Бикбаев Равиль Нагимович

Право на льготы (СИ)

Бикбаев Равиль Нагимович

Право на льготы

ПРАВО НА ЛЬГОТЫ

(Рассказ моего приятеля)

"Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем"

Библия. Ветхий завет. Екклесиаст

Из армии он вернулся совсем другим человеком, серьезным, сдержанным, целеустремленным. Шаблон. Хотя может кто и таким возвращался, у каждого своя судьба. Гм… ну я то вернулся… если раньше только выпивал, то теперь водяру хлебал как верблюд воду у колодца в пустыне. А дерзкий стал, пробы ставить негде, а до призыва только отдельные симптомы наблюдались. А уж врал то…, сивый мерин послушал бы и враз от стыда мог побелеть. Дерзкий, наглый, запойный врун, вот значит каким я стал после службы, а ещё и дрался частенько. По всем канонам это должно было довести меня до беды, а ведь не довело, и все благодаря нашим гражданам и особенно гражданкам.

Май 1982 года. Встретив меня из армии мама уже чуток всплакнула и порадовалась, родственники дружно поохали, приятели вспомнили о моем существовании. Тогда "афганцев" мало было и окружал нас этакий флер легкой таинственности. Официальным сообщениям в нашей стране не верили, не верят и вряд ли когда будут верить. Известия о том, что наши интернационалисты в Афганистане сажают деревья, строят дома и всячески помогают местному населению, вызывали только желчную иронию. Правды как таковой почти никто не знал. Стало быть поле для буйной фантазии было широким, ври что хочешь, всё за правду сойдет. Ну я этим и пользовался, брехал не из любви к искусству, т. е. патологическим лжецом не был, а исключительно ради корысти.

Гуляем в развеселой компании с ребятами, пора бежать за очередной новой бутылкой, я с решительным видом (все пропью, десант не опозорю) лезу в карман за деньгами…

— Да брось ты, — решительно останавливает мою попытку оплатить водяру приятель собутыльник, — я возьму.

— Ну раз так, — облегченно вздыхаю я, — то ладно, — перестав бренчать мелочью в кармане, лицемерно обещаю, — только в следующий раз я плачу, договорились?

— Ладно, ладно, — отодвигая от себя тарелки с растерзанной закуской, торопливо соглашается еще один участник застолья и просит, — ну давай расскажи как вы наемников живьем брали и зеленых беретов мочили…

Наемников и зеленых беретов я видел только в кинематографе, но в оправдание себе только одно скажу: это были чрезвычайно патриотичные рассказы.

Короче за водку, вино и пиво я никогда не платил. Согласен, это некрасиво и не совсем непорядочно, а что делать? Своих денег было мало, у мамы просить стыдно, работать еще не устроился, а гулять очень хотелось. И потом можно рассматривать это вранье как агитационную работу по пропаганде несокрушимой мощи нашей армии, а за работу надо платить, не так ли?

Гулянка закончена, пора домой. Иду до хаты сильно на взводе, майский вечер так чудесен, воздух так свеж, счастье переполняет и даже чуток выходит в окружающий мир вместе с алкогольной икотой и отрыжкой, а еще братцы так и хочется запеть. Ну я и запел. На пьяный рев спешат благодарные слушатели.

— Ваши документы? — сурово спрашивает шатающийся и двоившийся в глазах мент. Т. е. он то не шатается, это я взгляд толком сфокусировать не могу.

Достаю военный билет, а он предусмотрительно заложен на седьмой странице, там в графе восемнадцать: "участие в боях, боевых походах, партизанских отрядах и истребительных батальонах" отметка: "Находился в составе ограниченного контингента СА в ДРА для оказания военной помощи" подпись начальника штаба и печать части.

Молодой парень в милицейской форме читает, сверяет мою абсолютно не трезвую личность с фотографией и по рации:

— Первый! Первый! Я Сатурн, прошу направить ко мне экипаж…

Поскольку экипаж могут вызвать для доставки в отделение или в медвытрезвитель, а до его прибытия еще и отвесить люлей, то я на всякий случай с пьяной слезой прочувственно роняю:

— Эх браток, а у меня в Афгане тоже позывной "Сатурн" был.

И хоть никого позывного у меня не было, а звали меня в Афгане всё чаще раздолбай, тем не менее на милицейской машине, мое хоть и не навечно, но все равно усопшее тело доставляют домой и с почетом под белые руки доносят до двери.

К концу мая мою личность уже почти все патрули в лицо знали. Идешь бывалоча пока трезвый или уже чуток поддатый с девушкой по улице, а проезжающие мимо знакомые ребята из патрульного УАЗика окликают:

— Эй Сатурн! Тебя подвести?

— Ты Сатурн? — крепче прижимаясь ко мне с восхищением тихонько спрашивает спутница и сияют ее глаза.

— Это мой псевдоним, — шепотом как будто доверяю важнейшую государственную тайну, отвечаю волжской раскрасавице, а ребятам весело и громко:

— В другой раз, сейчас я занят.

И девушке так небрежно как бы мимоходом замечаешь:

— Это моя охрана, им приказали обеспечить мою безопасность.

В молодости каждая девушка это… это ну как песня. Песни они конечно разные бывают, одну выслушал и забыл, иные частенько напеваешь, некоторые за душу берут. Разные песни разные девушки. В то время я веселенькую и легкую "попсу" предпочитал и узами серьезных классических отношений: "любовь — брак — семья — могила", связывать себя не торопился.

— Понимаешь, я теперь под подпиской живу, — с легким почти искренним волнением говоришь юной подруге, с трагизмом смотришь ей в глаза и крайне неопределенно машешь рукой, — скоро мне опять туда…

— И как там? — с тревогой спрашивает девушка всматриваясь в моё обожженное горным солнцем суровое лицо и еще ярче сияют ее глаза.

— Я дал подписку о неразглашении, — отводя взор нагло вру я, — Но если ты меня не выдашь, то я расскажу тебе…

Девушка трепещет и клянется не выдавать "ни ныне ни присно ни во веки веков". И вот я начинаю рассказ:

Содрогаясь уменьшаются афганские горы, в Пакистане объявляют всеобщую мобилизацию и эвакуацию правительственных учреждений, НАТО в панике вводит боевую готовность номер один. Это я выхожу на боевую операцию. В правой руке пулемет, в левой гранатомет, в зубах зажат обоюдоострый клинок десантной финки. На голове набекрень одет десантный берет, могучий торс обтягивает тельник, бугрятся мускулами обнаженные руки и толпами едва завидев меня сдаются в плен духи.

А теперь я… ну понимаешь не имею я право об этом говорить… на учебу я прибыл…

Подруга слушая тает, и тут же ты ей прямо и совершенно откровенно заявляешь, что по сравнению с ней все восточные красавицы, просто… ну если предельно тактично, то ей совсем не соперницы, а еще я так замерз ну просто заледенел душой без девичьей ласки. Вот только понимаешь, обещать ничего не могу, Родина ждет. А ты лучше не жди, не надо. Судьба у меня такая. А ты… если что не поминай лихом… и прости… Наливаются слезами девичьи очи, а ты шмыгаешь носом и опускаешь вниз к замусоренной земле взгляд бесстыжих глаз.

В армии я был отличным стрелком, ну и тут редко промахивался. А еще любой кто служил, знает что такое средства индивидуальной защиты и умеет ими пользоваться. А если умеешь на время одевать противогаз, если ты выполнил норматив по напяливанию ОЗК, то вовремя натянуть презерватив это не проблема. В Афгане будучи крайне недолго командиром, я на боевых операциях старался беречь личный состав, ну и тут очень бережно к девушкам относился. В общем все без залетов обходилось.

И вовсе они не романтичные дуры, а уж тем более не распутные девицы. Это были самые лучшие самые замечательные девушки нашего города и нашей страны. Ничего не требуя взамен, они отдавали "израненному герою" всё самое лучшее что у них было. Я им всегда был искренне благодарен, и по-прежнему преисполнен восхищения перед их самоотверженностью. Надеюсь, что и они не были разочарованы. Да что там надеюсь?! Знаю! Некоторых я и теперь иногда встречаю, и если при нежданном свидании не присутствуют посторонние, то уже давно замужние солидные дамы ласково мне говорят: "Ну и козел же ты!" и как встарь сияют их глаза.

Провалы тоже были. Ну а как же без них? Многие девушки и тогда были довольно практичны и не хотели ограничиваться совершенно необязательными отношениями.

— Ты нагло врешь! — гневно прямо в лицо бросает мне страшное обвинение томноокая вся такая раскудрявая красавица, и спрашивает, — А зачем?

Ну мне то совершенно ясно зачем, но не могу же я ей об этом открытым текстом сказать.

— Так ты мне не веришь? — тихо скорблю я и с печалью, — Тогда прощай!

— Нет уж постой! — властно требует красавица и хватает меня рукав рубашки, — Мой дедушка, — ловит она меня за руку: как буквально на своей талии; так и фигурально на бессовестной брехне, — Полковник КГБ! Он утверждает, что никаких подписок ты не давал. И что ты просто гнусный лжец!

Решительное объяснение происходило вечером в парке имени "В.И. Ленина". Рядом с детской площадкой, вблизи от нас сидел на скамеечке и читал газетку немолодой плотный мужчина. Услышав ключевую фразу "полковник КГБ" мужчина легко поднялся и быстро подошел к нам.

— Да-с молодой человек, — зловеще ласково заговорил мужчина, — объясните-ка что за подписки вы давали, а то я что-то из рассказа своей внучки не все понял.

Засада! Понял я и обмер. Стальной взор чекиста как пуля пронзил мой изолгавшийся мозг, причем сразу оба полушария. Засада! Так я и раньше в засады попадал, и ничего пока живой. Не зря же я в Афгане полтора года в передовом дозоре отходил, уж чего — чего, а уходить из под огня засад научился.

— А разве у вас есть соответствующий допуск? — не дрогнув лицом и медленно процеживая слова пошел я в атаку на чекиста, — Вы разве имеете право задавать мне такие вопросы?

От такой наглости полковник на секунду онемел. А я быстренько и весьма приблизительно посчитав его годки и мигом вспомнив фамилию красавицы уверенно развивал успех.

— Вы полковник Малышев, давно уже на пенсии, — весьма снисходительно заметил я немолодому и начинающему багроветь дедушке чекисту, — руководство вас конечно высоко ценит, но вот что касается доступа к текущей информации…

И многозначительно замолчал. Челюсть у полковника отвисла, а внучка чекиста растерялась. С одной стороны привычный пусть даже и самый любимый дед, с другой романтичный и вполне возможно секретный герой. О Боже! Кому же верить?!

— Я тебя выведу на чистую воду, — прошипел багровый полковник

Не отвечая на его угрозу, кстати вполне реальную (отставной то он отставной, но небось друзья в управе у него остались) я с тихой печалью обратился к звездаокой красавице:

— Прощай! Думаю нам не стоит больше встречаться.

А дедушке не меняя грустных интонаций в голосе, замечаю:

— Меня тоже когда нибудь выпрут в отставку, — легко его прощаю, — я на вас не в обиде.

И бегом, ловко петляя ухожу с места засады. Ну не бегом конечно, а быстрым шагом и все же с чувством глубокого удовлетворения успеваю услышать:

— Ну кто тебя просил вмешиваться в мою личную жизнь? — слезами и обидой звенит девичий голос.

