Бикбаев Равиль Нагимович

Инь — Ян

Инь — Ян

От автора:

Все что изложено, в данном повествовании является авторским вымыслом, а любое сходство с реальными событиями и людьми — совпадением.

В начале апреля 1980 года меня мучили дурные предчувствия. Родина вызвала меня повесткой в военкомат и суровым голосом военкома, потребовала возлюбить ее превыше себя. Как это делается, Родина обещала показать по месту службы. "Не умеешь? Научим! Не хочешь?! Заставим!!!" — прореготал выступая на собрании призывников, помощник военкома маленький толстенький чернявый майор. Столь активное стремление Родины к любви со мной, сразу меня как-то насторожило и чуть опечалило, я подозревал, что мне в этой любви заранее отведена уставная роль конституционно-пассивного начала.

До убытия в воинскую часть оставалось всего две недели. О том что меня "ждет не дождется" десант, изнурительная муштра в учебном полку, а затем духи и афганские горки, я разумеется не знал, но внутренний голос упорно мне твердил, что такому законченному и идейному разгильдяю будет на службе "херовато".

До призыва в "несокрушимую и легендарную" я работал матросом на судах типа: "река-море", платили там неплохо и денег при расчете я получил полно. Вместе со всеми выплатами, компенсациями и материальной помощью от профсоюза набежала огромадная по советским временам сумма. Получив расчет, я твердо решил за оставшиеся деньки всё пропить и прогулять, да так чтобы потом не было мучительно больно вспоминать бесцельно прожитые перед отправкой дни.

В теплом апреле девушки у нас в городе одеваются почти по-летнему и хорошеют так, что в юности постоянно так хочется… ну и просто общения тоже. Конечно и за четырнадцать дней можно успеть завести серьезный роман с умной и красивой девушкой. Прогулки, цветы, взаимные клятвы и нежные поцелуи. Но от серьезных отношений я всегда бегал как черт от ладана, только нежных поцелуев было маловато, вот потому то…

Сидим мы вечером втроем на скамейке парка. Все под ноль остриженные призывники. Выражение на лицах одно, испокон веков общее для всех рекрутов: "А нам все по херу! Забрили нас! Служить мы уходим, служить!" По мою левую руку развалился на скамейке Пашка — Дакота, по правую руку чуть сгорбившись сидит Олег Поскульник. Поскульник это не фамилия — прозвище. Олег боксом занимался и коронный нокаутирующий удар у него был "боковой справа в скулу". Я в центре пребываю. На коленях у меня аккуратно расстелена газетка, а на ней лежит горбушка черного хлеба и три обкусанных плавленых сырка. Бухаем мы. Одна пустая бутылка из под водки уже брошена в кусты, вторую початую держим в сумке, там же прибывает и граненый стакан, он как и Родина — один на всех.

Хари у призванных защитников Отечества такие, что добропорядочные граждане нас за версту обходят. Прогуливающая с малышом молоденькая мамаша наклонившись к ребенку показывает в нашу сторону пальцем и что-то тихо говорит своему мальчугану. Догадаться о чём это она — нетрудно: "Нехорошие дяди пьют, говорят недобрые слова, вот когда вырастишь так не поступай". Эх мамаша, мамаша, будет и твой пацан таким, понимаешь милая воздух у нашей Родины такой. Ты уж нас так строго и не суди. Фигурка у молодой мамы отменная, а наклонившись к ребенку, позу она невольно принимает очень соблазнительную. Женщина, почувствовав вожделенно оценивающие ее стати нагло бесцеремонные взгляды полупьяных юнцов, хватает мальчишку под руки и бежит от нас и от греха подальше.

В унисон мы тяжело вздохнули. Потом еще накатили водочки грамм по сто пятьдесят на брата, чуток закусили плавлеными сырками. Покурили и стали гадая составлять любовный гороскоп:

— В общагу пединститута, — предложил я, — у меня там знакомых полно

Я уже дважды успешно проваливал экзамены в институт, и знакомые девушки у меня там были.

— Возни с ними больно много, а нам побыстрее надо, — уныло отверг мое предложение Олег и безнадежно махнул рукой.

Я с ним еще в детстве познакомился, в одной секции боксом занимались. Я тренировки быстро забросил, а Олег до кандидата в мастера спорта дорос. Неплохо выступал, а затем его признали бесперспективным. Не дотягивал он по мнению тренерского совета до чемпиона. Из сборной его исключили, из техникума за неуспеваемость отчислили. И Родина призвала его отдаться Советской армии. Зимой на курсах парашютистов мы знакомство возобновили, да и потом попали в одну призывную команду.

— В медицинскую общагу, — потирая руки и плотоядно оскалившись, порекомендовал полупьяный Пашка — Дакота, еще один мой сокурсник парашютист и одноклассник, — там девочки ласковые и добрые, анатомию учат, что да как знают, я там уже бывал

— Годится! — жеребячьим ржанием одобрили мы его идею и допив что осталось, с надеждой в сердце и водкой в желудках, пошли на тропу легкой и безотказной любви.

Женское общежитие мединститута по слухам отличалось особой вольностью нравов, так как академическое знакомство со всеми человеческими органами, студентки якобы дополняли насыщенной практикой.

В магазине взяли еще водки, потенциальным подругам купили креплённого вина на закусь и под чаек взяли дешевый тортик и втроем двинулись навстречу приключениям. Глаза горели, сперма кипела, из-за рта несло перегаром, а языки изрыгали сплошную похабщину. Пока мы пешком шли по дороге, Пашка все развлекал нас рассказами о своих успешных походах в этот храм чувств. Хорошо зная Пашку, как-никак в одном классе учились, я по пути все сомневался:

— Слышь Дакота! — дернул я его за рукав, — А ты нам не врешь?

Пашка прервал исполнение чувственного гимна рассказывающего о практике будущих врачей и укоризненно посмотрел на меня:

— Клянусь хреном Сидящего Быка! — поклялся он, икнул и пьяно расхохотался

— А почему у тебя кликуха: Дакота? — подозрительно спросил Олег у Пашки, насмешливо предположил, — Ты что дрочишь до пота?

Тогда в ходу похабные частушки были, а в одной так и пелось:

"Ты из племени дакота

Звать тебя

Дрочи до Пота"

Вот из-за этого поэтического "перла" Олег к Пашке и прицепился. Дакота обиделся, весь напыжился и сжал кулаки. Олег вызывающе уставился на него. "Ну давай! Вот только попробуй!" — ясно говорил весь его вид. Повод для пьяной драки налицо. Причем на Пашкино лицо, так как шансов выстоять против хорошего боксера полутяжеловеса у худенького и совсем не спортивного Пашки не было. Я поспешил рассеять недоразумение и ликвидировать возможный конфликт:

— Олег брось, — попросил я, вставая между ними, — Пашку совсем по другой причине так прозвали.

Дакота — это второе Пашкино имя. Оно к нему еще в школе намертво прилипло. С этим именем также связано и моё первое публичное исполнение интернационального долга. В школе где я учился, каждый день перед началом уроков проводили короткие политинформации. На пятиминутках мы в очередь ругали американский империализм и нахваливали преимущества социализма. Было скучно. Тогда социализм, уверенная поступь пятилеток и строительство коммунизма существовали сами по себе, а мы сами по себе. Ритуальные завывания о том какие мы хорошие и какие они плохие оставляли нас в общем то глубоко равнодушными. На пионерских сборах, а потом и на комсомольских собраниях подвывать докладчикам конечно приходилось, но это так для порядку, без души как говорится. В марте 1977года в конце третьей учебной четверти пришла Пашкина очередь выступать с докладом. Он стал рассказывать о борьбе индейцев в Северной Америке, о жутком терроре американской охранки ФБР по отношению к краснокожим жителям США, про восстание индейского племени дакота в наши дни (семидесятые годы двадцатого века), об аресте мужественного воина этого племени — Леонарда Пелтиера. В качестве исторической справки Пашка ещё поведал про отважного вождя племени сиу Сидящего Быка, что в девятнадцатом веке разгромил карательный отряд американской армии и попутно объяснил что дакота — лакота это самоназвание индейцев племени сиу. Индейцев Пашка давно трепетно и заочно полюбил читая книжки и просматривая приключенческие фильмы, а потому говорил он с искренним чувством. Увлекшись докладом Пашка пообещал, что когда вырастет то рванет к индейцам на помощь и будет снимать скальпы с бледнолицых оккупантов. В конце выступления Пашка чуть всхлипнув, предложил написать от нашего класса письмо краснокожему Леонардо и собрать для него денег. В тот день первым уроком у нас была алгебра, планировалась итоговая контрольная работа, и естественно мы всем классом горячо одобрили Пашкину инициативу и тут же стали сочинять послание американским индейцам и собирать для них деньги. Учительница растерянно заметалась, пытаясь вернуть нас к свету алгебраических знаний — бесполезно.

Урок был сорван, а лично я пожертвовал индейскому воину-герою восемьдесят пять копеек мелочью. Сбежав с остальных уроков (какие могут быть уроки, когда коварные бледнолицые продолжают мучить несчастных индейцев?) Пашка и я с письмом и деньгами заметались по городу не зная что с ними делать и как их отправить. Подумав двинули в обком партии. Сначала в здание нас не пускал дежурный милиционер, мы громко возмутились, на крики вышел серьезный в строгом костюме дяденька. Когда он нас внимательно, не перебивая выслушал то брови у дяденьки взвились вверх как красные знамена на первомайской демонстрации, а реснички маленьких глазок ошалело захлопали. Письмо и деньги коммунистическая партия в лице дяденьки брать у нас отказалась. Зато дяденька ласково поинтересовался как нас зовут, где мы учимся и как фамилия классного руководителя. Потом дяденька пообещал, что к нам и за нами придут. Нам было по пятнадцать лет. Понимая, что срыв контрольной и бегство с уроков даром для нас не пройдут, мы с горя двинулись в магазин. Там купили "огненной воды" — бутылку самого дешевого плодово-ягодного вина и из горла давясь крупными судорожными глотками опустошили всю емкость, она между прочим была 0.75 мл. Не просто так выпили, а за грядущую победу краснокожих. Потом пошли в кино смотреть вестерн производства ГДР, там выпили ещё и осоловели. Короче мы пропили и прогуляли общественные деньги — двенадцать рублей пятьдесят восемь копеек, и по пьянке потеряли письмо.

Зато на следующий день наш директор и классный руководитель получили от всех существующих тогда местных комитетов благодарность за отлично поставленную работу по воспитанию учащихся в духе пролетарского интернационализма. За прогул уроков и срыв контрольной работы нас амнистировал лично директор школы. Письмо было написано заново и проверено учительницей английского языка, а пропитые деньги мы вернули обществу разворошив собственные копилки. Деньги и письмо, торжественно на собрании были переданы пришедшему в школу товарищу из Фонда Мира, их дальнейшая судьба мне неизвестна. А к Пашке, который к тому же и похвальную грамоту от райкома комсомола получил, насмерть прилипло имя: Дакота. О Пашке — Дакота написали статейку в местной газете, потом ее в сокращенном варианте опубликовали в центральном органе. Фразочки в статейке были такие, что Вашингтон должен был содрогнуться от ужаса, а статуя Свободы рухнуть с постамента от стыда. Статейку Пашка тогда так часто цитировал, что я до сих пор помню отдельные пассажи: "Гневно заявляют советские школьники: Руки прочь от борца за права угнетенного народа… На собраниях дети собирают помощь и пишут письма мужественному борцу… Еще одно гнусное преступление американского империализма…" Для Пашки обретенная слава и вообще всё это дело закончилось хреново. После окончания школы он с комсомольской грамотой, двумя газетными вырезками, с надеждой в сердце и верой в светлое будущее, бросился на штурм московских твердынь. В МГИМО ему прямо намекнули на свиное рыло и калашный ряд, а когда он не понял, завалили на первом же экзамене. В отчаянии Пашка обратился к Дружбе Народов. Патрис Лумумба не захотел видеть в своих интернациональных рядах, чрезмерно славянское курносое Пашкино лицо. В университете "Дружбы народов имени Патриса Лумумбы" его завалили в очередной раз. Разочарованный в интернационализме и социальной справедливости вернулся Пашка домой. Но Родина его не бросила и не забыла. Напоминая ему о своей любви, она вызвала его на свидание, прислав ему повестку.

