Боец десантной бригады

Глава 1

Солдатам и офицерам

56-й Гвардейской отдельной десантно-штурмовой бригады

и в их числе моим товарищам:

Бойцам и командирам первого парашютно-десантного батальона

Посвящаю

Предисловие

Любое сходство с реальными людьми и событиями, является совпадением.[2]

Сразу хочу оговориться, хотя приведенные здесь данные об операциях взяты из документа (Боевой формуляр в/ч 44585), но это не документальная повесть. Это художественное произведение со всеми недостатками и достоинствами этого жанра. Повесть написана от первого лица, но хотя автор и служил в 301 ПДП и 56 ОДШБ это не означает, что автор и литературный образ это одно лицо.

Афганистан. Файзабад.

1981 год от Рождества Христова 1402год

по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

А если, что не так - не наше дело!

Как говорится, Родина велела

Как просто быть не виноватым

Совсем, совсем простым солдатом …

Б. Окуджава.

Ааааааа, ма…ма… мамочка как больно … - истошным воплем заходится Сёмка Давыдов.

Мукой искривилось круглое мокрое от пота лицо, перебита артерия на ноге, хлещет из раны кровь и черными мокрыми пятнами расползается по заплатанным выцветшим штанам.

Не зови маму солдат, не поможет она тебе, там далеко, дома молится она за тебя. Нет тут твоей мамы, а есть мы твои товарищи, и наложив жгут чуть выше раны колет тебе лежащий рядом санинструктор очередной тюбик промедола[3], но не снимает он боль в раздробленной разрывной пулей дрожащей ноге, и ты плача кричишь:

- Мама! Мамочка … помоги…

Афганистан. Горный массив под Файзабадом, третий день боевой операции, время где-то около полудня. Нашу выдвигающуюся впереди батальона роту зажали в горах. Солнце жжет яро, жара невыносимая, теней почти нет. Мы на горной тропе как на ладони, бей не хочу. Пятеро у нас раненых, двое тяжелых. Отстреливаемся, да что толку, бьют по нам духи с господствующей высоты из пулеметов, укрыться почти негде, еще пару часов и все, не будет больше нашей роты, все тут поляжем.

Не переставая надсадно воет Сёмка, командир расчета АГС – 17 «Пламя»[4] и всё трясется и трясется у него разбитая на мелкие косточки нога, чуть дальше от него хрипит истекающий едким вонючим потом раненый в грудь Мишка Старков и просит:

-Воды дайте воды!

Нет у нас воды. Давно уж выпили. Пустые фляжки. И тихонько уговаривает Лёха лежащего за камнем раненого:

-Нельзя тебе Миша воды, потерпи.

-Да пошел ты на …! – матом орёт весь посеревший от потери крови Мишка и задыхается от крика, кровь пузырями изо рта пошла.

Я от них в трех метрах лежу, вжался в землю, за камни голову прячу. Весело тоненько посвистывают пульки. Слушая их посвист машинально отмечаю: не моя, не моя. Год я уже служу в Афгане вот и знаю, что свою пулю не услышишь. Раз посвистывает значит не моя. А чья?

-Твою мать! – слышу полное злобы и боли матерное ругательство. Оглядываюсь, ранен Сережка Ольжин.

-Куда тебя?

-В ногу, - хрипит Серега, и тут же, - ты ко мне не лезь сам перевяжу, - сморщившись советует, - меняй позицию, пристрелялись к нам.

Сил нет вопли и крики раненых слушать, помочь то ничем не можешь, даже вынести их нельзя. Встанешь, потащишь, тут же убью, а позицию точно пора менять, помедлишь, подстрелят. Извиваясь я быстро переползаю по горячим острым камням вперед к большому валуну. Рвется выцветшее ветхое х\б[5], на лоскуты расползается. Ничего будем живы зашьем. За большим выщербленным камнем устанавливаю на сошках свой пулемет, прикидываю куда стрелять, наметил. Вот ты где! Вижу, вижу тебя гаденыш, вон ты на противоположенной горке за кучкой камней укрылся. Дзинь! Рядом со мной ударила в камень пуля.Выстрелил по мне дух, и дальше стреляет. Фьют! Дзинь! Летят пущенные в меня пули, видит меня дух и бьет по мне короткими очередями из пулемета. Мимо! Мимо! Ну а теперь ты паскуда держись …Прицел пятьсот, огонь! На тебе - жри падла! Длинными очередями из своего РПКСа[6] веду огонь. Досыта тебя сука душманская свинцом напою. Состязаемся с духом пулеметчиком в смертную огневую игру. Ты меня хочешь убить? А я тебя! Огонь!Разрывая воздух всё посвистывают и посвистывают пульки. Не моя, не моя, по-прежнему краем сознания отмечаю я. Быстро вытер рукавом грязного х/б мокрое от соленого пота лицо. И опять: Огонь! Лучше я стрелял, на военном полигоне в Гайджунае учился, здесь в Афгане шлифовал стрелковое свое уменье. Вот и выиграл этот поединок и свою жизнь. Да только не один он был, штук пять пулеметов по нам било, расстояние между горами метров пятьсот, для стрельбы из пулемета самая та дистанция, убойная. А тут ещё и душманские снайпера подключились.

В оптическом прицеле снайперской винтовки видны даже мелкие капли пота на молодом обожжённом солнцем лице. «Шайтан! - поджав губы с холодной ненавистью подумал снайпер про человека которого хотел убить и все же оценил, - Ловок!» А это его враг рывком влево перебежкой быстро сменил позицию и исчез с делений прицела. Снайпер снова приник к окуляру прицела. Вот он! Увидел в оптику снайпер свою цель, своего врага, своего убийцу который уже засек его позицию и стал короткими очередями бить по нему из ручного пулемета. Все ближе и ближе ложатся пули, медлить больше нельзя. Снайпер выстрелил.

Его пуля попала мне в голову. Удара я не почувствовал, просто солнце померкло, жажда прошла, ушло ожесточение боя. А потом девочка, в которую я был безнадежно и безответно влюблен ещё в восьмом классе школы, теплой ладошкой нежно взяла меня за руку, улыбнулась и негромко сказала:

-Вот мы и встретились. Помнишь, как ты звал меня на свидание? Вот я и пришла. За тобой.

А потом она поцеловала меня и на ее губах выступила кровь. Моя кровь. Почему-то было совсем не жутко.

-А? Ты то как … Почему ты здесь?

-Это мой подарок тебе, - серьезно ответила Смерть, - у меня много лиц, вот это для тебя.

-А все говорили, что ты холодная, страшная, а ты …

-А я добрая и теплая, - ласково прервала меня Смерть, - я это конец страданий, твоих мук. Не бойся, я это окончание всему.

-И начало?

-А вот этого я не знаю, - прошептала Смерть.

Вот оно значит, как бывает, когда ты убит. «А не так-то всё и страшно» - решил я или это уже не я?

Потом Смерть как прислушалась и шепнула:

- Зовут тебя, рано ко мне, потерпи, еще встретимся.

- Огонь, - ворвался в сознание крик, - Огонь, раненых надо выносить, прикрывай!

Сильный рывок, рывок как при открытии парашюта, вернулась сознание, открыл глаза, не убит, кровь по лицу течет. Кожу на виске пуля ссадила, а смерть не взяла с собой, так поцеловала легонько, чуть не попал в меня снайпер, не моя эта пуля была, не моя. Грязной потной ладонью протираю от крови глаза и стреляю. Стреляю! Стреляю! Пока жив стреляю. Летят выпушенные из моего пулемета пули. Свистя летит смерть, веду я рассеивающий огонь. Прячутся за камни духи и дробят, щербатят горные валуны мои пули. Ствол пулемета раскалился, плюнь зашипит, уже три магазина я расстрелял, всего то за пару минут.

И страха особого нет, ушел он уже, и азарта нет, ничего нет, как оцепенела душа, безразлично на всё смотришь, равнодушно, только горло от жажды сохнет. Прицел! Ловлю в прорези прицела, снайпера. Огонь! Бьет отдачей приклад пулемета, летят отстрелянные горячие гильзы. Мимо. Прицел! Огонь! И по мне уже двое стреляют снайпер и пулеметчик. А ведь убью они меня, господствующая у них высота, лучше заранее подготовленные укрытия и долго мне не продержаться. Огонь! Впустую клацает затвор, нет патронов. Сменить магазин в пулемете и опять: Огонь! Убьют так убьют, да и хрен с ними, зато больше тут мучатся не буду, уйду на вечный дембель. Сверлят слух крики раненых, все свистят и свистят пульки, захлебываются ответным огнем автоматы и пулеметы расползшихся по тропе бойцов второй роты. Не долго нам братцы жить осталось, ох и не долго.

-Ребята! Вертушки!!!

Пронзительно синее осеннее небо, безоблачное, от яркого, жаркого, слепящего глаза, афганского солнца три точки летят. Закладывая вираж выходят на боевой разворот вертолеты МИ-8, а мы красными сигнальными ракетами направление им задаем. Духи на них огонь переносят, летят навстречу нашим пилотам огненные трассеры. Держитесь ребята! Мы зажмурив глаза и схоронив за камни головы прятаться не будем, мы вас с земли огнем прикроем. Потом сочтемся.

Безостановочный ведем мы огонь по позициям духов, даже раненые кто шевелиться мог, и те за оружие схватились, не даем мы им сукам головы поднять, не даем сбить наших ребят.

С нашей позиции хорошо слышно, как с ревом моторов рассекая винтами воздух пикируют на духов вертушки. Первый заход – ракетами! От разрывов вскипает на огневых точках духов земля летят вразброс камни. Дрожит от разрывов чужая земля. Так их братцы! Задайте им! Взмыли вверх машины, развернулись и второй заход – бьют из авиационных пушек и пулеметов. Спасибо летуны! Спасибо вам братцы! От всей роты спасибо! За то, что спасли вы нас, за то, что увидели мы своих матерей. Не полегла в том бою наша рота, дальше по горам пошла.

А броня на вертушках слабая была, насквозь эту броню пуля из ДШК[7] пробивала. Сбитые, заживо горели экипажи в своих машинах, погребальным кострами догорали на земле. Не мёд и у летчиков служба была.

Подавили вертолеты огневые точки. С камнями, с железом и огнем смешаны позиции духов. Оставшиеся в живых моджахеды перебежками уходили от разрушенных укрытий. Через прорез прицела хорошо видно как пригибаясь под нашим пулями, вразброд бегут вооруженные, одетые в разномастные халаты люди. И падают, падают под нашим беспощадно точным снайперским огнем.

-Подрань одного, нам язык нужен! – перекрывая грохот стрельбы, кричит мне лежащий рядом командир взвода лейтенант Петровский. Скривилось ожесточенном азарте у него загоревшее скуластое лицо, потрескались от жажды губы и опять срывая пересохшие голосовые связки он кричит мне:

-Языка давай!

Я прицелился. Из штатного и такого родного РПКС-74 я стрелял лучше, чем из снайперской винтовки. Выстрелил одиночным. Потом короткой очередью. Цель поражена. Моджахед на бегу упал, пуля перебила ему ногу. К нему на помощь бросилось два духа, отсек их очередями. Боец с моего взвода, рослый наголо стриженный загорелый Филон с автоматом наперевес, матерым волчарой кинулся брать языка, я его прикрывал огнем. Филон взял, ловко скрутил и на горбу, задыхаясь и матерясь притащил пленного. Бой закончен. Остатки разгромленной духовой засады бежали, кто не успел бежать бесформенными грязными мешками лежат там … в горах, там где они хотели убить нас. А мы кто живы, кто не ранен сгрудились вокруг афганца. У нас не лица, а искаженные злобой и напряжением минувшего боя маски.Пленный тяжело дыша постанывал. Немолодой уже мужик. Кровью, грязным потным телом от него так воняло, хоть нос зажимай. Нет у нас к нему жалости, милосердия нет, а вот наши убитые и раненые товарищи есть и:

-Заткни пасть! – кричит духу мой друг смуглый плотный узбек Лёха и жестким коротким ударом бьет прямо в бородатое искаженное болью и страхом лицо.

-Прекратить! – отталкивает Лёху взводный, приказывает:

-Перевязать и в штаб на допрос.

Быстро пережали языку самодельным, скрученным из засаленной зеленой чалмы, жгутом рану (свой бинт из индивидуального пакета никто не дал, чего там и так перебьется) и поволокли на допрос к командиру батальона, я помогал Филону его нести. Тяжелый бабай[8] попался, все постанывал, да еще вертелся в руках.

-Кто его взял? – рассматривая языка поинтересовался немолодой сухощавый майор, комбат. Филон небрежно кивнул в мою сторону.

-Вернемся к медали представлю, - пообещал мне комбат, усмехнулся, - на дембель героем поедешь.

Эх майор! Ни хрена ты не понимаешь! Да на кой мне эта медаль нужна? Просто живым домой вернуться и то счастье. А комбат уже отвернулся и через переводчика приступил к допросу. Командиру первого парашютно-десантного батальона майору Носторюлину, уже за сорок. Для нас восемнадцати двадцатилетних пацанов он уже старик. Только «батей» его никто не называл. Желчный был мужик, вредный. Карьера не задалась, в академию поступал, так три раза проваливался. Должность: командир батальона и звание майор, это его потолок. Скоро его выпихнут на пенсию по достижению предельного возраста. Уволят, если в Афгане гробовой доской не накроется. Пуле плевать в кого попадать, а душманские снайпера первым делом офицеров выстреливают. Пуля она не дура, совсем не дура, особенно когда ее снайпер выпускает.

На допросе раненый моджахед молчал. Что с ним сделали? А вы как думаете? Правильно решили! Наш комбат решил также.

А мы после короткого привала дальше по горампоперли. Горка ваша, горка наша. Эх под такую мать! Марш-марш десантура, вперед первый «горнокопытный» парашютно-десантный батальон, шевели «копытами» вторая рота, шире шаг третий взвод. Сколько нас осталось? В роте тридцать бойцов и три офицера, оружие: автоматы АСК -74, пулеметы РПКС-74 и ПКМ, два АГС –17 «Пламя» и один 82 мм. миномет. В моем третьем взводе только семеро бойцов: Витёк; Филон; Баллон; Лёха, Муха; я и командир взвода лейтенант Александр Петровский. Немного. Только все уже кто год, а кто полтора в Афгане отвоевал. Битые все службой и войной. День за три в Афгане считают, а опытный и «битый» солдат десяток не воевавших пацанов легко заменит. Вперед ребята, шире шаг.

Наш третий взвод передовой заставой идет. Головная походная застава – ГПЗ это по существу батальонная разведка. Первыми мы идем. И убивают нас первыми. За ГПЗ двигаются первый и второй взвод второй роты, дальше с интервалами еще две роты первого батальона. При первой роте еще и штаб батальона выдвигается. Комбат, начальник штаба и взвод управления связисты. Поверху над нами постоянно вертолет барражирует, прикрывает и ведет воздушную разведку. Место нахождения баз противника установлено агентурной разведкой и подкорректировано полученными в ходе операции войсковыми разведанными. Это если культурненько по военной терминологии выражаться, а если тоже по-военному, но попроще, то стукачи что у духов служили за деньги всех их базы и сдали, а пленные которых мы захватывали, в ходе допросов подтвердили: точно там базы находятся, а еще и запасные есть, вот там то и там то. Не все языки на допросах молчали, далеко не все. Ликвидация опорных баз моджахедов и расположенных на них отрядов противника и есть цель проводимой войсковой операции.

Боевого опыта у нас хватало и все: от комбата до распоследнего еле бредущего и гнущегося под грузом мин солдатика с минометного расчетапрекрасно понимали, что это туфта, а не операция. Так базы брать, что воду в решете носить, редкие крохотные капли останутся, а вся влага уйдет. Духи они же не дураки, совсем не дураки, у них половина полевых командиров, это бывшие афганские офицеры, учившиеся в Союзе. Да тут и гением партизанской войны не надо быть. Все просто, за нашими подразделениями постоянно ведется визуальная разведка, с опорных баз они с момента начала нашей операции давным-давно ушли и мелкими группами рассредоточились в горах. По пути следования наших рот на горных тропах ставятся противопехотные мины, за минным заграждением засада. И пламенный привет вам десантники от воинов моджахедов.Если даже не подорвался на мине, то пока разминируешь тропку, тебя из стрелкового оружия убью. Пока все части подтянуться, пока начнется интенсивный огневой бой, духи уже испарились. Вот и все собственно, вот и вся тактика ведения партизанских действий в горах. Тем более они свои горы знали, а мы нет. По картам, да по тропкам шли в горах на «авось». Была возможность по-другому действовать? Да была! Ночная почти незаметная высадка с вертолетов небольшой в двадцать - тридцать бойцов группы, скрытное выдвижение к базе противника, обнаружение, распределение целей. И огонь! Их больше? Так давно известно воюют не числом, умением. Или на пути вероятного движения противника самим в засаду засесть. Умели мы так воевать? Да умели и неплохо. Не всегда духи в засады попадали, не всегда мы скрытно их базы брали, но уж когда получалось, то потерь у нас почти не было, а вот у них редко кто уходил. Почему эта операция по-другому происходила? И какого спрашивается «хера», мы ростовыми мишенями в открытую днем перли по горам? Так ведь спланирована эта операция в штабе армии. Солидно спланирована, по военной науке. Мотострелковые части усиленные подразделениями десантников и при массированной воздушной поддержке, разгромили части противника и уничтожили его базы.Потери? Ну так это война!

Ну что третий десантный взвод, готов умирать? А почему мы?! А потому товарищ солдат, что другие тоже жить хотят. Кому-то же надо идти первыми. А вы? Ну что ж ребята судьба у вас такая. Слушай команду третий взвод: В передовое охранение … шагоом марш!

Страшно было? Да не особенно, так в пределах нормы. Всяких там умопомрачительных ужасов я не испытывал, легкий мандраж да был. Потом в восемнадцать - двадцать лет в свою личную смерть как-то не очень и верится, убивают всегда других. А когда придет твоя смерть, поздно уже будет бояться. Бояться поздно, а вот если сразу не убили, то молится самый раз. Слыхал я такие крики, обращенные к Господу молитвы, от тяжело раненых, помогают они или нет, не знаю.

Ночью в горах на привал встали. Дураков, по ночам в чужих горах бродить, нет. Окопались. Отрыл я хорошо оточенной малой саперной лопаткой окопчик для стрельбы лежа, застелил его плащ-накидкой, камешками бруствер обложил, вот и готово солдатское ложе, и для боя и для отдыха. Распределили дежурства. Залито оружейным маслом и вычищено оружие, снаряжены пять пулеметных магазинов у каждого емкость по сорок пять патронов. А жрать ребята так охота, аж желудок сводит! По горам набродились с рассвета, сухпай давно съели, да и сухпай говно был. Чего в него входило то? Банка рыбных консервов «Минтай в масле» и пакет с черными сухарями. Разве это еда?

Есть выражения которые описывая бои частенько романисты использовать любят: «Застыла кровь в жилах» или «Закипела бурным потоком кровь». Бывал я в боях, вот только под огнем противника кровь в жилах у меня не стыла и не бурлила. А стыла как это и положено по физиологии от холода и кипела от жары. Вот и сейчас чую просто закоченел от холода, от голода ворчит пустой желудок и кипит, но не кровь, а желудочный сок.

-Саш?! – из своего окопчика уже под утро перед рассветом окликаю я командира взвода лейтенанта Петровского и заискивающе канючу, - а можно я с ребятами в разведку схожу?

-Можно Машку за ляжку и козу на возу, - отвечает злой и такой же как и мы голодный офицер. Его окоп от моего всего в четырех метрах, можно разговаривать не напрягая голос.

-Товарищ лейтенант! – меняю тон и форму обращение я, - разрешите разведку местности провести?

-Да на кой вам это надо? – лениво интересуется не выспавшийся и продрогший за ночь Петровский.Ночью в горах холодно, а у нас у всех одно х\б.

-Утром и так все увидим, - продолжает он, - я еще вечером все обсмотрел. Тут только одна тропа по ней с утра и потопаем.

-Да жрать охота, а внизу кишлак, - напрямую говорит подползший к окопу взводного юркий маленький башкир Муха и вздыхая добавляет, - курятинки бы сейчас похавать

-И лепешек горячих, - глотая слюни, добавляю я.

-Может халатов хоть каких добудем, - размечтался подошедший и присевший рядом со мной на корточках Лёха и с лютой злобой замечает, - Окочуримся мы тут в горах. Не жрамши, без теплой одежды, все передохнем.

-Приказываю вам, - дергая кадыком и с голодным блеском в глазах, говорит лейтенант, - провести рекогносцировку местности.

-Чаво? Чаво?– наклонив голову и явно придуриваясь спрашивает Муха.

-Рекогносцировка этот русифицированный термин немецкого слова: Rekognoszierung, которое в свою очередь происходит от латинского слова: recognosco — осматриваю, обследую, - начинает терпеливо объяснять лейтенант Петровский, - Рекогносцировка это визуальное изучение противника и местности лично командиром - командующим и офицерами штабов с целью получения необходимых данных для принятия решения или его уточнения. Проводится обычно на направлениях предстоящих действий войск. В рекогносцировке участвуют также командиры подчинённых, приданных и поддерживающих подразделений, частей или соединений, начальники родов войск, специальных войск и служб …

Командир третьего взвода лейтенант Петровский увлекся, у него это бывало. Наверно он так своё училище вспоминал, наша то война, на преподаваемую в училище тактику совсем не похожа. А может он так о доме думал, он родом с Рязани, там же и военное училище окончил.

-Во! – обрадовался я, - давайте с собой командующего возьмем вместе с офицерами штаба … пусть парашу солдатскую понюхают

-Вы только прикажите товарищ лейтенант, - тихонько засмеялся Муха, - мы их мигом сюда доставим.

-Да пошли вы на хер, - устало матерится взводный лицо у него после бессонной ночи и голода осунулось и посерело.

-Есть товарищ лейтенант, - дурашливо отдавая воинскую честь, я прикладываю правую ладонь к головному убору, выцветшей с обвисшими полями панаме, - Разрешите исполнять?!

На хер так на хер, в разведку так в разведку, а на деле так по узкой тропке вниз к теплу человеческого жилья, к жратве, к теплой одежде. Оружие готово к бою, сами все напряжены, нервная система вибрирует, а есть все сильнее хочется и рассветная прохлада до костей пробирает. Дрожишь воин? Дрожу, честно говорю: «зуб на зуб не попадает», только не от страха эта дрожь, от холода и голода. Пока шли никого не встретили, повезло. Не нам, им повезло, потому как навскидку из пулемета я даже в темноте отлично стреляю. А вот и первые окраинные глиняные домики кишлачка. Тянет от них дымком и запахом печеного хлеба. Печи у афганцев во дворах находятся. Скоро рассвет, скоро призовет муэдзин правоверных к утренней молитве. А пока женщины суетятся во дворах выпекая лепешки, лают собаки и отдаленно мычит да блеет скот в хлеву.

Раз! И по одному перемахнув через высокий глиняный дувал,мы уже в чужом окраинном дворе. Две женщины в длинных темных одеждах увидели нас, замерли. Лица такие испуганные. Одна постарше, а другая совсем молоденькая девчонка лет пятнадцати наверно.

-Хлеба! – на узбекском языке[9] рычит им голодный и чумазый Лёха.

Та что постарше чуть помедлив хватает с глиняного блюда стопку теплых лепешек и протягивает. Я осторожно подхожу, беру как вырываю из её рук хлеб и встав к женщинам в пол-оборота запихиваю его в свой РД. Чувствую их страх, вижу как ужас плещется в чужих черных глазах.

-Молчать! – тихо, властно командует им Лёха.

Они прижались друг к другу и молчат, только все ощутимее становится исходящая от них волна тяжелая волна парализующего страха. Это они нас боятся, нас вчерашних мальчиков, нас нынешних солдат чужой им армии, «гяуров». Маленький юркий Муха степным матерым лисом стремительно ныряет в курятник. Негодуя квохчут куры, быстро ловко как дубиной орудует прикладом автомата жилистый и ловкий башкир. Через пару минут он выходит из курятника весь в перьях, в каждой руке по две птички, автомат в положении на грудь. Руки должны быть свободны, а то вдруг еще стрелять придется, вот Муха и подвязывает кур за ножки к своему поясному обтрепанному кожаному ремню. Оглядываемся, чтобы еще прихватить. Большой двор, богатый, есть чем поживиться. Из дома выходит пожилой плотный дехканин увидел нас и тоже замер. Лицо у него как омертвело и губы задрожали. А потом он медленно сошел со ступеней дома во двор, закрыл женщин своим телом.

-Никого не тронем, -тихо на узбекском языке пытается успокоить их Лёха, - только еды немного возьмем.

-Не тронем, -повторяет Муха, жалко со свернутыми шеями свисают с его ремня куры.

-Аллах Акбар, - невесть зачем бормочу я единственно знакомые мне арабские слова, смотрю на пытающуюся скрыться за спиной мужчины испуганную девчонку, широко глупо ей улыбаюсьи вниз к земле опускаю ствол готового к бою ручного пулемета.

Муха и Лёха шустро идут к выходу со двора. Я стоя лицом к афганцам их прикрываю, всяко бывает, могут и в спину долбануть.

Из-за спины дехканина, выходит девочка, быстро, только ноги в длинной одежде путались, подходит и боязливо протягивает мне большой кусок овечьего сыра, и тут же юрк, за спину к афганцу. Отец ее наверно. Я не сентиментален, год уже отвоевал, всякого насмотрелся. Просто в горло мне что-то попало вот и запершило. Я циничен, это просто от несущегося ко мне дыма горящей печи, защипало глаза. Девочка, я же с оружием пришел в твой дом, я же …эх да что там говорить. А ты? Зачем ты мне подала садака, милостыню, милосердие от человека к человеку. Я же солдат, мне воевать надо, а милосердных на войне первыми убивают. Мне двадцать лет и меня уже давным-давно отучили плакать. Я и не плачу, просто в горло что-то попало, да дым из печки все идет и идет, а я ладонью быстро вытираю глаза.

Через два часа наша рота будет прочесывать этот кишлак.

-Те самые? - кивая на дом в котором мы побывали на рассвете спросит командир взвода Сашка Петровский,

-Ага, - шмыгая простуженным носом, подтвердит Лёха.

-Вы трое, до конца прочесывания тут оставайтесь, - распорядился взводный, и в ниточку сжав губы, нехотя процедил, - мало ли чёго …

Мало ли чёго? Да знаем мы чего! Прочесывание это почти повальное мародерство, и не только. Достаточно найти любое оружие, горсть патронов, или хоть что-то хоть отдаленно напоминающее взрывчатку, как … если очень повезет, то в плен возьмут. Только большие у нас были потери, почти не брали мы никого в плен. Вот так – то.

-Эта хибара проверена уже, - останавливаю я направлявшихся к дому группу солдат.

-А чё, тогда тут стоите? – подозрительно спрашивает командовавший этой группой невысокий чернявый командир второго взвода старший лейтенант Галиев. Он Бакинское ВОКУ год как окончил. Наркот, мародер, но не трус, далеко не трус и перед солдатней званием своим офицерским никогда не выделывался.

-Нам Петровский приказал, - угрюмо отвечает, привалившийся спиной к дувалу, Муха.

-Губа не дура, - раздвигает в полуулыбке тонкие губыГалиев, разглядывая двухэтажное строение - домик то богатый, есть чего взять.

Была у него повадка, если дом богатый и есть чего хапнуть, то подкинет Галиев патронов в сундук к хозяину, вот тот «духом» и станет. А дальше по обстоятельствам, кому как повезет.Через три дня старшего лейтенанта Галиева убьют в бою. За солдатскими спинами он не прятался. Бог ему теперь судья. А сейчас вот сию минуту:

-Лейтенант Петровский прикажет возьмем, - я в упор смотрю на его смуглое потное лицо, прямо в темные глаза, - А ты его приказ не отменишь!

-Я с тобой как вернемся в часть поговорю, - грозит мне Галиев и уходит, его бойцы за ним.

Но всё это потом будет, а пока мы возвращаемся, разорвана на куски лепешка, жуем на ходу хлеб, и:

-Ложись, - шепчу я, одновременно делая отмашку рукой: «Внимание противник!»

Передовым я шел, зрение у меня хорошее, реакция отличная, стреляю прилично, обут в кроссовки, шаг почти бесшумный, вот и шел впереди. Остальные двигались сзади, готовые прикрыть огнем и соблюдая дистанцию пять – шесть метров, уступом чтобы не перекрывать друг другу линию огня. Как положено двигались, настолько насколько позволяла ширина тропы. Почти одновременно неслышно падаем на камни. Не увидать нас на рассвете, а шли мы тихо осторожным скрадывающимся шагом.

-Что? – тихонечко спрашивает, подползая Муха.

-Духи тропу минируют…

Четверо впереди в земле возятся, мины закладывают. Дурачье! Это кто ж не выставив охранения такими делами занимается? Мы ж вас враз с пары очередей положим.

-Не стреляй! – шепчет мне в ухо подползший Лёха.

-Это ещё почему? – шипит ему Муха.

-Халаты на них попортишь, - шепотом объясняет Лёха, - нам же их потом носить.

Верно Лёха, в дырявых пробитых пулями халатах ходить неохота, да и кровью их замараешь, хоть ичужая эта кровь, а все равно неприятно да и неопрятно. Оружие у духов: у одного за спиной автомат; остальные так вообще свои винтовки на землю побросали. Ну и идиоты! Это кто ж так воюет?

По одному переползаем вперед по-пластунски. Вот уже где-то десять метров до духов осталось. Голоса хорошо слышны и даже запах от них доносится. Чужой запах, чем он от нашего отличается не поймешь, а все равно чуёшь – чужой. А вот теперь: Пора! Огонь! Лёха поверх их голов из автомата стреляет, я им под ноги пуляю и стараюсь в мины не попасть. Муха страхует, кто за оружие схватится уж того он враз и уложит, насмерть. Носом землю роют грозные моджахеды, никто за стволами не потянулся, растерялись. Взяли их тепленькими. Подошли. Без всяких там рукопашных изысков скрутили. По одному обыскали. Испуганные серовато смугловатые лица, дрожащие руки, покорно – послушные движения. Вот вы и в плену дорогие! Мордой к стенке, ноги врозь. Построили их у отвесной горки.Сами: Лёха их под прицелом держит; мы с Мухой мины рассматриваем. Пластиковые, нажимного действия, противопехотные. Производство: Италия. Знакомые штуки, заподлянские. Миноискатель их не обнаружит, наступил ногой на взрыватель мины, секунда и ты уже на небесах. Но на любой газ есть противогаз. Научились и с ними бороться. Есть у саперов дедовское приспособление: щуп. Это обычная длинная палка с воткнутым в конец заостренным металлическим стрежнем. Когда по подозрительному участку идешь то тыкаешь ей перед собой как слепой тросточкой. Щупом мину обнаружишь, а там или отходи и расстреливай ее, или выкручивай взрыватель, есть и другой способ:

-Бегом! – приказывает, уже лишенным халатов, пленным Лёха и показывает на заминированный участок. Те машут руками и быстро, быстро что-то там Лёхе объясняют, тот в ответ только злобно скалится:

-Бегом марш!

И под ноги им стреляет. Духи запрыгали, как затанцевали. Что ж по- военному это вполне справедливо, они нас взорвать хотели, вот пусть теперь и разминируют, как могут, или вернее как мы им прикажем.

-Отставить! – издалека ревет ротный. Я вздрагиваю.

Ну надо же, а мы и не заметили как он подошел, до наших постов еще метров пятьсот оставалось, в их сторону мы и не смотрели. За двести метров от нас стоит ротный, рядом с ним два бойца с первого взвода и наш взводный лейтенант Петровский.

-Товарищ капитан! – в ответ на его окрик докладывает Муха, - тропа заминирована! Сюда нельзя.

-А то бы я сам не догадался? – иронизирует понижая голос капитан Акосов и приказывает:

-Мины обезвредить, пленных живыми привести. Выполнять!

Ладно, обезвредить, так обезвредить, мы и эти дела умеем делать. Осторожненько плавными движениями пальцев против часовой стрелки вывернул взрыватель, затем вытащил из земли пластиковый начиненный взрывчаткой корпус, вот и всё. В принципе, если умеешь, то ничего страшного нет. Десять штук вытащили. Больше нет, показывает жестом душманский минер. Ясное дело нет, во-первых мы всё посмотрели хорошо, а во-вторых … так если кто из наших подорвется, то тебя сапер ты херов тут же на куски распластают. А жить ты хочешь, вон порозовел даже, как понял, что не бежать тебе кросс по минному полю.

-Ну и чего вы там делали? – хмуро спрашивает нас после разминирования подошедший ротный.

Здоровенный мужичина, весь такой кряжистый, одет в хорошо подогнанную хлопчатобумажную полевую форму, края надвинутой на лоб панамы на манер ковбойской шляпы вверх чуть завернуты, в легких гражданских низко каблучных туфельках форсит. Туфельки чешские в горах легко в них ходить, а на соблюдение уставной формы одежды, всем в Афгане уже давно наплевать.

Память у меня от природы хорошая, тексты легко запоминаю, наглости хоть отбавляй, вот и без улыбки, глядя ротному в карие недовольно сузившиеся глаза, объясняю:

-Мы на рекогносцировку ходили. Рекогносцировка этот русифицированный термин немецкого слова: Rekognoszierung, которое в свою очередь происходит от латинского слова: recognosco …

-Ты! Rekognoszierung, - намеренно утрирует немецкий акцент, спрашивает капитан и сильнее щурит глаза, показывая рукой на наш груз, - а это что такое?

У меня РД от лепешек пухлое. А пахнет от него не толом или ружейным маслом, а свежим печевом. Прямо в расширенные ноздри голодного офицера плывет хлебный аромат. У Мухи из РД крылья куриные видны, у Лёхи в РД тоже две курицы запиханы, а еще у каждого к РД приторочены трофейные халаты.

-Товарищ капитан, - прямо до посинения обижается Муха, - как вы только могли подумать, что с вами не поделятся?

-Пять минут, и все будет готово, - белозубо улыбаясь заверяет Лёха.

-А пока вот, - я достаю из РД и протягиваю офицеру, мягкую свежеиспеченную лепешку и предлагаю, - заморите червячка.

-Ладно уж, - цедит капитан Акосов, берет хлеб, ест и еще не прожевав кусок, невнятно обещает, - пожалею вас убогих.

И обращается к сопровождающим его бойцам:

-Пленных на допрос!

Допрос, вопрос и прочая военная лабуда нас меньше всего интересует. А вот как курочку сготовить, да еще и в горах да без костра и все это за пять минут, вот это да! Вот это серьезный вопрос, самый насущный на данный момент. Вот вы знаете как? Эх не служили вы в нашей роте! А вот для нас это не проблема. То что часть почвы из глины была, мы еще когда окопчики отрывали, приметили. Курочка потрошится ножичком, обмазывается мокрой глиной и достается входящий в боевой комплект пирофакел он же сигнальный огонь и курочка им как в жаровне обрабатывается. Температура и скорость горения у пирофакела высокие, как и обещали: пять минут и птица готова к употреблению. Во как! Согласитесь, мы достойные потомки того солдата, что кашу из топора варил. Да, жрать захочешь всему научишься и по-всякому исхитришься. Вместе с глиной и перья куриные отваливаются, кушать подано, жрите товарищи солдаты. С одной стороны курочка пережарена и почти обуглена, а с другой сыровата? Ничего и такая за деликатес сойдет. Руками на куски птицу рвали, да потом поедали. Только течет жир по губам, но не мимо и не на х/б, а на заботливо подставленную лепешку, чтоб значит ни капли добра не пропало. Что такое для голодных молодых здоровенных лбов три курицы? Одну то мы сразу, как только сготовили, ротному отослали. Маловато будет, так еще и лепешки есть, да сыр овечий. Подзаправились, не досыта конечно, но пока хватит. В сладкой сытой истоме закрываю глаза, одев трофейный халат согреваюсь. Готов к дальнейшему прохождению службы: «Хоть в горах сношаться, хоть по блядям ползать» – это присказка у нас такая была. Гор много было, на всех хватало, а вот блядей? Да вот не было их у нас, не для солдатского рыла такая роскошь. Ничего, «падших» женщин, нам политработники из округа или штаба армии заменяли. Те язычками тоже профессионально работали, пожалуй даже и получше чем их коллеги из женского проституционного цеха. Я не про ротных замполитов говорю. Те то обычными офицерами были, на операциях боевыми группами командовали. Уровень говна в каждом ротном замполите зависел не от должности, а от личных качеств. А качества эти в принципе, как говорят экологи, соответствовали ПДК - предельно допустимому коэффициенту.

«Товарищи солдаты! - с закрытыми глазами вспоминаю как профессионально работает язычком весь выхоленный в новеньком отлично подогнанном обмундировании молодой подполковник из политотдела округа, - Здесь в Афганистане, вы в первую очередь защищаете южные рубежи нашей Родины!»

Это весной ещё согнали нас лекцию. А мы только день как с очередной операции пришли, толком ещё не отдохнули. На хрен нам эта лекция не нужна, но слушаем, голос у подполковника громкий, а уши не заткнешь. От скуки смотрю по сторонам. Вижу, как знакомый боец из комендантского взвода бегает мимо нас, туда на склад, сюда в штаб бригады, туда - сюда. В руках у него вместительный общевойсковой вещмешок, со склада несется - мешок пухлый, со штаба бежит – мешок жалко обвисший, пустой. Солдат я опытный, и всегда готов к бою: «А где бы чего пожрать урвать!» Делаю вид, что по великой и неотложной нужде лекцию покидаю. Недовольно смотрит на меня политработник, я ручкой животик потираю и гримасу строю жалостливую извиняющуюся, типа того: «Рад бы вас и дальше слушать товарищ комиссар, да вот ведь какая незадача, животик заболел, в сортир надо. Вы уж не взыщите, с убогого то». Вышел, притаился за палатками и комендантскую обслугу ловлю. Бежит милый, с полным мешком со склада бежит.

-Стой! – и хватаю его руки.

-Да ты чего? Сдурел?!- остановившись и придерживая за лямки вещмешок растерянно смотрит на меня невысокий обгоревший под весенним солнцем солдат.

Для нас бойцов строевых рот, комендантский взвод это второй сорт, «чмо» одним словом и отношение к ним этакое полупрезрительное.

-Делись! – злобно и уверенно рявкаю я и киваю на мешок.

Знает «герой» с комендантского взвода, не поделится, то как заступит наша рота в караул по охране штаба, так в эту женочь его подловят и таких «лещей»навешают, мало не будет. А виновных то и не найдут. Помнит «герой» и такой случай.

Ловили мы один раз писарька штабного. Заподлянку он одному парню устроил. А писарь, как только наша рота в караул заступает, так ночью носа из своей палатки не высовывает. И что бы вы думали? Ночью закидываем в окошко палатки дымовую шашку. Дым валит и писарь разевая рот из палатки в одних трусах вываливается, а тут его уже ждут. Всего-то минута делов, и была рожа у писаря холено – розовая, а стала красно – синяя. А еще через пару деньков его к нам в роту переводят служить. Наша вторая, она как штрафная была, всех залетчиков с бригады в нее спихивали. А наш ротный (был у него такой преужасный талант) всех в чувство приводил, каждого залетчика условно поставив в третью позицию мигом по-военному обучал любить Родину и службу. Медленно, спотыкаясь идет к нам писарь, а сам голову понурил и по ходу движения тяжко так вздыхает. Не дрейфь солдат! У нас зря ещё никого не били. Ты ж теперь из наших будешь, ты «родной» тяперича боец первого взвода второй роты. Милостью просим в горы, под пули, там посмотрим, чего ты стоишь, а уж потом и решится твоя судьба. И что бы вы думали? Нормальный парень оказался, в горах не издыхал, в бою не трусил, товарищей не закладывал. И польза всей роте от него большая была. Он же все ходы выходы в штабе бригады знал и дружки у него там остались, он им небольшие подарки (ручки, фонарики) трофеи, они ему информацию. Как к нам внеплановая проверка со штаба идет, так офицеры и солдаты о ней уж заранее знают. Прозвище этому экс – писарю соответствующее дали: «Разведчик». А что вполне подходит, он как наш резидент при штабе бригады был и агентуру там свою имел, одно слово: «Разведчик».

-Делись! – повторяю я комендантскому воину и тяну на себя лямки мешка.

-Это из личных запасов комбрига, - сопротивляется «герой» комендач.

Хоть и боится он, но твердо защищает личную собственность командира бригады подполковника Карнаухова, проявляя при этом личное мужество и героизм.

-Ты понимаешь, - сбивчиво начинает объяснять он, крепко сжимая лямки мешка, - эти мудилы из штаба армии, как прибыли, так уже второй день жрут и пьют как свиньи, все наличную водку выпили, вот комбриг и приказал НЗ санчасти раскупорить, у них там литр медицинского спирта, на крайний случай осталось. А эти суки еще барахла требуют им достать, разведчиков уж в дукан отправили,

-Ну раз такое дело, - отступаю я, - то лети.

Возвращаюсь на лекцию и слышу, как продолжает работать язычком политработник:

-Выше держите знамя советского интернационализма, как зеницу ока храните честь воина – десантника. Помните! По вам будут судить обо всем нашем народе …

От отвращения закрываю глаза. Хоть не видеть эту мразь. Сука!

Слышу негромкий голос лейтенанта Петровского: «Подъем ребята», и открываю глаза. Хватит воспоминаниям предаваться. Все уже собираются.

Подъем третий взвод, вперед вторая рота, пора выдвигаться. Слушай команду первый батальон: Идите защищать в чужой стране южные рубежи нашей Родины и при этом приказано нам: Выше держать знамя советского интернационализма; как зеницу ока хранить честь воина – десантника.

-Смотри! – легко толкает меня плечом, стоящий рядом Муха и заливается булькающим смехом, - А наши то минометчики …

Оборачиваюсь и легонько пожимаю плечами, эка невидаль, самое обычное дело. Наши минометчики пленных духов в советскую армию призвали. С нашей роты из четырех только один минометный расчет с нами на операции участвовал. Видать на допросе духи до «жопы» раскололись, вот их в «сады для праведных» и не отправили. И послали их не к «чудным девам жемчугу подобным», а к усталой грязной солдатне, таскать по горам минометы. Да товарищи духи, таскаться с минометом в горах, это вам не в райских садах с полногрудыми девами вступать в интимные отношения. Вот теперь и запомните, что состоит миномет из следующих частей: ствол, опорная плита, лафет, все такое тяжелое. А еще и лотки с минами, вам тащить придется. А коварные и довольные «гяуры» минометчики налегке рядом с вами пойдут. Только прицел миномета вам тащить не доверят, его командир расчета сам понесет, не велика тяжесть.

-Мы значит их взяли! – показывает пальцем в сторону пленных подошедший к нам Лёха, от возмущения и обиды он весь такой красный, впору хоть кипятком ссать и громко негодующе шипит, - А как их использовать так другим?

-Да пошли они все на хер! - кричу я и тоже чувствую как закипает от обиды и несправедливости у меня моча, мрачно предлагаю, - Скидывай РД ребята!

Разом скинули РД, а там кроме боеприпасов и всякой прочей военной дребедени и амуниции, у каждого по две мины к ротному миномету. Чтобы минометный расчет разгрузить каждому бойцу с роты еще перед началом операции по две мины всучили. Такая мина тоже между прочим не легкая штука, а в горах каждый лишний грамм тонной давит.

Перед началом марша идем отдавать мины минометчикам, те такое добро не в какую брать не хотят. Сначала матом переругиваемся:

-Возьми свою дуру! – требую я и протягиваю мину.

-Да на кой она мне нужна? – искренне недоумевая отказывается и.о. командира четвертого минометного взвода, старший сержант чернявый плотный Жук и заводит руки за спину.

-Возьми сука! – наседаю я, - а то хуже будет.

-Ой! Испугал! – презрительно отвечает здоровенный Жук и ехидно улыбается.

-Ну ты и блядь, - изумляюсь я его наглости и разглядев самую его суть тут же произвожу матерого солдата дембеля в женский пол мужского рода:

-Ты пидор возьми мину!

-Да я тебя!- зарычал Жук наступая на меня и сжимая кулаки.

За малым, дело до драки не дошло. Малым делом командир роты оказался. Услышав перебранку, он с ленцой подходит к нам, ковыряя пальцем в зубах. Сожрал уже принесенную нами курятину, довольно отмечаю я. Капитан Акосов невозмутимо продолжая ковыряться в зубах слушает обе стороны. Знаете, он русский человек, а вот решение выносит, ну прямо соломоново решение. Сплюнув застрявшее в зубах мясо, он закуривает и преспокойненько заявляет:

-Сами разбирайтесь, - выпускает из легких сигаретный дымок, и широко улыбаясь уточняет:

-Или мины у третьего взвода остаются, тогда и пленные им под охрану переходят, или минометчики свои боеприпасы забирают, а им в помощь мы афганских добровольцев передаем.

Стоя чуть поодаль и примеряя походные ремни минометного ствола, лафета и плиты, заодно и разинув рты смотрят на нас бывшие в употреблении афганские душманы, а теперь разом перевоспитанные и призванные в советскую армию «добровольцы». Чего они там про нас думают?

-Давай мины сюда, - с лютой злобой соглашается принять боеприпасы Жук.

-Эй вы! – издалека наблюдая за нами кричит лейтенант Петровский - Разобрались? А теперь в ГПЗ бегоом марш!

Наш взвод по тропе в колонну по одному идет. Я первый за мной Сашка Петровский, дальше с интервалами остальные.

-Хорошо, что хоть в отпуске женился, - слышу, как тихо говорит идущий за мной взводный.

На ходу оборачиваюсь. С кем это Сашка там разговаривает? Не с кем, с собой он говорит, а может с молодой женой, что осталась в Союзе. Теперь ее молитвы к материнским присоединяться.Теперь Саша уже двое будут простить тебя вернуться хотя бы просто живым.

-Ты это о чем Саша? -спрашиваю.

Когда других офицеров рядом не было, Петровского старослужащие солдаты без малейшей фамильярности по имени звали. Высокому широкоплечему с отличной строевой выправкой Александру Петровскому двадцать два года, он сразу после военного училища летом восьмидесятого в Афган загремел. Нам его подчиненным по двадцать лет, одно поколение, почти сверстники. И воюем вместе год уже.

-Вперед смотри! – обрывает меня Петровский, - и не хер подслушать,

-А я и не подслушиваю, - отвернувшись, ухмыляюсь я и насмешливо добавляю, - Я товарищ лейтенант влет стараюсь офицерские команды ловить, вот слух и напрягаю,

-Ты эти сказки другим рассказывай, - крайне желчно и недовольно отвечает взводный.

Не верит он мне. И правильно делает. Что бы я, да влет команды ловил? Нашли ловца! Кабы я таким был, меня бы в армии и не увидели, я уж небось на третьем курсе института бы учился. А хорошо небось сейчас дома, эх сейчас бы пельмешек со сметаной навернуть, а потом не в горах с пулеметом сношаться, а совсем по-другому, так как это природой для размножения предназначено. Мечтаю значит, а сам одновременно и вдаль смотрю и по сторонам оглядываюсь и под ноги глянуть не забываю. Сразу? Да не может быть! Очень даже может, не хочешь пулю словить, не хочешь на мине подлететь, научишься так смотреть. Со временем такое уменье приходит, так же как всей шкурой чуять чужой взгляд и наплавленный на тебя ствол.

-Ложись! – ору и сам падаю, рассекая воздух вжикнули пульки и ударил по ушам звук пулеметной очереди, поверху прошли пули.

Отползаю к укрытию, по вспышкам, по чутью определяю позицию противника и стреляю. Первая очередь длинная, последующие: прицельные, короткие на три - четыре патрона. В магазине моего пулемета, патроны через два на третий уложены, два простых заряда третий трассирующий. По трассам определят бойцы передовой заставы где находится обстрелявший нас пулеметчик, и туда же начнут стрелять. Не поднять ему головы. Он и не поднимает, или позицию сменил, или совсем ушел. В общем хрен его знает, но точно не убит. Почему так определил? Да не знаю я. Чувствуешь такие вещи, вот и все.Потерь у нас нет. Постреляли, полежали, отдохнули, встали по одному и дальше вперед пошли. Не до ночи же здесь торчать. Так и до дембеля пролежать можно, хорошо бы конечно, да кто ж тебе даст.

Вот так до вечера и маршировали. В нас постреляют, мы постреляем, подождем, послушаем, и дальше двинули. Еще с пяток противопехотных мин обнаружили на тропах, рисковать и вытаскивать взрыватели не стали. Отошли на безопасное расстояние и расстреляли их из автоматов и пулеметов. За день больше потерь нет и слава Богу.

Как чуток стемнело, нам на вертолетах подвезли еду в термосах и боеприпасы.

Вертолеты — это вообще отдельная песня, даже не песня – симфония. В горной, маневренно-партизанской войне, вертолеты стали самым эффективным оружием. Ловили наши вертушки духов где только могли, ловили и уничтожали. В горах, в пустынях, в укрепленных пунктах не было от них спасения. Еще вертолеты выбрасывали десанты. И те кто уцелел от воздушных ударов, попадали под стволы десантура. Хоть в начале войны, мало было у духов средств ПВО, но и без них только стрелковым оружием сбивали вертолеты. Крутясь в беспомощном штопоре падали с небес наши ребята, а на земле догорали в своих машинах. Опасная у них служба была. Пострашнее чем у десантников и процент потерь выше. И часто после боевых вылетов, водкой поминая подбитых товарищей, так и пели экипажи вертушек: «Нам не всем ракетой алой высветят право на посадку и на жизнь …»

В первое время в основном использовались многоцелевые вертолеты, которые выполняли две функции как десантные, так и огневые. Вертолетов только огневой поддержки почти не было. А у десантных вертушек вооружение послабее, чем у огневиков. Вот и придумали усиливать штатное оружие вертолета, приданными пулеметными расчетами. Спикировав на цель первым заходом, дает вертолет залп из ракет типа «НУРС» (НУРС – неуправляемый реактивный снаряд), на втором заходе ведет огонь из бортового оружия - пушек и пулеметов, а уж на третьем вираже, откидывается десантный люк и приданный расчет стреляет из пулемета, без остановки на распыл ствола.

Довелось и мне на пару штурмовок слетать. Несколько пулеметных расчетов с нашей бригады на время прикомандировали к летному полку. Я стрелковое вооружение неплохо знал и стрелял хорошо. И вот мне всучили ПКМ и вместо раненого на последнем вылете пулеметчика и отправили в небеса на штурм.

-Смотри герой штаны не замочи, и всё тут не заблюй, - снисходительно улыбаясь, говорит мне пилот, когда я весь бледный сел в десантный отсек.

-За собой смотри, - огрызаюсь я. А у самого от страха всё мелко так подрагивает.

-Привяжи его, - отдает распоряжение летчик своему технику, и небрежно махнув рукой в мою сторону, идет в кабину вертолета.

Техник, молодой угрюмый парень в летном комбинезоне, цепляет на меня страховочную систему, по виду она почти как подвесная система парашюта.

-Как я люк откину, так сразу стреляй, - инструктирует он меня и просит, - Только смотри меня не пристрели.

-Будь спок, - преувеличенно бодро заверяю я его, - солдат ребенка не обидит.

А самого уже легонечко поташнивать стало. Желудочный спазм, а куда деваться? Держись солдат, дальше хуже будет.

Лопасти закрутились, быстрее, еще быстрее, раз и наша машина отрывается от земли. Куда летим? это пилот знает, а моё дело маленькое: не обоссаться; не обрыгаться; не пристрелить техника, а дальше как будет так пусть и будет. Минут тридцать летели, я уж как бы и привык, страх почти прошел, только легкий мандраж остался. А тут как понеслось, мама родная, как начали кувыркаться. Машина вверх пошла и сразу вниз, потом как дрогнула, и на бок завалилась, двигатель взвыл, а я чуть ну это самое … в общем хорошо, что специально за два часа до вылета ничего не пил и не ел. Машина опять взмывает вверх, я рук и ног не чую, голова кругом. Потом опять вниз, и грохот по ушам как даст, тут уж я догадался это второй заход, а дрожь фюзеляжа это отдача от стрельбы из пушки и пулеметов.Снова вверх, затем вниз, техник откидывает люк и отскакивает в сторону. Пожалуйте товарищ десантник ваш выход.Мотает меня, на ногах устоять не могу, так я на корячках подполз к отверстию-люку и пошел из пулемета шпарить, куда? зачем? по кому? Поток ветра в лицо бьет, глаза слезятся - ничего не вижу. Пулемет замолк, смотрю лента на триста патронов пустая. Ну не хера себе! За тридцать секунд виража все расстрелял. Вертушка снова вверх и на боевой разворот, а мне-то надо … ствол сменить раз … пулеметную коробку пристегнуть два … ленту заправить три … не обрыгаться четыре … и все это за несколько секунд. Успел. Ещё пострелял, а уж про прицел лучше не спрашивайте, техника не пристрелил и то хорошо. Как вернулись не помню, об одном только и думал: «Господи?! За что ж ты меня в десант то отправил служить! За какие такие грехи?» Ну ладно приземлились, вываливаюсь с борта. Шатаюсь. Пытаюсь брести, слышу:

-Эй герой! Пулемет свой, зачем нам оставил?

Оборачиваюсь, весь экипаж на меня любуется и зубы скалит. Возвращаюсь. Забираю ПКМ, пустые ленты, коробки, и ухожу, век бы все ваши гробы летучие не видеть.

-Эй пацан! – это пилот меня окликает, - с крещением!

В таком-то месте, такой-то поповской матери я бы такое крещение видел! А летун зовет:

-Обмыть надо! Новорожденный – проставляйся!

-Нет у меня ничего, - хмуро отвечаю летчику, - пойду я лучше домой.

-Стой солдат! – летун мне приказывает.

-Да пошел ты на ... – борзо я так отвечаю, осмелел значит на земле.

Техник ныряет в фюзеляж, выныривает с фляжкой и сумкой.

-Ну и вали отсюда долбоеб, если хочешь, нам больше останется, - ласково он меня провожает.

-Жаль, что я тебя не пристрелил, - огорченно заявляю я технику, а сам уходить передумал и к сумочке с фляжечкой все придвигаюсь и придвигаюсь.

Знаю, что во фляжке, знаю что в сумке, там настоящее чудо! летный аварийный паек. А в нем и спиртик и копченая колбаска, разные прочие разносолы. На неделю паек рассчитан, витамины и калории все строго по науке подсчитаны, а уж вкуснотища, пальчики оближешь.

Летуны спирт водой разбодяжили и наливают мне полстакана. Пей! Ахнул я пойло летное одним глотком, а оно назад как попёрло, да так быстро, раз и плесканул из горла фонтан.

- Все-таки ты облевался, - тихо и грустно заметил пилот, разглядывая свой испачканный комбинезон.Огорченно развожу руками: прости браток, не специально я.

Коротко матернувшись летчик лезет в вертолет и там переодевается. Выходит в форме. На мятой зеленой рубашке прицеплены погоны офицерские. Две полосы и звезда посередине. Ну ни х… себе! Надо же на кого рыгнуть пришлось. Здравия желаю товарищ майор!От неожиданности я в воинском приветствии поднес руку к головному убору истерзанной выцветшей панаме.

-Что у тебя с рукой? - майор спрашивает, - а ну покажи!

А ладони у меня обожженные, когда раскаленный ствол пулемета менял, до мяса руки сжег.

-Да ничего, - прячу руки я.

-Слышь Сёма, - это майор технику приказывает, - позови пару бойцов из обслуги, пусть они этому распиздяю помогут оружие до части донести.

Потом майор ко мне поворачивается и ласково так с подначкой говорит:

-Хотел тебе всю фляжку отдать, да нечего добро на говно переводить, а титьки с молочком у меня нет, уж звиняй хлопец.

Полк вертолетный раньше под Одессой дислоцировался вот они примочки одесско–хохлятские к делу и не к делу применяли. Попытался я доказать, что можно мне флягу доверить, не пропадет добро, и только укрепит вертолетно-десантное братство аварийный спирт, но получил в ответ еще пару совершенно непристойных шуточек на украинской мове, и без спирта поплелся в роту. Пусть и без аварийной фляжки шёл, но зато как триумфатор. Вместо свиты, тащили за мной пулемет и прочую амуницию двое донельзя злых солдата из батальона авиационного обслуживания - БАО.

Затем я еще пару раз на штурмовки летал, но с другими экипажами. Там тоже лихие хлопцы были, но уж больно пилоты этого одесского полка подшучивать любили. Разок они высокого штабного чина доставляли в Кабул. А до этого, чин на инспекции весь гарнизон задолбал. Вы только представьте, этот лампасный хер, заставлял пилотов ему по уставу честь отдавать. А честь офицера, это такое дело, что пилот на войне, защитить её всегда найдет способ. И вот на высоте тысяча метров, борт начал пикировать, да ещё техник втихоря зажег дымовую шашку в отсеке, и как все завизжат: «Нас сбили! Падаем!! Прощай Родина!!!» Генерал от горя, что пришло время Родину оставить, прямо от души так в штаны с лампасами и навалял. Смеха на всю армию было. Потом конечно эти летуны преогромный втык из штаба армии получили, только им до винта это дело было, дальше подшучивали. Славные ребята, отважные, а как летчики вообще суперклассные были. Сколько раз они нас огнем прикрывали, а сколько солдатни побитой они с поля боя повытаскивали. А ведь почти под огнем раненых эвакуировали, а иногда и без всяких «почти» прямо под обстрелом наших ребятишек спасали.

Вертолет улетел, день закончен, окопы отрыли, камешками бойницы обложили, из термосов по котелкам супчика разлили, горячего похлебали можно и отдыхать. Только, только приготовились посменно покемарить как с соседней горки по нам стрелять стали. То ли духи хотели показать, что туточки они и некуда не делись, то ли они своему душманскому начальству хотели «очки втереть», но в любом случае толку с их стрельбы: ноль. Расстояние между нашими горками где-то метров девятьсот было. Прицельно особенно в наступающей темноте не постреляешь. Неприцельная шальная пуля убойную силу сохраняет, но от таких попаданий окоп хорошо защищает. Мы конечно ответный огонь ведем, но так для порядка, без азарта. По вспышкам стреляешь в сумеречную хрень как в «копеечку» и прекрасно понимаешь, что всё это бестолковый перевод боеприпасов. А вот наши минометчики, вот те перестрелке обрадовались. Быстроустановили в подходящей ложбинке миномет, и давай мину за миной кидать. На другой горке где противник засел разрывы видны, оттуда духи тоже усиливают огонь, мы в свою очередь из стрелкового оружия пуляем. Летят очереди трассирующих пуль, гремят взрывы. Всё почти как в кино: красиво; зрелищно; бестолково. Духи тоже в укрытиях сидят, от мины толк будет только в случае прямого попадания, наши же пульки по законам баллистики уже не в цель летят, а токмо направление соблюдают. А минометчики всё не унимаются, всё кидают мины. Думаете, горят желанием в бою поучаствовать, свою лихость и воинскую выучку продемонстрировать? Как бы ни так! Они за истекший день мины свои не расстреляли, а тут им новые привезли. А куда их девать? Так просто не выкинешь, лишнюю тяжесть тащить неохота, а тут такой удачный случай, от этого добра избавится. Расчет к бою! Прицел девятьсот! Беглым огонь, огонь!

Расстрелял я из пулемета один магазин, надоело, и без того за день до тошноты настрелялся. Скукатища, из окопа не вылезешь, шальная пуля может и зацепить, в окопе тоска, а тут еще и сигареты закончились, а курить охота аж «уши пухнут». Кричу я Лёхе другану своему, что бы он кинул мне покурить, он пачку кидает, но до моего окопа она метров пять не долетела. Стрельба вроде поутихла, я змейкой из окопа за сигаретами пополз, только ручку за пачкой протянул, бац, шальная пуля-дура мне в кисть руки и попала, кровь потекла, а боли нет. Я обратно мигом в свой окоп кинулся, рану боевую осматриваю, волнуюсь, бинт наслюнявил, ранку обмыл и успокоился, пулька только кожу стесала. Вот тут я себе клятвенно пообещал бросить курить. Кровянка сочиться перестала, а уши все пухнут и пухнут, второй раз за пачкой сигарет пополз, достал, вернулся, со смаком закурил, про клятву и ранку забыл.

Ночь, обоим сторонам пулять друг в друга надоело, перестрелка затихла. Заворачиваюсь в теплый и грязный трофейный халат. На ногах у меня одеты шерстяные машинной вязки носки, обут в кроссовки. Согрелся. Благодать.

У всех солдат и офицеров батальона носочки нитяные[10], а вот у меня шерстяные. Свистнул я их у летчиков. Неделю назад проходил мимо модуля где живут офицеры вертолетного полка, а там у сборного домика бельишко и лётная форма на веревках сушится. Идиллия. Ну прямо как в деревне. Воровато оглядываюсь, нет никого. Мигом с веревки еще влажные носки снимаю, прячу их в карманы и не торопясь скрываюсь с места преступления. Простите неизвестный мне товарищ офицер, но вам новые выдадут, а у меня в ваших носочках и в жару ноги преть не будут и в холод согреют. Кабы нам это добро выдавали, в жизни не стал бы я чужие носки носить, а так … ну простите. Да и ещё дневальному своему передайте, что на службе надо не о манде мечтать, а думать только о том как защищать от всяких там, вверенное ему под охрану имущество.

Тепло в шерстяных носочках, угревно в трофейном халате, за день то намаялся по горам ползать, да прошлую ночь почти не спал, а тут одно слово: «благодать». Пока моя смена не начнется, хоть вздремну. Глазки закрываются, и снится мне братцы «вещий сон»:

Сижу я в светлом классе родной школы № 25 на контрольной работе по алгебре. Мой классный руководитель Зоя Петровна Орлова ходит между рядами парт, бдит чтобы никто не списывал. А я то тему не знаю, но зато есть у меня шпаргалка. Только классная отвернется, как я раз и списывать, она в мою сторону повернется, так я прячу шпору, прекращаю писать и в раздумьях над алгебраическими символами морщу лоб. Но давно работает Зоя Петровна учителем, ловит она меня со шпаргалкой и торжествующе хриповатым голосом начальника штаба батальона капитана Эн заявляет: «Вот посмотрите дети, из кого никогда настоящий разведчик не получится!» Осуждающе смотрят на меня дети, только это не одноклассники, а сослуживцы по Гайджунайской учебке.

- Марш к доске! – по-военному непреклонно требует педагог Орлова и трясет меня за плечо.

Смотрю на тему выписанную мелом на классной доске и обмираю: «Действия десантного отделения в тылу противника». Думаю: «Ну ни черта себе! Ну и тему на контрольной по алгебре нам задали!» А еще мне ничуть не стыдно, что я попался. Я даже рад, что ничего не знаю, а стал быть в разведку мне идти не надо.

-Да ну вас на фиг с вашей разведкой, - говорю я классной руководительнице, - я лучше посплю!

-Встать хам! – кричит мне Орлова теперь уже командным басом капитана Акосова.

-Не моя смена, - отнекиваюсь я.

-Я тебе сейчас такую смену покажу! – вопит Зоя Петровна и сильно больно бьет толстой указкой меня по ногам.

Только я ей хочу сказать, что негоже советскому педагогу бить детей, как получаю второй удар по ногам и раскрываю глазки.

Стоит у моего окопа капитан Эн и заносит ногу для очередного удара.

-За что товарищ капитан? – быстро вскочив, спрашиваю я.

-За то, - опуская ногу серьезно без улыбки, объясняет Эн, - что не чуешь ты солдат подход начальника и даже во сне дерзишь командирам.

-Так вот значит какие ты сны видишь! – негодует ротный, - Вот ты о чем во сне мечтаешь? Как бы офицера с его приказами на хер послать?!

-Мне, товарищ капитан снилось, - спросонья начал оправдываться я, - что взяли меня враги и пытают: Где прячет НЗ капитан Акосов?Признавайся! А то расстреляем. Я в ответ гордо ихна три буквы посылаю.

-И где же прячет НЗ твой ротный? – прижмурившись, ласково интересуется Эн.

-Вы не враг, товарищ капитан, - глядя на начальника штаба батальона честными сонно-неумытыми глазами отвечаю я, – и потому вам скажу, - намерено делаю паузу и вижу как багровеет ротный который хранит фляжку с водкой в РД которое таскает за ним каптер, и с уверенной наглостью завершаю ответ:

-Свой НЗ последний патрон, командир роты хранит в стволе пистолета.

Это как насмешка прозвучало. Офицеры у нас на операции пистолеты с собой не брали, ну его тяжесть такую на поясе таскать, да и толку от него в бою нет никакого, все с автоматами ходили. И одевались так, что в снайперский прицел, солдата от офицера не отличишь. Форма у них конечно почище да по новее, а так солдат он и есть солдат.