— Ты же сама просила узнать… — возмущенно начал оправдываться экс чекист и дальше понижает голос.

Что он там потом говорил я не слышал, но в дальнейшем звездаокую красотку и внучку полковника обходил за версту, как говорится от греха подальше.

Разгульный май, сменяет бесшабашный июнь, подкатывает июль и я чувствую как нарастает тревога у моей мамы. "Когда же ты наконец перебесишься?" — говорит мне ее печальный взгляд. Еще не скоро мама. И мама вздыхая утешает себя, хоть живой вернулся и на том спасибо.

Каждое день когда я только к полудню продирал заплывшие от алкоголя глаза, меня ждал вкусный обед и один рубль на карманные расходы. Мамочка как же я тебя люблю! С несокрушимым аппетитом съедаю приготовленный из моих любимых блюд обед и читаю оставленную записку: "До вступительных экзаменов в институт осталось совсем немного! Когда же ты начнешь заниматься?" Заниматься конечно надо. Собрав в кулак всю силу воли (а ее было так мало) я иду на занятия. В областной библиотеке встречаю очаровательную девушку. Учебники и пособия сразу летят на… и за пределы нашей галактики, вслед за ними поспешают программы вступительных экзаменов. Домой я возвращаюсь только под утро. Обессиленный, выпивший и счастливый.

Судный день! Все как положено, июльская жара как адское пекло, я явный и безнадежный грешник и после трибунала ждет меня кипящее масло на раскаленной сковороде. Да уж придется покрутиться на адской сковороде приемных испытаний. "Держись братишка, — ободряю я себя, — ты уже побывал в армейском аду, а по сравнению с военными чертями, гражданские педагоги сущие дети. Там прорвался, так неужто тут спасуешь?"

Итак сегодня начало вступительных экзаменов на исторический факультет местного института. Тогда исторический факультет был идейной кузницей для будущих политических вождей и руководящих работников в многообразных советских органах. Конкурс пятнадцать человек на место. Из этих пятнадцати у большей половины родственники и друзья родственников уже вступили в бескомпромиссную и беспощадную схватку за место на первом курсе для их чада и протеже. Мои шансы пройти горнило экзаменов даже не ноль, а минус четырнадцать.

Душный жаркий день, так хочется выпить холодного пива и пойти на пляж, но я как на расстрел, как на пристрастный допрос, как на строевой смотр, как на лекцию по советскому интернационализму, хмуро иду сдавать письменный экзамен по русскому языку и литературе. Настроение подавленное, мучает похмелье. Кружку бочкового пивка перед "гибелью" я все же тяпнул, и то хорошо. Приказываю себе: "Быстро собрался! Готов? Пошел!!!"

И вот в институтскую аудиторию уверенно почти строевым шагом первым заходит высокий весь прокаленный солнцем абитуриент и тут же за ним робкой отарой плетутся и другие соискатели высокого звания студента. Абитуриент "номер один" садится за самый первый стол прямо перед лицом членов комиссии. В раздумьях сморщив лоб он читает темы сочинений выписанные мелом на доске. Затем абитуриент пытается взять ручку, дабы письменно доказать, что знает он русский язык и литературу, но ручка вываливается из его пальцев, а члены приемной комиссии глядя на абитуриента, начинают перешептываться. А поглядеть есть на что, таких абитуриентов стены института не видели с победной весны сорок пятого года. Суровое покрытое горным бронзовым загаром молодое лицо. На голове у абитуриента нахлобучен десантный берет. Полевая форма как влитая сидевшая на абитуриенте вся выгорела, от беспощадного южного солнца. Х/Б расстегнуто на две верхние пуговицы и видят члены приемной комиссии уголок прославленной тельняшки, а еще они видят, что с правой стороны груди теснятся на х/б абитуриента знаки воинской доблести: "Гвардия"; "Парашютист — отличник"; "Специалист первого класса"; "Воин — спортсмен", а слева приколоты к хлопчатобумажной ткани военной формы, медаль "За отвагу" и красная как кровь нашивка за ранение. Правая рука абитуриента вся перебинтована, а на кисти руки открыты для всеобщего обозрения два длинных багровых шрама. Левой рукой солдат снимает берет и потрясенные члены приемной комиссии замечают, что у молодого, ну совсем еще юного солдата седые виски.

— Я не дам тебе поганить мою форму, — двумя днями ранее орал мне Цукер, мой сослуживец по десантной бригаде.

Он демобилизовался из армии год назад. Ради форсу и выпендрежа Цукер поехал домой не в вульгарной парадке, а в отлично подогнанном новеньком хлопчатобумажном обмундировании.

— Не дам! — повторил он с пьяной злобой глядя на меня.

Мы бухаем у него на квартире. Мы: это я; Колька Ашин и Вовка Сухов — Цукер. Одна бригада, одна рота, там мы были земляками по месту рождения, здесь дома мы земляки по нашей части и по нашей войне.

— Не вые…ся, — добродушно по военному осаживает Цукера, Колька и кивает в мою сторону — да отдай ты ему свою форму, на хер она тебе теперь то нужна?

— Отдай Володенька, — просит Цукера его молодая жена и не дожидаясь его согласия уходит рыться в шкафу где Цукер бережно хранит свою память о службе — свою форму.

С Цукером мы одного роста и телосложения, даже размер обуви один. Поэтому я к нему и приперся, предварительно позвонив Кольке и попросив его тоже прийти на встречу. За бутылкой объясняю землякам, что поскольку правил русского языка я не знаю, то ждет меня на сочинении позорный провал, но есть задумка поразить членов комиссии своим боевым видом и тем вызвать в рядах "противника" замешательство и сочувствие, глядишь и прокатит. Моя дембельская "парадка", для этих целей не подходит, не вписывается она в образ: воина из пекла войны пришедшего за знаниями в институт.

Цукер жмот и свою форму отдавать не хочет, но Оля его жена, уже вытащила из шкафа х/б, ловко отвинтила знаки и бросила форму в таз с хлоркой.

Если новенькое х/б хорошенько вымочить в хлорке то зеленый цвет формы обретет благородно белый оттенок, и на вид получается так, как будто выгорела ткань под ярким солнцем.

Пока мы пили и предавались воспоминаниям, одежда отбелилась в тазу. Потом Оля просушила ее утюгом, я привинчиваю к форме взятые военные знаки, Колька передает мне свою медаль "За отвагу". Поскольку меня перед увольнением за последнюю операцию представили к такой же медали, то я без малейшего сомнения, прицепляю к форме его награду. Одеваюсь и рассматриваю себя в зеркало. Настоящий десантник! Морда красная и пьяная, выцветшая и отутюженная форма, ловко сидит на фигуре, начищенные знаки горят медным огнем, медаль блистает боевой звездой, в мутноватом взгляде синих глаз горючая смесь наглого вызова и бесшабашной удали.

— Для полного антуража не хватает нашивки за ранение, — разглядывая меня замечает уже успокоившийся и смирившийся с потерей Цукер.

— Цукер прав, — кивая хмельной башкой соглашается Колька.

Переглядываемся. Ранения у каждого из нас есть, а вот нашивок нет. Гм… зато есть водка, военная смекалка и добрые люди. Берем литр водки, Оля готовит пакет с холодными закусками и мы всей толпой идем в гости.

Был у меня в школе военрук, настоящий мужик, самой высшей солдатской пробы. В шестнадцать лет добровольцем ушел на войну. Тогда летом сорок второго года нацисты на танках через калмыцкие степи лавиной перли на наш город. Из горожан была сформирована общевойсковая армия. Ровная, безводно-соленая бескрайняя, окаменевшая от июльского солнца степь. Там вооруженные винтовками, гранатами и бутылками с горючей смесью астраханцы, сначала остановили, а потом и раздавили наползающую на наш город стальную гадину. Среди тех кто там воевал и немногих кто выжил, был и Иван Андреевич Дорохов. И потом он всю войну в пехоте отмотал. А вот вы знаете что такое пехота на той войне? А вот я по его рассказам знаю. В обороне стоять насмерть. В конце текущих суток от списочного в сто двадцать человек личного состава роты, два — три бойца останется. Наступление. Утром в атаку, а вечером от полка только знамя части да одни тыловые подразделения в наличии имеются. Формируют заново полк и опять то оборона, то наступление и так всю войну. Вот как Иван Андреевич воевал. После войны он окончил летное училище и до пенсии служил летчиком — истребителем.

— А я всегда знал, что из тебя толк будет, — за столом говорит мне хорошо выпивший и заметно подобревший Иван Андреевич.

Мы нахрапом вторглись в его квартиру, выставили водку и закусь к ней. Колька и Цукер сами отличные солдаты и познакомившись с хозяином, быстро нашли с Иваном Андреевичем общий язык и прониклись взаимной симпатией. Супруга Ивана Андреевича на кухне готовила для незваных гостей горячее, жена Цукера, Оля ей помогала.

— Помнишь как в школе на уроках по НВП (начальная военная подготовка) у тебя вечно, то ноги болят, то голова разламывается, — улыбаясь вспоминает мой бывший военрук, — все маршируют, а ты в холодке отсиживаешься, я еще тогда понял, это чучело нигде не пропадет… Ну да ладно, рассказывай как служил…

Я рассказывал, Колька и Цукер дополняли. Не врали. Зачем? Мы же свои люди, теперь мы уже почти сравнялись, он воин — победитель, мы участники пока неизвестной войны. А имя и звание у нас одно — солдаты.

Мы же свои люди и я без малейшего стеснения прошу у Ивана Андреевича омытые его кровью нашивки за ранения и объясняю зачем. Он громко беззаботно хохочет:

— Ну блин ты и придумал! — одобряет — Вот это по-солдатски! Молодец!

Встает, достает из шкафа свой парадный тяжелый от орденов и медалей китель, снимает с него красную нашивку за ранение и протягивает мне:

— Держи!

Выпили еще по одной. Женщины подали горячее и сели с нами за стол. Пока ели Иван Андреевич вроде как призадумался, а потом и говорит:

— Провалишься ты, не додумал операцию до конца, надо противника в безвыходное положение поставить.

Показывает пальцем на мои шрамы и спрашивает:

— Откуда?

— Нагноение было, флегмона, врач в ПМП руку резал, вот память осталась.

— Подъем! — командирским басом решительно командует Иван Андреевич

— ?! — недоумевают пьяные и недоевшие горячее гости.

— В госпиталь, — отвечает на немой вопрос солдат Великой Отечественной, — у меня там главный врач знакомый!

Главный врач окружного гарнизонного госпиталя полковник медицинской службы и в прошлом хирург — фронтовик все влет понял. Выставил медицинский спирт и пока мне печатали справку (о том что у меня открылась тяжелая рана на правой руке вследствие чего я прохожу в военном госпитале амбулаторное лечение и пока шевелить не то что рукой, но даже и пальцами не могу), мы пьем слегка разбавленный спирт. Справка готова. Диагноз, печать, размашистая подпись главного врача. И я уже готов, "лыка не вяжу". Два солдата — санитара на носилках катят меня в двухместную офицерскую палату.

Утречком когда я со стоном очухался и понял что вот — вот умру от тяжелейшего похмелья, врачи делают мне промывание желудка, а затем кладут под капельницу.

Уже через час никаких признаков отравления алкоголем не наблюдается. Даже похмельные отеки с лица спали. Живой, здоровый, переполненный глюкозой и благодарностью собираюсь покинуть госпиталь.