Пока мы шли я с пьяным гоготом широко используя матерные метафоры рассказывал Олегу о происхождении второго имени Пашки и последующих событиях. По ходу движения и моего рассказа Пашка комментировал свои неудачи выражениями типа: "Да пошли они все к… Я на их интернационализм положил большой и толстый…." Но Олегу были "до фонаря" Пашкины проблемы, его волновал совсем другой вопрос:

— А нам в общаге точно подруги будут? — насупившись и крайне серьезно, спрашивал он

— Конечно! Ты же со мной идешь! — без тени сомнения фанфаронил Пашка

Младая кровь изрядно подогретая водкой бурлила, расстояние до общаги мы преодолели в рекордно короткие сроки.

Добрая слава студенток мединститута оказалась недоброй и сильно раздутой. Сначала нас не хотели пускать в общагу. Толстая тетя — вахтер грозила нам милицией и несокрушимо стояла на своем посту, преграждая путь к чувственным радостям плоти. Ну это не то препятствие, которое может остановить молодую страсть или одуревших от водки наглых рекрутов. Втроем обходим общагу и лезем в первое же открытое окно на первом этаже. Упорно сопя и по товарищески помогая друг другу влезли в комнату. Торт был помят, бутылки целы, одежда перемазана мелом. Осторожно осмотрелись, а куда это мы влезли? Как сейчас помню, что это была не освещенная бытовая комната и из сумрака тихий женский голос спросил:

— Дакота, это ты? Что в гости? — и сразу дал практичный совет, — Пашенька иди прямо по коридору, по лестнице на второй этаж, наш номер — двести тринадцатый.

— Ильичева, ты? — обернувшись на голос, спросил Пашка. Я и Олег обернулись вместе с ним.

Девушка стояла у стены комнаты и в полутьме казалась очень, ну просто очень хорошенькой. Впрочем рассмотреть ее лучше мешал сумрак и выпитая водка.

— Что Пашенька соскучился? — негромко поинтересовалась Ильичева. Оглядела нас и понизив голос прошептала:

— Быстрее идите, а то комендант скоро обход начнет.

Вняв совету мы вслед за ней буквально пронеслись по коридору, взлетели вверх по лестнице, и чувствуя трепет сердца и сладко-томительное волнение ниже пояса остановились у двери комнаты.

Девушка открыла дверь своим ключом. Мы вошли. Сели за стол. Выставили водку, хорошее вино и дрянной мятый маргаринный торт. Ильичева пригласила двух подружек. То что Ильичева оказалась Пашкиной троюродной сестрой и при ярком электрическом свете оказалась не такой уж и хорошенькой, мой затуманенный разум совсем не смутило. Торт был разрезан, вино откупорено, водка разлита. Мы мигом приготовились к быстрой выпивке и вечной любви.

Рядом со мной за столом сидела очень миленькая девушка ее так и звали: Мила. Девушка, как выяснилось в разговоре, была чуть старше меня, училась на третьем курсе и хотела стать педиатром. Олег пристроился к Наташе Ильичевой, Пашка все подливал вино второй приглашенной девушке — Лене.

Цели были обозначены и распределены, пора приступать к атаке. Высокий здоровенный, русоволосый Олег со стаканом водки в руке торжественно обещал девушкам защиту и спокойный сон, на время его пребывания в армии. Я в свою очередь гарантировал им, что мы готовы хранить их девичью честь от всех иноземных захватчиков. Субтильный Пашка обнимаясь с Леной ничего не обещал и не гарантировал, ему было не до этого.

Комнатушка была маленькой, Пашка с Леной сидели рядышком на кровати. Я устроился на старенькой расшатанной табуретке, остальные восседали на канцелярских стульях.

Чуток отхлебнув винца из своих стаканов, Мила и Наташа пожелали нам удачной службы и счастливого возвращения домой. Тут я почувствовав, что время идет, а дело стоит во всех смыслах этого слова, мигом признаюсь Милочке в вечной любви, перед уходом в вечность нескромно прошу аванса, и пытаюсь доказать, что дело со словом у меня не расходится. От перехода к делу звезды искрами вспыхнули в моих мутноватых глазах. Это Милочка звезданула меня кулачком в переносицу, когда я пытался прижаться к ее высокой и нежной груди. Из носа закапала кровь, меня затошнило, выпитая водка полезла наружу, а любви совсем расхотелось. Пока я теряя кровь давил рвотный спазм, Милочка уведомила меня, что она девушка честная, и с первым попавшимся пьяным сопляком этим делом заниматься не собирается. Эти слова так поразили меня, что сил сдерживаться не стало, и от глубокого разочарования меня стошнило прямо в комнате.

В общем я всем кайф обломал. С позором из комнаты выставили не только меня, но и Пашку с Олегом.

На улице, согнувшись под кустиком, при помощи двух пальцев я продолжил очищать свой организм от алкоголя, плавленых сырков и съеденного торта. Надо отдать должное моим товарищам — меня не добивали. Одежда была в крови, под обоими глазами набухали фингалы, горло саднило, сжавшийся желудок болел, а я хотел домой. Пока я пребывал за кустами, мои товарищи подкорректировали дальнейшие планы.

— У тебя деньги остались? — сурово спросил мрачный Пашка, когда я весь растерзанный и окровавленный вернулся из кустов

— Да вроде есть, — хлюпая носом и пытаясь удержать капающую кровь, отвечаю я. Достаю из кармана штанов и передаю ему смятую пачку десяток.

— Двести рубликов, — пересчитав купюры, уведомляет Пашка, а Олег довольно присвистнул.

По советским временам двести рублей были вполне приличной суммой, на них спокойно могла прожить месяц семья из четырех человек.

— Валим в общагу трикотажки, — решил Пашка, вернув мне деньги

— На такси, — добавил Олег

— Я домой хочу! — слабо запротестовал я, намереваясь дезертировать с поля грядущих любовных битв, и попытался объяснить свой недостойный поступок:

— Ну куда я в таком виде?

— Да кого твой вид волнует? — презрительно сморщившись, бросил Пашка, — Мы к вьетнамцам пойдем, а им твоя мордень по барабану. Деньги есть? Да! Вот и красавец.

— Да не могу я сейчас и не хочу! — закричал я.

Пашкин хохот был мне ответом. Отсмеявшись он объяснил, что мне собственно говоря делать то ничего не придется, так как там есть такие искусницы, что сами все сделают. А покачивавшийся с ноги на ногу Олег с пьяной строгостью напомнил мне, что облом у них произошел по моей вине, а им сейчас все равно, да хоть куда, но надо приземлиться на разгрузку. Глядя на здоровенные кулачищи Олега, я вескость их доводов признал и чувствуя себя виноватым согласился не только поехать, но и все оплатить.

В конце семидесятых и начале восьмидесятых годов прошлого века в СССР приезжало много граждан Вьетнама. Всего пять лет прошло с тех пор как во Вьетнаме отбушевала война с США, до американцев они воевали с французами. Разоренная непрекращающейся тридцатилетней войной страна. Почти поголовная нищета среди населения. Вьетнамцам, СССР того времени наверно казался землей обетованной. Мы тогда жили не богато, но нищеты не было.

К вьетнамцам я всегда относился и по сей день отношусь с огромным уважением. Маленькая нищая страна, мелкий и на вид совсем не воинственный народ. Вот только они вдрызг разгромили колониальные войска Франции. США, невзирая на своё подавляющее военно-техническое превосходство, ничего не смогли добиться на земле Вьетнама. Свалили янки оттуда. Что не говори, а победить в таких войнах не каждому народу дано. Маленькие вьетнамцы расколошматили всех. Все эти "крутые" легионеры из Французского иностранного легиона, все эти еще более "борзые и крутые" зеленые береты, чьи военные доблести так живописно расхвалены литературой и кинематографом, оказались… ну если не матерится, то в военно-политической промежности. А эти щупленькие невзрачные азиаты про которых почти не снято фильмов, чьи подвиги оставались почти неизвестны, победили. Военно-техническая и дипломатическая помощь СССР? Безусловно она сыграла свою роль, но воевали и умирали на своей войне сами вьетнамцы. Они победили почти не имея шансов на победу, вот за это их уважаю. Помню мальчишкой еще, во дворе с ребятами под гитару распевал песню про сбитый во Вьетнаме "Фантом". Но это вообще, а вот в частности, к нам в город для работы на трикотажном комбинате прислали большую группу вьетнамских девушек. Поселили их в общежитии трикотажного комбината.

Девушки были скромными, трудолюбивыми, на мой взгляд некрасивые. Некрасивые? Ну как говорится: "не с лица воду пить". Очень быстро среди молодежи загуляли вполне достоверные слухи, что девушки трудолюбивы не только на производстве трикотажных изделий, не ломаются и берут недорого. А еще девчонки без проблем и дополнительной платы делали такое, от чего наши девушки в то время не только с негодованием отказывались, но искренне считали себя оскорбленными, если им это предлагали.

Подробности, того что и как делают наши вьетнамские товарищи со смаком рассказывал развалившийся на переднем сиденье хорошо поддатый Олег пока мы на такси ехали до общаги. Поскольку меня все еще поташнивало да вдобавок еще и чуток укачало, а ранее встречаемые на улицах и в магазинах вьетнамские девушки впечатления не производили и никакого желания не вызывали, то мне на эти восторги и смачные подробности было глубоко наплевать.

Церберу мужского рода сторожившему вход на вахте пятиэтажного здания общежития трикотажного комбината мы мигом заткнули рот десятирублевой купюрой. Тот понимающе усмехнулся и пропустил нас в святое лоно пролетарского интернационализма. В те времена почти каждая женская общага выполняла все функции лона в том числе и те, что изначально присущи этому слову.

Я пребывал арьергарде, то есть еле тащился по грязной замусоренной лестнице за своими спутниками, а вот Олег с Пашкой шли целеустремленно и уверенно. Поднялись на третий этаж, и сразу Олег постучал в первую от начала коридора обитую дерматином дверь.

Дверь мигом отворилась. На пороге комнаты проявился щупленький неопределенного возраста азиат и вопросительно посмотрел на нас.

— Быстро покажи ему деньги, — тихо попросил Олег

Я достал из кармана смятый комок купюр и показал его азиату. Тот протянул раскрытую ладонь. Не понимая, что делать и будучи все еще нетрезв, я со всей пьяной дури жму ему руку. Вьетнамец быстро выдергивает свою ладонь, а выражение его лица становится суровым и неприступным.

— Болван! — шипит Пашка, — дай ему червонец.

Отделяю из судорожно сжатого в потной ладони бумажного комочка одну десятирублевую бумажку и отдаю ее азиату. Тот с улыбкой приглашает нас войти:

— Добро пожаловать товарищи, — чисто, но чуточку шипя на согласных, говорит он.

В дымину пьяные и вожделеющие интернационального совокупления товарищи входят в комнату. Жилище как жилище, комната большая светлая, уютная, вся изукрашенная цветными картинками. Кроме обязательной святой коммунистической троицы: Маркс; Энгельс; Ленин. Присутствовал еще портрет азиатского типа задумчивого дяденьки. "Это товарищ Хо Ши Мин" — мельком глянув на изображение проницательно догадался я. Не спрашивая у хозяина разрешения присел на мягкий стул, уронил буйную лысую разукрашенную синяками головушку на желтую скатерть покрывавшую стол и тут же задремал.

Чувствую, что кто-то мягко поглаживает меня по голове. Открываю мутные все ещё залитые водярой очи. Кошмар! Тщедушная, маленькая женщина с широким лицом, узкими глазами, приплюснутым носом, желтоватой кожей ласково гладит меня по лицу и чего-то там по ненашенскому приговаривает. Осматриваюсь: Где я? Что я? С трудом фокусируя взгляд, определяюсь в пространстве. Сижу за столом, рядом со мной пристроился кошмар, а еще за столом как в тумане сидят и глушат подозрительную мутную жидкость мои сотоварищи, рядом с каждым сидит его собственный кошмар.

"Неужели допился?" — обречено подумал я, предполагая, что именно так и приходит к тебе "белая горячка".

— Очухался? — спросил меня Олег.

