть? Это же детеныш водного дракона. Опасный хищник. Смотри, как папкиной ногой хрумкает.

— Голодный потому что, вот и ест с аппетитом.

Страшная догадка меня парализовала. Осторожно спросил:

— Ты его домой хочешь забрать?

— А можно? — Серега с надеждой посмотрел на меня, приподнимая голову. Я закрутил шеей, отчетливо понимая, что нет там никакого воротничка.

— Нет.

— А почему? — не сдавался Сережка. Я замялся.

— Ну, во-первых, он дикий.

Новобранец насупился:

— А во-вторых?

— Да нас с ним через карантин не пропустят. Медики с ума сойдут от счастья: приволокли им зверюшку на опыты. Такой ты участи хочешь дракону?

— Не такой, — поник головой паренек, — и он не дикий.

— Конечно, не дикий, — легко согласился я. Действительно, чего тут спорить. — Ручной!

— Хочешь, докажу? — Молодой рейнджер распрямился, смотря в одну точку, где возился червячок. — Смотри. Джим! — Детеныш дракона приподнялся над ногой, слепо посмотрел в нашу сторону и недобро заворчал, скаля щель пасти. — Иди сюда, мой хороший! Иди ко мне!

На какое-то время я поверил, что червяк приползет к стене. Хорошо, что мне показалось и я расслабился, пряча нож. Однако не удержался от саркастического вопроса:

— Не идет?

— Странно, я был уверен, что между нами связь, — пробормотал Сережка, снова впадая в апатию. — Всё время картинки видел. Будто плывем мы с ним и Джим ко мне всегда прижимается, защиты ищет и поддержки.

— Ты плавать не умеешь, — напомнил я.

— Ты — злой. — Серега погрустнел.

— А на Пальму среагирует?

— Это же мальчик!

— А ты попробуй! — Я просто так сказал, чтоб новобранца подбодрить, а тот сразу крикнул:

— Пальма! Сюда иди!

Червяк засвистел протестующе, потом начал всхлипывать и неожиданно пополз в нашу сторону. Я окаменел. В двух метрах детеныш замер и из боевой стойки, стал опускаться на пол, сворачиваясь кольцом.

Серега задышал.

— Как ты понял, что это девочка?

— Тоже картинки видел, — признался я: хотя не видел я никаких картинок и не плавал с драконами. Зато от других видений голова иногда разрывалась.

— Теперь возьмем? — шепотом спросил паренек.

— Нет, — так же тихо ответил я.

— Но почему? Она ведь разумная.

— И дикая, — добавил я. — Пускай дома остается.

Мой напарник всхлипнул и разрыдался в полный голос. Я мог поклясться, что Пальма, очнувшись от сна, вторила ему в унисон, тихонько подвывая, таращась на нас пустыми глазницами. Жуть. Надо выбираться, пока силы остались. Я перестал разглядывать склизкий череп, обтянутый нежной кожей и покосился в глубокий туннель, спрашивая, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Интересно, куда ведет?

Сережка и Пальма замолчали, обрывая высокие нотки на одной ноте.

— Не знаю, — признался новобранец. Червяк медленно поднимался вертикально и суетливо дергал передними лапками. Может жестами отвечал на вопрос? Или показывала, что с нами сделает, когда подрастет?

— Это был риторический вопрос, — пояснил я, не сводя взгляда с дикого хищника. Не по нутро мне такое соседство. Что-то беспокойно.

— Я понял! Хочешь, сходи, проверь. Я тебя с Пальмой здесь подожду.

Я с недоверием посмотрел на рядового.

— Да, ты не переживай! Меня рядом с Пальмой никто не тронет!

— Да я за тебя переживаю, а не за других. Как бы тебя Пальма не съела.

— Вечно ты о плохом! Как ты живешь? Одно плохое видишь и сплошной негатив! Зачем ей меня есть? Мы же друзья!

— Это ты так думаешь, — вздохнул я. — Идем.

— И Пальму возьмем?

— Серега, вот посмотришь, она с нами не пойдет. Сама не пойдет, как бы ты ее не звал и не упрашивал. Пальма — дикое животное, оно независимое, гордое и совершенно недружелюбное.

Серега покивал, выслушивая меня, а потом свистнул и гадина поползла за нами следом, соблюдая выбранную дистанцию в пару метров.

Я не верил. Оглядывался часто, бросая впереди себя фосфорические палочки. Рядовой молчал, гордо задрав голову: явно чувствовал себя дрессировщиком или укротителем. Пальма сопела, ползла и, как пылесос, собирала в себя старые разбитые кости. Медленно шамкала их в беззубом рту и горестно вздыхала, выплевывая, чтобы набрать новых.

Туннель старый саам знатный прорыл: черный зев уходил глубоко в землю. Мы шли не пригибаясь. Разбитые блоки стен маяка, сменились влажным камнем.

— Витя, а у тебя дети есть?

Я даже остановился, когда прозвучал вопрос. Признаться, застал меня в врасплох. Откуда Серега узнал, о чем я тревожился в последнее время?

— Нет.

— Что? И жены нет?

— Представляешь: нет. — Мы зашагали дальше. Я что-то занервничал, уходя в себя от мыслей. И, когда Пальма зачавкала — подпрыгнул на месте. Неужели проворонил? Нет. Серега шагал рядом и выглядел вполне здоровым, хоть, и смертельно уставшим. И его совершенно не портил лоскут драконьей кожи на лбу.

— Невеста есть, — сжалился я над ним, добавляя через паузу, — из местных.

Думал смеяться начнет, а он протянул уважительно:

— Они красивые. — И ничего не стал говорить про шкуры и про то, что они без вилок мясо едят.

Я не мог ни согласиться, кивнул.

— Может родит, — осторожно сказал я. — Если получится. Говорят, дети от двух цивилизаций необычные рождаются. Об этом и Прохорович говорил, что скоро кровь так смешается, что станет непонятно: кто местный, а кто со звезд. Но это фантастика. Будущая цивилизация — дети солдат, подумать только! Ничего не получится. Бредово звучит.

— Получится, — шмыгнул рядовой носом и положил мне, как старший брат руку на плечо, успокаивая. Я даже проникся моментом, а потом вспомнил, что Серега лет на десять младше меня и скинул руку. Тот и не заметил, продолжил:

— А у нее подруги нет?

Начинается: вечный вопрос.

— Нет. Только муж, — я задумался и добавил, — и мама.

Серега ожил. Медленно повернул голову и посмотрел на меня выпуклыми стеклянными глазами. Только сейчас я заметил, что правое ухо у пацана половинчатое и запеклось от крови. Содрал, наверное, когда падал с потолка.

— И, что ты станешь делать?

— С мамой? — попытался я увильнуть от ответа.

— С мужем.

— Пускай живет один. У нас же любовь. Ребенок будет. Я ее домой заберу.

— То есть, — Сережка остановился. — Значит тебе можно ее домой забрать, а мне Пальму нельзя?

Я покачал головой. Досчитал про себя до десяти. Выпустил пар.

— Понимаешь Серега. Моя невеста еще может поправиться килограмм на пятьдесят и то, лет через сорок. А твоя Пальма наберет вес в тон пять, ближайшие пару лет, и вырастет еще метров на десять. Улавливаешь?