— Молодой человек! — окликает меня женский голос, когда я бодренько вышагивал по коридору отделения общей терапии на выход.

Оборачиваюсь, средних лет, свеженькая, полненькая тетенька загадочно улыбаясь манит меня пальчиком. Делаю рожу "кирпичом" и весьма самонадеянно думаю: "нет тетя ты не в моем вкусе, другого поищи", и конечно попадаю в самую точку, ту точку что зовется "пальцем в небо".

— Вы уж извините, — ловко оттеснив меня в ординаторскую и чуть покраснев, начинает говорить тетенька, — но это я вчера печатала вам справку и невольно услышала из ваших разговоров зачем она вам нужна.

— Гм… — тупо мычу я и цинично предполагаю: "Это шантаж! Ну да ладно, раз такое дело, то если закрыть глаза, то я пожалуй смогу и с этой тетенькой… чего там сила есть, а думать не надо, совсем не надо "

— Понимаете, — уже серьезно и совершенно по деловому говорит тетенька, — вам для полноты образа не хватает седины, а вот если вам височки подкрасить… у меня есть прекрасная краска для волос и если вы позволите то я вам охотно помогу…

— А зачем вам это надо? — угрюмо с подозрением интересуюсь я.

— Сын моей подруги погиб в Афганистане и это я делаю для него.

Я не покраснел, просто побагровел от мучительного стыда. Еле промямлил:

— Вас как зовут?

— Виолетта Александровна, — тихо отвечает эта замечательная женщина.

— Спасибо Виолетта! — и дружески жму её нежную ладошку.

Вот и все обстоятельства предшествующие тому, что на письменном экзамене, я с умело подкрашенными "седыми" висками парюсь в военной форме и чуть не "плача", пытаюсь стиснуть пишущую ручку пальцами своей "израненной" руки и при этом гадаю: "Застонать или нет? А если все же застонать не будет ли это явным перебором?"

Пишут сидя за партами мальчики и девочки сочинения, рассказывают на проштампованных листках о "Герое нашего времени" или о "Войне и Мире", а может кто-то пишет и на свободную тему. А я сижу и жду, неизвестно чего…

Но вот от стола за котором сидят члены комиссии отделяется миловидная в легчайшем цветастом платье молодая женщина и торопливым шагом идет ко мне, я ей грустно улыбаюсь:

— Вот ведь какая оказия, — не дав ей открыть рот, по-простецки молвлю я, — так не вовремя рана открылась. Ничего, может и смогу как нибудь написать, а тему я знаю вы не подумай чего…

— Вы ранены? — смотрит на мою медаль женщина, потом ее взгляд скользнул по седым вискам, и остановился на длинных багровых шрамах хорошо заметных на загорелой кисти руки.

— Да царапнуло чуток, — небрежно мужественно-фальшивым тоном киногероя негромко отвечаю я. Достаю из кармана и протягиваю ей справку из госпиталя

— Прошу вас подождите пожалуйста, — бегло просмотрев справку прерывисто говорит женщина и почти бегом возвращается за стол.

Напрягаю слух и:

"Особые обстоятельства… Афганистан… раненый герой десантник… что мы не люди что ли… — и громкий как выстрел женский выкрик, — да у меня дед на фронте погиб… — и опять вполголоса, — да мы просто обязаны… помилуйте голубушка все равно экзамен хоть по документам, но мы должны провести…" Доносятся до меня голоса двух женщин и одного средних лет лысоватого мужчины.

— Подойдите к столу пожалуйста, — негромко обращается ко мне лысоватый мужик, и делает приглашающий жест рукой.

Бодро иду к столу, останавливаюсь и выжидательно смотрю на мужика.

— Присаживайтесь, — предлагает он.

Оглядываюсь и страдальчески морщась пытаюсь левой рукой при помощи "раненой" правой пододвинут к столу тяжелый стул.

— Позвольте я вам помогу! — мигом выскакивает из-за стола третий член приемной комиссии, вся такая славненькая чудненькая, но уже чуток перезрелая девушка и решительно вырвав у меня стул, она сама подвигает его к столу.

Позднее я узнал, что этой "девушке" перевалило за сорок, у нее уже две взрослые замужние дочери, а сама она кандидат наук и декан факультета "Русского языка и литературы".

— Спасибо красавица, — усаживаясь, вполголоса благодарю я "девушку" и весь просиял от доброй признательной улыбки.

— Учитывая, гм… вашу неспособность… э… разумеется только физическую… к сочинению… мы посоветовавшись решили… принять у вас экзамен по русскому языку и литературе устно. Затем это решение мы оформим протоколом заседания приемной комиссии и утвердим у ректора, — в упор рассматривая мои регалии не совсем уверенно говорит лысоватый член и оглядывается на двух других членов женского рода которые утвердительно кивают головами.

А вот это амбец! А вот это братцы все равно, что попасть в центр минного поля, да еще без миноискателя и брести по нему точно зная, что подрыв неизбежен. Дело в том, что правил русского языка я не знал тогда и не знаю их до сих пор. Но… Да! Я не знаю правил русского языка. Да! Я татарин и каждый раз пребывая во глубоком хмелю или мучаясь от ужасного похмелья, тяжко страдаю от языкового барьера не в силах сказать ни слова на русском языке, правда на татарском в этом состоянии я даже мычать не могу, но это несущественные детали. Но! По воспитанию я советский солдат и сдаваться не приучен. Это раз! По заминированным тропам мне ходить приходилось и ничего, пока живой. Это два! Деваться уже некуда и надо выкручиваться. Это три!

— Дайте пожалуйста определение: подлежащего; сказуемого и существительного, — мило и доброжелательно улыбаясь предлагает "девушка", а вторая тоже ласково мне кивая ждет ответа на самый простой ну просто детский вопрос, лысоватый опустив голову что-то чиркает ручкой на листке бумаги, наверно ведет протокол.

Я в душной аудитории обливаюсь холодным потом. Слова: подлежащее; сказуемое и существительное я конечно слышал, но что они означают, не знаю. О черт! Надо было в пятом то классе, не прогуливать уроки, не драться в школьном дворе, а прилежно учится. Болван! Вот и выкручивайся теперь, неуч.

— Понимаете, — смущенно в ответ улыбаюсь я "девушке" и от этой скромной улыбки становится мягким, добрым и по детски беззащитным мое суровое лицо, — подлежащее, сказуемое и существительное в русском языке выполняют те же функции, что и части специального десантного пулемета при открытии огня, а пулемет как известно состоит…

Вдумчиво, со знанием дела я перечислил все части РПКС -74, любовно описал назначение каждой детали, объяснил тактико-технические данные оружия и средства ухода за ним, попутно заметил, что за оружием надо ухаживать как за любимой девушкой: постоянно; настойчиво; терпеливо и самое главное смазывать надо, смазывать и только так можно рассчитывать на взаимность.

Выражение лиц у слушавших меня милых дам было чуточку растерянным, а у лысоватого члена комиссии, слегка обалделым.

— Так вот — заканчивая ответ уверенно заявил я, — как без газовой камеры, газового поршня, а так же других частей и механизмов, не может бить по врагам нашей отчизны пулемет, так и без подлежащего, сказуемого и существительного невозможно правильно построить предложение в русском языке.

— Э… — прибывая в полном ауте от моих знаний начала оглядывать других членов комиссии "девушка" — у кого будут дополнительные вопросы?

— Может вы хоть про падежи слышали? — безнадежно поинтересовался лысоватый член и попытался посмотреть мне прямо в глаза.

Попытаться то он попытался, вот только хрен у него что получилось. То ли от природы, то ли от великого ума и затверженных знаний, блеклые глаза у него сильно косили. Вообще-то я сразу почувствовал, что он явно пышет по отношению ко мне сильнейшей недоброжелательностью. Что ж его можно понять. Плешивый, полный, средних лет да еще и буквально косоглазый, он в сравнении с юным, но уже вполне оформившемся "мужественным героем", явно испытал приступ застарелого комплекса сексуальной неполноценности.

— Я хорошо знаю падежи: дательный; винительный и родительный, — пристально глядя члену в переносицу, ответствовал я на его коварнейший вопрос

— Расскажите! — властно потребовал косоглазый член комиссии и вполне возможно самый хреновый член даже в самом простом предположении.

— Как при дамах?! — громко изумился я, и видя что "соль" явной игры слов до него не дошла, угрожающее переспросил, — вы требуете чтобы на экзамене в присутствии глубоко порядочных женщин, я рассказывал про дательные, винительные и родительные части русской речи и порождаемых ими матерных отношениях? Да за кого вы меня принимаете милостивый государь?!

На секунду я даже решил, что он излечился от косоглазия, так перекосилось его лицо, но быстро понял что ошибся, его левый глаз уставился на одного члена комиссии, правый на второго, губы ощерились, показались желтоватые клыки, он явно был готов заорать: "Гнать отсюда, этого мерзавца! Гнать!!!"

— Абитуриент проявил, отличное понимание и знание некоторых тонкостей русского языка, — сморщив носик весело и слегка двусмысленно улыбаясь, заявила "девушка". Ее коллега подавив смешок, согласилась:

— Да уж!

— Переходим к вопросам по литературу? — полу утверждающе вопросила "девушка" и не дожидаясь не нужного ей согласия быстренько попросила меня:

— Прочитайте на память отрывок из любого произведения и прокомментируйте его.

Вообще-то отечественную классическую литературу я немного знаю и не только чуточку знаю, но и искренне люблю. В любом случае любовную лирику хоть в стихах хоть в прозе наизусть читаю запросто. А тут-то ли от волнения, то ли по какой другой причине, а скорее всего из захлестнувшего мое сознание самого бесшабашного куража, я с глубоким чувством, театрально подвывая в самые драматические моменты, стал декламировать:

— Обязанности дневального по роте. Дневальный по роте обязан… — и не разу не запнувшись я дочитал статьи устава до конца. Потом стал комментировать текст приводя жизненные примеры. Меня не прерывали. Рассказ окончен.

В прекрасных женских глазах мерцают не пролитые слезы сочувствия тяжелейшей солдатской доле, во взгляде молчавшего члена мужского рода читается искренняя ненависть.

— А что вы еще знаете? — пытается ущучить меня лысоватый.

— Обязанности часового, — чеканя слог стал я хвалится своими глубокими познаниями в классической военной литературе, — обязанности разводящего, начальника караула, могу рассказать о тактике действий десантного подразделения в горах, а еще…

— Достаточно, — легонько пристукнув розовой ладошкой по столу, прервала меня "девушка", переглянувшись с коллегой в юбке и не удостоив взглядом лысого члена, безапелляционно, не стесняясь моего присутствия, высказалась:

— Абитуриент показал глубокие познания в русском языке. Литературу хоть и весьма специфическую знает превосходно. Обладает прекрасной памятью и незаурядной находчивостью.

Огласив приговор, "девушка" стала быстро писать на листке бумаги. Воспользовавшийся паузой и стараясь усилить произведенное впечатление, я уже чуть расслабившись, душевно, почти интимно тихонечко прошептал:

— Тоже самое просто буква в букву написано и в моей военной характеристике. Как же я рад что у вас, как и у моего боевого командира, одно мнение.