Сильно в этом сомневаясь, я неопределенно пожал плечами.

— Выпей, — сунул мне стакан с жидкостью Пашка

Взял дрожащей рукой наполовину наполненный граненый стакан и залпом выпил. Горло обожгло, дыхание перехватило, вонючая дрянь медленно потекла по пищеводу. "Это же самогон! Прощай Родина!" — успел подумать я и приготовился к смерти. Или черная подруга с косой и в балахоне была занята, или она просто побрезговала пребывать в обществе пьяного сопляка, а может была еще какая причина, но смерть ко мне не пришла. Чуток полегчало, муть растаяла. Движением руки отстраняю свой кошмар, со второй попытки еле встаю и решительно заявляю:

— Вы как хотите, а я домой!

Достаю оставшиеся деньги, отделяю червонец себе на проезд, оставшиеся бросаю на стол:

— Берите деньги, бухайте, а я пошел.

Мой кошмар расстроилась, что-то залепетала и попыталась меня удержать схватив за руку. Еще два кошмара легонько засмеялись. Олег и Пашка стали вперебой уговаривать:

— Время час ночи… в таком виде…. куда попрешься… до первого патруля… да ладно тебе оставайся… выпей тебе и полегчает…

Пока они меня уговаривали, я рассматривал их девушек и сравнивал со своим кошмаром, что все еще держала меня за руку.

— Да вы…. еще и…, а вдобавок и подлецы! — стал я матерно пенять своим собутыльникам, — себе так получше взяли, а мне?

И рукой обличающе показываю на стоящий рядом со мной кошмар. Пристыженный Пашка жертвую собой предложил поменяться. Олег предложил все обсудить, а пока выпить еще по одной. Мой кошмар вероятно догадавшись о произведенном впечатлении обиженно прямо по детски заплакала.

— Да ладно тебе не реви, — погладил я ладонью по длинным прямым и черным волосам свой кошмар. Девушка чуть доставала мне до плеча, и гладить по голове ее было легко.

— Хрен с вами остаюсь, — доложил я всем.

Потом обрадовал Пашку:

— Меняться не будем,

Попросил Олега:

— Наливай!

Посмотрел на свой кошмар, она ласково улыбнулась, я содрогнулся.

— Тебя хоть как зовут? — безнадежным тоном поинтересовался я именем своего кошмара.

Она прокурлыкала свое имя, я разобрал только гласные.

— По-русски, ее зовут Маша, — чуть коверкая слова, перевела имя кошмара ее подружка.

Называть Машей этот кошмар, у меня язык не повернулся. Это Мария?! Нет! Это азиатский ужас парящий на крыльях угарно пьяной ночи. Тут я припомнил как на унылых стояночных вахтах, читал потрепанный невесть как попавший на судно вузовский учебник по восточной религиозной философии, и сразу подобрал подходящее имя для своего кошмара:

— Я буду звать тебя Инь, — окрестил я свой кошмар, и по-дружески потрепал ее по плечу.

Польщенная новым именем Инь захлопала в ладошки и потянула меня обратно за стол. Выпили, потом еще раз, потом еще и практика в который раз опровергла теорию. Когда много выпьешь водки, а тем более самогона, то не то что не бывает некрасивых женщин их вообще не бывает. Выпив как следует и даже больше, я отрубился прямо за столом.

Еще не мертв, но уже и не жив. Вот так я себя ощутил когда очухался. Голый лежу в чужой постели и умираю.

О! Как ты мучительна русская национальная пытка — похмелье! Зовешь смерть как облегчение от мук, но она не приходит. Так вот он какой, наш русский ад! Каждый раз по грехам своим туда попадаем, а всё мало нам, всё не хватает, снова и снова туда проваливаемся, попав опять зарекаемся не пить, не грешить, а потом по новой, по бесконечному кругу страданий.

С трудом встаю, шатаясь иду, на столе бутылка с пивом, и послание от верных друзей:

"Поднять тебя не смогли. Если оклемаешься, то встретимся вечером"

Бросаю на пол заляпанный маслом клочок бумаги исписанный размашистым и явно похмельным почерком. Открываю бутылку с пивом выпиваю животворный напиток залпом и чувствую: буду жить! Осматриваясь по сторонам ищу одежду. Брюки, рубашка, пуловер аккуратно повешены на спинку стула. Все выстиранное, выглаженное, без следов водки, крови и блевотины. Обоняю какой то странный запах, провожу ладонью по лицу, рассматриваю и вынюхиваю результат — какая то желтоватая мазь. Нахожу зеркало и рассматриваю свою физиономию: "Свет мой зеркальце скажи, да всю правду доложи…" Опухшая, обритая, похмельно — противная морда юного пропойцы украшенная синюшными разводами кровоподтеков угрюмо смотрела на меня из зеркала.

Быстро одеваюсь и ухожу. Всё, с меня хватит. Теперь только сухое вино в малых дозах и романистические вздохи на свиданиях со сверстницами.

Вернувшись домой, ещё поспал, потом сожрал приготовленный мамой обед, принял душ и с тоской отметил в календаре, до отправки в часть осталось тринадцать дней. Босиком полуголый я заметался по нашей небольшой квартире. Что делать то, Господи? Господу было не до меня, и я сам нашел ответ: Надо спешить жить! Надо пить! Гулять! Радоваться остаточным крохам свободы. Ну и конечно любить девушек изо всех сил!

Ну и много ты нагуляешь, если под глазом два фингала? Кто с таким встречаться будет? Я и так далеко не красавец, а лысый да еще с такими синюшными украшениями так вообще просто кошмар. Да именно кошмар! А раз так то у меня есть достойная меня кошмарная подруга — Инь.

Время было как раз шесть часов полполудня, рабочая смена на трикотажке уже закончилась. Пора трезвыми глазами взглянуть в лицо своему кошмару, а потом в конце то концов при акте всегда можно закрыть глаза, а уж если кошмар будет непереносимым то просто встать и уйти.

Вечером в коридоре общаги совсем не экзотично воняло жареной рыбой, девушки вернувшись с работы, готовили ужин. Ещё пахло сушившимся бельем и какими-то притираниями. Для любой женской общаги обычный букет ароматов. Встречавшиеся вьетнамки оптимизма и желания общаться с ними не вызывали. Все они как на подбор были почти на одно лицо, желтое лицо моего кошмара, к тому же усталые не накрашенные и тщедушные. Переговаривались они между собой на курлыкающем языке. На меня внимания не обращали. Номер комнаты где я очухался, я еще с утра запомнил, поэтому никого и не о чем не спрашивая упорно шел навстречу своему ночному ужасу. Постучался в хлипкую дверь, и не дожидаясь приглашения вошел. В комнате никого не было. Я уселся на уже застеленную кровать и стал ждать.

Она вошла одетая в старенький застиранный халатик и держа в руках дурно пахнущую кастрюлю. Маленькая, смешная в своем явно ей большом халате, страшненькая, щупленькая. Увидела меня и как вздрогнет, только большая кастрюля в ее руках ходуном заходила.

— Привет Инь, — весело и непринужденно поздоровался я.

Вскочил с кровати и взял из её рук кастрюлю. Стараясь не дышать, поставил емкость на стол. Объяснил:

— Вот зашел тебя проведать

— Здрвству товарич, — исковеркав русский язык, испуганно ответила девушка, потом сердито закурлыкала на родном языке и подложила под горячую кастрюлю деревянную подставку.

По ее тону я сразу определил, мне совсем не рады. Впрочем учитывая обстоятельства нашей первой встречи, меня это ничуть не удивило. Если для меня Инь была кошмаром, то я для нее уж точно принцем не был.

Инь все рассерженно курлыкала, а я улыбался как идиот и мыча междометиями кивал ей головой. Диалог культур все не получался, и не получался. Инь этот разговор и мое общество явно надоели, она взяла меня за рукав пуловера и потащила к выходу из комнаты. "Не больно то и надо!" — обиделся я. Тоненькая ручка у нее оказалась сильной, да я и не сопротивлялся. Вытащив меня из комнаты, Инь не отпуская моей руки, поволокла меня по коридору. Я безвольной баржой тащился за своим буксиром, а голове пульсировала крайне обидная рифма: "Обломался! Обломался! Даже тут ты обломался!" Самолюбие было жесточайшим образом уязвлено. Инь дотащила меня до крайней комнаты, энергично толкнула меня вовнутрь, зашла туда и сама. Навстречу мне из-за стола поднялся уже знакомый тщедушный неопределенного возраста азиат. Инь опять возмущенно закурлыкала, азиат бесстрастно её выслушав, твердо мне заявил:

— Денег не верну, это ты виноват, а не девушка.

— Ты вообще кто такой? — обалдев от его утверждения, спрашиваю я

— Руководитель группы и секретарь партии, — серьезно и с достоинством отвечает азиат.

— Да я не за деньгами пришел, — растерянно объяснил я.

— А зачем? — недоуменно и с подозрением спросил секретарь партии.

— ?! — вытаращил я глаза и поспешно объяснил, — я с Инь просто повидаться пришел, спасибо ей сказать за то что одежду постирала.

Азиат переводит, Инь облегченно всхлипывает и улыбается, вьетнамский руководитель мне объясняет:

— Девушка решила, что ты сильно недоволен и пришел забрать назад деньги которые мне отдал, а это очень, очень плохо. Она старалась, хорошо старалась, только ты был как бревно, и она совсем не виновата.

Нет, вы слышали, а! Это я-то бревно?! Случалось мне так о подругах думать, но чтобы про меня такое сказали…

— Я не бревно! — грозно рявкнул я.

От моего вопля Инь сжалась, партийный секретарь соглашаясь с моим утверждением серьезно кивнул, а я все вопил:

— Я ей такое бревно покажу! Да я…

— Четвертак, — быстро прервал меня секретарь

— Что? — опешил я

— Десять мне, десять девушке, еще пять в фонд мира, и показывай сколько хочешь, — тихо спокойно и медленно как тупому объяснил мне стоимость доказательства вьетнамский руководитель.

Честно говоря я растерялся, больше всего меня "убил" фонд мира. Видя мою растерянность Инь потупила глазки и опять закурлыкала, а азиат перевел:

— Девушка говорит, что ей платить не надо, — быстро всё подсчитав он утешил меня, — значит с тебя только пятнадцать рублей

— Десять, — мрачно стал торговаться я, — в фонд мира ни копейки не дам, я и так скоро этот мир защищать ухожу, — вижу, что руководитель меня не понял вот и кричу ему, — В армию меня забирают! Понял?!

— Ты идешь сражаться с американским империализмом? — воодушевившись спрашивает меня вьетнамский товарищ.

— С ним проклятым, — грустно подтверждаю я.

— Не надо пятнадцать рублей, — торжественно заявляет вьетнамский коммунист и сутенер по совместительству, — ходи без денег!

Наверно это и была благодарность вьетнамского народа за помощь полученную от СССР. Искреннее признание того, что мы вместе в одной социалистической траншее противостоим наглым янки. Я или так его понял, или вообще не хрена не понял. После его слов я в полном изумлении вытаращил глаза и не находя слов замолчал. Чего угодно ожидал, но только не этого.

Вьетнамский товарищ курлычит обращаясь к Инь, та согласно кивает. Лицо у нее серьезное и одухотворенное. А я чувствую себя полным болваном. Инь подойдя легонько погладила меня по руке и нежно спросила, чуть шипя на согласных:

— Звать как?

Имя, отчество и фамилия у меня хоть и азиатского корня, но для уроженки Индокитая явно непроизносимые. Выслушав меня девушка как бы призадумалась, а потом:

— Янь, — тихонько засмеявшись, дала мне новое имя Инь.

Знаете в восемнадцать лет, я был уже далеко не мальчик. Откровенно говоря вступил я на эту стезю уже в четырнадцать лет. Хвастать тут нечем. Дело было в санатории у самого черного моря, особых чувств кроме жгучего любопытства не было ни у меня ни у нее. У обоих это было в первый раз. Толком ничего не получилось. Восторгов не было, а вот глубочайшее удивление и разочарование было. Как? И это всё?! Потом, уже дома учась в старших классах на вечеринках или на танцах со сверстницами, всё это повторялась и не раз. Было всегда забавно, часто довольно приятно, но не более того. А уж работая матросом на флоте, тоже всяких напробовался и всего насмотрелся. Иной раз даже противно было. Но признанный годным врачебной комиссией: "к строевой без ограничений службе" молодой здоровый организм требовал женской любви, сперма бурлила и искала выхода, юношеская гиперсексуальность звала на подвиги, или хотя бы просто на блядки.