— Конечно.

— Слава Титанам, — прошептал я и зашагал дальше.

— И это вся проблема? — в спину спросил меня пехотинец. Я вжал голову в плечи и не ответил.

Узкие щели и дыры, я игнорировал — дракон в такие бы не пролез. Туннель закончился двумя заполненными мутной водой колодцами. Находились они в противоположных сторонах. Я осветил каждый. Потрогал зачем-то воду и, замер, не зная, что предпринять дальше.

17.1

— Тупик? — безразлично спросил меня Сережка.

— Нет.

— Разве? Дальше идти некуда.

— Дальше плыть надо, — я вздохнул, — под водой. Куда-то выходы ведут.

— Так плыви, — разрешил мне новобранец. Я покосился на Пальму. Сейчас червь сократил дистанцию между нами и посылал мне яркие образы картинками. Я опять был не я! В видение сидел на камне и смотрел на бескрайнее озеро, курил трубку, щурился, глядя на белый диск солнца и удивлялся, почему светит, но не греет. Полог вежи откинулся и из шатра, обтянутыми шкурами, вышла дикарка. На Айну смутно похожа, в волпи до колен. За руку девочку чумазую держит. Вот ребенок улыбнулся и за косолапил ко мне, протягивая ручки.

— Ваня, — мягко сказала туземка, — ужин.

— Ай! — вскричал Сережка и я вынырнул из видения, встрепенулся и осветил товарища. Парень смотрел на меня оловянными не мигающими глазами.

— Чего ты? — Сердце тревожно стукнуло и остановилось.

— Меня Пальма лизнула!

— Она меня отвлекла, чтобы тебя сожрать!

Пальма злобно зашипев, поползла к колодцу. Нырнула и сразу появилась, максимально высовываясь из воды, как когда-то ее папаша. Картинки, прорвав плотину в мозгу, обрушились сплошным потоком: пляшущий у костра дед с бубном; диковинный зверь с мохнатой мордой и двумя ветвистыми рогами; я на льду, скольжу кажется, поддерживаемый дивной девушкой в странной одежде; военный что-то говорит, пьет из высокого фужера, смеется, и швыряет прозрачную посудину об пол.

Звенят осколки. В каждом вижу картинку своей жизни.

Но моя ли она?

— Мама, — громко шепчет Сережка и делает шаг в сторону колодца с голодным червем. Глаза его все такие же остекленевшие. — Как ты тут оказалась? Ты пришла за мной?

Вот она реальность. Сердце вновь стучит в груди. Я схватываю молодого солдата за руку и останавливаю, разворачивая к себе.

— Пусти. Там мама. — Парень хочет вырваться, дергается, но слишком слаб. Мне даже не приходится его бить. Червь верещит и тихо уходит под воду. Морок исчезает. Серега приходит в себя. Смотрит устало на меня. Говорит, не спрашивая, утверждая:

— Мама приходила. С оладьями. Только испекла. — Солдат судорожно сглатывает. — Я бы сходил ненадолго. Тебе бы принес тоже. Там гора оладий с джемом! Зачем ты меня не пустил?

Я молчу. Фосфорическая палочка светит ярко, освещая мрачный каменный свод.

— А, где Пальма?

Я киваю в сторону колодца.

— А там мама была, — шепчет Серега и замолкает. Ему страшно.

— Вода есть. Мясо есть, — успокаиваю я его, — жить можно. Помощь придет.

— Не придет, — мотает головой рейнджер.

— Не завтра, так через неделю.

Серега смотрит на меня устало и говорит:

— Вить, они не придут за нами.

— Почему?

— Мы им не нужны.

— Да, как не нужны! — горячо возражаю я и замолкаю. Понимаю и осознаю жесткую правду до конца. Давно бы пришли и спасли. Считай сгинули не за что. А может специально транспортником солдат пожертвовали, чтобы нойдманы себя обнаружили? Может парни приманкой послужили, а я просто за компанию со всеми на раздачу попал?

— Через неделю, — шептал солдат, — фонари погаснут. И придет Пальма, она же голодная. Надо выбираться.

Я дернулся, а потом вспомнил, как разделал ее папку и немного успокоился.

— Да, пускай приходит.

— Нет, ты не понимаешь. Я теперь домой хочу к маме.

— К маме, — хмыкнул я. А, что — довод. Кстати, неплохой. Доставить Серегу домой. Забрать Айну по пути. Сказать армии до свидания — все равно по здоровью спишут под чистую. Если уже не списали. Хороший план. Правда, без флота мне не жить, так пойду в вспомогательный. Стану гражданским. Не пропаду. Я ведь водолаз. Не жить же нам жуками в щелях — условия выполнили — саама убили. Теперь пускай нас отпускают.

— Пальма пришла, — безразличным голосом сказал Серега. — Рыбу поймала.

Червь действительно вынырнул из колодца с добычей в пасти. Я прикинул: в большом озере живность отсутствовала. Значит в другом месте охотилась.

— Нам туда, — кивнул я на колодец Пальмы.

— Да. К маме! — Сережка шагнул вперед. Червь, вылезший из воды, забеспокоился, чувствуя, как мы к нему приближаемся. Засуетился, не зная куда спрятать рыбу. Заглотнул, но хвост не влез, так и болтался в щели пасти.

— Не бойся. Мы домой. К маме, — сказал Серега, останавливаясь возле детеныша. И бодро добавил, уже обращаясь ко мне:

— Давай заберем.

Я покачал головой.

— В другой раз, когда вернемся. Задержи дыхание и закрой глаза.

— Я не хочу возвращаться, — пробормотал паренек.

И я его понял, как никто.

В этот раз Серега меньше брыкался. Да и плыли мы недолго. Из туннеля, попали в подземное озеро и быстро всплыли. Пока новобранец жадно дышал, я осветил новое место. Увидел каменный берег, доставил парня на отмель. Когда уже шагал, Серега умудрился поскользнуться на круглых камнях, и нахлебаться воды. Мог и утонуть, не придержи я его за локоть. До самого берега я ощущал цепкие пальцы на своем предплечье. Чужая нервозность передалась и мне.

— Спасибо, — пробормотал рейнджер, с явной неохотой отпуская мою руку. Я кивнул. Кровь дракона не смылась и вязкой субстанцией обволокла тело. Ясно: щетка нужна, мыло хозяйственное и вода горячая.

— Тупик? — Серега себе не изменял: сразу сел, а затем и лег. Я осветил каменную платформу. Она мне показалась смутно знакомой. Словно я здесь бывал уже не раз: в реальной жизни, во снах, в параллельном мире — не смог понять и объяснить для себя. Неумолимая связь протягивала ко мне свои щупальца красными нитями устанавливая контакт.

— Сейчас узнаю, — пробормотал я и уверенно зашагал к стене, режа угол вправо. У самого основания фонарь осветил узкие ступени. Я помнил их: крохотные, скользкие, до жути опасные. Я смотрел на вырубленную в камне лестницу, уходящую наверх темень и у меня уже отказывали ноги: немели мышцы и подгибались колени. Мы находились на самом дне бездны и нам предстоял подъем наверх. Где-то там, на середине пути, находилась тайная комната титанов, а еще выше, пещера со святыней туземцев — летописью времени.