Характеристику перед дембелем я сам на себя написал. Были там и такие, рисующие мою личность не в самом лучшем свете, выражения: "Убежденный интернационалист… Отличник боевой и политической подготовки… Редактор стенгазеты… Пользуется заслуженным авторитетом среди товарищей и командования… Неоднократно имел поощрения от командования части… Представлен к правительственной награде…." Ротный прочитав моё фантастическое с элементами гротеска произведение от изумления виртуозно выразился матом в том смысле: "Да, ты совсем охренел!", а потом вздохнув и вероятно подумав: "Да и ладно, мне то все равно больше с ним не служить", расписался. Писарь в штабе бригады поставил на листок бумаги печать части. Вот и получился документ, в котором не было или почти не было ни одного слова правды, зато хватало орфографических ошибок.

— По русскому языку — отлично, — оторвал меня от воспоминаний звонкий голос закончившей писать "девушки", — По литературе — отлично. Желаю вам, — торжественно закончила она объявлять оценку моих устных ответов, — столь же удачно сдать и остальные вступительные экзамены.

Передает мне свернутый листок бумаги и довольно странным тоном поясняет:

— Это вам рекомендации по сдаче следующих экзаменов.

Встаю, одеваю берет, демонстрирую строевую стойку "смирно" и отдаю прекрасным дамам воинскую честь. Образцовый поворот кругом, победно щелкают подкованные каблуки высоких горных ботинок, и быстро на выход, пока не передумали.

В прохладном коридоре достаю, раскрываю и читаю врученный листок:

"Во время ответов на экзамене, вы совершенно машинально барабанили пальцами по столу — правой, сильно перебинтованной и "тяжело раненой" рукой. Советую обратить внимание на эту ошибку. Помните , все абитуриенты проваливаются на мелочах. Во всем остальном реквизит и игра были безупречны. Может вам лучше в артисты податься? P . S . А что пить пиво это так обязательно? Воняет от вас просто ужасно!"

Хоть и неверным шагом, но все равно как на крыльях я вылетел из помещения института. Первым делом маме позвонил.

— Не может быть, — узнав результат, счастливо всхлипнула мама.

— Мамочка, — заюлил я, — ты просто меня недооцениваешь, как говорится: "Лицом к лицу, лица не увидать. Большое видится на расстоянии"

— Да, — согласилась мама, — вымахал ты будь здоров… — и поинтересовалась, — Тебе ужин готовить? Ты как ночевать домой придешь?

— Это уж как получится мамочка…

— Ну и кобель же ты, — привычно вздохнула мама и связь прервалась.

Следующим барьером на полосе препятствий находилась история СССР. Экзамен сдавался устно.

Историю знает только Господь Бог, настоящие ученые историки имеют о ней только представление, хорошие студенты изучают ее по первоисточникам, все остальные по учебникам. Абитура, готовилась к экзамену по школьным программам. Даты, определения, марксизм — ленинизм, исторический материализм и прочая… прочая…

Иду сдавать первым. Принимает комиссия из двух мужчин. Один сухощавый, морщинистый и хорошо выбритый пребывает в явно дурном настроении. Второй, полный с неряшливой бородкой настроен скорее добродушно философски: "Все пройдет, и эти экзамены вслед за другими пройдут. Кого прикажут того и примем по блату, остальных по знаниям. Все пройдет, без следа в этом мире, а вот пиво останется. Спасибо тебе за это Господи!" Такие вот два "гуся" сидели. Тот что зол и разражен был в белой рубашке, второй одет в сероватую. Все как в детской песенке. Представляюсь, беру билет, озвучиваю номер. Наблюдаю за их реакцией на мой военный, весь такой боевой вид. С их стороны ноль эмоций. А мне в билете достались хреновые вопросы: первый — царство Урарту; второй — Венский конгресс; третий — рост национально освободительных движений после второй мировой войны и их борьба с империализмом.

Через пять минут выбор сделан и я готов к ответу. Человек без жизненного опыта безусловно пошел бы отвечать на вопросы к доброму, а вот я таких не шутя боюсь.

Знаю такой типаж "добряков", доводилось в Афгане встречать. Такой тип с милой и чуть виноватой улыбкой, полоснет тебя лезвием по горлу, а пока ты будешь хрипеть заливаясь кровью, еще и утешит: "Прости брат, не я такой, а служба у меня такая, ты уж зла то на меня не держи". Затем когда твой труп уже уберут, "добряк" вкушая заслуженный отдых и попивая пивко (в Афгане бражку) будет недовольно ворчать, что пиво разбавлено, а бражка еще не дошла.

Поднимаюсь из-за парты и без приглашения присаживаюсь отвечать на вопросы билета к бритому и злому. Тот недоуменно поднимает брови и довольно зловеще говорит:

— Ну-с слушаю вас.

— Урарту образовалось в XIII или в конце IX вв. до н. э. — начал мямлить я.

В дальнейшем марксизмом и ленинизмом прошелся по рабовладельческому строю, не вдаваясь в подробности упомянул о войнах с Ассирией и в конце ответа выразил некоторое недоумение вроде того: а какое собственно отношение имеет Урарту которое окончательно закатилось под лавку истории аж V вв. до н. э. к истории СССР которое как известно образовалось в 1922году?

— Значит не понимаете? — еще более зловеще чем в начале моего ответа спрашивает злой экзаменатор.

— Уверен, что после лекций в институте я это пойму, — гордо, но скромно отвечаю я. Совершенно ясно давая понять, что я хоть и не все знаю и понимаю, но зато и не стою из себя всезнайку и полон священного задора всё узнать в процессе учебы.

— Переходите ко второму вопросу, — потребовал злой экзаменатор и раздражения в голосе у него поубавилось.

Рассказываю о Венском конгрессе 1814 — 1815 гг. Скучно, уныло, не интересно. Там они в 1814 году не поняли, там они в 1815 году дали толчок реакции и тормозили революционное движение… но ни хрена у них толком не получилось, потому что Маркс сказал…. а Ленин дополнил…

— Какое из решений Венского конгресса действует до настоящего времени, — хочет "убить" меня дополнительным вопросом злой экзаменатор.

— Э… — растерянно моргая тяну я, — ну наверно… э…

— Может вы хоть слышали, про дипломатический иммунитет посольств и консульских учреждений? — довольно высокомерно спрашивает злой.

— Как же, как же, — обрадовался я подсказке, — не только слышал, но и лично так сказать его нарушал.

— Это еще как?! — в свою очередь заморгал экзаменатор.

— Да вот так!

В году этак восьмидесятом ходила по частям сороковой армии развеселая байка, о том как наши десантные соколики вызвали международный скандал. Эта дипломатическая история была хорошо известна в узких кругах. А дело было так. В конце декабря семьдесят девятого и в первых числах января восьмидесятого года 103 "Витебская" дивизия ВДВ вошла в Кабул. Местные органы власти были временно парализованы, а если быть точнее, их в тот момент вообще не существовало. Десантура сначала захватила, а потом и взяла под охрану все стратегические объекты афганской столицы, в числе прочих объектов поручили нашим ребятишкам охранять и дипломатические представительства, как говорится во избежание всяких там эксцессов. И вот патруль из трех уже вконец умученных службой десантных орлов вдоль высокой стены уныло бредет по улочке. Непреступная каменная ограда отделяет твердыню жилой резиденции чрезвычайно полномочного посла Франции от сложностей жизни и от пышущих интернационализмом советских воинов. Но из-за твердыни раздается веселый женский смех. Высока стена, нет у наших соколов штурмовых лестниц, но задорен и волнующ женский смех. Наши курнули и сначала улетели, а затем будучи в улете запросто пересекли границу той территории Франции, что согласно международному праву находится в Афганистане. Француженки увидав наших красавцев, так легко преодолевших стену и между делом растоптавших грязными кирзовыми говнодавами Венскую конвенцию 1815 года, завизжали. Возможно от восторга, а скорее всего вспомнили волнующие устные предания и литературные рассказы своих прабабушек, о казаках пребывавших в Париже в 1814 году. Короче они орали как резанные. Что ж их можно понять. Всю "холодную войну" их пугали: "Вот придут русские, да как отъе…ут!!!" Вот значит русские и пришли, а дамы приготовились. Но наши воины, до краев наполненные просяной кашей и вспыхнувшей любовью, стали вразнобой утешающе вякать: "… да вы не бойтесь мадам или мадмуазель, мы добрые и хорошие, мы это… ну вроде как в гости заглянули… ну познакомиться хотим… а если чего… так и это… женится готовы… а что… лично я так не женатый…и это ну как его… а вот вспомнил: Вив ля Франс!"

Прибегает посольская охрана. "Вот отсюда мерзавцы!" — приказывают голосом и недвусмысленными жестами охранники нашим обдолбанным героям. Наши нахмурились, полные обиды, подняли автоматы и пока словесно, но очень эмоционально выразили готовность смыть кровью французов нанесенное советскому десанту оскорбление. "Достали стволы суки! — грозно потребовали сатисфакции гвардейцы десантники обращаясь к охране, — Вот щаз и посмотрим кто лучше стреляет. Мы вам блядям тут такое Бородино устроим!" Охрана заткнулась, бабы визжать перестали, наши уходить не собирались. Ситуация зашла в тупик. И тут явилась Дева из Орлеана, вернее дух Жанны` д Арк вошел в самую молодую и прекрасную дочь Франции. Она подошла к главарю, вероятно определив его по сержантским лычкам на погонах, левой рукой взялась за стол автомата и пригнула его к земле, а правой схватила наглого мальчишку за ухо и поволокла его к выходу из резиденции. Про то что лучше Жанну` д Арк не злить знал каждый советский мальчик, и вот покорно опустив оружие не "солоно хлебавши" покинули территорию Францию наши солдаты. Как же тут не воспеть осанну духовной наследнице Девы из Орлеана?! Именно это и сделал депортированный за ворота, советский сержант — десантник потирая красное ухо.

Нашему командованию была вручена нота. Советскому МИДу уже в Москве всучили еще одну. Афганскому правительству (которое ни черта ни решало и ничего не могло, а посол об этом естественно прекрасно знал), для соблюдения дипломатических приличий, посол Франции выразил крайнее недоумение и возмущение. О дальнейшей судьбе наших героев история умалчивает. Но зная советских отцов — командиров, можно смело предположить, что получили они уставных взысканий и совсем не уставных трендюлей по полной программе и заодно навечно вошли в ненаписанную былинную историю ВДВ и в тайную историю дипломатических скандалов.

Подобно другим самозванцам я сделал себя главным героем этого события. Разоблачения не боялся. Ну откуда может знать преподаватель провинциального ВУЗа, что десантная бригада в которой служил я к 103 дивизии ВДВ отношения не имеет. Где уж ему отличить правду от вымысла? И я расцветил свой рассказ подробностями в духе героев Дюма — отца. Там была жгучая любовь прекрасной дочери посла к юному солдату. На их пути вставали коварные соперники в лице агентов французской разведки, так похожих на гвардейцев кардинала. Им мешали происки империализма. Но всех и всё победила нерушимая дружба десантников которые помогали герою попадать в посольские спальни и пока он там… ну это самое… его друзья по десантной роте запросто наеб…ли, а когда надо то и пи…ли агентов мирового империализма, которые так и не оставили своих обреченных историей замыслов помешать герою и его возлюбленной. Финал. Герой уходит на боевое задание в далекие горы, его возлюбленную жестокие родители отправляют домой. Но трагичный финал есть не конец этой истории, Париж еще увидит отважного героя и его бесстрашных друзей, но это продолжение следует только после моего окончания института.