Вернувшись обратно в комнату девушки и быстренько сбросив одежду я завалился на кровать. Инь сняла свой халатик, фигура у нее оказалась… ну все половые признаки находились на надлежащих местах. Потом? Могучая энергия Янь плавно и не раз перетекла к Инь. В общем как и у всех при таких то делах. Инь в этом деле разбиралась, ну а мне собственно ничего другого и не надо было.

— Ты это куда? — стал удерживать я Инь когда она опосля собралась покинуть наше ложе страсти — узкую скрипучую общаговскую кровать с продавленной сеткой.

— Кушать нам, — ответила Инь, деликатно отвела мои руки, встала и накинула свой халатик.

На столе остывала дурно пахнущая кастрюля. Инь стала половником разливать подозрительную бурду по тарелкам, потом жестом пригласила меня отведать угощения.

В еде я всегда проявлял здоровый консерватизм, и есть блюдо азиатской кухни отказался. Инь судя по виду расстроилась, что-то мне прокурлыкала и убежала. Через пару минут вернулась с бутылкой водки, счастливо улыбаясь поставила ее на стол и ожидая похвалы уставилась на меня. Узкие глаза у нее блистали, пухлые губы расплылись в улыбке, а желтоватое широкоскулое лицо было счастливо умиротворенным. Я и сам, если верить генеалогии и судить по документам, отношусь монголоидной расе. По внешнему виду конечно так сразу и не скажешь, но что есть то есть. Наверно глядя на довольную девушку азиатские гены предков заговорили в моей крови и Инь перестала мне казаться страшненькой. Даже нравиться стала. Водку пить я не стал, а чтобы не обидеть старательную и заботливую девушку, благодарно чмокнул ее щечку и бесцеремонно потащил обратно в кровать.

Всё что было то и отдал, а в юности этого добра у меня полно было. А уж как всё совсем закончилось, то Инь одевшись быстренько сбегала на общую кухню, принесла тазик с теплой водой, смочила полотенце и дальше ничуть не стеснясь без брезгливой гримасы, всё тело у меня обтерла. Теплое влажное полотенце, нежно заботливая девушка, приятно было. Когда я уже одевшись неловко топтался у стола, девушка достала из тумбочки коробочку с мазью и встав на цыпочки легкими движениями тоненьких пальчиков втерла желтоватую остро пахнущую пасту в синяки на моем лице. Потом спросила:

— Ещё приходить?

— Завтра, — пообещал я

— Хорошо, — согласилась Инь

Достаю из нагрудного кармана рубашки четвертак и гордый своим благородством и щедростью кладу бумажку на стол. Инь посмотрела на бумажку потом на меня, замотала головой:

— Так ходить,

— Да ты это…, - смутился я, — купи себе чего нибудь… я же так… ну просто…

— Так ходить, — непреклонно повторила Инь, и не зная как все объяснить по-русски закурлыкала на своем родном языке, запнулась, чуть смутилась, покраснела и показала пальцем сначала себе на грудь:

— Инь, — потом повела рукой в мою сторону, — Янь,

Спросила:

— Янь так ходить к Инь?

Закивать головой то я закивал, а сам подумал: "Ну не хрена себе? Она это что, а? Да на кой мне это надо? Нет, пора завязывать, разгрузился разок и хватит!"

От мази синяки на лице почти прошли на следующий день, а вместе с ними и прошло намерение, более не появляться Инь на глаза.

Чего уж там! От добра, добра не ищут. Ну где я еще за оставшиеся дни такую безотказную подружку найду? Нет Инь самое то. Пришел, без проблем получил что надо, спокойно ушел. Чего она там себе навыдумывала? Не моя печаль забота! Инь — Янь все это херня! Зато до отправки в часть осталось всего двенадцать дней, и еще неизвестно как все там обернется.

Вечером я ждал Инь у общаги. В руках цветы и две сумки с продуктами. Сумка побольше для Инь, поменьше для партийного секретаря. В то время с хорошей едой в стране была напряженка, а часть моих родственников успешно подвизалось в торговле и всеобщий дефицит нашу семью не коснулся.

Глаза у нее так засияли, что мне даже неловко стало, вручил ей букет, потащил наверх сумки с продуктами и поднимаясь на третий этаж слушал что она там радостно курлычет. Потом как бы и стыдно стало, девушка там себе фантазирует, а мне то кроме как… ничего и не надо.

На третьем этаже вдвоем заходим к руководителю их группы. Он приняв предназначенную ему сумку и заглянув в нее довольно улыбнулся. Гостеприимно пригласил присесть, засуетился с угощением. Инь вопросительно на меня посмотрела. "Что? Что мы тут делаем?" — говорил ее удивленный взгляд.

— Э… — начал я, и так и не вспомнив имя вьетнамского руководителя, неопределенно к нему обратился:

— Э… товарищ,

Он шустро от шкафа обернулся ко мне и я чуть смущенно начал мямлить:

— Ты это…ну объясни девушке, что… как бы это сказать… короче я в армию ухожу и эта… ну ничего не обещаю, а с ней я так просто… ну понятно думаю…

Он непонимающе посмотрел на меня, а потом закурлыкав, все же взялся за перевод моей путаной и бессвязной речи. Пока он говорил, я на девушку не смотрел. Уставился на изображение товарища Хошимина. Печально и осуждающе смотрел на меня с большого цветного портрета дядюшка Хо.

— Инь не боятся, — услышал я напряженный голос девушки, — Инь знать. Янь не боятся Инь.

Ну раз так, то как говорится совесть моя чиста, я честно предупредил.

Конечно я все понимал. И дураку ясно, что изыскам плотских отношений девушка не на уроках в школе научилась. Да и как я уже говорил, "добрая" слава о безотказных вьетнамских девушках гуляла по городу. Да знал, что небось за четвертак она это и с другими проделывала. Чего там рассусоливать, какие там на хер чувства?! Ты не хочешь деньги брать? Так я жратвы принесу или другого чего. И не бойся девочка, в накладе не останешься и даром работать не будешь. А раз так то и стеснятся нечего, покажи что умеешь.

Умела она немало и такого я раньше не испытывал. Вот только не в позах и приемах дело, приемы это всего лишь дело сексуальной техники, и удовольствие от их применения носит исключительно физиологический характер. А вот ощущения полного слияния и от этого такого же глубокого наслаждения, раньше чувствовать не приходилось. И чем больше ты отдаешь, тем больше получаешь, и нет ни малейшего стыда, нет неловкости от близости, а есть только радость полного обладания, есть чувство, что и тебе отдаются с той же радостью. Вспыхнула искра, разгорелся между мужчиной и женщиной вечный огонь, и ты даже и не вспоминаешь, что было у тебя раньше и не думаешь о том кто был до тебя.

Она очнулась раньше и пока я весь расслабленный дремал, убежала на кухню. Только сквозь дремоту я услышал как легонько хлопнула дверь и провалился в легкий радостно освежающий сон.

Когда проснулся, уже совсем стемнело. Хотелось есть, после отдыха хотелось женской близости. Инь молча сидела за столом сумеречной комнате. Доступная, желанная и ставшая такой хорошенькой. Наверно мы уже научились без слов друг друга понимать. Увидев, что я проснулся, она прилегла рядом.

— Жрать хочу, — уже потом вполголоса, но решительно объявил я девушке.

Она чуть вздрогнула и не понимая уставилась на меня. Наверно под словом "хочу" она о другом значении подумала и улыбнувшись было начала, но я отстранился. В юности силы хоть и велики, но тоже не беспредельны. Попытался попонятнее объяснить:

— Есть надо,

— Кушать? — спросила Инь

— А есть? — поинтересовался я, вспомнив, что как только она пришла с работы так почти сразу мы и начали.

— Щи, — довольно улыбнувшись, с гордостью обрадовала меня Инь, — я сейчас учится русски готовить.

Натягиваю майку, одеваю штаны и по-хозяйски усаживаюсь за стол. Инь захлопотала собирая еду. Щи в ее исполнении были страшны. Вода, разваренная капуста, не проварившийся мосол с мясом, все пересоленное. Есть я отказался. Инь расстроилась, лицо как расплылось, уголки губ опустились вроде как зареветь собралась. Тут я припомнил, что в принесенном для нее пакете есть копченая колбаса, говяжья тушенка, консервированная осетрина. Рисую жестами пакет и прошу принести содержимое. Инь испуганно на меня смотрит и отрицательно машет головой: ничего нет. И куда же все так быстро делось? Возмущенно жестикулирую я. Подруг угостила, жестами объясняет Инь. Они очень, очень рады были, движениями рук утешает она меня. Пытается объяснить словами:

— Я ночь… много плакать… они день за меня работать… помогать… я им отдать…

— Ну раз такое дело, — примирительно ворчу я, — тогда конечно.

Поняв по тону, что я больше не сержусь она по-женски за это поблагодарила. Это конечно хорошо вот только жрать еще сильнее хотелось.

— Я домой, — уведомил я девушку. Она реветь, за руки хватает.

— Завтра приду, — пытаюсь утешить.

— Я работать, ночь, — отвечает заплаканная Инь

— Чего?! — возмущенно ору я

— Работать, ночь, — повторяет она, и все ревет не переставая.

Беру ее за руки и в бешенстве волоку за собой по коридору к вьетнамскому коммунисту, руководителю и сутенеру. Без стука вламываюсь к нему в комнату и сразу рычать:

— Ты гондон штопаный! Да я тебя сейчас самого вы…бу! Я тебе всё наизнанку выверну! Не трогай девчонку!

Вьетнамский товарищ, отдыхавший на широкой кровати, вскакивает. Щуплый, маленький в длинных синих сатиновых трусах. Встав, он, вероятно поняв меня буквально, испуганно закрыл ручками ягодицы. Я подскакиваю к нему с ярым желанием набить морду и уже подношу кулак к его сморщившемуся лицу

— Тварищ? — в ужасе коверкает русский язык азиатский мужичонка и отшатывается.

— Ты разэтакий! Лапы убрал! — от кровати доносится женский голос, уверенно прозвучавший с безукоризненно русской матерной интонацией.

— А? — в замешательстве опускаю руки и отступаю от вьетнамца.

— На! — решительно отвечает женщина и закрывшись простыней вскакивает с кровати. Молодая, кареглазая, русоволосая, вся растрепанная, полная. Она прикрывает отступившего к ней маленького вьетнамца могучей грудью и сурово спрашивает:

— Чего надо?

Угрожающими матерными криками объясняю чего. Женщина смеется, вьетнамец облегченно улыбается, Инь за моей спиной хватает меня за руки.

— Ну ты и дурак! — дает мне лаконичную и предельно точную характеристику женщина и поправляя спадавшую простынь, объясняет:

— Подружка твоя, по графику в ночную смену на комбинате работает.

— Я никого не заставлять, — оправдываясь, лепечет индокитайский коммунист.

— Нет… нет… не бить, не надо, — лопочет за моей спиной Инь пытаясь удержать меня за руки.

— О! — радостно хохоча, восклицает женщина, — да у них тут любовь!

И представляется:

— Меня Женя зовут

— А у тебя с этим, — злобно киваю в сторону вьетнамца, — тоже любовь?

— А то как же, — рассудительно отвечает Женя.

— Что наших парней уже мало? — язвительно всё еще продолжая злиться, раздраженно повышенным тоном выкрикиваю я.

— Мало, — ничуть не смущаясь, признается Женя, — у нас на комбинате мужиков раз, два и обчелся, и те все бабами избалованные, а тут — она движением руки показывает в сторону своего щупленького любовника, — самое то.

— Русские девушки сильные, добрые, красивые и горячие, — дает лестную характеристику своей подружке вьетнамец, и гладит ее по плечу.

Простынь у Жени сползает, одернуть ее она не успевает или делает вид, что не успевает и я с удовольствием и вожделением разглядываю ее фигуру. Таких женщин Кустодиев любил писать. Зрелая вся налитая женской мощью красота. Красота зовущая и ждущая мужика в надежде на простую плотскую любовь, детей и брачные узы. Инь изуверски щиплет меня за руку, от боли я морщусь, а Женя чуть улыбнувшись, опять набрасывает на себя простынь.