-Да-с, - задумчиво так говорит Эн - а лейтенант Петровский был прав.

В чем был прав Сашка Петровский мне не объясняют, зато объясняют какого это хрена меня разбудили среди ночи, за час до начала смены.

-Берешь двух бойцов, дадим тебе еще и связиста с рацией и вперед милый в разведку, проведешь рекогносцировку местности, установишь есть ли не обозначенные на карте тропы, обнаружишь огневые точки противника и обо всем доложишь по рации. Потом выберешь позицию по своему усмотрению и прикроешь утреннее выдвижение своей роты, а то нас посекут с пулеметов. Понял?

-А почему я? – угрюмо спрашиваю.

Такое задание мне совсем не улыбается. Можно так нарваться, что и мама сказать не успеешь, как на небеса отправишься. А я совсем не герой. Хочу увильнуть, вот и:

-Товарищ капитан, да как я в темноте то тропы найду? А передать ориентиры как? Я ж топографию совсем не знаю, – жалобно бормочу я и решительно заканчиваю, - Боюсь подвести вас, не справится.

-Не бойся, справишься, а не справишься, так хороших пинков от всего личного состава получишь, - утешает, щуря свои узкие очи Эн, и зловеще ласково добавляет:

- Понимаешь солдат, верим мы тебе, знаем, что если придет беда, то не скажешь ты духам где советские офицеры НЗ прячут.

-А еще ты слова умные знаешь, - предельно серьезным тоном подкалывает ротный, - «рекогносцировка» и «топография», остальные-то всё больше «на хер», да «за хер» говорят, - и сразу резко повышая голос, не терпящим возражения командным рыком капитан Акосов приказал:

-Всё понял? Вот и вперед!

В хули не дули, а приказ есть приказ, был бы умнее то дураком бы остался. Всё горе не от ума, а от отсутствия надлежащего умения это ум прятать. В нашу всенародно любимую игру надо чаще играть, в дурачка под такую мать надо играть в дурачка. Не умеешь в дурачка играть? Вот и прись в разведку…

-Нет ну почему я опять? – возмущенно спрашиваю я пришедшего проводить меня взводного.

Собираю РД, снаряжаю дополнительные магазины и подвешиваю подсумки с гранатами на поясной ремень, настроение хуже некуда.

-Из первого отделения ты один в строю остался, - лениво позевывая, объясняет присевший на бруствер моего окопа Сашка и спрашивает, - А почему?

-Мне просто повезло, - угрюмо отвечаю я и прошу, - Слезь с бруствера, а то стрельнет идиот, убьют ещё.

-При прочих равных условиях, - не прекращая разговор и не меняя тона, Петровский слез с бруствера и присел в окопе, - везение большую роль играет, раз повезло, глядишь и второй раз повезет,

Улыбается и задушевно так замечает:

-А если тебя все же хлопнут, то все меньше залетчиков в роте останется. Глядишь и показатели у нас в политической подготовке лучше станут. А ещё замполит из третьей роты с облегчением вздохнет, ты ж его на батальонном комсомольском собрании цитатами классиков чуть до истерики не довел.

Иду расталкивать еще двоих, которых с собой наметил пригласить.

Прохожу мимо окопа, в нем закутавшись в трофейный халат и свернувшись калачиком, сладко спит Муха только губами чмокает, улыбается чему-то. Вид у него детский беззащитный, не скажешь, что уже отслужил почти два года и имеет медаль «За отвагу». Этой осенью Мухе домой, совсем чуток до дембеля осталось. Спиной к нему Леха привалился, тоже сопит. Мы втроем давно дружим, почти с первого дня как я в Афган попал. Я за Лёху написал эротическое сочинение про героиню Пушкина: Татьяну Ларину, он за это моё творение от ротного по сусалам получил. Я объяснил капитану, что да как, и тоже хоть и не просил, но сполна получил свою долю оплеух и беспощадный приказ: выпустить стенгазету посвященную творчеству Пушкина. Муха нам ватман в штабе бригады достал. Потом втроем ротную стенгазету оформляли, вот и подружились.

-Нет, ну почему я? - слово в слово повторяет мое возмущение злой со сна Витёк. Я его еле растолкал.

-Ты два раза был женат?– спрашиваю я и сам же отвечаю, - Был! Бабу имел? Имел! В отпуск ездил? Ездил! А кого мне брать? Муху что ли? Так он не то что с бабой не спал, он небось ещё и не целовал то никого. Имей совесть Витёк.

-Кто ещё пойдет? – кисло осведомляется Витёк.

-Иди Филона буди, а я тут радиста подожду.

Уходит, успевший в свои двадцать лет дважды женится Витёк, а я жду связиста, покуриваю в кулачок и слышу как:

-Ну почему я? – возмущается Филон.

А потому ребята, что не охота мне своих друзей Лёху и Муху под пули подставлять, они ж не виноваты, что с таким раздолбаем как я дружат. Простите ребята, но кому-то же надо идти, а то и в самом деле, посекут нашу роту с пулеметов, а нас и так всего да ничего осталось. Подходит связист, тоже весь недовольный, я его давно знаю.

-Герка? – чуть улыбаюсь я, - Привет!

-Век бы тебя не видеть, - зло бурчит расстроенный и не выспавшийся Герка, - таскайся тут с тобой.

У связистов, тех кто на своем «горбу» таскал полевые радиостанции, служба тяжкая была. «Морда в мыле, жопа в грязи! Вы откуда? Мы из связи!» - так про них говорили. То, что рация тяжелая это ещё полбеды, а вот то что их первыми убить старались вот это да, вот эта уже беда. Снайпера обучают не только хорошо стрелять, его ещё учат кого надо убить первым. Офицер он на операции в полевой форме ходит, от солдатской ее не отличишь. А вот связиста сразу по антенне рации видно. Убей связиста, парализуй управление боем, вот чему учат снайпера. Редко ходили связисты в разведку, не шли передовым дозором, а вот потери несли. Били по ним снайпера, и часто очень часто приходило пополнение во взвод управления, на замену раненым и убитым.

Вот и собрались вся группа. Четыре человека, две связки бойцов. Все лишнее снаряжение оставили. Идем налегке. Только у плотного, сильного и выносливого Герки за плечами рация. Подходят взводный, ротный и начштаба батальона.

-Удачи! – только и говорит Сашка и каждого легонько хлопает по плечу.

-Держи, - Акосов протягивает мне флягу в матерчатом чехле, - выпьешь с ребятами.

-А это на завтрак, - передает Филону две банки тушенки обмазанной солидолом капитан Эн. Они с одного города земляки.

-Счастливо! – шепотом желает замерзший Баллон, когда мы проходим мимо его поста и довольно улыбается, когда я кидаю ему сверток с трофейным халатом.

Пора. До рассвета еще четыре часа, а все равно пора. Рассветные часы они самые сладкие, самые сонные. Спите спокойно духи гор, мы постараемся вас не потревожить, мы тихонечко пойдем, стрелять первыми не будем, по крайней мере до рассвета.

Это только кажется, что ночью тьма непроглядна «ни видно ни зги». Не раз я ночами по горкам в разведке и дозоре ползал и часовым на посту по ночам бдил. Во всех военных ипостасях срочной службы побывать довелось, и точно вам скажу: «жить захочешь и ночью где надо пройдешь, что захочешь то и увидишь». И ближе, солдат, ближе к горкам да к камешкам жмись, они даже ночью тень отбрасывают, прячься в этой тени солдат вот тебя и не увидят. Сам стань духом солдат. Горы они духов любят.

Идем попарно в тени прячемся. Первая группа я и Витёк, вторая Филон и Герка. Уже и наших постов не видать. Вниз по тропке мы спустились, идем по расщелине, камешек под плавным скользящим шагом не брякнет, амуниция на теле не звякнет, только «фибры души» вибрируют, но их слышишь только ты один.

А ведь должны они за нами наблюдение вести, обязательно должны. Может уже и засекли нас?! Вот подпустят поближе и вот как от той, такой удобной для засады, кучки камней как даст по нам очередь душман и амбец. Останавливаюсь и чуть пригнувшись напряженно слушаю. Не горы слушаю и не ночь, а свои «фибры души» слушаю. «Иди, нет там никого» - шепчут мне «фибры» и я делаю плавный скользящий шаг вперед, за мной Витёк, увидав что мы пошли поднялись с камней и Филон с Геркой.

Я в силу воспитания и образования был умеренным материалистом и атеистом. Мистикой и паро-аномальными явлениями никогда не увлекался. А тут в Афгане проникся, почти всегда знал откуда по мне стрельнут и куда надо упасть. Даже чужие взгляды чувствовал, не каждый, а тот взгляд когда на тебя уже сквозь прорезь прицела смотрят. Не знаю, что это было. Третьего глаза у меня нет, а астральное тело за меня в разведку не ходило и вообще экстрасенсорными способностями я не обладаю. А вот «фибры души» есть и вибрируют они все сильнее.

Обходим подозрительную кучку камней, точно некого нет. Прошли всю расщелину, за ней межгорную долину и вверх на следующую гору поднимаемся. Гора хоть и высокая, но пологая, можно минуя тропу идти. На тропе могут быть мины, ночью их заметить трудно, лучше без дороги вверх по склону карабкаться. Да куда они эти душманы хреновы провалились? Может ушли? И зря мы медленно передвигаемся мягким скользящими движениями по черным камням афганских гор. Нет не зря! Так завибрировали «фибры души», аж каждой порой кожи их почуял. Засекаем пост и тут же ложимся. Ждем стрельбы, шума гама, нет ничего. Поползли.Вот они. Четверо с винтовками и один пулемет РПД[11] на сошках. Спят милые, небось тоже утомились за день, вот и улеглись в ложбинке, завернулись в халаты и спят. Спите «родные», спите, мы вас ничуточки не побеспокоим, мы вас сонных резать и стрелять не будем, мы вас тихонечко обойдем, мы только аккуратненько отметим вашу позицию, а потом тишком координаты и ориентиры передадим, вот вас утречком из минометов и накроют. Счастливых вам снов духи. Баю баюшки-баю, спите крепко на посту, а десантник то волчок, утром цапнет за бочок. Еще две позиции с пулеметами обнаружили. И только на одной не спали, зато разговаривали, негромко, да мы услышали. А еще несло от их укрытия острым пряным запахом джарса. Обдолбались духи и ничего не слышат. Обошли их осторожненько. А вот у этой группы оружие серьезное было, засекли мы торчащий из камней ствол ДШК. А грамотно их позиции расположены. Спустятся утром две батальонные роты вниз в межгорную долинку, вот тут-то их перекрестным пулеметным огнем и накроют. Третья рота, что будет с нашей высоты прикрывать движение первых двух, конечно откроет заградительный огонь и вертолеты на подмогу подойдут. Да только пока это начнется, у нас от личного состава хорошо если же половина останется.

Условным жестом показываю Витьку: «Сваливаем». Поползли, за нами Филон с Геркой.

Нам теперь тоже надо позицию подобрать, так чтобы под огонь своих не попасть, и из пулемета и автоматов наши роты поддержать.

На другую горку параллельную той на которой духи расположились, забираемся и осматриваемся, нет никого. Высотка удобная, постов нашего батальона с нее почти не видно, зато позиции духов хорошо заметны. Герка по рации передает ориентиры. Всё дело сделано.Окопы копать нет ни сил ни времени, скоро рассвет. Из камней укрытия понаделали, есть где голову укрыть и ладно. Хоть и устали, а сна ни в одном глазу нет. Выпить и пожрать надо. Филон штык – ножом вскрывает военный деликатес банки с тушенкой, Витёк руками ломает черный хлеб, Герка облизывается. Я снимаю с ремня фляжку в матерчатом чехле, отвинчиваю колпачок, выдохнув воздух и от предвкушения алкогольного блаженства закрыв глаза делаю глоток.

-Ну ротный, ну и сука! – проглотив холодную жидкость и с трудом подавив негодующий вопль, змеюкой шиплю я.

-Ты чего? – вскинулся Витёк.

Молча передаю ему флягу. Витёк делает глоток, сморщившись сплевывает и негромко матерится.

-Вы это чего ребята? – растерянно смотрит на нас Герка.

-А ты сам попробуй, - предлагаю я, а Витёк передает ему флягу.

-Чай как чай, - выпив, недоумевает Герка

-Это не чай, а верблюжья моча, - все еще негодую я, вспоминая как торжественно передавал мне флягу командир второй роты гвардии капитан Акосов.

Верблюжьей мочой у нас звали напиток, приготовленный из «верблюжьей колючки», жажду то он хорошо утоляет, но не водка, далеко не водка.

-А ты думал, – ехидно ухмыляется Филон, - тебя спиртом наградят? – Предлагает, - Губы скатай и садись тушенку жрать.

Тушенка свиная с армейских складов. В обмазанной солидолом банке один свиной жир и немного мяса.Намазали на куски черного хлеба жира, чавкая съели, запили «верблюжьей мочой». Покурили. Вот и все, светает уже. Запищала рация. Герка одевает наушники и микрофон.

-Комбат, - вполголоса говорит он, - требует уточнить ориентиры для ведения огня.

-Вот ты и уточняй, - предлагаю ему я и уже Филону с Витьком:

-Расползаемся ребята, наши сейчас огонь откроют.

Каждый в своё укрытие залег, оружие к бою, и одна радость, что так и будем лежать, пока наши роты подавив огневые точки не пройдут мимо нас по извивающейся горной тропе. Хоть часика три отдохнем.

С нашей высоты хорошо заметны такие далекие и совсем не страшные разрывы мин. Открыли минометчики огонь, все три расчета, по одному с каждой роты. Только мимо, не там ложатся мины, совсем не там где мы ориентиры указали. Духи молчат, себя не обнаруживают. Им то что, смеются небось над нами, разрывы в ста, ста пятидесяти метрах от их укреплений ложатся.

-Куда ты бьешь урод? Ты куда целишь под такую твою мать, – весь вспотев корректирует огонь Герка, - я тебе который раз повторяю, ориентир номер один это куча камней, бери влево сто метров там их пулемет …

-Я тебе где другие ориентиры возьму? – после короткой паузы кричит он, - тут кроме камней нет ничего … Сам пошел на х..й! Какие градусы? … откуда я знаю … Нет! Нет! Нет накрытия …

Корректировка огня, это наука. Тут требуется точная привязка топографической карты к местности, тут нужны заметные ориентиры, тут необходим армейский дальномер со специальной сеткой делений. Нет у нас ничего. Как слепой объясняет глухому как ему в незнакомом городе попасть в другой район, так и мы корректируем огонь. Нет! Нет накрытия. А как мы могли ночью лучше ориентиры выбрать? Тут нет зацепок для прицела, горы они есть горы. Надрывается в микрофон Герка:

-Мимо! Мимо! Да чтоб ты своей бабе так в очко попадал … Ой! Извините товарищ майор, я это не вам … есть позвать …

Повернувшись в мою сторону зовет связист:

-Тебя комбат.

Подползаю, надеваю скользкие от пота резиновые наушники и далеким писком слышу:

-Ориентировочно через пять минут будут вертолеты. Трассерами укажешь им направление для удара. Понял?

-Ясно, - тихонько отвечаю я.

-Не слышу! – теперь уже ревет в наушниках голос комбата.

-Микрофон ближе, -шепчет Герка.

-Вас понял! – повторяю я, поднеся ближе к губам микрофон.

Закончена связь. Пересохло в глотке и опять завибрировали «фибры души».

-Ну как? – надевая на свою остриженную голову взятые у меня наушники устало спрашивает Герка, - сильно ругался?

-Ну вот ребята и капец нам пришел, - отвечаю и после короткого матерного ругательства, всем громко объявляю:

-Будем вертолеты трассерами на цели выводить. Давайте пока они не подошли по два магазина одними трассирующими снарядим.

-Может обойдется? – неуверенно спрашивает, повернувшись в мою сторону Витёк.

Нет Витька не обойдется, даже и не надейся. Сильно, очень сильно дрожат мои «фибры души», значит убьют нас. Хотя может и обойдется, на войне трудно наперед говорить.

Указывать цели трассирующим огнем, это ясно показать противнику, где сидят наблюдатели. Это конечно не так красиво как в героических стихах: «Вызываю огонь на себя!», но по сути то же самое. Первое, что делает противник обнаружив наблюдателя, это старается его уничтожить. По трассам нас быстро засекут. А у духов есть мощная машинка ДШК, как долбанут по нам с нее тяжелыми крупнокалиберными пулями, так только камушки от укрытий в разные стороны полетят. А дальше нас лишенных защиты быстро постреляют.

-Витёк! Герка! Быстро на другую сторону горы откатились, вас там ответным огнем не достанут. А уж как нас долбанут, так вы корректировку продолжите.

Никто не спорит, никто не выделывается: «Да давай я останусь, а ты уходи», или что-нибудь в этом роде такое же бессмысленно – «героическое». Давно мы воюем и знаем у каждого своя судьба. А судьба, это братцы это такая подруга, что от нее за чужими спинами не спрячешься.

Отползают за склон, Витёк и Герка. А мы ждем, я и Филон. Молчим, а чего тут говорить. Слова они пустые, ими от пуль не прикроешься. А через пару минут:

- Давай быстрее пускай, а то нас расстреляют, - слышу истошныйвопль Филона, а то я сам не знаю, что расстреляют, подвигаю свой РД и судорожно трясущимися руками роюсь в нем.

А вертушки уже на боевой разворот заходят, щас как долбанут по нам, и все. Будет нам не просто конец, а полный просто окончательный амбец!

Мы как вертолеты увидели так сразу корректирующий огонь открыли, а они нас за духов приняли.

Есть нашел, нащупал пальцами продолговатый цилиндр, вытаскиваю и сразу рву запальный шнур. Повалил густой красный дым, показывает этот запущенный мною дымок: «Братцы! Хорошие! Не бейте нас, мы свои!» Первый вертолет закладывает вираж и не расстреляв нас ракетами, уходит, за ним еще два. Делают круг, засекают наши направляющие трассы, и вот теперь уже на цель по одному выходят. Доходит до нас упруго тяжелая взрывная волна от ракетных разрывов. На позициях духов месиво от вздыбленной земли, летящих камней и визжащих осколков. А мы туда еще и своего огоньку добавляем. Ответных выстрелов нет. С первого захода вертолеты духов накрыли. Пока вертолеты кружат, наша рота шустро поднялась и бегом вниз в долину, а миновав ее, уже вверх по склону другой горы к расстрелянным позициям душманских пулеметчиков быстро карабкаются наши ребята. Есть! Уже на вершине такие маленькие, такие далекие от нас фигурки солдат. Есть! Прошли засаду! Нет у нас потерь. Ну и пилоты! Прямо снайпера!

Бывало и такое, что друг по другу из-за несогласованных действий били, или по ошибке, а чаще всего по раздолбайству. И потери такие несли, нашу роту это не коснулось, а вот иным подразделениям доставалось. А тут все прямо как «по маслу» прошло.

Ну всё, пора к своим двигать. Встаю и смотрю на Филона у него от химического дыма, всё лицо красное. Он на меня глядит и хохочет:

-Ты теперь точно красномордый!

Протираю лицо рукой, смотрю на ладонь, вся красная. Бью ногой уже пустой, но все еще чуть чадящий едким удушливым химическим дымом цилиндр.

Вот из-за этих густых далеко заметных ярко красных сигнальных дымов, и возникла легенда о применении нашими войсками в Афганистане химического оружия. Не применяли, лично я о таком даже и не слышал, а слухам из «достоверных, но пожелавших остаться не названными, источников» не верю. Не было военной необходимости такое оружие применять, и обычным вполне справлялись.

- Повезло нам ребята, - подходя к нам говорит Витёк, рядом с ним счастливо улыбаясь идет Герка. Как же мы рады, что живы остались.

Бешеным звоном забили тревогу «фибры души».

-Ложись! – кричу я, сам падаю и только потом слышу заунывно противный вой летящей к нам мины.

Разрыв не вижу, только бьет по барабанным перепонкам сотрясенный взрывчаткой воздух, слышу такой противный клекочущий вой осколков, чувствую резкий сильный удар и дальше беспамятство темноты. Все так быстро произошло. Раз! Даже ахнуть не успел, и готово, ты уже труп. Смерть посмотрела на меня, покачала головой и ушла.

Первое, что почувствовал когда очухался, это дрожь в ногах, мокроту в штанах и ужаснулся. Да неужто обоссался? Бывало такое, не от страха, а просто не приходя в сознание раненые под себя прямо в штаны мочились.Потом бьет по нервам резкая дергающая боль. Смотрю, кровь из левой ноги хлещет, течет и по штанам расползается. В ляжку меня долбануло.Сначала даже облечение почувствовал, значит не навалял в штаны. Может и смешно, но это так. Поворачиваюсь на бок, выдергиваю из штанов узкий брезентовый брючной ремень – тремпель, чуть привстав накладываю повыше раны жгут.При ранении главное кровью не истечь.И только потом осматриваюсь. Филон сидит рядом с лежащим Витьком и башкой мотает, жив. Герка как обалдев, смотрит на рацию она вся осколками искорежена. Помню до взрыва она у него на спине была, значит уже разбитую снять успел.

-С Витьком чего? – спрашиваю я, пересохло горло, хрипят связки и слова выходят из глотки тихие и как бы неуверенные.

-Сейчас перевяжу, - встав идет ко мне Филон и на ходу разрывает индивидуальный пакет, достает бинт, присаживается рядом, и начинает поверх штанов бинтовать.

-А Витька убили, - бесцветным голосом говорит он.

-Я уж понял.

-У меня промедол остался, - вот уже и Герка подошел, достает шприц – тюбик и колет мне в ногу повыше повязки.

-Повезло Витьку, - тем же бесцветным тоном говорит Филон, - ему всю спину осколками посекло и позвоночник перебило, и крохотная ранка на затылке. Сразу отъехал, не мучился.

Разное оно везенье на войне бывает. Коли судьба такая, то лучше уж так, сразу. А так…, даже если бы выжил Витёк, то кому он потом бы с перебитым позвоночником да парализованный нужен то был? Разве что матери. Может и жене, но вряд ли.

-Идти то можешь?

Встаю, кровь уже не идет, боль промедол снял, кость вроде не задета, жить можно.

-Доковыляю как-нибудь.

Филон и Герка заворачивают Витька в плащ – палатку, примеряются как нести.

-Если бы тебя вместо Витька грохнули, нам бы легче было, - скривился Филон, опуская на землю мертвое тело.

-Почему? – апатично, глядя как он возятся с плащ-накидкой, интересуюсь я.

-Ты весишь меньше, - без улыбки совершенно серьезно объясняет Филон.

Верно, веса во мне килограммов этак с шестьдесят пять и то с учетом навешенной амуниции и оружия, а Витёк он здоровый парень, тяжелый.

-Да брось ты свою рацию, - советуя я Герке, видя как он примеряя лямки собирается надеть разбитую радиостанцию, - итак идти тяжело, а ты ещё этот хлам тащить собрался.

Герка швыряет на землю рацию, мы ее расстреливаем, остатки на мелкие кусочки прикладами разбиваем.Ну что ребята, пошли?!

Как дошли почти не помню, через пару метров нога разболелась, все сильнее и сильнее жжет и рвет рану, по всему телу резкая боль расползлась. Искры из глаз. А тоже не ляжешь, тащить некому, ребята Витька несут, им тоже не сладко.

Все же дошли, на ту высоту где раньше пулеметные позиции у духов были. Наша рота уже ушла вперед. Меня и Витька возле штаба оставляют. Филон и Герка уходят. Мне батальонный фельдшер делает противостолбнячный укол, еще вспрыскивает пару тюбиков с промедолом, накладывает новую повязку. У меня все как плывет перед глазами, мне уже все по херу. Скоро эвакуация, меня в госпиталь, Витька на вечный дембель. Рядом он со мной. Как же мне тоскливо и хреново ребята, вот и улыбаюсь. Вспоминаю рассказ Витька, об отпуске домой. Он с первой женой разводиться ездил, это она на развод подала, вот его и вызвали на суд по повестке заверенной военкоматом. Витька такой счастливый и довольный домой поехал, мы его всей ротой собирали: новенькая парадная форма; деньги всё дали – ничего не пожалели. Развелся с одной и тут же на другой женился Витёк. Вернувшись он нам фотку показывал, хвастал какая красивая у него вторая жена. Хотя уже не жена, вдова. Помнишь Витька как ты хохотал, когда нам про суд рассказывал? Я ведь тебя таким запомнил, ты для меня, Филона, Герки, для наших ребят с роты не груз – 200, а веселый здоровый русоволосый парень. А ещё помню, как за минуту до разрыва ты сказал: «Повезло нам ребята!» Повезло, только такое разное везенье на войне бывает.

Виктора Некрасова посмертно наградят орденом Красной Звезды. Филона, Герку и меня представят к медалям «За отвагу». Вот только … Мой наградной лист разорвет начальник политотдела, за то что тремя днями раньше прямо во время проведения боевой операции я избил афганского солдата и офицера и отнял у них термосы с пловом. Герке за то что он не представил на списание разбитую рацию объявят выговор.Начальник штаба батальона капитан Эн ходил лаяться к начальнику связи части, выговор сняли, а наградной лист Герке так и не утвердили. Филон с нами за компанию пошел, его наградной тоже в штабе зарубили. Филон и Герка останутся живы, они вернутся домой без наград.

Сергей Филонов - Филон, Георгий Захаров - Герка, наша награда -что живыми остались. Наша награда, то что не попал в засаду под пулеметную мясорубку наш батальон.

А ты Витёк, прости за то что я тебя на это задание выдернул, Муха должен был пойти. Вот только понимаешь, ты уже дважды был женат, а у Мухи девушки еще не было. «Имей совесть Витёк» – сказал я тебе. А совесть у тебя была.

Знойным маревом дымится воздух, от жары даже камни парят. От потери крови, лекарств, я как в невесомости прибываю. И тут и не тут. Так где же, где же я? Как же я тут оказался, я же не хотел на войну, не хотел в Афган. Невесомо качает меня память и волнами наплывают воспоминания.

[1] Боевой формуляр 56–й гвардейской отдельной десантно-штурмовой бригады – в/ч 44585. Документ, в котором отражены задачи, выполняемые воинской частью. Указанные операции входили в месячные планы, утвержденные командующим 40 А. Реализация разведывательных данных по согласованию со штабом 40 А, операции по сопровождению колонн, боевые выходы на внезапно возникающие задачи не отражены.

[2] Стандартная юридическая оговорка. Читатель сам решит где правда, а где вымысел.

[3] Промедол – сильно действующее обезболивающее средство. Один шпиц – тюбик промедола входит в индивидуальную аптечку.

[4] АГС 17 «Пламя».30-мм автоматический станковый гранатомет, скорострельность 350-400 выстрелов в минуту, оптический прицел имеет трехкратное увеличение.Площадь поражения одной гранаты (ВОГ-17М) — 9 кв. м.

[5] Х/Б хлопчатобумажное обмундирование военнослужащих срочной службы. Осенне-зимнее х/б – гимнастерка (китель) и брюки галифе. Весенне-летнее х/б- гимнастерка (китель) и брюки навыпуск под ботинки.

[6] РПКС 74 – ручной пулемет Калашникова десантный вариант с откидным прикладом. Калибр 5. 45 мм. Емкость магазина 45 патронов.

[7] ДШК – пулемет Дегтярева-Шпагина крупнокалиберный. По лицензии ДШК производилось в КНР. ДШК в качестве тяжелого вооружения часто использовалось отрядами душманов.

[8] Бабай – буквально: дедушка. Бабай - на солдатском жаргоне презрительная кличка душмана

[9] В Афганистане часть населения составляют этнические узбеки и таджики. В подразделениях 40-й армии узбеков и таджиков призванных в армию из СССР было немало.

[10] В состав летней полевой формы входили ботинки, к ним выдавалась носки.Две пары на шесть месяцев.

[11] РПД – ручной пулемет Дегтярева. До 1980 года состоял на вооружении афганской армии.

Глава 2

Глава вторая

СССР– РСФСР 1980 год нашей эры

-Сыночек миленький! Я прошу тебя, не иди добровольцем в Афганистан, пожалей меня! – просит меня плачущая мама перед отправкой в армию.

Заплеванный призывниками двор областного военкомата. Тяжелый дух от водочного перегара и табачного дыма. Разноголосый гомон призывников и властные выкрики офицеров военкомата. Мат, песни и духовая музыка. Весна 1980 года. Весенний призыв.

В январе 1980 года Советские войска уже вошли в Афганистан, а по стране гадюками поползли слухи об эшелонах с цинковыми гробами.

-Не бойся мама, - обнимая ее за поникшие плечи, обещаю я, - не пойду.

Я обещал маме, что не пойду добровольцем и сдержал свое слово. Вот только судьбе и войне плевать, на те обещания, что дают матерям их сыновья.
Команда номер 14 85! Строится! - усиленный мегафоном звучит приказ. Это зовут и меня, я попал в эту команду, в десант.
Последние трогательно жалкие поцелуи и … до свиданья мама, не бойся я вернусь.

Литовская ССР. Гайджунай. п/о Рукла в/ч42227 .

1980 год от Рождества Христова.

1401год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

Вспомни десантник дома вдалеке

Гайджунай зеленый, автомат в руке

Как нам было трудно только зубы сжав

Находили силы на последний шаг

(Куплет из песни. Автор неизвестен) Страна дождей, блядей и голубых беретов. Так в ВДВ именовали Литовскую Советскую Социалистическую республику. Там дислоцировались две воздушно десантные дивизии, одна строевая «Каунасская», а вот вторая: «Для всех людей Бог создал рай! Для нас учебку Гайджунай!» - такая была полная бравады и удали поговорка в среде советской десантуры. Гайджунайская учебная дивизия воздушно – десантных войск, кузница младшего командного состава для ВДВ. Вот туда-то я и попал в начале своей службы. Первое отделение первого взвода, первой роты, первого батальона 301 учебного парашютно-десантного полка – в/ч 42227. Курсантов учебки на жаргоне звали просто – курки. Из нас предполагалось готовить командиров отделений для десантно-штурмовых бригад. Трети выпускников предстояло отбыть в Афган, и нас к этому готовили. Да, под такую мать! Так готовили, что меня до сих пор тошнит.

Дорогая мамочка!

У меня все хорошо, я жив и здоров. Не беспокойся за меня. Кормят тут отлично, казармы со всеми удобствами. Командиры добрые и заботливые. Занятия много сил и времени не отнимают. Вечером смотрим телевизор, или ходим в клуб смотреть кино. Время для отдыха и сна вполне достаточно. В нашем учебном подразделении готовят сержантов для войск Варшавского договора. Так что не волнуйся, в Афганистан я не попаду. И еще одна новость, всех кто имеет подготовку парашютиста, от прыжков освободили. Так что больше мне с парашютом прыгать не придется, можешь не переживать я не разобьюсь. Посылки часто отправлять не надо, деньги тоже. На присягу ко мне не приезжай.

Целую, твой сын.

Если театр начинается с вешалки, то настоящая служба в армии начинается с трендюдей. Ну а для меня служба в десанте началась с того, что я вдоволь напился пива.

-Ей курок! – окликнул меня рослый сержант, когда я с интересом оглядывал казарменное помещение роты, куда нас привели после распределения, добродушно улыбнувшись, он предложил:

-Пивка хочешь?

-Не откажусь! – не подозревая подвоха, сияя ответной улыбкой, согласился я.

Вот оно боевое братство десантников! Вот она настоящая служба, размечтался я. Все точь-в-точь как в книжках написано. И тут же получил сокрушительный удар по почкам и по романтизму.

-Удар по почкам заменяет кружку пива, - все еще улыбаясь, пояснил мне командир отделения.

-За что?! – возмущенно закричал я. Было не столько больно, как обидно.

-За знакомство, - получил лаконичный и исчерпывающий ответ, - Еще хочешь?

Конечно я захотел, парень то был, что называется «борзый», кинулся в драку, хлебнул «пивка» вволю, да два наряда вне очереди.

Ну здравствуй первая учебная рота триста первого полка. Будем знакомы тумбочка дневального по роте. Приветствую вас засраные, но обязанные сиять чистотой солдатские сортиры и самое любимое просто легендарное очко армейского унитаза, «очко номер восемь». Ох и часто же мне с вами придется встречаться.

Трудная, но почетная, исполненная сурового романтизма служба в десанте. Строгие, но справедливые командиры, верные друзья рядом. Прыжки с парашютом, рукопашный бой, стрельба, тактика, рельефная мускулатура, гордый взгляд, голубой берет, и восхищенные взгляды благодарных соотечественниц.

Как бы не так! Или по-военному «хрен вам в зубы!», ничего общего с этой пропагандисткой ерундой армия не имеет.

-Выше ногу! Шире шаг. Я сказал выше, - фонтаном хлещет по полковому плацу заливистая матерная ругань, - носочек тяни под такую … разэтакий! Я тебе … наизнанку выверну. Как подходишь? Раздолбай! Еще раз! – командует как рычит на строевом плацу сержант.

Разлинованный по белым квадратам черный заасфальтированный полковой плац. Разбитая по отделениям рота три часа отрабатывает строевые приемы, без оружия. Строевой шаг, выход из строя, подход к начальнику, отдание воинской чести в движении. Горят подошвы кирзовых сапог, стерты ноги в неумело накрученных портянках, все тело ломит усталость, а до обеда еще долго, на перекуры даже и не рассчитывай.

-Выше ногу, шире шаг под такую мать, мы вас научим, как Родину любить, и вы…м и высушим! – командуют марширующими по плацу курками вконец обнаглевшие от полной безнаказанности сержанты.

Это строевая подготовка, исключительно важная, для ведения боевых действий вещь. Нам же придется к противнику строевым шагом подходить. Грудь вперед, живот втянут, чеканя шаг подход к душману: «Товарищ душман! Разрешите по вам выстрелить? Есть, лечь трупом! Разрешите выполнять?!»

-Ротааа! Смирно! Шаааагом марш...

Идет рота прямо с плаца в солдатскую столовую, стараются чеканя шаг курсанты. Жрать охота аж сил никаких нет, слюни кипят, всей душой летишь к горячим кастрюлям, а телом:

-Рота смирно! Равнение налево!

Проходит строй курсантов мимо взводного офицера, очень стараются новобранцы курки, держат равнение на командира. Недовольно морщится невысокий давно пересидевший в должности командира взвода офицер, плохо, просто похабно для строевика идут воины – десантники.

-Вы что мало их сношали? - сурово укоряет товарищ старший лейтенант, сержантский состав.

-Будем их в личное время тренировать, - уверенно обещают сержанты, - так вые…м курков, что через пару суток можно хоть на парад этих долбоебов отправлять. Таких тонких, звонких и прозрачных.

Взводный удовлетворенно кивает головой, у нас в роте такие младшие командиры, что слово с делом у них не расходится. Обещали зае…ть, значит зае…т.

-Рота стой! – коротко властно командует офицер.

Замирает перед входом в столовую строй, бьет фонтаном желудочный сок, голодный урчит желудок.

-Рооота! Слева в колонну по одному, для приема пищи … бегооом марш!

Ну вот и обед, пожрем, чуток передохнем и с удвоенными силами побежим учиться любить Родину.

Как кормили? Да в общем то нормально. Непривычно после домашних разносолов, а так ничего. За столом не едим, заглатываем пищу. Быстрее, быстрее забить желудок. В моей алюминиевой тарелке остается здоровенный кусок вареного свиного сала, такое противно жирное на вид. Знаю если не съем его, будет мучить голод весь оставшийся день. Закрываю глаза и не жуя с трудом пропихиваю в пищевод кусок. Провалилось сало в желудок, можно открыть глаза. С интересом наблюдаю за соседом, он аварец призван из горного аула в Дагестане. Уже второй день как он отказывается есть свинину, а его никто и не заставляет. Не хочешь? Ну и не надо! Сегодня пошел третий день его службы. У аварца закрыты глаза, на лице гримаса мучительного отвращения, во рту кусок вареного сала, с губ капает жир. Да голод не тетка! Через неделю принимая пищу он уже не закрывал глаза, не морщился, а с вожделением прожевывал балтийскую свининку и шарил взглядом по столу: «А нет ли добавки?».

Послеобеденный приказ Родины строг: «Час времени и чтобы все блестело! Время пошло! Какие веники? Курсант! Ты что совсем оборзел?! Наряд вне очереди. И ручками, ручками все говно убираем!»

Исполняя свой конституционный долг, убирали территорию части ручками. Быстро узнали, что означает подлинная служба в легендарных войсках тех самых которые сразу и воздушные, и десантные.

Любит наша Родина – Мать свою армию, а армия ее сыновьям взаимностью отвечает. Вот только любовь в армии она особенная, это суровое мужское чувство. Не зря так часто солдаты нежно ласкательно называют своих командиров: «Пидорасы! – и обессилив от настойчивой войсковой любви с безнадежной тоской напоминают им, - Ну как же вы нас зае…ли!» А уж такая романтичная эта любовь, а уж такая разносторонняя куда там Камасутре.

-Будем вести активную половую жизнь! – ласково призывает к нежной армейской любви дежурный по роте.

В строю я в первой шеренге стоял. Вот дежурный выражение моего личика и заметил:

-Чего лыбишься курсант? – это он меня спрашивает и с похабной улыбочкой выдает главную военную тайну нашей армии:

-В армии не вы е…те, а вас е…ут, а кроме того полы в казарме должны блистать. Товарищи курсанты! – это он уже ко всей роте обращается, - Не о п…надо думать, а о службе. Рооота! Встать раком! Шевелите костями! Работайте одновременно тазом, ручками и ножками.

Это после ужина уборка казармы, штык ножами мастику на полах соскрести, новую наложить. Над тумбочкой дневального повешены большие часы. Время уже 22.00. по распорядку дня -отбой. А мы не успели все сделать. Ах вы не успели?! Родной! Так у тебя все ночь впереди, успеешь.

Полы блистают и воняют свеженькой мастикой, солдаты шатаются. Новые сутки уже пошли, а прежняя суточная служба еще не закончилась, армейским дятлом долбит по мозгам новый приказ:

-Рооота! Сорок пять секунд – отбой!

Два часа ночи. Рассыпается строй, замотанные половой жизнью курсанты летят к кроватям, на ходу срывая одежду. Горит в руке у дежурного по роте спичка. Успеем скинуть одежду и лечь под одеяло прежде чем огонек чуть обожжет сержанту пальцы, отдохнем.Не успели? Подъем!!! Будем тренироваться!

-Роота! Сорок пять секунд – отбой!

Четыре часа ночи, натренировались до упора, не только в сорок пять секунд уложились, перекрыли норматив. Залегли по койкам. А через два часа, ровно в шесть ревет дежурный по роте:

- Роооота! Подъем!!! Выходи строится! Форма одежды номер два, для особо тупых объясняю, трусы и сапоги.Построились?! Рота … бегом …. Марш!

Больше половины учебного времени, мы занимались уборкой казармы и территории и другими столь необходимыми для военной подготовки хозяйственными работами. Ходили в наряды по роте и караулы, наряды по кухне, наряды, наряды, сутки без сна, одна работа под бдительным матерно-кулачным надзором сержантов. Нагрузки большие, пайка скромная, жрать и спать хотелось постоянно. А командиры тебя все любят и любят и никак не уймутся. Знаете, что такое командирский армейский оргазм в мирное время? Это блистающая территория части, сияющие чистотой казармы и шагающие строевым шагом курсанты. Еще наслаждается командир от вида выровненных по ниточке коек, отбитых кантиков на застеленных одеялах, от туго перетянутых ремнями талий курков и зеркально чистых кирзовых сапог. Вот по тому то постоянно и сношают чающие оргазма командиры личный состав, не со зла, а исключительно по любви. Военная любовь к подчиненным, частенько заменяет командирам все другие аспекты этого прекрасного чувства, в том числе и любовь к прекрасному полу. Нет время для жены, но оно всегда найдется если надо хорошенько вздрючить личный состав. Процент разводов среди офицерских семей зашкаливает, аж за восемьдесят процентов. Рыдая или матерясь, а часто и то и другое уходили и уходят офицерские жены на дембель, не в силах вынести преданность мужа – офицера к армейской любви. Правда есть исключения, ну вот хотя бы командир первой учебной роты. Приехала сестренка проведать братика курсанта, а командир с первого взгляда влюбился и законным образом женился на ней и сразу помягче стал, подобрей, поспокойнее. Сношать личный состав перестал, утренние злоебучие кроссы проводить прекратил, берег силы для более важных дел. Спасибо тебе сестренка, не раз личный состав первой учебной роты, тебя добрым словом вспоминал. Зато вот заместитель командира первого батальона, вот тот да, он был самый настоящий офицер в самом хреновом смысле этого слова. После третьего развода, он весь без остатка отдался службе и днем и ночью курков долбал. Самое доброе слово, самое ласковое признание из его уст звучало так: «Ты! Жертва пьяного аборта, ты как стоишь? Или стой по уставу или я тебя раком поставлю!» а уж в гневе такое вытворял, рассказать страшно, а гневен он был часто, особенно с похмелюги. Ну а солдат? Так вот отдаться душой и телом командиру это: «Почетный долг и священная обязанность каждого гражданина». Такой вот закон в Конституции прописан. Правда вместо статей конституции, укрепляя свой дух постоянно читали курсанты военную молитву: «Нас е…т, а мы крепчаем!»

Мое первое впечатление от армии? Она «непобедимая и легендарная» грозит врагу и готова его победить только образцовой чистотой территории и казарменным порядком в воинских частях и собирается ходить в атаки исключительно строевым шагом.

Военной подготовкой тоже занимались, вот только на нее времени немного оставалась.

Бегом марш!!! Это мы с полной выкладкой бежим на стрельбище. Потные, грязные, вымотанные. Отстрелялись?! Бегом марш!!! Это назад в расположение. Вспышка справа! От приказной «вспышки ядерного взрыва» падает в грязь рота. Отставить! Не уложились в норматив. Рооота! Газы!!! Резиновая маска, гофрированный шланг, пот и сопли заливают сжатое противогазом лицо, с хрипом входит и выходит воздух из легких. Бегом марш!!! Не хватает воздуха, заплетаются ноги, оттягивает плечо и бьет прикладом по заднице, опостылевший ручной пулемет. Это кто там такой умный, что клапан в противогазе убрал? Еще пять километров! Рооота! Газы!!! Бегом …. Марш!

Рота! К бою!!! Это уже тактика, бегаем по полю, ползаем по-пластунски, в составе роты, в составе взвода, в составе отделения. А погода в Литве сырая дождливая, месим грязь, мокнем под дождем, зуб на зуб от холода не попадает. Замерз курсант? Ничего милый, сейчас согреешься! А ну бегом марш! И опять, то резвым галопом, то обессиленной вихлявой трусцой по сырым лесам, ползком по болотам. Сами грязные, мокрые, оружие в грязи. И матерная ругань, без остановки, на другом языке в армии не говорят, не уложились, не успели, все снова. Рота! К бою!!!

После каждого выхода из казармы с оружием, по прибытию в расположение его чистка. Чистишь, чистишь распроклятый пулемет – РПКС 74, а пороховой нагар все остается и остается, то тут то там пятнышко. Крохотное оно это пятнышко, а вот пинков и отжимай от пола, за него столько получишь, что разом проклянешь изобретателя пороха, создателей огнестрельного оружия и весь младший командный состав как роты, так и всего ВДВ. Положено оружие ветошью и оружейным маслом чистить. Не очищается въевшийся в оружейную плоть нагар? Стань преступником, стань убийцей, но оружие должно блестеть. Достаешь наждачную бумагу отскабливаешь въевшуюся в металл пороховую копоть, оружие сверкает, а ты сразу и преступник (Идиот! Тебе сколько раз повторять, что это запрещено?!) и убийца (Технический срок использования оружия сокращается. По существу, использование при чистке вооружения песка, наждачной бумаги, напильников и т.д. это для стрелкового оружия –убийство). Это конечно так, все это верно, и мы это давно знаем, но зато оружие чистое и втык ты не получил. А что по-вашему важнее? Срок службы твоего пулемета (век бы его проклятущего не видать), или то что тебя за крохотное пятнышко в газовой камере, или на газовом поршне, отмудохуют как бог черепаху, плюс еще пару нарядов влепят?

Личная гигиена солдата, это тоже дело государственной важности, не такое серьезное как чистка оружия, но все же …

-Ты что чмо? – прямо в лицо орет мне, побагровевший от возмущения командир отделения, - Ты почему урод, форму не постирал?

А форма у меня после занятий на стрельбище, тактических учений и впрямь грязная. Набегался по грязи, наползался по болотам. С чего же ей чистой то быть? Только, только чистку оружия закончили, не успел я ее в порядок привести.

-А ну пошёл! – продолжает орать, чуть ли не срываясь на визг сержант, - Минута времени тебе и все постирать. Бегом марш!

Вода в умывальнике холодная, мыло хозяйственное, таз один на троих и минута времени всю одежду постирать.Выстирал, кое-как прополоскал, отжал, все мокрое, сменной одежды нет. Одевайся курок, отведенная тебе минута времени уже давно истекла. Во влажном, одетом на худое дрожащее тело х\б, бегом на строевую подготовку, на промозглый балтийский ветер, под неласковое, негреющее литовское солнце. Грейся строевым шагом товарищ курсант и суши своим телом одежду.

Баня один раз в неделю, тогда же смена нижнего белья. На сто курсантов выдают девяносто пять комплектов. Не щелкай клювом воин, а то без трусов останешься. Быстро ополоснулся и бегом за бельем. Не досталось? Сам виноват! И еще один наряд вне очереди. Баня в эту неделю не работает? А мы вас товарищи курсанты по - десантному помоем. Как? А вот так!Роооота! Газы!!! Одеть гондоны! Курсант, да ты просто болван! Не чего так ухмыляться, в армии гондон это ОЗК - общевойсковой защитный комплект. Застегнуть все клапаны. Одеть противогазы. Застегнули, одели и каждый курсант весь в резине, как правильно одетый на мужской орган презерватив. Любое СДЯВ, а заодно и кислород, для тела теперь недоступен. А вот теперь: Бегооом марш! Пять километров бегом в резине, уже через сто метров потеешь как в парной. Пока бежишь не ручьем, водопадом пот с тебя хлещет. Прибежали к лесному ручью, сняли ОЗК, распаренные мокрые в ледяную воду. Помылся, выходишь, а кожа аж как после парилки хрустит. Такая вот была спец сауна ВДВ.

А вот и физическая подготовка, вот сейчас-то нас и начнут учить рукопашному бою, станем мы самой всамделишной десантурой. Мы ж для этого сюда напросились, мы ж дома потом хотим выделываться. Раз удар! В крошево разлетается кирпич. Два удар! Десятками вялятся супротивники. Учите нас!

-Рооота! Бегом марш!!!

Как?! А то мы мало бегает? Утром кросс. На стрельбище бегом, на тактике бегом. Все бегом. И вот опять кроссовый марш-бросок на тридцать километров.

-За что? – прямо из души летит полный муки стон.

-Во-первых не что, а за хер! – получаешь военный ответ, - А во-вторых, товарищ курсант! В десанте не ходят, в десанте бегают!!! Бегооом …. Марш!

-Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться?

Это из меня еще не всю романтику выбили, вот полез на глаза к ротному командиру с дурацкими вопросами.

-Слушаю вас товарищ курсант, - командир учебной роты весь такой бодрый и энергичный молодой офицер в спортивном костюме, со скукой посмотрел на меня.

Марш бросок и кросс это были его любимые упражнения, он их всегда, пока не женился, лично проводил. Мастер спорта по офицерскому многоборью, оно же спортивное пятиборье, сам бегал как лось, и нас до потери пульса гонял.

- А когда нас будут учить рукопашному бою? – скромненько спрашиваю я и с робкой детской надеждой смотрю на товарища старшего лейтенанта.

А вот возьмет и отменит кросс. Он же командир! Да будет показывать нам суперприемы из богатого, зубы и кости дробительного арсенала ВДВ. Стоявшие рядом со мной курсанты настороженно прислуживались. Сержанты зловеще ухмылялись.

-Курсант, - спокойно объясняет офицер, переминаясь с ноги на ногу и разминая таким образом связки и сухожилия, - у меня в училище[1] был начальник курса, он еще во Вьетнаме военным советником служил, так вот он любил нам рассказывать такую историю. Крохотный щуплый вьетнамец, в одиночку в бою, завалил семь двухметровых янки - зеленых беретов. Когда его спросили, как он это сумел, этот похожий на рахитичного подростка воин пожал плечами и ответил: «Все очень просто, я лучше стреляю»

Ротный заметно повысил голос, это как сигнал «слушайте все!»:

-Товарищи курсанты!Вам все понятно?

Мы полуголые (форма одежды голый торс) стоя под мелким противным дождем подавленно молчали. Все понятно, от бега не отвертеться, а огневой подготовкой так уж точно насмерть задолбают.

-Рооота! Бегооом …. Марш!

Побежали, а куды деваться бедному солдатику первого месяца службы. Сопели, задыхались, на бегу блевали, но бежали. Падали, вставали и опять бежали.

За то, что я упал во время кросса и еле-еле вихляющей трусцой последним приплелся к финишу, меня уже в казарме приговорили к казни на электрическом стуле. Вытянуть руки прямо над головой и сложить ладони. Согнуть ноги в коленях и опускать туловище до тех пор, пока бедра не станут параллельны полу. Выполнил? Вот и сиди теперь как на воображаемом стуле. Через пару секунд напряженные мышцы ног начинает заметно потряхивать, ощущение как будто через тебя пропустили электрический разряд. Чем дольше «сидишь» тем сильнее напряжение «тока» и трясет тебя все сильнее и сильнее. Валишься на пол, пинками тебя поднимают, и снова на сажают на «электрический стул». Уткатасана – сильный, яростный, неровный - так это упражнение называют йоги и рекомендуют его выполнять не более тридцати секунд. Мы не йоги, мы десантники, и потому минимальный срок казни на электрическом стуле это пять минут. Мой личный рекорд это пятнадцать минут выдержанной пытки «электричеством».

Еще был у нас был воспетый в солдатском десантном фольклоре и военных былинах тренажер силы, духа и воли: «Ебун гора»

Ох и намучались же мы на этой самой горе, по самое не хочу. Это даже и не горка, а глубокий овраг, а вот подъем из него крутой. Этак с часок побегайте по такой горе вверх – вниз –вверх, так она вам круче Эвереста покажется. А уж когда совсем нет сил бежать, то шагом по ней ходят, только шаг не простой, а «гусиный» – иначе вприсядку. Вот такое в основном физическое воспитание было. Еще на турнике занимались, на параллельные брусья болтались, постоянно выполняли самое любимое армейское упражнение: «Упор лежа принять! И на счет раз начали …». Вот и всё, собственно. Могучих мускулов я не накачал, зато уже через месяц службы стал: «тонкий, звонкий и прозрачный».

За перенесенные муки каждому десантнику прямо с даты принятия присяги бронируется место в раю. Даже песня такая есть:

И воскликнул Господь

Дайте ключи!

Отворите ворота в сад

Я приказ даю

от зари до зари в рай принимать десант[2]

Так вот рай в десанте это ПДП парашютно-десантная подготовка. Укладка парашюта перед прыжком, красота, команды понятные, толковые. Выполняешь их с полным осознанием их необходимости. Выполнение каждой команды по укладке купола трижды проверяют, командир взвода, заместитель командира роты по ПДП и командир роты. Даже если ошибочка вышла у тебя по укладке, поправят. А уж прыжки это вообще праздник в раю! Думаете такие мы смелые и отважные, и как в песне поется: «небо нам небо нам родимый дом». Нет, просто многие понятия в армии меняются. Парашютные прыжки, это нет никаких работ, строевых занятий, вечного «бегом марш» или «упор лежа принять». Ночью, боже упаси, что бы курка побеспокоили, сон полноценный ровно восемь часов. Перед восходом солнца подъем и плотный завтрак, парашюты со склада получены еще вчера, до утра под охраной дневального ждут в помещении роты. На рассвете погрузка в комфортабельные автобусы, пока до военного аэродрома едешь, на сиденье как белый человек, можно и вздремнуть. На летном поле распределили по бортам[3] и потокам. Погрузка в военно-транспортный самолет. Набор высоты. Легкое приятное волнение. Сигнал: «Приготовится». Встали потоками в затылок друг другу. Открыт десантный люк. Завыл по фюзеляжу самолета ветер. Пошел! Бегом по фюзеляжу самолета. Ахнул вниз. В свободном парении, считаешь секунды до открытия парашюта: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три!» Кольцо! Рвешь кольцо парашюта. Раскрылся купол. Туго натянуты стропы, чуть давит на тело хорошо подогнанная подвесная система. Летишь! Летишь!!! Лепота. Приземлился, погасил купол, отстегнул подвесную систему, собрал парашют в сумку. Всё! И пока весь полк не отпрыгал, никто тебя не трогает, лежишь на спине небом любуешься, отдыхаешь. Эй курсант! А в десанте за прыжки платят. Получи прыжковые три рубля, распишись в ведомости. Иди на эти три рубля купи чего вкусненького. Выездной солдатский буфет – булдырь на жаргоне, уже на поле. Покупай чего душа изволит и кушай родной, отдыхай, сегодня у тебя праздник. Рай! Сравните это с многокилометровым бегом в противогазе, да еще постоянно «вспышка справа!», «вспышка слева!». Вот и понятно будет, почему прыжок с парашютом это рай для десантника. Тут каждый день прыгать согласишься, невзирая на проценты нераскрывшихся парашютов.Бывает конечно, что и не раскрываются купола, но редко. Если статистику взять, то больше шансов под машину на улице с оживленным движением, угодить, чем разбиться при прыжке в нормальных условиях, на нормальном оборудовании.

Не успел я еще присягу принять, а военную службу, уже до донышка, до самой распоследней капли понял. Для солдата, что главное? Кто служил, сразу скажет: «сачкануть, пожрать и поспать». Для командира, что главное? Заставить солдата работать, кормить в меру, голодный солдат это злой и инициативный воин, а именно такой Родине и нужен. А спать? Спать милые дома будете, если до дембеля доживите.

Военную службу я невзлюбил и она отвечала мне тем же. Поняв ее родимую, до самой сути, стал я вовсю сачковать, думал исключительно о жратве, а не об уставах, старался побольше поспать, умудряясь это делать даже стоя в наряде на тумбочке дневального. В своем соревновании с армией, я проявлял и развивал в себе именно те качества, которые мне потом не раз пригодились в Афганистане. Решительность, настойчивость, умение маскироваться, умение вводить противника в заблуждение, готовность любыми мерами обеспечить себя пищевым довольствием. Но в то время солдат я был совсем не опытный. Мою маскировку, легко раскрывали, в заблуждение командиров вводить не особенно получалось, вот и огребал я нарядов вне очереди и других, но уже не уставных педагогических мер и приемов военного воспитания, по полной программе. Но попыток объегорить и объехать на «сраной козе», своих командиров не оставлял, проявляя похвальную настойчивость. Посему, говорю это без ложного стыда, был я в учебной роте самым хреновым курсантом, а в солдатском ранце (РД – ранец десантный) носил не маршальский жезл, а прятал украденные на кухне сухари и сахар. Что было, то было.

До сентября служба шла, наполненная хоть какой то, но все же боевой учебой. Научили стрелять, собирать и разбирать стрелковое оружие, действовать в составе роты, взвода, отделения, малой боевой группы. Преодолевать полосу препятствий, ходить строевым шагом, десантироваться с воздушной и наземной техники. Зазубрили уставы. Мирно дремали на политзанятиях.

Летом 1980 года в Москве проходили Олимпийские игры, умер Владимир Высоцкий, несли первые боевые потери наши части в Афгане. В восьмидесятых годах двадцатого века, заканчивалась целая эпоха. Эпоха Советского Союза. Она заканчивалась, бесконечно длинными очередями и всеобщим дефицитом, она заканчивалась больной экономикой, она заканчивалась неустанной ложью власти, которой уже никто не верил, она истекала кровью наших ребят в Афгане. Одна тысяча девятьсот восьмидесятый год, был первым годом этой эпохи, первым шагом на пути в пропасть. Мы будем свидетелями и участниками последних лет этого уходящего времени. Это мы будем ее жертвами: предателями и героями или просто дезертирами. Но мы этого не знали, да и не могли знать. Да и что мы вообще могли знать? Тогда летом восьмидесятого наша жизнь и мироощущение сузились до казарменных границ и постоянно военно-матерной музыкой звучало: «Упор лежа, принять … Бегом марш… Носочек тянем ... Рооота! Газы!!!» Окрики и добавления к командам: «под такую вашу мать…. вашу мать ….. вашу мать!»

Под эти слова неслышно невидимо и пока не ощутимо уходила эпоха и умирала страна, которой мы с оружием в руках присягнули на верность. И которую не смогли защитить и не захотели спасти. Но мы этого не знаем. Сегодня, здесь, сейчас мы учимся защищать эту страну, мы еще верим, что исполним свой долг. И исполняли его, пока могли …

Что есть солдат? Солдат есть безропотная скотина, обязанная выполнять приказы своих командиров. Об этом тактично и уклончиво говорится в военной присяге: «Стойко переносить тяготы и лишения воинской службы» и более ясно в дисциплинарном уставе: «Приказ начальника, закон для подчиненного». Еще солдат есть бесплатная, безответная рабсила.

С сентября курсантов стали припахивать на гражданские работы, то есть наша народная армия, оказывала за бесплатно, помощь народу в его труде на благо Родины, но при этом еще и гарантировала этому народу свою защиту. Во как! Другой такой армии в мире не найти! Так нам с гордостью говорили замполиты.

Работы так работы, нам по … по барабану в общем.Уголек по ночам разгружали, траншеи копали, в колхозах картошку убирали, трудились - пахали, вместо боевой учебы. Грех жаловаться, все лучше, чем по тем же полям с оружием бегать. Вот тут-то я и развернулся! Показал все на что способен! Работать не работал, а уж жрал так, что за ушами трещало, и все норовил вздремнуть. Самогоночку дегустировал, сальцом закусывал, на белёсых и дебелых литовских девиц засматривался.

Осенью в самом начале октября копаем мы отделением картошку на народном поле литовского колхоза. Наш командир отделения куда-то увеялся, мы свободны. Раз надзора и вечных понуканий нет, то и работы нет. Поле после дождя мокрое, ветер зябкий, закутавшись в бушлат я сижу на корточках рядом с оцинкованным ведром наполовину заполненным перепачканной мелкой картошкой. Маскируюсь, ввожу возможного наблюдателя в заблуждение, пусть думает, что я работаю, а сам в это то время предаюсь предрассудительной медитации. О доме думать бессмысленно, не о чем другом думать не хочется, в общем чистейшей воды медитация: мыслей ноль, тело расслаблено, время как отсутствует.

Чувствую как в спину меня деликатно толкнули, не реагирую.Во-первых лень двигаться, во-вторых офицер или сержант деликатничать бы не стал уж двинул бы так двинул, на всех остальных мне в состоянии углубленной медитации почти в «самадхи»[4] было просто наплевать.

- Солдат? – с какой-то подозрительной неуверенностью спрашивает, обошедший меня немолодой седоватый и морщинистый мужчина. Судя по скромной рабочей одежде, акценту и манере поведения типичный литовский хуторянин, в руке у него топор.

Я мигом вспомнил все слухи, о том, что литовцы до сих пор режут советских солдат и резво вскочил. Бац! Бью хуторянина ногой в пах, он загнулся и застонал. Выхватываю у него топор и торжествующе ору:

-Что съел, сука?! А вот хрен ты десантника за так возьмешь!

-Не брать, не есть, - испуганно кричит хуторянин и закрывает руками лицо.

На мой вопль спешит подмога, это остальные бойцы с нашего взвода по- десантному шустро выскочили из своих сладко-горьких дум и разбрасывая кирзовыми сапогами черную полевую грязь бегом спешат на выручку.

-Зачем тебе топор? – сурово допрашиваю я литовца.

-Дрова рубить, - пытается он ввести в заблуждение доморощенного следователя. Ну знаете ли! Я не зря еще до службы прочитал столько детективов, меня не обманешь.

-Я что так похож на бревно? – с максимальным сарказмом спрашиваю я и грозно взмахиваю трофейным топором.

Подбежавшие товарищи с сильнейшей неприязнью смотрят на поверженного литовца.

Понимаете, мы уже тогда наслушались от литовцев: «Оккупанты»; «Захватчики»; «Русские свиньи». Хотя чисто русских у нас было в общем то немного, в основном преобладали украинцы, белорусы, татары и представители многочисленных народов Дагестана, но слыша слово «русская свинья» каждый понимал, что обращаются лично к нему и очень сильно, до дрожи в кулаках, обижался на литовских «патриотов». В известном смысле мы тогда все, вне зависимости от национальности были русскими.

Хуторянин сраженный моей проницательностью и вероятно поставленный в тупик неопределенной формой вопроса, молчал. Мы стали оживленно обмениваться мнениями о том, как лучше поступить, сразу его от мудохать или все-таки подождать командиров. Решили: Сразу! Но не до смерти и без видимых повреждений. Вмешалась баба и все испортила или наоборот? Она тяжело дыша прибежала от стоящего рядом небольшого хутора. Плотная, немолодая женщина, с обветренным красноватым лицом, одетая в потертую ватную куртку и обутая в испачканные навозом резиновые сапоги с короткими голенищами. Для начала она быстро вырвала из моих рук топор и сноровисто отвесила мне оглушительную оплеуху. Голова моя с хрустом мотнулась на тонкой шее, а форменная пилотка упала в грязь. Рука у женщины была тяжелой. Потрясенные курки замолчали и расступились. Хуторянин не торопясь вставал и всё молчал. А вот она молчать не стала. По чужеземному из ее уст зазвучали родные русские слова с прибалтийским прибавлением «скас». Пи …скас, х…яускас, еб…ускас. У «проклятых оккупантов» и «русских свиней» даже мысли не возникло заткнуть скандалящей бабе рот, её не то что не тронули, с ней даже не спорили. Восемнадцатилетние курсанты почти дети, эти «пи…скас», «х…яускас», «еб…ускас», потупив бесстыжие солдатские глазоньки молчали и не зная, что дальше делать, неловко переминались. Между тем, под русскую бодро – матерную музыку в литовском исполнении, хуторянин встав отряхнулся и медленно как будто камни изо рта выплевывал, заговорил, а его баба тут же замолчала.

-Я хотел просить вас, - начал объяснять он свой приход с топором, - набрать картофель и принести в мой дом. Пять ведер от одного солдата. Я вас за это угощать. Кормить и поить.

-Что ж ты сразу не сказал? – добродушно спрашивает хуторянина мой сослуживец здоровенный рыжеватый хохол из Донецка Али Баба. Вообще то его Грицком звали, Али Баба — это прозвище.

-Я не успел, - кисло морщится хуторянин и рукой потирает мошонку, - ваш друг, сразу стал бить.

На свежем холодном воздухе мы успели проголодаться и жрать хотелось просто невыносимо, вот за кусок свиного литовского сала меня тут же и «предали»:

-А он вообще у нас шизанутый, - показал в мою сторону пальцем Али Баба, и вежливо переспросил литовца, - Так сколько ведер ты говоришь надо собрать?

Работа по уборке народного тогда еще социалистического картофеля закипела. Минута делов и очередное ведро общественное добра собранного с грязного поля, бегом несут голодные курсантики в частный амбар хуторянина. Не по пять, по десять ведер крупной отборной картошки ловко и умело собрали курсанты первого взвода первой образцово-показательной роты.

Пока мы батрачили, хозяйка собрала на стол. Шматы крупно порезанного и просоленного свиного сала на одних тарелках, квашеная капуста на других, здоровенные в полбуханки куски черного хлеба аккуратно разложены на дощатом столе, фаянсовое блюдо с горячим картофелем дымится, жирное свежее молоко в стеклянной банке плещется и апофеоз застолья трехлитровая бутыль мутного самогона как стратегическая ракета стоит в центре стола.