— Абитуриент ответ закончил, — с трудом сдерживая слезы, но еще растроганно сопя носом докладываю я экзаменатору по окончание рассказа.

— А почему вы поступаете на исторический факультет, а на пример не на филфак, — довольно желчно интересуется экзаменатор, — там бы и учились грамотно излагать свои, так сказать, мемуары.

— Но я же обещал прекрасной дочери Франции, вернуться за ней, — голосом негодую я.

— Это-то здесь причем? — крайне раздраженно скрипит злой экзаменатор.

— Как это причем?! — широко раскрыв глаза поражаюсь я и недоумевая качаю головой, — да разве вы не знаете, что у нас на филфаке такие девушки учатся с которыми и про царицу Савскую забудешь, не то что про посольскую дочь.

— Гм… — исходит желчью преподаватель и начинает поочередно загибать пальцы, — Дополнительно абитуриент знает: часть русского гарнизона в Париже 1814 года состояла из казаков — раз. Оба имени французской героини: имя собственное Жанна` д Арк Жанны; имя почетное Орлеанская Дева — два. Про царицу Савскую по крайней мере хоть слышал — три. На третий вопрос экзаменационного задания: "Рост национально освободительных движений после второй мировой войны и их борьба с империализмом" Ответил фактически — четыре.

Обращаясь, но не ко мне, а ко второму экзаменатору резюмирует:

— Пять! — вежливо спрашивает, — Ваше мнение коллега?

Его бородатый коллега философски пожимает плечами, по военному этот жест расшифровывается так: "Да мне по хер! Пять так пять. Расстрелять так расстрелять"

— Если поступите, — чуть морща в улыбке бледные тонкие губы, говорит мне экзаменатор, — в чем лично я сомневаюсь, то постарайтесь поумерить своё весьма живое воображение, для историка это вредно.

— Что значит: Если?! — пугаюсь я.

— Вас еще ждет экзамен по иностранному языку, — грозно предупреждает экзаменатор, — а это как третий круг ада из "Божественной комедии"

— Данте прорвался, а я чем хуже? — вставая со стула, весьма самоуверенно бросил я вечно и во всем сомневающемуся желчному русскому интеллигенту

— Гм… так вы и про Данте слышали?!

До экзамена по иностранному языку оставалось три для. Можно выучить английский язык за это время? Нет! А если вы хоть уже и отставной, но все же советский десантник? Так вот десантник с высоты падает в бездну, потом приземляется на занятую противником территорию, а не забивает свою голову, вопросами: "можно или нельзя". А если он не хочет лететь вниз к такой-то матери своего супротивника, то выпускающий офицер придает ему ускорение посредство могучего удара сапогом по ягодицам. Лети родной, а уж бой покажет, что там можно, а чего нельзя. А если в штаны наложишь во время прыжка, так ты особо-то не стесняйся: не ты первый, не ты последний. А заодно и не надейся, что полные штаны комбеза тебе помогут, положено убить так убьют. Повезет останешься живой. А если так-то чего боятся то? Лети родной, лети…

Ну я и полетел, по безднам любви и алкоголя. Английский язык в школе я учил пять лет. С гордостью умею считать на этом языке до десяти. Вот собственно и все основания для гордости и все знания. Прорвемся братцы! Мы что, не солдаты что ли?

Через сутки, ночью, прямо в аудитории признаюсь жутковатого вида англичанке в пылкой любви. Она требует доказательств. Доказываю, пять раз подряд. Итоговая оценка за экзамен: пять. На торжественном заседании под колокольный звон мне вручают студенческий билет. Открываю глаза. Как жаль, что это всего лишь сон. Моя комната залита солнечным светом, по бликам светила определяю время, скорее всего полдень. Определяюсь в пространстве: лежу дома на кровати. Все дребезжит и дребезжит телефон. Встаю, спотыкаясь бреду к аппарату связи, чувствую отвратительную сухость во рту, слабость во всем теле и сильнейшее желание выпить пива. Снимаю трубку телефона, чуть шевеля распухшим шершавым языком с трудом выговариваю:

— Алё?

— Вам к шестнадцати ноль-ноль сего дня надлежит прибыть в Комитет Государственной Безопасность, кабинет номер двенадцать, — слышу сухой безразлично казенный голос.

— Колек? Пошел ты на хер! — еле отвечаю я и бросаю трубку.

Иду принимать душ, телефон опять трезвонит. Да пошли вы все! То в фонд Мира вызывают, то Политбюро меня просит пожаловать, а теперь уже и за КГБ взялись. Просто достали друзья-товарищи своими подначками. Принимаю твердое решение: хватит пить!

В полном соответствии с принятым решением иду в пивнушку. Там меня уже хорошо знают. Продавщица подает мне только неразбавленное и свежее пиво. С ее стороны — это подвиг. Раз кружка, легчает! Вторая кружка, а ничего жить можно. А как известно: Бог он Троицу любит. Беру третью кружку и смакуя не спеша пью пенистое холодное пиво. Бодро, полный жизнью и с переполненным мочевым пузырем возвращаюсь домой. У двери моей квартиры ждет пожилая тетенька и со смесью ужаса и сострадания смотрит на меня, у нее через плечо на ремне переброшена большая казенного вида сумка — почтальон.

— Вам повестка, — скорбно говорит тетенька — почтальон и протягивает мне казенного вида бумажонку. Не глядя на меня тихонько, просит:

— Распишитесь в получении.

Расписываюсь. Смотрю, а куда это меня вызывают? Все ясно, ждет меня не дождется контора глубокого бурения. Время прибытия 16. 00.

КГБ в СССР был окутан завесой таинственности. Граждане по-разному относились к этой, стоящей на страже мира и социализма, организации. Но почти все были уверены, там всё знают, обо всем ведают, а еще дураков там не держат. Одного из моих почтенных предков расстреляли в тридцать седьмом, затем реабилитировали в пятьдесят шестом и особых симпатий к товарищам из ЧК я не испытывал.

Ну да ладно. Войдя в здание областного управления, предъявляю дежурному прапорщику повестку и паспорт. Пока прапор звонит по белому служебному телефону, осматриваюсь. Пустынно, прохладно, торжественно, уныло. Да и хрен с вами!

Прапор удостоверившись, что я не шпион, объясняет куда идти. Бодренько уминая ботинками ковровую дорожку, шагаю по коридору. Кабинет номер двенадцать. Останавливаюсь и вежливо стучу в дверь.

— Войдите, — приглашает молодой мужской голос. Тон голоса какой то неприятный. Или мне показалось?

Не успел ещё представится и сесть на новенький стул за полированный приставной столик, как хозяин кабинета сразу меня огорошил:

— Кто дал вам право выдавать военные и государственные тайны нашей страны? — грозно спрашивает чекист, пытается сверкать глазами и вопрошает, — Вы хоть знаете что за это положено?

Обалдев замер перед стулом. Вытаращив глаза, смотрю на молодого парня. Или он дурак или я уже до белой горячки допился. Военных тайн я никогда не знал, а государственные мне никто и думал доверять.

— Садитесь, — смилостивился чекист, — разговор у нас с вами будет долгий.

— Да что я такого сделал? — усаживаясь и недоумевая, задаю вполне уместный вопрос.

Медленно, торжественно раскрывает чекист, канцелярскую папку и начинает читать. Оказывается, что по моим лживым россказням, части и соединения сороковой армии не сажают деревья, не строят дома и не катают на боевой технике счастливых и благодарных афганцев, как это утверждают печатные органы советского правительства, а активно участвуют в боевых действиях. А вот это подлая клевета на советский строй, это очернение великой интернациональной миссии нашего народа. А еще я лью воду на реакционную мельницу мирового империализма, из чего однозначно следует…

"Боже ж ты мой! — ерзая ягодицами на жестком сиденье канцелярского стула, и слушая как вещает мой разоблачитель, думаю я, и делаю для себя удивительное открытие, — Оказывается и в КГБ дураков полно"

— Но у вас еще есть возможность искупить свою вину, — чуток помолчав бросает мне круг надежды и спасения так и не представившийся товарищ из конторы.

— Это еще как? — растерялся я от его глупости.

— Делом помочь органам, — доверительно сообщает чекист.

— На работу что ли к вам пойти?

— Можно и так сказать, — чуточку скривился товарищ.

"Господи помилуй! — наконец-то дошло до меня, — да они же из меня стукача хотят сделать"

Ах ты сучонок! Да у нас в части стукачей тут же мочили. Значит я в горах подыхал, пока ты тут херней занимался, а теперь я еще должен перед тобой тут на задних лапках выплясывать. Х..й тебе!

По полученному жизненному опыту год срочной службы за десять лет обычной жизни идет. То что этот болван меня "на пушку" берет совершенно ясно. То что он просто идиот это из его поведения сразу видно. Надо милый, надо тебя в говно мордой ткнуть. Последствия? Да и хрен с ними!

— Если я дам признательные показания, вы даете гарантию что меня не расстреляют? — после краткой заминки с легкой тревогой интересуюсь я и волнуясь начинаю барабанить пальцами левой руки по полированной поверхности стола.

— Ну, — насторожившись, тянет товарищ, — это зависит, от многих обстоятельств, -

и орет:

— Давай колись!

И вот я колюсь. Настоящий пламенный интернационалист и убежденный комсомолец, был похищен агентами ЦРУ и не выдав никаких тайн геройски погиб под пытками. Вместо него был внедрен шпион (потомок злобных клеветников) которого в результате пластической операции, внешне не отличить от погибшего героя. Вот я и есть этот самый шпион, разоблаченный проницательным сотрудником государственной безопасности. Горько раскаиваюсь, молю сохранить мою шпионскую жизнь, готов служить великому делу социализма и вместе с ЧК защищать мир во всем мире. В таком вот духе. О шпионах я знал только по книжкам. И детали "признания" о своем задании и шпионской подготовке вдохновенно переработав черпал оттуда. Судя по внешней реакции товарища, свои знания о враждебной деятельности иностранных спецслужб, он тоже получал не только из циркуляров своего ведомства, но и из художественной литературы и соответствующих кинокартин. Сам-то товарищ наверно думал, что выражение лица у него "каменное", но было заметно, что его волнует и манит трепетная надежда: "А вдруг?! Это же какой взлет в карьере! Орден! Это минимум. Повышение по службе — вне всяких сомнений. Глядишь ещё и Москву переведут!"

— Все изложите в письменном виде, — сурово приказывает товарищ, давая мне чистые листы белой бумаги и дешевую шариковую ручку, а сам по внутренней связи звонит и с нотками подобострастия просит:

— Очень прошу вас зайти ко мне. Срочно! — короткая пауза и снова, — детали изложить не могу. Но дело чрезвычайно срочное! Да! Думаю, что оно как раз в компетенции именно вашего управления.

Пишу свое "признание", а сам все сомневаюсь, а вдруг он психиатра пригласил. Не задает вопросы, не уточняет детали. Может он как и я, просто под дурака косит?

Минут через десять, когда основная часть моего "признания" была уже готова, в кабинет заходит еще один товарищ. Возраста неопределенного, телосложения среднего, одет в летние голубенькие джинсики, белая рубашечка с короткими рукавами, обут в легонькие туфельки, лицо такое округлое заурядно простецкое. Прямо Иванушка — дурачок. Товарищ отведя "Иванушку" к окну тихо докладывает. "Иванушка" во время доклада смотрит в мою сторону и слегка улыбается.