— Давно с зоны откинулся? — спрашивает меня Женя.

— Меня в армию забирают, — обижаюсь я.

— Да? — легонько удивляется она, — а по морде так чистый уголовник, бритый и наглый.

— Янь бить американ, — гордо заявляет Жене, Инь. И смотрит на нее с явной неприязнью, а на меня с гордостью.

— Ясно, — вздыхает Женя, спрашивает меня:

— Решил вдоволь поблядовать? — не дожидаясь ясного для нее ответа, рассудительно без малейшего осуждения добавляет, — что ж… тоже дело

— Ну мы пойдем, — обрываю я разговор, чувствую как Инь тянет меня руку к выходу.

— А посидеть выпить и закусить? — доброжелательно предлагает Женя.

— Милости просим, — отчетливо и правильно выговаривая русские слова, поддерживает ее предложение хозяин.

Жрать опять захотелось, от выпивки я тогда редко отказывался, и не обращая внимание на явное неудовольствие Инь, с благодарностью принял любезное приглашение:

— Ну если пожрать и выпить, — обратившись к вьетнамцу согласился я, — то давай.

Водка была русская, а холодная закуска состояла из тех самых разносолов, что еще вечером я вручил вьетнамцу, в качестве подарка.

— Смотри как у них, — с легкой грустью и завистью говорит уже накинувшая махровый халатик Женя, кивая на уже накрытый и заставленный тарелками стол, — в магазинах "шаром покати" а тут и осетрина и копченая колбаса и сыр. Ловкий они народ все из-под земли достанут

Женя словесно грустила, а полным бедром все прижималась и прижималась, мы рядышком сидели. Жаром от нее так и несло. Инь сердито посмотрев на Женю, жестом предложила мне поменяться с ней местами.

— Смотри-ка, ревнует! — рассмеялась Женя и сама отсела на соседний стул. Инь тут же уселась на ее место и стала заботливо подкладывать мне в тарелку закуску.

— Кушать, кушать, — приговаривала она.

— Хорошая девчонка, — вздохнула Женя.

— Советский союз — Вьетнам, братья. За дружбу! — провозгласил тост вьетнамец.

Привычки спать с братьями у меня не было, я для этого женский род предпочитаю, считать Инь своим братом отказываюсь. А так ну почему бы и не выпить?

— За вьетнамский народ, — предложил ответный тост я.

Смешные тосты, правда? Но от слов водка не скисает, а потом говорили мы в общем-то искренне. Все-таки было самое начало восьмидесятых, еще не все советские понятия окончательно излохматились.

После выпитого вьетнамца явно потянуло на сантименты. То ли русский воздух которым он надышался сказался, то ли это общая интернациональная черта всех подвыпивших мужиков, но вьетнамец полез в шкаф и достал альбом.

Пока я с отменным аппетитом лопал всё, что заботливо подкладывала мне тарелку Инь, азиат пустился в воспоминания. Принятый алкоголь на чистоту его русской речи не повлиял, просто он стал говорить медленнее.

— Это я, — показал мне вьетнамец на фотографию.

Маленький щуплый солдатик, держит в руках АК-47. Рядом с ним такие же почти неотличимые от него по виду солдатики, маленькие узкоплечие так похожие на детишек одетых в военную форму.

— Это её старший брат, — кивнув в сторону Инь, показывает мне на стоящего в центре мальчугана с оружием, вьетнамец.

— Убивать… убивать… мой брат американ убивать… — с исказившимся лицом закричала Инь. Сидя рядом со мной она тоже смотрела на фото.

— Ее брата убили американские солдаты, — пояснил вьетнамец.

Честно говоря я растерялся, не знал, что и сказать. Война в Индокитае для меня была абстракцией. Не моя война, чужая. Не трогала она меня совершено, даже кинохроника показывающая американские бомбардировки, оставляла в общем то безучастным.

— А еще родственники у тебя есть? — помолчав, спросил я Инь. Она не поняла. Вьетнамец перевел. Инь ответила:

— Брат два… маленький, сестер один совсем маленький… папа не двигаться сильно болеть… мама есть…ждать мой дома… я им помогать… кормить… я тебе показать…

Инь убежала в свою комнату, а вьетнамец перелистывая страницы альбома и показывая черно-белые явно любительские фотографии рассказывает.

Сбитый самолет. Вокруг мертвые тела одетые в американскую форму. Это вьетнамские зенитчики сбили "Б-52" бомбардировщик, который сбрасывал смерть на их землю. Экипаж судя по всему не успел катапультироваться. Поднявший руки вверх американский солдат. Молодой парень, рваная форма, испуганное лицо, взят в плен. Группа южно вьетнамских повстанцев идущих друг за другом по джунглям. Отряд Вьетгонга идет на боевую операцию по тропе Хо Ши Мина. Сожженная напалмом вьетнамская деревня. Убитые люди, обугленные тела мужчин, женщин и детей. Армия USA учит чужой непокоренный народ своей демократии. Очень доступно объясняет, что означают на практике: "права человека". Последнее фото: мой собеседник в форме капитана. 30 апреля 1975 года Сайгон пал. Капитуляция Южного Вьетнама. Конец войны и выстраданная победа.

Четырнадцать лет войны и это только с американцами. Результат? С 1961 по 1975 у вьетнамцев погибло примерно миллион солдат Национального фронта освобождения Южного Вьетнама и армии Северного Вьетнама, а также более полмиллиона мирных жителей. Еще несколько миллионов человек получили ранения, около десяти миллионов остались без крова.

— Ты офицер что ли? — разглядывая последнее фото и непритворно удивившись, спрашиваю я

— Да, — гордо отвечает щупленький азиат, — теперь работаю в партии!

Странно все как-то, совсем мне не понятно. Коммунист и если верить фото и рассказам боевой офицер, а сам тут сутенером подрабатывает. Или врет всё? На жалость давит. Хотя ему то какой в этом смысл? Я же бестолковый призывник и никакой выгоды от меня не получишь. Так зачем ему врать?

— Слушай партиец хренов, — разозлился и повысил голос я, — а какого спрашивается…? Ты тут своими девками торгуешь?

Яркий желтый электрический свет от лампы, темно желтое как медь узкоглазое лицо вьетнамца, чье имя я все никак не запомню, сидящая рядом с ним русская красавица Женя, на столе початая бутылка водки, закуска в тарелках и тягостное недоумение тишины.

— Не понимаешь? — в упор смотрит на меня чужой человек, тихо старается объяснить, — Мы сильно бедные, у нас же ничего нет! Девушки сами для своих родных стараются, помочь им хотят. Это, — он сделал выразительный жест руками обозначающий известные телодвижения при половом акте, — ничего не значит, плохого в этом нет.

— Нет?! — кривлю я свое лицо в брезгливой гримасе, — твоих землячек во все дыры здесь сношают, а ты мне тут дурочку строишь и песни поешь.

— Ишь, какой благородный, — вмешивается в разговор Женя, морщатся в едкой насмешке ее губы, — Ну прямо прынц! А скажи-ка мне прынц, ты то какого хрена здесь делаешь?

— Тоже что и ты! Только активно и сверху, — злобно парирую я ее выпад.

— Тогда, — усмехается Женя, — мы-то чем лучше?

А действительно чем? Мы просим, они добровольно дают, все по-честному. Только от такой "чести" блевать хочется, и на себя тоже, если уж на то пошло.

— А что так заработать нельзя?

— Ты умник! — нахмурилась Женя, — А знаешь, сколько девчонки на комбинате получают?

— ?!

— Ученица восемьдесят рублей, когда разряд присвоят то сто двадцать, не зажиреешь на такие-то деньги. Твоя подружка только месяц как приехала ученицей пашет. Этих денег тут еле-еле на жизнь хватает. А дома у нее семья голодная да раздетая, вот она ради них раком перед тобой и встает.

От откровенной грубости я поморщился, хотя после работы на флоте сам тогда почти одним матом говорил. Да и не от слов мне неприятно стало, от правды.

— Плохого нет, — опять говорит азиат

— Плохого нет, — машинально как эхом повторяю я за ним, спрашиваю:

— А скажи-ка мне товарищ коммунист, вы за это воевали? За то что бы ваши девушки у нас проститутками подрабатывали?

— Ты не понимаешь, — еще тише повторяет вьетнамец, — знаешь как они радуются когда их для работы в этой стране отбирают? Ты же не знаешь…

Да не знаю! И не хочу знать! Не хочу понятно вам? А придется узнать, придется. Увижу и я, как горят чужие дома. Будут и у меня полуголодного солдата, просить хлеба афганские дети. Услышу как ревут заходя на боевой вираж военные вертолеты. Навсегда запомню, как в подбитой машине сгорая заживо будут кричать мои товарищи. Будут и по мне стрелять. И я… Я тоже буду стрелять. И похуже афганской войны кое-что увижу. Развал СССР. И вот уже на нашей земле взрываются и горят дома, просят милосердия голодные дети. И одновременно со всем этим проституция, самая страшная — проституция мыслей, почти поголовная от политиков и бизнесменов, до заурядных обывателей. Из этой проституции, продажный секс, это еще самый невинный ее вид. И отвратительное ощущение поражения, проигранной без единого выстрела войны. Все будет, все пойму. Но это потом, а пока…

Прибежала радостно-оживленная Инь передала мне фотографию сама рядышком села прижалась ко мне и тоненьким пальчиком стала показывать и курлыкающим голоском объяснять кто есть кто. Показывай не показывай, все равно не запомню. Понимаешь? Не надо это мне. Я через несколько дней уйду из твоей жизни. Мое место займет другой. Тебе же надо помочь тем кто изображен на этом фото. Тем кого ты мне показываешь.

— А как-то по-другому нельзя, а? — тихонько и сильно смущаясь, спрашиваю я вьетнамца, — ты же вроде как с братом ее воевал, мог бы и помочь…

Инь не понимая и ожидая перевода смотрит на своего соотечественника, тот молчит, а может просто слова подбирает. Женя вместо него ответила:

— Можно и по-другому, — с вызовом смотрит она на меня и неприятной насмешкой звучит ее низкий голос, — вот возьми и женись на ней, о семье ее позаботься, вот она и не будет перед каждым ноги раздвигать, только перед тобой и сразу станет совсем примерной девочкой

От неожиданности я аж поперхнулся, Инь старательно заколотила кулачком по моей спине, не больно, но чувствительно. Жениться? Нашли дурака?! Представил как знакомлю Инь со своими родственниками, потом вешаю ее на шею своим родителям, а сам ухожу служить на два года. Расхохотался. На мой смех и Инь вся разулыбалась, а Женя:

— Не регочи идиот, — оборвала она меня, — смешно тебе? А раз так смешно то и не лезь со своими "умными" мыслями и не учи как других жить. Сопляк ты ещё! Понял?!

Наверно в первый раз передо мной встала теоретическая проблема абстрактного гуманизма, применительно к конкретной ситуации. То есть я как и каждый нормальный человек хочу чтобы всё и желательно во всем мире было хорошо, но лично сам для этого делать ничего не буду. Я что крайний что ли? Уж как нибудь и без меня это все решится. Осуждаете? Ну а вы лучше? Может и лучше, а я вот такой. Из в принципе не решаемой пока теоретической проблемы был найден чисто русский практический выход:

— Ладно! — предложила Женя, — давайте еще выпьем что ли…

Выпили, и еще, и еще. Инь только пригубливала от своей рюмки, а я хлебал от души, по-полной. Водочка помогла, сняла все вопросы. Чего там, башку себе ломать? Жрать — есть, выпить — есть, на всё готовая баба — есть. Чего же тебе еще от жизни то надо? Только все равно как-то муторно на душе было. Я ведь тогда несмотря на работу матросом на флоте и достаточно большой опыт, был в общем то книжным мальчиком, типичный маменький сынок. Странно? Вовсе нет, если подумать. Просто жизнь тогда делилась на туманно прекрасное будущее и несущественное настоящее. В этом настоящем заботливо подкладывала мне на тарелку закуску Инь, полез в шкаф за очередной бутылкой хозяин комнаты, и ненароком прижималась ко мне то бедром, то полной грудью Женя. Все как в тумане, и плывет, плывет перед глазами стол, и женщины, та что прижимается и другая, что встревожено смотрит на меня и старается увести.