Я посвятил наверх, но фонарь не разогнал темень.

— Я нашел выход.

— Правда? — почему-то не особо удивился Сережка.

— Да. Тут ступеньки наверх. Немного надо подняться и выйдем на воздух.

— Звучит заманчиво. Знаешь, что-то нам нигде нет жизни: ни в воде, ни под землей, ни на воздухе. Я устал, Вить. Такое ощущение, что все против нас.

— Это тебе просто кажется.

— Думаешь? — спросил парень и замолчал. В подземном озере раздался плеск. Я посвятил на темную воду, всматриваясь в волнующиеся волны. — А еще я подумал и понял, что абсолютно не готов к трудностям жизни. Они сломали меня.

— Не преувеличивай. К таким событиям и я не готов. Да, никто не готов. Ты не сломлен — ты молод. У тебя многое впереди. Привыкай к нагрузкам.

— А я себя стариком ощущаю, будто жизнь прожил, и она заканчивается. Устал я от нагрузок.

Из воды стал медленно подниматься червь.

— Пальма пришла. — Серега сел, всматриваясь в волны.

— Преследует нас.

— Не говори так. Мне страшно от твоих слов. Ты видишь во всем негатив.

— Я вижу дракона, которому рыбы оказалась мало.

— Ну, что ты. Это же Пальмочка.

— «Пальмочка», — пробормотал я. — Пойдем. Надо подниматься. Ты первым. Стану тебя страховать. Хватит мне вас терять.

— Сейчас. Только с Пальмой попрощаюсь. — Парень подполз к краю и вытянул руки. — Я так хотел тебя забрать! Я так хотел, чтобы мы были вместе. Мы были бы отличными друзьями: вместе плавали и ловили рыбу.

Червь жалобно запищал.

— Не могу! — Сережка посмотрел на меня. — Хочу забрать её с собой. Ей же здесь страшно будет и одиноко.

В подтверждении дракон усиленно забился в волнах. Я посмотрел назад на узкие ступени и покачал головой.

— Нет. Пусть остается в своем мире.

Не думаю, что червь понял мои слова — время настало. Дракон кинулся в атаку, широко разевая пасть. И хоть перед нами был детеныш, я машинально схватил Серегу за воротник и оттащил его от воды.

— Пальма! — закричал он. — Это же я!

Червь захлебнулся в атаке, сводя ее в ноль и с шумом ушел под воду. Я вытащил нож и ждал продолжение. Никому я не верил. Тем более в дружбу человека и водного дракона.

— Ты напугал ее! — плакал рейнджер. — С ней надо по-доброму. Она же чувствует все. Пальма!

— Пойдем. Надо подниматься. Ты ведь хотел к маме, вспомни.

— Ты все испортил. Ты во всем виноват. — Серега с ненавистью посмотрел на меня и медленно побрел к каменной лестнице.

— Извини. — Я не чувствовал за собой чувства вины и не знал, почему должен оправдываться. Мне точно не хотелось обижать чувствительного новобранца. И поэтому я снова сказал:

— Извини.

Серега промолчал. Плечи его опустились. Он сделал первый шаг, поднимаясь. Нашел в себе силы обернуться.

— Лучше перед Пальмой извинись — она тут из-за тебя одна останется.

Я кивнул: извинюсь, конечно.

— Мы вернемся за ней. Позже. Через год. Она, как раз подрастет. Смышленей станет.

— А с ней точно ничего не случится? Ее никто не обидит?

Я представил взрослого дракона, почему-то вспомнилось мертвое озеро с одинокой несъедобной медузой, и уверенно ответил:

— С ней, точно ничего не случится.

18

Я думал мы никогда не дойдем до карниза. Сережка сразу распластался на нем тяжело дыша, а я перевел дыхание, и посмотрел в коридор технического отсека, где недавно работал титан. Что мог создать техник, рубя камень под правильные прямоугольники будущих комнат? Убежище, центр управления, сердце будущей колонии? Любой вопрос мог стать правильным, но меня пугал ответ. Я разломал последнею фосфорическую палочку и закинул фонарь в темноту.

Мой напарник проследил дугу искрящегося полета и, как и я, ничего необычного не увидел, кроме вырубленных в камне комнат.

— Что это?

— Титаническое созидание.

— Для чего?

Я нашел в себе силы пожать плечом.

— Чтобы управлять миром.

— Колонией?

Я не ответил. И так понятно.

И я даже знать не хотел, что титаны придумают, чтобы подчинить себе новый мир. Для каждой планеты свое решение. Так было с нашей, так станет и с непокорной колонией.

Силы утекали из организма в холодный камень, отдавая последнее тепло. Я начал дрожать. Руки и ноги одеревенели от усталости. Поясницу ломило, но я, сначала на четвереньках, а потом согнувшись и кряхтя от боли, побрел к фонарю. Серега молчал, наблюдая за мной. Я постарался долго не задерживаться, постоянно ощущая давление мрака. Все мы обладаем магией. У титанов она была технологической: слишком правильные стены пугали меня до икоты, и я хотел только одного — поскорее убраться из этого тайного места.

Вернувшись обратно на карниз. Я не обнаружил новобранца. Заметался, освещая бездну под собой. Неужели парнишка решил вернуться к червю? Ведь до верха оставалось меньше половины пути.

— Ты же к маме хотел, — прошептал я, глуша в себе слезы, борясь с приступом паники. — Как же так?

Я все светил вниз.

— И сейчас хочу, — голос зазвучал выше. От неожиданности я резко дернулся и сам чуть не свалился в бездну. Сердце стало бешено колотиться. Я осветил подъем каменной лестницы и увидел грязные сбитые в кровь ноги товарища. Он ждал меня. Стоял неподвижно, не двигался с места и ждал.

Я не один. Тьма больше не казалась живой и плотной. Вместе мы ее победим и выберемся.

— Пойдем, — сказал пехотинец и начал медленно поднимать ногу для очередного шага. Я завороженный повторил монотонное движение.

Там на верху, нас ждут не оконченные дела.

И у каждого они свои.

Я не помнил подъем. Мне показалось, что прошла жизнь. Что-то точно изменилось, и я постарел вместе со вселенной.

Сережка вылез из колодца первым и радостно засмеялся.

— Мы дошли, — крикнул он. Парень стал выплясывать, изгибаясь грязным т худым телом, как самый настоящий дикарь. Я улыбнулся, размазывая кровь по лицу. Бедная моя голова, никогда ей так не доставалось. Обычно в барокамере неделями лежал, книжки читал, а тут в пехоте, каждый день, как последний. Сплошной самый настоящий драйв. Устал от него сильно. Посмотрел на дрожащие пальцы и покачал головой. Адреналин выходил из меня последними каплями и каждый последующий шаг вверх давался с неимоверным трудом.

— А я не верил! — кричал молодой рядовой. — Я ведь не верил, представляешь? — он упал на коленки, помогая мне подняться и выбраться. Пальцы скользили по краю колодца. Силы иссякли: фаланги не гнулись.

Что говорить, я и сам не верил. Сомнения появились после гибели Прохоровича. Вспоминая о старике, я поплотнее сжал дрожащие губы.