Руки перед едой мы конечно помыли. Кушать старались прилично и аккуратно, не очень-то выходило, но старались. Короче, чавкая жрали так что за ушами трещало, на самогон глядели с вожделением и с легкой опаской, пить на службе еще не приходилось. Но сало без самогона шло туговато. Хотите бросайте в меня камень, хотите нет, но я первым выпил полстакана мутноватой самогонки, предварив воинское преступление, небрежным тостом: «Ну будем!» Самогон был свекольный, на вкус отвратный, но крепкий.Вкус напитка поспешно постарался заглушить, закусив бутербродом со свиным шпиком. И тут братцы, вживую из плоти и крови появилась литовская богиня, это из дома вышла хозяйская дочка. Рослая, светловолосая, очень красивая девушка, вот все при ней и даже больше. Алкоголь уже всосался в младую кровь, та бурно закипела, и так отчаянно захотелось всосаться в спелую девицу, что я громко без обиняков заявил хозяину, что не прочь и дезертировать, если он меня в зятья возьмет. Юная белокурая богиня лесов и болот оценивающе глянула в мою сторону и кокетливо хихикнула, хозяин нахмурился, о таком зяте он и не мечтал. На девицу рявкнула на родном языке ее мамаша и девушка улыбнувшись мне на прощанье не мешкая ушла в дом, а мне хмурый хозяин еще подлил самогона. Еще через пару ударных доз алкоголя мне уже не до девиц стало, я стал путано имногословно извиняться перед хуторянином за причиненный его мужскому достоинству вред, а его хозяйку горько и пьяно стал попрекать отсутствием советского интернационализма. Ребята за столом угорали от пьяного хохота. Хозяева хмурились все сильнее и сильнее. Что они думали я не знаю, а вот я думаю: «А хорошо, что я не дезертировал, а то с могучей литовской женой, с такой тещей и тестем, скорее всего меня и на свете то, уж давным-давно не было» Уж больно девица была дебелой, хозяин хмурым, а хозяйка здоровой и тяжелой на руку.

Вот так нагло, цинично и грубо нарушал я воинский устав. Так мне сильно подвыпившему, зато твердо стоящему на ногах, объяснил пришедший за нами пьяный в дымину сержант. Попало мне за это конечно, наряды в не очередь сыпались и сыпались, военных трендюлей я тоже огребал хороших. Но, во-первых, я уже привык, а во-вторых, ну согласитесь, дело того стояло.

В работе на благо Родины и литовских колхозов, незаметно прошел октябрь.

Вот и закончилась наша учеба, прощай Гайджунай, век бы тебя не видеть.

-Добровольцы! Два шага вперед! – скомандовал загорелый, рослый, одетый в непривычную для нас тропическую полевую форму лейтенант.

Он приехал за пополнением для славной 103 Витебской дивизии ВДВ, что первой вошла в Афган, и обводил требовательным взглядом нашу застывшую в строю роту.

Даже если бы я не давал слово своей маме не ходить добровольно в Афганистан, то я бы все равно из строя бы не вышел. Мне романтики за глаза и в учебке хватило. Ещё искать ее, тем более за тридевять земель я не собирался. Мечтал я о службе тихой и мирной, желательно в каптерке.

Но среди наших курсантов все - же добровольцы нашлись, двадцать новоиспеченных сержантов вышли из строя роты. Отобрали лучших.

«Вот и славненько, вот и пронесло, - с циничным не патриотизмом подумал я, - вот и хорошо, что я не из лучших. Без меня Афган обойдется». Всем моим сокурсникам после выпуска повесили по две сопли на погоны. Здравия желаю товарищи младшие сержанты! Мне единственному в роте присвоили звание ефрейтора. И на этом спасибо товарищи офицеры! Родные вы мои! По-хорошему то, в дисбат меня надо было отправить.

Со всех рот 301 ПДП формировали сводную команду в количестве ста человек, и вот пока я чего ни будь опять не отчудил, меня побыстрее запихнули в эту группу, которая первой покидала, наш славный учебный полк. Я умудрился за шесть месяцев пребывания в его рядах, не бросить пятна на его знамя. Впереди ждал Ташкент, где как нам объяснили, формировалась новая часть. На самом деле нас без всяких там: «Добровольцы и комсомольцы! Шаг вперед!», отправляли в Афган пополнять сильно поредевший личный состав 56 ОДШБ.

Вперед ребята, труба зовет …

Вот какую песенку мы горланили покидая военную часть:

Вспомни десантник дома вдалеке

Гайджунай еб…чий, толстый хрен в руке

Как там было тяжко, только зубы сжав

Находил ты силы на последний взмах

Это переделанное из приведенной выше романтической песенки про десантников, четверостишие. Да уж, мелодия та же, ритм и рифма сохранились, а вот слова уже другие. Нет уже романтизма, больше разудалого похабного цинизма. Вот такими мы стали после учебки. Так нас воспитали назначенные Родиной – Матерью отцы – командиры.Солдатский фольклор он точно, пусть и ненормативной лексикой, отражает мироощущение отведавших службы солдат.Что до романтизма, то романтикам нет места в нашей армии, а если такой и попадется, то его быстро перевоспитают или сломают.

Прощай, Литовская Советская Социалистическая Республика в составе СССР, прощай Гайджунай, прощай триста первый учебный парашютно-десантный полк, я уезжаю и уже никогда не вернусь.

[1] Рязанское высшее воздушно-десантное командное дважды Краснознаменное училище имени «Ленинского комсомола»

[2] «Баллада о парашютах» автор стихов и музыки Анчаров М.Л.

[3] Борт – служебное техническое наименование военно-транспортного самолета.

[4] Самадхи - последняя ступень в познании йоги. Слияние с Божеством.

Глава 4

Афганистан

Провинция Кундуз – 1980год от Рождества Христова.

1401год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

Так вот с Мухой и Лёхой я дружил. А с остальными? Да в общем-то то обычные отношения были. С земляками традиционно товарищеские, с большинством приятельские, кого-то терпеть не мог, с некоторыми частенько дрался. Не было у нас в роте большой и дружной армейской семьи. Большая и дружная армейская семья … здоровый воинский коллектив … басни все это. А уж если об армии как о семье говорить, то уместно другую поговорочку вспомнить, вот эта житейская мудрость как выстрел хорошего снайпера в «яблочко» попадает: «В большой семье еблом не щелкай!»Ничего, все нормально, как и в любом армейском коллективе.

-Не могу больше эту парашу жрать, - я брезгливо посмотрел в термос, который наряд по роте притащил с батальонной кухни и убрал свой котелок. Каша сечка без масла, каждый день одно и тоже.

-Не хочешь не жри, - безразлично ответил, помахивая черпаком наголо стриженный рослый боец с моего взвода Витёк, он сегодня раздатчиком был.

-Отойди – предложил он, - не задерживай народ.

У четырех принесенных термосов собирались вечно недовольные едой бойцы.

-Так что мне голодным что ли ходить? – ища сочувствия заорал я и посмотрел на соседей. Муха и Лёха промолчали, а вот еще один боец с нашего взвода:

-Хочешь ходи, - разрешил Филон, усмехнувшись посоветовал, - не хочешь не ходи все в твоих руках.

В моих руках был только пустой алюминиевый котелок и совет высокого дочерна загорелого и бритого наголо Филона я воспринял как оскорбление. Уставился в его серые глазки и заявил:

-А вот ты в своих руках даже хрен, удержать не сможешь,

-Думаешь, тебя земляки защитит? – засопел Филон.

-Да я сам за себя отвечу! – явно нарываясь на драку, вызывающее бросил я.

Вечером за ужином было скучно, хотелось развлечений, хотя бы и просто подраться, тем более худощавый Филон впечатление сильного противника не производил.

-Ты что, - останавливая, дернул меня рукав х/б Муха и предупредил, - он же тебя враз уроет.

-Кто? – я презрительно посмотрел на Филона, и пнул ногой по термосу, - Этот что ли?

-Филон оставь его, -попросил Лёха пытаясь, протиснутся между мной и Филоном.

-Филон, - вмешался подошедший к нам замкомвзвод Фаик, - проучи этого шнурка, а то я смотрю он совсем оборзел.

-Пошли, - буркнув предложил Филон и первым не оглядываясь, пошел на ристалище.

Договоренные драки у нас за батальонной кухней всегда проходили. Там удобная площадка была. Всякими там боевыми искусствами я не владел, бил как умел. Вот только Филон умел намного лучше. Впоследствии довелось мне всякие боевики иноземные смотреть с участие разностилевых боевых мастеров. И вот что думаю, доведись Филону с ними схлестнуться, шансов у этих мастеров просто не было бы. Оказалось, что парень владеет самым совершенным боевым искусством, дворовой дракой, стиль широко известный в России. Это искусство наши бойцы от отцов вместе с генетическим кодом получают и с младенчества изучают. Детский сад, школа, танцы, рубка стенка на стенку и конечно армия.

Скорость, координация движений и реакция у Филона были такие, что я только два раза успел взмахнуть рукой намереваясь, провести прямой правой в челюсть и оба раза приходил в себя на земле. Как Филон серии ударов проводил, я даже заметить не успевал. Губа разбита, набухает под глазом фингал, ноет челюсть, болят ребра, еле двигаюсь. Хотел поразвлечься? Вот и получай!

-Еще хочешь? – даже не запыхавшись, спрашивает Филон.

-Здорово, ты бьешь, - тяжело дыша, признался я.

Проверяя языком целость зубов и вспомнив о том, что такт и вежливость лучшее оружие цивилизованного человека, скромно попросил:

-Поучишь, а?

-Тебя что каждый день мудохать? – скалится Филон.

-Да ладно тебе Филон, -примирительным тоном я признал своё поражение.

Потом до дембеля Филона, то есть еще год, он обучал меня приемам дворового боя. В дворовой драке все работает: руки; ноги; корпус; голова. И очень быстро мне эти навыки пригодились. Не думайте не в бою с духами, там до рукопашной дело просто не доходит, а в драках. Разные бывают обстоятельства, и всегда помня о том, что такт и вежливость лучшее оружие цивилизованного человека, очень-оченьполезно уметь бить: рукой; ногой, головой.

-Кстати насчет жратвы, - небрежно заметил мне Филон, когда мы вернулись в расположение роты, - могу показать, как это делается, мне как раз напарник нужен, а ты вроде как ничего …

Умываясь и смывая кровь с разбитого лица, я вопросительно глянул на льющего мне воду Лёху.

-Не ходи с ним, убить могут, - сливая мне в подставленные ладони воду из котелка, шепнул Лёха.

-Э… - вняв его предостережению, стал отказывать я.

-Ну и жри до дембеля одну парашу, - разозлился Филон.

-А что хоть делать то надо? – заинтересовался я уже не обращая внимания на предостерегающе толкнувшего меня Лёху.

-Склад с пайками у лётунов ломанем.

-Как?

-Если пойдешь, то увидишь.

Ну что ж далеко не первый из сынов человеческих я внял демону искусителю. Хотя как раз демоном то Филон совсем и не был. Он предложил, я согласился, все по-честному, просто не мне одному совсем уж обрыдла войсковая пайка.

Воровство, грабеж, разбой вот как это в уголовном праве называется. Хотя если подумать, то можно и иначе назвать. Например, отработка учебно-боевой задачи: «проникновение на охраняемую территорию, посредством нейтрализации часового, и преодоления технических средств защиты». Как хотите, так и называйте. Если вы сытый законопослушный гуманист – тогда это безусловно разбой, если вы полуголодный обозленный солдат – тогда это умелое применение военной выучки в обстановке максимально приближенной к боевой.

Летчиков снабжали великолепно, кормили разной вкуснятиной как на убой, а их сухие пайки, это вообще мечта армейского гурмана. Были они нашими соседями, просто рукой подать, а их склады охраняли доходяги из БАО – батальон авиационного обслуживания. Вот туда мы и намылились с дружеским так сказать визитом.

Ночью взяв из каптерки трофейные ватные халаты и захватив два вместительных общевойсковых мешка приходим на продовольственный склад авиаторов. Склад – сборный модуль, территория ограждена двумя рядами колючей проволоки. У ворот склада «грибок», под «грибком» мается от скуки часовой.

-Ты почему сука тыловая, честь советскому десанту не отдаешь? – начинаю я отвлекать внимание вооруженного БАОошника

-Да пошел ты! – воспрянув и радостно ожививший, легко поддается на провокацию часовой.

-Да я тебя сейчас … - грожу я и упоминаю разнообразные способы, при помощи которых можно заставить БАОшника отдать свою честь.

Но твердо знает часовой, что согласно уставу караульной службы, его «честь и достоинство охраняется законом» и ничуть меня не боится. Смотрит он на меня, грозит автоматом и ведет пылкую дискуссию о том кого следует считать рваным гондоном и тыловой «крысой». Пока мы значит демонстрируем друг другу свои познания в матерном приложении к русскому языку, с тыла склада заходит Филон, перебрасывает через колючую проволоку грязные уже давно все изорванные ватные халаты и успешно преодолевает оба ряда колючей проволоки.

- А еще ты … - не сводя с меня негодующих глаз увлеченно ведет свою ругательную арию часовой и не закончив фразу падает. Это Филон подкравшись резко и сильно бьет его кулаком в затылок. Жалко конечно пацана, но ведь не до смерти же.

Все остальное дело техники. Пломбы с двери склада срываются, замки взламываются штык - ножами, и все твое…

Быстро доверху набили пайками два мешка, оставили в качестве вещественного доказательства преступления обрывки халатов на колючей проволоке и домой.

Ну а дома, в палатке то есть … так вот мы же не «крысы» что бы под одеялом втихоря жрать, мы как и положено со всем взводом поделились, а я со своей доли еще земляками пару банок сосисочного фарша отнес да печенья с шоколадом, еще пачку сигарет «Золотое руно». Накрыли в палатке стол, сели от души поели. Завистливые взгляды и явные намеки наших соседей по палатке ребят со второго взвода молча проигнорировали. А пайки у летчиков отличные, такая вкуснятина просто пальчики оближешь.

-Ты сходи к офицерам и им пожрать отнеси, - распорядился Фаик когда мы уже почти насытившись за ночным пиршеством, помогали пищеварению покуривая и смакуя медовый аромат сигарет «Золотое руно»,

-А чё я им скажу? – поразился я,

-Так и скажи. Шел, увидел мешок, что делать не знаю, решил вам отнести, - сыто и снисходительно улыбаясь учит Фаик и глядя на мое вытянувшееся лицо спокойно пояснил:

-Не боись они все как надо поймут, и еще, - тут Фаик наставительно поднял палец вверх, - командиры должны знать, что ты нормальный солдат, службу понимаешь и верить тебе можно.

-А вот интересно, а почему в летных пайках спирта нет? – развалившись на кровати расстроился Витёк

-Должен быть, - поддержал его Филон, - но мы искали, да не нашли.

-И без спирта хорошо, -подал голос со своей кровати Муха.

-Летуны уже свой спирт давно выжрали небось, - уверенно предположил сидевший рядом со мной на кровати Лёха.

-Ну так я пойду? – встал с кровати я и загасив окурок в пустой консервной банке, взялся за лямки мешка.

Знаете, что я услышал, когда в офицерском домике изложил предложенную легенду и передал вещмешок капитану Акосову.

-А вот интересно, а почему в летных пайках спирта нет? – проверив содержимое «находки» расстроился ротный.

-Небось они его сами весь выжрали, - кивнув в мою сторону выдвинул версию, валявшийся на кровати командир второго взвода чернявый старший лейтенант Галиев.

-Мои бойцы на такую подлость не способны, - сразу вступился за честь своего взвода лейтенант Петровский.

Ротный испытывающее посмотрел на меня и даже принюхиваясь потянул носом воздух, мне скрывать было нечего, я был абсолютно трезв и смело от души дыхнул в лицо своему командиру. Акосов поморщился, а Сашка Петровский засмеялся.

-Свободен, - отпуская меня восвояси, небрежно махнул рукой ротный и уже у порога комнаты я услышал:

-Молодец!

Как на строевом плацу учебки образцово щелкнув каблуками выполнил я поворот «кругом» и встав лицом к отцам – командирам отчеканил:

-Служу Советскому Союзу!

Такая вот, сильно разная была служба Советскому Союзу.

На следующий день мы узнали, что переодетые в советскую форму душманы, напали на военный склад летчиков, злодейски похитили военное имущество, но не успели совершить диверсионный акт против летных пайков, так как разводящий со сменой вступили с ними в неравный бой, и испуганные враги под покровом ночи бежали. Была произведена инвентаризация похищенного и оставшегося имущества. Ей богу мы бы столько унести просто физически не смогли бы, но акт был составлен, а это знаете ли документ. Наверно зав складом был нам очень благодарен. Правда, командир вертолетного полка, хотя и «поверил» в душманское нападение, но все же пошел к нашему комбригу и попросил больше так не делать. «Мои пилоты тоже кушать хотят» - так он обосновал свою принципиальную позицию. Комбриг довел его позицию и своё к ней отношение до строевых офицеров. Вертолетчиков у нас в бригаде особенно в первом ПДБ очень уважали. И ротный приказал, что бы мы к летчикам в гости больше не ходили.

-Я смотрю, ты уже созрел, пора и на боевые выходить, - закончил он разговор.

Как я уже говорил, мои первые боевые операции связаны с поиском «всадников без головы». Мы упорно пытались найти хотя бы их тела. Сбор на первый выход — это вообще умора, я сдури выкинул из РД сухпаек, а набрал патронов и гранат, а этого добра у нас было, «бери, не хочу». Обвешался пулеметными магазинами, прямо герой – разведчик, забрасываемый в тыл врага. Старослужащие, наблюдая за моими сборами, злорадно переглядывались и ухмылялись. Муха сердобольно посоветовал выкинуть патроны и гранаты:

-Тебе четырех магазинов за глаза хватит, - заметно улыбаясь, сказал он.

Но я-то был уверен, что все лучше всех знаю, и на его совет ответил презрительной гримасой.

-Пусть тащит, коли охота, - засмеялся командир расчета АГС – 17 и мой земляк Цукер.

Первый раз мое место в боевом расписании было в расчете АГС – 17. Вес ствола - тела гранатомета - восемнадцать кило. Ствол в чехле за спиной на удобных лямках тащит первый номер, он же командир расчета и наводчик. Вес станка на который устанавливается ствол – двенадцать килограммов. Станок на лямках несет второй номер. Вес круглой патронной коробки со снаряженной лентой -четырнадцать кило да еще пятьсот грамм в придачу, а вот эту неудобно носимую дрянь мне всучили. Сунули мне в руки две снаряженных коробки и вперед: «За Родину!». Первые три километра марша, я еще мог, смотреть по сторонам. Потом руки у меня обвисли, а подмена боевым расписанием не предусмотрена. Проклял я тяжелое вооружение, вообще, и АГС –17 в частности. Потом к обвисшим рукам добавилась разламывающаяся под боеприпасами спина. Знаете, сколько я напихал это добра в РД? Пятьдесят килограммов! Вот какой дурак был. Дальше больше - прём без привалов, ножки у меня в сапогах стерлись, а от усталости стали явственно подрагивать. Вот тут-то и понял я, почему наш батальон «горно-копытным» прозвали: наши стопы – копыта; наше место – горы. Вперед горнокопытный десант, вперед. Мое штатное оружие - ручной пулемет при движении все норовил съехать из положения «на грудь» в положение «стволом по морде», а когда его поправишь, то прикладом по жопе все норовил двинуть. Я уже ничего не видел, никуда не смотрел, а мечтал только об одном, наткнутся на противника, вступить в бой, чтобы иметь законную возможность упасть и расстрелять проклятые боеприпасы. Но противника не было, и наша рота всю ночь промоталась в его поиске, без привалов. Думал, не выдержу, умру.

-Привал! – на рассвете скомандовал командир роты.

Трупом я свалился на холодную мокрую от росы землю.

-Встать! – я лежу, я умер, не трогайте меня, - Встать! – пинок под ребра, поднимаю голову и смотрю, как командир взвода лейтенант Петровский заносит ногу для нового удара и вежливо так меня спрашивает, - Кто за вас ефрейтор, огневую позицию оборудовать будет?- Рычит - Встать!

Ну, как откажешь в такой деликатной просьбе? Встал, отстегнул малую саперную лопатку, пошел копать. Покопали. Окопались. Время жрать. Все достают сухпайки, я гордо отвожу от жратвы голодный взгляд, у меня одни патроны.

-Ей придурок, быстрей сюда иди, - крайне тактично и вежливо приглашают меня откушать Муха и Лёха.

Я не пошел, я полетел к раскинутой плащ – палатке, на которую был вывален сухпай. О! Изысканнейший вкус черного заплесневелого сухаря. О! Изумительный аромат консервов «минтай в масле». Помню и сейчас как трещало у меня за ушами, когда я вас уплетал.

Через сутки безрезультатных поисков вернулись в часть. Стертые до кровавых мозолей ноги, неподъемные чугунные руки, омертвевшая спина. И стыд за то, что был нахлебником у ребят. Такой значит, был итог боевого крещения. Правда, романтично?

Но ничего через пару выходов, небольших перестрелок, стал я вполне приличным солдатом. На войне быстро учатся. Из пулемета бил не хуже чем иной снайпер из винтовки с оптикой, подошвы ног заросли мозолями. Мышцы спины и пресса специально тренировал, на самодельном тренажере «римский стул», остальные мышцы на турнике. Вечером коли было настроение вел учебные драки с Филоном. Каждый вечер качался, чтоб не сдохнуть в горах. Ну а дыхалка у меня отличная была. Я ведь не один такой был, все кто хотел нормально служить, так делали, с разным успехом, но делали. Кто нормально хотел, но были и другие…

Разок в самом начале закинули нас в горы, перевал блокировать. Закрыли мы его постами. Ноябрь, в горах холодина, ветер косточки продувает и пересчитывает, негде от него спрятаться на вершине. Был у меня приятель, еще по учебке, вот с ним на пару, на посту стояли. От ветра ямку откопали, вроде окопа, укрылись, сухпай пожевали, прижались друг к другу теплом общим погреться. Только чувствую запашок пошел, специфический, говенный, толкаю приятеля, а он сомлел. Ладно думаю пусть кимарит, а хоть ветер был, но запашок всю ночь стоял. Что за чудо? Обкакался «дружок» мой, обосрался если точнее. Прямо в штаны навалял. Утром я это заметил по штанам его, но промолчал, мало ли чего случилось, может заболел дизентерией. Дальше по горам двинулись походом, а этот не может идти и все, взяли у него всю его амуницию та еще тяжесть, даже свой автомат и тот отдал засранец. В горах каждый грамм тонной давит, а тут еще и чужое нести, очень тяжко. Но несли, куда деваться, не бросать же добро. Перестрелка небольшая была, так ничего страшного, пульнули по нам издали из винтовок, да никого даже не зацепили, мы в ответ из автоматов и пулеметов, огоньку дали. Вороги наши и свалили, не пошли на огневой бой, ушли. Мы дальше двигаем. Смотрю где «дружок»? А нет его! Перестрелка закончилась, тут он и нарисовался, оправдывается, болею мол, да еще и без оружия, вот и спрятался. Ладно, с кем не бывает. Вернулись домой в бригаду, его к врачу отправили. Оттуда из ПМП (пункт медицинской помощи) он в роту уже не вернулся, через денек встретил его в офицерской столовой, объедки он за штабными офицерами убирал, холуйком стал. И такое бывало.

Ну а меня на операции, уже постоянно брали, своим я в роте стал. Далеко не на каждой операции были перестрелки, раненые и убитые. В ноябре – декабре восьмидесятого года боевых потерь у нас в роте не было. Так это у нас, а у них? Были. Я тоже стрелял, а куда деваться, выбора то нет. Как первый раз произошло? Он в горах в меня из винтовки бабахнул и промазал, а я ... дал короткую на три патрона очередь из пулемета, был человек и нет его. Рассматривать убитого не стал. Мимо прошел, а потом …

Потом я стал ждать когда же муки совести меня донимать начнут, морально готовился к душевным страданиям. А вот нет их и все. Желудок исправно вырабатывает сок, аппетит отменный, сон беспросыпный. Настроение самое обычное, мысли все насквозь заурядно – практичные. Вот тут-то я и испугался. «Ну, - думаю о себе, - урод ты моральный. Атавизм ходячий. Как же это так? Вот у всех душевные муки есть, а у тебя нет? Урод, точно урод». Стал осторожненько ребят расспрашивать: что да как? А у нас на эту тему никогда не разговаривали. Вроде как и нет никаких убитых, вроде как по мишеням мы стреляем.
Ты это о чем? – подозрительно смотрит на меня землячок Колька, когда я как – бы издалека разговор завел.Ну Коля понимаешь … - попытался я объяснить свое недоумение.Выбрось эту херню из башки, - выслушав меня категорично посоветовал он и зевнув спросил, - ты не знаешь чего сегодня на ужин дадут?
Ладно, не хочешь говорить, так я других спрошу:
Муха, слышь, - вечером после ужина перед входом в палатку, задерживаю я дружка, - а вот ты когда своих первых завалил чего испытывал?Ничего, - пожимает узкими плечиками Муха и встревожено интересуется, - у тебя чего живот что ли болит?А тебя совесть не тревожит? Ничего не снится по ночам? – отводя взгляд и понизив голос спрашиваю я.Точно, мне сегодня такая баба приснилась … - мечтательно протянул и заулыбался Муха, - просыпаюсь, а совесть как дубовый кол стоит.
Все ясно. Никто на эту тему говорить не хочет. Все под внешней бравадой скрывают свои душевные переживания и страдания. Только я чурбан бесчувственный. Нет ну почему? Я же помню, когда книжки читал, то чуть ли не до слез героям в их душевных муках сопереживал.

-Филон, - уже перед отбоем после тренировки резко и неожиданно спрашиваю я, - ты когда человека убил, что чувствовал?

-Никого я не убивал, - прекратив отряхивать приставшую к одежде пыль, изумленно смотрит на меня Филон, - кости бывало че ломал, а больше ничего.

-Да я сам видел как ты духа завалил, - возмущенно повышаю голос я, - помнишь? на последней операции.

-Так он же в меня стрелял, - пораженно заморгал глазками Филон и недоумевая спрашивает, - ты чего обкурился что ли?

-А что дух по-твоему не человек? – все настаиваю и настаиваю я.

-Человек наверно, - ладонями продолжив отряхивает х/б от приставшей глины, безразлично отвечает Филон.

Мы на площадке за палатками отрабатывали приемы уличной драки, вот он и перепачкался.

-Нет, я не пойму, - бросив очищать форму и уже не шутя разозлился Филон, - ты чего доеб…лся? Что было бы лучше если бы меня убили?

-Нет, - устыдился я, поспешно добавил, - конечно нет

-Тогда чё тебе надо? – нахмурился Филон и выслушав мои сбивчивые объяснения коротко резюмировал:

-Да пошел ты на хер!

Еще пару попыток я предпринял, ужом старался в чужие души вползти и … о доме, о водке, о бабах, женщинах и девушках мои товарищи разговаривали охотно, о боевых операциях (дело то обычное) вспоминали довольно равнодушно, а вот о чужой смерти … недоуменные взгляды, явное непонимание и заметное раздражение: «Чего это он хочет?»и в конце такого разговора только одно короткое пожелание: «Да пошел ты … !»

А потом в последних числах ноября пришел Афганец. Афганец это чрезвычайно сильный ветер, способный переносить миллионы тонн пыли на расстояние до нескольких тысяч километров. Афганец это красно – бордовая буря до предела насыщенная микроскопическими частицами красно-коричневой глины. Афганец это воздух пропитанный пылью до высоты нескольких километров. Пыль забивает палатки, пропитывает одежду, застилает глаза, затрудняет дыхание, скрипит на зубах. Дышать можно только через самодельную, изготовленную из бинтов, марлевую повязку и то с трудом и уже через минуту марля от пыли становится черно-красной, как запекшаяся кровь.Афганец это красно – бордовый сумрак и уже в двух шагах от себя ты ничего не видишь. Учащенно бьется сердце, нечем дышать, глухая тоска как песком заметает душу и остается только одна мысль: «скорей бы все закончилось». Афганец это усиленные сдвоенные посты в охранении, усиленные посты у складов с боеприпасами и вооружением, усиленные посты в автопарке и штабе бригады, у каждой палатки сдвоенный вооруженный автоматами наряд. Смена каждые полчаса, больше не выстоять и горе тому кого настиг Афганец в пустыне или полупустыне. Горе всем на кого идет эта буря. Буря афганской войны.

Палатки занесло песком, почти вся рота в караулах и на усилении, в расположении осталось только десять солдат и один дежурный офицер командир четвертого минометного взвода.

Сменившись с поста дневального я зашел в подсобное помещение каптерку. Плотно закрыл за собой дощатую самодельную дверь, снял бурую марлевую повязку, экономя воду чуток умылся, выпил воды. Вроде как и полегчало, отдышался. Достаю прихваченную с собой двенадцати листовую ученическую тетрадку, шариковую ручку и при тусклом электрическом свете[1] начинаю писать. Пытался что-то вроде дневника вести. Может и пригодится когда. Только плохо все получалось, слова невыразительные, изложенные мысли банально – ходульные. Ну и ладно, все равно никому его не покажу, а себе и так сойдет. Увлекся.
Письмо домой пишешь?
Вздрогнул и обернулся на голос, поспешно закрыл и убрал в карман х/б мятый с затертой обложкой дневник.
Воды слей умыться, - негромко попросил вошедший в безоконную каптерку командир взвода минометчиков лейтенант Ольхин.
У него лицо как в гриме. Там где была марлевая повязка, кожа чистая смугло-загорелая, а выше корка налипшей глины, только белки глаз сверкают. Из термоса набираю в котелок и затем сливаю в подставленные ладони воду. Лейтенант довольно фыркая умывается.

Игорь Ольхин не кадровый офицер. После окончания университета с военной кафедрой и офицерских сборов ему присвоили звание «лейтенант» и призвали служить на два года. Было тогда такое. Это в штабах все штатные единицы заполнены, а в строю вечно «взводных Ванек» не хватает, вот военные кадровики и заполняли пробелы как могли.

Умывшись Ольхин роется в мешках сложенных в каптерке и неразборчиво крайне недовольно ворчит.

-Спрятанную тут бутылку командир роты, когда уходил на дежурство, себе забрал, - решил я ему помочь, и насмешливо добавил:

-В большой и дружной офицерской семье клювом не щелкай!

-А ты откуда знаешь? – недовольно спрашивает лейтенант и подозрительно смотрит на меня.

-Каптер сказал, когда уходя, ключи отдавал, - все еще улыбаясь доложил я, предложил:

-Могу бражкой угостить.

Ольхин заколебался, это был принципиальный офицер и абы с кем не пил. А тут мало знакомый солдат, да еще и не с его взвода.

-Товарищ лейтенант, - решил я облегчить ему нравственные терзания и сомнения, - эту брагу ваши ребята, когда на усиление уходили, специально для вас оставили и меня предупредили: «Смотри! Если будет Игорю хреново, то угости его». А я же вижу как вам хреново.

Бушует за дощатой дверью «Афганец» и так тоскливо призванному на два года лейтенанту, что он чуть подумав, соглашается:

-Ну ладно доставай.

Ольхин не уходит в одиночку глушить бражку из фляги в офицерском помещении, он благородно предлагает:

-А ты будешь?

Если Игорь надеялся, что я откажусь, то он сильно ошибался, не таковского напал, избытком благородства я никогда не страдал.

-Ну если вы приказываете товарищ лейтенант, то я обязан подчинится, - радостно оскалился я, мигом достал и протянул ему свой котелок.

-Гм…, - чуть разочарованно бормотнул лейтенант и покачал полулитровую флягу на руках.

Ну что такое пол-литра слабо алкогольной браги на двоих? Это даже не выпивка, а так … можно даже сказать издевательство над выпивающими людьми.

Ольхин льет мне напиток в котелок, сам пьет из фляжки. Сидим на куче сваленных на полу бушлатов и мелкими глотками смакуем сильно пахнущую дрожжами бражку.

По виду и по манере поведения Игорь Ольхин совершенно от кадровых офицеров не отличается. Тот же мат при отдании воинских команд, та же командная хрипотца в голосе, то же умение заставить даже самого наглого солдата выполнить почти любой приказ. И в военном деле он вполне прилично разбирался. И по своей минометной части дока был и командиром боевой группы на операции ходил. Офицер как офицер. На сугубо мирного гражданского интеллигента, на которого чуть ли не силком напялили военную форму, лейтенант Ольхин совершенно не похож. Хотя мирный, скромный, неловкий, обремененный дипломом и комплексами юноша интеллигент говорящий солдатам «вы» и не умеющий командовать, пить водку и воевать, это или донельзя затертый художественный штамп или просто рудимент иных времен. Наш студент умеет пить, материться, драться, в безвыходных ситуация на экзаменах и зачетах проявляет смекалку, выдержку и беспредельное нахальство. А студент живущий в общежитии, да на одну стипендию это вообще элита студенческого сообщества и готовый командир для наглых, матерящихся, пьющих и не желающих служить как надо солдат. Чуток военных знаний, немного боевого опыта и вот вам офицер способный тащить службу «Ванькой - взводным» в любом роде войск.

-А вот интересно, где это вы постоянно дрожжи и сахар достаете? – облизывая губы крайне бестактно спрашивает меня бывший студент и выпускник физико-математического факультета, ныне и присно и до дембеля командир минометного взвода лейтенант Ольхин.

Всем своим видом демонстрирую удивление и возмущение его крайне бесцеремонным вопросом. «Какой вы невоспитанный человек!» - говорит офицеру моё вытянувшееся с разводами еще не смытой глины лицо. Такой вопрос по военному этикету это верх дурного воспитания. Если офицер поймал солдата с брагой или водкой, то отбирай, проводи допрос, накажи в конце то концов если уж так приспичило. Но если тебя угостили, а ты принял угощение, то спрашивать: где; зачем; почему, это просто… ну просто моветон.

-Да я так интересуюсь, - слегка смущается Игорь и пытается исправить возникшую неловкость, - вдруг самому пригодится,

-На хлебопекарне 201 дивизии меняем на патроны, - нехотя признаюсь я.

-?! – от удивления даже раскрыл рот лейтенант, - Да на кой патроны хлебопекам нужны? Этого же добра и так завались …

И точно, вот чего – чего, а уж боеприпасов особенно патронов и гранат навалом было. Никого отчета в их использовании не требовалось. Цинки с патронами, гранаты без запалов прямо в палатке у оружейных ящиков валялись, «бери, не хочу». Да еще у каждого в РД по одному б/к - боекомплекту было. Б/К это четыреста патронов в пачках и четыре гранаты в подсумках.

-Это трофейные патроны, - болтая в котелке остаток браги поясняю я, - пекари из них сувениры делают. Дома небось выделываться будут: «вот мол мы какие лихие … вот какие у нас трофеи... вот сколько духов положили, а вот эту самую пулю у меня прямо из груди вытащили». Тут главное, - чуть улыбнувшись продолжаю я, - чтобы маркировка на патронах с иностранными буквами была. Больше всего патроны от английской винтовки «Бур» ценятся, еще патроны с иероглифами от китайских АК и ДШК хорошо идут. – И поспешно во избежание последующих вопросов добавляю, - Мы уже все обменяли, больше нет.

-И браги больше нет? – тоскливо спрашивает не утоливший жажду командир минометного взвода.

Пожимаю плечами: Нет.

-Неужели и для Петровского ничего не осталось? – скорбит Ольхин и вонзает мне слова прямо в сердце:

-Какие же вы дерьмовые солдаты, совсем не заботитесь о командире, а вот Петровский вас всегда защищает.

Оскобленный до глубины души, я в запале кричу:

-Да мы для него два литра приготовили! Только, только бражка дошла, - и прикусываю язык.

Игорь довольный удавшейся провокацией смеется и хлопает меня по плечу.

-Ничего не знаю … я пошутил … не скажу … - и закончив фразу сжимаю зубы и смыкаю губы ну прямо хоть картину маслом пиши: «Допрос партизана».

-Да ладно тебе, - радостно улыбается Игорь - Сашка Петровский все равно эту брагу нам отдаст. Не пьет он эту дрянь …

-Не ври лейтенант, - не верю я.

Потому как твердо знаю: нет в армии непьющих офицеров и подло клевещет этот человек на моего командира взвода.

-Слово офицера, - торжественно клянется лейтенант Ольхин.

Слову Игоря я поверил и не ошибся. Действительно в силу дурного воспитания и неизвестного науке дефекта в психике кадровый офицер Петровский брагу не пил, водку употреблял в малых дозах и очень редко. Кроме того он не курил, и почти не матерился. Нет вы чего плохого не подумайте, во всем остальном он был вполне достойный офицер. А не пьет …не курит … не кроет матом … ну что ж … в конце концов у каждого есть свои недостатки.

Достаю из потаенного места еще две фляги с брагой. Пока я рылся в углу каптерки, Ольхин деликатно повернувшись ко мне спиной смотрел как сквозь щели дощатой двери продолжает мести в помещение бурую пыль «Афганец».

-Тебе когда на пост? – перед выпивкой осведомляется офицер.

-Через два часа, - отворачивая колпачок фляги отвечаю я, а сам думаю каких же пинков мне отвесят ребята когда узнают как бездарно был израсходован запас взводной браги.

-Протрезвеешь? -заботится о службе ответственный за роту лейтенант Ольхин.

-Было б с чего, - вызывающе говорю я и делаю первый глоток.

Пьем молча минут пять.А потом … ну вы же сами знаете у в нас в стране даже запойные пьяницы и самые забубенные алкаши и то молча не пьют.

-Слушай Игорь, - фамильярно перехожу я на «ты» и зову офицера по имени, - у тебя случайно почитать ничего нет, а?

-Есть томик прозы Лермонтова, - не удивляется вопросу Игорь, - да ты же вроде Пушкина предпочитаешь? Я твое сочинение про Ларину читал, а потом и статейку в стенгазете …

Ольхин мелко и как мне представляется противно хихикает, а я все равно под его критикой не клоню головы. «Завистники всегда губят талант» – мрачно думаю я и делаю из фляги глубокий глоток, брага скользнув по пищеводу смыла мою обиду на этого бестактного типа и офицера.

- Много ты в литературе понимаешь, - уверенно кинулся я на защиту своей статьи и …

О литературе сейчас говорят, развалившись на стопке грязных бушлатов полупьяный проваливший экзамены в институт солдат и выпивший призванный после окончания университета офицер. Да я и сам понимаю, что трудно в это поверить. Вот только о чем еще было говорить? О войне и службе? Да ну ее на хёр! Не затем пьют в Афгане что бы о нём говорить, за тем и пьют что бы хоть на время о нем не думать. Рассказывать о доме и девушках? Так разные у нас дома и общих знакомых нет. Лучше уж о литературе … век девятнадцатый сменяет двадцатый, почти безостановочно грохочут на нашей планете войны, мы обычные призванные в армию ребята,так и не можем понять: «Нам-то зачем истреблять друг друга? На хер нам это спрашивается надо?», но все падают и падают убитые солдаты и оживают и снова идут в атаки чтобы умереть еще раз теперь уже в книгах. В тех книгах, которые напишут их выжившие товарищи. Может и про нас кто напишет. Главное чтобы не в парадные расчеты нас построили, а рассказали о том, какими мы были на этой ненужной нам войне, где мы полуголодные вшивые обозленные постоянно тосковали по дому и убивали других людей, чтобы не убили нас.

-Слышь Игорь, а вот у тебя как было, вот ты что чувствовал, когда первого убил? – по пьяни расслабившись, я вернулся к занимавшей меня теме.

Мы как раз повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие» вспомнили. Сначала горько посетовали, что у нас в батальоне зенитный взвод из одних парней состоит. Затем я осторожненько поинтересовался его мнением о художественной достоверности той части повести где старшина Васьков девушку- зенитчицу утешает и рассуждает о нравственной ломке которую должен переживать человек, убивший себе подобного. И только потом, в упор, как в живот выстрелил, спросил: «Ты что чувствовал, когда убил человека?»

-Я же минометчик, - морщится крайне недовольный вопросом лейтенант, - моё дело команду отдать: «Прицел … беглым огонь …», а там куда мина попадет …

-Не ври! – грубо обрываю я Ольхина. Сейчас он для меня не офицер. Кто? Да просто товарищ, сослуживец с которым за флягой браги говорю о литературе и о войне вот потому и повторяю:

-Не свисти Игорь! Ты же боевой группой командовал, мы же не всегда с минометами на операции ходим.

-Чего ты пристал? – неожиданно резко повышает голос Ольхин и он сейчас не с подчиненным ему солдатом говорит, а почти со сверстником,

- Ничего такого я не чувствовал! И переживать по этому поводу не собираюсь! Понял?!

Тускло желтый от электрической лампочки свет в безоконной каптерке. Тускло желтое лицо у Игоря и у меня наверно такое же, уже только на донышке фляжки осталась брага, и все метет и метет Афганец.

-Думай о простых вещах, - помолчав, советует Игорь, - пожрать, выпить, поспать, - чуть улыбнувшись краешком потрескавшихся губ, продолжил, - как офицеров наколоть. Иначе ты служить тут не сможешь. Обо всем остальном дома подумаем, если вернемся.

Через две недели Игоря Ольхина убьют. Колонна машин за продуктами шла в Союз, лейтенант Ольхин и его взвод были назначены в сопровождение. Машина в кабине которой ехал Игорь подорвалась на мине. Игорю оторвало обе ноги, он потерял сознание от болевого шока и умер от потери крови. Ребята говорили, что он не мучился быстро отъехал. А пока:

-Тебе пора, смена скоро, - вставая с кипы бушлатов, негромко говорит Игорь и приказывает, - Пошли, мне тоже посты проверить надо.

Надеваем марлевые повязки, пыль на них красно – черная как запекшаяся кровь, выходим из каптерки. Бушует Афганец и марлей закрыты у нас рты. Непроницаемой стеной стоит красно – бурая пыль, так тяжело дышать и не видать, что там вдали. С закрытыми ртами, сомкнутыми губами и сузив глаза почти ничего не видя, идем мы на посты. Мы не знаем, что ждет каждого из нас.С закрытыми ртами, сомкнутыми губами исузив глаза прошли мы по этой войне. И что бы выжить в этой буре, надо думать только о простых вещах: «Пожрать, выпить, поспать, как офицеров обмануть, как не нарваться на пулю, не подорваться на мине». А все остальное … повторю короткое пожелание своих сослуживцев: «Да пошло оно все на хер!»Пусть каждый сам хоронит своих мертвецов. И все несет и несет тучи песка красно – коричневая буря, которую мы называли просто по имени: «Афганец».

А ещё в первые месяцы службы в Афганистане было у меня тайное горе. Очень много оно мне нравственных страданий принесло и чем сильнее я о нем хотел забыть, тем чаше мне про него напоминали. Дело в том, что мне просто фатально не везло с воинскими званиями. Ну то что я единственный в учебной роте в Гайджунае при выпуске получил чин ефрейтора, это еще не горе, со всяким такая беда может случиться коли такое звание в армии предусмотрено. Как говорится: с кем не бывает. А вот то что в роте куда попал служить, я оказался единственным ефрейтором меня сразу как-то насторожило. Рядовые у нас были, сержантов хватало, а вот ефрейтор я один. И чего ранее со мной никогда не было, стал я при перемещениях по батальону и бригаде погоны солдат срочной службы разглядывать. И вот через пару недель мрачное подозрение превратилось в твердую уверенность, я не только в роте, но и во всей бригаде единственный ефрейтор. Как же мне за это досталось! Если командир роты со зловещей улыбкой спрашивал меня: «Вы это, что себе позволяете, товарищ ефрейтор?» То я сразу понимал, никакие отговорки не помогут, меня подловили с очередным нарушением, и будь готов ефрейтор получить хороших ну просто огромным трендюлей. Если командир взвода лейтенант Петровский с утра вставал с левой ноги, а я в недобрую минуту попадался ему на глаза, то он обязательно спрашивал: «А почему вы товарищ ефрейтор предусмотренные уставом знаки различия на погонах не носите?»Дело в том, что свой гайджунайский позор, тоненькую сиротскую и такую одинокую лычку я на погоны никогда не пришивал.А Петровский требует: «Немедленно пришить, а потом прийти и доложить» Несколько раз я слезно умолял командиров:

-Ну разжалуйте вы меня! Ну чего вам стоит, я же не отпуск прошусь в конце то концов.

-Товарищ ефрейтор! – с суровой офицерской лаской пенял мне капитан Акосов, - вы совершенно о товарищах по роте не думаете.

-Это еще почему? – чувствуя грядущее издевательство угрюмо спрашивал я.

-В трудный час посмотрит на вас, товарищ ефрейтор, наш боец, - улыбается ротный, - ему сразу на душе веселее станет, он то нормальный солдат, а уж никак не ефрейтор,

-И пришейте наконец знаки различия, - добавляет Петровский.

-Ну на конец это то по желанию, - хохочет ротный, - а вот на погоны обязательно

Ну ладно офицеры, не слишком уж и часто они вспоминали о моем воинском звании, а вот сослуживцы по роте … Вот сколько звезд на небе столько раз я и выслушал что: «лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора». Я стал мрачен, злобен и ужасно раздражителен. Особенно меня Фарид Валитов боец из второго взвода доставал. Он татарин как и я, только я с Волги, а он крымский. Призвали его из Узбекистана. Прозвище у него Челубей. Так вот эту фразу про сына и дочь, он аж на трех языках повторял, на русском, татарском и узбекском. Еще у нас и настоящий немец во втором взводе служил, из Казахстана парня призвали, так вот его Челубей попросил выучить как поговорка про ефрейтора и на немецком языке звучит. Тот его и обучил. Теперь уже и на немецком прокаркал мне в лицо Челубей поговорку про ефрейтора. Достал он меня полиглот хренов. Два раза я гордо бросал ему вызов: «Ты козел! Пойдем поговорим!» И два раза был избит, роста мы были одного, но мышечной массой он меня раза в три превосходил. Жизнь моя стала горька, судьба туманная, военная карьера неопределенна, а воинское звание «ефрейтор» ненавистно. В сладких мечтах я видел, как стою перед строем роты, а с моих погон «с мясом с корнем» срывают ненавистную лычку. И вот, дело в феврале было, сплю я на своей койке в палатке, помимо тощего байкового одеяла еще и шинелью укрылся и снится мне чудный, просто волшебный сон.

Стою я на горе и точно знаю, что это греческий Олимп. Вижу сидящего на троне седовласого величественного старца. На голове у старца золотой обруч, в правой руке лира, в левой развернутый свиток. На свитке надпись: Гомер «Илиада». Сам знаю, что место поэтов это Парнас, но это же Гомер. Геракла же к богам причислили, а Гомер это античный Геракл изящной словесности. Кабы не поэты, то кто бы про этого Геракла то знал? Заслужил Гомер божественный титул, да еще как заслужил! Вот это да! Попасть на Олимп увидится с самим Гомером, значит я достоин, достоин и еще раз достоин! От такого счастья ликует моя душа. Дело в том, что до двадцати лет, я не только пописывал стишки, но и весьма самонадеянно считал, что обладаю незаурядным поэтическим даром. Стишки были такого качества, что в слове «пописывал» как угодно ставь ударение и в любом случае не ошибешься. Ну да ладно. Подхожу я значит строевым шагом к Гомеру и приветствую его:

-О ты! Сладкозвучный отец поэтов, рад увидеть тебя на Олимпе! В месте для достойных, самых избранных поэтов.

-Это вы то избранный поэт? – недовольно отвечает мне Гомер, и с едким сарказмом спрашивает:

- Вы что это возомнили о себе товарищ ефрейтор?

О бессмертные боги Олимпа! Неужто и Вы знаете, что я ефрейтор? Нет мне спасения. Вижу, что и тут придется мне вместо кубка с амброзией, испить горькую чашу позора.

-О ты богам подобный! – жалобно ответствую я Гомеру, стараясь чтобы в моей речи прозвучали и «стопы» и «ямбы», - За что моё терзаешь сердце? Иль мало я страдал? Иль мало мук я испытал? Божественный орел терзает печень Прометея, так и мне с насмешкой страшной, напоминают о моем позоре! О сладкозвучный! Многоямбный! О сжалься надо мной!

-За твой бред, что осмелился ты называть стихами, - крайне язвительно и в прозе бросает Гомер, - тебе еще мало досталось. Как жаль, что нельзя тебя сварить в кипящем масле.

Но сравнение с богами Гомеру понравилось. Даже великому поэту все равно приятна беспардонная лесть.Подумал Отец Поэтов, пожевал губами, поморщил в раздумьях высокое чело и молвит:

Гомер: Коль ты клянешься,не позорить

поэзию своим бесстыдным рифмоплетством,

то дам тебе совет от мудрых

Ефрейтор: Клянусь, великой «Илиадой»

Гомер: Так помни же свою ты клятву

А теперь внимай:

Прекрасную Елену Парис похитил

Конь эллинов зашел за стены Трои

И царь Итаки Многомудрый Одиссей

Циклопа ослепил

Для умного достаточно

Сего услышать

Коль не поймешь

То оставайся

Богов насмешкой

Ефрейтором …

Ефрейтор: Постой, постой

А как же …

Гомер: Прощай!

и помни клятву

Ефрейтор: Слова твои

на сердце камни

так холодно мне стало

наверно это лед Аида

Просыпаюсь, шинель сползла, одеяло не греет, холод собачий. Достаю упавшую на дощатый пол шинель, укутываюсь и согревшись размышляю: А чего бы это значило? Если это вещий сон, то где прямые указания? Если нет, то какого черта мне Гомер приснился?Ругаю великого старца: «Такой сякой не мог ясно что ли сказать? Я же не под стенами Трои нахожусь, а в Советской армии служу». Вообще-то я знаю, что любого поэта, вином не пои, а дай только себе любимого процитировать. Вот и Гомер не удержался, намолол как обкурившийся дельфийский оракул, а я теперь голову ломай. И вот тут меня и осенило, всё враз стало понятно. Парис с прекрасной Еленой, Троянский конь, Одиссей и Циклоп, это же прямое указание к действию, это же подробный план, пусть он и зашифрован, но я не зря добровольно, еще раз подчеркиваю, добровольно читал «Илиаду» и «Одиссею». Да я не царь Итаки многомудрый Одиссей, но зато десантник пусть даже и ефрейтор.

Был у меня трофей: ручка «Паркер» с золотым пером, я ее даже на водку менять отказывался, так она мне дорога была. Где взял? Шел … шел … да и нашел, на боевой операции. И мечтал я этим золотым пером написать свои самые лучшие творения. Но раз уж поклялся не сочинять больше стихи, то надо держать свое слово. Зато я точно знаю, кто спит и видит такую ручку заиметь.

И вот утречком, с тяжелейшим вздохом жгу в печке буржуйке свой дневник, в котором писал кроме документальной прозы и поэтические творения.Жечь то жгу, а сам весьма самонадеянно сравниваю свой поступок с решением Гоголя предать огню вторую часть «Мертвых душ». Утешился таким сравнением и прямиком направился в штаб бригады. Одет строго по уставу. Даже кирзовые сапоги черной ваксой начистил. Захожу в палатку, где строевая часть размещается и:

-Товарищ капитан! Разрешите обратиться?

-Слушаю вас, - удивленно смотрит на меня начальник строевой части полный лысоватый и вечно всем и всеми недовольный капитан Худин и с недоумением спрашивает:

-Вас разве вызывали?

По доброй воле, солдаты в штаб не ходили, а уж строевую часть вообще избегали.

-Товарищ капитан! – лихо докладываю я, - в честь грядущего праздника, дня Советской армии и Военно-Морского флота, разрешите сделать вам скромный подарок!

Достаю из кармана и передаю сидящему за самодельным столом капитану «Паркер».

Худин рассматривает ручку и ликуя определяет:

-Да у нее перо золотое!

-Так точно! -мужественно-строевым голосом подтверждаю я, - Золотое.

Капитан вертя в руках «Паркер» с сомнением на меня смотрит. По-своему, по штабному он был честный офицер и потому сразу предупредил:

-Раньше времени на дембеля отправить не могу, комиссовать тоже и с отпуском вряд ли получится.

-Да я не за этим, - мягко успокаиваю я его.

-А зачем? – выйдя из-за стола, сурово и подозрительно спрашивает меня начальник строевой части.

Вид у него такой, будто я «враг рода человеческого Вельзевул» и собираюсь предложить ему, продать Родину. А он заранее набирается сил для гордого и решительного отказа.

-Мне товарищ капитан, вот какая помощь нужна … - мягко и вежливо прошу я и разъясняю: что; зачем и почему. Прошу сохранить моё инкогнито.

-Ах это … - с облегчением вздыхает капитан.

Вернувшись на свое место, он убирает в стол мой подарок, уверенно обещает:

-Это я запросто сделаю, на праздник приказ будет готов,

-Спасибо товарищ капитан! – радостно я его благодарю и опять-таки по уставу спрашиваю:

-Разрешите идти?

-Идите ефрейтор, - улыбается Худин и уже по-свойски предлагает, - заходи если что …

Двадцать третье февраля. На передней линейке делает вид, что застыл в строю пока еще трезвый батальон. Суровый комбат торжественно зачитывает праздничный приказ по бригаде: поздравления, поощрения и тут как запнулся комбат и прежде чем огласить следующую строку приказа внимательно не в слух еще раз ее прочитал, потом как засмеется и … цитирую дословно:

«За успехи в боевой и политической подготовке присвоить рядовому Валитову воинское звание: ефрейтор»

Как загогочет да заржет вся вторая рота. Нарушая праздничную торжественность построения, прямо в шеренгах все ново представленного ефрейтора Фарида Валитова поздравляют, не просто так, а на четырех языках. Мой мучитель соплеменник и полиглот херов стоит весь красный, вот-вот слюнями как ядом от злости забрызгает. Вот так-то. И от себя лично поздравляю вас товарищ ефрейтор! Бог он все видит, а справедливость обязательно восторжествует. Только для этого надо внимательно читать «Илиаду», видеть вещие сны и бросить писать стихи.

Два ефрейтора в одной роте это перебор и меня быстро прекратили подкалывать воинским званием. Зато Челубею … в общем это уже неважно. В качестве заключительного аккорда, всем заинтересованным лицам сообщаю: на дембель Челубей ушел живой и здоровый, но в звании: ефрейтор; я же держа слово данное Гомеру навсегда бросил пописывать стишки. Каждому своё.

А вообще-то декабрь, январь, февраль самые скучные месяцы были, операций почти нет, хозяйственных работ мало, ерундистикой типа строевой подготовки и зубрежкой уставов мы не занимались. Эти три месяца в одну серую пелену слились, в караулы ходили, самоподготовкой занимались, вот и все собственно. Скукатища.

А когда солдату скучно, он что делает? Нет, милые это кот свои причиндалы вылизывает, а воин ищет развлечений и приключений, и иной раз находит их прямо на свою задницу.

Водка дорогая была, бутылка двадцать пять чеков стоила, чек в Союзе один к пяти шел, а пузырь водяры на Родине стоил четыре рубля двенадцать копеек. Те, кто в Афгане водкой торговал, озолотились. Но выпить хочется, тем более новый 1981 год, на носу, надо встретить. Собрали все свои трофеи, и пошли на аэродром. Я уже говорил, что аэродром кроме военных еще и гражданские функции выполнял, летали там и гражданские самолетики, следовательно, было и местное население. Вот им мы трофеи и загнали, потом у менялы обменяли афгани на чеки. И получилось триста. Вот на них то мы водочки и купили. Двенадцать бутылок вышло. Весело, весело встретим Новый год! Идем, мы значит с аэродрома все такие затаренные, довольные, счастливые. Бац, на подходе к бригаде, офицерик штабной нас ловит:

-Что?! Куда! Зачем? РД к осмотру!

А вот хер тебе на погоны, вместо звезд, а не осмотр. Не отдадим родную!!! Вот попробуй, догони! Бегом марш! Убежали, только слышу, кричит мне в спину штабной капитан:

-Да куда ты денешься? Я же тебя узнал!

Только успели все спрятать, как вызывают меня в домик офицерский.

-Что в РД было? – это ротный страшным голосом спрашивает, зверюгу из себя строит. А тут и давешний капитан, сидит на табуретке и скалится. Довольный, как будто ему орден дали, за то, что в штабе бригады штаны протирает.

Краснею я, молчу, невинность и скромность играю, не знаю, как Станиславский оценил бы мою игру, но штабной капитан поверил. Задушевно так голосит:

-Признавайся солдат, имей мужество, раз попался, то говори.

Так я тебе и расколюсь, жди, не на такого напал, а водку все равно не отдам, не для тебя старались.

-Я товарищ капитан …. – начал я смущенно мямлить, - вы же понимаете …..

-Давай солдат говори … говори… - поощряет капитан.

-Я за хлебом к летчикам ходил, … за белым … - опустив взгляд, бормочу я, - сами знаете, какое у нас снабжение … Вот и просил их поделится … Чем могут … но если вам надо, то я сбегаю за хлебушком …. Отдам вам…

-Позор! – раненой свиньей визжит капитан, - вы не десантник, а побирушка! Кто еще с тобой был?

-Не знаю я их, вроде из четвертого батальона, если встречу обязательно вам скажу, - плачущим голоском заливаюсь я.

Покричал офицерик, кулаком погрозил, а ротный обещал меня сурово наказать, и наказал, Новый 1981 год я встретил дневальным по роте.

-За что?! – уже не притворно зарыдал я.

Накрыт стол, ждет в кружке водка, а тут в наряд.

- За то, что попался, - с недоброй улыбкой ответил ротный, - за то, что я выслушивал тут от всяких … из-за тебя. Еще раз попадешься, получишь в бубен! Понял?!

Так точно! Все понял. И больше я с водкой не попадался, но и других залетов т.е. нарушений воинской дисциплины, было у меня предостаточно. Как наказывали за них? Да по-разному. Сделать замечание или объявить выговор? Ой как смешно! Даже самые, самые тупоголовые штабисты и то до такой глупости не опускались, а строевые офицеры об этом даже и не задумывались. Да кого взволнует полученное замечание или обеспокоит выговор? Да никого, только рассмеется солдат за спиной у офицера, а то и глядя прямо ему в глаза вежливо поинтересуется: «Ты что, дурак? Или совсем допился?». Наряд вне очереди? Так это почти не наказание. Подумаешь, отстоишь на посту с автоматом два часа, так потом четыре отдыхаешь, а других обязанностей у наряда в то время не было. Арест на гауптвахте? Так не было ее, не построили еще, не до того было. Вместо ареста в ямах сидели. Откопал ямку посидел в ней, поспал, отдохнул от тягот службы и пожалуйте обратно в строй товарищ солдат. Дисциплинарный батальон? За то время что я служил, никого туда не упекли. Кроме лишения свободы по уголовному делу, я вам все меры дисциплинарных наказаний, предусмотренные уставом перечислил: замечание; выговор; наряд вне очереди; арест; дисбат. Не работали они у нас, никто этой херни уставно - дисциплинарной не боялся. А солдаты чем дольше служат тем больше наглеют, а воспитывать их надо, а воинская дисциплина должна быть. Была у нас дисциплина, была, прямо скажем особенная дисциплинка, военно-полевая.

Стою я ночью на посту номер один и охраняю воинскую святыню – знамя части. Полотно знамени упаковано в чехол и опечатано, чехол с упакованной святыней хранится в БРДМ (боевая разведывательная десантная машина), БРДМ стоит в трех шагах от караульного помещения и тоже опечатан, сама караулка расположена на территории штаба бригады. Уставная смерть нашей части охранялась прямо как в сказке: дуб, ларец, птица, яйцо, игла. Правда я на дракона охранителя никак не тянул, но так и дело не в сказке было. А было дело в том, что накануне выдали нам дополнительный месячный десантный паек – банку консервированного сгущенного молока.Месячную норму, я за пять минут выхлебал, и вот стою на посту и пучит меня. Сил терпеть уж нет, а до смены еще час остался. Положено на пост номер один самых лучших солдат ставить. Так на что положено, уж давно наложено. Не лучший я был в роте солдат, совсем не лучший, если откровенно, то просто раздолбай, именно поэтому и стоял на посту номер один, в трех шагах от палатки караульного помещения, почти на виду у начкара. Выйдет начкар поссать видит, бдит у знамени часовой тот самый обалдуй с его взвода, ему и легчает вроде все нормально. Выйдет дежурный по части по своим неотложным делам, смотрит, мается часовой у знамени, вот он и спокоен, будет жить бригада. А у часового смерть в глазах и так живот пучит, что чувствует часовой стоит ему промедлить минуту и навсегда будет замарана его воинская честь. Буквально замарана, поносом замарана. Такое дело не то что до дембеля, а и после службы с хохотом сослуживцы вспоминать будут. Да ну его на хер это знамя! Ничего с ним не станется за пару то минут, вот и кричу я второму часовому, что охранял вход в караульное помещение:

-Лёха! Присмотри за постом, а мне сбегать посрать надо.

-Ладно, - равнодушно отвечает Лёха и не спеша закуривает, нагло начхав на обязанности часового строго прописанные в уставе караульной службы.

Бросил я пост, побежал, на бегу достаю из подсумка газету «Фрунзевец» ее в ТУРКВО издавали. Читать ее конечно никто не читал, но другой бумаги не было.

Успел, не опозорился. Возвращаюсь на службу в боевой строй с пустым кишечником и песней в душе. Уж так мне хорошо стало. Глянул на пост и тут же подурнело.Стоит у поста номер один мой командир взвода он же начальник караула лейтенант Петровский, а рядом с ним дежурный по бригаде командир двенадцатой роты капитан Тычин.

-Товарищ лейтенант за время несения службы происшествий не случилось, - сдури докладываю я и весь замер.

За самовольное оставление поста, за то, что бросил я беззащитной воинскую святыню, меня должны немедленно снять с караула, посадить под арест, а потом отдать под суд. Начальнику караула должны впаять строгий выговор с занесением в личное дело (т.е. надолго испортить парню карьеру), командиру моей роты указать на неполное служебное соответствие (т.е. пригрозить отстранением от командования ротой).

-Саша, - спокойно не глядя на меня, обращается дежурный по части к начкару, - ты с этим уродом сам разберись, а я пошел.

Капитан уходит, а я стою у знамени части: «не жив не мертв».

-Ну и в чем дело? – тихо спрашивает меня начкар.

Объясняю, сильно стараюсь чтобы голос не дрожал, не очень то и получалось. Сашка Петровский молча уходит в караульное помещение, затем возвращается и приносит две таблетки активированного угля. Таблетки я выпил, полегчало, дальше караул прошел без происшествий. Это только присказка, а сказка впереди.

Только с караула сменились, так меня сразу вызывают к ротному.

-Мне дежурный по части сообщил о вашем поступке, – испепеляя меня взором, начал говорить командир роты.

Я стою в офицерском помещении по стойке «смирно» и знаю: пощады не будет. Желудок жалобно урчит, душа в пятках.

-Вы что это себе позволяете товарищ ефрейтор?! – не надеясь получить совершенно ненужный ему ответ и повысив голос, спрашивает капитан Акосов.

Что он мне потом еще сказал, я вам передать не могу, но смысл был такой: «что раз такой нехороший солдат и навязался на его голову, то он его или убьет, или превратит в хорошего бойца». Ротный у нас гиревик был, мастер спорта, гирька 32 кг. у него в ручках как пушинка летала. Дальше я стал летать в помещении как та пушинка и все искал пятый угол. Помещение небольшое было, и потому пятый угол я нашел довольно быстро, вышиб головой дверь и вылетел на белый свет, без видимых повреждений.

Так если бы это только один случай был, увы нет.

В батальонной батарее СПГ [2] у меня земляк служил. Танков у духов и в помине не было, стрелять из СПГ не по кому, вот потому-то батарейцы в основном несли службу в боевом охранении. Ребята отлично устроились. Сами оборудовали блиндажи, всячески территорию батареи облагородили, с местным населением афганцами наладили взаимовыгодное сотрудничество. Батарейцы им деревянные ящики от боеприпасов поставляют, те им жратву на выбор. Кудряво жили, я так им завидовал. Но самое главное брага у них почти не переводилась и даже свой самогонный аппаратик умельцы сварганили. Принес я земеле сувениров, пару ручек и китайский фонарик, что взял на последней операции. Пока «за жизнь» болтали, он меня самогонкой угощал и еще в дорогу фляжку с бражкой дал. Возвращаюсь я в роту песенку распеваю весь такой счастливый ну просто до потери бдительности счастливый и не вижу, что мне навстречу тигром крадется «корейский фельдмаршал» Эн. Он как раз в эту батарею с проверкой шел. Эн и сам выпить не дурак, вот и был возмущен до глубины души, тем что никак у батарейцев не может найти и конфисковать аппарат и наличный самогон. Батарейцы свое «личное счастье» отлично прятали. Но «корейский фельдмаршал» Эн попыток не оставлял и частенько их навещал. Когда я начальника штаба батальона капитана Эн заметил, то бежать было уже поздно. Память у Эн военная была, и личный состав батальона он не только в лицо помнил, но и по фамилиям и прозвищам знал.

-А позор татарского народа! – радостно приветствовал он меня, зловеще сощурив и без того узкие глазки.

Сам Эн был корейцем, отсюда и прозвище «корейский фельдмаршал».