— Идти… идти… — тянет меня за руку Инь

— Отстань! — отталкиваю девушку, — отстань, говорю, — и с пьяной дурью кричу девушке:

— Пошла ты на х…

Качается передо мной чужое широкоскулое лицо, тревогой мерцают узкие темные глаза и все тянет меня девушка:

— Янь… идти… идти…

Ты чего раскомандовалась? Ты вообще кто такая? Пьяной обидой на девушку, что завтра уже будет с другим, заливается душа.

— Ты б…ть! Проститутка! Отстань от меня, пошла на х… — захлебываясь своей обидой кричу я.

Толкаю девчонку и ухожу. Потом пьяно шатаясь иду по лестнице общаги, под руку держит меня Женя и затылком даже сквозь пьяную муть чувствую взгляд Инь. Дальше пру на автопилоте. Очнулся только когда уже на ночной пустынной улице тормознул меня ментовской патруль.

— Откуда и куда? — с подначкой спрашивает мент.

— Из п…ды и прямо в красную армию, — с пьяной удалью отвечаю я.

— Веселый, — резюмирует второй мент.

— Ну шутник, сейчас в вытрезвитель, — ласково обещает первый патрульный, — там тебе и п…ы дадут и в красную армию сводят. Пошли!

— Может у тебя документы есть? — лениво, так просто для порядка, спрашивает второй.

Достаю из нагрудного кармана рубашки военный билет и повестку, сую бумажки менту: На смотри.

— Точно его в армию забирают, — посмотрев документы, говорит первый мент и уже совершенно другим тоном сочувственно спрашивает:

— Что пацан, последние деньки гуляешь?

— Ага гуляю!

— Так давай, мы тебя домой отвезем, — добродушно предлагает мент, — а то в таком виде не ровен час… Ты где живешь?

Называю адрес, под "белые руки" менты запихивают меня в патрульный УАЗик. В машине спертый прокуренный воздух, духота и я отключаюсь.

Потом смутную слышу разноголосицу:

— Вы мамаша, уж сильно-то его не ругайте,

— Он ничего такого не сделал, выпил, ну с кем не бывает,

— Спасибо ребята, — отвечает милиционерам голос моей мамы.

И все сильнее наваливается пьяная дурь, а дальше темнота.

А вот это моя комната, она совсем маленькая. Напротив кровати стоит платяной шкаф, впритык к нему установлен переполненный пыльными книгами книжный. Стол, стул, под потолком хрустальная люстра. День уже. Давно солнце встало. На свету пылинки пляшут, от раскрытой форточки дует свежим ветерком. Раздетый я лежу на кровати. Налитая пронзительной болью голова, непослушное тело. Подкатывает к горлу тошнота, знобит. Ну здравствуй похмелюга, здравствуй родная, что-то часто мы встречаться стали. Вскочил с кровати и бегом в туалет. Обнимаюсь с унитазом, все рвет и рвет, в конце уже одной желчью.

— Сынок! Тебе плохо? — слышу мамин голос и выйдя из туалета обессиленный плетусь на кухню.

— Привет мам! — бодренько здороваюсь. И прямо из поставленной на стол трехлитровой банки пью огуречный рассол. Легчает.

Вид у мамы встревоженный немного осуждающий и печальный. Вырос мальчик, в угол уже не поставишь, к юбке не привяжешь. Совсем большой стал.

Да мама я уже большой, пью водку, таскаюсь по бабам, бывает, что и грублю тебе. Большой, но еще не взрослый. Я только, только взрослеть стал. Скоро я уйду, а ты будешь денно и нощно молиться о моем возвращении. И так была сильна твоя молитва, что пройдут мимо направленные в меня пули и я вернусь.

Целую маму в щечку и присаживаюсь за стол. Достаю из банки соленый огурчик и со смачным хрустом его лопаю.

— Мам, а ты чего не на работе?

— Взяла в счет отпуска выходные, — грустно отвечает мама, — хотела с тобой последние денечки побыть. А ты…

Мама безнадежно машет рукой. Непутевый я. В институт не поступил, идти в техникум отказался. Одно слово: бестолочь. Да ещё пью, часто дерусь, дома почти не ночую. А работаю, так вообще стыдно сказать где, матросня. А вот теперь ещё и в армию забирают, а ведь у нас полно родственников врачами работают, надо так мигом признают: "годным к нестроевой службе в военное время". Только в то время парня, что в армии не служил, за мужика не считали. Белобилетники были предметом осуждения или если парень и в самом деле больной, то презрительного сочувствия.

— А эта девушка, у которой ты ночуешь, — осторожно начинает спрашивать мама, — у тебя как с ней серьезно? А то может хоть познакомишь?

Серьезно? Ну конечно же нет! Так похаживаю, дело то молодое. Представил себе каким бы взглядом посмотрела бы на меня мама если бы я привел Инь и рассмеялся:

— Ну что ты мамуленька, — улыбаюсь я, — я это так…

— И в кого ты только такой пошел? — чуточку облегченно вздыхает мама.

В кого? Ну если верить семейным преданиям то есть в кого, причем с обоих сторон. Мужики у нас в роду были ого, ого какие! Достаточно твоего мама дядю вспомнить, Аркадек тот даже в плену немку себе нашел, да не простую — генеральшу.

— Олег и Паша тебе постоянно названивают, спрашивают где ты, — деликатно меняет тему разговора мама и просительно добавляет:

— Ты хоть сегодня дома ночуй, вечером все наши родственники придут тебя в армию провожать. Сбежишь на гулянки свои, а мне перед ними стыдно будет.

Стыдно? Нет мама тебе за меня стыдно не будет, ни теперь ни потом. Отслужу как положено и вернусь. И учиться буду и работать. Институт с отличием закончу затем еще один. Два красных диплома получу. Ты даже чуточку гордится мной будешь. Ты мама ещё и внука своего понянчить успеешь. Окружат тебя и вниманием и заботой, сколько успею столько и верну тебе своей любви, маловато конечно, поздно я спохватился, но хоть так. Да и теперь после твоего ухода тебя не забываю и не забуду.

Мы, род наш, в этом городе испокон веку живем. Родни полно. Тогда родственные связи покрепче были, вот и пришло меня провожать полно народу. Стол от холодных и горячих закусок ломился. Посуда хрусталь и фарфор. Семья у нас небедная была. Водки — море. Только у нас на таких мероприятиях чаек пить предпочитают. Раз подняли рюмки — служи хорошо, второй раз выпили — возвращайся живой и здоровый и всё. Дальше поели горячего и за чай с рассыпными сладкими пирогами. В основном старшее поколение пришло, из молодежи я самый старший тогда был. В нашем роду из мужиков все в армии, да на флоте служили. Те кто постарше — деды и Отечественную войну прихватили. Полили своей кровушкой землю, а многие из рода нашего и костьми в нее легли, погибли на войне.

— Там дурь из тебя быстро выбьют…

— Ты писать то матери не забывай…

— Вернешься, мы ещё на твоей свадьбе погуляем…

Вперебой говорят, желая мне добра, родственники и про свою службу рассказывают, а женщины все маму утешают:

— Да не плачь ты…

— Все хорошо будет…

— Смотри какой мальчишка хороший, не пьет то совсем…

Мама совсем не утешается и все на меня смотрит. А я паинькой за столом сижу. И водочку не пью и за советы очень вежливо благодарю. Весь такой воспитанный, послушный такой прямо правильный, аж самому противно.

После перемены блюд перед чаем, мужчины вышли перекурить, заодно съеденное и выпитое в желудках утрамбовать. Встали все в кружок на лестничной площадке и тары бары разводим. Сигареты болгарские, голоса громкие, анекдоты и рассказы о самоволках и прочих прелестях военной службы похабные. Это всё продолжают учить меня родичи жизни и предстоящей службе. Больше всех дядя Ильяс старался, а ему все уважительно поддакивали. Он у нас самый умный был. Здоровенный красномордый татарин. Коммунист и начальник пяти торговых складов, друг-приятель всей рыночной верхушки города.

— Ты старайся на складе пристроится или в каптерке, — учит он меня.

Я с чуточку высокомерной улыбочкой его слушаю. На складе? Да никогда! Я в десант проситься буду. Такой вот дурачок был.

— Эх теле меле аклэсес, — тяжко вздыхает дядя догадавшись о моих мыслях.

"Теле меле аклэсес" это в смысловом переводе с татарского языка означает: Полный кретин. Есть и другие значения этих слов, но от этого перевода я уж воздержусь.

— А ты сам дядя, что на складе не пристроился когда служил? — вежливо интересуюсь я.

Дядя Ильяс на АПЛ Северного флота три года в дальние походы ходил. Поход это пребывание в стальном гробу атомной подводной лодки на дне океана. Звание у него старшина первой статьи, должность акустик.

— Дурак был! — честно отвечает дядя, — вот как ты сейчас!

И смеется, а потом этак задумчиво говорит:

— Ну ничего, отслужишь так сразу и поумнеешь.

Поумнел я гораздо раньше, прямо на третий день службы, когда сдохнув на марш-броске получил трендюдей от командира отделения и два наряда вне очереди от командира взвода. Только пристраиваться было уже поздно, куда просился туда и попал.

— Ильяс абы, — пользуясь случаем прошу я, — А можно я к вам на склад завтра приду? Мне кое-что прикупить надо, — поспешно добавляю, — деньги у меня есть.

Дядя вздыхает ещё тяжелее, он скупердяй, помогать то родственникам он помогает, но только в случае явной необходимости. В свое святилище — набитые вещевым и продуктовым дефицитом склады, он никого пускать не любит. Отказать мне в такой момент ему было неловко и он недовольно- мрачным тоном соглашается приоткрыть для меня социалистическую сокровищницу — пресловутые "закрома Родины". Затем покурив все вернулись в квартиру и проводы пошли своим чередом.

Утром я взял все деньги, что еще оставались, и поперся на дядин склад, искупать вину перед Инь. В самом-то деле, ну в чем девчонка виновата? Старалась как могла, а я взял да и наплевал ей в душу. Романтичнее было бы соврать, что я вину кровью хотел искупить, но это не так или почти не так. Тут вот в чем дело. Не только дядя у меня скупердяй, но и за исключением моей мамы, у нас вся родня такая. Я так скупердяй ещё как- бы не похлеще дяди буду. Впоследствии доводилось и мне кровушку проливать, так вот я вам честно скажу, до сих пор не знаю что для меня тяжелее: раненого товарища под пулями вытащить или денег ему одолжить.

На дядином складе я стал хапать как мародер во взятом штурмом городе. В одной секции отбирал импортную одежду и обувь, во второй секции высококачественные отечественные продукты. Сумки набивал, будь здоров, еще и уминал чтобы побольше влезло. Кладовщик дядин подчиненный, которому он до этого отдал приказ показать все племяннику, только встревожено кудахтал бегая вокруг меня. Потом не выдержал моего захвата, и позвонил дяде Ильясу.

— Ты это куда столько набрал? — тяжело дыша, изумился, прибежавший на склад дядя, разглядывая два уже завязанных чувала. От его красномордого лица кровь отлила и он побледнел.

— Так я это… — оправдываясь, заговорил я, — ну… у меня еще деньги остались… мне еще кое-чего надо…

— Что он взял?! — с душевной болью завопил дядя, общаясь к кладовщику.

Кладовщик шустрый, ловкий, жилистый мужичок средних лет, быстренько дал все сведения. По его отчету получилось, не просто много, а очень много.

— Скажи на милость, — жалобно спросил дядя, — ну зачем тебе в армии женские платья, костюмы, куртки, туфли и сапоги по сезону. Зачем?

Пока я придумывал, что соврать, дядя посмотрел товарные документы и враз всё поняв, помрачнел:

— А у моей сестры твоей матери размеры совсем другие, — закричал он на меня, — Ты почему матери ничего не выбрал? — и решительно заявил, — Не дам! Ничего не дам! Себе вещей и еды отобрать можешь, матери подбери что надо, а вот твоим блядям шиш!