Стоило мне перекинуть ногу на край плоского камня, как Сережка вскочил и полный возбуждения, начал приплясывать.

— Спасибо тебе, мой морячок. Ты не представляешь, как я рад!

— Представляю, — улыбнулся я. Силы мои исчезли, но видеть я не перестал. Сережка засмеялся и неожиданно захлебнулся на высокой ноте. Я замер. Рейнджер попятился назад. Я инстинктивно, попытался схватить парня за ногу и остановить, но не смог дотянуться. Рядовой упал в бездну. И последнее, что я увидел, это полированное и потемневшее от времени и частого использования древко копья, торчащего из живота солдата. Из темноты колодца раздался сдавленный всхлип падающего рейнджера.

Обзор открылся, в метре от меня стоял надменно, усмехаясь, мальчик Рота. Губы, выродка, растянулись в презрительной ухмылке червя-переростка. Синий балахон, расшитый золотыми рунами своей чистотой, резал глаз и не вписывался в зловещую картину.

— Я же говорил, они здесь выйдут. — Мальчик обращался назад, чуть повернув голову. Голос его торжественно и победоносно звенел. — Тупые инопланетники! Не могут ходить сквозь время! Подумать только! — Рота засмеялся. — Видел, как я его копьем ударил? А говорили, что я не смогу, что сил не хватит. Хватило! Теперь я — мужчина! Я убил оружием и начну бриться! Ничего сложного. Этот твой, как договаривались. А может, — мальчик задумался, — отдашь звёздного мне? Я, как и ты, тоже очень хочу его убить.

Я не знаю откуда у меня открылось второе дыхание. Только резко распрямился пружиной и цепко ухватил паренька за загривок, ощущая под пальцами цыплячью шею. Рота тоненько заверещал, превращаясь в маленького мальчика, и, теряя свою наигранную спесь.

Я вздрогнул от неожиданности, замер перед броском хрупкого тельца в бездну и, конечно же, услышал знакомый голос:

— Решил ребенка обидеть? Сильный, да? Попробуй меня обидеть!

Я отшвырнул от себя мальчика и, тот упав на камень, быстро засеменил на коленках под защиту огромной фигуры.

Я смахнул кровь с открытой раны на лбу и криво усмехнулся Фальгусу. Рано или поздно, мы должны были встретиться. Как они говорят? Карма! Неизбежность! Каждый шаг предсказуем и рассчитан родом. Рад, что стечение обстоятельств, выпало именно на данный момент, потому что вчера бы чувствовал вину и угрызения совести, а сегодня только злобу и ненависть.

— Дети в школах учатся. Родителей радуют. С мамой торт пекут, с папой в поход ходят. А ваш ребенок — монстр. Малолетний убийца! Кого он радует?

Фальгус покачал головой, мол, не так быстро, чужак. Мои слова входили в его крепкий череп туго. Он даже повторял каждое слово за мной: шевелил губами, чтобы лучше понять и запомнить.

После долгой паузы, когда я закончил, великан перестал качать головой. Слова наконец-то дошли и громко постучались в двери разума. Лицо туземца окаменело.

— Не бывает плохих детей, — забормотал здоровяк, медленно доставая топор.

Я вздохнул: ну, что с ним поделать и вытащил из-за спины нож. С таким и не поспоришь, будет после каждой моей фразы надолго пропадать — уходить в себя, обдумывая ответ. Всё желание драться пропадет.

— Нож, — пробормотал Фальгус и вздрогнул, посерел лицом и сник сразу. Я кивнул. Прекрасно понимаю дикаря, это раньше у него был эффект неожиданности и преимущества: появления из воздуха перед атакой; признание Айны — такое кого хочешь может ошеломить. Теперь — нет. Я этим ножом дракона завалил. Такое могут детям в сказках рассказывать. Приплетут, конечно, принцесс и шаманов, но истинна не исчезнет, и, подвиг мой останется легендарным и умчится в века. С клинка поползла густая капля крови водяного дракона — никак не засыхала. Ртутная что ли, живет своей жизнью. Лишь бы клинок не разъела раньше времени.

— Кровь саама, — в экстазе прошептал дикарь. Надо отдать ему должное, топор из рук не выронил. В атаку пошел, кривляясь, гримасничая, меняясь до неузнаваемости в лицах. А я не испугался. Почему-то вспомнил, что никогда не любил рыжих и, активировав нож, встретил удар.

Лазер спокойно перерубил грубый металл. Кусок топора с глухим стуком упал сначала на пальцы ноги Фальгуса, а потом съехал на каменный пол. Великан не сразу почувствовал боль. Стоял с расширенными от ужаса глазами, и я подумал, что передо мной дикарь, у которого самый низкий порог боли. Кивнул ему, делая шаг вперед, начиная атаковать. Фальгус отшатнулся. И запрыгал на одной ноге, кривясь от боли. Дошла значит. Зря я переживал.

— Ты заключил душу саама в свой нож. Ты великий шаман!

Я с интересом посмотрел на свой водолазный лазерный нож и снова вытянул острие вперед. Великий шаман? Бери выше — водолаз первого класса. И хватит пустой болтовни — продолжаем поединок.

Только дикарь не нападал. Он пятился и пятился, а сзади него, дико вращая глазами и ужасно гримасничая, путаясь в складках синей мантии, отползал мальчик Рота. Вот ведь страшный какой выродок. Такой ночью выползет из-под куста и хана — сердце само остановится. Уделать их двоих?

Хочу.

Могу.

Отомщу за всех и себя. Всё равно после пережитого, меня психологи забракуют и на корабль не пустят. А без флота, мне не жить. Все знают.

Фальгус, уловив мой настрой, подхватил мальчонку под руку, и они моментально исчезли на своей тропе во времени, осыпав меня на прощанье фиолетовыми черточками.

Я остался в пещере один. Спрятал нож. И медленно побрел к родовому камню.

Настало время разобраться со всеми.

18.1

У выхода из пещеры меня встретили воины. Я прищурился от дневного яркого солнца и равнодушно посмотрел на короткую шеренгу аборигенов. Ближайший туземец переступил с ноги на ногу и нервно сглотнул, покосившись на своего товарища. Я тоже посмотрел на дикаря и не смог понять откуда начинается мохнатая шапка: волосы человека и шерсть животного были одного цвета и, дополняя друг друга, срастались, не имея четких границ. Наверное, мода такая: глупая и непонятная для пришлых. Я усмехнулся. Воин-модник побледнел, сжал плотно губы и решительно шагнул вперед.

Я ждал.

А еще я понял, что они меня боятся. Титаны меня забери. Мир перевернулся и местные стали уважительно относиться к людям со звезд.

— Мы за тобой, инопланетник. Мать племени ждет. — Сопровождающий вытянул руку и покорно наклонил голову.

Я медленно кивнул. Посмотрел в раскрытую протянутую ладонь и осторожно вложил в нее свою, слегка пожимая, и, позволяя себя повести по тропе времени. Мир начал меняться, а я подумал: что-то в этом жесте символическое, такое и прижиться может. Каждый сможет увидеть своё: тайный путь между разными мирами и соприкосновение двух разных рас. А всего то: две руки соединились.