Дело было летом и форма одежды у меня была соответствующая. Обут в трофейные раздолбанные и дырявые кроссовки, на потрескавшемся кожаном ремне висит фляга, на груди болтается пулемет, на чреслах длинные выцветшие сатиновые трусы, вот и вся форма. Сам длинный худющий, наголо стриженный, дочерна загорелый с облупленным толстым носом. Но невзирая на внешний вид позором я себе не считал. С подогретой алкоголем обидой я напомнил Эн что это Корея входила в монгольскую империю, а не наоборот, и кто является позором своего народа вопрос дискуссионный. Спорить Эн не стал, обнюхивать тоже, и так ясно что солдат пьян.

-Где эти мерзавцы самогон прячут? – закричал Эн и потом вкрадчиво пообещал, - скажешь, я забуду, что тебя встретил. Нет? Не взыщи!

-Да вы что товарищ капитан уху ели? – совершенно искренне возмутился я и от крайнего изумления развел руками.

Эн не стал визжа цитировать уставы, этот офицер службу знал. Не разоружая меня, но отобрав флягу с брагой, он предложил мне следовать за ним. Я чуть расстроившись побрел в штаб батальона. Эн зашел в штаб, я остался мяться у порога. Через пару минут Эн выходит из помещения в руках у него две пары боксерских перчаток.

-Ну алкаш! – протягивая мне перчатки без улыбки заметил Эн, - Посмотрим на что ты способен.

За пять лет до призыва я аж три месяца занимался боксом, и был даже удостоен третьего юношеского разряда. Об этом я честно перед боем предупредил офицера. Капитан только ухмыльнулся, он то был мастером спорта по боксу. Прямо на первой минуте схватки я был нокаутирован. Вставать с земли не хотелось, но Эн бесцеремонно толкнув меня ногой предложил продолжить поединок. Выблевав выпитый самогон, я с трудом поднялся и продолжил бой. Три нокаута, за две минуты, вот результат поединка между пьяным и наглым солдатом и трезвым, злым «корейским фельдмаршалом». На третьей минуте раунда уже протрезвев я все же умудрился боковым справа заехать Эн по широкой скуле. Капитан разозлился не шутя и так мне двинул, что я только почувствовал как кто-то поливает меня водой. Открываю глаза, фокусирую взгляд, льет из канистры на меня воду батальонный писарь. Осторожно осматриваюсь, Эн в пределах видимости нет. Облегченно вздыхаю и с трудом встав поплелся в расположение роты. Голова гудит, бровь рассечена, губа разбита, сам трезв как стеклышко. На следующий день после построения встречаю Эн у батальонной кухни.

-Здравия желаю товарищ капитан, - по-уставному приветствую я Эн и вытягиваюсь по стойке «смирно»

-Брага дрянь была, - рассматривая меня злобно ворчит Эн, - какое уж тут здоровье.

И приказывает мне:

-На тренировку к штабу батальона бегом марш!

-Товарищ капитан? - пытаюсь увильнуть я от бокса, и жалобно заискивающе улыбаюсь, - Первая рота с операции пришла и трех духов в плен привела. Может на них потренируетесь?

-Разве вы не знаете товарищ солдат, - возмутился Эн, - что избиение военнопленных строго запрещено?

Если бы я сам не видел как Эн проводит на операциях допросы, то безусловно бы ему поверил, так искренен был его тон, таким неподдельным было его возмущение, а Эн между тем продолжал:

-Нет в тебе солдат, подлинного советского гуманизма, да что там, - посетовал Эн и безнадежно махнул рукой, - в тебе даже совести нет, хоть бы предупредил, что брага хренова.

-Да я товарищ капитан … - начал было оправдываться я, но Эн ничего не хотел слушать:

-Солдат! На тренировку бегом марш!

Еще три дня я был спарринг – партнером капитана Эн в его занятиях по боксу. Потом он нашел другую дисциплинарную жертву. О том, что он меня встретил пьяного с оружием и в не расположении роты, о том, что я его фактически послал на хер Эн никому не докладывал. Не той пробы был мужик, сам все проблемы решал, как умел. А решать и бить он умел неплохо, уж можете мне поверить.

Вот так или почти так дисциплину у нас и поддерживали. А что было бы лучше, суд, а потом дисбат или зона? Вы решайте как хотите, но у нас в батальоне жалоб вышестоящему командованию на неуставные взаимоотношения не было.

Можно было исключительно по уставу отношения между военнослужащими построить? Ясный день, как дубовый пень! Можно! У нас даже плакатик в ленинской комнате висел на стене: «Живи по уставу! Завоюешь честь и славу!» Что из такой попытки вышло бы, я вам расскажу. Был и такой случай, пытался один боец по уставу жить, но честь и славу он не заслужил.

Как его имя и в каком конкретно подразделении он служил, я говорить не буду. Зачем? Я его немного знал, романтичный юноша был, в десант и в Афган добровольцем напросился. И сейчас мне его искренне жаль. В роте куда он попал служить в самом начале, он там что-то с бойцами не поделил и был избит.Дело самое заурядное, обычное для мужского коллектива. Боец побежал жаловаться к командиру роты. Ротный вызвал его обидчиков и для порядка их отчитал. Бойцу же офицер порекомендовал, больше к нему не бегать, а то ему же хуже будет. Боец возвращается в палатку и его бьют посильнее, и кроме того объясняют, что стучать на товарищей очень нехорошо. Боец бежит с жалобой к комбату. Комбат вызывает ротного достает «вазелин» и морально вваливает бедняге офицеру «по самое не хочу» за неумение работать с личным составом. Ротного солдаты уважали, и за полученную им обиду, бойцу хотят сурово отомстить. Офицер просит их пожалеть дурака, его слушают и бойца больше не трогают. Но зато весь личный состав включая и офицеров роты подвергает его полной обструкции. Боец пребывает в обиде на жизнь и тяжело переживает крушение романтических идеалов.И вот рота возвращается с боевой операции и вся затаренная барахлом. Боец, которого на операции не брали, видя принесенные трофеи невоенного характера, решил, что настал его час поквитаться с обидчиками. Он потихоньку приходит в особый отдел бригады и докладывает: так мол и так; а вся ***рота, включая и командный состав, мародеры.

А бригадные особисты и без него все это распрекрасно знают. Сами такими вещами баловались. По-настоящему по служебному особистов волновало три вопроса: обеспечение контрразведывательного режима; пресечение возможности перехода военнослужащих к противнику; пресечение возможной утечки оружия и боеприпасов.

Особисты словесно хвалят бойца за проявленную бдительность, а один из них хорошо ему знакомому начальнику разведки бригады в частном порядке сообщает: «Ой ребята! Это конечно ваше дело, но смотрите как бы вся эта вонь дальше не пошла, мы конечно рапорт придержим …свои люди как никак … а вы сами уж как-нибудь разберитесь»

Начальник разведки бригады просит зайти к нему командира *** роты. Вдвоем решают, убрать «бдительного» бойца в другое подразделение, а то если солдаты узнают, о том что боец и в особую часть на них стучит, то точно его убью.

Переводят бойца в другой батальон. Бригада это ж большая деревня, все друг про друга знают, вот вместе с бойцом и «слава» его переходит. Новый ротный зная все обстоятельства перевода возмущается: «Да на кой он мне такой нужен!» и сразу предупреждает своих солдат: «Вы смотрите с этим поосторожнее». В первую же ночь на новом месте, сослуживцы бьют бойца, что называется до потери пульса. Бойца опять офицеры спасают и переводят в комендантский взвод бригады. Там ему должность подбирают чтобы он заведомо ничего не знал и был всегда на отшибе.Туалеты штабные убирать и помои с офицерской кухни выносить, вот чем боец занимался. Все равно ему и там писаря да кладовщики «тёмную» устроили. С недельку боец потерпел, а потом взял автомат, подсумок с магазинами и бежать. А вот это уже ЧП! А вот за переход военнослужащего к душманам всем так дадут, что никому мало не покажется. Комбриг орёт, особисты рвут и мечут. Ладно, быстренько подняли по тревоге дежурное подразделение и искать бойца. Нашли! Далеко он уйти не успел. Боец зная, что теперь уж его точно до смерти забьют, залег в арык и стал отстреливаться. Патронов у него полно, рисковать и брать его живьем, как приказал комбриг, никому не охота. Вот значится и закидали его гранатами. Жаль парня, ни за что погиб, но и тех кто гранаты бросал, не осуждаю, они тоже жить хотели. Дело замяли, никаких письменных источников (рапорт, докладная и т.д.) от этого случая не осталось.

Погиб рядовой N при исполнении интернационального долга, так в похоронке сообщили. В известном смысле так оно и было.

Ещё была в бригаде одна поганая история, но не в нашем батальоне, в инженерно-саперной роте.

Вечером в палатке, пристали дембеля – саперы от скуки к молодому солдату. Поставили его по «стойке смирно» и давай «грудь качать». Качать грудь так на военном жаргоне, назывался удар в грудную клетку, прямо в пуговицу х/б, а у военных пуговиц ушко, за которое она пришивается металлическое, поэтому удар в третью пуговицу получается болезненным, и приходится прямо в диафрагму. Мне в учебке пару раз «грудь качали», поэтому знаю, о чем говорю.Молчит солдатик, скривиться и то боится, а те и рады стараться, бьют по очереди, на спор, кто сильнее ударит, да кто раньше мальчишку свалит. Терпел мальчишка, терпел, да и свалился. Тот, кто спор выиграл, радуется и пацана ногой пинает: «Вставай, чего развалился!» А у того внутренне кровоизлияние, улетела у мальчика душа, только труп в палатке валяется. Про дознание и суд рассказывать не буду, но огребли эти … по десять лет, да хоть бы им по пять дали, хоть по пятнадцать, все без разницы. Почему? Да потому, что пока дознание шло, караулили их бойцы бригадной разведроты. Подробностей не ведаю, но знающие люди говорили, что больше не жильцы на белом свете эти мерзавцы, отбили им разведчики все что можно и что нельзя, на суде они уже кровью ссали. Что о смерти убитого мальчика его матери сообщили, я не знаю.

Была ли в бригаде в то время, что я служил «дедовщина»?Так это надо сначала с терминами разобраться. Сейчас «дедовщиной» называют не уставные взаимоотношения. Так вот в то время вся наша служба, была сплошь и рядом не уставными отношениями. Если под термином «дедовщина» понимать, что старослужащие: «в хвост и в гриву сношают» молодых солдат, то в разных подразделениях по-всякому бывало. Но изуверский случай был только один, я о нем рассказал. А так … у нас в роте это не особенно процветало, работа по грязнее и по тяжелее «молодому» достанется, это да было. Полы в палатке, помыть в очередь с остальными, бывало. Термосы после еды вымыть тоже было, вот и все, пожалуй. Приходилось ли мне все это делать, пока я был молодым воином – «шнурком»? Да приходилось, я уже рассказывал, меня сразу земляки предупредили не выделывайся, вот я и вел себя достойно, согласно статусу. Обычные драки между собой, да были, как и в любом другом коллективе, где собираются молодые парни. Но и другое тоже было, ребята по роте и помогали на первых порах во время боевых операций и учили, как выжить, так что я не в претензии, за те работы, что выполнял пока был «молодым».

Может у вас сложилось впечатление, что у нас солдаты только и делали, что бухали, пыхали, мародерничали, всячески нарушали дисциплину и дерзили офицерам? А в ответ те только и делали что их избивали? Уверяю вас, это далеко не так, просто есть события, которые наиболее ярко запомнились, есть которые менее. У нас была самая обычная воинская часть, как в любой другой части были свои порядки, свои не писаные правила, свои ЧП. Что касается дисциплины, то она была самая настоящая, одно слово военная дисциплина, на боевых операциях только попробуй не исполнить приказ, струсить или сдохнуть на марше, тебя свои же забьют. В быту, то есть в расположение, это как говорится твое дело, если хочешь бухать, пыхать, самовольничать, дерзить, то будь готов за это получить на «полную катушку».

Смертных грехов, было четыре: сдох на марше так что тебя тащить пришлось; струсил в бою; бросил раненого или убитого товарища; заложил сослуживцев. Причем эти грехи были смертными буквально. Вот так. А зря и без причины никого не трогали.

[1] электроснабжение воинских частей осуществляли передвижные дизельные электростанции.

[2] СПГ - станковый противотанковый гранатомет

Глава 5

Афганистан

Провинция Кундуз – 1981 год от Рождества Христова

1402год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

В ту ночь в марте 1981 года я был помощником дежурного по штабу[1], Дежурным по штабу бригады на эти сутки заступил начальник разведки бригады капитан Мовсар. Здоровенный темноволосый капитан – молдаванин, любимчик бойцов из разведроты. Большая штабная палатка внутри плохо освещена слабым накалом электрической лампочки под бумажным самодельным абажуром. Тусклый свет, а капитан сидит себе за столом на самодельном табурете, бумажечки читает и перебирает, зрение то у него хорошее. Помощник дежурного по части ушел караулы проверять. Я в уголке палатки у радиоприемника на пустом снарядном ящике пристроился и радиостанцию «Маяк» слушаю. Тишь да гладь и симфоническая мелодия звучит такая далекая, нежная, такая душевная, прекрасная музыка из вселенной где нет войны. Следующей в эфире должна прозвучать «Полевая почта юности» в ней песни для солдат передавали и пожелания всякие от близких и родных. Я всё ждал, когда же «Полевая почта юности» обо мне вспомнит, да так и не дождался.

-Знаешь сколько твоя башка стоит? – оторвал меня от прослушивания музыкальной заставки, капитан.

-Э … - чуть растерялся я повернувшись в его сторону, – не понял? В каком смысле стоит?

-В денежном, - усмехнулся дежурный и протянул мне листок с бумаги, - вот полюбуйся тут все расценки.

Подхожу к капитану беру мятый засаленный листок. Разглядываю. Типографский шрифт. Арабская вязь букв и цифр. Перед текстом рисунок, раскрытая книга под ней два скрещенных клинка. Герб моджахедов: Коран и оружие. Ну цифры то понятны, а вот текст …

Насмешливо рассматривая как я таращусь в лист бумаги начальник бригадной разведки не вставая из-за стола поясняет:

-Уничтоженный вертолет с экипажем – два миллиона афганей[2]. Единица наземной боевой техники – миллион. Старший офицер – двести тысяч, офицер в звании до майора– сто. Десантник – пятьдесят тысяч, мотострелок – двадцать, меньше всего за афганских солдат платят всего-то по сотне с пяти голов[3]

-Как же это несправедливо, - тяжело вздохнул я и положил лист на стол, - им значит за нас платят, а нам за них нет, а вот бы …

-Губы то скатай, - желчно рассмеялся капитан, - вам обормотам только волю дай … да и нет у СССР столько денег.

-А у них значит есть? – слегка обиделся я за нашу великую могучую, но вечно безденежную державу, - Откуда? Тут же нищета голимая, да голь перекатная.

-Наркотой вовсю торгуют, это раз, - отвечая капитан стал загибать пальцы, Всех местных торгашей данью обложили – два. Американцы им деньжата постоянно подкидывают – это три. Есть им чем за твою башку заплатить.

-Башка у сазана, у меня голова, - резко возразил я, - и свою голову я подороже ценю!

-Сазанью башку да в котелок, - мечтательно протянул капитан и причмокнул губами, - такая наваристая уха получится, а под нее ледяной водочки, милое дело.

-Тройная уха намного лучше, - с нотками превосходства потомственного волжанина протянул я, - и вареная осетринка, во всем мире нет лучшей закуски, вот помню бывалоча …

Все мои земляки, любят приврать про рыбалку в низовьях Волги, я не исключение, вот и пошел заливать. Осетров руками ловил, черную икру из таза столовой ложкой жрал, на браконьерской лодке все низовья реки исходил.

-… значит беру огромадного осетра за жабры, - вдохновенно вру я, - и потом …

-Вот и бери его суку за жабры! – крикнул мне ввалившийся в палатку боец из разведроты и швырнул в палатку немолодого в разорванном халате афганца. Тот на пол упал, за ним еще разведчики вошли, трое.

Капитан Мовсар сразу к ним подошел, ему что-то тихо доложили, я не слушал, да и не прислушивался честно-то говоря, все Волгу свою любимую вспоминал, по ней в мыслях плыл, а тут:

-Разогрей его! – небрежно кивнув в сторону пленного, приказал мне капитан, продолжая слушать, что ему докладывают бойцы бригадной разведроты.

Это обычная практика при ведении допросов была. Разогрев или разминка это, избить и сломать человека психологически и физически, а уж только потом, вопросы задавать.

Дух на земле все крутился и изворачивался, да и мне не хотелось избивать лежащего и связанного человека.

-Ты чего? Первый раз что ли?! Да не держи ты его, бей в дыхалку он и успокоится! – рассерженно приказывает мне капитан и с негодованием смотрит как долго я вожусь с пленным духом.

-А ну … быстро отошел, – распорядился капитан, я сделал шаг в сторону.

-Ну-ка ребятки – приказал он разведчикам, - покажите этому сраному браконьеру и гуманисту херову как такие дела делать надо.

Стоявшие в палатке разведчики сноровисто за заломленные руки подняли с пола афганца и стали его разминать. Бац! Хряк! Шмяк! Рвут, ломают человеческую плоть жесткие удары, рукой, ногой, по болевым точкам. Разбито у пленного лицо, кровью и криком заливается душман, аж завывает от боли ... хорошо его разогрели, только это еще не все …

-Бегом в роту связи, - приказывает мне капитан, - полевой телефон возьми, и сюда тащи.

Пока бегал, пока взял, немного время прошло, прибегаю в штабную палатку, а там уже офицеры в форму афганскую одетые, наши советники, вокруг пленного сгрудились. Волками на него смотрят.

-Давай, телефон, -говорит один из них, - будем связь с духами налаживать.

Один оголенный провод к небу рта закрепили, второй к самой нежной части мужского детородного органа. Я знать то знал, что это такое, но видел первый раз. Стоял рот разинул. А советник ручку полевого телефона крутанул, и электрический разряд в теплое человеческое тело пошел. Гнется уже избитый и привязанный к стулу пленный, мычит, а кричать не может, разбитый рот кляпом забит. Глаза у него от кровоподтеков заплыли, нос раздроблен, кровью исходит. Боль, ужас, ненависть как порывы ветра в палатке хлестали.Плохо мне стало, вот я и вышел.Знакомые ребята из разведроты, двоих я еще по учебке знал, стоят у входа в палатку покуривают.

-Ты чего? – один спрашивает, - чего сопли распустил? Знаешь, кого мы взяли, по наводке? Помнишь, какими тела пацанов из дивизионного автобата нашли? – с клокочущей ненавистью в голосе добавляет, - Помнишь, что с ними сделали?

Помню! Да разве забудешь такое? Попали наши ребята водители в плен, вот их и пытали, а потом над мертвыми надругались. Тела к нашим постам подкинули. Что бы значит, затрепетали мы от ужаса. Лютой злобы это нам добавило, а не трепета, а пленных тогда почти брать перестали. Когда тела наших мальчишек в морг дивизии принесли, то даже патологоанатома стошнило.

-Вот этот, которого сейчас обрабатывают, тем отрядом, что наших ребят изувечил, командовал, - сплюнув на землю, пояснил разведчик.

-Откуда знаешь? – угрюмо спросил я, вот только тошнота, от увиденного допроса прошла.

-Наши советники, что царандоев[4] учат, место, где он прячется, установили, а чтобы не предупредили его стукачи душманские, попросили нас его взять, желательно живым. Вот мы его и взяли. А банду его всю положили. Дом, где его взяли из пушек БМД раздолбали. Так что сопли то подбери, гуманист под такую …

Жарко, даже ночью, хоть и привык, а все равно потом омываешься, пить хочется. Стоим покуриваем. О делах бригадных неспешно болтаем, а из палатки возбужденно громкий выкрик:

-Эй, дежурный! Воды принеси.

Заношу в палатку термос с водой, смотрю, а дух готов уже, в крови и блевотине лежит, по виду не дышит.А офицеры у стола стоят и водку жрут без закуски. Потом запили спецы по допросам выпитый алкоголь принесенной водой, жадно полными кружками хлебали. Посмотрел на меня начальник разведки, подумал, и набулькал из бутылки полкружки. Пей! Огнем водка обожгла. Поставил помятую алюминиевую кружку на дощатый стол, машинально глянул на его поверхность, а там поверх служебных бумаг толстенный том лежит, на обложке название книги и автор: «Война и Мир» Л.Н. Толстой, середина книги бумажкой заложена.От выпитой водки так грустно мне стало, так тяжело: «Господи! Это что же с нами такое происходит? Мы же не такие совсем … Мы же нормальные люди … солдаты».

А офицеры всё о своём переговариваются, голоса всё ожесточенно возбужденные:

-Нет, ты только посмотри тварь какая, как его за жопу взяли так всех сдал … одно слово …сучара… даже умереть толком не смог … Визжал … Пощады просил… Ну капитан давай рапорт готовь о реализации разведанных…

Разведанные реализовывал четвертый батальон, если верить их рассказам, по покрошили они духов немало.

Больше я начальника бригадной разведки капитана Мовсара видел.

В конце марта ушли наши десантно-штурмовые батальоны на усиление Кандагарской мотострелковой бригады, и капитан с ними. В июне от батальонов только половина вернулась. А капитан Мовсар …

По БМД разведроты на которой он ехал, выстрелили из гранатомета. Загорелась машина, экипаж выпрыгивать, а по ним из засады духи с винтовок и автоматов бьют. Капитан, ребят разведчиков огнем из автомата прикрывал, вот и поцеловался со своей судьбой и смертью. Тело его десантники вынесли, не отдали духам на поругание.

А у нас … у нас служба продолжается, место убитых займут другие, народа хватает. Пока хватает …

[1] Не путать с помощником дежурного по части, это должность офицерская, а вот помощник дежурного по штабу это в сущности, посыльный, сбегай, подай, принеси, да пошел на хер.

[2] Афгани – наименование валюты Афганистана. По валютному (черному) курсу десять афганей меняли на один рубль.

[3] Расценки даны по состоянию на 1981 год.

[4] Царандой. Войска госбезопасности ДРА. Аналог внутренний войск СССР. Советскими советниками в царандой служили офицеры МВД и КГБ СССР.

Глава 6

Афганистан

Провинция Кундуз – 1981 год от Рождества Христова.

1402год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

Служба солдата она приказами министра обороны меряется. Приказ – вот ты и в армии. Приказ – полгода службы прошло. Приказ – вот и год исполнился как ты форму одел. Перематывай приказы как портянку солдат, вот и легче тебе будет идти, может и дойдешь до дембеля.

Весной 1981 года уходили на дембель мои земляки, с нашего города я один в бригаде остался. Я за них рад был, а до всего остального, так привык я к службе, да и друзья у меня были, так что одиночество мне не грозило. Даю свой домашний адрес, прошу ребят зайти к матери успокоить ее, письмо ей передать … и счастливо вам доехать до дома братцы, мы еще увидимся.

Дорогой сыночек!

Получила твое письмо, рада что у тебя все хорошо и у меня все хорошо. Вчера заходили твои друзья по службе и передали твое письмо. Много про тебя рассказывали, хвалили тебя. Я им очень рада была, стол накрыла, стала их угощать. Кушали они с большим аппетитом, а вот выпивать отказались. Говорят, что в десанте не пьют. Вот только худые какие-то твои друзья. Я им говорю: «Какие же вы худенькие мальчики! Вас что так плохо кормят?» А они объясняют, что это от постоянных занятий спортом они такими стройными стали, а кормят вас очень хорошо, всего вдоволь.Еще они подтвердили, что никакой войны в Афганистане нет, и ваша часть только гарнизоном стоит и за ее пределы, вас командиры не отпускают. Я очень рада, что ты в своих письмах меня не обманывал. Я показала им твои школьные фотографии, а они говорят, что ты в армии сильно загорел, вырос и поправился.

Сыночек миленький, раз они живые и здоровые вернулись, то и ты вернешься, я ведь тебя так жду.

Коля случайно обмолвился, что у вас бывают случаи желудочных заболеваний. Сыночек не забывай мыть руки перед едой. Береги себя!

Твоя мама.

Не волнуйся мама, я мою руки перед едой и стараюсь беречь себя, я всегда помню, что ты меня ждешь.

А ты Колька и ты Цукер, ну какие же вы молодцы ребята! Огромное вам спасибо, что зашли, успокоили и за то что так врали, ну это ж надо такое выдать: «в десанте не пьют».

Весной 1981 года двенадцать месяцев исполнилось, как я в армии мыкался. Стал я к тому времени настоящим «волчарой», дочерна загорелый, наголо остриженный, худой, жилистый, злой, выносливый, хороший стрелок. Знал, как на войне выжить, ну и … крови не боялся. Только не думайте, что я себя нахваливаю, у нас в роте почти все такие были, а были ребята и получше, и намного лучше.

А вот с обмундированием плохо было, пообносились мы по горам ползая, оборвались. А армии ведь как, есть срок ношения формы, х/б шесть месяцев, сапоги – восемь, шинель, бушлат, два года. Белье нижнее, в том числе и прославленные тельники, по сезону. А то, что изорвалось все, так надо аккуратнее быть товарищи солдаты, новую форму никто вам не выдаст, не положено. Что могли латали, зашивали, что могли воровали или обменивали. У меня ботинки на вторую неделю после выдачи «каши запросили» подошва почти оторвалась. Так я кроссовки себе достал и ходил в них преспокойненько, и даже штабные говнюки мне замечаний не делали. Вид конечно в разномастном, рвано латаном обмундировании у нас был аховый, но тут строевые смотры никто не проводил, воюют и ладно.

Питание? Так я уже не раз говорил, помои. Нашу бригаду в то время со складов ТУРКВО снабжали. Вот и старались окружные снабженцы все залежалое и просроченное нам сбагрить. Дескать сожрут никуда не денутся. А деваться нам и действительно было некуда, разве что на операции … вот и добывали там жратву как могли.

Все бы ничего, привыкли мы ко всему, обстрелялись, вот только - таяла наша рота, не пулеметы, желтуха роту косила. К весне 1981 года, от штатного состава роты только тридцать бойцов осталось и это еще после всех пополнений, а в трех ротах батальона сотня. И боевых потерь хватало.

- Фаик ты чего такой смурной? Болеешь?

Фаик это прозвище моего замкомвзвода, хороший он был парень, татарин из Бугульмы.

- Да хреново мне что-то, мать во сне видел, плачет она, - отвечая мне Фаик собирает РД: патроны; сухпай; плащ – накидка. В ночь мы уходим, в засаду.- Да брось ты! Скоро тебе домой, - я толкаю его в плечо, стараюсь отвлечь, думал он мне скажет: «А ну! Сколько дней до приказа?»- Да, скоро … вот только хреново мне, - Фаик отворачивается, прячет лицо, не хочет разговор продолжать.

А на скольких операциях был … и ничего всегда нормальный веселый.

- Строится вторая рота! – доносится в палатку голосок дежурного.- Ну что Фаик пошли? – с легким недоумением спрашиваю я, замечая как он все возится и возится, у своей тумбочки.- Пошли, - встает он и просит, - если со мной что …то вещи мои матери то передай.- Кончай херню пороть, провидец ты хренов, - разозлился я и первый вышел из палатки на построение.

Молча на рассвете, цепью мы шли по рисовому полю, вода обувь заливала, с трудом ноги вытаскиваешь из липкой грязи. Впереди небольшой кишлак. Мы там должны в засаду засесть. Я рядом с Фаиком шел, сначала увидел, как он упал, фонтанчики от пуль увидел, и только потом звук резко-хлестких выстрелов услышал. Первым делом я духа, что нас обстрелял, снял очередью из пулемета, четыреста метров, на рассвете, из положения «стоя» навскидку, да неплохо я стал стрелять. И только потом к Фаику бросился. А он в грязи лежит, задыхается, руками разводит, сказать что-то силится, да не может. Четыре пули получил Фаик, из них две под сердце, не жилец. Перевязал его, промедол вколол, в поле в воде и грязи не бросишь, вскинул на плечи и понес. А рота со всех стволов по кишлаку бьет, и перебежками, вперед. Перебежка, и в грязь в воду падаем, постреляли, перебежка и снова грязь хлебаешь. Еще двоих из наших бойцов зацепило, одного наповал, второй ранен. Не мы, нас в засаде взяли. Но ничего, ничего, воевать то мы умеем, наших солдат такой херней как засада не больно возьмешь. С матом, с боем ворвались в кишлак. Из ручных гранатометов все дома из которых велся огонь раздолбали, да еще и ручными гранатами добавили.Горит кишлак, бьем мы из пулеметов и автоматов по всему, что движется, осатанели. Всё закончен бой. Противник уничтожен. Нет ни живых, ни раненых, ни пленных. Вызвали вертолеты, раненых и убитого погрузили, и дальше пошли, нам по приказу еще один населенный пункт надо проверить.

Значит, чует человек свою смерть? Не знаю… Я ничего не чувствовал, так меня и не убили и ранения откровенно говоря ерундовые были, разок осколок мясо на ноге порвал, один раз пулька кожу с руки стесала, разок по виску чиркнула. В бессознательном бреду и контуженным Смерть видел, это правда. Еще несколько раз приходилось мне с предчувствием сталкиваться, гибли ребята и ранения тяжелые получали и заранее об этом деле знали, а бывало, что и без всяких предчувствий, на небеса отправлялись, тоже было. Так что с полной уверенностью ничего сказать не могу.

А Фаик выжил, операцию ему сделали, пули вытащили, молодой, здоровый, вот и выжил. После госпиталя демобилизовался, он своё отвоевал. А у нас война продолжалась…

27 августа вторая рота высадились на вертолетах в горах под городом Мазари Шариф. Перевал держали. На равнине наши мотострелки и царандой кишлаки чесали и на нас духов гнали.

- Горло ему перехватывай! Да режь ты его мудак!- Вот гад! Крутится еще …- Может не будем скотину мучит?-Точно! Стрельнем, а потом шкуру снимем и на куски распластаем.

Вдвоем мы мучаем несчастную скотину, взятого в качестве трофея живого барана. Как людей резать знаем, как барана забить нет. Мальчики все городские, вот и сами мучаемся и барана всего измучили. Сегодня 29 августа 1981 года мне исполнилось двадцать лет. Этот баран, трофейный длинно зернистый рис, кувшин с растительным маслом, должны соединившись превратиться в чудный плов. Но баран не хочет быть украшением празднично-полевого стола, мекает и брыкается.

- Ну его на хер! – измучившись и весь вспотев кричу я, и отпускаю барана, - у меня тушенка есть, ею рис заправим.- Нет сволочь, ты от меня не уйдешь! – азартно кричит наголо стриженый рослый и весь в истерзанном обмундировании Филон и перехватывая отпущенного барана вяжет своим ремнем ему конечности.

Заваленный на бок и повязанный за ноги солдатскими ремнями баран жалобно мекает. Барана зарезал и освежевал мой дружок Лёха смуглый белозубый всегда веселый узбек, он же в захваченном у духов казане и отличный плов приготовил.

«Лёха! Да ты небось с гор за солью спустился, вот тебя поймали и в армию забрили» – так любили его подначивать в начале службы. А он не обижался на шутки, легкий у него был характер. И готовил он отлично. Парень весь такой ухватистый «на все руки мастер», одно слово крестьянин - дехканин, не то что мы мозгляки городские.

Сваренный плов вечером слопали, за уши меня потрепали, пачку папирос подарили, от несения караульной службы на сутки освободили, вот тебе и весь юбилей.

Ну я на пост пошел, - поднялся от костерка, у которого мы сидели довольный, сытый Лёха и ушел волоча за ремень автомат на оборудованную позицию, в отрытом окопчике службу тащить.

Ночью духи прорваться через перевал попытались, но служба наблюдения у нас отлично была поставлена, засекли их.

После жирного плова, мучает понос Баллона, его к нам из автороты перевели отсюда и прозвище: «Баллон». Первая это у него боевая операция была. Снимает Баллон рваные штаны и спускает воздух.Поудобнее устраивается, чтобы значит и постоянно возникающую нужду справлять и воинскую честь не замарать. С того дня как первый раз придя к нам роту получил Баллон хороших пинков, за то что обкурившись задремал на посту дневального, Баллон службу враз понял и на больше посту не кимарил. Со спущенными штанами на боевом посту страдает Баллон и мысленно проклинает и плов и мой юбилей и всю свою судьбу, что из автороты занесла его во 2 ПДР. Страдает, проклинает, а сам по отведенному участку глазками зырк, зырк, туда-сюда водит. Автомат с уже передернутым затвором Баллон из рук не выпускает, сразу видно знает солдат службу, могут спокойно спать его обожравшиеся плова товарищи.

Ночка темная была, луна уже ушла, звездочки только мерцают, местность пересеченная, есть где укрыться. Как тени духи ползли к постам, от камешка к камешку переползают, от ложбинки к ложбинке. Нас порезать и перестрелять хотят, прорвать окружение и уйти. Тени, мудени, призраки это все херня, сказочки это для кинематографа аль для приключенческого романа. При нормально поставленной караульной службе, обученный солдат любую тень запросто материализует, а затем всех призраков постреляет.

«Эх ребята, - со вздохом и чуть виновато улыбаясь рассказывал нам про своё боевое крещение Баллон, - сижу я, а у меня из жопы как из дырявого бачка все льет и льет. Секу ползут. Я так и обмер, растерялся чуток. В животе как заурчит, да как пёрну. Громко так получилось, смачно. Духи замерли, а я давай стрелять, сразу весь магазин расстрелял, за гранатами полез, пока доставал, они назад, не докинуть гранату, меняю в АКСке магазин и опять стрелять, а тут уж вы подбежали»

Неудобное это положение для стрельбы, когда сидя опорожняешься, никого Баллон не зацепил. Но хоть тревогу поднял. На пост к нему подползаю, глянь, а там Баллон залег голую жопу оттопырил и длинными очередями стреляет из автомата.

- Осторожнее, - это мне Баллон кричит.- А что стреляют? – спрашиваю, тоже спросонья не врубился, что по нашим позициям огонь не ведется- Нет, - тихо и виновато шепчет Баллон, - я тут все засрал,

Тут я как захочу, от смеха аж катался по земле, так заливался, что у самого желудок схватило. Ротный приходит узнать, что да как, а мы с Баллоном на пару сидим и опорожняемся.

- Ну вы и засранцы! – только и сказал, сморщив нос капитан Акосов и ушел.

Постреляли с постов, попугали духов, показали, что справно службу несем и хрен нас голыми руками возьмешь, да и не голыми тоже.

До дембеля Баллона дразнили, его боевым крещением. Как только не изгалялись, даже ротные офицеры и то нет, нет да и спросят Баллона: «Так вот почему нас враги попрекают применением химического оружия! Как же ты нашу армию подвел, а Баллон?»

Виталька Тишин - Баллон, а об этом ты дома рассказывал? Ты уж извини за похабные шуточки, не со зла от скуки тебя подкалывали. Был ты тихий, спокойный, безответный парень. Драться не любил, да и не умел. Зато в любой технике хорошо разбирался. И что бы тебе там не говорили, но свой солдатский долг ты исполнил, хоть и с голой жопой. Да и потом ни разу никого не подвел. Не представляли тебя к орденам и медалям, но если бы не тот случай на посту, были бы у нас потери, а так все только смехом обошлось. Легкой тебе дороги Баллон, ты наверно как и планировал, так и стал на гражданке шофером.

Как бы то не было, а больше духи через нашу роту прорываться не пытались. Они растворились среди местного населения. Дальше их царандой выявлял, их батальон и наша рота совместно действовала.

Мы кишлак окружаем и постами блокируем, а царандой кишлак шерстит, всё там на уши ставит. Советские части старались на прочесывания в населенные пункты не допускать, уж больно потом много жалоб от местного населения на наших интернационалистов поступало.

Гурьбой без строя, идет через наш пост группа царандой человек тридцать, мельком нас оглядывают и дальше. А тут раз! Один другому что-то кричит и все возле нас тормозят и разглядывают. Даже те кто вперед ушел возвращаются. Смотрят, смотрят да как заржут и на Жука грязными пальцами показывают. Жук это сержант и.о. командира четвертого взвода. Он после гибели лейтенанта Игоря Ольхина минометный взвод принял. Нормально справлялся. В этот раз я с ним в одну боевую группу попал. Жук резкий паренек, росту среднего да здоровый как бык, черноволосый, смуглый, скуластый, дерзкий на руку. Пальцем на него показывать, да еще и смеяться при этом, это дело весьма опасное для здоровья.

- Урою! – хмуро обещает Жук смеющемуся царандою, и угрожающе ворчит, – Заткнись!

Те все хохочут. Нам обидно, чего это они? А там и злоба подкатила, это над нами смеяться? Над советским десантом смеяться? Ну вашу мать!

Их тридцать нас четверо, мы переглянулись и без слов решили: «Будем бить!» Быстренько распределяем кто кого лупить будет. И тут афганцы из своей группы выпихивают солдатика. Мы как глянули на него так все трое: Филон, Баллон и я, как угорели от хохота, а Жук чего с ним сроду не бывало, покраснел. Афганец царандой как две капли воды на Жука похож. Не просто похож – копия. Форма другая, лицо погрязнее, а так лицо и фигура один в один схожи.

Афганцы, что царандой, что армейцы, нас мягко говоря недолюбливали, мы их за крайне низкие боевые качества, откровенно презирали. Поэтому отношения между нами при встречах были насторожено – неприязненные. А тут афганцы хохочут, мы регочим, они в сторону Жука все пальцами тычут, мы на ихнего солдатика показываем. Невольно так получилось, что круг из солдатни образовался все вперемежку стоим, а в центре круга Жук и его копия друг на друга пялятся. Они одинаковыми жестами чешут головы, а мы аж пополам от смеха гнемся.

- Заткнитесь! - это Жук нам кричит и еще сильнее от злости краснеет, его альтер-эго весь красный тоже своим что-то кричит.

Батюшки! Так у них даже тембр голоса и интонации одинаковые. Хохот стоит оглушающий. Жук не выдержал и пошел из хохочущего окружения на прорыв, двинул мне кулаком в солнечное сплетение, я загнулся, он безудержно матерясь шагнул в образовавшийся промежуток и вышел из круга.

Царандои пошли в кишлак, мы расположились по постам и только было собрались продолжить развлечение, подкалывая Жука его родственными связями с афганским народом, как он опережая все возможные подначки коротко и крайне злобно заявил:

- Вот кто хоть слово скажет, на месте убью.

Убить бы конечно не убил, но отмудохал бы это точно. А нам на операциях вот только драк и не хватало. Короче все заткнулись.

Через два часа царандой возвращаются с прочесывания. Никаких духов они не нашли, но нам это и не интересно было. Ну их на хер этих духов. Не до них. Мы высматриваем копию Жука. Вот он идет «родной» и весь затаренный барахлом. Царандой вовсю в селениях мародерничали.

Афганский Жук идет к советскому Жуку и смущенно улыбается. Афганцы со своей стороны на «братскую» встречу любуются, мы со своей. Только переглядываемся между собой да улыбаемся. Жук царандой передает Жуку десантнику какой-то небольшой предметик. Наш Жук, посмотрев на него и чуть помедлив достает из внутреннего кармана х/б значок и отдает его афганскому Жуку.

Царандой к нам подходят и пошло братание. Мне улыбающийся белозубый молодой афганец передает небольшой транзисторный приемник и дружески хлопает по плечу, а мне отдарится то не чем, не пулемет же свой отдавать, свинчиваю с петлиц формы знаки различия десантников «парашют и два отходящих от него самолета» отдаю. Держи на память! И в свою очередь хлопаю царандоя. Второй подходит сует мне в руки связанную за ноги трепещущую курицы, я достаю из РД пакет с сухарями и его угощаю. Смотрю, а наши то с царандоями чуть ли не обнимаются, они нам отрывками из ломано – матерного русского языка что-то объяснить хотят, мы мешая знакомые слова на пушту и дари им отвечаем. А ещё нам царандои полно жратвы натащили и фрукты и лепешки свежие и сыр и кур связанных. Все на плащ- накидках навалено. Ох и пожрем же мы сегодня ребята.

Не уважали мы их армию, они нас недолюбливали, а тут … не интернационализм, просто обычная человеческая приязнь между людьми возникла, бывает же такое. Бывает только уж так редко, что надолго запоминается.

Царандой уходит, мы тоже собираемся. У наших ни у кого на форме не осталось ни звездочек, ни знаков отличия, даже лычки у кого были и те поспороли и отдали. Десант, а после братания с афганцами на босяков дезертиров стали похожи.

Пока шли к месту общего сбора роты я все ещё посмеиваясь, полюбопытствовал:

- Жук! А чего тебе братка подарил?- Да какой он мне братка?! – раздраженно повышенным тоном прикрикнул Жук, а потом все же достал из кармана х/б и показал подарок. Золотым солнечным сиянием сверкнул небольшой полумесяц на тонкой мелкозернистой цепочке.- А ты ему?- Знак «Гвардия» - нехотя признался Жук, и вздохнул, - я его на дембель берег, да вот отдать пришлось.- Мы что одни всё тащить должны?! – разом возмутились Баллон и Филон, шедшие за нами и несшие тяжелую набитую продуктами плащ-накидку.

Говорят, есть такое поверье, что встреча двойника это к смерти. Ну не знаю, как там в теории, а на практике Жук на дембель ушел живой и здоровый. Его афганский двойник «братка»? Не знаю, больше не встречал.

Советской гвардии афганский царандой, если ты жив, то теперь уж небось почтенный аксакал, уже небось внуки у тебя бегают. Может ты им с улыбкой рассказываешь про своего русского двойника и объясняешь, что была и промеж нас обычная человеческая приязнь. Надеюсь ты сохранил знак «Гвардия». Насколько я Жука знаю, он твой подарок точно сохранил. Насколько я его знаю уж он то точно рассказал своим детям, о своем афганском «братке» и о том, что вспыхивала золотом между нами и афганцами обыкновенная человеческая симпатия. Вот только редко это было.

А ведь чаще совсем иначе все происходило. Мы пришли в Афган из двадцатого века, а они в пятнадцатом жили. Тут разница была не в летоисчислении, а в мироощущении. Они для нас чужими были. А мы? Мы-то кем для них были? Инородным телом вот кем. А если инородное тело попадает в живой организм, тот бороться с ним начинает, а дальше: или болеет и умирает; или выздоравливает и выталкивает. Вот с нами боролись и вытолкнули. А ведь мы сильнее были, во всем их превосходили. В боевой технике подавляющее превосходство, в воинской выучке наши солдаты намного лучше духов были, не было не одного крупного боя которой бы мы проиграли. Да у нас были потери, но у них они были ещё больше. Так почему? Почему же мы ушли? Ушли не потерпев военного поражения и проиграв эту войну. У нас истощились нравственные силы, у нас не хватило воли продолжать эту войну и на мой взгляд самое главное: нам простым солдатам не нужна была победа в этой войне. Не стоял вопрос перед нами вопрос: «Или мы – или они. Третьего не дано». Да мы очень неплохо воевали, но без того нравственного подъема, который всегда приводил к победам русскую армию. На своей земле душа Афганистана оказалась сильнее, а духи были его воинами и это не тавтология, просто так вышло.

Мне не так-то уж и часто с афганцами приходилось общаться. Ну кого я знал по большому счету? Пару торгашей на Кундузом аэродроме, те кому мы продавали трофеи. Хитрые, нравственно скользкие и весьма неприятные люди. Ведь знали, знали они суки такие, откуда мы барахло брали. И ничего все брали, по дешевке покупали вещи, поощрительно улыбались когда мы к ним заходили. Афганская армия и царандой? За всех говорить не буду, но те кого я встречал лично, были … ну не хотели они воевать вот и все, нам за них отдуваться приходилось. Мирное население? Ну как я их мог увидать в их обычной жизни, да никак. Во время операций мы заходили с обыском в их дома. С оружием вламывались в их жизнь, искали винтовки и автоматы, пулеметы и взрывчатку, боеприпасы. А они стояли и смотрели на нас, растерянные, испуганные, робко – приниженные и … постоянно шло пополнение в отряды моджахедов.

Душманы? Видал я их и не раз. И в бою встречался и на пленных любовался. Ну бой это дело понятное, в тебя стреляют, и ты стреляешь, вот и все дела. А вот пленные, до дрожи, до судорог они нас боялись. Ну и не церемонились с ними. Ожесточается человек на войне, вот и … ну тем кому очень сильно повезло, тех местным властям передавали. В оправдание одно скажу: резать наших пленных, духи первые стали. Первые месяцы в Афгане наши вообще пленных отпускали, в самом худшем случае дадут пару пинков под зад и катись такой сякой к себе домой. А потом, когда наших убитых товарищей в цинковых гробах домой провожали, потом, когда видели как разделывают наших ребятишек угодивших к духам в плен, то … Эх под такую мать, вот и понеслась война по кочкам. И еще скажу: удовольствия от этого никто не получал, садистов среди нас не было. Как поступал лично я? Скажем так: я от участия в таких мероприятиях уклонялся, а меня никто и не заставлял. Бывало такое, что иной раз и отпускали захваченных духов. Одного помню: вот тот настоящий воин был, помолился и молча встал под стволы, не валялся в ногах не просил о пощаде. Его то как раз и отпустили. Пацанов лет пятнадцати – шестнадцати кто с дури в отряды к духам попал, тоже отпускали. Конечно они уже не дети, но и не взрослые. «Да ну его на хер! Еще такой грех на душу брать» – так один раз в этом случае Петровский сказал. И все с ним согласились.

А дети? Дети войны, дети Афганистана. Я осенью 1980 года в составе роты первый раз через город ехал. Наши запыленные с выцветшей и облупившейся зеленой краской боевые машины десанта медленно проезжали через Кундуз, мы сидели на нагретой от осеннего солнца горячей броне и хохотом подбадривали бегущих вслед колонне оборванных босоногих мальчишек. Детишки смеялись и знаками просили нас дать им подарков, а еще скаля зубы ломая ударения и окончания задушевных русских слов и всячески коверкая наш великий и могучий язык, желали нам всего «хорошего».Мы безудержно хохотали, жестами и ответными пожеланиями всячески поощряли их импровизации, а потом кидали мальчуганам пакеты с сухарями, завернутые в бумагу куски сахара, банки с консервами, пачки сигарет. Дети ловили подарки на лету и распределяя добро отчаянно дрались между собой. В разгоревшейся потасовке одного маленького оборвыша сильно толкнули, и он полетел прямо под гусеницы медленно двигающейся машины. Лязгнув траками БМД замер. Оборвыш заревел от страха, а механик водитель БМД заревел от мата. Тогда боец с нашей роты, Славян его прозвище, быстро соскочил с брони, успокаивая сначала взял мальчишку на руки, а затем подсадил его к нам на машину. От нежданной, нечаянной удачи засверкали глаза мальчугана. Наверно он вытирая крохотным грязным кулачком еще катившиеся по смуглым щекам слезы, был по настоящему по мальчишески счастлив сидя на боевой машине рядом с солдатами. С гордостью он оглядывал своих оставшихся на дороге приятелей. Его дружки во всю мощь юных глоток завопили от зависти и не смирившись с такой несправедливостью и не слушая наших запрещающих окриков стали на ходу запрыгивать на машины. Ну не сталкивать же их! Убьются еще или поранятся. Мы подхватывали детишек сажали рядом с собой, не запрещали трогать наше оружие. На выезде из города довольную ребятню с кучей нехитрых солдатских подарков, ссадили, а своему донельзя чумазому и счастливому мальчугану Славян подарил армейский знак «Парашютист отличник». Шла осень 1980 года война только начинала развертываться, еще не ожесточились наши сердца, и без страха подбегали к нам афганские дети.

Миновав окраину города БМД увеличили скорость. Фонтаны пыли из-под гусениц машин летели на солдат. Мы как могли прикрывали лица от пыли, вся форма от осевшей на ней пыльных частиц глины стала буро-коричневая, а до пункта назначения нам было двигаться еще около трех часов.

- Ты Славик, наверно ждешь, что тебя в скульптуре увековечат, - от скуки начал я подкалывать сослуживца, поудобнее усаживаясь на жесткой броне, - герой десантник с афганским ребенком на руках. Дети несут к постаменту памятника цветы, а ты весь убеленный сединами ветеран, учишь их интернационализму на уроках мира.

Все, кто сидел рядом рассмеялись и тут же наглотавшись пыли стали кашлять.

- В лобешник тебе что ли двинуть? Может ты хоть так свой поганый язык прикусишь, - задумчиво произнес Славян повернувшись в мою сторону, потом сжал пальцы во внушительный кулак и продемонстрировал мне.

Я тут же заткнулся. Славян до призыва занимался боксом, удар кулаком в лоб был его «коронным» приемом. Разок на спор он этим ударом свалил быка, правда бычок был небольшой весь заморенный всего то на пару центнеров тянул, вот только я в ту пору весил всего шестьдесят пять кг. с гаком да и то если в полном боевом на весы вставал.И ещё, он уже отслужил полтора года, а я только что прибыл в часть после учебки. Если бы он мне зарядил бы своим кулачищем в лоб то, что там «то» я узнавать не захотел и дальше помалкивал.

- У меня дома младший братишка остался, - сообщил Славян отвернувшись от меня, и стал смотреть по ходу движения машины, а еще через минуту с грустью и сожалением добавил, - бедные детишки, как же вам тут хреново живется, а вот у нас дома ….

Дети Афганистана. Если сейчас сравнить, то разница в возрасте между нами была не так уж и велика, нам тогда было восемнадцать – двадцать, а тем кто с задорным смехом бежал за нашими машинами было от десяти до пятнадцати лет. Только мы были уже солдатами, а они еще оставались детьми.

Вот такими мы и запомнили вас, веселыми босоногими оборванцами, без злобы и ненависти, только ради мальчишеского озорства выпрашивавшие подарки.

А памятник Славке поставили. На кладбище его родного города. Его убили за месяц до увольнения. Но кроме его брата цветы к нему никто не приносит. Его родители уже умерли.

Я знаю, что вы меня не услышите, но все равно скажу: Афганцы! Вы сумели выстоять против советской, самой лучшей армии в мире, десять лет вы воевали с нами, у нас один призыв менял другой, а вы оставались без смены и от года к году становились сильнее. На всех войнах, с оружием в руках вы защищаете и защитили своё право жить по своим обычаям и законам. Такой народ нельзя не уважать.

Но это когда еще будет, а сегодня шестого сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года от места сбора нашей роты мне навстречу бежит довольный улыбающийся Муха и кивая на полную продуктов плащ накидку, кричит:

- Жратвы набрали? Молодцы!- Афганский брат Жука нас угостил, - хохочет Филон и уклонятся от подзатыльника, который ему хочет отвесить разъяренный Жук.- Жук! – орет идущий за Мухой, Лёха, - А у тебя что тут брат есть?- Ага! – смеюсь я, - все люди братья, а жуки так они всем братьям братья …

И бросив плащ – накидку убегаю от доведенного до белого каления нашими подначками, Жука.

Глава 7

Афганистан. Первое октября. Файзабад. 1981 год Рождества Христова 1401год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

Все так же знойным маревом дымится воздух, не спадает жара и камни как раскаленные стали. В беспамятстве плыву как волнам, опала волна вниз – прошлое вспомнил, подняла волна верх – будущее грезится. Морок одним словом, бывает такое от жары и потери крови. А пора, пора возвращаться, не домой, на перевязочный пункт первого батальона, в горный массив под Файзабадом, возвращаться на войну …

-Эй боец! Ты спишь что ли? – открываю глаза, теребит меня за плечо фельдшер.

-Вертолеты пришли! Сам дойдешь?

Закидываю за спину РД, беру пулемет и ковыляю к вертолету.

-Ты куда это с пулеметом? – возле люка останавливает меня техник вертолетного экипажа, чуть улыбаясь, предлагает:

-Да оставь ты его здесь,

-Только мертвый солдат имеет право отдать своё оружие, - безразлично я повторяю въевшуюся в сознание военную аксиому и пытаюсь залезть в люк. Не получилось, раненая нога не поднялась, вся как онемела.

-Давай помогу, - техник подсаживает, и я кое-как залезаю в отсек.

Загрузились и полетели. Рядом со мной в отсеке еще двое раненых, незнакомые ребята. Один в руку ранен, другой в грудь и все стонет и стонет тихо жалостливо.

-Вы откуда?

-Разведрота 860 ОМСП, - отвечает тот, что в руку ранен, - нас раньше забрали.

-А … - бормочу я засыпая и сквозь гул вертолетного двигателя слышу прерывистый тихий и непрекращающийся так похожий на плачь стон раненого в грудь солдата.

Большая сдвоенная палатка ПМП мотострелкового полка, там я валяюсь ночью на койке, бессонница, тоска. Все чужое, солдаты, врачи, палатка, койка. Как там наши? Уже наверно на привал встали, сколько же нас осталось во взводе? Сашка Петровский, Филон, Лёха, Муха, Баллон – пятеро. А в роте? Мысленно считая, перебираю в памяти имена ребят, пятнадцать. Да покосили нашего брата. Уходили в горы, тридцать нас было. А по штату так вообще шестьдесят пять единиц должно быть.Остальных ребят за весну и лето потеряли. Долбанная война!

Друзей нет, просто знакомых и то нет. Сигареты кончились, стрельнуть покурить не у кого, поговорить не с кем. Хоть бы наши что ли быстрее вернулись.

Когда нас раненых на вертолетах доставили, то на взлетной площадке, уже машина ждала. Быстренько всех в ПМП доставили. Раненого в грудь парня сразу на операционный стол, и все врачи к нему. А меня фельдшер осматривал. Рану посмотрел – сквозная, кость не задета, кровотечения нет, нагноения нет. Все в порядке. Вонючей мазью края обработал, тампон, новая повязка, вколол тройчатку: анальгин, димедрол, новокаин. Иди спать солдат. Все как на собаке заживет.

Тяжело хромая еле выхожу с перевязочного пункта в одной руке за ремень пулемет волоку, в другой полупустое РД. Кружится голова, сам весь грязный, потный, оборванный, на лице как с утра красная химическая краска въелась так и осталась. Куда идти, где умыться, куда прилечь не знаю. Чужой я тут. Нет до меня никому дела.

-Эй ты чмо! Кто таков? – окликает меня проходящий мимо офицер с красной повязкой на рукаве. Холеная свежая морда, чистенькая форма, весь такой ухоженный, преисполнен собственной важности. Дежурный по штабу.

-Это ты чмо пехотное! – коротко злобно огрызаюсь я, - А я десантник из 56-й бригады.

-Ты как с офицером разговариваешь? – бесится дежурный, на погонах четыре звездочки – капитан.

-А ну смирно! – командует он.

-Да пошел ты на хер, - тихо и устало отвечаю я.

-Да я тебя … - до зелени на пухлом лице изумляется капитан, - я тебя научу дисциплине … я тебя …, - хватается рукой за кобуру пистолета и делает ко мне шаг.

Это я тебя научу сучара! Оружие к бою! Ну пидор тыловой попробуй, поучи меня. Ствол пулемета в живот офицеру смотрит, затвор уже передернут. Красные круги в глазах. Убью падла! И убил бы, такая накатила злоба.

-Рафик на столе умер, - слышу за спиной бесцветный голос, не оборачиваюсь, я на капитана смотрю, вот сделает он хоть шаг ко мне, стреляю.

-Оставь солдат, - тот же голос слышу, - опусти оружие.

Капитан, что у меня на прицеле был, делает шаг назад, подносит руку к головному убору - полевой фуражке отдавая честь:

-Товарищ подполковник! Разрешите доложить …

-Да что тут докладывать, - негромко обрывает его подполковник, - вы что не видите, боец ранен.

Опускаю ствол пулемета, оборачиваюсь. Подполковник в полевой форме, на вид лет сорок ему, загорелое лицо в морщинах, нос тонкий кривоватый, губы в тонкую линию сжаты. По выправке, по форме, по выражению лица, по манере носить оружие, а главное по исходившей от него спокойной уверенности, сразу чувствую это офицер, а не звездное дерьмо в погонах.

-Ты солдат почему оружие не сдал? – спрашивает, рассматривая меня подполковник. Глаза у него серые, а выражение непонятное, то ли наплевать ему на все, то ли так достала его война, что он уже ничему не удивляется.

-А вы товарищ подполковник, что своим бойцам скажите если они в чужой части личное оружие побросают?

-Ничего не скажу, - чуть пожимает плечами офицер, - пи…лей отвешу только и всего.

-У нас в бригаде, - напряженно улыбаюсь я, - так же рассуждают.

-Рафик на столе умер, - повторяет подполковник и кривит лицо, - отличный солдат был из Пензы,

-И Витька утром убили, - невесть зачем тихо объявляю я и чувствую как задрожали губы.

-Прокопенко! – негромко зовет офицер, и тут-же как ниоткуда материализуется подтянутый солдатик.

-Отведи нашего гостя умыться, дай ему переодеться и укажи место в палатке, пусть отдыхает.

-Есть! – бодро по-уставному отвечает солдатик.

-А ты воин, - прищурившись смотрит на меня подполковник, - после излечения доложишь своему командиру, о наложенном на тебя взыскании, - после короткой паузы объявляет, - Делаю вам замечание за неуставной ответ дежурному по части. И ещё, - чуть подумав прибавляет он, - передай своим офицерам, что они правильно своих подчиненных воспитывают.

И отдав честь уходит, за ним семенит капитан. Ну не фига себе! Вот и порядочки в этом полку.

-Это кто таков? – спрашиваю я у солдатика

-Наш комполка, подполковник Кудимов, - отвечает подтянутый солдатик, - Нормальный мужик, служить с ним можно. Ну пойдем что ли …

Товарищ подполковник! Не знаю как сложилась ваша военная судьба, какие звания и ордена вы заслужили, но свою высшую воинскую награду вы от солдат уже получили: «Нормальный мужик, служить с ним можно!» Не про каждого командира так солдаты говорят.

От лекарств, от прошедшего нервного возбуждения, от потери крови слипаются глаза. Кое-как умылся у самодельного рукомойника. Поддерживаемый за руку подтянутым солдатиком добрел до койки, разулся, скинул на табурет одежду, свалился на чистое постельное белье и тут же заснул. Весь день проспал. А вот сейчас ночью проснулся. Давит на мочевой пузырь, надо вставать. И где тут у них сортир? Покряхтывая стараясь не потревожить ноющую ранку встаю. Первым делом смотрю где оружие, тут он мой родненький РПКСик стоит, рядышком с койкой на сошках. Потом ищу свои вещи. Мое рваное, грязное тряпье на табуретке, а еще перекинутое через спинку кровати висит новенькое х/б, на полу рядом с рваными кроссовками блестят непотертой кожей ботинки, рядом удобные без задников тапки. Это мне? Ну спасибо!

Беру свой пулемет, выхожу из палатки, бреду в поисках нужного места. Не нашел, опорожняюсь по-солдатски, где придется. По-солдатски: это как угодно; где угодно; но не на оружие; не на воинское знамя и не на спящего товарища. Слышу как в соседней палатке приятный тенорок напевает:

А где-то даже женщин обнимают,

Которые не стоят ничего

А в Файзабаде по ночам стреляют

И пули пролетают сквозь окно

В надежде стрельнуть покурить, а то и просто поболтать иду в палатку на голос.

Там давешний, раненый в руку разведчик, тоже не спит. В палатке больше никого. Пустые без матрасов койки. А этот сидит себе на коечке напевает и рисует здоровой рукой в альбомчике.

-Ты чего свистишь? - с легкой ухмылочкой спрашиваю и без приглашения присаживаюсь к нему на койку.

Свой пулеметик пристраиваю рядышком на соседнюю койку. Лениво спрашиваю:

-Ну и где тут у вас стреляют?

-Пока наши духов по горам гоняют, тут не стреляют, а вот как закончится операция, так опять каждую ночь постреливать будут.

-Прямо по расположению части? – удивляюсь я.

У нас-то в гарнизоне такого не было. Редко, редко, когда по позициям духи стрельнут.

-Ага, - отвечает парень, - постоянно постреливают, - спрашивает, - А ты чего не спишь?

-Уши пухнут курить охота.

-Возьми в тумбочке, мне ребята принесли.

Достаю из тумбочки сигареты, со смаком закуриваю. Хорошие сигареты «Ростов – на - Дону» крепкие и на вкус ароматные. Киваю на альбом:

-На дембель готовишься?

-Рафика альбом, - не прекращая рисовать, отвечает солдат, - ему обещал сделать, а тут хоть матери его память будет.

-А…

Пролетел тихий ангел, часто он среди нас летал, с горечью мы его встречали и без слез провожали. Здравствуй тихий ангел, ну расскажи-ка нам куда души наших ребят проводил? Тих ангел, он не отвечает, никогда и никому. До свиданья тихий ангел, ты уж наших ребят там не обижай …

-Тебя как зовут? – не глядя на меня и не отрываясь от рисунка спрашивает темноволосый стриженный «под ежик» солдат.

Представляюсь по имени по роду по земле на которой родился.

-Да мы почти земляки, - широко улыбается, глядя на меня солдат, глаза у него карие, а вот ресниц почти нет, - Я с Волгограда, Васёк.

Смотрю на его рисунок. Заштрихованные, чужие не родные нам горы. Идет к ним цепочка солдат. Не видно лиц, только сгорбленные от тяжести амуниции фигуры, только готовое к бою оружие, только усталость в каждой прорисованной линии. Мы все на одно лицо, мы так устали от тяжести, мы хотим домой, но готово к бою оружие, и мы уходим в чужие нам горы …

-Здорово рисуешь! – искренне восхищаюсь я, - Прямо как художник!

-А я и есть художник, - с гордой улыбкой отвечает польщенный Васёк с Волгограда, - я художественное училище закончил, не Верещагин конечно, но …

-У него своя война была, - не отрывая глаз от рисунка, тихо говорю я, - у тебя своя, - и прошу, - ты рисуй нас Васёк, рисуй, пусть память о нас останется. Настоящая память, а не лубочная картинка. Что б как у Верещагина в «Апофеозе войны» получилось, до дрожи, до боли, до …

-Гляди-ка! – негромко смеется Васёк, - да ты и про Верещагина знаешь?

-Я когда до службы в Москве был, то первым делом Третьяковскую галерею посетил, - объясняя злюсь я, - все его картины там просмотрел, даже альбом с репродукциями купил, он меня дома ждет.

-Дома ждет, - грустно повторяет Васек, - вот только далеко отсюда наша Волга, дождется ли?

Меня дождалась, а тебя, а Васёк? Где твои картины? Ты что же теперь только одну рекламу рисуешь, а? Баталист Верещагин погиб на русско-японской войне, броненосец «Петропавловск» его могила, его картины вот ему памятник. А ты? Где ты Васёк с Волгограда? А может твои картины свалены в углу комнаты. Брошенные, запыленные никому не нужные, как и наша память об этой войне. Если так, то не сдавайся боец разведроты 860 отдельного мотострелкового полка, должна же от нас хоть память остаться, а не фальшиво – раскрашенные рекламные картинки. Ты меня слышишь Васёк?

А где-то коньячок и осетринка

И пива запотевшего бокал

А в речке Кокча водится малинка

Костлявей рыбы в жизни не встречал

Негромко продолжает напевать Васёк и снова рисует, а у меня в животе заурчало. Осетринка, пиво, коньячок, как жрать то охота.

-Слышь земляк, а как бы нам выпить да пожрать раздобыть, - отрываю я Васька от искусства.

-Пожрать запросто достану, а вот выпить …

-Пехота, чмо ты и есть чмо, - с оттенком пренебрежения укоряю я Васька за то, что среди ночи он не может раздобыть выпивку.

-Сам ты … - матерится Васёк, защищая честь и славу своего рода войск.

Ранен Васёк в левую руку, это только и спасло его от моего гнева, когда я услышал, какими да еще и разэтакими являются «потешные» десантные войска вообще и я в частности.

-Где у вас фельдшер квартируется? – подавив гнев, интересуюсь я.

-Тут же в ПМП в жилой палатке, - злобно, все еще держа обиду отвечает Васёк.

-Зови дневального, пусть он нам его сюда представит,

-Зачем?

-Выпить хочешь?

-Ну!

-Тогда зови,

-Дневальный! – резким коротким выкриком зовет Васёк.

Дневальный, по виду недавно призванный солдатик прибежал, молча выслушал приказание и убежал. Минут через тридцать приходит фельдшер, заспанный недовольный, раскормленный.

-Помираешь что ли? – пренебрежительно язвит он.

-Без водки и жратвы помираю, - нагловато усмехаюсь я, - хреново у вас тут тоска, одна.

-Да ты что совсем охренел? – аж надсаживаясь от возмущения, заорал фельдшер, - Ты меня за этим вызвал!?

Беру с койки свой пулемет. Глаза у фельдшера округлились, сытое круглое толстощекое лицо, как похудело и враз опало.

-Ты чего? – растерянно бормочет он, - я ж тебя перевязывал, лечил, ну успокойся, давай я тебе укольчик сделаю.