Все абсолютно ясно я разоблачен, а с профессиональной лаской улыбается мне врач. Плакало мое поступление в институт, тайного агента мирового империализма в него еще примут, а вот психа никогда.

Выслушав доклад Товарища, "Иванушка" присел за стол, и бегло просмотрев содержимое папочки, вежливо попросил:

— Гражданин шпион, разрешите взглянуть на ваши показания,

Протягиваю свое рукописное "признание" и неуверенно спрашиваю:

— Вы сохраните мне жизнь?

— Не ссы пацан всё будет в норме, — ласково утешает меня врач "Иванушка".

— Не понимаю, — прочитав мое творение с явным сомнением в голосе, говорит "Иванушка", — как с таким знанием русского языка, ты смог получить "отлично" на экзамене по русскому и литературе? — пренебрежительно щелкает пальцами руки по исписанным листам, — У тебя же тут ошибка на ошибке.

— Это я от волнения, — покраснев и смутившись, оправдываюсь я, — а вообще при подготовке в шпионском центре у меня по русскому языку было твердое "четыре"

— Если по двенадцатибальной системе оценивать то тогда конечно, как раз четыре и выходит, — с горечью вздыхает "Иванушка", небрежно просит, — Хорош придуриваться, я же тебя сразу узнал.

"Я тебя узнал!" — так в кульминации книги или фильма положительный герой, говорит отрицательному "герою", дальше добро торжествует, а злодей наказан. Только я же не злодей, я обычный парень, ну чего вы до меня докопались?

— Штаб десантно-штурмовой бригады, дислокация Кундуз, март восемьдесят первого года. Допрос. Ты был помощником дежурного по штабу. Бледный, худой такой, то телефон приносил то воду. Помнишь? Тебя еще начальник разведки бригады водкой отпаивал, — улыбаясь и наблюдая за моей реакцией, говорит "Иванушка".

— Ты то откуда знаешь? — угрюмо спрашиваю я и как в кошмаре снова вижу:

Как бойцы из бригадной разведроты приволокли в штаб на допрос, взятого душмана. В палатке штаба нестерпимая вонь от крови и рвоты, бешено кроют матом офицеры еле успевает переводить их вопросы переводчик. Сплевывая кровь и рвоту старательно отвечает на них обмочившийся и в паузах ответа ревущий от нестерпимой боли афганец. Это его отряд захватил в плен солдат из 201 МСД. Над мальчишками надругались и убили. Теперь взяли в плен его, теперь он кричит от телесной муки и молит о милосердии. Пощады не будет! Все выложит и всех предаст душман и только потом ему дадут умереть. Вот там у входа в палатку стоит бледный и растерянный пацан — это я. Когда все будет окончено, офицеры жадно полными стаканами начнут жрать водку без закуски, запивая сивуху принесенной мною водой. И мне не жалея дорого пойла нальют полный стакан, я залпом выпью и быстро опьянению: от хлещущих по палатке волн ненависти; от чужих мук; от пролитой крови; от жалости к нашим погибшим ребятам; от войны. И уже пьяного меня потреплет по плечу незнакомый офицер одетый в афганскую форму. "Не ссы пацан все будет в норме, — уходя скажет он, — быстро привыкнешь" Я привык, а вот теперь дома хочу отвыкнуть. Да только не отпускает память.

— Откуда знаешь? — повторяю вопрос и с ненавистью смотрю на "Иванушку".

Нет чекист в свою память я тебя не пущу. Не хрен тебя там делать. Там место только для тех кто вволю со мной афганского дерьма хлебнул.

— Здесь вопросы задаем мы! — громко надменно встревает в разговор младший конторский товарищ.

— Помолчи! — небрежно как от мухи отмахивается от его реплики "Иванушка" и мне:

— Я в ХАДДе (ХАДД афганская госбезопасность, аналог советского КГБ) советником был, в том допросе участвовал, вот и вспомнил тебя. Память то у меня профессиональная

Закружилась у меня голова, отлила кровь, похолодело под сердцем и вскакивая со стула:

— И что же профессионал х. ев, — выплевывая слова, кричу я ему, — теперь меня допрашивать будешь? В стукачи вербовать? Помнишь как тогда про того духа говорили: "Всех сдал сучара! Даже умереть толком не мог!" Так вот, х. й тебе! Стукачом не был и не буду! И еб. л я тебя и твою контору во все дыры…

Вопросительным знаком застыл у окна молодой бурильщик из конторы, стерлась улыбка с лица "Иванушки", криком выплеснув злобу, замолчал я.

"Ну вот и звиздец пришел, — тоскливо думаю, — дернул меня черт за язык вот и расхлебывай. Лучше бы меня в Афгане убили. А теперь или посадят, или в психушку запихнут"

В армии уж как хреново было и то сдерживался, а тут чувствую, что заплачу, от обиды зареву. За что?

— А тот капитан… ну ваш начальник разведки, он как майора получил? Мне так за то дело досрочно очередное звание присвоили, — тихо спрашивает "Иванушка", предлагает, — Воды хочешь?

— Получил, — проглотив комок в горле, нехотя отвечаю, — пулю под Кандагаром, а воду ты сам пей, а я уж нахлебался вашего гостеприимства

— А время уже восемнадцать часов, — посмотрев на настенные часы, заметил "Иванушка", — рабочий день закончен, — и небрежно властным тоном приказывает молодому конторскому товарищу:

— Лейтенант пулей в буфет и возьми там… — смотрит на меня и спрашивает, — Тебе чего взять коньяку или водки? — и не дожидаясь ответа продолжает, — хотя ребят только водкой поминают, — поворачивается в сторону напрягшегося гэбешного летёхи, — Возьми литр водки, приличной закуски и доставь в мой кабинет, ну чего там еще…

— А еще бегом марш! — быстро придя в себя и уверенно хамским тоном дополняю я команду, отданную молодому чекисту, — И бегом! Бегом! Когда тебе старший по званию приказывает.

— Не наглей! — осаживает меня "Иванушка" и подсовывает своему юному коллеге утешительную пилюлю, — сходи уж не в службу, а в дружбу.

— Есть товарищ майор! — неумело пытается вытянуться в струнку лейтенант.

Кабинет у майора побольше, мебель побогаче, на столе телефонов побольше, в углу небольшой аккуратненький сейф установлен. На стене повешен обязательный портрет Дзержинского. Сейф с чекистскими тайнами стоит, основатель ВЧК висит, а мы сидим. Я с удобствами на диване, майор на кресле. Между нами сервировочный столик на колесиках. На столе все чем богат буфет провинциального управления КГБ. Выпили, закусили консервированной осетриной. Еще выпили, закусили черной икоркой, не жалким бутербродом с тоненьким слоем икры на кусочке хлеба, а по браконьерски, столовой ложкой брали зернистую икру из жестяной банки. Третий раз майор до краев стаканы налил, без слов залпом выпили ледяную отличного качества водку.

— Ты побольше икры ешь, — уплетая икру, советует чекист, — тогда и не захмелеешь, всегда в норме будешь.

— А ведь ты не местный, — не спрашиваю, а утверждаю я.

— С чего ты взял? — прожевывая икорку, интересуется майор.

— Так у нас в городе каждый ребенок знает, что если водку икрой закусывать, никогда не опьянеешь, это само собой разумеется и местный своему земляку в жизнь этого не скажет. Ты из Москвы? Начальник небось? То-то этот щенок перед тобой так прогибался.

— Гм… — оторвавшись от еды, с интересом рассматривает меня чекист. На верхней губе у него прилипли зернинки икры, — Почему это начальник да из Москвы?

— Да тон, когда ты с летехой разговаривал, был этакий ласково — пренебрежительный, так только московские начальники в провинции с аборигенами разговаривают. А закуска? Сам смотри, — я кивнул на заставленный столик, — икра и красная рыба. Ее столичным гостям первым делом подают, наши-то все больше мясное ассорти предпочитают. Надолго к нам в командировку?

— Какой наблюдательный, — уходя от вопроса с иронией говорит майор, — может и вправду к нам пойдешь работать? — и заметив выражение моего вытянувшегося лица, быстро уточняет, — не боись не стукачом, в кадры. Дам тебе рекомендацию. Направим на учебу. Образование у нас приличное дают.

— Нет, — подумав и чуть вздохнув, отказался я, — не хочу принести вред безопасности нашей Родины. Ну какой на хер из меня чекист? Я же трепло, бабник и выпить люблю, и самое главное дураков не перевариваю.

— Не хочешь и не надо, — обиделся майор и разлил еще по одной.

— Слышь, а чего там в папочке то про меня написано, — мягко и вкрадчиво любопытничаю я и заодно по дружески советую майору, — хватит икру без хлеба жрать, завтра ведь поносить будешь.

— Чего надо то и написано, — скривился майор, невесело утешает, — ничего страшного, обычный трёп и анкетные данные.

— А на хер вербовали? — не отстаю я.

Не отвечая, майор поднимает стакан с водкой. Чокнулись. Выпили. Закусили.

— У нас существует план по вербовке, — уже слегка захмелев нехотя признается он, — по месячный, по квартальный и годовой. Привлекаешь граждан к сотрудничеству, значит работаешь. Премия, повышения и тому подобная херня. Показатели надо давать.

Хмуро смотрит на меня, опять невесело улыбается и обещает:

— Тебя больше не тронут — доверительно советует, — но и ты за языком следи, не трепи как помело, сам знаешь: "не буди лихо пока оно тихо"

— А вот что будет, если на вербовку не пойдешь? — спрашиваю и пугливо предполагаю, — Посадят?

— Нет, — машет майор головой, — эти времена давно прошли, внесут в список неблагонадежных, на работу в органы не возьмут, за границу не пустят. Вот и все собственно. А чаще всего даже и в списки не вносят. Ну кому охота признаваться, что он не склонил к сотрудничеству гражданина? Не сумел, значит хреново работаешь, а если не умеешь заниматься агентурной работкой, то тебе другое место подберут, с понижением, а у нас даже свои свинарники есть. Вот только служить там мало кто хочет.

— А говорят…

— Говорят, — перебивает и передразнивает мой деланно небрежный тон майор, — да если хочешь знать то половину того что говорят, мы сами через агентурную сеть и распространяем… что бы значит побаивались и уважали

— А ты?

— Я в другом управлении работаю, у меня совсем другие задачи.

— А…

— А может хватит? — усмехается майор, — хватит вопросики задавать? А то я и на самом деле могу подумать, что в той сказочке, что ты начиркал, есть доля истины. А вот это как раз по моему ведомству проходит.

— Шуточки у тебя… — притворно обижаюсь я и больше мы на эту тему не разговариваем.

Водка выпита, закуска съедена, прошлое помянуто, пора бы и домой, время уже позднее, а ночевать в ЧК что-то не тянет. Майор, а он так и не представился так и пришлось его по званию величать, достает из кармана пятирублевую бумажку, протягивает и:

— Держи это на такси. — И крайне язвительно добавляет, — Извини "Сатурн", но служебную машину я тебе не дам.

— Слушай, — засовывая в карман брюк банкноту вспомнил я, — а тебя случайно приличного русско-английского словаря нет, а? А то у меня экзамен завтра…

— Словарь? — чуть растерялся майор, — нету.