Вышагнули из пространства на большую поляну, до шатра вождя шагать полторы сотни шагов. Возле большого костра, в окружении возбужденных соплеменников, увидел Фальгуса. Воин размахивал ручищами и страшно вращал глазами, рассказывая увлекательную историю.

— И, что он?!

— Да, что он?!

— Мальчишку обидел! — рявкнул Фальгус, не видя меня.

— Ах, он негодяй!

— Нашел кого обижать!

— Гореть ему на костре!

— И что ты?

— Да, и что ты?!

— Я? — переспросил Фальгус и распрямил плечи, становясь еще больше. — И тогда я достал топор!

— Ну, конец ублюдку!

— Я бы тоже достал топор!

— А я бы палкой ему кишки наматывал! Инопланетники! Захватили весь мир! По прилетали тут, теперь и не вздохнуть!

— И, что?!

— Раскроил ему череп?!

— Фальгус может! Шмяк! И две половинки из инопланетника!

Тут Фальгус увидел меня, как я остановился и презрительно смотрю на дикарей. Отвел стыдливо глаза. Сдулся. Опустил плечи и прошептал;

— Нет.

— Как это «нет»? Ты же топор достал?

— Замахнулся и руки отсохли? Или в камень обратился?

— Ну, дела! — протянул туземец в прожженной шкуре, дергая себя за редкую бороденку.

— Да, ничего у меня не отсохло! — озлобился Фальгус, мрачнея, и поплотнее закутываясь в шкуры. — Я его хотел топором пришибить, а он нож поднял, на встречу роковому удару. — Дикарь обвел злым взглядом соплеменников. — Все же знают, что после моего рокового удара никто не выживает. Что я самый сильный и опасный! И, что лучше меня нет бойца в племени!

— Это, да.

— Это точно.

— И, что нож? Сломался?

— Нет. — Фальгус горестно вздохнул. — Перерубил топор. Он мой роковой удар на клинок встретил. Представляете?!

— Как это?

— Да не может быть, чтоб ножом топор перерубить!

— Может! — вскричал Фальгус. — Вот смотрите. — Он затряс перед соплеменниками своим изувеченным оружием. — Видели?!

— А почему так?!

— Как такое могло произойти?!

— Потому что нож тот необычный. Клинок его в крови саама. И теперь это самый настоящий артефакт!

— Да, ладно!

— Врешь!

— Истину говорю! Теперь — это артефакт нашего племени, который останется в роду на века. Вы представляете ценность вещи?!

— И, где нож?

— У инопланетника, где же еще.

— Надо отобрать. Это же наша реликвия.

— Наш артефакт!

— Очень ценный!

Я отмахнулся от мушки, попытавшейся залететь мне в глаз и, привлек внимание людей у костра. Все туземцы, как по команде посмотрели на меня и замолчали. Легкий ветер пошевелил пламя в костре, волнуя длинные оранжевые языки и из костровища с треском вылетел раскаленный уголек. Опасно, так и подпалить можно деревню, хоть бы камнями обкладывали.

Дикари вздрогнули. Один побледнел лицом, второй поспешил спрятаться за спины товарищей — все подумали, что это я сделал. Я хмыкнул: не знал, что умею управлять углями. Еще немного постоял, ожидая, когда у меня начнут нож отбирать и дальше побрел к хижине матери племени. Голубые тряпки от разорванных гимнастерок миротворцев, заметно выделяли жилище среди остальных.

18.2

Между домов выскочила на тропинку, вечно спешащая по своим делам Айна. Раскраснелась вся. Прекрасна, как никогда. Я снова остановился и попытался улыбнуться. Девушка оторопело уставилась на меня, замирая.

— Ой! — после секундной паузы воскликнула она.

— Что?

— Ты выглядишь необычно…

— Кроваво? — подсказал я, поднимая одну из рук. Коричневая короста успела засохнуть, но продолжала мазать. Кстати, не только клинок моего ножа был в крови саама, но и я. Странно, что дикари об этом не подумали. Я ведь теперь тоже артефакт. И очень ценный, судя по всему.

— Ты ранен? — Айна вытянула ко мне руку, не решаясь дотронуться, но я покачал головой.

— В основном, кровь не моя.

— А чья? — девушка стала озираться кого-то выискивая. Нашла у костра и немного успокоилась. Фальгус пялился на нас, надувая щеки.

— Червя.

— Правда? Ты смог ранить его?! — у Айны от возбуждения раздулись ноздри. Открытая кожа на груди, пошла красными пятнами. Я посмотрел, как дрожат тонкие ноздри, и улыбнулся. На душе стало тепло. Она же волнуется и переживает за меня. Так приятно.

— Да. Ранил. — Я вспомнил искромсанного на куски дракона и добавил. — На смерть.

— Как это у тебя получилось? Даже Фальгус боится купаться в озере! А он самый сильный в племени!

Я поморщился и сказал:

— Знаешь, а я за тобой.

— За мной? Зачем? Придумываешь? Мне мама ничего не говорила.

— Забираю тебя отсюда.

Девушка замолчала и стала медленно заливаться румянцем. Видя, такую реакцию, я улыбнулся с превосходством и уверенно продолжил:

— Полетели к звездам? Как ты хотела! Мне отпуск дадут. Я в этом уверен. Ну, может не сразу. Но точно дадут. Пройду все проверки, тесты и комиссии, признают временно недееспособным или невменяемым с абсолютно расстроенной психикой и отправят в длительный отпуск. Я тебя домой отвезу! Потом по распределению на корабль. Жизнь может сначала трудной показаться, но лет через пять, максимум десять, квартиру дадут. У меня пайки офицерские! Заживем! Давай. Собирай свои шкуры, гребешки, ракушки. Можешь шторы забрать! Кота даже. Собирайся и полетели.

— У меня нет кота.

— А шторы? — вздохнув, спросил я. Мама всегда говорила, что у любой нормальной женщины должны быть свои шторы, в которые она душу вкладывает. Это мы — мужики ничего не понимаем, а они их часами могут вешать, перевешивать, распрямлять, собирать гармошкой. Вечное занятие. Так они стресс снимают. Мама зря не скажет.

— Шторы есть, но я с тобой не полечу.

— Ну, хоть шторы есть, — пробормотал я — нормальная выходит девушка, а потом до меня дошло. — Как не полетишь?!

— Так и не полечу.

— Но почему? Передумала?!

Девушка проигнорировала мой вопрос.

— Ты ведь хотела!

Айна молчала. Смотрела в сторону, словно находилась в другом месте, а я уже был фантомом и легким забытым приятным воспоминанием.

— Ты так любила меня!

Она пожала плечом.

— Всегда про детей говорила! — Не сдавался я. — Ты лучшее, что было со мной. — Мне казалось — я говорю верные слова. Не женский я обольститель, опыт только в подводной сварке. Но чувствовал: сейчас пройму своей открытостью и достучусь до женского сердца. Перед прямотой не устоит.

Достучался.

— Спасибо. Я и сейчас тебя люблю. И дети будут. Один так точно. Но понимаешь, — Айна замолчала. У меня закружилась голова. На самом деле, я ничего не понимал. Откуда такая нестыковка? Она же хотела всегда быть рядом со мной. Что могло произойти за день? Руки задрожали. Меня так дракон не бил.

— Что я должен понять?