Дядя подносит к моему носу аллегоричную фигуру "отказа" привычно созданную из трех толстых пальцев, и я несколько секунд обозреваю как выразительно крутится у моего лица кукиш. Голова моя поникла, плечи ссутулились, и весь я стал как олицетворение скорби и раскаяния. Это произвело на дядю хорошее впечатление, он смягчился:

— Кто она тебе? — уже тише спрашивает он, убрав руку от моего лица и отойдя на шаг.

Я неопределенно пожимаю плечами. Действительно кто? А дядюшка все наседает:

— Ты с нами ее не знакомил, нашей родственницей она не будет, а каждую твою прошмандовку я одевать и кормить не намерен.

— Это хорошая девушка, — оправдываюсь я, радуясь что дядя с Инь не знаком, а то бы он мне за эту "хорошую" по родственному таких бы пинков отвесил, мало бы не показалось

— Все они хорошие, — глухо ворчит дядя и светлея лицом проявляет благородно родственные чувства, — вот если эта хорошая тебя из армии дождется вот тогда ее сюда и приведешь, — и поспешно уточняет, — только перед свадьбой.

Характер у меня не очень, кровь бешеная и побагровев я кричу:

— Да подавись ты своим барахлом, — злобно пинаю набитый чувал, — мне ничего не надо.

Точно зная слабые дядины места без жалости бью по ним:

— Твоему сыну двенадцать лет, дочери десять, вот когда они за помощью ко мне придут, я им нотации читать не буду, сделаю что смогу, — после секундной паузы добавляю, — А ты иди на хер!

Поворачиваюсь и иду на выход из огромного склада, мимо длинных полок набитых продуктами, мимо коробов с барахлом к толстенной обитой жестью деревянной двери.

— Стой! — зычно кричит мне в спину дядя и со скупердяйской мукой в голосе добавляет, — Ладно уж, бери половину.

В 1983 году он умрет от инсульта в камере следственного изолятора. Расхититель социалистической собственности, так его назвали. "Козел отпущения" вот кем он был на самом деле. С его складов бесплатно кормилась и одевалась вся городская партийно-советская знать. А отвечать за всё и за всех пришлось ему. Когда пришли с обыском и конфискацией, то оказалось, что дядя давно разведен и живет один в комнате общежития. Всех-то вещей у него нашли раз, два и обчелся. Как чувствуя беду, заранее он отвел грозу и нищету от своей семьи и на допросах никого не выдал. Я буду среди тех, кто июньским утром восемьдесят третьего года придет забирать из тюрьмы его тело. А в девяносто пятом, когда я уже стал неплохим юристом, мне пришлось вытаскивать из камеры его сына. Парень активно занимался бизнесом, конкуренты подсунули ему наркоту в офис, потом "стукнули" прикормленным ментам.

Вытащил я твоего сына дядя Ильяс, отмазал его от тюремной параши, но это потом будет, а пока ты хмуро смотришь как я разбираю мешки откладывая часть вещей, а потом чуть улыбнувшись спрашиваешь:

— Она хоть красивая?

Нет, не красивая. Вот только действительно не зря говорят: "не с лица воду пить".

— Мне нравится, — заверяю его, и вновь вспомнив вежливые формы обращения к старшим, благодарю:

— Спасибо, Ильяс абы.

Вскидываю на плечи наполовину опорожненный чувал с продуктами и беру в руку второй полупустой с одеждой. Потопали. Топать было нелегко, чувалы хоть и уменьшились в весе, но все равно были тяжелые, а самое главное неудобные. Пришлось такси брать, на нем до общаги ехать.

Добрым волшебником с двумя мешками вваливаюсь я общежитие. Под тяжестью чувалов сгорбившись и скрипя позвоночником поднимаюсь по лестничным маршам на третий этаж. Встречные девушки улыбаясь, уже как со знакомым, со мной здороваются. По коридору минуя полуоткрытую дверь вьетнамского руководителя, иду в комнатушку к Инь.

Почти сутки мы не виделись с того вечера как обматерил я девчонку. Когда она на стук дверь открыла, я еще раз поразился: Господи! Ну чего же я в ней нашел?!

Желтенькая, узкоглазая, вся такая страшненькая, непричесанная и чуть опухшая со сна, только и успела что одеть старенький халатик, такой значит я ее увидел, когда открылась дверь.

— Здорово Инь! — наигранно весело поздоровался, без спроса вошел мимо посторонившейся девушки в комнату. Бросил на пол мешки, уселся на кровать.

— Вот, — самодовольно кивнув на чувалы, заявил я, — подарки тебе принес.

Девушка все так и стояла у двери. Это она от счастья так растерялась, подумал я. Встал, и бесцеремонно скидывая с себя одежду, подбодрил девчонку:

— Раздевайся! А потом и примеришь, я тебе полно шмоток приволок.

Инь молча вышла из комнаты. Умываться наверно пошла, решил я. Скинул с кровати покрывало, завалился на чистое белье. Готов принимать бурную благодарность.

Через пару минут, когда я уж совсем было истомился, пришла совсем другая девушка. Я еще и слова сказать не успел, как она быстренько и ловко скинула одежду и в мою постель, юрк. То есть не в мою постель, а в постель Инь, в общем без разницы, чья это постель, а вот кого черта она тут делает?

— Где Инь? — изумился я, отстраняя ее ручки.

— Она не ходить, — ответила девушка, спокойно пообещала, — Я лучше делать… Инь меня к тебе послать… говорить тебе сильно надо…

Честно говоря, я подумал только о возможных физиологических причинах, нежелания Инь пребывать в своей постели и в моем обществе. Еще успел чуточку удивится широте и восточной просвещенности ее взглядов: "мол если сама не могу, так парень из-за этого страдать не должен, сама временную замену подберу"

Незнакомая девушка опять придвинулась и… разница была. Может она делала и не хуже, только ну равнодушно, что ли. Как живая куколка для секса, и ничего больше.

— Я выбирать? — по-деловому потом поинтересовалась девушка, с интересом поглядывая на чувалы.

— Это Инь, — хмуро ответил я.

— Тебе не понравится? — недовольно спросила девушка, — Я хуже?

— Хуже, — честно ответил я, а девушка отодвинувшись на край кровати, недовольно фыркнула:

— Инь к тебе не ходить…совсем, — язвительно засмеялась она, — ты плохой…я сама вижу… ты плохой

— Вали отсюда, — рассвирепел я

— Денег… давать! — встав с ложа, потребовала проститутка.

— Да пошла ты! — разозлился я. Потом все-таки поднялся, достал из кармана штанов пару червонцев кинул их на стол:

— Бери!

— Плохой! Плохой! — уже одевшись, забрав деньги и стоя у выхода из комнаты, ехидно повторила девушка. Высказавшись, она ушла, притворив дверь.

Дурацкая ситуация, просто идиотская. Инь! Ну и что ты этим дура добиться хочешь? Чего ты из себя строишь? Тоже мне принцесса, девочку все из себя корчишь, а сама то сама… Ну ладно пусть и я виноват, но можно и поговорить, выяснить всё, в конце то концов. А ты? Сунула мне в свою постель проститутку, да еще и небось себя обиженной считаешь. Может ты думаешь я извиняться приду? Оправдываться буду? Не дождешься! Да плевать мне на тебя и твои амбиции! По херу мне, понимаешь? По херу!

Через пятнадцать минут я опять рассматривал портрет Хошимина в комнате вьетнамского руководителя. Видать надоел я ему хуже горькой редьки. Вот он молча без улыбки меня слушает. Бесстрастное лицо, на принесенный мной продуктовый набор даже и не смотрит. Звать Инь и выступать переводчиком отказывается. Сутенер, а тоже строит из себя. Ну и черт с тобой!

Ищу Женю, еще в тот вечер запомнил, как она говорила, что тоже в этой общаге живет. Нашел ее комнату на втором этаже. Постучался, вошел. И Женя тут и Инь за столом сидит и в три ручья заливается. Увидела меня и сорвалась бежать на выход. В дверях ее хватаю, удерживаю и опять получаю кулаком в нос. Брызнули кровь и сопли. Женя засмеялась. Инь заревела еще сильнее и перестала вырываться.

— Держи, — подала носовой платок Женя, — нос кверху задери, вот кровь и остановится.

Вытираюсь, и задрав нос слушаю как Женя:

— Вы тут разбирайтесь, а я пошла, — с усмешечкой говорит она и серьезно предупреждает, — толь чур на моей постели любовью не занимайтесь.

— Жень, а может ты эта… ну переводить будешь? — гундося прошу я, — Ты ж по ихнему понимаешь немного?

— Вот тут как раз переводчики и не нужны, — смеется Женя, спокойно советует:

— Ты извинись перед девчонкой, она ж к тебе всей душой, а ты как…

И уходит.

Ну ладно. Инь ты только послушай! Признаю, я виноват. Зря тебя обидел. Ну извини. Пьяный я был. Больше не буду. Пить не буду, обижать не буду. Ты тоже хороша, ну зачем мне девку послала. Да и ней не сдержался. Ну прости. Ну что ты еще-то от меня хочешь? Могу за цветами сбегать, могу за гондонами. Чего тебе еще-то надо? Молчишь? Да хватит тебе реветь! Ну хорошо скажу. Да нравишься ты мне! Еще сказать? Да! Нравишься! Что дальше будет, не знаю, а сейчас нравишься. Вот и всё!

И ты мне… и я тоже… и больно от твоих слов было. Думала тебе все равно с кем. Ты с этой… в моем доме. Зачем ее не прогнал… зачем сразу за мной не пришел. А правда я лучше? И еще раз скажи, что я лучше. А ты мне подарки принес? Обо мне думал? Правда?! Тебе больно? Ну давай я тебе вытру, а то кровь все идет и идет.

Такие вот глупости говорили, без слов понятные. И слова были, только другие совсем. В таких ситуациях они значения не имеют. Могут мужчина и женщина понять друг друга без перевода. Могут, если хотят этого — оба.

Как же все это нелепо. Глупее не придумаешь. Ты хоть думаешь, что делаешь? Нет, уже не думаю. Инь вытирает платком мне лицо и все всхлипывает, а я ее обнимаю, прижимаю, она как обмякает. И… Женя же просила в ее комнате этим не заниматься, прости Женя, не получилось.

В апреле у нас в городе вишня цветет. Лепестки бело — розовые нежные. Деревья расцветая несказанно хорошеют и запах от них идет нежно томительный как ощущение предстоящей любви. Нет у нас праздника цветения вишни, мы же не японцы. Праздника нет, а вот чувство быстротечности красоты и жизни есть. Мы в российской своей душе романтики ничуть не меньше уроженцев дальневосточных земель. Только стесняемся себе в этом признаться. Кружит голову аромат цветущего дерева, вот только быстротечна его краса, и мимолетно вздохнув мы бежим дальше и в свой срок опадают нежно розовые лепестки.

Двадцать восьмого апреля одна тысяча девятьсот восьмидесятого года я стою на замусоренном плацу областного военкомата. Шум, гам, смех, лающие выкрики команд. Рыбными косяками мечутся из стороны в сторону большого двора, толпы остриженных разномастно одетых призывников. Много нас в этот призыв уходило. Разбиваемся по призывным командам. На границу, на флот, в десант, в пехоту уходим мы служить. По всем военным округам и группам войск разлетимся. Плачут мамы мальчишек, а мы? Нет, не плачем, мы радостно возбуждены и полупьяны, матерной руганью и разудалой бравадой звучат наши голоса. Настраивает инструменты оркестр. Скоро затрубят нам поход музыканты. В поход на два года. Прощай юность, мы вернемся уже другими. Не лучше и не хуже просто другими. А пока смехом и разговорами истекают последние минуты. Ко многим ребятам пришли попрощаться и пожелать удачи девушки. Некоторые своих ребят дождутся. Меня только мама провожает, вон она за оградой военкомата стоит. Такая грустная хоть и старается улыбаться. Не грусти мамочка и не плачь, я вернусь, только ты об этом пока не знаешь.