-Ширяться не буду, - решительно отказываюсь я и указательным пальцем в деревянном прикладе своего пулеметика ковыряюсь.

В прикладе РПКС-74 специальное отверстие предусмотрено, образцовый военнослужащий хранит там оружейный пенал с приспособлениями для чистки оружия. Образцовым я никогда не был, а в отверстии храню всякие интересные малогабаритные штучки. Именно по этой причине, с личным оружием стараюсь не расставаться. Ага вот нащупал. Вытряхиваю крохотный завернутый в масленую тряпочку сверточек. Разворачиваю. А там отделанный синей эмалью золотой мужской перстень. Мне его дух подарил. В плен дух попал, ну и понимал, что все равно перстень отнимут. Даже если наши не тронут, то перстень после передачи духа местным, ХАДДовцы[1] все одно отберут, а то ещё и пристрелят пленного чтобы не возникал. Я не просил, он сам снял, сам отдал. Зато я его живым довел и проследил, чтобы его не тронули охочие до расправ ХАДДовцы которые со стороны царандой участвовали в операции. Так что квиты. По-моему, конечно.

Показываю золотую цацку фельдшеру, называю цену: пол-литра медицинского спирта, пять банок тушенки, блок сигарет, две упаковки анальгина.Дешево конечно, почти задарма, но ведь у всех так: тяжело пришло, легко ушло. Чего его жалеть, живы будем ещё добудем.

-Настоящий? – колеблется фельдшер, рассматривая трофей.

-У тебя соляная кислота должна быть, вот и проверь, - оставив пулемет и развалившись на кровати, вполголоса предлагаю я.

-Договорились, - пряча перстень во внутренний карман, решился фельдшер.

Через час у нас застолье. Втроем сидим. Васёк, фельдшер и я. Одну фляжку с уже разбавленным спиртом, три банки с тушенкой и половину сигарет я сразу отложил, для своих. Всё остальное выставил. Ну что приступим? Разведенный спирт, открытые банки с тушенкой, наломанный кусками белый хлеб. Помянули ребят. Еще выпили. Рана ныть уже перестала, тепло, хорошо, душевно.

Мои вещи дневальный уже в палатку к Ваську перетащил. Полулежу на кровати в голове все так сладко плывет и без интереса слушаю, как достает фельдшера уже полупьяный Васёк:

-Нет ты мне скажи, ну почему для нас никогда ничего нет, а дай тебе на лапу так все сразу есть.

-Ты думаешь я только себе беру? – отбивается фельдшер, - начмеду дай, туда дай, сюда дай. Все спирта требуют, а его между прочим мало выдают. Вот вам даже на обработку ран и то не хватает.

-Оставь его Васёк, - лениво прошу я, - не нами начато, не при нас закончится. Наливай лучше.

Выпили, нёбо, губы уже как онемели, без вкуса жую тушенку и рассказываю:

-У меня в школе военрук был, мировой мужик, всю Отечественную войну в пехоте отпахал. Так вот он говорил, у них на фронте такая же херня была. Солдату на передовой нет ничего, а тыловые суки в три горла жрут, пьют и в хромовых сапожках щеголяют, а полуголодная пехота в обмотках б\у воюет. И трофеи тогда брали не хуже, чем мы теперь, а уж как в Германию вошли …

-А на армейских складах что творится, - не давая закончить рассказ, перебивает меня фельдшер, пьяной обидой дрожит его голос:

-Положено медикаменты выдавать по списку, по заявке, с учетом ведения боевых действий, а там, - забористо поминания армейскую «мать» клокочет злостью фельдшер и продолжает, - того нет, сего нет, это не положено, вот это ждите. Короче хрен вам! А если мы не изловчимся всё достать, то у нас раненые прямо на столах умирать будут как Рафик сегодня. Вот ты, - оборачивается он ко мне, - Небось как и Васёк думаешь, что я сука тыловая, спирт, тушенку ворую, да за чеки все продаю, или на барахло меняю. Так да?

-Отстань, - вяло отмахиваюсь я.

-Думаешь! – бешено кричит он, и вскакивает с табурета, подходит ко мне и трясет за отвороты расстегнутого х/б, близко к моему его красное лицо, слюни с губ брызжут:

-А ты знаешь десантник херов, что мы все это собираем, да накланявшись отдаем на армейских складах, чтобы нам хоть по списку все медикаменты выдали. Ты! Под такую твою мать, знаешь, что на твою золотую побрякушку, я таких лекарств добуду, что только генералам дают и ими наших пацанов лечить буду! Да я сука тыловая! Не хожу на боевые, зато тут вас лечу, как могу как умею.

-Брось орать Федька, - негромко просит Васёк, - давайте еще по одной ребята.

-А у меня тост, - стряхнув руки фельдшера и привстав говорю я, - давайте ребята выпьем за настоящих врачей и за тебя Федя, за то что нас с того света вытаскиваете и лекарства достаете и вообще …

Налили. Выпили. Пьяный заревел фельдшер Федька, слабоват на спиртное оказался, бывает. Ладно тебе не реви, не баба.

-Рафика сегодня не спасли, - трясет он башкой, - одна пуля ему под сердце попала, вторая легкое пробила, крови много потерял, прямо на столе захрипел и умер,

-Бывает, - пожимаю плечами я, - А что у вас комполка к каждому раненому ходит? У нас так нет. Убили, так убили. Ранили, так ранили. Обычное дело.

-Тут другое, - нахмурился Васёк, - Рафик он земляк командира. Тот его родителей знает. Вроде как с отцом его дружил в детстве. Когда Рафке осенью семьдесят девятого срок призываться подошел, его комполка к себе взял, еще до войны. Потом как вошли он его в писаря хотел пристроить, а тот в разведроту напросился. Говорит, мол не хочу, чтобы в меня пальцем тыкали.Мировой парень был, его весь полк уважал.

-Любимец богов, - пьяно пробормотал я.

-Чего? – насупился Васек.

-Кого боги любят, того они молодым к себе забирают, - устало с усилием шевеля онемевшими губами пояснил я, - у эллинов такое поверье было.

-На хер это поверье! – заорал фельдшер, не вытирая с багрового лица слезы и сопли, - Человек жить должен. Ты понимаешь жить и быть счастливым, мы имеем право на жизнь мы его тут уже заслужили.

Заслужили? Да мы, кто живым вернется, своего счастья сполна хлебнем. Много нам его досталось, хоть отбавляй. Да и не только нам … Подлость и предательство возведенные в ранг политики, воровство, ставшее добродетелью, измена ставшая доблестью. Вот что нам подсунут в этой жизни. Героями станут не Рафик, отказавшийся прятаться в штабе, не Витёк убитый осколком мины в разведке, не Фаик получивший две пули и выживший, не тысячи других убитых или израненных ребят, награжденных орденами и медалями или оставшиеся без отличий, нет. Новому времени нужны свои герои: наемные убийцы, бандиты, воры в законе и без закона, продажные девки и еще более продажные политики. Это про них снимут фильмы и напишут книги, их песни зазвучат на радио и телевидении. Им будут завидовать и подражать. Ну что ж какая страна такие и герои. А про вас ребята никто не вспомнит, никто даже не подумает, что вы тоже имели и имеете право на жизнь и счастье. Время выбрало не нас. Вот и все. Ничего. Выше голову ребята! Мы исполнили свой долг. Как смогли. И выпьем братцы: «За нас с вами и хёр с ними!»

А пока, мы еще здесь, в этой палатке. Пока мы еще только мечтаем о счастье, каждый о своём. Наливай Васёк. Еще по одной дернем, за тех кто в горах, пусть живыми вернутся.

-Вот ты мне объясни, - как издалека доносится голос Васька.

Ого да я уже пьян, еле его слышу, плыву в своем опьянении как в теплой прогретой солнцем волжской водице. Эх Волга милая ты моя, как же я соскучился по твоей речной ласке. Смотрю, как силится докричаться до меня Васёк, напрягаю слух, усилием воли удерживаю убегающее в алкогольную нирвану сознание и слышу как:

-Вот ты мне объясни, - упрямо повторяет Васек, - чего вы десантники так выделываетесь всегда? Чем уж вы от нас пехоты так отличаетесь?

-Да ничем, - еле шевеля онемевшими губами и разводя руками с пьяной искренностью отвечаю я.

И правда ничем. Любого из пехоты к нам переведи вот тебе и десантник, не хуже других будет, от нас любого в пехоту убери, вот тебе и мотострелок. И полно таких примеров было. И офицеры у нас почти все из мотострелковых частей пришли, а до этого высшие общевойсковые командные училища заканчивали. Ротный - Омское ВОКУ[2], командир первого взвода - Орджоникидзевское ВОКУ, командир второго взвода - Бакинское ВОКУ. Хватало и таких офицеров кто после военной кафедры гражданского института пришли на два года служить в армию и угодили в Афган. Только командир третьего взвода лейтенант Петровский кадровый десантник, он Рязанское высшее воздушно-десантное командное дважды Краснознаменное училище имени Ленинского комсомола, окончил. Таких как он офицеров, на всю бригаду может с десяток только наберется. Все остальные из мотострелков в десантно-штурмовую бригаду пришли служить. И что? Хреновые они офицеры что ли? Нет, нормальные командиры, обычные в общем. А солдатня? Все минометчики, артиллеристы, зенитчики, водители, связисты, саперы, те так общевойсковую учебку в Ашхабаде закончили. А попробуй им скажи, что мы из воздушно-десантной учебной Гайджунайской дивизии белая кость, да отважная десантная кровь, а они чмыри общевойсковые. Так тебе косточки то быстро пересчитают, да самого разом в чмо опустят. Да и не скажет никто такого, нет таких дураков. Командиры БМД, операторы – наводчики, механики водители, командиры отделений для воздушно-десантных и штурмовых батальонов вот те да в основном из Гайджуная прибыли. А рядовой состав? У нас в то время основная часть бойцов была призыва осени семьдесят девятого года. В ноябре семьдесят девятого призвали, в январе восьмидесятого они уже в Афгане. С парашютами попрыгать не успели, военную подготовку пройти не успели, тут все науки войсковые превзошли.

-А чё, тогда гонор свой показываете, - все пристает и пристает Васёк, - ты бы на себя со стороны посмотрел. Только к нам попал, и тут же выёживаться стал: я – десантник. Так и охота было в морду заехать.

-У каждого рода войск свои традиции, - еле шевеля онемевшим заплетающимся языком пытаюсь объяснить я, - наша традиция это выпендреж в мирной обстановке, а в боевой …

-Мы не хуже вашего воюем, - размахивая здоровой рукой, кричит мне Васёк.

Слипаются у меня глаза и я уже не вижу возмущенное лицо бойца из разведроты мотострелкового полка, неразличимым шумом доносится его голос. Крепкая это штука медицинский спирт, пусть и разведенный, пьян я в дупель.

-Слышь, - трясет меня за плечо Федька фельдшер. Хочу, но не могу открыть глаза, а он назойливо все зудит и зудит мне в ухо:

-Завтра тебе эвакуацию предложат, так ты не соглашайся. Госпиталь в Союзе это мрак. Рана у тебя не опасная, всё заживет. Слышь? Не соглашайся.

-Ладно, - еле бормочу я и проваливаюсь в сон.

Через три дня когда мясо на ране уже затянулось и я более менее уверенно ковылял, вернулся наш батальон. Усталые, грязные, оборванные, голодные такими они пришли с гор. Мы всегда такими возвращались. Те кто вернулся. Прожженные солнцем, обессиленные и счастливые. Живы! Живы! Опять живы! Ковыляя, таща ранец и пулемет, бреду к своей роте. Наши с третьего взвода уже кружком сидят. Брошено на землю РД поверх личное оружие.

-Ну ты тут и харю отожрал, - встречает меня Филон встает и хлопает по плечу.

-А где х/б новое и ботинки урвал? – с легкой завистью спрашивает живой и здоровый Лёха.

-Свистнул небось? – смеется Муха.

-Пожрать тут чего есть? – скалит желтые зубы Баллон.

-А Сашка Петровский где? – осматриваясь ищу командира взвода.

-Да живой он, - улыбаясь, успокаивает Лёха, - к комбату пошел.

-Угощайтесь ребята, - я достаю из своего РД: тушенку; хлеб; флягу с разведенным спиртом. Выкладываю сигареты. Прошу:

- Герку связиста позовите.

За Геркой Баллон сбегал. Выпили, пожрали, еще по глотку выпили. Закурили. Обходя нашу группу и с завистью на нас поглядывая, проходят бойцы из других взводов и рот батальона. Извините ребята, не приглашаем, на всех не хватит. Сами шуршите. Они и пошли шуршать разбредаясь между палатками мотострелкового полка. А как же мало нас осталось в первом батальоне.

-Минометный расчет, который нас тогда накрыл, - закуривая, начинает рассказывать Филон, - ребята достали. Они суки за горкой позицию оборудовали, вот мы их ночью и не приметили. Как вертушки отстрелялись, вот тут-то они по нам навесным и долбанули.

-Мы их прямо на позиции взяли, - злорадно усмехается Лёха, - не ждали они, что мы так быстро до них дойдем.

-И?!

-Сашка орет: «Огонь!». Ну и дали огоньку. Мы ещё когда на вершине были, видели, что одного из вашей группы тащат, а другой еле идет. Только не знали кого … А потом Филон пришел и говорит: Витёк убит, а ты ранен, - со смаком покуривая ароматную сигарету, поясняет Муха.

Смотрю на него. Где ж только у него душа то держится. Сам маленький такой, да еще и так похудел, просто кожа да кости, щели ввалились. Вот только щетины не было, не росла у него еще щетина, не брился он еще.

-Еще во втором взводе лейтенанта Галиева убили, - продолжает рассказывать Филон, - его взвод нас в ГПЗ сменил, а тут засада. Галиев ребят, пока они по камням расползались прикрывал, вот пулю и словил. Еще с его взвода тогда же двоих убили. И с первого взвода еще через день одного …

-В первой и третьей ротах тоже потерь полно, - вмешивается в разговор Герка, - и у нас во взводе управления радиста убили, я теперь его рацию таскаю.

-Духов минеров, что тогда с тобой взяли, афганским коммандос передали, - усмехается Лёха, - небось теперь в ихнем десанте будут служить, коммандос под такую их …

Это тоже обычным делом было, сегодня он дух, завтра его поймали и если он «раскаялся» то в афганскую армию или царандой его служить забирают.

-Эх как ребят то наших жалко, - тихонько по-бабьи вздыхает Баллон.

Курим и молчим. А небо то тут какое синие, ни облачка. Воздух чистый, дышится легко. Да, уходили в горы сентябрь был, а теперь уж октябрь подвалил. Все равно жарко, только ночами в горах холод до костей пробирает. А еще скоро мы с Лёхой вдвоем во взводе останемся, все остальные на дембель уйдут.

-Дать мне сигарет, - скрипучим голосом с подчеркнутым балтийским акцентом как обрубая каждое слово просит подошедший к нам Пауль.

Пауль Сависаар эстонец. Долговязый, белесый, бледноглазый. По морде сущий фриц. Он тоже пулеметчик, только у меня РПКС, а у него ПКМ[3]. Было у нас в роте отделение ПКМ четыре пулемета. Они средством усиления считались. Я с Паулем постоянно дрался. Он разок, в самом начале моей службы в бригаде, меня русской свиньей назвал. Я его чухной и нацисткой шлюхой. И пошло дело. На дух друг друга не переносили. Как куда вместе попадем так обязательно драка.

-Паулю скальп сняли, - кивая в его сторону, смеется Муха, - снайпер стрелял. Бац! Пауль валится, в каске дыра, кровь пошла. Думаем: убили парня. Снайпера загасили. Его вытаскиваем, только полезли документы забрать, а он: «куда в карман лезешь?»Каску снимает, а ему пуля вокруг головы круг очертила, кожу стесала и вылетела. Мы в хохот. А он: «Чего смеешься как русский осел?»

-Ты фриц недоделанный, - вызывающе и опять нарываясь на драку говорю я, - ты разве не знаешь, что у русских нет ослов? Такой скот только у вас водится.

-Ты русский осел! – засопел Пауль и уставился на меня белесыми глазами.

Упорный парень. Три раза я ему каждый глаз подбивал, он мне нос ломал. Бои как говорится, шли с переменным успехом.

-Пауль! – быстро встал с земли Филон, - пока он ранен, то я за него.

-Ты не есть русская свинья и осел, - отказался от неравноценной замены Пауль, и снова потребовал, - дать мне сигарет.

Все засмеялись, как раз Филон то и был русским. Герка хоть по военному билету и числился русским, но уж больно для славянина был скуласт и узкоглаз. Муха башкир, Лёха узбек, Баллон украинец, я татарин.

-Покажешь скальп дам сигарету, - стал я поддразнивать Пауля.

-Может тебе еще танцевать? – желчно огрызнулся Пауль.

Белесые его глаза сузились, кулаки сжались и видать «зачесались», так ему хотелось в драку броситься. Но курить хотелось сильнее и он снял старую с обвисшими полями панаму. Красный как обруч охватывающий голову шрам. Редкие коротко остриженные белые волосы в запекшейся крови, умыться наверно еще не успел. Достаю из пачки пару сигарет протягиваю ему. Он их не берет, вырывает. Нахлобучив панаму, не поблагодарив, повернулся ко мне спиной.

-Пауль!

Он резко как в бою одернулся. Я достаю из кармана упаковку с таблетками анальгина, протягиваю:

-Держи Фриц, башка то небось трещит.

Чуть поколебавшись Пауль берет таблетки и уходит. Пройдя несколько шагов всё также не оборачиваясь сухо бросает:

-Спасибо.

Странный парень, не с кем не дружит, особняком держится. Часто ходит навещать своего земляка из четвертого батальона. То есть это не совсем земляк, латыш из Риги. Но для Пауля, за отсутствием эстонцев, он видать все равно «благородных» балтийских кровей. Я этого латыша ещё по учебке знаю, нормальный парень. Он-то мне и рассказал, что в семье Пауля в сорок шестом чекисты деда с бабкой расстреляли, якобы за помощь «лесным братьям». И чего теперь? У нас кого не копни почти у каждого в родне, этот расстрелян, репрессирован, помер с голодухи, отмотал срок или сдох на зоне. Время такое было. Одни стреляли и сажали, другие вставали у стенки или мотали сроки, все остальные молчали. А дети их уже все переженились, а мы их внуки. Разве свою кровь разделишь? И у меня прадеда в тридцать седьмом за то, что он постоянно мечете молился расстреляли.Он перед смертью от веры не отрекся. А оба деда у меня в составе Красной армии на Отечественной войне воевали, один убит, второй инвалидом вернулся. Память о них для меня тоже свята. Ну и что мне теперь из-за расстрелянного прадеда к духам что ли переходить? По своим товарищам стрелять? Они-то тут причем? Слышь Пауль, мы то тут причем, что твоих постреляли. Ты сам-то разве здесь не стрелял?

Радуйся Пауль Сависаар, теперь твоя Эстония свободна и независима. Ты теперь без риска получить по морде можешь кричать русскоязычным не гражданам: «Русская свинья». Твои дед и бабка теперь национальные герои, а могилы советских солдат - наших дедов, оскверняют. Ты ж теперь в НАТО, да? Значит если, что стрелять по нам будешь?Давай Пауль стреляй! Ты это умеешь. Ну что скажешь Пауль? Может все-таки вспомнишь как в восьмидесятом промозглой зимой ты загибался в ПМП от желтухи, а ребята из твоего отделения эти «русские свиньи», достали для тебя капельницы и глюкозы. У нас в бригаде их не было, так они в медсанбат 201 дивизии ходили и там обменяли на чеки. Или как загасили снайпера который хотел тебя убить. Много что есть вспомнить. Так что есть Пауль за тобой должок. Знаешь Пауль, если ты хоть одного русского живущего в твоей стране, не ткнешь не попрекнешь, то будем считать, что мы в расчете. А насчет НАТО? Так мы тоже в ответ стрелять умеем, и ты это знаешь.

За нашим батальоном пришли транспортные вертолеты. Подходят прощаться фельдшер Федька и разведчик Васёк, жмем руки и желаем друг другу вернуться домой живыми. Может когда и встретимся с вами ребята. А вот с Файзабадом уже точно нет. Ну прощай Файзабад. Прощай Краснознаменный 860 отдельный мотострелковый полк, в твоих рядах полно отличных ребят служило, они о себе и про тебя еще напишут. А нам пора возвращаться домой в бригаду. Крутится набирая обороты винт транспортного вертолета. По бортам первый батальон, по бортам десантура, у нас еще полно дел.

[1] ХАДД – органы государственной безопасности ДРА. Аналог КГБ СССР.

[2] ВОКУ – Высшее общевойсковое командное училище.

[3] ПКМ - пулемет Калашникова модернизированный. Калибр 7,62-мм

Глава 8

Афганистан 1981 год Рождества Христова.

1401год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

И опять ПМП только уже дома, в бригаде. Опять продавленная койка в замызганной грязной палатке. Как только вернулись, я сразу санчасть пошел. Нога уже не кровоточила, и ранка затянулась, зато кисть руки опухла. Ручку мне пулька царапнула, а в ранку инфекция попала. Кисть руки давно уж пухнуть начала, я всё наделся - обойдется, а вот теперь температура, озноб еле стою на ногах. Руку как выворачивает от горячей плещущей боли.

-Флегмона, - быстренько осмотрев меня, поставил диагноз врач, молодой парень в белом халате.

После окончания медицинского института, призвали его. Пил товарищ старший лейтенант, не щадя живота своего, одно слово - полевой хирург.

-Будем резать, – сурово сказал военврач.

-Насовсем? - испугался я, - не надо доктор!

-Хочешь совсем подохнуть? – по-живодерски усмехнулся «помощник смерти», хрипловатым баском утешил:

- Не ссы, солдат! Мы быстро. Опухоль вскроем, вычистим, вылечим.

-А я думал, руку отрежете, - с облегчением вздохнул я и протянув распухшую кисть, разрешил, - режьте.

-Если сильно попросишь, то можем и всю руку оттяпать, - засмеялся врач, и предложил, – выдвигайтесь на стол, больной, будем оперировать.

Лег я на стол вытянул больную руку, мандраж меня бьет, всего колотит от страха, на орудия пытки стараюсь не смотреть, а они никелированные зловеще-красивые, так взгляд и притягивают.

-А почему вы спиртом руки и инструменты не обрабатываете, - встревожился я, глядя на приготовления к операции.

-Нет у нас спирта, - с суровым трагизмом поведал врач, - кончился спирт, - утешает, - но ты не бойся солдат, в полевой хирургии место спирта бензин занимает, им и обработаем тебя.

-Дайте хоть наркоз! – в тоске и страхе шепчу я.

-Это можно, - небрежно кивает добрый врач, - вот это всегда пожалуйста, нам для вас этого добра не жалко, - и приказывает, - Сидоров наркоз покажи больному, и если он еще раз попросит, то введи его прямо в затылок.

Сидоров, это фельдшер, он тоже солдат срочной службы, до призыва, ветеринарное училище закончил. Показывает он мне деревянный молот – киянку, ударная часть обшита кожей, и ласково спрашивает:

-Ну, как больной, будем общую анестезию делать? Или уже передумал?

Я передумал, закрыл глаза, сжал зубы, стал терпеть. Пока кисть новокаином обкалывали (местная анестезия), зубы у меня ещё сжимались, а как резать стали, так заорал. Крыл я их матом, и плакал, и снова крыл, и так до конца операции.

Медицинской службы товарищ старший лейтенант, был ты у нас в бригаде и «жнец и кузнец и на дуде игрец» хирургом, терапевтов, инфекционистом и прочая … прочая… Многих раненых ребят с того света, вытащил, многим больным здоровье вернул, меня тоже вылечил. Спасибо тебе! За то, что не было спирта, прощаю. За то, что киянкой пугал, прощаю.

Но тогда на операционном столе, сильно я жалел, что не было рядом родного РПКС, убил бы. А вот за это уж ты меня прости.

Рука после операции гореть перестала, только все ныла и ныла. Вот и сейчас ноет. Ночь уже. Не спиться. Дом вспоминаю, маму, квартиру нашу, свою забитую книгами комнату. В книжках про войну совсем по-другому пишут. Читаешь и думаешь: «Эх вот бы мне туда! Уж я бы показал!» Вот и попал, показывай. Только не я показал, а мне показали. Грязь, голод, усталость, скука, страх, боль, пока чужая смерть вот тебе и вся война. А еще и бессмыслица, не понимаю я, ну ради чего тут помирать должен. Кому всё это надо? Уж точно не мне. Не понимаю, а воюю. Как и все тут. Бессмыслица. Скорей бы закончилась эта ночь, скорей бы утро. Только ночью мучает бессонница, только ночью эти мысли как вши по тебе ползают. Днем проще и думы привычные: раздобыть пожрать, курнуть, поспать, и снова пожрать. А потом опять ночь и бессонница, такая же бессмысленная и тяжелая, как и вся эта война.

Днем от скуки хромая бродил по санчасти. Общая медицинская палатка для больных и раненых, палатка приемная, перевязочная она же операционная, жилая палатка для персонала, еще одна аптечный склад, на отшибе одиноко стоит палатка инфекционного карантина. Вот и весь пункт медицинской помощи, нашей бригады.

Просто больных как не странно мало было. Казалось бы, тяжелейшие условия, а терапевтических больных почти нет. Молодые мы все были, здоровые, да и к службе приноровились. Вот и не болели, почти.

-Вот тебе таблетка. Одна половина от головы, другая от жопы, - добродушно отвечает на приеме врач на жалобу очередного бойца:

-Ой как голова болит, ой как сильно тошнит.

Вот и все лечение. Настоящие болезни такой армейский универсальный медикаментозный метод конечно не излечивал. Но симулянтам, как их у нас называли «шлангам», помогал здорово. А вот желтушников врач с одного взгляда определял. Насмотрелся этого добра.

Гепатит Б, Болезнь Боткина, Желтуха. В Афгане для сороковой армии эта болезнь была пострашнее чем все душманские пулеметы. Не знаю как в других частях, а у нас до восьмидесяти процентов личного состава желтухой переболело. Пытались инфекционисты с ней бороться, прививки солдатам и офицерам делали и всякой дрянью пичкали, хлоркой все отхожие места засыпали, бесполезно. Не болезнь, а просто живая иллюстрация к поэме Данте про все круги ада. Ну Данте не Данте, насколько я знаю он про желтуху ничего не написал, но зато в солдатском фольклоре сороковой армии эта болезнь одно из самых главных мест занимала. Вот и сейчас прохожу мимо палатки инфекционного карантина и слышу:

Не попьешь теперь ни пива и ни водки

Не пожрешь теперь ни сало ни селедки

На лекарства будешь ты всю жизнь трудится

Гепатитчики не это ли вам снится?

Фальшиво вполголоса напевает сидящий на ящике у старой продранной палатки молоденький истощенный наголо бритый солдатик. Белки глаз у него желтоватые, сам весь бледненький, но странно веселый.

-Ты к нам? – увидев меня солдатик прекратил петь и приветливо заулыбался.

-Да так брожу от скуки, - неопределенно я отвечаю, собираюсь повернуться и уйти.

-Деньги принес? -встав с деревянного ящика, спрашивает желтушник.

-А я разве тебе должен? – чуток удивился я и остановился, рассматривая тщедушного больного воина. Этого бойца я в первый раз видел.

-Десять чеков, и ты дома, - поощряющее засмеялся желтушник, и видя моё недоумение, громче злее и увереннее повторил, - деньги гони, я зря ссать не буду.

Ах вот оно в чем дело! Дошло наконец. Членовредительство. Так это называется. В себя стрелять, это опасно, могут засечь и срок впаять, да и больно. Поэтому самострелов у нас мало было. А вот так … Самый верный способ откосить от службы и заболеть гепатитом это выпить мочи больного. В то время гепатит Б лечили в военных госпиталях в Союзе.Срок лечения составлял сорок дней. По излечении больному предоставлялся краткосрочный отпуск домой. [1] Были и среди нас такие кто добровольно уринотерапией занимался, были чего уж там. Глотнул желтушную мочу и пошла ты на хёр служба, а я теперь больной. Такой значит был довольно распространенный способ сачкануть от армии.

-Тащи стакан, - доставая из внутреннего кармана деньги и опасливо озираясь попросил я.

- О! Молодец, - оживился больной солдатик, пообещал, - я быстренько.

Через пару минут возвращается, тащит помятый алюминиевый котелок, наполовину наполненный мочой коричневого цвета и протягивая емкость подмигивая советует:

-Ты глаза закрой и махом как водку пей.

Прямо по ладони, в которой у него котелок был, я с левой руки двинул. Плеснула ему в лицо моча. Он и ахнуть не успел, как я здоровой ногой ему в промежность добавил, а когда он загнулся, то ласково пожелал:

-Ну, передавай привет Родине! Паскуда!

-Ты … - разгибаясь захрипел желтушник и не закончил фразу, скрючившись ушел к себе в палатку. Это ему повезло еще, был бы я поздоровее, так я бы его эту мочу выпить заставил.

Вот только не надо думать, что все желтушники были «шлангами» отнюдь. Большинство заболевало, от бытовых условий в которых мы жили. Потом желтуха это ведь на всю жизнь последствия. Навечно пораженная печень, слабенький иммунитет, пожизненная диета и вынужденная трезвость.Не так то и много находилось желающих, добровольно это «удовольствие» испытать. Большая часть желтушников, отлежав в госпиталях и съездив в отпуск домой, возвращалась в подразделения. Им положен легкий труд и диета. Правда смешно? В армии в Афгане легкий труд и диета. Выполняли те же работы и таскали те же тяжести, бывшие желтушники, а кормились все с одного котла. Не только своей и чужой кровушкой мы землю Афгана полили, коричневой от гепатита Б мочи как бы не побольше пролито было. Пока молодые были то ещё ничего. Пили водочку, соленым да жирным закусывали, тяжести без всяких скидок таскали. И толькочерез годы уже, загибаться стали. Таких инвалидов в сводках военных не учитывают, потерями их не считают, а ведь они тоже жертвы этой войны.

Две недели я был на излечении, на одной пайке. Не то что недоедал, голодал. Нас в медицинской палатке, семеро было, легко раненые и просто больные. Лечить, лечили, а вот кормить … не было жратвы, одну бурду давали, да и той мало. Нашу роту, опять черти по горам отправили мотаться, поддержать некому было. Вот тут-то я окончательно постиг, что такое настоящая служба и настоящий десантник.

Чем настоящий солдат отличается от плакатного? А тем, что не сдается он, выживет в любых условиях, и плевать ему на уставы и прочую военную дребедень.

Только ручка у меня двигаться стала, но еще завязанной в бинты культей была, как стал я мыслить с товарищами думу трудную - думу горькую, как еды добыть. Худой как узник Освенцима, грязный, вшивый, ослабленный, больной, вот таким я стал. Остальные больные и раненые не лучше.Решились мы не умирать голодной смертушкой, а пойти на дело страшное, опасное, требующее настоящей военной доблести. А именно ею издревле и отличались десантники и этому их упорно и настойчиво учат отцы – командиры и старшие товарищи, а доблести эти: отвага, решительность, смекалка и холодное презрение к возможной каре советского закона.

В двадцати метрах от ПМП располагался бункер, а в нем продовольственный склад бригады. И не просто располагался, а охранялся бдительным караулом, и днем и ночью часовой «все ходит по цепи кругом». На ночь заместитель командира бригады по тылу, закрывал склад семью замками и опечатывал его личной печатью. Вот как самое ценное имущество охраняли.

Силенок часового без крови снять не было, да и не будешь по-своему же товарищу бить, а чтобы ликвидировать часового, об этом даже с голодухи не думали. Что делать? На этот вечный вопрос, многие российские интеллигенты до сих пор ответить не могут, а уж бумаги то извели, а книжек то написали, уйму. Самые известные так и называются: «Что делать?»; «Преступление и наказание». В ту пору интеллигентом я не был, и потому ответ на сакраментальный вопрос: «тварь я дрожащая иль право имею?», нашел быстро: «Права не имею, но жрать хочу, а посему …» Подошел к разводящему, что вел на посты дежурную смену, он тоже из Гайджунайской учебки был одного со мной призыва, и быстро с ним договорился, он с часовым перемолвился. И готово дело.

Ночью, семеро увечных, трогательно помогая друг другу, разобрали крышу бункера и два часа в меру сил тягали со склада продовольствие, затем крышу аккуратно закрыли, печати, замки все осталось в целости. А часовой, пока мы действуя преступной группой расхищали военное добро, бдил чтобы нас случайно не застукали, или если использовать не военный, а уголовный жаргон, стоял на стреме.

Утром майор, наш главный бригадный снабженец и кормилец, крику поднял до небес: «Обворовали!» В караульном помещении, с участием дежурного по части и с разрешения комбрига, провели обыск. Нет ничего, ничего не знаем, печати и замки все целое.

-Да как вы вообще? Товарищ майор! Такое …, про нас могли подумать? – возмущаются солдаты и офицер начальник караула.

Обыскали помещение роты, с которой наряжался караул, нет ничего. Все ямы, все укромные места обшарили, ничего не нашли.

Палатки ПМП с больными и увечными, обыскивать и не подумали. Не могли, значит и представить себе, что убогие такое дело могут провернуть.

Испарилось все. Комбриг уже на майора косо смотрит:

-А может майор, это твои подчиненные украли? Может зря ты на караул клевещешь?

-Мои в меру воруют! - в запале признается майор.

Теперь думу трудную - думу горькую мыслили уже штабные офицеры бригады. Как все списать? Да новое довольствие получить? Но они хоть и штабные, но десантники и нам солдатам не пришлось за них краснеть и их стыдится.

У нас в бригаде от третьего батальона несколько рот отдельными гарнизонами стояли, снабжали их естественно со складов бригады. Обычно за продовольствием и боеприпасами они сами ездили, грузовые машины под прикрытием БМД. А тут герой зам по тылу, со своими писарями и кладовщиками, сам им повез продукты. БМД на буксире потащил старую раздолбанную грузовую машину. Вы уже догадались? Совершенно верно! Напали на эту колонну враги, но писаря и кладовщики отбили вражье нападение. Машина с продовольствием сгорела? Ну, так на войне не без потерь. Выписать новое!

-А у вас товарищ комбриг, даже писаря воевать умеют! Отлично учите личный состав! Объявляю вам благодарность. Отличившихся к наградам!

-Служу Советскому Союзу! – отвечает счастливый комбриг проверяющему полковнику со штаба армии, - Есть представить к наградам!

Вот какую операцию спланировали и провели увечные, обессилившие от голодухи воины. Никто в накладе не остался, больные и раненые получили нормальное питание, караул свою долю, продовольствие подвезли новое, даже майор и то медальку заработал. Уметь надо служить, уметь, вот так-то товарищи.Вот только с тех пор на складе кроме часового еще по очереди дежурили кладовщики и писаря, вооруженные автоматами. Так это они бдительность проявляли. Если все воровать будут, то им бедным, что останется? Каждый раз машины сжигать? Так можно и настоящую засаду напороться.

Как только мне чуток полегче стало, а силенок от уворованной пищи вроде как и прибыло, то выставив перевязанную культю как пропуск, я стал мотаться по части.

-Вы что тут делаете? – иной раз поинтересуется встречный офицер, увидев незнакомое лицо.

-Раненый я, с первого батальона, ищу земляков, - жалобно отвечаешь, выставляешь обмотанную бинтами культю, и сразу все вопросы сняты.

Никого я конечно не искал, но в палатке санчасти постоянно находится просто невыносимо, такая там гложет тоска. А тут погулял, там знакомого встретил и поболтал, здесь знакомого встретил, последние новости и сплетни узнал, вот время быстрее и веселее прошло. Потом и для здоровья такой моцион полезен.

-Вы почему такой грязный? - брезгливо поджав губки, поинтересовалась инопланетянка, рассматривая меня.

Молча не отвечая на вопрос смотрю на девушку. Наша планета - Афган, наша Земля - десантная бригада, так откуда же ты взялась, вся такая ненашенская. Тут же догадался, вольнонаемная девушка, из штаба. А ничего, приятная такая девица, в платьице одетая на ножках туфельки. Платьице цветное, кремовые туфельки на высоком каблучке, прическа обалденная, накрашенные губки, подведенные голубеньки глазки, из другого мира создание. Я ее возле саперной роты встретил. Саперы баньку себе построили ну просто загляденье, настоящая сауна, весь штаб в нее париться ходил. Вот и я размечтался там помыться, пришел выбрать момент для «атаки», надеялся, что днем, нет там никого.

-Так спинку потереть некому, - скромненько пожалился я. А сам затаив дыхание глазами так и ласкал, так и ласкал, нежное создание с другого мира. Пылал мой взор и как только у нее платье не задымилось.

-Да как вам не стыдно так себя запускать? – возмутилась девушка, и с легким презрением добавила, - А еще гвардеец, десантник. Вы только посмотрите на кого вы похожи!

На кого похож? Х/б давно не стирано, всё засалилось, на босых ногах самодельные тапки без задников, вшивый, грязный, потный, истощенный. Вот я каков. Морщи милочка лицо, морщи. Ты же не знаешь, что никто форму солдату не постирает, кроме него самого, а как мне постирать если рука больная почти не двигается, а ранка на ноге хоть и затянулась, но нагибаться все еще больно. В ниточку поджимай брезгливо губы. Ты же не знаешь, что нет тут для рядовой солдатни бань и душевых, негде помыться, да и не могу я одной то рукой вымыться как следует. В палатке все больные да раненые у нас, воды нагреть негде, мыться негде. Лицо умыл из ржавого самодельного рукомойника и то слава богу. Где тебе знать, что потопаем мы то и полопаем, а много натопать с раненой ногой я не могу, вот потому-то кожа да кости у меня, а не играющая могучей мускулатурой фигура. Недавно в штабе ты служишь, вольнонаемная ты наша, где ж тебе знать, как солдаты строевых частей живут.

-Девушка, а вы сказочку про аленький цветочек помните? – ласковым домашним котиком замурлыкал я.

-А что? – насторожилась девушка и непроизвольно сделала шаг назад.

Хоть она и не из сказки красавица, но я все равно томно так говорю:

-Там красавица целует чудовище. И тут же от прикосновения девичьих губ алых, страшилище добрым молодцем оборачивается.

-Размечтался, -фыркнула девушка.

-Ой не быть мне добрым молодцем, никто не пожалеет царевича заколдованного, - придуриваясь как в любительском спектакле запричитал я и услышал:

-Будешь к нашим бабам приставать, так тебе и до дембеля не дожить …

Оборачиваюсь на голос, а там зам по тылу собственной персоной стоит. Упитанный такой, майор. В маскхалат одетый. Лицо у него хоть и потасканное от тягот продовольственной службы, но гладко выбритое, одеколоном освеженное.

-С какой роты и что ты тут, делаешь? – грозно нахмурившись спрашивает наш самый главный и очень хреновый кормилец и военный отчим.

-Первый батальон, вторая рота, - пожимаю я плечами, и выставляю вперед свою культю.

-Ранен что ли? – все еще хмурится майор.

Твоё какое дело? Не собираюсь я на жалость бить. Пошел бы ты на ...й! Если мне чего надо будет, так я лучше украду, чем тебя боров просить буду. Да и хрен чего у тебя допросишься.

-Почему молчишь солдат? – играя властными интонациями, спрашивает майор, выделываясь перед вольнонаемной бабой.

-Так ты ранен? – растерянно спрашивает девушка и смотрит на мою перевязанную уже загрязнившимися бинтами руку, - Где?

-У них под Файзабадом большие потери были, - басит майор, и мне так снисходительно:

-Там был ранен что ли?

-Никак нет товарищ майор, - наигранно бодро отвечаю, и не глядя на девушку с прожженным армейским цинизмом предельно нагло заканчиваю ответ, - у афганки манда с зубами попалась вот и цапнула сука душманская.

-Хам! – словом, как пощечиной хлещет девушка и краснеет. Густо хохочет майор. Я кривлю в похабной улыбочке губы.

-Пошел вон! – погасив смех грохочет майор.

Поворачиваюсь и ухожу. Слышу, как утешает нежное создание товарищ майор:

-Вы Настенька от солдат подальше держитесь. Быдло оно и есть быдло. Да и вшей от них набраться можно. А вот мы в дуканчик съездим и там бельишка вам импортного подберем, а еще сегодня у меня именины, приглашаю.

Продолжения не слышу. Ты быдло солдат второй роты, вот и катись в свое стойло. И нечего злится, ну кто ты такой, чтобы с майором равняться? Грязный, вшивый, истощенный. А товарищ майор вольнонаемную девушку в лавочку сводит, всяких красивых штучек ей накупит. Денежки у него водятся. Загонит товарищ майор стирального порошка с мыльцем, да горюче-смазочных материалов нашим афганским товарищам, вот и есть на что купить красивую тряпку и широко свои именины отметить. Солдатне вечно не хватает еды и одежды, вши солдатню мучают? Так это ж быдло, оно перебьется. А ты вольнонаемная держишь от солдатни подальше, а то паразитов от нас наберешься. И нечего на меня с жалостью смотреть, я в твоей жалости не нуждаюсь. Это тебя Настя жалеть надо. Трое вас женщин у нас в бригаде. Все вольнонаемные. Не от великого женского счастья вас в Афган занесло, от безнадежности вы сюда завербовались. Приехали вы в надежде свою женскую судьбу устроить, а еще барахла поднабрать, да и денег заработать, чего уж там греха то таить. По три оклада в Афгане платят. В Союзе столько не заработаешь. Не шибко-то вы и красивые. Красивые и дома устраиваются неплохо. Только как любит говорить начпродистый товарищ майор: «Если нет мяса, то в поле и жука раком можно». А ты что хотела? Эх милая никто тебя больно то никто и не спрашивал, а ты то что хочешь. Ты Настя сюда по вольному найму пришла, а на войне как на войне. Вот так-то девушка. Может ты и плакала по ночам в подушку, не знаю. Как говориться свечку не держал, нет у меня такой привычки. Зато знаю, что тут не кино, романтики нет, а есть оголодавшие без баб здоровые мужики. Каждый кто на тебя смотрит только и думает, да ты и сама знаешь о чём, а кто может и делает то о чём думает. А еще Настя ты уж извини, что матерился при тебе, это я от зависти и обиды, что не мне тебя обнимать. Эх девчата, нам на той войне погано было, а вам еще хуже. Вы девчата такие же жертвы войны, как и мы, раны от пули или осколка они заживут, а вот покореженная душа она еще ой как долго болеть да ныть будет. Вы уж простите если что не так …

Но не все так грустно как кажется, была и у меня в Афганистане любовь. Точь-в-точь как в романтических поэмах и балладах рассказано. Верная, взаимная, надежная. Ты помнишь моя любовь, мой родимый РПКС – 74 № ЕЕ 1232 как я за тобой ухаживал, смазывал, чистил, лелеял. Никогда я тебе не изменял. Пытались мне как шлюху навязать снайперскую винтовку, наотрез отказался. Обручили меня по приказу с АКС –74, так я его тут же бросил и к тебе вернулся. А ты меня никогда не подводил. Грязь или пыль, жара или холод, горы или пустыня, ты всегда на малейшее движение пальца руки откликался. Сколько раз ты мне жизнь спасал, а сколько моих тайн прятал? Об этом только мы двое знаем, ты да я.

Почти всё в армии говно, а вот оружие отличное. Я почти все стрелковое вооружение знаю и умею с ним обращаться и без лести скажу конструкторам и мастерам оружейникам – вы лучшие. Видал я иностранные стволы, брали мы их в качестве трофеев, так вот по сравнению с нашим оружием это просто дерьмо. Правда в числе трофеев попадались АК-47 и ДШК китайского производства, неплохие игрушки, но создали то их наши конструкторы. Китайцы их только по лицензии выпускали.

Дорогой ты мой РПКС – 74 № ЕЕ 1232 бывало, что и ругал я тебя, и злился на тяжесть твою, матом твоего папу Калашникова многократно поминал, а ты не обижался, все мне прощал, и мгновенно без всяких осечек разом мог выпустить сорок пять пуль. А секунда в бою она иной раз жизнью меряется.

В средние века, каждый рыцарь, своему мечу имя давал. Ну какой из меня рыцарь? Да никакой! А имя я тебе все же дал. Настоящее имя - армейское, самое - самое десантное. «Заебись» - так я тебя звал и в радости и в горе.

[1] Начиная с декабря 1981 года больных гепатитом Б направляли на излечение в инфекционный армейский госпиталь в Кабуле. Краткосрочные отпуска после болезни, более не предоставлялись.

Глава 9

Афганистан

Провинция Пактия. Город Гардез

1981 –1982 год от Рождества Христова

1402 – 1403 год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

-Всё наш дембель накрылся, - мрачно объявил Разведчик, вернувшийся со штаба бригады.

Его послали узнать, ну когда же отправка то будет. Когда вы суки штабные призыв осени семьдесят девятого года домой отпустите.

Мы все в одной палатке на койках сидели. Пятнадцать бойцов нас в роте осталось, да двое офицеров. Десяти уже пора домой. Они своё отслужили. Приказ об увольнении министром обороны давно подписан. Ребята сидят о доме мечтают, планы строят, а тут:

-Передислоцируют нас в Гардез, - хмуро добавляет усевшийся на кровати Разведчик, - в штабе сказали пока туда не перейдем, то хрен нам, а не дембель.

-А где хоть этот Гардез? – недовольно спрашивает Филон.

-В горах на Пакистанской границе, - от порога бросает входящий в палатку ротный.

-Товарищ капитан! Что это за херня? – возмущенно орут дембеля, - Нам, что теперь до последнего дня этого года что ли служить!

-Мне тоже смены нет, - в ответ повышает голос капитан Акосов, - меня тоже эта служба вконец задолбала!

Да товарищ капитан, это сразу заметно. Вы с первого дня в Афгане служите. Похудел ты капитан и постарел. И желтухой ты переболел ротный и ранения у тебя были, не меньше нашего ты этой войны хлебнул. Самой раздолбайской ротой в бригаде ты два года командовал. Ничего, справлялся. Зря никого не наказывал, сдури ребят под пули не подставлял, за нашими спинами не прятался.

- Собирайтесь ребята, - устало и тихо говорит Акосов, - наш батальон на вертолетах перебрасывать будут. Первыми мы пойдем.

Первыми, так и батальон наш первый, положено нам так.Строится первый парашютно-десантный батальон. Строится ребята. И вперед из Кундуза в Гардез на границу с Пакистаном. Закрывать горные тропы и перевалы, продолжать воевать, убивать и умирать.

Эх, родная, 56-я, гвардейская десантно-штурмовая, войны афганской, лошадь ломовая..., давай поднатужься и тащи свой воз дальше …. Трогай милая … трогай….

До слез было жалко, наш городок покидать, тут каждый кирпичик нами был сделан из глины и сложен в аккуратные домики. Каждый камешек потом солдатским омыт. Да куды деваться? Стали имущество собирать, на машины грузить, готовится двигать через весь Афган к новому месту службы. Погрузили ротное имущество на машины, а сами личное оружие и вещи в руки и вперед на вертолеты.

За неделю до переброски пришедший из штаба бригады, Разведчик отозвал меня в сторону:

-Слышь, мне в штабе писаря сказали, что Петровского собираются ротным назначить, уже и представление на него послали.

-Да ну?! – удивился и обрадовался я.

Конечно лучше со знакомым офицером дослуживать, а то пришлют еще мудака необстрелянного, так он нас сдури, в первом же бою всех положит.

- Точно, - чуть улыбаясь, подтверждает Разведчик, - после передислокации ротный уезжает в Союз, к новому месту службы, а Сашка Петровский вместо него. И ещё, - подмигивает Разведчик, - есть приказ по бригаде отправить в Союз наиболее подготовленных сержантов для обучения пополнения. Сейчас списки формируются. Ты поговори с взводным, если он словечко в штабе за тебя замолвит, то и тебя в список внесут.

Очень я надеялся в этот приказ попасть. Так хотелось уехать, пусть и недолго, но отдохнуть. Только меня не отпустили.

-Больно много залетов у тебя, ты же там всех на хер пошлешь, бухать начнешь, да по бабам гулять. Ещё и в дисбат попадешь, там тебе не Афган.

Так мотивировал свой отказ Петровский и глядя на мое вытянувшееся от расстройства лицо, рассмеялся:

-Ну скажи на милость, как я без тебя обойдусь. Ребята уволятся, сколько нас от старого состава останется? А ты хоть знаешь, с кого конца пуля вылетает.

Похвалил называется, утешил, вот только в гробу бы я такие похвалы и утешения видал.

До Кабула на транспортных вертолетах летели, город мы конечно не увидели, на пересыльном пункте сутки кантовались. Потом опять погрузка на вертолеты, часовая болтанка в воздухе и пожалуйте на высадку. Привет Гардез, 1500 метров над уровнем моря, разряженный горный воздух, холодина и пустое заснеженное поле.

Как и в 1980 году при вводе бригады в Афганистан, так и в 1981 году при ее переброске в Гардез, наш первый батальон выбросили в чисто поле, выживайте. Вот только вопросов уже никто не задавал: «Как, зачем, почему?» Знали, никто нам ответы на эти вопросы не даст. Мы сами себе ответ. Ничего дело привычное.

Расчистив от снега площадки, быстро раскинули палатки, выставили охранение и пошли с новым местом знакомится, жрать искать, топливо собирать, брать себе все что лежит, а плохо лежит или хорошо, это нас не волновало, раз лежит, значит наше.

Нас в Гардезе танковый батальон дожидался, прикрывал высадку нашу, вот мы первым делом к танкистам в гости направились, обстановку узнать, присмотреть что где лежит.

-Ты куда прешь? – кричит мне из танковой башни чумазый танкист, - Жить надоело?

-Чего?! – ору в ответ, а сам глазами зырк, зырк, и приметил деревянные ящики из-под снарядов, для костра или печки лучше не придумаешь дров.

-Болван! – продолжает надрываться криком танкист, - Тут же все заминировано! Тропку видишь?

-Ага!

-Вот по ней и иди может и повезет, не взорвешься!

Мины это плохо, а вот дрова хорошо, на мине можно и не взорваться, а вот без дров мы точно ночью окочуримся. Потом все танкисты по традиции больше всего мин боятся, а мы и не очень, если знаешь минное дело, то опасаться конечно надо, а вот боятся нечего. Противопехотные мины они двух видов бывают, нажимного действия и натяжного действия на растяжках. Если под ноги смотреть, то растяжку всегда увидишь, да и мину нажимного действия заметишь, их не глубоко закапывают.

Смотрю под ноги, подхожу к танку, танкисту зубы заговариваю, а Муха с Лёхой, раз, пустые ящики из-под снарядов похватали и побежали, а я их от разгневанного танкиста прикрываю. Он матом кроет, а я ему пулемет показываю. Танковый экипаж из машины выпрыгивает и в бой рвется. Их четверо, а я один. Прямо под ноги им очередь пускаю, они в танк. Я по тропе бегом к своим.Танковая башня стволом в мою сторону разворачивается, но вместо осколочного или бронебойно-зажигательного снаряда в меня полетел отборный мат. Да ладно вам чумазые, брань она то вороту не виснет. И вот что еще: «Товарищи танкисты при встрече с десантом клювом не щелкайте»

Так дрова есть, пора и о питании подумать, о горячем естественно, пайки то нам надоели. Ящики сложили в палатке, их Муха охранять остался. Вместо Мухи, Филон за жратвой пошел. Бредем, нос по холодному ветру держим, то под ноги смотрим, то окрестности оглядываем. Вот овечки пасутся и пастух при них. Милый пасторальный пейзаж, мирная деревенская идиллия. Ох, не знаком еще пастух с десантурой, а то бы увел свою отару, от греха подальше, но ничего сейчас познакомимся.

Вечером у нас полусырая обжаренная на костре баранина, вечером у нас в палатке тепло, ничего жить и на новом месте можно. Офицерам в их палатку еду отправили. Командиры, жареное мясо кушают, водочку, нами еще на пересылке затаренную, вежливо выпивают, а вот нескромные вопросы, не задают. Выпили, покушали, посты выставили, тощие со скомкавшейся ватой матрасы на голую землю расстелили, и баиньки, не раздеваясь. Ночью батальон обстреляли. Думаете, сыграли тревогу: «Рота в ружье! К бою!» А вот и нет. По характеру и темпу стрельбы сразу определили, огонь по нам ведут с большого расстояния, судя по звуку из легких пулеметов, наши посты вяло так отстреливаются, значит оснований для беспокойства нет, перевернулись на другой бок, и дальше спать. Эка невидаль стрельба, мы этого добра и насмотрелись и наслушались.

Вот так служба в Гардезе и началась. Холодно на горном плато где наш батальон гарнизоном встал, снега полно, ветер пронизывающий, мы бушлаты и шапки даже когда спали и то почти не снимали. Замерзшие, оборванные, мы днем по расположению и окрестностям рыскали, топливо и еду добывали, ночью посменно на постах стояли, от скуки с духами перестреливались. Вот только от греха подальше, окопы откопали, да под палаткой землю на два штыка углубили, чтобы шальной пулей кого случайно не зацепило. Что еще? Один матрас разорвали, и каждое утро пулевые отверстия в палатке ватой заделывали, чтобы тепло сохранялось. Вот и все. Знаете, пока колонны бригады не подошли, скучновато было. А к бытовым трудностям не привыкать. Спали не раздеваясь на тощих матрасах брошенных на голую землю - подумаешь, тоже мне лишение, в горах на операциях намного хуже было, и то выжили. Воды мало? Так за ней и сходить можно, все время веселее пройдет. Батальонных кухонь, с горячим котловым довольствие - нет? А мы без горячего и не сидели. Огонь есть? Есть! Вода есть? Есть! Оружие есть? Полно! Так в чем проблема то?

От скуки и что бы время скоротать, я предложил Сашке Петровскому, ночью в засаду сходить, стрелков духов попугать. Смотрит на меня офицер, укоризненно головой качает и горько так мне пеняет:

-Ты уже полтора года отслужил, а все ума не набрался. Ну и зачем нам это надо? А если убьют кого из ребят, случайно тогда что? Сиди уж умник и не рыпайся, если прикажут тогда и пойдем.

Вот какие толковые у нас командиры были.

Через неделю после нашей высадки бригадные маршевые колонны с бронетехникой и машинами подошли. Вот и опять собралась наша бригада. На изношенных за два года машинах два наших батальона дошли, а моторесурс у техники давно исчерпан, да только третий и четвертый батальон этим не испугаешь. Кулибины бригадные сами пахали и технику работать заставили. Инструмент один - родная русская кувалда. Запасные части – безостановочный военный мат да смекалка солдатская. Вот так и прошли через весь Афган. Сами все от горючего и масел черные, вымотанные, голодные, оборванные, замерзшие, но дошли, даже потерь почти не было. Вот какие у нас десантно-штурмовые батальоны были. Третий батальон сразу в Логар ушел. Третий ДШБ у нас был, как кот у Киплинга, всегда гулял сам по себе. А остальные части, охранение выставили, за километр от палаток посты ушли, и начали обустраиваться.

Мы к машинам нашим подошли, к тем, что ротное имущество перевозили, а там, все мокрое, грязное, порванное, все в негодность пришло. Ребята, которым домой увольняться, как увидали в каком состоянии имущество прибыло, так криком от обиды кричали. Форма парадная, дембельская с превеликими трудами добытая, подогнанная, вся расшито - ушитая, вся в грязные рваные тряпки превратилась.

Вошел призыв осени 1979 года в Афган босяками, и домой ехать, такими же пришлось. В грязных прожженных бушлатах, во вшивом штопано - латаном обмундировании, да в рваных кирзовых сапогах. Вот такими вы уходили домой. И в декабре восемьдесят первого года мы прощаемся:

-Встретимся еще, - обещает Филон.

-Координаты мои держи, - сует мне бумажку с написанным адресом Баллон.

-Жду тебя и Лёху в гости, - поочередно жмет нам с Лёхой руки Муха и чуть смущенно улыбается.

-Ну раздолбай пока, - стискивает в пожатии мою руку капитан Акосов, чуть улыбаясь, просит, - Смотри Петровского тут не подводи.

Он тоже уезжает, он тоже свои два года в Афгане оттрубил. Акосов сопровождает личный состав до Союза, это его последняя операция. Самая счастливая, самая бескровная.

Сухо кивает головой Пауль, прощаясь сильно бьет по плечу Герка, счастливо смеется Жук, машет рукой Челубей и первым бежит к транспортным вертолетам Разведчик.

-Держитесь тут! Пока ребята! – прощаются с нами уходящие в запас бойцы второй роты, первой роты, третьей роты, минометной батареи, батареи СПГ, зенитного взвода, взвода управления, прощаясь уходит мой первый батальон.

Не только по номеру он первый был, а по службе, по призыву. Это они, эти уходящие домой истощенные и вымотанные службой оборванцы, осенью семьдесят девятого года при формировании 56 ОДШБ стали его первым личным составом. Это они в январе восьмидесятого года первыми с нашей бригады вошли в Афганистан.

-Уйду на дембель приеду в гости, - обещаю я и верю, что сдержу обещание, и кричу вслед уходящим товарищам, - Мы еще встретимся ребята!

Никого я конечно не навестил, а переписка быстро заглохла. Новая жизнь, новые заботы, каждый пошел своим путем. Вне строя. Может оно и правильно. А вот теперь мы все-таки встретились, пусть только на этих страницах. Такими как тогда были. Привет ребята! Это же я, узнаете? Ну вспомните … я был пулеметчиком третьего взвода второй парашютно-десантной роты, третьим с правого фланга я всегда в строю стоял, первый разгильдяй в нашей роте. И пусть никто из вас этого не прочитает, но все равно скажу:

Вы братцы и есть самая настоящая десантура. Про десант любят говорить: «в огне не горит в воде не тонет» Только такие словеса пусть плетут те кто настоящей службы не нюхал. Вы горели в огне, вы тонули в грязи, задыхались в горах, коченели в засадах и реветь вам приходилось правда всё больше матом. Все было, вот только не было такого, чтобы в бою бежать, не было такого чтобы раненого и убитого товарища бросить. Первыми вы вошли в Афган, лютой зимой в голом поле выжили, в боях потом и кровью, опыт солдатский добыли, да нам передали.

Я смотрю как вы уходите, оборванные, полуголодные и счастливые. Все! Закончена служба! Домой!!!

Через месяц уже в январе восемьдесят второго года я получил письмо от Мухи. Разлинованный листок, вырванный из школьной тетради, детский почерк, аккуратно выписанные буковки, расставлены знаки препинания. Муха всегда очень аккуратным был.

«Привет! Ты как там еще живой? А у меня все ништяк, я уже дома. С Кабула нас в Ташкент отправили. Там на таможне нас прошерстили, у кого трофеи были, всё козлы отобрали. Калика с четвертого батальона помнишь? Его с наркотой на границе хлопнули. Наш ротный с нами был, так он его отмазывать ходил. Отпустили. Капитан сразу в Чирчик уехал к своим. Остальные кто куда разбежались.А мы - Филон, Баллон и Я к Худому в гости отправились. Ты же Худого из Ташкента помнишь? Он ещё той весной на дембель ушел. Заваливаемся к нему. Он так обрадовался. И сразу бухать стали, до утра. За всех вас, и за тебя тоже пили. Утром Худой чеки у нас взял и свалил. К обеду приходит и всё нам приносит: новенькие шинели с начесом; парадки; тельники; береты; знаки; сапоги. Все что надо короче. Мы ему: Где добыл? Худой смеется и говорит, что за чеки тут тебе не то что любую форму достанут, но и всю жопу оближут. Чуть похмелись и сели мы ушивать парадки, а Худой опять хохочет, мол на хер вам это надо, пошли дальше бухать, по дороге к портному зайдем, он всё и сделает. И точно, портной как чеки у нас увидел, весь расцвел, заюлил и за день всё так сделал, что лучше и не надо. Трое суток у Худого пробыли, квасили не просыхая, а там по домам разъехались. Когда прощались Филон по пьяни заплакал даже.Дома до меня, пока форму носил, то менты, то патрули постоянно цеплялись. Никто не верил, что я десантник с Афгана и медаль у меня настоящая. Документы покажу, а эти суки только ржут, мол ну и десантники пошли, задохлики одни, детский сад. А еще мне водку в магазине не продают. Знаешь, как обидно. Как воевать и подыхать, так можно, как водяру хлестать так, ты ещё маленький. И с бабами мне пока не везет. С девушкой одной хотел встретиться, а она мне: «отвянь пацан сопливый». А так все нормально, летом учится пойду, пока думаю куда работать устроится. Новый год дома с мамой и папой встречал, так я за вас ребята персонально выпил. Как вы там? Лёшке привет передавай, нашему Петровскому тоже. Ну пока. И пиши, давай!»

Маленький, тощий, весь такой субтильный, еще ни разу ни брившийся Муха, да откуда знать этим сукам, что ты лучшим бойцом у нас в роте был. Откуда знать той девушке что говорила: «отвянь пацан сопливый», что летом восьмидесятого ты один против сотни выстоял и пятерых духов в бою завалил. Первым, вы понимаете первым, в нашей роте получил медаль «За отвагу». Муха – друган, да плюнь ты на них! Мы-то знаем, что если и есть в наших войсках настоящие солдаты десантники, то ты в самом первом самом лучшем гвардейском десятке далеко не последним будешь. Муртазин Рифкат - Муха это я тебе не по дружбе говорю, так оно и есть.

-Чего Муха то пишет, - Лёха заглядывает мне через плечо. Даю ему прочитать письмо. Лёха матерится:

-Я бы этих чморей, хоть патрульных хоть ментов, что до Мухи докопались, враз бы уделал. А эта сучка? – Лёха тыкает пальцем в строку письма где написано, как Мухе отворот дали, - Да она просто блядь!

-Товарищ гвардии младший сержант! – насмешливо и намеренно строго повышая голос, говорю я Лёхе, - Прекратите употреблять не уставные выражения. Вы какой пример подчиненным подаете?

-А ты товарищ командир третьего взвода уже совсем охренел? – в том же тоне отвечает Лёха, легонько толкает меня кулаком в грудь и заливается смехом.

Да представьте себе, я уже командир третьего взвода и младший сержант. Это я-то, вечный военный и пожизненный раздолбай. Забавно, но не смешно.

-Принимай третий взвод, - месяц назад недовольно приказал мне Петровский. Он теперь старший лейтенант и командир второй роты.

-Ты Саша чокнулся? – возмутился я, - Какой из меня на хер командир?

-Сам знаю, что никакой, - как от нашатырного спирта морщит лицо Петровский и мрачно спрашивает, - А из кого мне выбирать? Кто у нас остался?

Все, кто остался все командирами стали. Хохол принял первый взвод, Владик – второй, вернувшийся из госпиталя Мишка – четвертый, Лёха – командир отделения ПКМ, переведенный к нам с третьей роты Жорик – принял два расчета отделения АГС. Я всё в третьем взводе числился. Да выбора у нового ротного не было.

Надо служить, надо обучать пополнение, и нечего тут выделываться товарищ солдат. Тебя учили? Вот и ты начинай! Видали такого? не хочет он видите ли за них отвечать!? А тебя никто и не спрашивает. Присвоить звание: младший сержант, назначить на должность заместителя командира взвода, обязать исполнять обязанности командира взвода. Вы товарищ младший сержант поняли приказ? Вот и выполняйте!

Построенные в шеренгу дети, дрожа на холодном зимнем ветру, вертели тоненькими шеями, ошалело разглядывая дырявые занесенные снегом палатки и видневшиеся вдали горы. Там за этими перевалами Пакистан, там за этими пока непроходимыми занесенными снегом горными вершинами расположены учебно-тренировочные базы моджахедов. Там уже учат духов убивать этих детей. Детей, призванных в армию, попавших служить в десант и направленных к нам в отдельную гвардейскую десантно-штурмовую бригаду, дислоцированную в Афганистане в городе Гардез, что стоит в пятидесяти километрах от пакистанской границы.

Скоро мы встретимся, те кого специально натренированные спецы по уничтожению людей обучают в Пакистане, и те кто сейчас со страхом и недоумением слушают меня. Это мне придется их обучать. Я не специалист по убийствам, я самый заурядный плохо дисциплинированный солдат и только из-за нехватки младшего командного состава, мне присвоили звание: «младший сержант», назначили командовать взводом и приказали учить этих детей. Учить убивать, учить выживать. Всего полтора года назад учили меня. Хорошо учили. Я выжил. Ну что ребята? Давайте знакомится:

- Ты! – ткнул я пальцем в стоявшего в строю правофланговым высокого уже посиневшего от холода и сгорбившегося пацана, - умеешь на гармошке играть?