— Моя жизнь здесь. — Она обвела рукой вокруг себя. — У меня здесь костер. Хижина. Муж. Мама. Ракушки. У меня здесь жизнь, понимаешь?

— Нет.

— Я не могу с тобой полететь.

— Еще, как можешь. Какой костер? Я тебе таких тысячу разведу! У нас во флоте офицерам паек дают, знаешь какой? — я покривился, но мне нечего было больше сказать. Мысли иссякли. Вот почему так? Когда не было рядом, только и мечтал, чтоб увидеть, и заливаться соловьем — и слова в уме появлялись. Да, что там слова! Предложения! Теперь стоит напротив и сказать нечего — язык проглотил и все фразы косноязычные. Ощущаю себя маленьким Фальгусом, потому что на две головы ниже. Девушка молчала. Такую пайком не пронять. Я уже понимал, погружаясь в отчаяние. — Ты же хотела к звездам. — Мямлил я. — Хижина точно лучше будет: не сравнится с двухкомнатной квартирой. — Я искал подкрепляющие доводы. — А хочешь маму с собой заберем? Будет курить и за внуками приглядывать. У нее хорошо получится: привыкла командовать.

— И мужа возьмем?

Я подумал:

— Мужа нельзя. Зачем нам муж?

— Вот видишь? У меня тут жизнь. Своя жизнь.

Айна резко покачала головой и, глядя себе под ноги, пошла от меня быстро набирая скорость. Я наоборот, решил посидеть. Присел возле входа хижины, так и не дойдя до цели. Вот такие дела. И даже некому рассказать.

А маме ее расскажу. Мужа захотела забрать! Да он только по короблю начнется шарахаться, топором помахивая, как его вахтенные сразу пристрелят. Потом пиши объяснительную.

Мама должна помочь. Такая точно знает, с кем у ее дочки будет счастье.

От хорошей мысли воспарил духом. Она же мудрая женщина, поможет дочке определиться, подтолкнёт в нужном направлении. Из входа хижины показался Рота. Мальчик что-то деловито жевал и смотрел по сторонам. Посмотрел кто у входа сидит, побелел лицом и резко дал стрекоча, на ходу включаясь в тропу времени. Мне показалось, что я даже хлопок услышал. Раз! И нет мальчика. Исчез в воздухе, отбежав на метров десять, только искры фиолетовые и розовые в разные стороны посыпались. Я покачал головой и поднялся на ноги.

19

С каждым шагом к хижине вождя настроение ухудшалось. Да, что со мной? Кругом одни потери. Айна и то, оставила меня: быстро, резко, словно и не было недели любви. Как жить дальше? Как справиться? Перед глазами стояли лица: улыбающегося Ильюхи, счастливой туземки Айны, радостного Сережки с запеченным шиши в руках, хмыкающего в усы Прохоровича. Когда я к ним успел привязаться? Почему душу разрывает тоска? Смогу ли, как прежде смотреть на мир?

Хоть бы ножик попытались отобрать.

Но, как назло сегодня весь мир настроился против меня и даже с таким малым желанием не повезло.

В хижине замер посередине церемониальной комнаты и окончательно сник. И хоть я и не видел палитру облаков, но остро почувствовал, как свинцовое небо придавило меня в очередной раз к полу, выбивая остатки мужества, человечности и просто стержня, на котором держался хребет. Видя мое состояние, мать Айны широко улыбнулась. Я попытался улыбнуться в ответ, не получилось.

— Нет больше вашего червя. Так, что да — радуйтесь.

— Я радуюсь по другой причине. Что мне с того, есть червь или нет? Один исчез, появится другой. Круговорот времени. Так устроен мир. А вот моя радость — она неповторима.

— Правда? — я не удивился. Странные дикари перестали меня трогать эмоционально. Говорят, загадками и логики никакой. — Отчего же ваша радость? — Я поддерживал разговор, мне же домой уходить — в другой мир, а сам я сквозь воздух, как известно, ходить не мог.

— От твоей боли.

Я встрепенулся, не веря.

— Чего? От моей боли? В смысле? Мне больно, а вы радуетесь? Что же вы за люди? — Я ее больше не хотел брать вместе с дочкой к звездам. От досады дернулся и сразу свело шею и под ключицей заболело. Ноющая боль тихо разрасталась, становясь нестерпимой и я, не таясь, поморщился.

Улыбка женщины стала еще шире. Она и не пыталась скрыть радость. Ликовала, посасывая трубочку, упивалась моей болью. Глаза ее сумасшедше поблескивали в полумраке, лучась от счастья.

— А чего ты хотел, инопланетник? — спросила она. Я промычал в ответ нечленораздельное, не находя подходящих слов. Закачался в трансе, и, что это? Начал душить в себе слезы отчаяния и досады. Вот ведь проняла, старая, копнула душу, выворачивая наизнанку.

— Ненужный? А, как же ваши планы, связанные с рождением короля? Тогда я был нужен? — Я не мог справиться с обидой: губы дрожали. Мать племени откровенно заулыбалась. Я начинал ненавидеть это счастливое лицо. Сколько в нем спеси, надменности, власти. Такое ощущение, что она знала на шаг вперед события и умела их контролировать.

— Инопланетник, тебе было плохо с моей дочерью?

Я подумал, переступил с ноги на ногу, и уклончиво ответил:

— Мне плохо сейчас.

Женщина затянулась, держа трубку. Пальцы ее заскользили по длинному чубуку, трогая замысловатый рисунок из коричневых черточек: олени, медведи, змеи — все бегут и ползут к солнцу.

А солнце — это черный зов рта матери племени. Я смотрел на узкие губы, не желая выходить из транса, и внимательно внимал каждому слову.

— Но в этом смысл.

Я встрепенулся, не улавливая:

— В чем?!

— В том, что тебе больно.

Я отклонился чуть назад, а воительница уверенно продолжила:

— А, как ты хотел, инопланетник? Ты хотел побывать на нашей планете и не испытать боль? Твоё сердце разбито, а душа вывернута: ты потерял любимую женщину и ребенка, который станет расти без тебя. Твои друзья все убиты. Теперь ты душевно разбит и тебя съедает отчаяние. Ты чувствуешь горечь потерь? Легко ли тебе станет жить с таким грузом дальше? — Женщина снова улыбнулась, и я вздрогнул от неожиданности, не в силах отвести взгляда от оскала пожелтевших зубов. — Теперь улетай к своим звездам. Служи своим богам. И помни. Помни всегда горечь потерь.

— Пытки не обязательно должны быть кровавыми, но все они должны иметь одинаковый конец.

В тишине мирно потрескивал огонек в миниатюрной печи. Женщина зябко куталась в расшитые бисером шкуры. Постепенно ее охватывало равнодушие ко мне. И ведь знает, что я люблю ее дочь, но любит ли она меня? Вот в чем вопрос. Любила, так стояла бы рядом, прощалась с мамой или вязала в узлы шторы. А нет ничего. Даже в воображении картина тусклая, ничем неподтвержденная, кроме моих домыслов. Хотелось верить, что все-таки Айна любит меня, пускай по-своему и, что я не просто игрок в чужой игре, не второстепенное лицо, а что-то действительное значимое. А потом я вспомнил, как девушка просила меня в себя не влюбляться и погрустнел еще больше.