— Чего за херня? — пьяно замахав руками, возмутился я. Несмотря за закуску я все-таки прилично захмелел, — У вас тут, что богадельня? Не КГБ, а натуральная херня, даже словарей нет!

— Я и без словаря на двух иностранных языках свободно говорю, — мгновенно реабилитировался майор, а потом смилостивился, — сейчас посмотрим, — слегка смущенно заметил, — ты не обижайся, но тебе лучше меня в коридоре подождать.

Сижу на стульчике в прохладном коридоре. Выставив меня из кабинета и закрыв дверь, майор ушел, а я от скуки рассматриваю геометрические узоры ковровой дорожки.

Библиотека областного управления по позднему времени была закрыта. Но в дежурной части словарь нашелся. Издание МГБ. 1949 год. Вернувшись и ехидно улыбаясь, майор мне его вручил, и:

— Цени! Это раритет, еле выпросил, — засмеялся он, и запросто выдал зловещую тайну КГБ — Каждая дежурная смена его перечитывает и регочет, вроде анекдота он у нас, и ведь не придерешься к ним, изучают товарищи английский язык в редкие минуты затишья.

Все ещё посмеиваясь майор проводил меня на выход. У служебного выхода из здания мирно сидел на креслице уже знакомый мне юный чекист, и вот тут-то майор и выдал мне разом индульгенцию и охранную грамоту:

— Извините за недоразумение товарищ Сатурн, — крайне серьезно и торжественно заявил он, — наш товарищ, — кивнул он в сторону вскочившего с кресла лейтенанта, — просто не был поставлен в известность…

— Эх лейтенант, лейтенант, — глядя на покрасневшего бурильщика, горько и пьяно покачал я головой, — вы же мне чуть не сорвали операцию "Институт" эх…

— Я… — глупо заморгал глазами молодой товарищ, — я товарищ Сатурн…

Я бы еще с преогромным удовольствием по подъ…л бы ретивого плановика вербовщика, но майор незаметно, хотя и довольно сильно толкнул меня в спину и я быстро вышел из здания.

Пока ехал домой, в салоне такси открываю чекистский 1949 года словарь — разговорник и прочитав пару фраз хохочу как обкурившийся солдат:

"Цель вашего задания? — The purpose of your task? Только добровольное признание сохранит вам жизнь — Only the voluntary recognition will keep to you a life"

— Ты это чего? — спрашивает и подозрительно смотрит на меня таксист

Пролистав словарь, подбираю подходящий ответ:

— Где вы спрятали свою рацию?

Немолодой водитель посмотрел в мою сторону и скорбно покачал головой:

— Ну и молодежь пошла. Одни придурки.

— Прекратите говорить неправду, — икнув ответил я фразой из словаря, и сидя на переднем пассажирском месте машины, просто согнулся от хохота.

А водка в КГБ отличная, знают наследники железного Феликса (который если верить историческим источникам был трезвенником), что человеку нужна с утра холодная голова, а не мучительное похмелье. Утром завтракаю, одеваю форму и с отличным настроением вприпрыжку иду сдавать последний экзамен.

Увидел в аудитории экзаменатора и отличное настроение мигом трансформировалось в превосходнейшее.

Сидит сбоку от экзаменационного стола этакая лапонька. Сами небось знаете, есть такие девушки, на которых как взглянешь, так и хочется облапить. Потому и зовут их нежно: "Лапонька". А лапонька между тем вежливо и мягко произносит совершенно не ясную мне, но длинную фразу на чужеземном наречии. Эх до чего же хороша девица, по летнему времени легко одета, бежевая юбочка мини, легчайшая почти прозрачная кофточка. Все на виду, ничего девушка не прячет, да и не только грех, но и преступление такие достоинства прятать. Такие ребята у девушки достоинства, что аж ладони враз зачесались. Ну какой тут спрашивается экзамен? До него ли? На пляж бы с тобой пойти, а уж потом…

Лапонька еще раз с нотками неудовольствия повторяет непонятную фразу и только теперь я обратил внимание на ее личико. Тоже ничего, вполне фигуре соответствует. Русоволосая, большеглазая, нежный овал лица, прямой аккуратный носик, довольно бесцеремонно разглядывая девушку, определяю я, и вот тут лапонька шевеля ярко накрашенными губами довольно раздраженно говорит:

— Я вам теперь уже русским языком повторяю: Представьтесь, возьмите билет и садитесь за свободный стол готовится к ответу.

А вот тонкие резко очерченные губы ее почти образцовый облик портят, зловещий тон оптимизма не внушает, а еще у нее прическа короткая, ресницы совсем не пушистые, брови широкие, а карие глаза близоруко щурятся. Короче, может ты и лапонька, но полно девушек и получше тебя будут. Смотрю на ее длинные тонкие пальчики правой руки. Так обручального кольца нет, а ведь уже как минимум двадцать один годик ей, значит не я один решил, что есть девушки и поприятнее.

— Так вы возьмете билет или сразу уйдете? — еще раз предлагает мне вернуться к сдаче экзамена, разжалованная из лапонек в рядовые, девушка.

Вижу по ее сощуренным глазам, чувствую по тону: мои регалии как и я сам хорошего впечатления не произвели. Вот вам и английская мина, да еще и близорукая, подорвусь я тут, не успею определить где у нее взрыватель.

Играя в абитуриентскую рулетку, не глядя на веер бумажных прямоугольников выбираю задание. Представляюсь, озвучиваю номер и ухожу к столу. Вопросики у меня совсем простенькие: первое — прочитать на английском языке и перевести короткую статью из газеты "Московские новости"; второе — назвать части речи в коротком предложении. Совсем все просто, вот только если я русского языка толком не знаю, то уж английский, полный мрак. Безнадежно листаю положенный на столе затертый словарь. Даже при помощи транскрипции не могу прочитать не одного слова. Подобно сотням тысяч других "невинно убиенных" и провалившихся абитуриентов негодую на составителей словаря: "Ну что ж вы, а? Ну разве так трудно, написать простыми русскими буквами английские слова? А еще и транскрипции какие то навыдумывали…" С благодарностью вспоминаю безвестных составителей чекистского разговорника 1949 года. Вот те нормальные мужики были, все английские фразы аккуратно выписаны буквами русского алфавита. Знали ребята, как и для кого, словари готовить.

Бросил заведомо безнадежные попытки перевода статьи и с нарастающей паникой наблюдаю как бодро на английском языке представляются входящие в аудиторию девочки и мальчики, прекрасно понимая, что им на том же языке говорит бывшая лапонька, затем берут билеты и уходят готовиться. Шелестят под их пальцами газетные листы и страницы словарей, шепотом повторяют они чужие, такие не родные просто ужасно не русские слова.

Продолжая рассматривать экзаменатора, обдумываю страшную месть. Ладно, вот если по ее вине провалю экзамен, то женюсь на ней, а уж тогда-то… мало тебе милочка не покажется, я тебе все припомню…

— Вы готовы? — глянув в мою сторону, бесцеремонно прерывает полет моих фантазий будущая жертва семейной жизни.

— Уес! — почти на английском уверенно отвечаю я.

Чего там, два раза не умирать, одного не миновать. Хотя на вступительных экзаменах можно умереть, через год опять воскреснуть абитуриентом и снова умереть, так сказать, практикой опровергнуть материализм и атеизм.

— Прошу вас, подойти — довольно равнодушным тоном приглашает экзаменатор. И манит тонким пальчиком.

Эх если бы не экзамен, если бы ты меня вечерком так пригласила, побежал бы, а так мнусь у своего стола, тяну секунды перед расстрелом. У девушки на лице проступает гримаса неудовольствия. Страшное это дело, когда девица тобой недовольна, я ты от нее зависишь. Все пора!

Иду, иду милая. Иду в английскую петлю, иду на позор, но гордо иду, не клоню головы. Не стучи так нетерпеливо пальчиками без колечка по столешнице, а то наманикюренные длинные ноготки сломаешь. Да ладно тебе не злись, чуток потерпи и я прямо сейчас героически умру у твоих стройных ног. И пусть тебе будет стыдно, пусть потом тебя мучают кошмары и гложет совесть. Ну-с я готов!

Быстро пересекаю разделяющее нас расстояние и усаживаясь на стул и не давая ей раскрыть узких аккуратно накрашенных губ сразу начинаю:

— Вот из ю найм? — с самым настоящим неподдельным волжским произношением, самыми подлинными русскими буквами, бегло говорю я якобы английские слова и боясь что она не разберет мой акцент, тут же перевожу:

— Как вас зовут?

— What is your name — совершенно машинально исправляет она и не только глаза, но зрачки у нее расширяются.

— А майн найм Джон Грей, — даже и не подумав хоть в чем-то изменить произношение брякаю я и не дав ей вставить хоть слово, как смертник из штрафбата пошел в последнюю атаку:

— Именно так на допросе представился мне шпион, которого я собственноручно захватил в горах Афгана…

И пошел строчить брехней. Есть такой известный армейский анекдот, как при помощи фразы: "What is your name?", а вернее предложения: "Вот из ю найм?" наши разведчики хотят узнать у захваченного языка, сколько боевой техники в его части и какие планы у вражеского командования. И когда пленный в сотый раз устало отвечает: "My name John Heat" Наши орут: "Ты чего это вые…шся? А ну быстро говори где ваши танки стоят!"

Творчески перерабатываю анекдотичное наследие армейских прикольщиков и получилось… такая вот херня получилась:

Черные горы, холодные камни, а я в засаде. Ночь, призрачный свет от кривого ятагана небесного полумесяца чуть освещает идущую цепочку вооруженных автоматами врагов. То что это враги, я точно знаю, по выступивший на коже нервной сыпи. Надо стрелять! Но приказ командования: "Взять их живыми!" и вот подобно могучему джину из восточной сказки я вырастаю перед врагом. Схватка! Даю натуралистическое описание страшного рукопашного боя (кстати не в одном рукопашном бою не участвовал, а армейские драки хотя и довольно жестокие, не в счет). Враг повержен, связан, пленен, морально сломлен. Допрос пленного, ну разумеется на английском языке, он во всем признается, я торжествую, чуть позже самый главный разведчик нашей страны вручает мне медаль.

— Хеппи энд! — с тем же ужасающим произношением оканчиваю я рассказ и заодно ненавязчиво показываю своё знание иностранного языка.

— Замечательно, вы настоящий герой! — хоть и довольно фальшиво, но все же восторгается экзаменатор, я перевожу дыхание, а вредная девица предлагает:

— А вот теперь переходите к ответу на первый вопрос билета.

Связан, повержен, морально сломлен, такое значит было у меня состояние. Смотрю на девушку и ясно вижу, нет даже проблеска сочувствия или хотя бы минимального интереса в ее карих глазах.

— Если вы служили в десантной части, то в каком городе располагался близлежащий аэродром? — после непродолжительного молчания так и не дождавшись начала моего ответа, спрашивает девушка.

Думая только о своем провале, машинально отвечаю в каком городе и провинции.

— А сколько ВПП (взлетно-посадочных полос) там было? — мелодичным сопрано звучит новый вопрос

С легким удивлением отвечаю, сколько было полос.

— Меня Ирина Константиновна зовут, — представляется экзаменатор и продолжает:

— На каких парашютах и с какого типа самолетов вас десантировали для выполнения заданий?

— А какое собственно это имеет отношение… — откинувшись на стуле и пристально не мигая разглядывая Ирину попытался спросить я.