Со всеми остальными я ещё вчера попрощался. С Инь тоже. Прощай Инь, опали лепестки наших встреч. Прощай, больше мы не увидимся. С того дня как без перевода мы поняли и простили друг друга, то каждый день встречались. Немного, всего десять дней. Женя помогла тебе оформить в заводской поликлинике больничный лист. Славная она Женя и добрая. Дни я дома с мамой проводил, а вечером уходил к тебе. Оба мы понимали что всё, больше уже ничего не будет. Нет прошлого, нет будущего, есть только сейчас. Жили одной ночью, одним мгновением. Ты не боялась и не жалела себя, я тебе отвечал. Прощай! Не приходи, не провожай, не надо. Не реви. Все сказано, что сделано, то сделано. Чем смог тем и помог, что было то и отдал, ты не просила, сам все принес. Надеюсь и тебе хорошо было, мне так точно. Не жалей, что все так вышло, я же не жалею. Прощай!

Прошла перекличка, строится в колонну наша команда. Провожая нас на вокзал, оркестровой музыкой загрустила "Славянка". Не грусти милая "Славянка" вот уж с кем с кем, а с тобой мы точно не расстанемся. Ты и провожала нас и встречала. Все два года службы с нами рядом будешь и в радости и в горе. Ты слышишь "Славянка"? Нам никогда не покажется фальшивой песня твоей души.

Отцеловавшись с провожавшей его Наташкой Ильичевой рядом со мной в строй встает Олег. Оказывается он и Пашка все-таки сумели пристроиться на практику к медичкам. Вот как! Без меня!? Ладно прощаю и не жалею, мне и так хорошо было.

Думая о том, как бы не отобрали при посадке в эшелон, перелитую в бутылки из под лимонада водку, я рассеянно слушаю чего там Олег говорит:

— Представляешь? Пашка на болт намотал. Триппер от Ленки подцепил. Помнишь? Ты ее в общаге мединститута видел. Ему теперь до осени отсрочку дали, — скаля зубы, рассказывает Олег, — военком обещал зачислить его в спецкоманду и загнать аж за полярный круг на белых медведиц хрен дрочить

— А ты как? — хохочу я кивая в сторону его девушки, — когда ссыш не плачешь?

— Все нормально! — солидно заверяет Олег, спрашивает:

— А ты?

— Команда тридцать четыре! — зовут нас, — Левое плечо вперед, — усиленная мегафоном гремит команда присланного за нами из части офицера, — шааагом марш!

Маршем запели трубы, к выходу из ворот областного военкомата двинулась наша колонна. И сквозь духовую музыку с нарочито похабной улыбочкой я отвечаю шагающему рядом Олегу:

— Я уж так постарался, что чуть не стер, должно хоть на полгода хватить.

— То-то мы тебя вечером никак застать не могли, — ухмыляется Олег и толкает меня плечом.

Только из ворот вразброд не в ногу вышли, всего метров двадцать прошли толкаясь в строю, и задевая друг друга за ноги, как смотрю, а на детской скамейки расположенного рядом садика стоит Инь и по лицам идущих в колонне призывников мечется ее взгляд.

— Это же шлюшка вьетнамская из трикотажки, — узнает ее Олег, ехидно интересуется, — уж не тебя ли провожает?

Вот тут то и совершаю я поступок чье имя — подлость.

— Ты что долбанулся?! — отводя от девушки взгляд, громко и насквозь фальшиво возмущаюсь я, — да на хрен она мне нужна? Да я ее после того раза и ни видел больше.

Чувствую на своем лице взгляд Инь и опуская голову смотрю по ноги. Движется по улицам колонна, не в такт шагает весенний призыв восьмидесятого года, гремит музыка, лают мегафонные команды, и мы уходим.

Прости Инь, но ты сама виновата, я же просил тебя не приходить. Ну кто ты такая чтобы меня провожать? Желтенькая, тщедушная, страшненькая, мне же стыдно за такую подружку будет. Меня же ребята подначками замучат. Зря ты пришла, я отвожу взгляд и не вижу тебя. Мне и сейчас стыдно — за себя.

Эпилог

Перед входом в школу прямо на кирпичной стене укреплена мраморная мемориальная табличка. На ней фамилия имя и отчество Олега, дата рождения и смерти. 1960–1980 гг. Почти выцвели буквы, потрескалась небольшая мраморная плита.

После учебки мы оба попали в Афганистан. Я в десантно-штурмовую бригаду, Олег в 103 дивизию ВДВ. В декабре 1980 года его убили. Обстоятельств я не знаю. Посмертно он награжден орденом Красной Звезды.

Пашку призвали через полгода, он попал служить в Группу советских войск в Германии — ГСВГ. Вернувшись домой он при каждом удобном случае хвастал, о том сколько немок поимел за время службы. Я и сам соврать горазд и потому ему не верил. В 1991 году плюнув на развалины СССР, Пашка уехал жить в объединенную Германию. Он женился на былой немецкой подруге. Потом развелся, и снова уехал теперь уже в Канаду. Там опять женился. Знаете кто его новая жена? Дочь вождя племени дакота — сиу. По жене он теперь индеец и входит в какой то там совет племени. Все эти подробности с гордостью за своего сына рассказала мне Пашкина мама. Он ее не забыл, не бросил, постоянно пишет письма и присылает деньги. Сама уезжать в чужую страну она отказалась, здесь у нее младшая дочь и двое внуков. Она мне и фотографии показывала. Пашка немецкий бюргер в пивной. Пашка в индейской одежде. На голове укреплен набор из перьев. Задумчиво смотрит он на противоположенный берег озера Онтарио, рядом с ним два маленьких мальчика сиу в национальных нарядах. На другой стороне озера уже США. Сжимают в руках юные краснокожие воины луки и томагавки, а носы то у них курносые — Пашкины. Ну, Пашка! Ну, ты и жук! Ни триппер, ни развал СССР, ни океан тебя остановить не смогли. Все-таки перешел ты через воды Атлантики. Ну что ж… Удачи тебе Пашка — Дакота! И воистину чудны дела Твои Господи!

В девяносто втором году трикотажный комбинат обанкротился. Женя осталась без работы с двумя маленькими детьми на руках. Ее муж еще в восемьдесят девятом году хлебнул паленой водки и отъехал в мир иной. Я встретил ее в марте девяносто третьего года на рынке. Она доставала из огромной клетчатой сумки детское барахло и показывала тряпки молодой беременной женщине.

— Дешево отдаю, берите, — уговаривала она покупательницу.

— Здравствуй Женя, — я подошел к ней поближе, — узнаешь меня?

— Как же, как же, — неприятно усмехнулась она, шмыгнув носом, — прынц с фингалами.

— Вы знакомы? — бросив вещи и насторожившись, спросила меня покупательница, пристально глядя на Женю.

У Жени красное усталое обветренное лицо, одета в уродующий ее фигуру зеленоватый безразмерный китайский пуховик, вся сгорбилась, в руках держит продажные тряпки. Не ухожены у нее пальчики рук, все на холоде потрескались, на ногтях следы дешевого маникюра.

— Не в этом смысле, — опять усмехнулась Женя, и осипшим голосом базарной торговки успокоила мою жену — не бойся я с ним не трахалась. Иначе он бы и близко бы не подошел. Ну как вещи то будите брать? Так и быть со скидкой отдам.

Мы взяли и расплатились. Потом ушли. А она осталась на этом торжище, на холодном ветру, добывать кусок хлеба для своих детей.

В девяносто седьмом году когда я уже вовсю занимался юридической практикой, Женя пришла и попросила помочь ей с оформлением документов на фирму и аренду помещения. Я все сделал.

Сейчас у нее три магазина, ухоженная внешность, молодой как с обложки глянцевого журнала любовник и пустота в глазах. На дворе уже третье тысячелетие.

На столе в фарфоровых чашках остывает кофе, нетронут коньяк в бокале. Я в ее офисе уже проконсультировал Женю по налогам, а теперь мы просто разговариваем.

— Знаешь, устала я, — жалуется Женя, — сил больше нет. Так и хочется все на хрен послать. Надорвалась я, жить совсем не хочется.

Держись Женька, держись! Если уж такие бабы как ты, надорвались и больше жить не хотят, то в России точно последние времена наступят.

— Евгения Павловна! — чеканя слог, строго говорю я, — Ты ещё должна и внуков поднять, — сурово улыбаюсь Жене, — и только потом о заслуженном отдыхе думать.

— Внуки, — чуточку морщится Женя, — да я в силах еще рожать, рано меня в бабки записывать.

— За чем же дело стало, рожай! — насмешливо предлагаю я.

— Да уж не от тебя ли? — как встарь ухмыляется Женя.

— У тебя для этого отборный самец есть, — язвлю я, — где уж мне за таким угнаться в мои-то годы.

— Мальчик из секс — шопа, мне не для этого нужен, — равнодушно отмахивается Женя, поучающим тоном добавляет, — для того чтобы детей делать не товарный секс нужен, а любовь, только тогда они сильными и красивыми вырастут.

— Ну Женька, — поразился я, — ты что еще в сказки веришь? После того что с нами всеми было, все еще веришь?

— А во что по-твоему верить то надо? — серьезно без улыбки спрашивает Женя и чуточку мечтательно вспоминает, — вот у тебя с Инь вот любовь была, я аж вся обзавидовалась тогда.

— Да какая это любовь, — как от кислого скривился я, — так просто… посношались да и разбежались.

— Боишься? — прищурилась Женя, — неужели до сих пор себе признаться боишься?

Бряцает о фарфор чайная ложечка, это я все мешаю кофе в чашке, получается маленький водоворот. Боюсь? А чего мне бояться, просто я не знаю, что тогда было, вот не знаю и все.

— Это я в военкомате твой домашний адрес и телефон узнала, а потом твою маму попросила мне номер полевой почты дать. Инь твой адрес найти просила. Вот я ей и передала, — признается Женя, — Она тебе написала?

— Знаешь Женя, — сухо раздельно чуть ли не слогам говорю, — не лезь-ка ты в чужие дела.

Афганистан, осень восемьдесят первого года. Уже вовсю загрохотала война. Наша рота не вылезает из операций. Горы, тропы, перевалы. Весной — летом — осенью духи всегда активизировали боевые действия. Потери в роте немалые, у нас в строю только двадцать пять бойцов осталось. Меня тоже осколком садануло, легонько. Подыхать в госпиталь я не поехал, в ПМП лечился. Год уже прошел, как меня призвали. Кроме матери мне никто писем не писал.

В палатке санчасти душно, жарко, все ноет и ноет не затянувшаяся рана. Тоска. Днем спать сил нет, поворочавшись на койке встаю. Делать нечего. Немногие доступные книжки уже по три раза перечитаны. Воняет немытыми потными телами, грязными бинтами, лекарствами, гноем, табаком, удушливо пряным запахом джарса. Воняет оборотная сторона войны. Ковыляя выхожу из палатки. Пекло, дышать нечем, только в палатке ещё хуже, да и все разговоры соседей по палате про жратву и баб просто обрыдли. Хочется хоть немного одному побыть. Сажусь на скамейку в курилке, натянутая поверх маскировочная сеть хоть как-то защищает от солнца и закрываю глаза. Через пару минут подняв веки вижу и слышу:

— Пляши! — заранее издалека кричит мне Лешка сослуживец по взводу, и машет конвертом. Подойдя ближе и скалясь во весь рот, говорит:

— Сегодня почта была, и тебе конвертик есть.

Плясать я не могу, ещё не затянулась осколочная рана на ноге, вот потому то даже не привстав со скамейки:

— Ты мудак, — вяло без злости, ругаюсь я, — быстро письмо отдал!

Лешка засмеявшись сует мне в протянутую ладонь мятый конверт. Не глядя на обратный адрес, вскрываю письмо, достаю из конверта тетрадный листочек разлинованный в ученическую клеточку, а на нем большими буквами старательно выведено:

"Я уезжать домой. Помнить тебя всегда. Инь"

Вот и все.

Послесловие

Просто захотелось рассказать о том какими мы были в последние дни своей довоенной юности. Попробовать передать атмосферу того времени. В восьмидесятом году до войны в Афгане осталось: мне шесть месяцев, кому-то больше, а кто-то уже там был. В восьмидесятом году до гибели страны, в которой мы жили и которой присягнули на верность, осталось всего одиннадцать лет. Тогда мы были такими, не лучше и не хуже других. Просто такими.

Content

Бикбаев Равиль Нагимович
Инь — Ян