Нашел, что вспомнить! Даже вновь задрожал от обиды.

— Хорошая у вас пытка получилась, — я говорил медленно. — Жаль, что на мне. Лучше бы в камень превратили. Как-то жестоко.

— Обычная, — мать племени буднично кивнула и затянулась. — Я сдержу свое слово, сейчас тебя доставят в твой мир.

— Не боитесь? Титаны, так просто вас не оставят: вывернут ваш мир наизнанку. И дело не в горстке загубленных пленных и моем возвращении. Вас уничтожат, потому что вы — свободные люди.

— Знаю. Никто не любит свободных людей, — Мать племени вздохнула, старясь на глазах. — Мы уйдем в след за тобой. Туда, где нас не достанут ни титаны, ни ваши ракеты.

Я усмехнулся.

— Ракеты?

— Ты прав: хватит и одной. Той, что уничтожает живое и изменяет мир.

— Значит решили ударить континентальной, — сделал я вывод. Старуха врать не станет. У нее ранг не тот. Да и кто я такой, чтоб от меня скрывать правду — мы же почти родственники, хоть я и глупый, и ненужный инопланетник. Мне, конечно, сразу за хотелось убежать из этого мира и, как можно быстрее покинуть планету, но вместо этого, я сказал, — спать пойду и помыться мне принесите. Завтра уйду.

Мать племени затянулась и выпустила дым, искусно скрывая эмоции.

19.1

Не знаю, что изменилось за ночь. Может мир перевернулся в очередной раз.

Я чувствовал к себе жалость дикарей. Эти двое точно смотрели на меня, никак на вчерашнего героя. Молчание тяготило, прощание затягивалось.

— Ты пиши нам, — сказал вежливо Фальгус, не выпуская из объятий Айну. Девушка тут же вспыхнула, дернулась и обмякла в медвежьей хватке, так и не почувствовав свободы.

Мы стояли на обычной тропе, между серыми валунами и гибкими побегами сочной зелени. В небе порхали разноцветные птички, наполняя мир вокруг какофонией звука. С узкого листа свешивалась ящерка, может та самая, что когда-то, вечность назад, подружилась с Серегой. Крохотными глазами бусинками она смотрела на непонятных людей, периодически поджимая правую лапку. Вперёд уходили груженные скарбом туземцы, скрываясь один за одним в пространстве.

— Куда он нам писать станет?! В скалу что ли?!

— Да хоть и в скалу! А лучше на камне пускай картинки рисует! Я вот его нарисовал и в скафандре, и без, и на космическом корабле, и в космосе, и пирамиды. Хотите посмотреть? Вы меня вдохновили и теперь во мне открылся дар художника.

— Художника? — переспросила, не веря Айна. — Ты теперь художник?!

— Ага. — Фальгус добродушно улыбнулся, скаля подпиленные клыки. Не получилось у него ничего. Я ели справился с дрожью: дикарь он и есть дикарь.

— А как же твой боевой топор?! — девушка по своей наивности и желанию начинала верить словам мужам, но еще не много сомневалась. Может для вида.

— Нет. Какой топор? Я теперь художник. Я теперь изменился! Больше не буду махать топором, буду только рисовать. Я теперь не тот, что был вчера. Ты не пожалеешь о своем выборе! Никогда!

Девушка вздохнула: а был ли у нее выбор?

Я с сомнением посмотрел на большого дикаря в шкурах и покачал головой, не удержавшись от вопроса:

— В скафандре и на ракете?

— Точно, чужак! Летишь домой, назад к звездам и рукой машешь! — Фальгус топором указал в какую сторону мне лететь, и я понял, что он вряд ли расстанется со своим привычным оружием.

Однако Айна поверила, засомневалась, задавая уточняющие вопросы:

— И, когда ты успел?

— Я тайком рисовал! Три дня угробил, расписывая стены пещеры. Здесь недалеко. Полдня идти. Рванули?!

— Фальгус! — топнула ножкой Айна. Браслеты на лодыжке звякнули.

— А, что я такого сказал? — обиделся великан. — Не пойдете, что ли?

— В другой раз, — пробормотал я.

— Ты же знаешь: другого раза не будет. Ладно, прощайтесь. Только быстро, а то мне не по себе.

— Отойдешь? — предложила девушка.

— Нет. С вами постою. Молчать буду. Вы на меня внимание не обращайте. Прощайтесь, словно меня и нет. Я могу глаза закрыть. — И он закрыл, а сам подглядывал в щелочки. — Вот. Так лучше?

Я вздохнул.

Айна нерешительно улыбнулась. Еще раз дернулась в объятиях мужа, пытаясь вырваться, но ничего не получилось. Я протянул руку, хотел погадить девушку по щеке, но Фальгус моментально открыл глаза:

— Без рук!

— Ясно.

— И это. Я, что еще хотел сказать: все дети от древнего рода, а не от инопланетников!

— Ясно, — снова сказал я. Не хотелось сориться. Ничего не хотелось.

— Может заткнешься уже? — предложила Айна своего спутнику.

— Я просто хотел внести ясность!

— У тебя получилось, — признался я.

— Отойди на два метра, — грозно сказала Айна Фальгусу. Тот покривился, но подчинился. За ее спиной вытянул палец, тыкая мне в голову, потом показал топором точку в небе, куда мне следовало немедленно улетать, и одни губами прошептал:

— Помни!

Я помнил. Теперь я всё помнил. Такое не забыть.

— Дальше, — капризно сказала Айна, не оборачиваясь. Дикарь прошептал что-то обидное для меня и присел на камень. Стал точить новый топор. Сосредоточился на работе. Вжик, вжик-вжик: точильный камень замелькал в руке. Тоже мне художник.

— Он у тебя веселый.

— Правда?

— Зря на него наговаривала. Хороший парень и оказывается рисовать умеет.

— А я и не наговаривала.

Я качнул головой:

— Точно. Ты и не говорила о нем никогда.

— А зачем? Чтобы это изменило?

Я натянуто улыбнулся.

— Действительно ничего. Так ведь предписывал род? Верно? Летопись точно отразила ход времени? — Предположение само слетело с языка.

— Очень точно. Теперь будем прощаться? Дальше каждый своей дорогой?

Я промолчал. В горле застрял комок. Попытался сглотнуть и не смог.

— Прощай, — сказала Айна, протягивая мне узкую ладонь, сурово хмуря красивое личико, прямо как мой погибший капрал. Я смотрел на эту руку, на тонкие подрагивающие пальчики и думал, когда они успели внедрить в свой мир этот жест? Вроде бы недавно произошло, а теперь все поголовно жмут другу руки. Даже противно: хоть бы понимали торжественность момента.

Я осторожно сжал узкую ладошку и не хотя отпустил. Девушка резко повернулась и быстро пошла к камню. Фальгус поднял голову, перестав точить топор. В глазах его читалась тревога.

— Инопланетник! — позвал он. Я кивнул. — Нож отдай. Теперь, когда лезвие его попробовало кровь саама — он стал нашей реликвией.

— Артефактом? — спросил я, чувствуя, как во мне закипает ярость. — Очень ценным и важным артефактом?

— Ага.

— Не отдам.