-Нет, - чуть помедлив, растерянно отвечает солдатик,

-Плохо, - огорченно заявляю я, разочарованно пожимаю плечами и добавляю, - очень плохо

-Я умею! – слышу выкрик из строя

Подхожу, рассматриваю крикуна. Среднего росточка, весь уже заморенный службой ребенок, носом шмыгает, шинель не по размеру, одно слово: новобранец - шнурок.

- А еще я на баяне и аккордеоне умею, - добавляет солдатик и неуверенно улыбаясь, дополняет, - я в музыкальной школе три года учился.

Коротко без замаха бью музыканта кулаком в солнечное сплетение. С коротким стоном он валится на грязный затоптанный снег.

- Запомните правило номер один, - спокойно объявляю я изумленным подчиненным, - хочешь на войне выжить – никогда не высовывайся. А теперь, взять условно убитого и разойдись.

Они мои подчиненные, они мои новые товарищи, те с кем мне придется воевать в горах Афгана, ушли в палатки. Двое последних уходя и оглянувшись на меня подняли так и не вставшего музыканта и потащили его под руки.

Конечно, всё можно просто словами объяснить, так мол и так ребята, осторожнее надо быть. Только в армии присказка такая есть: «Можно Машку за ляжку и козу на воз». Не словами учат солдата на войне, ему вбивают в подсознание в безусловный рефлекс, требование: «хочешь на войне выжить – никогда не высовывайся». Именно вбивают. Эти растерянные ребята, что сейчас не разговаривая, разбредаются по палаткам, пораженные жестокостью и неожиданностью случившегося получили сегодня первый урок. Их еще много будет этих уроков, но этот первый, они запомнят на всю жизнь.

Задолго до появления штатных психологов с их заумными тестами, в армии была разработана своя система психологической подготовки. Жестокая система, внешне абсолютно бессмысленная и к сожалению, весьма действенная. Не ученые мужи ее создавали – практики. Строевые офицеры, старшины, сержанты. Очень неприятная система, поганая подавляющая человеческую индивидуальность система. Зато точно знаешь: кто на что способен. А ещё эта система вырабатывает стойкий психологический иммунитет, а без него служить в армии, а уж тем более воевать просто невозможно. А победа на войне это не парады. Победа это когда ты жив, а он убит. И чтобы выжить надо убивать. Вот чему учат солдата на войне. Выжить, но запомни, если хочешь выжить только за счет своих товарищей, тебя убьют. Запомнил? Вот и молодец! Все остальное: стрелять; бить; отступать; наступать - это уже просто выработка определенных военных навыков, научим.

А задатки у ребятишек хорошие оказались, каждый по бутылке водки привез, да харчей из маминых посылок захватил. Очень хорошо товарищи десантники. Молодцы! Сразу видно будет из вас толк.

Вечером командир второй парашютно-десантной роты старший лейтенант Петровский зашел в палатку проверить как его новые подчиненные устроились, не обижают ли их вновь назначенные сержанты. Новые бойцы второй роты, построенные у коек слушают лекцию о том, как надо жить и служить в нашем подразделении. Привезенная ими и поднесенная нам водка уже выпита. Тональность лекции и выражения в полном объеме соответствуют количеству выпитого. Мат такой стоит «хоть святых выноси», а святых то у нас сроду и не было. Заходит командир роты. «Рооота! Смирно!» – раскатисто командую я и заметив, что один воин недостаточно вытянулся, добавляю: «Я кому сказал: Смирно!? Ты чем слушаешь? Так тебя и раз этак!», а потом докладываю Петровскому:

-Товарищ гвардии старший лейтенант, личный состав налицо, отсутствующих нет, в наряде по роте три человека, происшествий нет, перед отбоем личный состав слушает лекцию по истории части.

-Я стоял у входа две минуты и слышал вашу лекцию товарищ гвардии младший сержант, - холодно говорит мне Петровский и бесстрастно разглядывает пьяных сержантов дембелей и стоящих у коек запуганных пацанов.

-Рота! – чуть повышает голос офицер, требуя полного и безусловного внимания и миг спустя коротко командует, - Отбой!

Счастливые, что им удалось не дослушать боевую историю нашей части, шустро попрыгали в кровати бойцы, каждый тощим одеяльцем с головой накрылся, так смешно прямо как в детстве: «меня не трогать я в домике».

-Я вам запрещаю, сегодня ночью поднимать личный состав, пусть дети отдохнут, - понизив голос, обращается к сержантам Петровский и интересуется, - Вы меня поняли?!

Поняли, кивают головами добре выпившие и красные от алкоголя сержанты. Очень хорошо все поняли товарищ старший лейтенант, уж кто-кто, а ты имеешь полное право не только командовать, но и точно без всяких проверок знать: твой приказ исполнят.

-Выйди на улицу, - приказывает мне ротный.

Накидываю на плечи бушлат и выхожу, у входа в палатку весь замерзший несет службу вооруженный автоматом дневальный.

Через минуту выходит Петровский, движением руки отправляет дневального погреться у печки в палатке и мне:

-Ты следи за своими выражениями, - как-то неуверенно не приказывает, а просит меня Сашка, - у тебя же один мат из пасти хлещет.

-Можешь меня разжаловать, - полный хмельной обиды упорно возражаю я командиру, - но я по-другому командовать не могу.

-Я же могу! – попрекает меня командир роты.

Смотрю на него и в который раз удивляюсь, как он вообще умудряется не просто добросовестно исполнять свои обязанности, а отлично служить и при этом совсем редко пить, и почти не употреблять при отдаче приказов не идущих к службе окончаний. Хотя, как раз сегодня от него чуток попахивает водочкой, небось с новыми офицерами за знакомство выпил. Ну что ж, если за знакомство, то в армии это дело «святое».

-Не все же такие как ты, - покоробленный его культурой я отвожу взгляд и вижу, как заметает снег через не закрытый дневальным полог прямо в палатку, машинально и совершенно бескультурно отмечаю: «надо дневальному …лей отвесить, он же нам все помещение выстудит»

-Эх ты, матерщинник, - тяжко вздыхает Петровский и вспомнив давний разговор о том, кто кем хочет стать после службы, попрекает меня, - а еще на историка хочешь пойти учиться …

Глава 10

СССР.Одна тысяча девятьсот восемьдесят третий год.

Исторический факультет провинциального института.

Обшарпанная давно не ремонтируемая аудитория. Гипсовые копии бюстов античных героев, давно слепы их глаза. Запыленным героям уже давно все равно, что о них скажут нерадивые студенты. А у нас семинар по истории древнего мира, тема: Греко – персидские войны.

Путник случайный,

Пойди и возвести нашим гражданам в Лакедемоне,
Что, мы полегли, верные закону

Эпитафией греческого поэта Симонида Кеосского высеченной на памятнике спартанцам погибшим в битве при Фермопилах я закончил свою часть выступление на семинаре.

Мои сокурсники вышли из летаргического оцепенения и с явным облегчением вздохнули, учебное время закончилось, пора бы и на перерыв.

-Прошу вас зайти на кафедру, - крайне сухо обратился ко мне в конце семинара заведующий кафедрой истории древнего мира кандидат исторических наук доцент Курбанов невысокий жилистый средних лет мужчина.

У доцента Алексея Владимировича Курбанова среди студентов и преподавателей была репутация язвительного зануды, и вызов к нему для беседы не сулил ничего хорошего. Хотя мне-то чего боятся? Историю древнего мира я знал на твердое «три» потому как на «хорошо» ее знал только Курбанов, а на «отлично» только Господь. Лекций я не пропускал, на семинарах активно работал, потому не особенно волнуясь я вошел в маленький заваленный картами и античными портретами кабинет и выжидательно уставился на Курбанова.

- Э… - против обыкновения смущенно протянул сидящий за столом доцент, и предложил, - присаживайтесь.

Молча сажусь на неудобный расшатанный канцелярский стул и жду, чем же меня огорошит Курбанов, какую такую язвительную пакость он для меня приберег.

-Понимаете, - начал Алексей Владимирович, - у меня глава в диссертации ну никак не идет, мне не хватает фактического материала. Вот вы не могли бы мне помочь?

Конечно я всегда был о себе чрезмерно высокого мнения, но не настолько, совсем не настолько чтобы предполагать, что я могу дать заведующему кафедры истории древнего мира Курбанову фактический материал для написания главы в докторской диссертации.В недоумении поднимаю брови и жду объяснений.

-Скажите вот вам известно, - уже без смущения напористым баритоном совершенно уверенно заговорил доцент, - что войско Александра Македонского проходило по тем географическим районам, где сейчас находится Афганистан?

-Допустим, - крайне осторожно и ерзая на неудобном стуле ответил я и с наигранной тревогой поклялся, - Даю вам честное слово, что в то время я в Афганистане не был, и с македонской фалангой не сталкивался.

- Э …, - сбился с лекционного тона Курбанов, - я совсем не об этом,

-Следов эллинской цивилизации я там тоже не наблюдал, - твердо заверил я его, и с серьезной миной чуть понизив голос, доложил, - раскопки которые я там проводил, результата не дали.

-Вы вели раскопки? – изумился Курбанов.

-Постоянно окопы копали, - подтвердил я и засмеялся.

-Избавьте мне от вашего убого юмора, - рассердился Алексей Владимирович, - мне надо понять, как ощущает себя человек на войне. Вы там были, возможно в тех же местах что и македонцы. Вот и расскажите, что чувствует воин в горах при вооруженном столкновении с противником. Человеческая природа почти не изменилась, и эмоциональные переживания нашего времени, от эмоций людей эллинской цивилизации существенно не отличаются. Ну-с любезный, я вас слушаю.

Тон доцента меня покоробил. Желания выворачиваться наизнанку не было и я рассматривая морщинистое лицо Курбанова стал подыскивать деликатную форму отказа.

-Это не праздное любопытство, - заметив мое замешательство, чуть повысил голос заведующий кафедрой, - а научный интерес.

Хочешь послушать? Свербит научный интерес? Ну если только ради божественной Клио, то заполучи рассказик:

-Это было в горах, тех самых горах, чьи камни еще помнят, воинственные крики бойцов македонской фаланги, - с трагическим видом и с волнением в голосе заговорил я, - Наша группа залегла под ожесточенным огнем противника, пули свистели, гранаты рвались, а нас было так мало. Я лежал в окопе, жаркое и такое яркое солнце било мне в глаза и истекая едким соленым потом я думал: «Боже мой! Какая скукотища! Я же тут до вечера совсем от тоски охренею. А вот интересно, нам пожрать сегодня ночью подвезут?» Еще ужасно хотелось ссать, но вставать было опасно, и я гадал что лучше: «Обоссаться прямо в окопе или встать и с криком: «За Родину!» первым бросится в атаку, в надежде добежать живым до укрытия и опорожнить мочевой пузырь.

-И как же вы поступили? – заметно растерялся Курбанов, - Пошли в атаку?

-Это было бы очень глупо, - вздохнул я и признался, - пришлось снять каску и поссать в нее, потом содержимое вылил за бруствер. Воняло конечно, но лучше нюхать вонь мочи, чем получить пулю и отъехать, в худшем случае в госпиталь, в лучшем на небеса.

-Вы надо мной издеваетесь? – покраснел от злости Курбанов.

-Ничуть, - пожал я плечами, а старый стул подтверждающее заскрипел, - вы спрашиваете, что чувствует воин в бою, я вам отвечаю.

-Этого не может быть, - категорично заявил зав. кафедрой.

-Очень даже может, - возразил я, - пуляли по нам издалека, осколки гранат до нас тем более не долетали и почему духи их бросали, одному только Аллаху известно. Огонь противник вел бестолковый, а в одиночном окопе, да еще почти без движения долго лежать неудобно да и постыло. Вот потому то и скучновато было. Мы второй день не ели и думали только о том как бы пожрать. А уж насчет физиологической надобности, то организму все равно есть война, нет войны, или исхитрись опорожниться или прямо в штаны наваляешь. Как видите все просто.

Курбанов в сомнении жевал губами, и с негодованием смотрел на меня. Сам он в армии не служил, к эллинам испытывал чувство близкое к благоговению, но будучи ученым признавал: им тоже надо было сикать и какать.

-Допустим, - нехотя признал он за мной, а заодно и за гоплитами македонской фаланги, право: желать есть, а затем и выбрасывать переработанные остатки пищи и воды, - Допустим, - повторил он, и предпринял новую попытку:

-Но не всегда же вы хотели есть, и все такое. А вот что вы чувствовали, сходясь с врагом лицом к лицу чувствуя его дыхание и видя его оскаленное и напряженное лицо. Помните, как у Чосера: «копье вонзилось в плоть и задрожав застыло».

-В современном бою до рукопашной дело не доходит, а если и дошло значит командир просто болван, - с явной скукой в голосе, разочаровал я доцента - что до македонских воинов, то когда они в тяжелых доспехах и с холодным оружием в руках, голодные, усталые, вшивые перли по горам, то наверняка думали: «О Боги! Как же нас заебала эта служба!»

-Не получается у нас беседа, - мрачно заметил Курбанов и я с тревогой ждал продолжения его речи, ну что-то вроде того какие серьезные проблемы будут у меня на его экзамене в частности и в дальнейшей учебе вообще.

Курбанов молча встал из-за стола, подошел к шкафу с наглядными пособиями и стал в нем рыться. За ворохом карт он нашел бутылку коньяка и выставил ее на стол, из выдвижного ящика стола вытащил плитку шоколада, погремел посудой в тумбочке и достал два граненых стакана.

-Надеюсь вы пьете? – с сарказмом осведомился он.

-Если вы по примеру эллинов будете разбавлять вино водой, то нет.

Хмыкнув, Курбанов разлил по стаканам коньяк. Пренебрегая условностями, вроде тостов и пожеланий, доцент затаил дыхание и демонстрируя отменную сноровку одним глотком выпил полстакана янтарной жидкости, выдохнул и закусил долькой шоколада. Я тоже показал, что уж чего-чего, а пить то я умею.Алексей Владимирович уверенно разлил по второй.

- Голодные, усталые, вшивые воины Александра Македонского, мечтающие вернуться домой, а не о том как дойти до края ойкумены, - заговорил порозовевший и успокоившийся Курбанов и спросил, - А о чем думали вы?

-О том же, - разглядывая яркую празднично – радостную этикетку бутылки молдавского коньяка ответил я, - у любого солдата мысли одни, и без разницы в каком строю он стоит, в фаланге, или в стрелковой цепи. Очень быстро понимаешь, что война это просто дерьмо. И хочется быстрее вернуться домой и очистится от всего этого.

-Ну-ка об этом и расскажите, - опять оживившись попросил Алексей Владимирович и пояснил, при написании работы мне очень важно знать, что думает простой воин, почему идет в бой, зачем бунтует, в чем подлинная причина того что одни бегут, а другие побеждают. Мне надо поймать эмоциональную волну войны, только тогда диссертация всеми красками заиграет, пусть от нее пахнет потом, мочой и кровью, а не академической скукой.

И я стал рассказывать, чего ломаться то, меня же по делу спрашивают.

Мы солдаты по истории только безликими тенями проходим: в строю фаланги, легиона, полка, армии, ополчения. Редко кого из нас по имени упомянут. Что ты чувствуешь солдат? Да какая хер разница! Главное, что чувствует и думает тот который приказал тебе идти убивать и умирать, это его имя запомнят потомки. А ты тенью останешься.

-А вот вы, - в конце рассказа въедливо стал уточнять доцент Курбанов, - часто в повествовании употребляете не академические термины такие как: «Зае…ли»; «Пи…сы»; «На х..й»; и многочисленные производные от этих слов. Что эти выражения несут эротический подтекст?

Бутылка давно пуста, шоколад съеден, за окнами кафедры уже стемнело, вечер. В кабинете горит электрический свет и сильно накурено, это я смолил сигареты, некурящий Алексей Владимирович воздерживаясь от замечаний, терпел.

-Вовсе нет! – возмутился я и двинул кулаком по столу, подпрыгнув звякнули пустые стаканы, - Просто без этих слов вы никогда не настроитесь на эмоциональную волну войны. Небось в бою эллины тоже не стопами и ямбами говорили. Не знаю как на древнегреческом звучит: « Е… вашу мать!» но или это выражение или его аналог они точно использовали хоть при Марафоне, хоть при Фермопилах, – и хрипловато засмеялся представив как и в каких выражениях царь Леонид отдавал в бою команды своим спартанцам.

-А можно подумать, что при отсутствии женщин, вы так сказать … - усмехнулся выпивший и заметно захмелевший Курбанов, - по примеру эллинов …

Откровенно говоря, для меня когда я стал изучать историю, было очень большой неожиданностью узнать из первоисточников, что многие античные герои были … ну как бы это помягче сказать … ну наверно так: они были ситуационными бисексуалами.

-А как вы вообще без ведения половой жизни обходились? – любопытничал доцент, - вы в своих рассказах эту сторону как-то обошли молчанием. А парни вы все половозрастные молодые да здоровые и было бы вполне естественным … в армии Македонца, например, это было абсолютно нормальным явлением.

-Нет! – бешено заорал я и возмущенно забрызгал пьяной слюней, - я в другой армии служил! Пидорасов у нас не было! – тише уточнил, - физических, буквальных так сказать не было, моральные уроды вполне достойные этого наименования иногда встречались. И потом, – быстро успокоившись и без улыбки продолжил я, - калорий в пище мало, а за день бывалоча так на службе зае…шься, что уже не до е…ли. А если уж совсем невтерпеж, то ночью приходит к тебе прекрасная незнакомка, ты страстно прижимаешься к ее нежной груди, а потом проснувшись, вскакиваешь и бежишь застирывать трусы или кальсоны. По-научному это поллюция, по-солдатски – обтрухался. Так что природой предусмотрен аварийный спуск на такой вот случай.

Взгляд у кандидата наук Курбанова был какой-то ошарашено неопределенный и он уже не перебивая молча слушал как я рассказывал.

Тут вот еще в чем дело, уже год прошел как я домой вернулся, первые три месяца пришлось специально за речью следить чтобы матерные окончания к каждому слову не прибавлять, потом вроде, как и привык нормально разговаривать, а тут армию вспомнил и пошел матом крыть.

- Так вот, выражения: «Зае…ли»; «Пи…сы»; «На х..й», - пытался я объяснить Курбанову применения специфических терминов на службе Родине, - Это не признак лингвистической распущенности и отнюдь не свидетельствует об армейском бескультурье,

И стал подводить якобы научный базис под военно-матерный язык, книжек то умных за год уже начитался, вот и выделывался,

- Эти выражения, всего лишь точная эмоциональная передача того что чувствует в данный момент тот или иной субъект военных отношений, но эта передача кроме ярких эмоций несет в себе еще и смысловую нагрузку. Проще по-военному то звучит так: «или ты е…шь или тебя еб…т». Служба в армии это априори насилие над личностью, так как тебя постоянно принуждают делать то что тебе совсем не хочется. Война — это многократно увеличенное насилие плюс бесконечной человеческой подлости. А любое насилие в человеческом сознании вольно или невольно ассоциируется с сексуальным принуждением. Желание и возможность насильно в духовном плане вые…ть подчиненного тебе субъекта военных отношений, это как апофеоз превосходства и торжества в каждом конкретном случае. Вот потому эти выражения, означают только невербальное принуждение, и в зависимости от интонации, принуждение является или безусловным и категоричным, например: «Да я тебя вы…бу! А ну вперед! Не х..й в окопе прятаться! Встать е… твою мать!» или условным в неопределенной форме: «А как бы нам еб…нуть этот пулемет, пока нас всех не переху..рили?» Далее выражения уже переходят на бытовой уровень, образуют военное арго и охватывают все сферы военной жизни, например …

-Достаточно, - поморщился Алексей Владимирович, - я все понял и примеров больше не надо.

Знаток древнегреческого и латыни Курбанов переводил взгляд с портрета Александра Македонского на портрет Гая Юлия Цезаря и еле заметно шевелил губами. По артикуляции я догадался, что он переводит на древнегреческий и латынь родные русские слова, вероятно представляя какими яркими жизненными красками заиграет его диссертация, если Македонец категорично заявит своим бунтующим и вконец зае…ным службой воинам:

- Это кто там своё еб…ло раскрыл?! Вы что совсем еба..лись!? Быстро встали в строй! Не х..й тут рассуждать! А ну вперед на край ойкумены, пока я вас всех не вые…л!.

А Цезарь, перейдя Рубикон, торжественно обратится к своим легионам:

-Ну что ребята? Вые…м отцов сенаторов?! Не ссыте орлы, вам Рим раком поставить, не х..й делать!.

Экзамен по истории древнего мира я чуть позже сдал на «отлично», а вот Курбанов докторскую диссертацию не защитил, слишком сильно по мнению ученого совета воняло от его работы потом, мочой и кровью. И обращаясь к почтенным ученым мужам из диссертационного совета в защиту не служившего в армии доцента Алексея Владимировича Курбанова и всех оттащивших свою службу солдат и офицеров, хочу тихо, тактично и вежливо спросить: «Вы это что мудаки? совсем что ли ох…ли!? Да поймите вы, не говорят солдаты хоть в строю фаланги, легиона или десантной роты так как это пишут историки, драматурги и прочая не нюхавшая своей и чужой крови братия. Проще мы говорим, намного проще. Так же просто, как проста война, где ты всего лишь вынужден убивать, чтобы не быть убитым, а все остальное всего лишь словеса. И мы совсем не виноваты, что любое принуждение в человеческом сознании вольно или невольно ассоциируется с сексуальным насилием и эта постоянная готовность к обоюдному насилию отражается в лексиконе членов военного сообщества. Вы что это, гомосеки ученые, Фрейда совсем что ли не читали?»

Ну да ладно, до всего этого еще дожить надо, а пока мы в армии, а психоанализ Зигмунда Фрейда в войсках заменяет устав, а там, где на него забивают: «большой и толстый фаллический символ», то воинские традиции.

А все-таки немного жаль, что Фрейд в нашей армии не служил, вот уж у нас то, он материала для своих научных работ набрал бы – море, или по-военному: «до полного ох…евания».

Глава 11

Афганистан

Провинция Пактия. Город Гардез

1981 –1982 год от Рождества Христова

1402 – 1403 год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.
В/Ч 44584

- Я тебе приказываю, хоть при мне не матерится, - повторно, но уже более сурово требует от меня командир второй парашютно-десантной роты гвардии старший лейтенант Петровскийи закончив разговор уходит к себе в такую же драную палатку к выпивающим и матерящимся офицерам. Ошарашено смотрю ему в спину, таких приказов я от Сашки еще не слышал. Скрипит снег под легким шагом офицера, а ботинки у ротного все потрескались, небось промокают. Надо, надо ему новую обувь достать, не командиру же на вещевом складе ботинки себе тибрить, для этого солдаты есть, они все и сделают. Сделают, если заслужил это командир, если он настоящий офицер, а не …

А утром следующего дня … Ну вот вы то как думаете, можно из восемнадцатилетних детишек только, только оторванных от материнских юбок, всего то за три недели в голом поле подготовить десантников – духодавов. Нет. А если тебе с ними в горы идти? Если тебе с ними воевать? Тогда как? Опять нет? Так вот никто тебя и не спрашивает, можно или нельзя! Нужно под такую мать, вот и весь ответ.

- В цепь! Бегом!

С первого же дня началось обучение, начали мы личный состав службе и жизни учить.

-Куда прешь? Недоумок! Я сказал в цепь, а не в колонну. А ну бегом!

-Ты что милок? Никак устал!?

Остановился солдатик, задыхается в разряженном горном воздухе, качается.

-Запомни! В десанте не ходят, в десанте бегают! Пошел! Я кому сказал пошел! – ногой бью мальчишку по пониже спины. Шатаясь он побежал в цепь. Вот так - то родной, меня тоже так учили.

Бегает рота на занятиях по тактике, во взводных колонах, в составе отделения, малой группой. Поскрипывая на снегу новенькими высокими горными ботинками, ходит от взвода к взводу Петровский, почти не вмешиваясь наблюдает за обучением. Когда подходит ближе сразу меняется тон обращения сержантов к подчиненным новобранцам.

-Уважаемый товарищ солдат! – тихо и крайне вежливо обращаюсь я к сразу испугавшемуся такого обращения воину, - пожалуйста поправьте своё обмундирование и постарайтесь запомнить, расстояние между военнослужащими в цепи должно составлять не менее пяти метров, на равнине и не менее одного метра в горах, если разумеется, позволяет театр военных действий.

-Э … - робко тянет солдатик недоуменно смотрит то на меня, то на командира роты и быстро отвечает, - Есть!

Поморщившись Петровский, быстро отходит.

-Есть на жопе шерсть! – басом реву я на солдата, - А ну в строй бегом марш!

Бегает вторая рота, первая рота бегает, третья, весь батальон днем и ночью бегает. И соседи из четвертого батальона бегают, и оттуда сплошной мат несется. А после полевых занятий, вместо отдыха:

-Каждый из вас обязан знать не только свое оружие, но и все ротное вооружение, показываю. Понятно? Приступили!

Сборка, разборка автомата, пулемета, АГСа, ручного гранатомета, миномета. Учитесь мальчики, учитесь, никто не знает, когда вам это пригодиться сможет. Никто не знает, когда нас начнут на операции посылать. Учись! Глазки у тебя слипаются воин? Спатиньки хочешь? Спать дома будешь, если доживешь. А вот чтобы дожил:

-Упор лежа принять! Отжался на кулачках тридцать раз. Ну, как взбодрился? Продолжаем изучать материальную часть.

Обед. Валит к столам мой взвод, так есть хотят, аж руки трясутся. Только уселись, как:

-Взвод встать! Вы это почему руки не помыли? По желтухе соскучились? Выходи строиться! – с голодной еле подавляемой ненавистью смотрят на меня бойцы, - Мыть руки бегооом … марш! Еще раз увижу грязные руки и морды, так вместо обеда мыться станете, а вместо хлеба мыло жрать заставлю!

Сбегали и умылись, а потом не едят, заглатывают пищу бойцы, по уставу тридцать минут на прием пищи отводится, за пять минут всю еду смололи мои солдатики, на столе шаром покати, только моя порция нетронутой стоит. Давлю фасон, ем не спеша тщательно пережевывая пишу. Порция у меня в котелке особенная – дембельская. Мало нас старослужащих в батальоне, а повара нас больше офицеров боятся, вот и имели мы самый большой кусок хлеба, самый большой кусок масла, да почти все мясо из того что на кухне было. А вот этот пацан, что напротив меня сидит, господи да какой же он голодный, так глазами мою порцию и ест, да челюсти у него непроизвольно двигаются. Точь в точь как я в учебке. Ешь солдат, пододвигаю ему свой котелок, хлеб, масло.

-А вы товарищ сержант? – не отрывая глаз от горячего мясного варева чуть замявшись, спрашивает пацаненок

-Сынок! Дедушка себе покушать всегда найдет. Ешь!

Ест, за ушами трещит как ест. Покушал солдатик? Взвод выходи строиться!

Стоят в строю не наевшиеся солдаты, я того кто мою порцию смолотил вызываю, перед строем ставлю, и бью со всей силы, ногой в живот. Блюет солдат, вся пища из него вылезла.

-Ты, почему паскуда, с товарищами по взводу не поделился? В бою, что так – же будешь только о своем желудке думать? Руками солдат, руками всю блевотину убрал, а если еще раз увижу, что ты один жрешь, то не взыщи …. Искалечу! Всем все понятно? А раз понятно то: «Взвооод бегом марш!»

Ночной учебный марш – бросок, в горах, по пояс в снегу, с полной выкладкой. Вперед! Через часок падает один, подхожу к нему:

-Встать! Пошел!

-Не могу я, мамочка моя родненькая, сил у меня больше нет, - плачет солдатик, а слезы на ледяном ветру замерзают.

Нет тут мамы, мальчик, а есть я твой командир, я тебе и за маму, и за папу, а еще солдат, я за твою жизнь, перед своей совестью отвечаю, выучить я тебя должен, чтобы не погиб ты в первом же бою. Вот потому и кричу тебе:

-А вот он может, - рядом еще один воин стоит, качается, но не падает, - А вот он, он, - поочередно показываю пальцем на солдат окружившего нас взвода, - Почему они могут, а ты нет? Они что тебя засранца тащить должны? А ну встать! Под такую мать! Пошел!!!

И бью мальчишку, бью до тех пор, пока он не встает и пошатываясь не идет дальше. Вперед взвод, вперед.

Жестоко? Да! Не по уставу? Да! А может ты сержант хамская твоя морда, просто от власти одурел? Может ты, тварь этакая, издеваешься над безответными детьми, которые под твою команду попали? Нет. Не издевался я над своими пацанами, учил, как мог. Судите как хотите. Вот только, только не было в моем взводе раненых и убитых, не было. И совесть моя … Да ладно, что там говорить. Вперед взвод, вперед! Многому нам еще надо научится мальчики, многому, а времени чуть-чуть осталось. Скоро нам на боевые, уже приказ комбриг получил, перекрыть горные тропы и перевалы, а до Пакистана, если по прямой всего пятьдесят километров. Идут оттуда духи, нас да наших товарищей убивать. Так, что вперед взвод, вперед, буду вас учить, как могу, и всему что сам знаю. Вперед мальчики, вперед родные, скоро привыкните, легче станет.

Тактика, огневая, физическая подготовка, и снова и снова и без отдыха, каждый день, до упора, до рвоты, до полного изнеможения.

-Товарищ сержант! Такие действия уставом не предусмотрены, - это мне на тактических занятиях, делает замечание, вновь прибывший командир первого взвода.

Из Московского ВОКУ он, кремлевский курсант этить его мать. Не любят выпускников этого училища в армии. За выпендрёж не любят, за то, что москвичи, за то, что у каждого второго папа генерал. За то, что почти у каждого «лапа мохнатая» в штабе. Каждому из них еще придется доказать, что нормальный он парень и можно ему верить. Смотрю я на по-строевому подтянутого высокого летёху и презрительно усмехаюсь.

Ты кто такой? Щегол малохольный, шнурок, разэтакий чтоб мне замечания делать!? Для меня один среди офицеров авторитет есть, это ротный, он свое право замечания мне делать, в горах заработал, когда взводным моим был. Рядом мы год отвоевали. А ты … да я тебя чмо московское в упор не вижу! Забил я на тебя! Отзываю лейтенанта в сторону, чтоб его солдаты не слышали и:

-Ты летеха, жить хочешь? – тихонько ему шепчу, - ты кого учишь? По уставам твоим нас всех перестреляют. Тебя первого. Тебе еще самому учиться надо, а вот когда твой взвод без потерь духов будет мочить, вот тогда свой рот и открывай. А пока цыц!

То бледнеет офицерик, то краснеет, кулачки сжимает вот- вот бросится. Давай попробуй, вот как ахну прикладом тебе в грудину, так и улетишь. Но сумел он гонор свой перебороть, смолчал, только зубки заскрипели, и жаловаться на упадок воинской дисциплины не побежал. Будет из тебя толк парень, будут тебя солдаты не только за звездочки офицерские уважать, всё будет, только потом. А пока ты только после училища, да от молодой жены сюда прибыл, а тут необученные и пока бестолковые солдаты, да наглые никого не признающие дембеля сержанты, вот так ты свою службу и начал товарищ лейтенант. Ничего обстреляешься, обвыкнешь, и любого на место поставить сможешь, и здесь и в любой другой части, и в любое время. Больше после службы в 56-й, тебе уже никто «цыц» сказать не посмеет.

-Ой, товарищ сержант, а это что? - показывает мне мелкое насекомое солдатик, из Москвы он призван, а москвичам в армии больше всех достается.

После отбоя отдыхает рота в жарко натопленной палатке. Сидят на койках бойцы и почесываются.

-Вошка это, гвардеец, вошка, - а сам за его реакцией с интересом смотрю.

-Да вы что?! Так надо же дезинфекцию делать, белье, форму все менять! – с брезгливым ужасом на лице кричит пацан.

-Делай, меняй, - покладисто соглашаюсь я.

-А как? – чувствует подвох столичный мальчик и маменький сыночек, боится впросак попасть.

-Комбригу доложи, он в штаб армии сообщит, оттуда в Генеральный штаб экстренный доклад отправят, дескать, завелись у рядового второй роты вши, надо тревогу бить, да все им менять.

Всего то месяц с небольшим прослужил солдатик, а штабам уже не верит. Мнется, но спрашивает:

-Что же делать?

-Достань бачок, всю форму и белье прокипяти, вот тебе на два – три дня и полегчает. А сам сегодня голый ложись. Смены то у тебя нет?

-Так не просохнет до утра одежда, как же я голый то буду? Или вы меня от занятий освободите?

Размечтался! Так я тебя и освобожу, губы то скатай, фантазер, а теперь слушай что тебе «дедушка» скажет:

- Ничего страшного, - усмехаюсь я, - ты же десантник, ты же гвардеец, мокрую одежду оденешь, пока на тактике будешь бегать, она на тебе и высохнет.

Кипятили форму, кипятили белье, потом на бегу одежду на себе сушили, сами каждый день ледяной водой мылись, закалились, а вот вошек так и не вывели.

-Товарищ сержант, у меня голова болит и тошнит, - заявляет мне на утреннем построении боец из второго отделения.

Смотрю, нет, не симулирует солдатик, лоб горячий, вид грустнее обычного. Достаю из личной аптечки таблетки, одна – аспирин, вторая – активированный уголь. Лечись. И в строй бегом.

-Я же болею! – удивляется солдатик, - мне лежать надо, постельный режим соблюдать.

Мама у него врач, вот умных словечек и нахватался.

-В армии воин, нет больных, а есть живые и мертвые. Ясно?

-Так точно, - с тоской отвечает юный больной воин, - Ясно.

Ничего побегал по снегу, пропотел, на ночь я ему горячего чая дал и еще одну таблетку аспирина. Утром встал бодрый, здоровый и веселый. Вот так мы простуды всякие лечили, быстро и эффективно, кстати, сами также лечились.

Строевой подготовкой почти не занимались, да ну ее на хер! Умеют в строю стоять, выход из строя сделать, в ногу ходить и достаточно. В горах не строевым шагом ходят. Уставам не учили, на кой они спрашивается нужны, уставом от пули не загородишься. Общепринятых армейских приколов типа «сорок пять секунд отбой!» тоже не устраивали, зачем? и так пацаны за день намотаются. Матом по службе конечно крыли, но специально ни над кем ни издевались, не оскорбляли. Вечером в палатке перед сном встанет по стойке «смирно» на табурет один дежурный «шнурок» с выражением прочитает:

Дембель стал на день короче

Дембелям спокойной ночи …

Вот и вся «дедовщина». Физподготовкой в личное время заставляли заниматься, это было. Пресс покачать, мышцы спины натренировать, общую выносливость развить, все требовали делать. Так ведь надо это, иначе сдохнет солдат в горах. Как без тренажеров мышцы подкачать? Ствол миномета это штанга, опорная плита миномета это тренажер для мышц спины и ног. Табурет - для упражнений на пресс, отжимание от пола для укрепления рук и общей выносливости. Спинка кровати второго яруса, вместо перекладины. Вот вам и все тренажеры, ну и бег естественно. Не простой бег, а такой когда в РД насуют по два боекомплекта, общим весом под сорок кило и бегом марш.За три недели службы в Афгане все солдаты как усохли. А уж жрать то хотели, ну как волки зимой, или как десантники всегда. Хочешь жрать солдат? Пайки с которой еще и на складе и на кухни уворуют, тебе не хватает? А вот это милый второй этап обучения. Во-первых запомни, никто о тебе заботится не собирается, во-вторых … хочешь жрать так добудь еду. Как? Смекалку солдат прояви, где есть еда вот туда и иди, вот за такую отлучку, тебя ругать не буду, зато если попадешься, получишь трендюлей по полной программе. Вы поняли товарищ солдат?

Для начала бойцы по мелочи с батальонной кухни все тырили. Там буханка с хлебом, здесь грамм триста маслица, тут кусок мяса, а уж потом:

-Я знаю товарищ старший лейтенант что это ваши бандиты, ограбили продовольственный склад, - бесится зам по тылу.

Идет в штабе бригады дознание. Вызваны, командир второй роты, командиры взводов и начальник караула. В тот день в декабре наша рота несла караул, я как раз начкаром был. В числе объектов подлежащих охране был и продовольственный склад. Надежные бункеры отрыть не успели, все имущество в палатках, а часовые вечно голодные молодые солдаты.

-Твои мерзавцы, - орёт весь лиловый от злобы майор, командиру роты, - вынесли все доппайки, а чем я спрашивается теперь офицеров кормить буду?

Затем поворачивается в мою сторону майор, кричит:

- Сержант! Признавайся! Мерзавец я из тебя всю душу вытрясу …

Признаваться? Нашел дурака! Все замки, печати и пломбы целы. Мы взяли? А ты докажи!

-Товарищ майор, - с болью, с мукой несправедливо обвиненного человека, отвечаю я, - часовые тут не причем. На складе круглосуточно дежурили ваши подчиненные …

Что майор съел? Твои подчиненные бросили ночью склад, а мои часовые не растерялись.

-Разберитесь майор в конце то концов со своими кладовщиками! – возмущается начальник штаба бригады, - вы сами просили, разрешить внутренний караул на складах, я такой приказ издал. Где же был ваш караул?!

Тот караул товарищ майор, прихватив ящик тушенки свалил пить брагу на день рожденье писаря особого отдела. Утром только вернулись. А как пропажу обнаружили, так хай и подняли. Но докладывать я вам об этом не собираюсь. Сами разбирайтесь, а наше дело маленькое: пост принял; пост сдал.

Дознание нас не уличило, зато уже вечером после смены караула в расположении роты Петровский вывел меня за палатки и:

-Ты что совсем обнаглел? – зашипел он, сжимая кулаки, - я тебе не дам офицеров голодными оставлять. Где доппайки?

-Там где и положено на складе, только в другой палатке, там где старые сапоги хранятся, - спокойно, глядя на перекосившееся от возмущения лицо ротного, спокойно отвечаю я, - их эти сучары сами там спрятали. Мои бойцы видели как они вечером втихаря ящики переносили, а вот уж оттуда ребята из них всего три ящика взяли: один со сгущенкой и два с тушенкой. А эти гондоны теперь всё на нас навешать хотят.

-Да? – Петровский чуть опешил, спросил, - Верно? – злобно выругался, быстро решил, - Пойду и начальнику штаба доложу, я им крысам покажу как офицеров голодом морить!

Пропавшие ящики с доппайками в тот же вечер нашли, а кладовщик в дурака играл: «ой забыл, что убрал, ой инвентаризацию не провел, ой не подумал, виноват исправлюсь». Про три пропавших ящика он уже и не заикался. Сильно забывчивого кладовщика отмудохали товарищи офицеры и перевели служить в четвертый батальон, а мой взвод досыта пожрал. Дристали они правда потом с денёк, но ничего, это дело житейское, уж лучше от обильной и жирной пищи животами пострадать, чем чахнуть с голодухи. Вот как учатся воины боевой науке, не по дням, а по часам постигают военное дело, все влёт ловят.Одно слово молодцы! А кто их учил? Вот то-то и оно.

Уже дома слушая лекции в институте, я с искренним изумлением узнал, что точно такой же методики в обучении бойцов придерживались спартанцы. Там тоже молодых воинов в качестве боевой подготовке поощряли самостоятельно добывать пищу. Не верите? А вы первоисточники по истории древнего мира прочитайте, там об этом черным по белому написано. Так что ж это значит мои ребята вроде спартанцев были? Путь это и нескромно, но я считаю, что десантники с нашей бригады пошустрее были. Спартанцев с детства к военной службе готовили, а мои ребятки только второй месяц как от мамкиных юбок оторвались и службу тащить стали. И потом вы вот только послушайте:

Приходит рота с тактики, личный состав весь вымотанный, замерзший, мокрый, солдатня злая до чертиков. Мечтаем согреться и обсушиться у горячих печек. Вваливаемся в палатки, а там холодина. Продрогший дневальный в шинели стоит и чуть не плачет, не смог растопить чугунную печку, не горит мокрый уголь, нет дров на растопку. Палатка промерзла, а дневальный потупив голову и виновато шмыгая носом готов принять заслуженную кару. Его сразу вся рота растерзать готова. А пацан дневальный с отделения Лёхи. Стал быть Лёхе судить его и карать.

-Смотри, - показывает расстроенному мальчику Лёха и достает из лотка с минами дополнительный минометный заряд: промасленный бумажный сверток с порохом.

Разрывает колечко заряда и порох в печку на мокрый уголь высыпает, штык – ножом вскрывает патронный ящик, два цинка с патронами отбрасывает, сухие дощечки ящика расщепляет на растопку, промасленную всю в крапинках пороха бумажку поджигает и через полчаса печка вся малиновая от жара, по палатке теплый воздух волнами гуляет. Все уже разделись до белья, верхняя одежда сушится, скоро ужин, благодать.

-А вот теперь, - сурово объявляет Лёха счастливому пацану дневальному, - Запомни! Еще раз будет печка холодной, я тебя урою. Понял?

Могут спартанцы, лютой зимой в чужих горах одними щитами и мечами огонь развести? Нет! По крайней мере мне из истории такие случаи неизвестны. А вот наши ребята запросто сумеют военное снаряжение не по назначению использовать, так сказать при острой нужде «перекуют мечи на орала». А печки у нас в палатке с тех пор жару достаточно давали.

В конце декабря пообвыкли ребята, приноровились, кое-чему выучились, пора образование солдатское заканчивать, пора вам ребята крови и пороха понюхать.

Первый выход он учебный был, вот только солдатики об этом не знали, было решено по кишлакам, что рядом располагались, маршем пройти, как говорится себя показать и на них посмотреть. Учебный то он учебный, но в Афгане никогда не знаешь когда и на кого напорешься. Поэтому собирались, как на боевую операцию, боеприпасы, пайки, разбивка бойцов по боевым группам, все как положено.

-Родной! Ты зачем сухпаек выкинул, а в РД патронов и гранат напихал?

-Товарищ сержант, так вдруг не хватит! Что же мы без патронов делать будем?

Мне смешно, а воин серьезный такой. Видит воин кровавый бой, вот кончились у взвода боеприпасы, а враг все ближе и ближе, и он достает предусмотрительно захваченные лишние патроны и гранаты, и спасает весь взвод. Со слезами на глазах благодарит его товарищ сержант, «спасибо солдат» – говорит ему ротный, к ордену его представляют, и все им восхищаются. Боже ж ты мой, ну какие это знакомые симптомы, а раз так-то неси мальчик свои патроны, неси, следующий раз, ты их выкинешь, а наберешь хлеба и консервов.

- Взвод! Слушай мою команду! Верхнюю одежду снять, приторочить к РД. Сам бушлат и ватные штаны снимаю и к ранцу привязываю. В декабре в горах минус двадцать, да ветер тысячами ледяных пуль пронизывает, в декабре в горах снега по пояс, а когда и по грудь. Да как же мы в одном х/б пойдем? Да вот так! Только так и надо ходить, чтобы от холода и ветра не умереть, налегке надо ходить, чтобы силы были, чтобы на привале или в засаде сухую одежду на мокрое и потное х/б одеть, чтобы не загнуться, вытерпеть, дойти и вернутся в родные палатки, к горячей печке «буржуйке» да к кухне батальонной.

-Твой взвод головной заставой пойдет, - говорит мне ротный, пока он сам третьим взводом командовал, мы только передовыми и ходили, советует:

-Ты особенно ребят не нагружай,

-Не учи ученого, - огрызаюсь я.

-Да? – злится Петровский, - А тебя кто учил? Ученый ты наш! Забыл умник, как сам щенком беспомощным под ногами путался.

-Ты с училища приехал, не лучше меня был, - злобно на упрек огрызаюсь я, - сам первые операции болтался как …

И не договариваю, что было то прошло, я уже давно не щенок, а он … его мы по праву считали лучшим офицером бригады. Высшую воинскую награду он получил, уважали его ребята, все с кем ему служить довелось. Да и не только мы – солдаты, даже штабные его уважали, с мнением его считались. Сколько раз он выводил нас из тупиков, когда сбивались с пути в незнакомых горах, сколько раз воевали под его командой. Знания свои на опыт этой войны помножил, вот и был третий взвод батальонной разведкой, и не разу по нашей вине не попадал в огневой капкан, наш батальон. А еще уважали мы тебя Сашка Петровский за то, что не было в тебе ни капли гонора офицерского, и ел ты с нами на операциях с одного котелка, и пару раз поминая погибших ребят водку с одной кружки пил, но при этом каждый, даже вконец оборзевший дембель, точно знал – ты командир, и свой приказ любого выполнить заставишь.

-Ты понял! Ребят не перегружай, - повторил Петровский и отошел к другим взводам.

Первые километры марша настороженно шли бойцы головной походной заставы, в глубоком рыхлом снегу тропу для роты топтали. От х/б пар валит, горячим солдатским потом обливается на двадцатиградусном морозе и ветру, третий взвод. А потом … Потом поникли головы у ребятишек, не по сторонам, под ноги смотрят, и думы все об одном: «Когда привал? Когда же вы сволочи объявите: Привал!» Не скоро еще мальчики, не скоро. До ночи нам топать, терпите.

-Это сигнальный огонь, - показываю ребятам со своей группы, небольшой продолговатый цилиндр пирофакела, - он горит три минуты, ночью этим огнем мы показываем, «свои», только не спутайте сигнальный огонь с сигнальными ракетами.

После двенадцатичасового марша по горам попадали на снег солдаты, но сначала, как и положено, огневые позиции оборудовали. Бушлаты и ватные штаны отвязали, оделись в сухое, портянки перемотали. Вот и нормально, жить можно. Вот только как в горах в снегу, пищу разогреть и горячего похлебать?

-Дальше смотрите, - я достаю котелок, бросаю туда чистый снег, чайную заварку и сахар, срываю запал сигнального огня, ярко сильно вспыхнуло пламя, подношу к котелку, минута и растаял снег, закипела вода, заварился чай. Готово, можно пить, горячий, крепкий, бодрящий, полный глюкозы напиток.

-У каждого из вас есть сигнальный огонь, как его использовать я показал, - оглядываю обступивших меня солдат, - к приему пищи приступить! Только не пожгите друг друга. А ты придурок, - это я тому солдатику, что сухпай выкинул, а патронов с гранатами набрал, говорю, - садись со мной и жри. Да не выделывайся ты, если не поешь горячего зимой в горах, то сдохнешь. Ешь, давай.

Ну, вот уже и сутки пошли, как мы вышли. Втянулись бойцы, попривыкли, если уметь, то и в горах на снегу выжить можно, и горячую пищу добыть. Подучились солдатики выживать, подучились.

-Ложись! В укрытия ползком, да тихо не шуметь, - шепотом отдаю команду.

Заметил, что метрах в пятистах от нас по склону соседней горы редкой цепочкой в колонну по одному, идут человек двадцать, вооружение винтовки и автоматы. Нагружены мешками - вьюками, тяжело идут. По укрытиям расползлись солдатики, все как учил, молодцы.

-Сержант! Люди! С оружием, – задыхаясь от волнения, шепчет мне лежащий рядом боец.

-Сам вижу.

Нет, вы только посмотрите на этого пацана, личико все красными пятнами пошло, такой весь взволнованный мальчик, уже и «товарища» при обращении пропустил, совсем к службе привык, это хорошо. Тихо приказываю:

-Приготовится… прицел постоянный … по моей команде: Огонь!

Приглушенным голосом от бойца к бойцу бежит команда: «Приготовится … Прицел … Огонь»

Из пятнадцати стволов длинными очередями, стали бить по колонне духов.

-Огонь! Огонь под такую! Огонь!

Побросали духи мешки, сами попадали и в ответ, из автоматов и винтовок, Огонь! Вот только лежим мы за камнями в укрытиях, не видят они нас толком, потому и пули все мимо просвистывают. А они как на ладони, вот только расстояние большое и рассвет тусклый, не встало еще солнце. Все равно. Огонь! Расползаются и они по укрытиям, только трое неподвижно лежат. По вспышкам, они по нам стали бить, а пульки все ближе постанывают. Ищут нас.

Перебежками вся рота подбежала, рассредоточилась за камнями. Огонь из автоматов! Огонь из пулеметов! Гранатами огонь из АГСов!Плотно мы их накрыли. Уходят духи, не бегут, а именно уходят, правильно по одному под огневым прикрытием остальных, перебежка зигзагом, и все он за склоном, не достать. А вот этот душман или от страха или просто неопытный, прямо побежал, и достала его свинцовая очередь из пулемета. Готов. Большая часть их ушла, мы их не преследовали, горы незнакомые можно и самим в засаду угодить.

Вот вам и крещение. А вон ребята и ваши трофеи в мешках, быстрее их потрошите, разбирайте и прячьте по ранцам. А вот рядом с вьюками лежат и первые убитые вами люди, мальчики. Не надо пацан, не смотри на убитого тобой человека. Понимаешь тут такое дело: «или ты его или он тебя».Ну вот ребята и началась для вас война.

-А я то… я то думал, что так страшно будет … а оказалось то ничего …

-Я сначала и не понял ничего … а потом как стал из автомата мочить …

-А это что свистело … пули? … Да? Пули! А вроде и не похоже … в кино они по-другому свистят …

-У меня автомат замолк, думаю заклинил … посмотрел, а магазин пустой … не заметил как и расстрелял…

Возбужденно переговариваются бойцы, почти кричат, недоумевают и поняли, поняли, что сколько о войне не рассказывай, не поймешь ты ее, пока сам не увидишь, что хотят тебя убить, а ты стреляешь в ответ. Я уже через это давно прошел. Я тоже первый раз почти ничего и не понял.

-Слышь сержант! А воевать то не так уж и страшно, - уже по-свойски обращается ко мне пацан из первого отделения. Весь в снегу, как опьянел от запаха пороха, от возбуждения первого боя, от первой удачи, что сам живой, а те кто убить его хотел, вот они поодаль трупами валяются.

Надо лишнюю уверенность в своей непобедимости с них сбить. На войне по-разному бывает, боевая удача, она и задом к тебе повернуться может.

-Когда ты из укрытия стреляешь, - сухо и сжато отвечаю, и смотрю на его красное от холода и такое довольное лицо, - может и не так страшно, а когда из укрытия по тебе? Как мы их сейчас расщелкали, так же и нас могут. Как вернемся, начнем тренироваться, как самим из-под огня уходить, да как в засады не вляпываться.

После марша - похода вернулись домой, оружие почистили, сами помылись, перекусили и отдыхать. Только засыпать стал, как меня солдатик толкает:

-Сержант вставай, мы тут собрали кое- что, давай к нам,

Почти с самого начала службы все бойцы в роте на мелкие группы обособились. Разбились по землячеству, по возникшим дружеским отношениям, по складу характера. В любом мужском коллективе так, особенно в армии. Я так свой взвод уже перетасовал, кто с кем дружит, тот с тем и служит. Большая часть роты уже вовсю храпит по своим постелям. А эти трое с моего взвода бодрствуют. Одна компания первое отделение третьего взвода. Закуток в палатке одеялами огородили, стол из самодельных табуретов соорудили. Вот теперь вижу, что не мальчики вы уже, а солдаты, времени совсем ничего прошло, месяц всего, а у вас и водка на столе и мясо жареное и хлеб без нормы крупными кусками порезан. Где только и научились? Как только и достали. Но военный этикет такие вопросы задавать не позволяет. Пригласили? Ешь, пей, все на столе. Захотят сами скажут, не захотят их право.

-Трофеи загнали, - с улыбкой объясняет мне Олег Вострин, тот самый боец которого я бил ногой в живот перед строем взвода, - у поваров на батальонной кухне обменяли, на мясо и хлеб, а водку ту еще с Союза как привезли, так и хранили, думали на Новый год, но раз такое дело …

-Ну, ребята с крещением вас! – чокаюсь с бойцами и пью свою долю водки, хоть и горькая ты водочка, а все равно родимая, такая - же хреново-пьяная как и жизнь наша солдатская.

А ничего прилично мне налили, граммов на двести. Сладко кружится голова, тихо плывет душа. Куда же ты плывешь душа моя? «Домой, домой» – отвечает мне душа. И знать пока не знает моя душа, что дома, она все сюда возвращаться будет, сначала во снах, а потом только в памяти. Только в памяти, да и то все реже и реже. И лица моих товарищей уже будут не от выпитой водки расплываться, а от ушедшего времени.

-Сержант!

-Чего?! - выныриваю из своего опьянения, смотрю на продолговатое, любопытствующее лицо собеседника. Тут за самодельным столом, он для меня не подчиненный, не солдат и не друг. Просто собеседник, сотрапезник, нормальный парень.

-А ты домой вернешься, что делать будешь?

Какой любопытный, а? Ну вот так я тебе взял и всё сказал. Я милый даже по-пьяни наизнанку не выворачиваюсь.

-Ты мне лучше скажи, а чего это ты по ночам в тетрадку всё пишешь? – вопросом ухожу от ответа.

Олег краснеет, не отвечает. А его дружки перемигиваются. Знают и не выдают. Все правильно ребята. Самое это паскудное дело своих выдавать.

-Стихи небось сочиняешь? – подначиваю я. Вспоминаю свой давнишний сон про Гомера и беззлобно улыбаюсь.

-Нет не стихи, - Олег не смотрит на меня, видно, что гадает: «сказать не сказать». Чуть помедлив, решился:

-Я дневник пишу, - признается он, и с вызовом говорит, - вернусь домой книгу напишу о нас и про Афган.

-Небось и про меня там нацарапал, - любопытствую я, - может покажешь? Да ты не боись, если что не так, бить и смеяться не буду.

Олег уходит к своей кровати достает лежащее на полу РД, роется в нем, вернувшись быстро перелистывает страницы и протягивает мне раскрытую общую тетрадь. С трудом разбирая текст торопливо написанный мелким неровным почерком читаю:

«Ну и сука же наш сержант, всех зае…бал! Вчера на тактике избил Кузьму, на огневой чуть не убил Дурдыева. Прямо унтер Пришибеев, нет хуже в сто раз хуже. Избил бы его, но тогда другие дембеля в землю по самый х..й вобью. Сам всегда только мясо жрет, а у нас жиденький супик с сушеным картофелем. Каждый вечер весь взвод сажает на электрический стул. Кто первый упадет, тот вокруг палатки будет с минометной трубой час бегать. Когда мы перед отбоем отжимаемся, а потом пресс до усёру качаем, он на коечке полеживает и только покрикивает: «Веселей товарищи гвардейцы, веселей» А когда набухается с другими дембелями, так строит взвод и давай мозги компостировать: «Я же для вашей же пользы стараюсь» Педагог х..ев! А еще любит во время занятий по рукопашному бою, вызвать молодого и тут же пиз…ть его начинает, да еще приговаривает: «Сопротивляйся! Под такую твою мать! Сопротивляйся!» А из нормальных слов он знает только: «Строится»; «Смирно» и «Приказываю», все остальное только матом. А вот интересно узнать кто и как его воспитывал? А еще он …»

Читаю и не верю, неужели это я такой? Нет, правда, это я что ли? Это что только таким он меня видит.

-У тебя в тексте ошибка, - сурово замечаю я Олегу, возвращая ему тетрадь, - Запомни: сука за…бать никак не может. – Язвительно спрашиваю, - Интересно знать кто тебя биологии в школе учил?

-Это образное выражение, - смутившись, оправдывается Олег, оглядываясь на хихикающих товарищей.

-Даже в образах надо соблюдать достоверность, - ворчу я, и с усмешкой добавляю, - ну ладно все верно я только матом разговариваю. А ты что же в своем дневнике, нецензурные слова используешь?

-От тебя заразился, - переходя на «ты» угрюмо отвечает недовольный критикой своего труда Олег.

-Насчет «избил бы его» давай разберемся, - требую я и пьяно усмехаюсь, - вот завтра я тебе устрою спарринг по рукопашному бою. Вот и попробуй меня избить, если сможешь. А если я такой сякой и разэтакий, а еще и хреновый, то чего меня водку пить пригласили? Я вас просил что ли? И вообще, – вставая с «каменной мордой» и духовно страдая от несправедливости, продолжил я, - за водку конечно спасибо, а если так: да пошел ты Олег на хер вместе со своим творением. Пиши, чего хочешь, мне плевать!

-Там и другие записи про тебя есть, - оправдывается Олег.

-Пригласили первый бой обмыть, - пытается удержать меня за рукав Кузьма. Это его я избил на тактике, за то, что он медленно передвигался и вечно путался в построениях, и все никак не мог толком понять, что если башку из укрытия выставлять, то пулю словишь.

-Мы сами слышали, как Лёха своим бойцам говорил, чтобы не боялись с нашим взводом ходить, потому что, ты духов чуёшь и ребят под пули никогда не подставляешь, и нас не подставил, вот и позвали, - запинаясь от выпитой водки бормочет курносый веснушчатый Валерка, лезет в своё РД и достает еще бутылку, - предупреждает, - последняя.

-Кому Лёха, - уже отходя от обиды, но все еще сердито говорю я, - А вот вам сержант Очелдыев.

-Так будешь дальше читать? – протягивает тетрадь Олег.

-Нет, - отвожу его руку, - потом в твоем романе прочитаю, и уже всем:

-Хватит пить ребята, завтра занятия, отдыхайте. Отбой!

И первый заваливаюсь спать. Лежа на своей койке улыбаюсь. Ну надо же! Вот так живешь, живешь, а тут бац и ты уже прообраз литературного персонажа. Интересно, а чего он там про меня в своей книжке напишет?

Глава 12

Россия. Москва.

Ноябрь одна тысяча девятьсот девяносто пятого года.

В конце восьмидесятых в начале девяностых годов фамилия Олега Вострина, несколько раз мелькнула на страницах периодической печати. Я всё ждал, когда он свой роман опубликует.Интересно же прочитать про Афган, про бригаду, да и про себя тоже. В жизни то я далеко не герой, а тут глядишь хоть литературным стану. Будет чем в старости перед внуками похвастать, покажу им книжку и с гордостью заявлю: «Смотрите это же я! Вот у вас какой дед в молодости был! А этот писатель у меня во взводе служил. Нормальный солдат был». Не дождался.

Москва, ноябрь одна тысяча девятьсот девяносто пятого года. В столицу я приехал по делам. Тяжелое колкое ощущение чужого враждебного города. Вывески не на русском языке, валюта: доллар USA. Мы проиграли войну. Без выстрелов под ликующий чужеземный вой, развалилась страна. Свои стали чужими, а чужие рвут и рвут в клочья упавшего одуревшего от реформ и суррогатной водки обессиленного великана. Мы в стане потерпевших поражение. Разруха, безработица, нищета. И подступающее чувство безнадежности. У меня дома тяжело болеет мама, жена в декрете нянчит мальчугана – моего сына. А тут:

-Съезди в Москву, а? – просит меня хорошо знакомый директор строительной фирмы.

Давным-давно еще в СССР моя мама работала вместе с ним. Он постарше меня будет. Когда-то он ей помог. Я уже переучился с историка на юриста и провел несколько довольно успешных процессов, этому директору полгода назад отсудил значительную сумму. Он еще пытается строить там, где только воруют. Он еще верит в будущее, а я уже нет.

-Нет, - коротко и резко отвечаю я, - у меня другие планы.

-Мне федеральную лицензию зарубили, - тихо сообщил директор.

Он без приглашения пришел ко мне домой и сейчас в кухне за столом сидит и пьет чай.

-Стройка приостановлена, деньги не перечисляют, сроки горят, все подряды на строительство уйдут к другим, мне останутся одни убытки.

Смотрю на его усталое морщинистое лицо, на тяжелые руки, на грубые обхватившие чашку с чаем пальцы. Для советских времен у него обычная была карьера: рабочий на стройке, прораб, начальник участка, директор. Днем он строил, вечером учился.

-Это твои проблемы, - холодно равнодушно в духе времени отвечаю я и выразительно смотрю на часы. Время двадцать ноль-ноль.

-Рабочим заплатить не могу, нечем, а у каждого из них семьи, - просит он, - Я тебе уже доверенность приготовил, съезди, а?

-Ты хоть представляешь, сколько это стоит в Москве выбить тебе лицензию? – все так же холодно и уже с заметным раздражением спрашиваю я.

-Свою квартиру в банке заложил, - морщится немолодой замотанный неурядицами мужик, - деньги есть. Последние деньги. Не будет бумажки, все дело пойдет прахом, рабочие на биржу, а я на помойку.

Через десять лет он в своем кабинете умрет от инфаркта, фирму возглавит его сын. Наверно это здорово, когда сын продолжает строить, вместо ушедшего отца. Строить невзирая ни на что, строить в нашей стране.

-Съезди, - моя мама с трудом опираясь на палочку вошла в кухню, чуть задыхаясь от астмы сказала, - было время он нам помог, теперь твоя очередь.

Приемные начальников, равнодушно-презрительные выхоленные секретарши, чиновные кабинеты. Это уже чужая страна, чужой город и чужие люди. Для этого города, вся остальная Россия стала просто «Мухосранском». Днем я бегал по кабинетам, ночью на компьютере правил документы представляемые на лицензирование и платил. За все. За то чтобы приняли вне очереди, за то чтобы посмотрели бумаги вне плана, за сделанные замечания, за каждую подпись, за то что человек в моем городе хочет работать и строить, а не воровать.Полученные деньги таяли, как патроны в затяжном и безнадежном бою, еще немного совсем чуть-чуть и мне уже нечем будет заткнуть очередную чиновную пасть. Экономил на жилье и еде. И чувствовал как захлестывает злоба, как в бою, когда не имеешь права быть убитым, ведь другим от этого станет только тяжелее, им же придется вытаскивать твой труп.Права на проигрыш не было, и лицензию я выбил. Пока ещё мне везёт, пока ещё не убит. Пока …

Закусочная была расположена прямо в вестибюле станции метро. Исцарапанные белые пластиковые столики, потертые пластиковые креслица, неизвестного качества и происхождения пища. Кофе с молоком мутная бурда, разогретый в микроволновке гамбургер вот весь мой заказ. Дело сделано и пора домой. Через четыре часа мой поезд. А сейчас я только перекушу и отдохну немного. Так сильно я не выматывался даже в горах Афганистана. Мимо моего столика направляясь к эскалаторам спешат люди.Серые лица, напряжение в каждом движении, пустые глаза не смотрят, они только фиксируют передвижения, а вот человеческий взгляд у каждого обращен только на себя. Молодые и старые, мужчины и женщины, они все на одно лицо. Чужое лицо Москвы девяностых годов, серое напряженно усталое лицо последних лет уходящего века.

«Но как и прежде тропой пустынной идем к горам, что бы вернуться, но и кого-то оставить там …» - услышав исполненную строку из песни своей юности я нехотя повернул голову. У входа на станцию стоял высокий сутуловатый небритый бомжеватого вида мужик в грязном камуфляже, с гитарой. Хрипловатым, похмельно-осипшим голосом он негромко пел, у ног обутых в давно не чищеные ботинки стоит картонная коробка. Пробегая мимо него прохожие бросали мелочь в коробку и не слушая исполнителя бежали дальше.

«Еще один «герой» под такую его» - равнодушно отметил я и отвернулся.

За соседний столик присели двое «ментов», молодые замотанные ребята в несвежей форме.Хозяин закусочной среднеазиатского типа смуглый лысоватый мужичок быстро вышел к ним, неся на подносе стаканчики с кофе и пластиковые тарелки с едой. Невольно слышу:

-Ему тоже, - кивнув в сторону певца приказал хозяину закусочной, мент постарше с мятыми погонами старшего лейтенанта.

-А платить? – неуверенно с легким акцентом спросил хозяин, сноровисто расставляя на столике тарелки и стаканы.

-Я вот тебя узбек, гастарбайтер ты херов, в отстойник засуну на три часа, - нехорошо ухмыльнулся мент, - там и расплатимся.

У немолодого мужика задергалось лицо, но он промолчал и торопливо вернулся в свой закуток. И у меня непроизвольно чуть дрогнули губы, мой погибший друг был узбеком, а если бы ему так сказали, он то чтобы сделал? А я чтобы сделал? Хотя про себя то я уже знаю: сижу; молчу и продолжая прихлебывать теплый кофе, слушаю.

-Ты это чего? – удивленно спросил второй мент помоложе – лейтенант, - На кой тебе этот бомжара нужен? Его гнать отсюда надо.

-Ты у нас в отделении первый день на смене вот и запомни, - объяснял старлей брезгливо ковыряя пластмассой вилкой гарнир в тарелке, - Этот – он чуть кивнул в сторону певца, - из настоящих. Когда он тут появился, то мы его в отделение отвели и все документы проверили. Льготное удостоверение есть, в военном билете отметка, что служил в Афгане есть, удостоверение к медали есть. На бутылку денег дали и отпустили. Пусть себе зарабатывает как может. И подкормить его тоже не помешает.

-Понятно, - легонько вздохнул второй мент и тоскливо заметил собеседнику, - еще неизвестно как нам командировки на Кавказ отрыгнуться, может вот так же стоять будем.