Фальгус опешил от такой наглости. Потом зашипел в ярости, двинулся на меня, угрожающе помахивая топором. Айна остановила порыв. Я скрестил руки на груди, ждал. Девушка, так и не повернувшись ко мне увела, мужа.

Они растаяли в воздухе. Тропа рассыпалась в ярких розовых вспышках. Портал исчез.

— Не отдам, потому что нож нужен самому, — шепотом сказал я. Надо было решить дело, но сначала прощальный визит.

19.3

Я дождался пока мать племени набьет трубку свежим табаком и раскурит. Потом спокойно вышел из полумрака хижины. Кивнул женщине и вытащил трубку из цепких пальцев. Она сопротивлялась секунду. Смотрела на меня зло, безнадежно опустив руки на колени.

Я кивнул и сказал:

— Я готов.

Мать Айны гневно раздула ноздри и открыла портал легко, и, непринужденно, выгоняя меня из своего мира, как надоевшую муху из комнаты. Ухмыляясь, и не сводя со старой женщины напряженного взгляда — мало, что удумает напоследок я шагнул в неизвестность.

Вышагнул на поляну и чуть не выронил трубку. Чертыхнулся не злобно, сетуя на свою нерасторопность: не хватало затушить. Обошлось! Наконец-то покурю. Счастливая улыбка промелькнула по лицу и тут же утонула в печали. Я стал подносить мундштук к губам, когда поляна неожиданно заиграла светом и на ней появился титан, снявший защитный зеркальный купол. Возле его ног покоился цилиндр.

— Раб? — Титан стал снимать остроухий собачий шлем с головы — тоже модник. Видно только прилетел. Я такие собачьи и птичьи шлемы у многих молодых господ замечал, не мог только объяснения найти и не спросить. Такие не ответят. Капсулы не видно. Да и как я мог увидеть то, что сокрыты от глаз простых смертных. — Ты откуда?

— Оттуда, — махнул резным мундштуком за плечо и сунул трубку в зубы. Жадно затянулся и закашлялся, сгибаясь. На глазах выступили слезы.

Легкие раздирало. С трудом выплюнул из себя горечь.

Надо же, а я оказывается и не курил никогда. Как я мог забыть? Не в детстве, не в училище, не на корабле. Никогда. Даже не пробовал.

А тот видно, Ваня, курил. И теперь дурманил мне мозг своим желанием.

Трубка снова потянулась к губам по мимо воли, и я сдался. Да, пускай покурит. Что с меня убудет? Вряд ли я продолжу карьеру, как подводник.

Я жадно затянулся. И второй раз не закашлялся. Жаль, что трубка не слишком большая.

Титан откинул шлем в траву, вытянул руку, призывая к себе. Он сразу понял откуда я. От такого не утаишь.

— Ты, не минер, раб?

— Нет. — Я с наслаждением затянулся. Табак пьянил и успокаивал, имея необычный вкус трав чужого знойного мира. — Я — водолаз. — Я немного лукавил — сварка под водой и минирование объектов — это то, что мне в жизни удавалось лучше всего.

Титан усмехнулся.

— Будешь минером. Я тебя назначаю.

— Хорошо, — легко согласился я. — Что будем взрывать?

— Климат! — Титан толкнул ногой толстый цилиндр. — Пора менять планету. Хорошо, что ты появился. У тебя будет последняя миссия, раб. А я вернусь к своим детям.

— Опять миссия, — пробормотал мой голос, и я понял, что это не мои слова. А потом я подумал, содрогаясь от кощунственных мыслей: а, что если климатическую бомбу отправить назад, к титанам? У парней тоже все изменится?

Я докурил трубку. Осторожно положил ее на видное у дерева. Может найдут, если захотят. Красивая трубка, старались, когда вырезали — чувствуется рука мастера.

— А я вот к детям не вернусь.

— Что ты там бормочешь, раб? — требовательно спросил титан, хмурясь и махая рукой. Я тут же упал на землю, раздавленный чужой волей. Сразу поднялся, как только напряжение стало спадать. Титан хмыкнул, удивляясь. Я кивнул: теперь мой дух сломать тяжелее.

— Не будем терять время! Иди ко мне! Я покажу тебе кнопки активации. Ты выполнишь задание, как только я улечу. Понял ли ты, раб?

— Понял. Только я не раб, — прошептал я.

— Не раб? — удивился титан. — А кто ты?

— Я, третий лейтенант Рябин, военно-морской флот, — пробормотал я, косясь на свою нашивку на груди — ясно написано золотыми буквами, любой поймет, кто умеет читать. Титан видимо не умел — скривился недовольно и угрожающе. — И у меня есть миссия. — Зловеще и многообещающе сказал во мне незнакомый голос, и я почувствовал, как губы мои растягиваются в новой ухмылке, а рука медленно и осторожно достает из чехла Нож Душ.

Эпилог

Я лежал в анабиозной ванне и не торопился подняться. Руки машинально гладили гладкие стены. Скользили по теплой поверхности. Прохор в этот раз не спешил с визитом, ну и хорошо — я думал.

Перед глазами носились картинки воспоминаний: обрывки из прошлого, будущего и настоящего.

Если я очнулся, значит мое тело погибло. Сумел ли Рябин помещать титану и не дать ему взорвать бомбу? Климат-то изменился на Земле: появились и океаны, и моря, а джунгли, напротив, исчезли, уступая пространство. Но, как тогда в этой вековой суматохе смог уцелеть Нож Душ? Ведь вот он.

Я дотронулся до костяной рукоятки и медленно потащил нож из чехла. Клинок ярко мигнул голубым светом. В зеркальном отражении я увидел свои глаза. Бешенный и болезненный взгляд. Как говорил Рябин: «Теперь вопросов у меня еще больше!» Да, рукоятку ножу сменили, исчезла и гарда, но клинок оставался по-прежнему от водолазного тесака.

А может ракета улетела к титанам?

Я улыбнулся. Все может быть. Лично меня больше не интересовал вопрос, куда исчезли титаны.

А затем я нахмурился, задумываясь над своими миссиями.

Что хочет изменить Страж во времени своими действиями на самом деле, вмешиваясь в историю развития человечества? Задание с подвохом. Я чувствовал скрытые камни, погружаясь в миссии и знал — водоворота мне не избежать.

Ведь по сути, так просто: убить черных королей.

Действительно: легко — я всегда это мог сделать. Но задания имеют скрытый смысл: каждое новое убийство греховнее предыдущего. Ведь первым королем оказался я, а вторым, мой сын. Убивая таких «королей», я срываю печати с первых заповедей и навсегда проклинаю себя. Я бы выполнил волю пришельца, но спасения не нашел. Получилось у титана уничтожить меня духовно, а через мои поступки и остальное человечество?

Я улыбаюсь.

Я чувствую, что вряд ли. Ничего у него не получилось.

Кем же окажется третий король?

Content

Николай Зайцев
Черные короли. Свинцовые небеса

1

1.1

2

2.1

2.2

3

3.1

4

4.1

5

5.1

6

6.1

7

7.1

8

8.1

8.2

9

9.1

10

10.1

10.2

11

11.1

12

12.1

12.2

13

14

14.1

14.2

15

15.1

16

16.1

16.2

17

17.1

18

18.1

18.2

19

19.1

19.3