-Вот и я об этом …

Хозяин торопясь принес еще один поднос с едой, суетливо все расставил и подбежал к певцу. Быстро кивая головой заговорил, тот вопросительно глянул на ментов, старлей сделал приглашающий жест, певец не торопясь пошел к столикам.

-Не узнаешь? – глянув в мою сторону, хрипловато спросил подошедший к столику певец.

Смотрю на его помятое небритое лицо, потухшие глаза, отечные мешки алкоголика под глазами, к его помятой камуфляжной куртке на засаленной ленточке приколота медаль «За отвагу».

-Я вас не знаю,

-А я вот тебя сразу узнал, - морщится певец и скалит в улыбке давно нечищеные зубы, - не сильно ты изменился,

-Есть проблемы? – сразу насторожился старлей, и мне властно, - Предъявите ваши документы!

-Я его знаю, - все еще улыбаясь, говорит певец, обращаясь к офицеру, - 56 –я бригада, вторая рота, командир третьего взвода, - и уже мне:

-Верно?

-Ты кто? – все еще не узнавая, спрашиваю я и еще раз оглядываю его. Нет этого опустившегося человека, этого дурно пахнущего алкаша я не знаю. Разве что мельком где-то виделись?

-Олег Вострин, - представляется певец, - ну теперь узнал?

Так что же с тобой случилось Олег? Где же тебя убили? Ты же труп! Не может человек без души жить, а твоя душа умерла, я это по мертвым глазам вижу. Без души тело жить не может, только существовать. Пить, жрать, ходить, но не жить. Разве затем мы выжили на войне, чтобы дома умирать. Я же твои статьи в газетах читал, думал: «вот молодец парень, журналистом стал». Ждал когда ты про нас напишешь. Где же твой роман, под такую твою мать! Как иначе про нас узнают? Про настоящих, не терминаторов, не киборгов, не суперменов, про настоящих солдат, самых обычных ребят, брошенных в дерьмо ненужной нам войны.

-Газета где работал, медным тазом накрылась, другая работа дрянь, толком нигде не платят, жизнь паскудная, стресс водочкой снимал, тут выпил, там похмелился, вот понеслась жизня по кочкам, - закусив рассказывает Олег.

Поев менты уже ушли, час пик прошел, в этой жалкой забегаловке за столиком сидели только мы вдвоем. Уже выпили за встречу. Вспомнили живых и мертвых и ещё раз выпили за помин души погибших ребят.А Олег криво улыбаясь, все рассказывал:

-Жена ушла, родители умерли, денег нет, вот я тут и пристроился. А чё?! - Он с пьяным вызовом посмотрел на меня, - Все нормально, на бутылку на жратву всегда наберу, а чего еще надо?

Что надо? Не знаю. Каждый сам для себя решает, что ему надо. Жизнь паскудная, не платят, работа дерьмо, так у тебя одного что ли так? Всем досталось. Только мы продолжаем карабкаться по жизни, а ты сдался. Побираешься тут, по дешевке за бутылку торгуешь нашей памятью, за подачки поёшь не тобой написанные песни.

- А как же твой роман, про нас? Помнишь? Ты же обещал написать,

И не давая договорить, он меня прерывает:

-Да кому он на хер нужен?

Никому, ты прав. Такие как мы только на войне нужны. Как под жопой гореть начинает, вот только тогда нас зовут: «Товарищи солдаты! Мужики! Защитим Родину- мать! Не выдавайте родимые!» А в другое время лучше, проще не вспоминать, забыть, про тех кто откликнулся на этот призыв. А про войну приключенческие сказки рассказывать, что бы с охотой шло воевать свежее пушечное мясо нового призыва. Всегда так было. Вот только это не повод чтобы заживо умирать.

-Ну что еще по одной? – предлагает бывший солдат, бывший журналист, бывший человек, умевший воевать, но так и не нашедший в себе силы жить.

-Может ко мне поедешь? – неуверенно предлагаю я, пока замотанный хозяин несет очередную бутылку, - Работу тебе подберу, пока на стройке, а там посмотрим, квартиру найдем, если надо подлечим, у меня полно знакомых врачей …

-Ага и ты будешь как встарь мне мозги еб..ть, это делай, это не делай, - со злобной иронией ухмыляется Олег, безразлично интересуется:

-Ну и сколько у вас в Мухосранске рабочий получает?

Говорю сколько. Немного, да и задержки бывают. Но на жизнь хватит. И потом все дальше только от тебя зависит. Булькающим смехом сквозь пьяную икоту заливается Олег:

-Да ты что совсем ох..ел? Я тут за день больше заработаю …

Он уже заметно опьянел, осоловел, руками хватает закуску, запихивает в рот, наливает дешевую водку, пьет. Смачно отрыгивает. Я прощаюсь и ухожу, скоро поезд, а меня ждут дома. И слышу как в спину хрипло кричит мне Олег:

-Если тебя так приспичило, сам пиши. А мне уже все по х..й!

На его крик оборачиваются редкие прохожие, а я ухожу не оглядываясь.

Прощай Олег Вострин! Не сомневайся, я напишу. Как смогу. Ведь кто-то же должен написать про нас, а я не был героем, но и за чужими спинами никогда не прятался.

Глава 13

Афганистан. Провинция Пактия. Город Гардез

1981 –1982 год от Рождества Христова

1402 – 1403 год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

В декабре восемьдесят первого года четвертый десантно-штурмовой батальон из нашей бригады, на весь мир прогремел и «прославился». О нем в сводках новостей по забугорному телевидению и радио не раз сообщали в том плане: вот дескать каковы они, эти «рашен коммандос». Ему же было посвящено одно из экстренных заседаний правительства Афганистана. Бесстрашно вызвал батальон на бой все кочевые пуштунские племена. Численный состав этих племен, никто, даже они сами не знают. Но уж никак не меньше ста тысяч хорошо вооруженных мужчин. Кочевые пуштуны в той войне нейтралитет держали. На любую власть они клали. У них своя власть, племенная, и своя земля, а где эта земля, по которой они кочуют находится, в Афганистане или Пакистане, вождям начхать было. Пока их не трогали, они не воевали. Правительство в Кабуле, это вполне устраивало, вождям делались подарки, рядовых членов племен поддерживали продовольствием, и все шло хорошо. Пока отважные десантники …

В декабре 1981 года был четвертый батальон на операции, пытался реализовать разведанные, полученные авиаразведкой. Но душманов не нашел. Такое часто бывало, в порядке вещей, так сказать. Возвращаются наши «не солоно хлебавшие» орлы домой, а тут вооруженные люди передовой роте: угрожать; мешать проезжать; ружьями махать. И всячески свое недовольство демонстрируют. Командир десантно-штурмовой роты на всякий случай уточняет:

-Армия?

Нет, продолжают возмущаться вооруженные люди.

-Царандой?

Нет, уже на прицел наших бойцов берут.

-Местная самооборона?

Совсем уж для очистки совести спрашивает офицер. Тоже нет. На прицел берут, древними ружьями грозят, но не стреляют.

По рации запрашивает ротный комбата:

-Что делать? Не армия, не царандой, не местные отряды, оружием грозят, но не стреляют.

-Тебя, что от командования ротой отстранить, - в свою очередь, ласково интересуется комбат, - если ты до сих пор не знаешь, что делать, когда тебе препятствуют, всякие там ….

-Не надо! – просит офицер и твердо заверяет, - Знаю я что делать!

-Ну, раз знаешь, – заканчивает диалог комбат, - конец связи.

Отдает матерный и очень боевой приказ командир роты, своим бойцам. И из спаренного с пушкой пулемета ПКТ[1] дает длинную очередь башенный стрелок[2] поверх голов неизвестных, но очень недовольных присутствием десантников на своей земле, лиц. Те оторопели. А к ним шустро попрыгав со своих машин воины – штурмовики кинулись.

Раз, кулаком в морду, два ногой в живот, рывком винтовку, на себя, да переднюю подсечку провел, вот и повалил. Быстро, лихо показал свои навыки рукопашного боя десантник супротивнику. Машет захваченной винтовкой: «Готов разоружили!».

А все БМД продолжают вести стрельбу из пулеметов поверх голов, задрав стволы пушек, стрельнули пару раз из орудий, для паники. Всех разоружили, лица поразбивали, повалили, в ряд положили, но на поражение не стреляли, убитых среди неизвестных нет. Дальше! Эх «раззудись рука, развернись плечо»! Пошли обыскивать стоящие невдалеке шатры. Бабы визжат, детишки орут, десантура шмонает.Все найденное оружие и боеприпасы собрали, конфисковали, погрузили. И ручкой на прощанье помахали: «Адью!».

Спокойно вернулся в место постоянной дислокации батальон. Трофейное оружие сдали, благодарность за умелые действия получили, все просто отлично. Кроме оружия и боеприпасов набрали, нахапали и других трофеев, в основном бытовых – магнитофоны, часики, приемники, фонарики так мелочь одна. Их естественно сдавать никто не собирался.

Сутки прошли, как батальон вернулся, а из штаба армии, уже комбригу грозят: от должности отрешить; погоны снять.

«Вы хоть понимаете, что наделали? Это же пуштуны! Они утверждают, что ваши бандиты их избили и ограбили и теперь войной грозят. Приказываю вам товарищ подполковник до приезда комиссии по рассмотрению этого инцидента, своих мародеров за пределы части не выпускать» - вопит штабной чин.

Комбриг в трауре, комбат в тоске, командир роты в прострации. И опять всплыл вечный вопрос отечественной жизни и философии: «Кто виноват?» и «Что делать?» Но хоть они люди и с высшим образованием пусть даже и военным, а комбриг и академию успел закончить, но офицеры боевые, решительные, всякий комиссий за свою службу навидались. Первым ответили на вопрос: «Что делать?». Приказ командиру второй роты: «Выручай, позарез надо!» и пять жирных баранов мы приволокли в офицерскую столовую. Как их нашли и где взяли лучше не спрашивайте, только одно скажу, потерь в роте и у местного населения не было. Повар грузин помолившись принес баранью жертву богам из штаба армии и стал мясо невинных жертв мариновать. Новый приказ издает комбриг по офицерскому составу бригады: «Выручайте!» От сердца оторвали и с душевной болью, принесли в штаб товарищи офицеры заветные бутылочки. А один офицер из четвертого батальона, даже три бутылки армянского коньяка, отдал. Был он армянином, бутылки привез из отпуска и берег, чтобы достойно отпраздновать рождение сына, но был отличным парнем, хорошим товарищем и поставил общественное благо выше личной пьянки. Алтарь великой жертвы войсковому товариществу и взаимовыручке, был до краев наполнен замаринованным мясом и алкоголем.

Комиссия прилетела на двух вертолетах. Из первой винтокрылой машины выдвинулся суровый генерал и старшие офицеры, все в полевой форме, за версту от них несло желанием покарать нечестивцев, осквернивших интернациональный долг. Из второго вертолета в окружении офицеров в афганской форме вышел цивильный товарищ, министр по делам национальностей в правительстве Бабрака Кармаля.

Министр, под прикрытием десантных БМД, сразу отбыл к губернатору провинции.

А генерал с присными начал творить суд и расправу в палатке командира бригады. Два дня и две ночи заседала комиссия, начали с коньяка потом выпили всю водку, сожрали все мясо, но нашли ответ на трудный почти не разрешимый вопрос: «Кто виноват?». Да никто! Роковое стечение обстоятельств. Мародерство? Да помилуйте! Откуда? Разве наши интернационалисты на это способны? Все разговоры о мародерстве в 56-й бригаде это происки забугорных врагов и злобная клевета. Но мы не поддадимся на их грязные провокации! До браги, хоть и она была припасена, комиссия не опустилась и отбыла в Кабул в твердой уверенности, что бригада достойно представляет нашу доблестную армию на самом трудном рубеже борьбы с контрреволюционерами и империалистами.

Только отбыла комиссия, как весь личный состав бригады построили. Первым, через переводчика, перед нами выступил министр по делам национальностей, он коротко проинформировал, что конфликт улажен, и что ограбленному племени заплатили за причиненный материальный и моральный вред в твердой валюте, вежливо попросил больше так не делать, а то этой самой валюты у народно демократической республики маловато.

Вторым держал речь командир бригады. Передать ее не могу, а то меня обвинят сразу: в кровосмешении; скотоложстве; мужеложстве; порнографии; особом цинизме; разврате; подлой клевете на советскую армию и прочее… прочее … Вывод из речи скажу, комбриг настоятельно рекомендовал, больше так не поступать, не подводить его и не позорить его седую голову, а то он сделает так что: кровосмешение; скотоложство; мужеложство; совершенное с особым цинизмом, покажутся нам легким развлечением, по сравнению с тем, на что он способен в гневе. Все конфликт был исчерпан.

В первых числах марта, когда уже начал таять снег, стали проходимыми горные перевалы и тропы, случилось Чудо.

Чудом была комиссия из Москвы прямо из Генерального штаба ВС СССР. Каждый кто служил сразу скажет, любая комиссия, это сразу и непреходящая головная боль, и траур для всей части. Не ударить в грязь лицом, показать образцовую выучку и воинскую дисциплину, при этом запудрить мозги, втереть очки, накормить и напоить ораву проверяющих, вот что такое комиссия. Но эти проверяющие сильно отличались от остальных неоднократно мною виденных.Приехали они неожиданно, без предварительного за месяц уведомления, и увидели нашу часть такой, какая она есть. Возглавлял комиссию Большой Генерал, точное звание не знаю, он щеголял в новеньком бушлате без знаков отличия, но было сразу видно, что это очень Большой Генерал, так как вокруг него вьюнами вились генералы помельче. Большой Генерал[3], маленький сухонький бодренький старичок, со свитой обходил бригаду. Изношенная до предела техника и оружие, дырявые палатки, грязные в оборванном обмундировании солдаты, чуть лучше одетые офицеры, полное отсутствие хотя бы признака бытовых удобств, отвратительное питание. И при всем при этом солдатики не ныли, не жаловались, были в меру веселы и бодры. На начальство не глазели, занимались своими делами, а если кого спрашивали, то спокойно без подобострастия отвечали.

-Да как же вы служите в таких-то условиях?

-Нормально, товарищ генерал,

-А в баню вас часто водят?

-Так у нас ее нет, сами воду греем и в палатках моемся,

-А питание как?

-А вы сами попробуйте, товарищ генерал,

Откушал ложечку супа, генерал, попробовал кашки, брезгливо посмотрел на компот, понюхал плесневелый хлеб.Посмотрел на оборванного солдата в стоптанных сапогах.

-Нас на фронте в войну и то лучше снабжали! – сделал заключение, и комбригу:

-Вы докладывали в штаб армии о бедственном положении во вверенной вам части?

-Неоднократно, - хмуро отвечает подполковник, и видит подполковник, разгромный «о бардаке в воинской части» приказ, и своё позорное увольнение.

-И что? – поднял брови генерал.

-Вы сами все видите, - мрачно цедит подполковник, - добавить мне нечего.

-Вижу, - сухо кивает головой генерал, - Все вижу, а еще я вижу, что даже в таких условиях, часть выполняет поставленные перед ней задачи, а личный состав не превратился в грязную толпу …, а сохранил воинский дух, и дисциплина у вас не показная, а настоящая, такая у нас только на фронте была. Вы подполковник, настоящий командир и офицер. А со снабжением я разберусь.

Комбриг от неожиданности, даже уставную фразу «Служу Советскому Союзу!», не сказал, только покраснел немолодой мужик, как красна девица. А Настоящий Генерал дальше пошел, по жилым палаткам, по автопарку, по кухням и складам. Думаете вру? Так я сам этот разговор слышал, а до этого про наше житье бытье рассказывал и Генерала пищей угощал.

Почему я с заглавных букв его звание пишу да Настоящим называю? А сдержал он свое слово. Через неделю после его убытия к нам колонна грузовых машин подошла, а потом через день постоянно машины стали колонами приходить. Все сменили, палатки, кровати, матрасы, постельное белье, обмундирование, все новое привезли. Технику новую пригнали, все стрелковое вооружение поменяли, продовольственное снабжение улучшилось. Полевыми банями и вошебойками снабдили. Модули (сборные домики) стали строить. И такие комиссии и генералы бывали, не только одна сволочь в генеральских чинах ходила, нормальных командиров тоже хватало.

[1] ПКТ – Пулемет Калашникова танковый

[2] Башенный стрелок – правильно оператор- наводчик

[3] Главком Сухопутных войск генерал армии Павловский

Глава 14

Афганистан. Провинция Пактия.

1982 год от Рождества Христова

1403 год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

С марта 1982 года духи из Пакистана поперли, обученные, хорошо вооруженные, а наше дело закрыть тропы и перевалы, не пропустить. Да как закроешь то, на каждую тропу пост не поставишь, а троп в горах не меряно и не считано. Старались, как могли, из операций не вылезали. Только ладонью такие пробоины не заткнешь, а вот руки замочишь.

Замочишь… Вот и мочили мы ручки в своей и чужой крови. Пороха нанюхались до тошноты. Повоевали, под такую, брали мы духов, и они по нам стреляли. Но сказать, что особенно тяжелые бои были, не скажешь. И бойцы в нашей роте, бывшие мальчишки, тоже ко всему помаленьку привыкли. Выучились, воевать и выживать, ну и злобы тоже набрались, тоже дело не последнее, без злости трудно воевать. Боевых потерь у меня во взводе не было, а вот желтуха была, от нее не спрячешься, не спасешься. К марту из пятнадцати бойцов, во взводе только восемь осталось. Учеба как таковая уже закончена была, гонять личный состав почти перестали. Дальше кто кем станет, это уже от личных качеств каждого солдата всё зависит, а основам их уже обучили.

Сходили на операцию отдохнули, хозяйственными работами позанимались и опять: вперед в горы, вот и вся служба. После полутора лет войны интуиция у меня обострилась, вот засады и чуял всеми «фибрами души», в головной заставе мой взвод всегда ходил, полагался на мое чутье командир, вот потерь у нас в роте и немного было. Не пёрли мы на рожон. В бессмысленные и безнадежные бои не ввязывались.Было такое, что и отступали, не драпали, а именно отступали. Постреляем и сваливаем. Судите? Да, как хотите! Вот только не всегда есть смысл «стоять насмерть». Да и ради чего? Зато потерь у нас в роте мало было, берегли мы личный состав, пацанов и их матерей берегли. Да и себя тоже, если уж совсем честно, нам до дембеля только пару месяцев оставалось. Обидно было умереть в самом конце службы. Берегли, вот только не всегда получалось…

Возвращались с очередной операции. Тихо и мирно все прошло. В горах постреляли, попугали духов и назад. Небольшой горный кишлак, что стоял у нас на пути, мы стороной решили обойти, чтобы не завязнуть на его узких изломанных улочках. Двигаясь походной колонной по тропе в обход, шли с интервалом в два три метра между бойцом. И вот тут-то из крайнего двухэтажного дома, по нам из пулемета огонь открыли. Нет на тропе укрытия, мы на тропе как мишени на стрельбище. Двести метров до дома. Первая очередь поверх голов прошла, видать неопытным был пулеметчик – дух. Легли. Счет на секунды пошел. Вот сейчас возьмет дух правильный прицел, поведет стволом, нажмет на спусковой крючок и смертными стонами да воплями раненых закричит вторая рота, эхом откликнутся материнские плачи дома. Кто меня дернул черт или ангел не знаю, но уж точно не героизм как его в книжках описывают. Вскочил и бегом петляя зигзагами побежал к дому, а пулеметчик на меня огонь перенес, только не может он на упреждение взять, не может угадать в какую сторону рвану, вот и мимо посвистывает смерть, пока мимо, а тут бегу и звук выстрелов слышу, а посвиста пуль, нет. Смотрю, а от первого взвода к дому Хохол бежит, пригибаясь зигзагом, вот дух на него огонь и перенес. Сколько секунд прошло, пока я до стены дома добежал, не считал. В мертвое пространство попал, только сердце колотиться да воздуха не хватает, и ноги как обмякли. И Хохол добежал, ртом воздух глотает, дышит, не надышится, грудь ходуном ходит. А дальше все просто и совсем не страшно, это для его пулемета пространство мертвое, а для наших гранат нет. Закидали мы его гранатами, с двух сторон. Вот он и замолк, навсегда, пулемет весь искореженный, а сам … не стал я его рассматривать, сам жив и, слава Богу. Как есть, так и говорю, не было у меня никаких чувств, когда к дому бежал, не было, вот только и выбора тоже не было. Один хрен не спрятаться было на той тропе, лежал бы страхом парализованный, так все равно бы убили. Не убили. Просто повезло мне. Неопытный был пулеметчик – дух, плохой стрелок, вот и остался я в живых, и в роте потерь не было.

Глава 15

Афганистан. Провинция Пактия.

1982 год от Рождества Христова

1403 год по хиджре - мусульманскому летоисчислению.

Дорогой сыночек!

Я уже дни считаю, когда ты вернешься. Так по тебе соскучилась. Уже и одежду тебе всю новую купила, на размер больше, чем та которую ты до армии носил. Ты же сильно вырос наверно! Даже поверить не могу, что ты такой большой стал и уже сам солдатами командуешь, ты уж их не обижай, помни, у них тоже мамы есть. Я уже и в институт сходила все программы собрала для вступительных экзаменов. Сыночек, ты попроси своих командиров пораньше тебя отпустить, тебе же еще к экзаменам готовиться надо. И не забудь взять характеристику. Ты слышишь? Не забудь, а то ты у меня такой рассеянный. А дома у нас все хорошо. Я не болею, работаю. Мне отпуск обещали дать, когда ты вернешься. Возвращайся скорей.

Целую, твоя мама.

28 марта 1982 года приказ № 85 Министра обороны: Уволить в запас призыв весны 1980 года. Дождались! Да пошла ты теперь на хер военная служба! Мы уже граждане, а не солдаты. Все! С нас хватит. Со всего батальона дембеля собрались отметить этот праздник, перепились водки и браги, в воздух из автоматов и пулеметов стреляли. Салют, вам ребята! Со всех видов стрелкового оружия, салют. Сигнальными ракетами, салют! Мирным огнем разукрашено ночное небо, не смерть, радость несут запущенные к звездам красные трассера. Как же от нашего призыва мало ребят осталось в первом батальоне, всего-то человек пятнадцать. Пьяные, счастливые. Для нас все кончено. Осталось только гадать, кто в какую партию на отправку попадет. А пока, можно валяться на койках и мечтать, нас уже не трогают, к службе не припахивают и расцветают в апреле красные маки в горных долинах Афганистана.

-Строится батальон! – доносится крик дежурного по батальону

-Строится вторая рота!- кричит снаружи палатки дневальный.

Лениво поворачиваюсь на койке с бока на бок и смотрю как выбегают на построение бойцы. Вчера я узнал, что попал в первую партию, отправляющуюся в Союз. Почти месяц, следуя незыблемой армейской традиции отдаю свое пайковое сливочное масло молодым солдатам: «Вам еще служить, а мы дома вволю пожрем. Кушайте внучки, дедушка угощает». Неделю назад сдал командование взводом вновь прибывшему лейтенанту и меня уже ничего не касается.

-Вставай, да вставай же! – толкает меня забежавший в палатку Лёха,

-Чего еще?! – недовольно ворчу я и отталкиваю его руку.

-Всю бригаду комбриг строит, - говорит стоя у моей койки Лёха. Смуглое лицо у него встревоженное.

-Да пошел он к духовой матери! – не вставая с кровати равнодушно отвечаю я, и улыбаясь, - Лёха мы же в первую отправку уходим, скоро в Союз,

-Четвертый батальон духи в кольцо взяли, - кричит мне Лёха и с силой бьет ногой по сетке кровати, - Да вставай же ты! Все наши уже пошли на построение!

Батальон окружили? Такого ещё не было. Построена бригада. Все в строю стоят. Только в охранении на позициях оставлены дежурные посты.

- Четвертый батальон окружен в горах, - лицом стоит комбриг к построенной части, - у них большие потери.

Даже утром в апреле уже жарко, беспощадно жжет горное солнце. Кружится у меня голова, пересохло в глотке, в четвертом у меня полно знакомых ребят, еще в учебке службу вместе начинали. В ротном строю никто не шепчется. Растет у всех напряжение: от командира роты; до последнего страдающего поносом солдата из минометного взвода. Напился мерзавец не кипяченной воды, а теперь и поносит. Боже мой какая ерунда в голову лезет, какое мне дело до этого засранца, какое мне вообще до всего этого дело …

-По данным командира батальона, подтвержденным авиаразведкой - сухо продолжает говорить подполковник, - силы противника составляют до полутора тысяч душманов вооруженных легким и тяжелым автоматическим оружием, в том числе и минометами. Если мы не деблокируем батальон, все погибнут.

После короткой паузы подполковник начинает рубить приказами:

-Всех без исключения в строй.

У меня холодеет под сердце. Колоколом грохочут «фибры души»: «Ну вот тебе и звиздец пришел!» Как же обидно, под самый дембель. Смотрю на немолодое загоревшее лицо подполковника и слушаю:

-В ротах и батареях в нарядах оставлять не более двух солдат. В охранении части оставить только дежурные посты. В штабе части остается только караул и знаменный взвод. Всех офицеров штаба распределить по боевым группам. Весь личный состав батарей и вспомогательных частей распределить по ротам в качестве усиления.

Мало, все равно мало. Один батальон, разведрота, батареи, хорошо если хоть шестьсот человек нас наберется. В четвертом батальоне еще триста. Девятьсот. В чужие незнакомые горы на укрепленные позиции духов, в атаку на пулеметы. Они же нас из укрытий всех положат. Гулким набатом по сердцу бьют «фибры души»: «Убьют тебя, убьют!»

-Командирам рот через тридцать минут доложить о готовности к выступлению. Командование операцией принимаю на себя. И … - подполковник чуть замялся, может слова ободряющее искал, может хотел брякнуть что-нибудь этакое патриотичное, не нашел и не брякнул, коротко закончил:

-К бою!

Не хочу я к бою, я домой хочу, мало я навоевался что ли, пусть другие теперь. В расположении роты молча собираю свое РД: патроны, сухпай, гранаты. Щелкая затвором, проверяю механизмы РПКС. Все в порядке. Другие тоже собираются. Вся рота готовится. Их уже учить не надо, сами знают, что да как.

-Ты что-то побледнел, - замечает подошедший ротный, тихо предлагает, - можешь остаться.

Первый раз при солдатах называю его по имени:

-Хватит Сашка херню пороть, - коротко злобно отвечаю я Петровскому.

-Все жить хотят, - как-то неопределенно говорит офицер.

Он уже переоделся в солдатскую полевую форму, зеленые звездочки на погонах, нет на панаме офицерской кокарды. Да, все хотят жить.

Тоже мне новость! Вот в том то и дело что все хотят. Мы хотим, солдаты окруженного батальона хотят и верят, что не бросят их придут на помощь, даже духи что по ним стреляют, тоже надеются, что не их убьют в этом бою.

- Наш батальон десантируют с вертолетов, - помолчав, начинает объяснять Петровский, - ориентировочно за пять километров от места боя.

-Ясно!

-Ты командуешь группой передового дозора, - заканчивает постановку задачи командир роты, - действуй по обстановке. Главное чтобы они нас раньше времени не обнаружили.

Отбираю себе группу. Какие там на хер добровольцы? По очереди подзываю бойцов: Ты пойдешь! Бледнеет Кузьма; И ты! Опускает глаза Олег; Ты тоже! И прямо в глаза смотрит мне Валерка. Со мной четверо нас. Хватит. Другие тоже жить хотят. Не повезло вам ребята, были вы лучшие солдаты во взводе, вот первыми и пойдете.

Уже сидя на жесткой скамейке в фюзеляже вертолета почувствовал, вроде как и отпустило. От шума винтов от вибрации корпуса машины, летящей к месту выброски, в десантном отсеке ничего не слышно. Закрыв глаза, утешаю себя: «Убьют так убьют, да и хрен с ним, все одно, когда никогда, а помирать придется. Маму конечно жалко, один я у нее, а так вроде как и ничего».Вертолет то вверх - то вниз, ныряет, противно сосет под ложечкой. Знаю, когда летчик так пилотировать начинает, выполняет машина противозенитный маневр. Лица у всех ребятишек, да и у меня тоже, до зелени побледнели, кой кого уже подташнивать стало. Вот так ребята, в десанте служить, это вам не в берете перед девками выделываться.

-К машине!

Завис вертолет над землей, не глушит пилот двигатель, открыт десантный люк. Бьет в лицо воздушный поток, бешено свистит разгоняемый лопастями винта воздух.

-К машине! – повторно перекрывая рев двигателя, напрягая глотку и чуть не срывая голос, кричу я:

- Пошёл! Пошёл! Пошёл!

По одному из люка выпрыгиваем, и сразу от вертолета в цепь разворачиваются группа. Вертолет взмывает в воздух. И тишина. Сначала она как звенит и давит страхом, эта пропитанная напряженным ожиданием тишина. Но никто не стреляет, никого не видно, не обнаружили нас пока. Отпускает нервы и уже миром и покоем дышит тишина. Вот и чудненько. При доставке не сбили, при высадке не перестреляли, а уж дальше мы сами. Еще десять минут лежим, перекуриваем, осматриваемся и прикрываем высадку остальных групп. Один за другим в метре от земли зависают вертолеты, прыгают с них десантники.Все в сборе? Все. Пошёл!

На двести метров вперед от роты уходит передовая походная застава. Это ж сколько раз я дозором то ходил? Много, почти на каждой операции. Ничего пока живой. Слушай горы солдат, смотри вперед и по сторонам, под ноги глянуть не забудь и слушай, слушай «фибры» своей души, может и обойдется все. Виляет узкая горная тропа, что там за поворотом? Да хрен его знает! Идешь? Вот и иди, что будет то и будет.

-Ну чего тебе? - не оборачиваясь на ходу, спрашиваю веснушчатого Валерку. Он чуть поодаль со мной в паре идет. Чувствую, что давно хочет что-то спросить.

-А ты вправду духов чуешь? – ускорив шаг и подходя ближе, нерешительно спрашивает Валерка.

-Правда, - утешаю его. Пусть верит, ему так легче будет впереди идти. Обернувшись глянул на его красное все мокрое от пота лицо и замогильным голосом тихонько провыл:

-Еще чую, что тебе твоя девонька со студентом изменила, а когда ты живой вернешься, то на другой женишься.

-Это кто же тебя сказал? – от удивления разинув рот спрашивает Валерка и спотыкнувшись о камень, короткой очередью выплевывает матерное ругательство.

-Духи гор, - подвывая говорю я и не выдержав тихонько смеюсь и посмеиваясь всё веду наблюдение. Что-то мне не нравится, вот та гряда вдали не нравится, и шепчут «фибры души»: Будь осторожнее.

-Какие еще духи?!

-А вот те, что за теми горками прячутся, - уже без улыбки шепчу и командую, - Ложись!

Ползком в укрытие. За камни и голову не выставлять. Смотри солдат, еще лучше смотри, а не мелькнет ли кто, нет ли дымка, не блеснет ли на солнце чужая оптика. А горная гряда в пятистах метрах от нас и в самом деле подозрительная, тропка через нее идет, очень, очень удобное место для засады. Пригнувшись подбежала вторая пара дозора. Олег с Кузьмой. И тоже укрываются за камнями. Кузьма все никак к климату здешнему не привыкнет, все потеет и потеет, дышит тяжело. С Архангельска парень, жару плохо переносит.Тихо-то как, только издалека где ждет нашей помощи четвертый батальон, слышен приглушенный рокот дальнего боя.

-Очень даже может быть, - разглядывая гряду в бинокль, согласился Петровский.

Рота рассредоточилась за последним поворотом, их с гряды не увидишь, а ротный к нам подполз. Недалеко от меня залег. Стоптанные ботинки, измазанная в пыли выцветшая форма, сбился ремень с подсумком, красно-бурое от горного загара лицо, всматриваясь вдаль, щурит глаза Петровский на ярком солнце.

-Кинуть туда пару мин, - предлагаю я, - посмотрим за реакцией, если ответят, то из минометов их расстреляем, если нет, то повзводно туда перейдем.

-Первыми откроем огонь, себя обнаружим, - негромко отказывается офицер, и после секундной паузы тихо говорит:

-Пусть думают, что на них дураки необстрелянные нарвались. Один взвод в открытую прямо через горы пошлем, на гряду подниматься. Остальные в том числе минометы и АГСы их прикрывать будут, по обнаруженным огневым точкам легче огонь вести, накроем их и под огневым валом прорвемся.

-И кто первыми пойдет?

Кому задыхаясь карабкаться наверх по склону, кто примет огонь на себя, кого ты пошлешь ротный? Кому первыми сегодня умирать?

-Нам придан взвод из противотанковой батареи, их отправим, - с расстановкой цедит слова Петровский, отворачивается от меня и снова смотрит на впереди стоящие горы. Есть там засада, нет ли там засады, бессмысленно рисковать не стоит.

-Так они же первый раз в горах! – слегка недоумеваю я, - Они же раньше только в охранении стояли. Их же как курей перестреляют.

-Ты что совсем дурак? – с едкой злобой, не поворачиваясь в мою сторону, вполголоса отвечает ротный.

Нет, я все понял, тебе же нас жалко. Сколько мы уже вместе служим? С первого дня как прибыли. Долго уже, а один день в Афгане за три считается. Пусть гибнут другие. Чем они лучше нас? Кому-то же надо идти первыми. А кому и когда идти, здесь решаешь ты: командир второй роты старший лейтенант Александр Петровский.

Вот и карабкается в гору приданный взвод, я там уже никого не знаю, они всегда только в охранении стояли, особняком жили. Нет у духов танков, вот раньше и не посылали их на боевые операции. И опыта у них нет, а вот приказ, есть. Тяжело идут в гору, сноровки им не хватает, еле поднимаются. Страшно вам ребята?

Рассредоточилась по огневым позициям рота. Поставлен прицел у минометов, АГСов, пулеметов, автоматов. В укрытиях мы ждем, когда начнут расстреливать, убивать приданный нашей роте взвод, готово к бою оружие, готовы мы закрыть их огнем и пойти на прорыв. И то утихая то усиливает горное это, грохот далекого боя. Боя в котором умирает четвертый батальон. Вот только не вороны над ним кружат, вертолеты. Очертили вертушки вокруг израненного батальона огненные кольцо, одна пара отстрелялась ракетами, ей на смену вторая уже летит.Вот только поэтому еще и держатся ребята.

Не выдержали нервы у духов на гряде, что заслоном на нашем пути стояли. Загрохотал пулемет, вниз по карабкающимся солдатам открыл огонь пулеметчик, винтовки резко часто и гулко захлопали, автоматы застрекотали.

Одни из наших упал, второй … и залегли ребята, под камнями хотят спрятаться. Без толку это, по вам же сверху бью, нет у вас укрытия.

И тут же по обнаруженным огневым точкам противника со всех стволов открыла стрельбу наша рота. Захлопали выталкивая мины минометы, забились дрожью АГСы очередями как веером бросая гранаты, безостановочно, опустошая один магазин за другим забили автоматы. ПКМы опустошают ленту за ленту, только и успевают вторые номера расчетов менять раскаленные стволы и коробки с патронами. А лучшие ротные стрелки, расчетливо выбирая цели бьют по обнаруженным позициям противника беспощадным прицельно-снайперским огнем. Огонь! Огонь! Огонь! Не жалеть патронов. Ничего не жалеть! Огонь! Огонь! Огонь! Готовится к броску по тропе первый взвод. Мельком вижу исковерканное напряженной гримасой, лицо Хохла и бледно-злобное решительное лицо взводного лейтенанта к ним подползают бойцы двух боевых групп первого взвода. Им рывком, не ложась вперед бежать, использовать момент растерянности, проскочить простреливаемый район, сбить противника с рубежа, закрепится. И прикрытые ими тут же остальные группы побегут. Сбить, сбить духов с рубежа, выбить их с укреплений, не дать им добить уже замерших между камнями растерянных ребят. Какие тут команды?! Каждый знает сам что делать! Огонь вторая рота! Не снижать темп стрельбы, огневым шквалом своих закрыть, не давать поднять духам головы. Пошёл вперед первый взвод!

Ловлю в прицеле мелькнувшую на чужом рубеже голову, очередь. Крошат камни пули, прячется дух, не хочет высовываться, боится под пули башку подставлять. Это правильно, бойся, а еще лучше беги отсюда пока не поздно, потому как мы все равно вперед пойдем. Следующий, а вот этот не боится ишь азартный какой, автоматик выставил вниз пуляет, и не заметил как из укрытия своего высунулся. Очередь! Готов. Следующий …Три магазина я короткими очередями из РПКСа расстрелял, пока пробегал свою дистанцию первый взвод. А вот и наша очередь.

-Встать! – поднимаясь ору я и приказываю, - за мной бегом марш!

И не оглядываясь бегом по тропе. Не свистят пули, теперь нас прикрывает огнем первый взвод, не до нас духам, некогда им по нам стрелять. Не хватает воздуха в легких, широко раскрыт рот, заплетаются ноги, летят из-под подошв стоптанных сапог мелкие камушки. Бегом! Не так-то это и много пятьсот метров пробежать, особенно если по тебе не стреляют. Вот и добежал, валюсь на землю хрипло дышу и слышу:

-Ушли суки! – возбужденно кричит мне лежащий рядом летеха с первого взвода, - мы в преследование! Ротному доложишь!

Одним за другим подбегают, падают и сразу в разные стороны в цепь расползаются бойцы с моего взвода. Молодцы ребятишки! Уже кричать и учить не надо, сами все знают.

-Хохол! – одышливо окликаю товарища, - Ты жив?

-Жив! – кричит от своего укрытия Хохол. Вон он где, в ста метрах от меня, за обломком горы.

-Пока без потерь, - уже намного спокойнее говорит летёха, - как мы сюда ворвались, так духи сразу с позиций свалили. Догнать их надо …

Все правильно лейтенант, вот теперь как раз и надо преследовать отходящего противника. Не дать им закрепится на следующей высоте, гнать их гнать … иначе опять нам идти в атаку, без прикрытия, вверх в гору в лоб на пулеметы. Авиация не поможет, вертушки над окруженным батальоном кружат, им не до нас.

Снарядив патронами пустые магазины автоматов и пулеметов, наскоро перекурив и попив водички, уходят вдогон отступающим духам ребята. Быстро идут, никто не отстает. А я остаюсь, и мои солдаты остаются. Вот сейчас вся рота подтянется тогда, и мы пойдем. Вперед, а пока мы тоже быстро и сноровисто снаряжаем патронами расстрелянные магазины и курим.

-Первый взвод уже ушел, - докладываю я. Рядом стоит ротный и вытирает ладонью пот с лица. На лбу и на щеках у него грязные разводы от пота и пыли.Уже вся рота на бывших позициях духов собралась, а быстро мы их сбили, всего-то двадцать – двадцать пять минут прошло с момента открытия огня.

-У нас двое убитых один раненый, – помолчав, говорит Петровский, спрашивает:

-У духов потери есть? Видел кого?

-Есть, только небольшие, - отвечаю, а сам смотрю как тащат на плащ- накидках убитых противотанкистов, - Небольшие потери, - хмуро повторяю, - иначе они их бы вынести не успели, а так, – показываю рукой в сторону огневых точек, - только пятна крови.

-Судя по вспышкам и интенсивности стрельбы их человек тридцать было, - резюмирует командир ротыи командует:

-Подъем! – и мне, – Бери ребят и вперед …

-Товарищ старший лейтенант, - подходит и обращается к ротному вновь назначенный командир третьего взвода, - разрешите мне свой взвод повести.

Хороший он парень, не выделывается, старательный такой, вот только неделю назад как к нам прибыл. Куда ты так торопишься лейтенант Сокольский? На твой срок этого дерьма, этой войны за глаза хватит.

-Санек! – укоризненно и строго обращается Петровскому к своему тезке лейтенанту, - ты мой заместитель, если меня убьют или ранят, ты командование ротой примешь, а взвод пусть сержант ведет.

Гордо так напыжился Сокольский доволен оказанным доверием. Полевая форма у него новенькая не обтертая, на офицерском ремне кобура с пистолетом, на плече автомат, грудь закрыта бронежилетом. Дышит только очень тяжело. Да кобуру постоянно поправляет, видать она ему бедро растерла. А ведь я тебе советовал лейтенант, не бери пистолет, он тут не нужен и бронежилет только лишняя тяжесть, от пули или осколка он не спасет. Не послушался, вот и страдай теперь.

-С телами что делать, раненого куда эвакуировать? – понизив голос спрашивает Сокольский.

Раненый может не выдержать переноски, вынос убитых сильно затормозит наше движение. Не выдержит … затормозит … так ведь не бросишь же их тут в горах.

-Славке скажи пусть остается со своими, - распоряжается ротный, - круговую оборону пусть займет и ждет приказа.

Лейтенант Сокольский уходит к командиру взвода противотанкистов, тот сидит рядом с раненым. Поодаль в тени от скалы лежат два завернутых тела. А пацан все постанывает, ему грудь прострелили. Рядом весь его взвод сгрудился. Первый это у них бой. Не привыкли еще.

А мы уходим. Вдогон духам. В ста метрах впереди первый взвод, теперь они ГПЗ. Духи боя не принимают, не пытаются нас задержать, и мы безостановочно прём вперед. Вот за теми горами дорога, на ней укрывшись за боевыми машинами десанта, отстреливаются наши ребята, еще чуть - чуть нам идти, километра полтора только до них осталось. Шире шаг! Не отставать, соблюдать дистанцию!

В ГПЗ все бойцы разом легли и стали расползаться: вправо; влево. Только один прежде чем лечь быстро сделал отмашку рукой: «Внимание! Вижу противника» Не стреляют. Мы духов видим, они нас нет. Вся рота залегла. Минометчики и АГСники выбирают места для позиций и устанавливают свои стволы, остальные пригнувшись перебежками по одному вперед. Третий взвод влево, второй взвод вправо. Не добегая до левофлангового бойца ГПЗ лечь и дальше двигаться по-пластунски. Жмешься к земле и ползешь, рвут острые мелкие камни форму, а мне уже наплевать, мне ее в любом случае недолго осталось носить.

Вот они! Около сотни их будет. На вершине соседней горы спиной к нам с десяток духов с винтовками, вниз постреливают. В межгорной долине расположились два миномета, расчеты мины подносят, скользнула мина в ствол миномета через секунду резкий хлопок и полетела мина. Еще через несколько секунд доносится взрыв. Бьют по нашим навесным огнем. Остальные отдыхают. Сидят, лежат, бродят, наверно пьют воду из котелков, жуют лепешки, курят, болтают. Хотя кто его знает, отсюда ясно не видно. А вот то что перерыв устроили, а охранение не выставили, это точно. Как всегда, у них с этим делом всегда неважно было. Смотрят перед собой, за тылом и флангами не следят. Или все-таки следят?

Расстояние между нами метров восемьсот, из стрелкового оружия огонь малоэффективен, у мин разброс большой, АГС на пределе стрелять будет, особого толка от такой стрельбы нет.

А значит, а это значит ползком на рубеж открытия действенного огня.Ползком триста метров. Ползти и молится, чтобы не засекли наблюдатели. Хотя молится это так для «красного» словца. Когда ползешь не молишься, некогда, тяжелое это дело передвигаться по-пластунски.Мысли когда ползешь, все конкретные: «вот до того камушка доползти … колючий кустарник миновать … о камни не порезаться не побиться … чуток отдохнуть как замереть, вслушаться и опять ползти»

Значит ползти? Или нет? ладно пока подождем, прикажут, змейками прошуршим вперед, а ведь прикажут, другого выхода то нет …

-Тебя ротный зовет! – подполз и передал приказание маленький смуглый боец из первого взвода, - Он у нас, – и рукой показал где.

-Давай за мной, - тихонько говорю я бойцу. Как его? Дудырь вроде?

Пока ящеркой полз все не вслух матерился: «как при царе Горохе» все приказы связными передаем, на полевых малого радиуса действия рациях аккумуляторы сели, а новых нет. Идиотизм! Ползи тут теперь, а если заметят? Наш же враз перестреляют!»

В маленькой ложбинке за десять метров от позиции первого взвода все офицеры собрались и два сержанта: я и Лёха. Присели.

-Твой взвод, - обращается Петровский к командиру первого взвода, - уходит, делает за горой круг и в засаду с правого фланга. Отсюда видно, что там еще одна тропа и если через нее пойдут духи на прорыв, ты их встретишь.

-Ты, – приказывает он командиру четвертого взвода, - после первого выстрела открываешь и ведешь беглый огонь из минометов, по долине, АГСника туда же прикажешь стрелять. Сам знаю! – не давая возразить лейтенанту резко говорит командир роты, - что результат будет почти нулевой, хоть панику посеешь и то хорошо.

-Лёха! – поворачивается Петровский в сторону командира отделения ПКМ, - на тебе тё духи, что на вершине засели, все четыре пулемета твоего отделения пусть только по ним бьют. И чтобы они головы не подняли.

-Ты, - теперь ротный смотрит на меня, - ведешь стрельбу только по минометным расчетам, огнем минометы блокируешь и что бы никто к этим трубам близко не подошел, если повезёт, то может в мину попадешь и она рванет.

-Второй взвод ведет рассеивающий огонь и отстреливает остальных, - закончил постановку задачи командир, - Вопросы?

-Так мы их не выбьем, - доставая сигареты, категорично возражаю я и смотрю как недовольно морщится Петровский, - они за камнями попрячутся, и будут отстреливаться. Вот и будем друг в друга до темноты пулять.

-Ты кто? – с едким сарказмом спрашивает меня командир роты, - может фельдмаршал? Али генерал? – и резко повышая голос, - Ты чего меня учишь!? Думаешь я сам не знаю? Может ты предположишь: «В атаку вперед!» Побить то мы их побьем, а сколько ребят положим?!За камнями попрячутся, - ехидно передразнивая меня, хлещет словами ротный, - вот и пусть прячутся. Во – первых по дороге они стрелять больше не смогут. Во-вторых, мы на них вертолеты наведем. Третье, по дороге через час или два подойдет батарея «Градов», укажем им точные координаты, сами чуть отойдем, они дадут залп, так тут даже камни оплавятся.

Всё так и вышло. Открыв огонь по распределенным целям, мы связали духов. По окруженному батальону никто из них больше не стрелял. Наш огонь был малоэффективен. Зато и они по нам точно попасть не могли. Во взрыватель мины я конечно не попал, зато к своим минометам никто из духов больше не сунулся.Они по камням расползлись и отстреливались, мы за своими камнями сидели и постреливали. Обычная перестрелка, это для нас. А вот для них … Через полчаса перестрелки по рации Петровский навёл на них звено вертолетов, трассерами и сигнальными ракетами мы указали пилотам цели. На духовских позициях от взрывов НУРСов месиво камней и осколков. После налета вертушек прекратился оттуда огонь. А мы все равно не встаем. От дороги, что за горой уже не слышен гул боя. Не одна наша рота, дошла. Остальные, выдвигаясь своими маршрутами, тоже сбили духов с их рубежей.

-Отходим! – слышу крик от позиций второго взвода, где сейчас находится командир роты со связистом, и голосом по цепи передается приказ: «Отходим … Отходим …»

-Уходим! – повторяю я команду своим бойцам.

Быстро отступаем еще метров пятьсот назад, на исходный рубеж. Перебежками передвигаемся, как говорится: «Бережёного бог бережет». Сейчас «Грады» начтут бить. Часто так бывало, что реактивные снаряды в полете меняли траекторию и били по своим. Лучше подальше отойти. А то как саданут …

За уклоном горы все собираются, повзводно, по группам, переговариваются, рассаживаются, закуривают, пьют воду, кто-то уже и сухари грызет. Только наши посты наблюдения бдят. А так-то почти закончен бой.

Перекличка. Все налицо.

- Слушай командир? – подхожу я к Петровскому, и спрашиваю, - А сейчас-то зачем «Градами» бить?

Рядом с ротным стоит связист и передает по рации координаты и видимые ориентиры командиру батареи реактивных систем залпового огня.

-Пусть потренируются, - подмигивая и улыбаясь, отвечает довольный офицер, - может и орденок кто заработает. Для карьеры офицера орден большое дело.

Залп! Горы содрогнулись, взрывная волна аж до нас докатилась. Реактивные снаряды ударили по указанной площади. Даже у нас с гор посыпались мелкие камушки, ну и удар. Еще залп и опять дрогнули горы.

-Передай полное накрытие, и достаточно, - закончив в бинокль рассматривать позицию противника приказывает Петровский связисту, тот начинает бубнить в микрофон.

-Бери своих ребят и проверь, что там, - приказывает мне командир роты и тут же отменяет приказ, - Нет! Ты тут стой. Лейтенант Сокольский! – зовет Петровский, своего временного заместителя.

Тот подбегает. Оживленный радостный. Такой бой, такой бой! Потерь почти нет, духи перебиты, окруженный батальон деблокирован. Все почти как на показательных учениях. Грамотное взаимодействие родов войск. Десант, авиация, артиллерия. Комбинированные удары, умелое командование и противник уничтожен. Вот только потери тут не условные, живые люди с обоих сторон убиты. Не хёра тут радоваться товарищ лейтенант. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его счастливого лица. Чего-то меня на сантименты потянуло, сам же рад, что я жив, а они убиты. Чего ж ты других за то же осуждаешь?

-Бери свой третий взвод и проверь не осталось ли живых духов, на их позициях, - приказывает Петровский лейтенанту.

А я услышав «свой третий взвод» вздрагиваю, потом одергиваюсь, уже не мой взвод, да уже не мой. Немного жаль, привык я к ним, хорошие у меня ребята.

-Потом выйдешь на господствующую высоту и просигналишь ракетами, - продолжает приказывать он, - если все нормально, то мы за тобой двинем.

-А если там есть живые? – пытается уточнить лейтенант, - если там раненые, с ними что делать?

-Поступайте по обстоятельствам, - переходя на холодно служебное «вы» отрубает командир роты.

-Можешь их в жопу поцеловать, - подходя, зло смеется командир первого взвода, он чуть подольше служит и уже знает, что это означает: «поступайте по обстоятельствам»

Скидываю свой РД, сажусь в тень, приваливаюсь к большому бурому теплому камню и закрываю глаза. Интересно, а вот дома, я все это забуду? Или начну сказки про войну рассказывать. Типа какие мы лихие да благородные, и какие они плохие. А если я всё это расскажу, в том числе и что означает: «поступайте по обстоятельствам», то что про нас скажут? Да пусть, что хотят то и говорят! На войне нет правых и виноватых, все кто воевал все в дерьме измазаны, кто-то больше кто-то меньше. Есть на войне безгрешные? Да есть! Только их раньше всех на небеса забирают, нет им места на той земле где люди убивают друг друга, на той земле где идет война.

-Хватит спать, - бесцеремонно расталкивает меня Лёха, - давай лучше курнем, я уже и косяк забил.

Он рядом со мной присел, усталый, потный, грязный, мой друг.

- Ты же знаешь, я это не люблю, - вяло отказываюсь я.

-В Союзе такой дури не найдешь, - смеется Лёха, в руках у него заряженная джарсом сигарета, - давай курни за компанию, ну в последний раз.

-Хрен с тобой.

Пряно острый запах джарса. Еще пара минут и он начнет действовать. Еще пара минут и мне все будет смешно, начнет сохнуть горло, невыносимо захочется жрать, и только где там в глубине моей души будет клубиться и расти печаль. Вот он кайф афганской войны: одурелый хохот; жажда; голод и затаенная тоска.

На запах косяка подходят: рослый рыжеватый Хохол - первый ЗКВ[1]; всегда веселый и шустрый Владик - второй ЗКВ; Мишка, полгода как вернувшийся в строй из госпиталя после тяжелого ранения в грудь, - четвертый ЗКВ; Упрямый, нагловатый Жорик -командир отделения АГС. Шестеро нас дембелей, для шестерых это последний бой в Афганистане. Кружком сели и еще один косяк забили. Недовольно глянув в нашу сторону, подальше, чтобы не доносился до него запах, отошел Сашка Петровский, следуя его примеру, не один из офицеров не подошел, не стал докапываться: «А что вы это себе позволяете?»

- А Сашка молодец, -втянув в легкие дымок афганской дури, говорит Хохол, - Заметили ребята? Никого из нас в лоб не послал.

-И потерь в роте нет, - приняв от Хохла косяк, заметил Владик.

-У противотанкистов есть, - глухо возражаю я.

-Ну … - тянет Мишка, - это же не наши …

-А чьи же?

По первому кругу прошел косяк, каждый по затяжке сделал, и ещё осталось. Вопрос: «чьи же?» все дружно проигнорировали. Да и такое деление было: свои да не наши. По второму кругу косяк пустили.

-Быть нашему ротному маршалом! – уже хохочет Жорик,

-А чё?! Отлично! – радуясь соглашается Хохол, - у нас сыновья к тому времени подрастут к нему служить отправим.

-Пусть на складах их пристроит! - регочет Владик, - самая служба, и не хер им в строю делать.

-Или пусть маршальских блядей на машинах возят, - племенным жеребцом ржет Лёха.

Ещё не ставший маршалом Петровский отошел ещё дальше, чтобы и хохота нашего визгливого не слышать.

-А ты чего молчишь? – толкает меня Хохол.

-Во-первых Сашке маршалом не быть, а во- вторых я лучше дочку заделаю, - улыбаюсь я и заливисто с повизгиванием хохочу. Все пошла туманить мозги наркота.

-Это почему нашему Саньку маршалом не быть? – обижается за ротного Владик, - он чё по-твоему хреновый командир?

-Что бы маршалом стать надо жопы выучится лизать, а Петровский воевать умеет, а вот лизать нет. Он до генерала и то хрен дотянет, небось полковником его на пенсию выпихнут.

-Да?! – вскакивает Хохол, и бешено орёт: - а вот ...й тогда этой армии, а не наших детей!

-Тебя не спросят, заберут и всё, - вяло отмахивается Мишка, - сядь лучше, а то шальной снайпер еще яйца тебе отстрелит.

Красная ракета, зеленая ракета, сигнал: «в зоне видимости противник не обнаружен, путь свободен»

Строится рота и вперед, опять вперед, для нас последний раз вперед. Вперед по извилистой тропе, в колонну по одному. И держать, держать в полной готовности оружие. Хочешь жить? Не расслабляйся! Ударить по тебе могут всегда и будь готов ответить. Проходим долину, все камни перевернуты и выщерблены крупными осколками, некоторые частично оплавлены, на тела убитых духов не смотрю, насмотрелся за полтора года, с меня хватит. Вверх поднимаемся. Я иду с отделением ПКМ. На ремнях первые номера тащат пулеметы. Масса ПКМ со снаряженной на 200 патронов лентой пятнадцать с половиной килограммов, длина 1173 мм. Тяжелая штука, особливо когда в горах ее тащишь, зато эффективная. У ствола ПКМ четыре нареза. Начальная скорость пули 825 м/с. Режим огня непрерывный. Темп стрельбы 650 выстрелов в минуту. Прицельная дальность 1500 м. Надежное оружие. Вторые номера пулеметных расчетов несут коробки с лентами и сменные стволы. Бодро ребята после отдыха идут, переговариваются. Я рядом с Лёхой иду, он впереди я сзади. Свою «бандуру» ПКМ Лёха второму номеру отдал, сам АКСушку взял.

-Думал всё, убьют меня сегодня, - смущенно улыбаясь, тихо жалуюсь я Лёхе, - когда собирались так мандраж и бил.

-Я тоже чуть не облевался, пока на вертолете летели, - с хохотом признается, оборачиваясь в мою сторону, Лёха. Темные узкие глаза у него блестят, смуглое лицо лоснится от пота.

-Вроде обошлось…

-Ну браток, не говори «гоп», - опять засмеялся Лёха намеренно утрируя украинский говор и узбекский акцент.

-Ты куда смотришь блядь! – отвернувшись Лёха так заорал, что я аж вздрогнул, - Ты сука стволом пулемета камни задеваешь. А ну подтяни ремень и ствол оружия всегда вверх должен смотреть. Урод!

Идущий впереди Лёхи солдат второй номер расчета, быстро поменял положение оружия.

-Да ладно тебе Лёха, - ничуть не убоявшись крика, рассмеялся он, - задумался я.

-Сынок, - с фальшивой лаской говорю я парню, - это нам задумываться уже позволительно, а ты об оружии думать должен.

Выходим на вершину, вон там внизу на дороге разбитые машины, чадящие подбитые БМДэшки, уже не боясь бегают между ними солдаты. С обоих сторон окружают как сдавливают узкую дорогу горы. Вот только уже не слышно стрельбы закончен бой. Теперь вниз, а там по машинам и домой.

-А у нас дома горы тише, красивее, спокойнее, - осматриваясь и легонько вздыхая, говорит Лёха.

-А у меня дома вообще гор нет, - хохочу я, - век бы их проклятущих не видеть.

-Ничего ты не пони… - и не договорив падает навзничь Лёха и я рядом падаю. Дальним эхом доносится хлопок выстрела.

Убил тебя Лёха снайпер, пуля в левый глаз попала, а правый так открытым и остался, ты даже рот закрыть не успел.

- Лёха! – рвется к нему второй номер.

-Лежать! – бешено ору я и прячусь от снайпера за Лешкино тело.

-Ловить его суку будем, - кричу я бойцу, - ты из ПКМ бьешь. Очередь. Пауза. Очередь. И так пока лента не кончится. Он тебя высматривать и выстреливать будет. Вот тут я его и поймаю. Понял?

Очередь! По противоположенной горе бьет второй номер Лешкиного расчета, трясется его пулемет. Прочесывают пули все камушки все подозрительные места где мог засесть снайпер. Я лежа установив на сошках свой РПКС не моргая, до рези в глазах смотрю на покрытую редким кустарникам гору. Дрянь дело. Расстояние по прямой около семисот – восемьсот метров. Много для прицельного выстрела из РПКС, достаточно для винтовки с хорошей оптикой. Очередь. Режут пули с ПКМа горный кустарник, крошат и раскидывают камни. Одна надежда. Что не выдержит снайпер или стрелять начнет, или со своей позиции попытается уйти.Еще очередь и еще. Уже с четырех пулеметов чешут гору ребята из Лешкиного отделения ПМК. Подползли пулеметчики и включились в охоту за снайпером. А на горе нет ничего, нет никакого движения. Затаился дух. Не поймать его. Не хочет он в огневую дуэль сыграть. Не будет стрелять. От дороги вверх на горку цепью пошли солдаты. Немного человек десять. Не наши, то есть не с нашей роты, видать с четвертого батальона ребята. Ясно, будут местность осматривать. Искать снайпера. Тут уж ему никак не вывернутся. Начнет стрелять или передвигаться, обнаружит себя. Будет тишком отлеживаться, найдут его. Против десяти автоматических стволов ему с винтовкой не выстоять. Не выдержал дух, решил рискнуть, хотел уйти, пусть хоть и под огнем, но уйти. Мелькнул, и за камень, опять мелькнул. Снова чуть показался и … задержав дыхание плавно тяну я курок своего РПКСа. Короткая на три патрона очередь. Есть! Попал! Дернулся он. Зацепил я его. Хочет он отползти, медленно двигается, очень медленно. Теперь при прицеливании уже не надо на упреждение брать. Огонь! Еще одна очередь. Огонь! Ну вот теперь он дернулся и затих. Как его тело в клочья пули из четырех пулеметов разорвали, уже не стал смотреть. 7,62 мм калибр ПКМа, когда очередь из него в тело попадает, так она плоть на куски рвет.

Достаю бинт смачиваю марлю водой из фляжки и вытираю удивленное Лешкино лицо. Немного крови из него вышло, пуля в мозг попала и на вылет прошла. Закрываю правый глаз. Забинтовываю ему лицо, отвязываю от РД плащ- накидку и завертываю его. И … ничего не чувствую, не сожаление, не огорчения и слез у меня нет. Только пустота. А ведь мы вместе домой собирались.

Еще одну плащ-накидку подает второй номер Лешкиного расчета, хотя теперь уже первый, эту накидку как носилки используем. Взяли за края, ну понесли.

А ты Лёха и не тяжелый совсем, не трудно тебя нести, неудобно только. Как же неудобно, ведь мы ж с тобой дружили. Другие ребята они так … сослуживцы, товарищи, приятели, а вот дружил я только с тобой.

-Убит? – спрашивает незнакомый высокий капитан, кивая на Лёху, когда мы спустились вниз к машинам четвертого батальона, и не дожидаясь ответа распоряжается:

-Давай его к остальным, вот туда, - показывает рукой в сторону грузовой машины из подошедшей автороты.

Несем к машине и закидываем Лёху в кузов. Там в ряд лежат закутанные в солдатские саваны тела убитых. Пахнет в кузове прокисшей и свежей кровью, да мертвечиной. На солнце в жару трупы быстро разлагаются, бой уже двое суток идет, вот только закончился. Те что уже пахнут, это первые кого убили. С ними ты Лёха на дембель поедешь, не со мной. Прощай Алишер Очелдыев - Лёха! Пока помнят тебя живые и ты жив, а я тебя помню.

-Помоги, а? – просит, окликая меня знакомый военврач.

Я его у машины встретил, когда к своей роте уже возвращаться. Лешкин второй номер, мой спутник к своим раньше убежал, а я бреду еле переставляя ноги и загребая сапогами дорожную пыль. Наша рота с гор спустилась вниз. Только на господствующих вершинах выставлены дежурные посты, мало ли чего. Когда основная колонна уйдет, их снимут с позиции и посадят на БМД арьергарда.

-Чего надо? – без интереса спрашиваю врача. Мне все так безразлично и противно, что только одно выражение осталось: «мне все по хер». И к роте возвращаться не охота, ничего не охота, даже домой. Ушел бы куда подальше лег на землю и смотрел бы в синее небо. Ну как же меня всё заебало!

-Ребят из БМДэшки вытащить надо, - просительно говорит военврач, дернулось нервным тиком его худое, красное, плохо выбритое лицо и спиртным от него тянет. Клюкнул уже.

-А я-то тут причем? – равнодушно отказываюсь я, - пусть твой фельдшер лезет, или санинструктор с роты.

-Не могут они, - удерживает меня за рукав выцветшего и рваного х/б военврач, - пробовали, облевались и вылезли. Сгорели ребята в БМД, - тихонько добавляет он, и обещает, - я тебе медицинского коньяка налью и потом полную фляжку дам, я еще …

-Медицинский коньяк? – вяло спрашиваю, - это чего ещё? Спирт что ли?

-На попробуй, - сует мне флягу врач.

Отвинчиваю колпачок фляжки, мелким глотком пробую жидкость. Отчетливый привкус настоянного на спирту лекарства. Вкус незнакомый, резкий, но не противный. Огнем жжет пищевод.

-Препарат поддерживающий работу сердечной мышцы, - комментирует моё удивление военврач, - капли «Настойка Боярышника». Его хирурги настоящему коньку предпочитают, – едва заметно улыбаясь краешком тонких губ, откровенничает:

-Помнишь, в марте проверка с Генштаба была? Ну там еще генерал такой важный был? Он приказал все заявки по бригаде в полном объеме выполнить. Вот мы «Боярышник» пять тысяч единиц, емкостью сто миллилитров единица в заявку кроме всего прочего и включили. На армейских складах, после генеральского приказа и пикнуть никто не посмел, все выдали. Вот теперь разбавляем чуток и пьем медицинский коньячок потихоньку. Цени, все врачебные тайны тебе выдаю. Ну как согласен?

-Еще две фляги, - апатично начинаю торговаться я. Хоть Лёшку как приедем, помянем. Бойцов с его отделения обязательно позову. Я же знаю, они его уважали.

-Идет, - легко соглашается военврач, и отводя взгляд советует, - а эту флягу ты пока идем допей, а то хрен чего сделаешь.

Вдвоем шагаем мимо готовящегося к маршу четвертого батальона. Где-то на километр вытянулась по грунтовой дороге колонна. Отхлебываю из фляжки, и по ходу рассматриваю побитые машины возле которых суетится грязная усталая солдатня. Бортовая броня у БМДэшек вся в пробоинах. Паршивая броня, не сталь, а сплав какой-то. Крупнокалиберная пуля из ДШК такую броню как консервную жестянку насквозь пробивает. Мина даже противопехотная у этой машины гусеницы рвет, а когда противотанковая взрывается то БМД аж подкидывает, днище в клочья, а экипаж в вечную память. Да братцы из десантно-штурмовых батальонов, ну и хреновая же у вас служба. И не зря БМД братской могилой десанта зовут. Пока иду мимо избитых этим боем десантных машин продолжаю мелкими глоточками пить сердечное лекарство. Легчает, плывет голова, немеют губы. Вот и пришли. В голову колонны, к тем машинам, что впереди четвертого батальона в ГПЗ шли.

Покореженная почерневшая машина, распущены гусеницы. Мертвая машина и духом смертным от нее так и несет. От нее поодаль метрах в пяти еще две машины. Тоже побитые все, но хоть живые. Экипажи как могут их лечат. Копошатся солдаты в БМДэшках и в нашу сторону поглядывают.

-Экипаж там, - шепотом говорит военврач и кивает в сторону мертвой БМД.

-Люки при взрыве заклинило, вот и сгорели ребята, - устало и без эмоций добавляет стоящий рядом с машиной высокий весь перемазанный черным машинным маслом механик.

-Ты полезешь? – угрюмо спрашивает подошедший офицер. У него грязная полу ободранная полевая форма, обтрепанные ботинки, и мрачное со следами отработанного горючего и масла лицо.

-Их первыми подбили, - отрывочно говорит он, - долбанули из гранатомета и п…ц, снаряды детонировали, всех в куски. Хорошо еще десант на броне был, а не в отсеке. Солдат с брони взрывной волной сдуло. Побились и поломались, а так живы. Потом духи по концевым машинам долбанули. Подбили. Вот и заперли нас. Не взад не вперед двинуть нельзя. А с гор бьют безостановочно. С пулеметов садили и с минометов. Хрен прорвешься.

Допиваю оставшуюся во фляге жидкость. Сильнее жжет все внутренности, да крепок медицинский коньячок. Да ребята всем в этом бою досталось. Стараясь не шататься иду к машине, рядом с размотавшейся гусеницей уже расстелены старые плащ – накидки, за мной военврач семенит.

-Ты подавай, я приму, - говорит он, просит, - только не спеши.

Оскальзываясь, на горячей от солнца броне лезу к башне, на ней люк уже кувалдами сбит. Только глянул вниз, только вдохнул идущий из внутренности машины смрад, так и вывернуло меня наизнанку, до желчи рвало. Меж рвотными позывами, сполз с машины. И опять желчью, до надрыва. Нееет! Больше я туда не полезу. Сгибаюсь у борта сожженной БМД и закрыв глаза слышу как издалека звучащие незнакомые голоса:

-Вот и все так …

-Оттащим машину, зальем солярой и выжжем все до пепла, что останется, толом рванем

-За ребят в гробы мешки с песком положат.

Открываю глаза и вижу на почернелом борту убитой машины номер 045. Генкина машина, я его знаю. Он у нее командиром был. Геннадий Мостин мы с тобой в учебке вместе службу начинали, я на командира отделения учился, а ты в пятой роте на командира БМД. Старший сержант. Весеннего призыва 1980 года. Вот и еще один, убит. Из Смоленска он. Туда отправят пустой цинковый гроб с мешком. Даже костьми в родную землю лечь, и то тебе Генка не судьба. До пепла тебя сожгут, пеплом быть тебе развеянным по чужой земле. Ты прости меня Гена, но я к тебе больше не полезу. У каждого своего предела есть. И мой предел разрывая горло мучительным спазмом из меня рвотной желчью выходит.

-У вас в машинах ОЗК и противогазы есть? – подавив очередной рвотный позыв, давясь хрипом спрашиваю у собравшихся возле машины экипажей.

Они тоже через свой предел перейти не могут, никто внутрь мертвой машины не полез, никто не хочет по кускам собирать сгоревшую человеческую плоть. Воевать? Ладно, а куда деваться. А туда? Нет, только не я!

-Посмотрим …

Приносят резиновый общевойсковой защитный костюм и противогаз. Все грязное слежавшееся, провонявшее солярой. На солнцепеке в сорокоградусную жару напяливаю на себя резиновый плащ с капюшоном, резиновые сапоги, одеваю перчатки, натягиваю на голову шлем – маску противогаза и …

Сначала один вытаскивал, потом еще один в ОЗК и противогазе помогать спустился, у люка то что от ребят осталось, их товарищи принимали. По кусочкам экипаж собрали: механик – водитель; оператор наводчик; командир машины. Кто кем был, уже не разберешь. Но хоть так, все лучше, чем пеплом на чужой земле оставаться. Всех собрали.

Еле вылез из машины, срываю противогаз, снимаю и бросаю на землю перчатки, рву застежки ОЗК сбрасываю плащ, скидываю высокие резиновые сапоги. И все равно остается, как прилип ко мне запах обугленной человеческой плоти. Нечего на меня так смотреть! Это не слезы, очень сильно вспотело у меня в противогазе лицо, вот и кажется вам что градом текут по моим щекам слезы, а это всего лишь пот. А хоть бы и слезы! Кому какое дело? Все быстро высохнет на безжалостно ярком афганском солнце, даже следов не останется.

-Твои фляги, - достает из сумки и протягивает мне медицинский коньяк военврач. Он уже не красный, бледен до синевы.

-Не надо, - отталкиваю его руку.

Не надо, я уже досыта этой войны нахлебался, до блевотины, не поможет тут сердечное лекарство, даже если оно настояно на спирту.

-Сам-то дойдешь? – глухо отводя глаза, спрашивает стоящий рядом офицер - командир расстрелянной головной походной заставы.

А я раньше и не знал, что солнце черным бывает или это так в глазах у меня потемнело? Бьет меня на жаре ледяная дрожь. Через десять лет во время прохождения криминалистической практики, я упаду в обморок, когда увижу как привычно разделывает патологоанатом тело в морге. «Ты прямо как баба, - чуть презрительно бросит мне грязный пропитанный мертвечиной санитар, убирая от моего лица нашатырь, - а если бы ты войну попал? Уссался бы там небось?!» Нет я не уссался на войне, просто через десять лет ударил по мне из памяти запах обугленной человеческой плоти. А я так надеялся, что все забуду. Но это когда еще будет… А пока, тут в Афганистане весной восемьдесят второго года я даже не слыша своего голоса отвечаю не смотрящему на меня офицеру:

-Дойду …

И ухожу.

-Уже успел? – раздраженно и тихо спрашивает Петровский, отведя меня подальше от машины, в которой уже сидит мой бывший взвод, - Где ты нажрался? Где ты тут умудрился пойло найти?

А я и не заметил как до машин дошел. Все готовы к движению. Подальше от этой дороги, подальше от места этого боя. Как можно дальше от войны.

-Помогите ему сесть, - не услышав ответа и повысив голос коротко приказывает ротный, - он же на ногах не стоит.

Двое солдат ловко спрыгивают и подсаживая помогают мне залезть в темный кузов машины.

От выкуренного час назад косяка, от впитавшегося в кровь алкоголя, от прошедшей изматывающей рвоты, от жары, от войны, сознание прячется в беспамятство, и я закрываю глаза.

Через два дня я и еще сто моих товарищей с бригады были демобилизованы. Почти весь призыв весны восьмидесятого года ушел в одну отправку.

Всё! Война для меня закончилась. Была радость, было ощущение приближающегося счастья, была надежда, что теперь-то все будет только хорошо.

И только где там в глубине свой души, уже тогда весной восемьдесят второго, я знал, что это были самые страшные, тяжелые и самые лучшие годы моей жизни.

Послесловие

Ну вот и всё. Если ты до конца дочитал, то кто бы ты ни был, мы прошли с тобой по дорогам и горным тропам этой войны. Пусть и на время, но и ты стал бойцом десантной роты, а я всегда рядом с тобой был. Ты видел то же что и я. И теперь я прощаюсь с тобой.

Возможно тебе интересна моя послевоенная судьба? Если так, то сообщаю: у меня все хорошо. Я успешно окончил институт, женился, потом еще одно высшее образование получил. Семья нормальная, на кусок хлеба зарабатываю, крыша над головой есть. А чего еще-то надо?

Выжили тогда, справились и сейчас, нашли и мы свое место под неласковым солнцем России, выучились, завели семьи, растим детей. Вот только иногда…

В красном сне

В красном сне

В красном сне

Бегут солдаты

Те, с которыми когда то

Был убит я на войне

Был убит я на войне[2]

[1] ЗКВ – заместитель командира взвода

[2] Автор стихотворения Григорий Поженян.

Филиппок

Нам рано на покой,

и сердце не замрет,

оркестр полковой,

вновь за душу берет.

Строевая песня.

Я не был добровольцем. После окончания учебного подразделения, был распределен в команду, которая якобы направлялась для формирования новой части.

На машинах, нас сто выпускников, прославленной кузницы младших командных кадров ВДВ, привезли в Каунас, построили, и по списку передали сопровождающим. Их было двое. Майор средних лет, заместитель командира бригады по парашютно-десантной подготовке. Второй - грозный, неумолимый, бесстрашный, старший сержант - десантник, маленький, толстенький, немолодой мужичок. Сверхсрочник из музыкального взвода.

Вот тут судьба нам и показала, на что она способна.

-Товарищи десантники! Гвардейцы! – обратился к нам с пафосной речью майор, - Вам выпала высокая честь, продолжить службу в гвардейской десантно-штурмовой бригаде, которая выполняет интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан.

Да уж, не речь толкнул, а резанул, как серпом по интимному месту.

-Впрочем, - продолжал заливаться майор, - если кто-то боится, он может выйти из строя, и его направят служить в другую часть.

А вот это удар ниже пояса, это кто же публично признается, что он трус. Не скрою, я боялся, но выйти из строя, нет, это невозможно. Никто из строя не вышел, все согласились отдать долг, хотя мы Афганистану ничего не задолжали.

После своей речи, майор перешел к техническим деталям, предстоящей поездки, и представил нам своего спутника:

- Старший сержант Филиппов, будет исполнять обязанности старшины в вашей сводной роте, до отправки вас в Афганистан.

-Какой Филиппов! – выкрикнули из строя, - это же Филиппок!

Вот так его окрестили, и эта кличка навсегда прилипла к несчастному музыканту.

Из Каунаса нас отвезли на железнодорожный вокзал, и посадили на поезд, идущий до Риги, а с Риги должны были отправить рейсом Аэрофлота в Ташкент.

- Рейс «Рига – Ташкент» задерживается по техническим причинам на двенадцать часов, - равнодушный голос диспетчера сулил нам свободу и радость.

Надо сказать, что за шесть месяцев учебки, в увольнение, меня не пускали, а тут свобода, возможность погулять после казармы. Тут и настоящий командир наш жеребячий табун не удержал бы, а уж Филиппок! Куда ему! Вся наша компания, сотня оголодавших по свободе и гражданкой жизни парней, моментально растворилась. Напрасно, Филиппок метался по зданию аэровокзала, пытаясь нас собрать, напрасно вспоминал всех богов и дисциплинарный устав майор, мы исчезли.

Чего там, гуляй душа! Все равно в Афган едем! Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут. Мы загуляли! Как гуляли, помню смутно, после того, как попробовал, адской смеси, рижский бальзам пополам с русской водкой.

-Мальчик! Мальчик тебе плохо? – три Филиппка покачиваясь, стояли передо мной.

-Нет, браток, мне хорошо! – заплетающим языком отвечал я Филиппкам, - Вот только откуда вас трое взялось? И почему вы качаетесь? Пьяные что ли?

-Мальчики, возьмите своего товарища, и помогите ему сесть в самолет, - попросил стоявших рядом бойцов, Филиппок.

Более стойкие бойцы взяли меня под руки, и как на занятиях переноске раненых, вот сразу и пригодились знания полученные в учебке, поволокли меня на борт. При эвакуации тяжело раненого алкоголем товарища, они восхищались, моей способностью безнаказанно употреблять большие дозы смешанных напитков, и от восторга чувствительно пинали меня ногами.

Рейс Аэрофлота, «Рига – Ташкент», был обычный, пассажирский. За время полета, мы стойкие и неустрашимые десантники, заблевали весь салон самолета, и выслушали много «лестных» и «приятных» слов от стюардесс. Эти славные женщины, дали высокую оценку нашей способности переносить дальние перелеты, и «восхищались» уровнем нашей парашютно-десантной подготовки.

Город Чирчик, где была расположена база нашей бригады в Союзе, находился в тридцати – сорока километрах от Ташкента. Дни, проведенные там, были исполнены суровых дум, о нашем будущем. А так, как давно известно, что лучшее средство, для борьбы с тягостными размышлениями, алкоголь, то пили мы беспробудно. Треть наших будущих интернационалистов, призванных из Узбекистана, исчезла сразу, за ними приехали родственники, и больше до отправки в Афган, мы их не видели. Они только попросили сообщить им телеграммой, день отправки, оставили адреса и деньги.

«Займи руки солдата или их займет черт» - эта поговорка, святая истина для нашей армии. Нас пытались занять и привлечь к хозяйственным работам. Очень удачная была мысль, деньги к тому времени уже закончились, а материальных ценностей на базе оставалась достаточно. Мы тащили и продавали все, что плохо или хорошо лежало. Моральных препон по хищению государственного имущества, у нас не было, а с техническими затруднениями, замки, запоры, часовые, мы без труда справлялись. Запоры и замки выламывали топорами и ломом, а часовых, в лучших традициях десанта, снимали. Надо пояснить, что на базе в качестве охраны и технического обслуживания, оставалась сводная рота. Это были такие «соколы», что их брезговали брать к себе в подразделения, даже не взыскательные строевые офицеры. Больные, ослабленные, хронические симулянты, не годные к строевой службе, не могли противостоять нашей банде. Да, именно банде, так как солдаты без должной отеческой опеки командного состава, быстро формируют кружок по интересам, а интерес у нас был один, хорошо провести время до отправки в часть. Утром мы производили разведку, выясняли где, что лежит, днем уходили на задание, которое успешно выполняли. Потом продавали, а чаше просто меняли на вино, захваченные у Советской армии трофеи. И пили. Надо сказать, что в отличие от Афганистана, где на мародерство нас вынуждал самый элементарный голод, в Чирчике нас кормили отлично. И все наши «подвиги» были даже не воровством, а чистейшей воды озорством, веселились мальчики от души.

Начальник базы, только руками разводил, и молился Всевышнему, чтобы нас побыстрее убрали.

Вечерняя поверка, почему поверка, а не проверка, это военная тайна Советской армии, и ее правопреемников, я ее, помня присягу, разглашать не буду. Итак, вечерняя поверка, в строю стоит, когда двадцать, а иногда тридцать полупьяных воинов.Наш старшина грозный Филиппок, читает поименный список личного состава.

-Имярек?

-Я!

-Такой-то?

-Я!

Все сто указанных в списке воинов откликаются на свои имена. Филиппок, не доверяя списку, начинает пересчитывать нас, по головам. Не сходится. Но, вероятно вспомнив свои школьные успехи в математике, Филиппок начинает, зачитывать список вновь. Все указанные в списке, опять подают свои голоса. И почуяв, что эту мистику ему не понять, идет Филиппок докладывать, вечно дежурному, вечно пьяному капитану:

- Товарищ капитан! Личный состав, на месте. Происшествий нет.

Капитан пьяно качает головой, и соглашается, что всё хорошо, ну просто отлично.

- Мальчики, - утром перед разводом на работы обратился к нам Филиппок, - вы мне не поможете крышу в доме перекрыть? Скоро зима, а она протекает. А я вас, - Филиппок замялся, - чаем напою, пирогами угощу.

Чаем! Нас? Вот осчастливил!! Чаем!!! Это ж на надо такое придумать!?

Но был он такой маленький, безобидный, жалкий полковой музыкант – трубадур, что, отложив очередной набег на склад военного имущества, мы согласились помочь.

И еще раз хочу похвалить нашу армию, в ней чему только не научишься, если конечно хочешь жить и служить, нормально. В числе, прочих военных наук, научили нас и строительным работам. На войсковом складе мы по собственной инициативе, украли оцинкованную жесть, затем быстро перекрыли крышу в доме у Филиппка, и пошли пить чай.

Жене Филиппка, весьма приятной и достойной женщине, помогала накрывать на стол юная особа, ну просто прелесть.

Глянул я на нее, и в ту же секунду умер, и снова родился, и покраснел, и засмущался, в общем, типичная картина. И песни я потом ей пел, жалостливые про любовь десантника, и признавался, что чувства мои надежны как парашют, и огненно – прекрасны как выстрел из гранатомета. И стихи ей читал, а был я мальчик начитанный и любовную лирику знал хорошо, и букеты носил.Сладко млело девичье сердце, но ничего не вышло у меня. Девочка была характером, намного тверже, чем ее папа – музыкант, и прямо мне сказала, что хоть и верит она мне безоглядно, но на чувства мои ответит только после моей демобилизации.

-Возвращайся, тогда и поговорим! А пока извини, я девушка честная, – заявила мне прелесть на последнем свидании. Ну что ты будешь делать!

После дембеля, я к ней не поехал.

Все хорошее кончается, закончился и наш отдых, через десять дней после прибытия в Чирчик, приказ, отбыть в место дислокации части. Афганистан, Кундуз. Повинуясь магии приказа, все сто человек материализовались из небытия, и отправились служить, выполнять неизвестно какой долг, и защищать южные рубежи нашей Родины, неизвестно от кого.

К декабрю 1980 г. бытовая жизнь в бригаде более-менее наладилась, и комбриг решил разнообразить унылые построения и разводы музыкой. Чтобы услаждать наши уши бодрыми маршами, из Чирчика была вызвана музыкальная команда.

В день их прибытия наш взвод был в карауле и тремя постами охранял штаб бригады. Я был разводящим. Грустил я в палатке о доме и маминых пирогах, как в караульное помещение, вбежал мой соратник по подвигам в Чирчике, и сослуживец по взводу.

-Знаешь, кто с музыкантами приехал? – спросил он, меня, скалясь во весь рот.

-Кто?

-Филиппок!

-Вот это да! Пошли посмотрим!

Несчастный, жалкий, потерянный Филиппок неприкаянно бродил по штабу бригады.

-Стой! Кто идет? – сурово окликнул его, я.

-Здравствуй мальчик, - обрадовался знакомому лицу Филиппок, и, видя суровое лицо разводящего, ведущего на посты караульную смену, растеряно спросил, - Ты, что не узнал меня?

-Я вас не знаю! – продолжал шутить я, - Предъявите документы! Здесь штаб, а может ты диверсант душманский!

-Документы? – растерялся Филиппок, - а мои документы у писаря.

-Смена! К бою! – страшным голосом, отдал я боевой приказ, - Арестовать подозрительное лицо, и сопроводить в тюрьму. Руки вверх! Шаг, влево, шаг вправо, применяем оружие без предупреждения.

Лицо Филиппка искривилось, он чуть не заплакал, мне, стало стыдно за свою дурацкую шутку, так похожую на издевательство.

-Ладно, успокойся, мы пошутили, не плачь дитятко, - сказал я девятнадцатилетний сопляк, пожилому человеку, - Ну привет Филиппок! С прибытием! Будем, значит теперь вместе на боевые ходить.

-Мальчик, я же музыкант, - Филиппок жалко улыбнулся.

-А у нас в боевых частях некомплект, вас к нам и распределят, будешь со своей трубой в атаки ходить.

-СОЛДАТ!!! – я резво обернулся на грозный офицерский рык, сзади стоял начальник бригадной разведки, - НЕ ХАМИ! Как тебе не стыдно! А ну прекратить издевательство! А то я тебе так дам, что до дембеля в госпитале проваляешься.

Мог врезать, офицер, тот еще, боевой, не штабная крыса.

-Часовой, есть лицо неприкосновенное, неприкосновенность часового охраняется законом, - в ужасе забубнил я заученный еще в учебке, устав караульной службы.

-Первое, ты не часовой, а разводящий, во-вторых, устава ты не знаешь, а в-третьих, - офицер поднял кулак, я зажмурился, ну не стрелять же в него.

-Товарищ капитан не надо! Мальчик пошутил, не бейте его, он мне крышу дома ремонтировал, - вступился за меня Филиппок.

-Ну, если крышу, - я открыл глаза, офицер опусти кулак, - тогда живи!

Десятки лет пролетело, но мне до сих пор стыдно, за свое хамство, по отношению пожилому человеку.

Осенью 1981 года на операции в Файзабаде, наш первый батальон крепко потрепали.Три недели боев, маршей по горам, потерь, голода, жажды. Три недели без отдыха. Измотанные, злые, голодные возвращались мы в часть. Из моего взвода только пятеро уцелело, из роты двадцать.

И тут музыка, маршем «Прощание Славянки» встречает нас бригада. Столько лет прошло, но как услышу этот марш, так летит в прошлое моя память, и я снова вижу, как идут с аэродрома в часть обескровленные роты, стоит комбриг, пропускает мимо себя израненный батальон, и благодарит: «Спасибо ребята!».

И музыка, плачет по нашим погибшим и раненым товарищам, Славянка, и радуется, что хоть мы на радость своим матерям вернулись живыми, и гордится нами Славянка, что выполнили мы свой долг, не бросили раненых и убитых, всех вынесли с поля боя.

Не дует в трубы, а сердцем, душой, играет бригадный оркестр, стараются музыканты, и омывает и лечит эта музыка, наши души. И скорбит и ликует, саксофон в руках гвардии старшего сержанта ВДВ Филиппова.

Через пару дней, после возвращения с операции, пошел я в ПМП, проведать своего товарища, еще с учебки с ним дружили. Был он ранен, а легко раненые, кто в госпиталь не хотел эвакуироваться, там лечились. Принес нехитрых солдатских гостинцев, поболтали.

-А ты знаешь, кто в карантине лежит? – спросил меня товарищ.

-Кто?

-Филиппок. Сегодня его положили. Подцепил желтуху бедняга. В его то годы, такая гадость, и в гроб отправить может.

-Пойду и его проведаю, - я встал, - ну давай поправляйся, скоро опять приду.

-Подожди, - приятель взял мою передачу, и попросил, - передай ему, мне то не больно и надо, скажи, что от тебя. А от меня, - он достал, небольшой темный кусочек, - это мумие, пусть поправляется. Да и привет передать не забудь.

Палатка, в которой размещался инфекционный карантин, стояла на отшибе. Я вошел. Маленький, сморщенный, желтенький лежал на кровати под капельницей Филиппок.

-Привет старшина, - я, не боясь, заразится присел к нему на кровать, - Ребята тебе наилучшие пожелания шлют, и вот жратва и лекарства. – Я положил передачу на кровать.

-Спасибо мальчик, - Филиппок растрогался и заплакал.

-Филипыч, чего плачешь, ты же десантник, - я утешал его как мог.

-Как ты думаешь, я не умру? Нет? Так не хочется умирать. – Филиппок плакал.

-Ну что ты от желтухи не умирают, водки пить больше не придется, но и без нее родимой жить можно, - мне казалось, что я успокаиваю маленького ребенка, - скоро на пенсию уйдешь, дочка у тебя красавица, внуков будешь нянчить, музыке их учить. Все хорошо будет.

-Какой ты хороший мальчик. А знаешь, я ведь мечтал в джазе играть, не получилось. Может у внуков получится. Ну, ладно иди, иди, а то еще заразу подхватишь.

Я встал и пошел к выходу.

-Погоди! – окликнул меня Филиппок, я повернулся к нему, - Останься в живых мальчик. Возвращайся домой, пусть твоя мама обрадуется. Всё, а теперь иди. Прощай!

Я вернулся домой живым, и моя мама была рада. Как сложилась дальнейшая жизнь, Филиппка, я не знаю. Но знаю точно одно, что и он выполнил свой долг, так как мог, и был такой же жертвой этой войны, как и мы, хоть и не ходил на боевые операции.

Если ты жив Филиппок, то счастья тебе и здоровья, а если нет, то место твое за доброту, душевность, талант музыканта, и неудачи, у престола Всевышнего.

Моя дорогая!

Кто не слышал мрачных армейских историй, про то как, получив известие об измене любимых, солдаты, стрелялись, дезертировали, или впадали в депрессию. В Советской армии существовал, освященной традицией ритуал, коварной изменщице, посылалось письмо, в котором на листе бумаги, красовался отпечаток подошвы солдатского сапога, с патриотической надписью: «Если бы не этот сапог, тебя бы … иностранный солдат».

Лично, я девушек не осуждаю, не судите, да не судимы будете. Знаю полно случаев, когда девушка, дождавшись своего возлюбленного солдата, слышала: «Давай останемся друзьями», или знакомилась с его женой. Так что обе стороны хороши. Но этот рассказ не является классикой, где есть любовь, разлука, роковая измена, разбитое сердце и неминуемое возмездие.

Мы сидели у глиняной ямы и уныло пересчитывали глиняные кирпичи, наша дневная норма сделать пятьсот штук, изготовили мы всего сотню, а дело шло к обеду.

-Хоть бы на операцию скорее, надоело кирпичи делать, - Витек закурил, - Вот житуха, кому дома расскажешь, что десант, кирпичи делает, и дома строит, не поверят, скажут в стройбате служил.

-Два солдата из стройбата, заменяют экскаватор, а один из ВДВ заменяет их вдвойне, - я уселся на формовочный ящик, - дома будем рассказывать, что все дни только рукопашным боем занимались, а в промежутках голыми руками, духов сотнями укладывали.

-Ты доживи еще до дома то, - мрачный весь перемазанный глиной Хохол вылез из ямы, - доживи, а что врать не долго придумать.

Бригаду нашу в январе 1980 г. ввели в Афганистан, выбросили на голое глиняное плато, рядом с аэродромом, что находился рядом с городом Кундуз, и служите, но не как хотите, а как положено. Как ребята не только выжили в этих условиях, но еще и воевали, это тема для отдельного рассказа, но на боевых операциях мы были десантом, а промежутках обустраивая часть, стройбатом.

Но не зря в учебниках по тактике пишут, что десант, начинает и выигрывает бой там, где для всех остальных родов войск, он считается проигранным, то есть в полном окружении. То, что не зря, это мы на своей шкуре испытали. В полном окружении, без малейшей помощи со стороны, научились из глины делать кирпичи, из кирпичей складывать дома, воровать необходимую для строительства древесину, и создали на пустом месте, уютный глиняный городок.

Работы по строительству муторные, грязные, тяжелые, и рвались мы на боевые операции, отнюдь не из храбрости и удальства, а из желания разнообразить скуку, и сачкануть от строительных работ. Кроме того, на операциях всегда можно было достать у мирного населения, свежих продуктов, и вкусно пожрать. Выдаваемая нам пайковая каша из сечки, уже по поперек горла стояла.

-Да! З…и нас этой стройкой, - Витек выкинул докуренную до бычка сигарету, и понуро предложил, - давай до обеда хоть еще с полсотни кирпичиков сделаем.

Работать не хотелось, слово «з…ли», дало новое направление разговору.

-Да, Витек, тебя тут отцы – командиры в разные позы ставят, а дома кто-то, твою жену в третью позицию пристраивает, - мы занялись любимым развлечением и начали подначивать товарища.

Солдатские разговоры о женщинах и любви, весьма однобоки, назвать их просто похабными, мало. Тут наверно более уместны медицинские термины. Нигде мужики в своих рассказах столько не врут, как, повествуя о женщинах, армии, рыбалке и охоте, а если учесть, что мужчинами многие из нас в сексуальном смысле этого слова стать, не успели, то и врали или наверно правильнее сказать, фантазировали, мы много, вдохновенно, и неумело. Тоже военный парадокс, убивать мы уже умели, а вот созидать новую жизнь совместно с представителями прекрасной половиной человечества, нет.

-Началось! – Витек обречено махнул рукой.

Среди солдат срочной службы редко попадаются женатые, но приколов достается им больше всех. Дня не проходило, чтобы мы не подкалывали товарища в той или иной форме, по поводу супружеской верности его половины. Даже каску ему просверлить не поленились. А когда он недоуменно рассматривал две дырки, ему с редким тактом, пояснили, что отверстия сделаны для его удобства, чтобы рога наружу торчали, и не мешали надевать, сей предмет военной амуниции на голову. Но Витек не зря был десантником, он не привык пасовать перед трудностями, и нашел для подкольщиков, контрприем, доставал фотографию жены, девушка была снята в купальнике, показывал, и говорил:

- Я-то красивую бабу имел, а вот ты кроме судоходрочки ничего не видел, так что молчи, завидуй и дрочи.

Тут все рот и затыкали. До очередного раза. Письма от жены Витек получал регулярно, их содержанием с нами не делился.

Не успел Витек провести коронный контрприем, как к нам прибежал, посыльный из штаба бригады.

-Витек! Тебя в штаб срочно вызывают, - посыльный передал сообщение и убежал.

Вызов в штаб бригады, всегда чреват для солдата неприятностями. Вспомнил Витек, что недавно поймал его с водкой штабной офицер, а в ответ на требование отдать бутылку, сказал Витек, что ему она нужнее, и послал штабного офицера, далеко и глубоко в область женской физиологии, а потом бежал, не назвав ему своей фамилии.

-Нашел, такой сякой, - Витек стал одеваться, - теперь и в…т, и высушат.

Мы сочувствовали, даже язык не повернулся сказать очередную подначку. Грустный ушел Витек в штаб.

-Угадай, что мне было? – вернувшись из штаба, Витек сиял, как после литра водки, - угадаешь с меня пузырь.

-Орден за последнюю операцию дали! – начал угадывать я.

-Мимо!

-Вместо ордена, звание присвоили! – включился в игру Хохол.

-Мимо!

-Сын у тебя родился или дочка! – предположил я.

-Мимо! Я в армии уже год, какой еще ребенок, если жену не видел, - Витек победоносно оглядывал нас.

-Сдаюсь, - я поднял руки вверх, Хохол молча повторил мой жест.

-Я ЕДУ В ОТПУСК! ДОМОЙ! – заорал Витек.

Мы так и ошалели от свалившегося на него счастья.

Отпуска солдатам срочной службы в Советской армии давали редко, только в качестве поощрения, или, упаси Господь, в случае несчастья дома, по заверенной военкоматом телеграмме. В Афганистане, у нас в бригаде, отпуска в качестве поощрения, не давали вообще, легче было орден получить, чем отпуск.

Витек достал фотографию жены стал ее целовать и все повторял:

-Моя дорогая! Как же я тебя люблю!

-Твоя, что министру обороны, дала, или командующему армии, раз тебе отпуск дали, - ехидничал Хохол.

-Лучше! Намного лучше! – продолжал ликовать Витек, - Она со мной разводится, телеграмма пришла, заверенная судом и военкоматом, вызывают меня на судебное заседание.

В растерянности мы даже не знали, что сказать.

-Тебе не жалко? – робко поинтересовался я, - Ты, что ее больше не любишь?

-Люблю, - уверенно сказал Витек, - еще как люблю, а после телеграммы этой, просто обожаю!

Странности в отношениях мужчины и женщины были тогда, нам в диковинку, и мы примолкли.

-Конечно, она женщина отличная, и красивая, и умная, и в постели хороша, - Витек рассуждал вслух, - но бабу, я себе дома всегда найду, а вот отпуск так просто, без развода, я бы не получил, - Витек, снова поцеловал фотографию жены, и добавил, - Умница ты моя!

Через много лет получив юридическое образование, я узнал, что обязанность вызвать ответчика в суд, если суду известно место его нахождение, установлена законом. Что рассмотрение иска о расторжении брака, возможно и без участия ответчика. Если он должным образом уведомлен о дате и времени судебного заседания, и не заявил ходатайство о его переносе. Что достаточно было телеграммы, заверенной командиром бригады, о согласии ответчика с исковыми требованиями о расторжении брака, и суд бы принял решение и без присутствия Витька, в зале судебного заседания. Но скажите мне на милость, где вы видели офицера – десантника, которой бы знал Гражданский процессуальный кодекс РСФСР?

Комбриг лично посочувствовал, Витьку и приказал выписать ему отпускное свидетельство и проездные документы. Командиру нашей роты, было строго настрого, велено следить за расстроенным воином, как бы он чего с горя, не натворил. Командир роты, сам мужик женатый, крыл неверную Витькину подругу нехорошими словами, и поил Витька водкой из личного НЗ. В общем, до своего отъезда Витек, получил от командиров столько внимания и заботы, сколько никто из нас никогда не видел.

Собирали в отпуск Витька мы всей ротой. Лучшее парадное обмундирование, ротный даже свои новые хромовые полусапожки отдал, голубой берет, новенькая тельняшка, полный комплект знаков (Гвардия, Отличник Советской армии, Специалист первого класса, Парашютист-отличник, Воин – спортсмен), аксельбант, талия перетянута белым парадным кожаным ремнем. И где наша не пропадала, дал ему, Муха, это прозвище такое у солдатика было, поносить свою медаль «За отвагу», в то время только у него награда была. Собрали в дорогу денег. Поехал домой в отпуск красавец, орел – десантник, герой интернационалист, ну прям хоть икону советскую, с него рисуй.

Через месяц Витек вернулся. Военные традиции он свято чтил, и привез нам самогон, затаренный в резиновые грелки, а был Витек родом с городка граничившего с Украиной, домашнее сало, а отцам – командирам водки и колбасы. Как он перевез это всё через границу, история умалчивает. Но за опоздание из отпуска, две недели, Витек взыскания не получил.

-Значит, стою я при полном параде, на суде, медаль на груди блестит, а с моей благоверной новый хахаль пришел, весь в золоте, носатый, черный, торговец с рынка, - рассказывал нам Витек, - у меня морда каменная, губы сжаты, чтобы не рассмеяться, глаза красные, накануне, отмечая, мой отпуск, выпили добре, отвечаю на вопросы суда. Судья женщина пожилая, военное лихолетье захватившая, смотрит на меня и жалостливо так вздыхает. Объявляет она решение, именем Советского Союза, развести нас, к чертовой матери.А после решения говорит: «Стороны задержитесь». Мы приостановились. И как она, судья, то есть, пошла мою бывшую супругу, крыть матом, и такая она и, рассякая, и пока я Родину защищаю, она тут шуры муры крутит, и вообще нет ей места в советском обществе. А, я скорбно так головой киваю. Цирк бесплатный. А потом, чтобы не рассмеяться, и представление не испортить из суда выбегаю. На выходе меня уже ребята с водкой ждут. Городок у нас маленький, все друг друга знают, все бывшие десантники собрались, ну прям как второе августа день ВДВ. Погуляли на славу. Потом ребята решили изменщицу, в дегте обмазать, и по городу повозить. Но тут уж я воспротивился, говорю «боевым» моим братьям: «Зачем? Бог ей судья, а я ей все прощаю». Подивились ребята моему смирению христианскому, но послушались.

Витек замолчал, подпер буйную свою головушку, ладонью, призадумался. Прям Герцен «Былое и думы». Хотя Герцена Витек по живости характера не читал, даже имя такое не слышал.

-Что дальше то было?

-Дальше! Хотите, верьте, ребята, хотите, нет, а я на десятый день после развода женился (Прим. автора. Решение суда, по гражданскому делу, в том числе и о расторжении брака, вступает в законную силу, через десять дней). Расписали нас в ЗАГСе быстро без всяких сроков. На свадьбе весь город гулял. Вот фотография.

Я взял фотографию, с цветной карточки, смотрела на меня юная девушка в белом подвенечном платье и ласково улыбалась. Было в ее улыбке и счастье и надежда, и что-то еще, особенное, от чего сладко замирало сердце.

-А ее ты, надеюсь, по-настоящему любишь? – спросил я.

-Конечно! – без тени сомнения, ответил Витек, отобрал у меня фотографию, и стал любоваться своей суженой. И после непродолжительного молчания, с нежностью добавил, - Моя дорогая! Может, и ты на развод подашь? Домой хочется. В отпуск.

Я онемел. А, что тут можно добавить?

Осенью 1981 года Витьку убили на операции в Файзабаде. Его тело мы вынесли.

Благодарственное письмо

Весной 1981 года нашу потрепанную и уставшую от бессмысленных операций роту отвели на позиции. Позиции так мы называли боевое охранение, выставленное вокруг аэродрома и бригады. Для нас выход на позиции был отдыхом. Отстоишь на посту четыре часа и все, восемь часов ты свободен. Хочешь спи, хочешь жри, бей вшей, а хочешь стихи читай. Наверно вы будете смеяться, как смеялись надо мной сослуживцы, но я на чеки (денежное довольствие нам выплачивалось в чеках Внешторга), вместо водки, купил томик Лермонтова, и читал стихи. Единственное, что меня оправдывало в глазах сослуживцев, так это то, что вслух им, я стихи не читал, а воевал и водку хлебал не хуже других.

Офицеры от легкой службы тоже расслабились, отдыхали, учить нас караульной службе не надо, на постах мы не спали, свое военное дело знали, и в дополнительных занятиях не нуждались. В общем по военному времени настоящий санаторий. Блиндажи, в которых мы жили, были уже обустроены, хозяйственных работ минимум. Весна! Тепло, еще нет удушающей жары, привольная жизнь, лафа. Ходили мы по позициям только в одной форме, трусы до колен, а кого стесняться, ремень с подсумком и автомат.

Но наши командиры забыли одну истину, о которой я уже говорил, но рискну повториться: «Займи руки солдата, или их займет черт!». Впрочем, они не только ее забыли, но и сами охмелели от привольной жизни. Как вы уже поняли, охмелели они в буквальном смысле, поставили брагу, а когда она быстро дошла на весеннем солнце, выпили, мало, поставили еще. На этот раз поставили напиток в пятидесятилитровом бачке, что бы надолго хватило, для ускорения химического процесса брожения, и придания ему убойной силы, добавили в пойло, технического авиационного спирта. Как положено, рядом с бачком поставили дневального, следить за подходом бражки, и за приездом проверяющих из штаба бригады. Мы ходили вокруг бачка, облизывались, и не хуже офицеров ждали момента, когда напиток будет годен к употреблению. Дело в том, чтонаши бравые, опытные, боевые командиры совершили стратегическую ошибку, поставили дневальным молодого, недавно прибывшего с пополнением солдатика. Нас он боялся намного больше чем офицеров. Мы были готовы разделить с отцами – командирами тяготы и лишения воинской службы, а заодно и ее редкие радости.

Брага была почти готова, когда я, ее попробовал, понял, что медлить нельзя, так как четверо офицеров пригласив гостей, были в состоянии выжрать, пятидесятилитровый бачок за один день. Ночью, подавив слабое сопротивление дневального, «Ребята не надо, меня же командир убьет» - молил он, мы повзводно приходили к бачку и брали свою долю, житейских радостей. Быстро опустел бачок, а оставшееся сусло, мы предусмотрительно залили не кипяченной водой.

Офицеры, наплевав на устав, и не назначив ответственного за роту, безмятежно дрыхли в землянке. Наверно им снилось счастливое завтра, когда они смогут временно покинуть надоевшую земную юдоль, и вознестись в алкогольные горние выси.

Я набрал две фляжки, котелок, и пошел тащить службу на пост. Как я уже говорил, на постах мы не спали, жить хотели. Но все остальные, строго запрещенные уставом караульной службы, нарушения допускали. Курили, лежали, читали, болтали, а в этом случае еще и пили. При свете трофейного фонарика, я читал поэму Лермонтова «Валерик», прихлебывал брагу, и не заметил, как выпил обе фляги. И пронзительная мысль о схожести той кавказкой, и этой афганской войны потрясла меня, ради достоверности надо добавить, что потрясла меня всосавшаяся в кровь брага, но на этот вульгарный натурализм, я тогда не обратил внимание. Опечалился я судьбой юного подпоручика Лермонтова, вспомнил, что и сам поэт.Надо сказать, что писал я жалостливые стишки собственного сочинения в дембельские альбомы. Только чувство уважения к литературному вкусу читателя и глубокий стыд за эти с позволения сказать рифмы, мешают мне процитировать некоторые из них. Стало мне совсем грустно, когда я имел наглость сравнить наши судьбы. Но в котелке еще оставалась брага. Я ее выпил в два глотка, за помин души великого поэта. Алкоголь имеет странное свойство, он усиливает грусть. И плавно в такт, глоткам ступая, ко мне пришла мировая скорбь. И чтобы избавится от нее, и отдать последний долг памяти поэту, поднял я свой верный РПКС. И стал стрелять! В воздух! Длинными трассирующими очередями. Как красиво летят трассирующие пули в ночном небе, подумал я, заменил в пулемете магазин и снова открыл огонь. Брага, скорбь, красота южной ночи расцвеченной моей стрельбой, выбили из остатков моего затуманенного сознания, то обстоятельство, что длинные трассирующие очереди, это сигнал тревоги, весть: «Всем! Всем! Нападение!». Я подумал, услышав, треск автоматных и пулеметных очередей, что скорбь мою разделили караульные с других постов нашей роты, а там подключилась, открыв беглый артиллерийский огонь из орудий, и стоявшая рядом батарея САУ (самоходные артиллерийские установки) 201 мотострелковой дивизии. По всему периметру позиций был открыт шквальный огонь. Надеюсь, что возликовала душа великого русского поэта и офицера, в садах для праведных, услышав такой салют в свою честь!

-Что случилось? Нападение!? – четверо вооруженных автоматами офицеров примчалась на позиции.

-Товарищ капитан! За время несения службы происшествий не случилось! – доложил я.

И покончив со скучными формальностями военной службы, начал с чувством, читать любимый со школьных времен стих Лермонтова «Смерть поэта».

Погиб поэт! - невольник чести-

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!

Ротный ошалело посмотрел на меня, принюхался и заревел, - Да ты пьян! Скотина!!!

Не вынесла душа поэта,

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света!

Один, как прежде …. и убит!

Продолжал я, но цитата осталась не законченной, ротный со всей силы двинул мне в глаз, и я, завершая сходство с судьбой поэта, поник гордой головой.

Услышав стрельбу с постов, офицеры ринулись в блиндаж, только мудрый замполит, задержался и сообщил по полевому телефону в штаб бригады о нападении на роту.

-Рота! Подъем! Боевая тревога! Бегом на посты! Нападение!!!

В ответ, пьяный смачный храп. Никто не встал. Убойная брага оказалась сильнее боевой солидарности. Напрасно матерился ротный, напрасно пытались растолкать, пьяных солдат, командиры взводов. Личный состав роты пал, алкоголем пораженный, на службе в боевом охранении.

-Там ваши товарищи! Бьются! Помощи ждут! А вы тут! Пьяные! – ротный схватил автомат и с офицерами бросился грудью отражать вражеское нападение, на ближайший пост.

Вот тут-то они меня и встретили. После моего «убиения», они бросились к другим постам, там их не встречали стихами, но запашок алкоголя витал несомненно.

В ночь весны одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года, рота, выполняя боевую задачу по охране воинской части, была в стельку пьяной. В штаб доложили, что нападение успешно отбито, в помощи не нуждаются.

Утром было скорое, матерно кулачное дознание и суд. Я был признан неподкупным офицерским трибуналом, самым пьяным, никто больше стихи не цитировал, следовательно, самым виновным по всем пунктам обвинения, и крайним. Наказание было суровым, но справедливым, я оправился копать в ссохшейся глине яму, четыре на четыре метра и два метра в глубину, сидеть в этой яме мне определил суд, четыре дня и три ночи. Приговор вступил в силу немедленно и обжалованию не подлежал. С похмелья, на солнцепеке, я ломом долбил глину и слушал, как, построив роту, лютовал командир:

- Я вам… покажу, как офицерскую брагу пить! Я вас …научу, как Родину любить!

Слово у командира с делом не расходилось, и он стал показывать и учить. Есть в армии такое выражение: «В…ть по уставу!». Вот по уставу и была сыграна химическая тревога. Рота! Газы! С похмельными стонами одели солдаты ОЗК (общевойсковой защитный комплект) и стали играть в слоников, то есть кроме резинового костюма они нацепили, на лица противогазы, чей гофрированный шланг, напоминает хобот. На дворе плюс тридцать, и в эту чудную прохладную погодку, стала рота бегать вокруг позиций в полной боевой выкладке. Я уже углубился в землю на метр, а рота продолжала, отрабатывать учебные задачи и новые вводные. Были там и газы, и ядерный взрыв, вспышка справа, вспышка слева, и ползание по-пластунски, и масса других приятных развлечений. Притомившись, один офицер менял другого, но все вместе и каждый в отдельности они упорно продолжали учить воинов интернационалистов, любить Родину.

-Давай, в офицерский блиндаж, бегом! – новый дневальный с состраданием посмотрел на меня, - приехал начальник штаба бригады.

Как был, перемазанный глиной, в грязных трусах по колено, побежал я в блиндаж. По дороге гадал, что будет, дисбат, или что-то новое придумают. Дисбата я боялся. По отзывам, знающих людей, по сравнению с дисциплинарным батальоном Советской армии, Освенцим санаторий для малокровных.

-Вы первым открыли огонь? – спросил меня начальник штаба бригады гвардии майор Масливец.

-Я, товарищ майор, - обречено сознался я.

Точно дисбат, промелькнула мысль. Интересно сколько дадут шесть месяцев или год?

-Молодец! – воскликнул майор.

Издевается, тяжко вздохнул я, и подумал, значит два года дадут.

И тут майор подошел ко мне и демократично пожал руку. Я ничего не понимал, и только жалобно посмотрел на командира роты. Я буду хорошим, я исправлюсь, молил я глазами отца – командира.

-Капитан! Заполняйте на него наградной лист. Представьте к медали «За отвагу». Достоин. Раз спас часть от вражеского нападения, обнаружил противника и уничтожил его, значит достоин!

-Но товарищ майор, - возразил ротный, - он только выполнял свою задачу, кроме того, у него есть серьезные дисциплинарные взыскания.

Майор посмотрел на меня повнимательнее, да на героя я не тянул. Длинный, худой, перемазанный глиной, с роскошным цвета радуги фингалом под глазом, стоял я перед начальником штаба бригады.

- Откуда у вас кровоподтек, - поинтересовался майор.

-Шел, поскользнулся, упал, - доложил я.

-Закрытый перелом, очнулся гипс, - закончил классическую фразу майор, очень выразительно глянул на ротного, и засмеялся.

-Все дисциплинарные взыскания снять, - приказал майор, ротный заскрипел зубами, - А вместо медали, письмо на Родину. У вас товарищ солдат мама есть?

-Да, товарищ майор,

-Вот пусть радуется и гордится, что такого сына воспитала! – закончил разбираться со мной майор.

-А у вас товарищ капитан в роте полный порядок, личный состав занят боевой учебой, - повернулся к капитану майор, ротный хмуро улыбнулся, - все офицеры при солдатах. Вы молодец! Объявляю вам благодарность!

-Служу Советскому Союзу! – отчеканил офицер.

-Только вы не находите, что в такую погоду бегать в резине это слишком? – деликатно заметил начальник штаба.

-Занятие проводится согласно плану боевой учебы, - ротный хотел отстоять свое право продолжать е …ть роту, - план утвержден командиром батальона.

-Такие занятия приказываю отменить, - рассердился майор, - солдатам и без этого достается,

-Есть! Отменить!

-Дисциплина и учебы вещь замечательная, но с солдатами помягче надо быть, - учил служить капитана, майор, - мы все-таки на войне, тут особые условия. Палку перегибать не надо.

Ротный волком смотрел на майора.

-Разрешите отпустить солдата? – спросил капитан.

-Да, идите дальше служить товарищ солдат, - благословил меня майор, - если так, будете продолжать службу, то без правительственной награды вы не останетесь.

Ошалевший я выскочил из офицерского блиндажа.

Ротный писарь, задыхаясь от смеха, дал мне почитать копию рапорта о ночном происшествии.

«00 ч. 30 м. На посты боевого охранения роты напала группа не установленных лиц. После их обнаружения, караульным третьего поста, был произведен предупредительный выстрел вверх. А затем открыт огонь на поражение. В ответ противник открыл беспорядочный огонь из автоматического оружия. Решительными действиями дежурных постов, огонь противника был подавлен. Действия постов были поддержаны беглым артиллерийским огнем соседней батареей САУ 201 мотострелковой дивизии. Противник численность 100-150 человек, понес потери и отступил. Преследование противника ввиду ночного времени, не представлялось возможным. Потерь среди личного состава нет. Копию рапорта командира батареи САУ прилагаю. Командир роты гвардии капитан ***».

Яму я все-таки докопал, только сидеть в ней не пришлось. Занятия в противогазах и резиновых костюмах ОЗК были отменены. Брагу больше не ставили. Все вели трезвый образ жизни. Каждую ночь, через два часа офицеры поочередно проверяли посты. Через неделю роту сменила минометная батарея, а нас опять отправили в горы на боевую операцию, но это совсем другая история.

А благодарственное письмо моя мама получила. И только через десять лет я ей рассказал, об обстоятельствах его получения.

Голос Америки

В начале восьмидесятых годов двадцатого века, «вражеские» радиоголоса, давили как могли, а любители слушали их в обстановке полной конспирации. Я «вражеские» голоса не слушал даже ради музыки, но не по причине высокой сознательности и идейности, а исключительно из равнодушия. Но один раз сам попал в русскую сводку новостей радиостанции «Голос Америки», только инкогнито. Имя мое, также как имена моих товарищей по роте не прозвучали, нас просто обозвали «рашен коммандос».

Тактика действий нашего «горно-копытного» батальона в то время была достаточно простой, мы прочесывали населенные пункты, сидели по наводкам армейской разведки в засадах, а наиболее часто, десантированные с вертолетов, блокировали входы и выходы из горных ущелий, пока мотострелки, или подразделения афганской армии, ловили духов на равнине. Иногда это давало результат, иногда нет. Как говорится, раз на раз не приходится. Но я не собираюсь рассказывать о тактических приемах советского десанта. Мой рассказ о станции «Голос Америки», второй роте, и армейских шуточках.

Нас как обычно с вертолетов выбросили в горы, дело привычное. Мы быстро заняли выход из ущелья, оборудовали позиции, то есть, вырыли окопы, для стрельбы из положения лежа. Замаскировали и усилили брустверы окопов камнями. Командиры боевых групп распределили между бойцами сектора ведения огня, прикинули возможные действия противника, если он пойдет на прорыв. Все десант к бою готов. Ничего особенного, так, военная рутина.

После обустройства временных огневых точек, четверо добровольцев пошли в разведку.

Только не думайте, что мы, пылая усердием, искали душманов. Мы пошли разведывать, где чего можно найти пожрать. Снабжали нас отвратительно. В части на батальонной кухне, предлагали такое ежедневное меню: жиденький супчик с сушеным картофелем и кусками вареного свиного сала; каша из сечки на растительном масле; и компот из червивых сухофруктов, который мы называли мясным бульоном, так как в нем плавали разваренные черви. На операции в качестве сухого пайка выдавали: рыбные консервы «Минтай в масле» часто с истекшим сроком хранения; пакет черных сухарей, и все. Консервы давали из расчета одна двухсотграммовая банка на день. Когда мы очень скромно намекали заместителю командира бригады по тылу, что есть хотим, он разводил руками и отвечал поговоркой: «Десантника, как и волка, ноги кормят». Поэтому вы не удивитесь, если узнаете, что на боевые операции, мы шли как стая голодных волков. Строевые офицеры, которые питались чуть лучше нас, на захват продуктов закрывали глаза, и получали свою долю. Осуждать нас конечно можно, а вот винить, нет. Мы просто хотели есть!

Идем мы четыре разведчика по горам и долам, ищем. И конечно находим, большое поле, полностью усеянное дынями. Великолепными, сочными, сладкими, сытными дынями. Но воины мы были опытные и сначала обследовали район предстоящий боевых действий, чтобы не нарваться на настоящего противника. И не получить вместо дынь, хорошую порцию свинца. Бывали, знаете ли, прецеденты, научены.Коварных душманов, мы не обнаружили, но поле охранял старенький бабай. За противника мы его не посчитали. Помахали дедушке ручкой и стали сначала есть, а потом собирать в плащ-накидку дыни. Дедушка голосом выразил свое негодование нашими действиями, мы отмахнулись. И больше не обращали на него внимания. В самый кульминационный момент, дыни собраны и завернуты в плащ – накидки, мы собираемся отбыть восвояси, прогремел выстрел. Грохота автоматных очередей мы не услышали, но дробь просвистела, в опасной близости. Разом в цепь, оружие к бою, готовы к отражению атаки. Видим, дедушка пытается перезарядить древнее гладкоствольное, одноствольное, курковое ружье. Рывком как учили, мы бросились на бабайку. Ружье отобрали, а что дальше делать, не знаем. Чтобы про нас не говорили, и кто бы, не говорил, но женщин, детей и стариков мы не трогали. Стоим смотрим на деда и смех и грех, не стрелять же в него, бить старика стыдно, слов наших он не поймет, а с другой стороны и с такого ружья убить можно. Взяли ружье с собой, деду, погрозили кулаком. Не больно он и испугался, в ответ два кулака показал.

Всю неделю пока мы блокировали ущелье, кормилась наша рота, на дынном поле, а по ночам спускались орлы – десантники, в кишлак и воровали кур.

Духов в ущелье не обнаружили, а к нам в роту, с жалобой на наши действия, пришли жители кишлака, в составе делегации был и давешний старичок, он уверенно провел опознание и указал на меня грязным пальцем. Вот он преступник. Ротный пообещал меня примерно наказать, хотя сам лопал дыни и жареную на костре курятину. Перед населением извинились, а такое тоже бывало, древнее антикварное ружье дедушке вернули, и в качестве компенсации за причиненный материальный и моральный вред, афганцам был отдан наш сухпаек. Они его с благодарностью приняли.

Я забыл бы об этом, в общем-то заурядном случае, но на следующий день после нашего возвращения, к нам в палатку прибежал мой приятель из роты связи.

-Эй ты! Рашен коммандос! Оккупант! Давай к нам в восемь вечера в палатку приходи, - сквозь хохот пригласил, он.

-Зачем?

-Новости послушаешь, их в восемь часов повторять будут. Приходи не пожалеешь.

Рота связи бригады, имела мощные радиопередающие станции, которые наши связисты использовали, как могли, для развлечений. А так как до и после новостей по станции «Голос Америки» специально для «растления» советской молодежи передавали приличную музыку, то ребята иногда слушали ее передачи.

В восемь вечера я был в фургоне роты связи. Приемник был включен, после музыки, начались новости. Диктор на русском языке с небольшими англоязычными вкраплениями, живописал о прелестях «свободного мира», о нарушении прав человека в СССР, и, наконец, добрался до Афганистана. Далее привожу сообщение, как запомнил с небольшими купюрами, и комментариями по ходу текста.

- Отряды самообороны, населенного пункта **** в провинции **** Афганистана, **** - Точно мы и место, и время совпадают. -Оказали ожесточенное сопротивление рашен коммандос. - Вещал диктор, о выстреле из древнего ружья, которое по нам произвел старенький дедушка. - Несмотря на подавляющее преимущество в численности и вооружении, советским оккупантам, не удалось одержать победу над отрядами мужественных патриотов. Тогда, - Диктор добавил в пафосное выступление, трагические ноты. - Рашен коммандос применили бактериологическое оружие против мирного населения. - Консервы «Минтай в масле», с истекшим сроком хранения, вполне могут сойти за бактериологическое оружие. - Жители кишлака *** получили страшные заболевания. - Ничего страшного, нас тоже после этих рыбных консервов диарея мучила, через три дня все пройдет. - Добровольцы из Красного креста, - За все время службы ни одного добровольца не видел, - оказывают пострадавшему населению медицинскую помощь. Это еще раз говорит о …

Раскаты громового хохота не дали дослушать выступления диктора, я так и не узнал, о чем это там говорит…

-Ну, дают! – сказал мой приятель, отсмеявшись, - Вот врать то, а ведь кто-то думает, что правда.

-Жалко, что наше командование не слышало, - опечалился я, – что, то чем нас кормят, нормальные люди бактериологическим оружием считают.

Слышало наше командование эту передачу, или это просто совпадение, но на следующую операцию нам выдали консервированную гречневую кашу с мясом, вполне приличная еда, этим сухпайком, мы с афганцами уже не делились.

Спасибо тебе «Голос Америки»! За то, что «советским оккупантам» улучшали питание.

Спасибо тебе «Голос Америки»! За то, что, только услышав твои позывные, я до сих пор, хохочу, вспоминая дынное поле, старенького дедушку, «роковой выстрел», и консервы «Минтай в масле»

Спасибо тебе «Голос Америки»! За то, что, тогда в юном возрасте я понял, что в твоем «свободном мире» лгут, так же нагло и беспардонно, как и в Советском Союзе.

Рыбак

О чем больше всего вспоминают солдаты? Конечно о доме. Вспоминая о родных местах, каждый старается доказать, как хорош его дом, город, край, как добры и заботливы родители, надежны друзья, прекрасны девушки. Конечно, каждый из нас преувеличивал. Преувеличивал, это еще мягко сказано. Беспардонно врал, это точнее. Но забыты школьные двойки, проваленные вступительные экзамены в институте, родительские нотации, любовные неудачи, все забыто, в памяти оставались только розовые воспоминания. Ах! Как дома было хорошо! И как мало мы это ценили то призыва в «несокрушимую и легендарную» армию.

Конечно, я не отставал от других. Фантазировал напропалую. Всем известна, законная гордость моей малой родины, рыбалка, красная рыба и черная икра. Рыбалку я, в силу определенных особенностей характера не любил, а черной икрой и красной рыбой, меня перекормили в детстве, и я до сих пор испытываю стойкое отвращение к этой продукции. Но я вдохновенно и безосновательно лгал, своим сослуживцам, как довил осетров руками, и из бочки ложкой ел черную икру. До поры до времени мне все сходило с рук. Мои товарищи свято верили, что Астрахань, рай земной для рыбака, осетра можно поймать руками, а черную икру астраханцы едят вместо каши.

До осени 1981 г. бригада наша дислоцировалась рядом с городом Кундуз. Больших рек там не было, и разоблачит мое полное невежество в ловле рыбы, не представлялось возможным. В Афганистане вообще мало крупных водоемов.

Осенью 1981 г. нашу бригаду передислоцировали в Гардез. Как и в январе 1980г. при вводе наших войск в Афганистан, так и осенью 1981г. наш первый батальон выбросили в голом поле. Выживайте. Мы выжили.

Осенью уволился в запас призыв 1979 г. из которого в основном и состоял личный состав части. Обучив молодое пополнение мы с декабря начали ходить на боевые операции. Походы по заснеженным горам по пояс в снегу. Засады. Нападения. Прочесывания. Холод. Голод. Усталость. Все как обычно. Война.

Перед самым новым 1982 годом возвращалась рота с очередного задания. И надо же такому случится, что пришлось нам форсировать неширокую, но глубоководную речку. Все бы ничего, но вспомнили, ребята, из тех, кто со мной вместе начинал службу в учебке, мои «правдивые» рассказы о рыбалке. И предложили показать свое рыбацкое искусство. Ох! Не зря меня учила мама: «У лжи, сынок, короткие ноги, правда, обязательно выйдет наружу». Сначала я отнекивался, удочек нет, сетей нет, осетров нет, а рыбную мелочь, я руками ловить не умею. А гранаты на что? Возразили мне. Наглушим рыбки! Это браконьерство, я сделал последнюю, робкую попытку увильнуть. Общий хохот был ответом. Да уж на войне, только браконьерами стать и боятся.

Чего-чего, а уж боеприпасов у нас было навалом, отчета об их расходе никто не требовал. Ну, ловись рыбка, большая и маленькая. Встала рота, с разрешения командира, сорок пять человек вдоль берега и по команде: «Гранаты к бою! Гранатой огонь!», швырнули первым залпом в воду РГД –5 (ручная граната наступательного действия, радиус поражения осколков тридцать метров, скорость горения запала три секунды), вторым броском почти без промежутка закинули Ф-1 (ручная граната оборонительного действия, радиус поражения осколков 200 метров).Грохот, водные фонтаны разрывов, взбаламученная вода. И по реке, вниз по течению, вверх брюхом, поплыла невинно убиенная или оглушенная рыбка. Вошли в азарт воины и выставив небольшое охранение, раздевшись, поперли в ледяную воду собирать улов. Собрали два вещевых мешка. Маленькая рыбка попалась, наименование ее даже и не знаю, у нас в дома такую рыбу «сорной» называют.

На крыльях гастрономического вожделения полетела рота на базу. Вернулись.

И не почистив оружие, стали перебирать рыбку. Мне была оказана высокая честь, привести ее в состояние годное к употреблению, потому как в своих фантазиях, я заходил так далеко, что упоминал тридцать способов приготовления рыбы, такая вкуснотища - пальчики оближешь. Три воина, побежали на кухню, и мгновенно подавив ожесточенное сопротивление поваров, принесли по моему заказу, сковороду, муку и растительное масло. Что бы по достоинству оценить их подвиг, надо признать, что им троим, было бы легче, захватить вражеский штаб, чем выбить на кухне инвентарь и продукты. Начал я священнодействовать. Если вы читали бессмертное творение Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», то без труда припомните, как Остап Бендер играл в шахматы, зная лишь один ход е-2 - е-4, но ему хоть было куда бежать. Мне отступать было некуда. Вспомнил я свою мамочку, помолился и начал готовить. Почистить рыбу, выпотрошить, обвалять в муке, положить на разогретую сковородку, предварительно залив сковороду растительным маслом. Все? Все! Получилось!! Чего там. Не боги горшки обжигают. Рыба на сковороде издавала божественный аромат, радовала глаз, румяной корочкой. Обоняние посылало сигналы в головной мозг, тот сигнализировал далее всем органам, железы исправно работали, рот переполняли слюни. Прямо не приготовление рыбы, а практикум по физиологии.

Первая порция готова, на вид рыба как рыба, жареная. В тарелке, завернув в чистое полотенце рыбку понес дневальный на вытянутых руках, сию гастрономическую ценность, в офицерскую палатку, угощать командира роты, от наших щедрот. Я стал жарить новую партию, уже без робости, уверенно переворачивая рыбу. Достали приготовленные на Новый год, заветные бутылочки. Все готово, можно приступать к пиршеству.

Вихрем, нет, ураганом, ворвался в нашу палатку ротный командир. Я встал, скромно потупив глаза, готовый принять самую искреннюю, горячую благодарность за мой кулинарный талант.

-Ты!!! – Раненым бугаем заревел офицер.

Надо сказать, что был он парень на редкость спокойный и выдержанный, даже неизбежный армейский мат, употреблял крайне редко.

-Так тебя и раз этак, рыбак ты раз эдакий - заорал он, и помянул всех моих предков, начиная с легендарного Чингисхана. Выговорившись, но, не успокоившись, ротный швырнул в меня рыбой, и вероятно, чтобы не расстрелять на месте, убежал.

-Не верьте ему ребята! – пытался оправдаться я, - на него не угодишь. Рыба хорошая, кушайте на здоровье.

В зловещем молчании мои товарищи, те с кем я прослужил и провоевал больше года, приступили к дегустации. Вкус у рыбы был не просто отвратительный, он был более страшный, нежели похмельные выделения. Когда мои сослуживцы посмотрели на меня, я понял, что означают чеканные слова военной присяги: «Суровая кара советского закона. Всеобщий гнев и презрение трудящихся».

-Это сорт такой, это враги специально такую рыбу разводят, чтобы погубить нас, - начал выкручиваться я.

Мои боевые друзья были справедливыми людьми, они не хотели казнить безвинного человека. В качестве эксперта был вызван с батальонной кухни, старший повар.

-Да, ты просто желчный пузырь раздавил, когда рыбу потрошил и чистил, - дал он квалифицированное заключение.

Первый раз в своей жизни я позорно бежал с поля боя, когда меня хотели уничтожить.

Через два часа нагулявшись по свежему воздуху, вдоволь поразмышляв о несправедливости жизни и проголодавшись, я, посыпав голову пеплом вернулся в родной дом, то есть в ротную палатку. Рядом с кастрюлей, в которой была такая же несчастная, как и я, жареная рыба, стояла налитая в котелок моя порция водки, с запиской: «Надеемся, закуски тебе хватит». Выпил я водку, закусил ее родимую, черствой корочкой хлеба, и захмелев, дал слабину, пожаловался на судьбу злодейку, своим подчиненным.Подчиненные мои, как и положено молодым воинам, не вмешивалась в разборки старшего поколения, они были молчаливыми свидетелями моего позора.

-Так вы товарищ сержант рыбку кушать не будете? – тихо поинтересовался пулеметчик из первого отделения.

Я, поскольку они тоже собирали эту проклятущую рыбы в ледяной воде, покаянно покачал головой.

-А можно, тогда мы ее съедим? – робко спросил солдатик.

Я, только рукой махнул. Ешьте. Съели всем взводом, только за ушами трещало. Я вот только понять не могу, было ли это с их стороны, дань заслуженного уважения к своему командиру, то бишь ко мне, стремление закрыть его своей грудью, точнее желудком, от неудачи, или просто голод, который мучил каждого молодого солдата? А вы как думаете?

С тех пор, до дембеля, когда заходила, промеж солдат, речь о родимых краях, я скромненько отмалчивался.

А рыбу жарить, я так и не научился, боюсь.

Content

Боец десантной бригады

Глава 1

Глава 2

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Филиппок

Моя дорогая!

Благодарственное письмо

Голос Америки

Рыбак