— Приступайте к чтению статьи и ее переводу, — мигом отрезала Ирина Константиновна

— С парашютами в Афгане, за исключением сбитых летчиков, никто прыгал, — испугавшись перехода к экзамену я сразу стал выдавать "военные тайны", — десантировались исключительно с вертолетов.

— Тип вертолета и его тактико-технические данные? — на экзамене по иностранному языку уверенно проводит экстренное потрошение-допрос гражданского вида девица.

— Вы шпион? — напрямую рублю я ее вопросом.

— Я нет! — ловко парирует удар Ирина и тут же наносит болезненный укол по моему самолюбию, — А вот вы не только самодовольный павлин и тщеславный самец, но еще и полный дурак. Неужели вы думаете, что это военная тайна?

— Вертолет Ми-8, броня дрянь, вооружение слабое, отсек вмещает одно десантное отделение, при необходимости можно и взвод запихнуть, но тогда машина маневрировать плохо будет, и это все что я знаю, — смущенно пробормотал я и замолчал.

— Какой авиационный полк, базировался рядом с вашей частью? — продолжает допрос экзаменатор.

— Не скажу, — замкнулся я. И тут же вспомнив все виденные в кино допросы ихних шпионов и наших разведчиков, безудержно рассмеялся. Пока я неприлично с повизгиванием хохотал, Ирина преспокойненько перечислила:

— 181 отдельный вертолетный полк, а ваша часть это 56 — я бригада. Так?

— Э… — тупо уставился я на Ирину, а та победно улыбаясь, меня добила:

— Ты пацан думал, что один в Афганистане служил? Ты кому тут по ушам елозил?! Герой под такую мать! Ты хоть одного духа видел? Такие трепачи обычно или писарями придуривались или кашку на кухне помешивали.

Молча обтекаю ребята, если буквально то едким потом, если фигурально то дерьмом. Лихо девочка меня с говном смешала. Вот только она-то откуда все это знает? Да неужто?

— Ну хватит Ира, — тоже перейдя на "ты" прошу я, — соврал малость, думал на жалость надавить и дымовую завесу поставить, сама же видишь не знаю я английский. Сама-то как в Афгане оказалась?

— Мой муж военный летчик, — с мстительным удовольствием разглядывая моё вытянувшееся и сразу поглупевшее лицо, тихо говорит девушка, — полгода назад он по замене из Афгана убыл. Теперь он в местном авиационном полку служит. Мы к его сослуживцам в гости, или гости к нам, так только одни разговоры… Афган… Кабул…Баграм… Кундуз… Кандагар… номера частей и их дислокация…полки, эскадрильи, бригады… штурмовки… потери… поневоле все запомнишь…

И вероятно заметив мой взгляд, направленный на ее не окольцованный пальчик, насмешливо добавляет:

— Жарко очень, вот я пока обручальное кольцо и не ношу.

— Я тоже с бортами на штурмовки летал, пулеметчиком был, бортовое вооружение у вертушек слабое было, вот нас и привлекали, — вставая со стула, вяло и не на что не надеясь сообщил я, — Пока Ира, мужу привет от десантуры передавай.

— Хорошо, — помедлив, ответила девушка и приказала, — и хватит выделываться, сядь.

Быстро заполняя экзаменационную ведомость, и не глядя в мою сторону, сухо проинформировала:

— Тест ты прошел. Служил. И что не мог нормально все объяснить? Ты только глянь на себя, ты же "шут гороховый"! Смотреть противно, как ты выделываешься. Хорошо…

— Чего тут хорошего, — не понял я.

От прилившей, вспыхнувшей крови, горит лицо. Пусто так на душе, как после боя.

— Тупица! — небрежно бросает Ира, и опять переходя на холодное "вы" объясняет, — Ставлю "хорошо" за экзамен, а больше ничего хорошего в вас не нахожу.

— А почему? — быстро уточняю, — за экзамен почему "хорошо"

— Год назад МИ 8 моего мужа сбили, экипаж в горах спасли десантники, это им моя благодарность, а не тебе трепло, — дернулось в нервной гримасе лицо женщины, — хоть так им отплачу за то что мой сын сиротой не остался, может и им кто поможет. — И снова резко поменяв тон, с заметным обидным сарказмом предложила:

— А теперь дергай отсюда "герой".

Рядом с институтом расположен небольшой пыльный скверик с пожухшей зеленью, там в тенечке на деревянной скамеечке я и присел. Так хотел поступить в институт, маму порадовать, высшее образование получить. Вот фактически и поступил. И по баллам бы прошел, а после армии так и вообще вне конкурса зачисляют. Вот только все равно как-то хреново на душе, пасмурно. Нет ощущения победы, радости нет. Ну ладно, допустим я трепло. А про что рассказывать? Про вши, голод, рваное обмундирование? Про глухую тоску безвылазно гарнизонной службы? А может рассказать про то: как били по нам в горах с пулеметов и снайперских винтовок; как заживо горят экипажи в боевых машинах десанта. А может рассказать… Лучше не стоит, надо или молчать или трепаться, не пришло еще время для настоящих рассказов.

День сегодня жаркий, знойное марево, духота, все как в Афгане, вот только я уже дома. А если закрыть глаза, если вспомнить, то как будто я опять сижу в ротной курилке и мечтаю о доме…

— Солдатик, а солдатик!

Да неужто я задремал? Открываю глаза, рядом с моей скамейкой стоит троица. Один румяный пацан по виду только — только окончивший школу, с ним две юные прехорошенькие девушки.

Самая хорошенькая светловолосая девушка с глубоким чувством говорит:

— Спасибо тебе солдат!

Я встал, приосанился, раздулся от тщеславной гордости, скосил взгляд на взятую напрокат медаль, на омытую чужой кровью нашивку за ранение, и почувствовал непреодолимое желание пустится в трёп, а голубоглазая светловолосая тоненькая красотка между тем продолжала душевно благодарить:

— Мы с тобой в одном потоке были и пока ты этим преподам на всех экзаменах мозги вкручивал, мы со шпор все что надо списывали, — доверчиво щебечет девица и затем не подавая руки довольно небрежно представляется, — Леночка

Как воздух из проколотого воздушного шарика вышло тщеславие, зато появилось и стало нарастать раздражение, а тут еще их спутник:

— Обмоем? — доставая из пакета бутылку шампанского, предложил пацан и захохотав:

— Ну ты и даешь! Я специально рядом с тобой садился, чуть не уссался когда ты этим придуркам свистеть начинал.

От минувшего напряжения, от усталости, от удушливой жары, от вида этого самодовольного сопляка, от обиды за людей которые мне помогли, такая злоба подкатила, так захотелось ему морду набить, что я:

— А еще я челюсти ломать умею. Показать? — с грубой наглой насмешкой заявил я и сделал шаг вперед, у пацана лицо дрогнуло, а я все наступая на него, продолжаю, — Могу из твоих гениталий яичницу с колбасой сварганить! Выбирай! Значит чуть не уссался от моих рассказов? Исправим! Сейчас усрешься!

Не рискнул пацан в драку полезть. Замялся, отступил, смолчал.

— Не трогай его, — быстро встав между нами и закрыв грудью испуганного мальчишку вступилась за него другая ранее молчавшая девушка, — чего привязался? — и вызывающее — Ну и чего ты на меня пялишься…

А я и точно пялился, грудь то у девушки высокая и даже на взгляд соблазнительно нежная, а она резко и уверенно продолжала защищать испуганного пацана:

— Псих! Вали отсюда… с ним по-хорошему, а он…

— Побрякушки нацепил, так думаешь все можно? — выкрикнул укрывшийся за чужой спиной пацан.

Нервной дрожью по телу злоба прошла, красные круги перед глазами. Все красное, сквер, люди, и чую как мои глаза кровью налились. Тело как невесомое стало, до краев лютостью наполнено. Все-таки я ему двинул, смачно так получилось. Девушку мгновенным плавно скользящим движением обошел и приложил "храбрецу" кулаком по губам. Тяжелая у меня рука, удар хорошо поставлен. Свалился на землю и хлебнул своей кровушки сопляк. Разбилась упавшая из его рук бутылка с шампанским. Кровью и светлым искристым вином залился хамлюга. Не плачь детка! Это только начало, а вот еще кованым каблучком горного ботинка тебе в промежность приложу, а потом ногами по ребрам, по ребрам… Лежачего не бьют? Верно! На войне лежащего убивают. Так меня учили.

Сзади обхватывает меня за туловище девчонка, кричит:

— Нет! Не надо оставь…

От отчаянного крика, я как трезвею.

— Хватит! — тоже хватая меня за руки, визжит и вторая светловолосая девушка Лена.

Хватит, вы правы девочки, хватит. Довольно крови, к черту войну, пора мне уже и душой домой возвратится. Легко стряхнув их руки, я развернулся и молча ушел. В институтском сквере моего родного города, я ушел с войны и наконец-то возвратился домой.

Через неделю меня зачислили на первый курс. Пошла совсем другая жизнь, та о которой я когда так мечтал. Веселые студенческие гулянки, интересная учеба. На втором курсе перевелся на заочное отделение. Теперь уже работа и учеба на первый план вышли. Все нормально.

Нормально я отошел от войны. Ничего не забыл, но и не мучился. Живи пока живой. Нельзя все время на фронте быть, а уж тем более в памяти. Свихнешься. А многие из нашего брата свихнулись, спились, стали наркоманами, присели на нары. Мне повезло. Мне и в Афгане везло, хоть и ходил всегда в передовом дозоре. Мне везло потому что рядом всегда были нормальные люди. Не герои. Обычные солдаты в Афгане, как правило хорошие ребята и девчата дома. А еще я точно знаю, что при нужде каждый из них мог совершить и совершал свой личный подвиг. Не думая о нем и не считая его таковым.

В одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году никаких законных льгот бойцам сорокой армии не полагалось. О всяких там синдромах и реабилитациях никто даже и не заикался. Но есть одна льгота которую один человек дает другому, имя ей: совесть. Этой льготы я сполна получил. И совсем не мне, бесцеремонному можно даже сказать нагловатому и частенько пьяному парню, помогали люди о которых я рассказал, они отдавали свою дань уважения всем кто воевал выполняя свой долг. Не давая оценку той войне, каждый из них для себя определял и от своей совести давал льготы тем кто вернулся. И когда впоследствии мне не раз пришлось столкнуться с подлостью и равнодушием, я никогда не забывал об этих людях.

Эти люди, я и сейчас вспоминаю их с благодарностью:

Иван Андреевич Дорохов представился в одна тысяча девятьсот девяностом году. Ему повезло. Он не увидел как погибла страна, которую он защищал и защитил.

Вовка Сухов — Цукер стал спасателем, последнее время он командовал отрядом МЧС, сейчас он уже на пенсии. Вот только с Олей они развелись. Теперь у него другая жена.

Колька работает на железной дороге, у него уже внуки. А что вы хотели? Годы то летят.

Врачи из госпиталя? Больше увидеться не пришлось.

Декан факультета "русского языка и литературы" принимавший у меня устный экзамен? Она прабабушка, недавно видел ее, катает коляску с младенцем. Неплохо выглядит. Веселая, ироничная, бодрая хоть и немолодая женщина.

"Злой" экзаменатор? Это кандидат наук и заведующий кафедрой истории древнего мира. Он станет моим научным руководителем по написанию дипломной работы, а чуть позже будет помогать мне при подготовке к защите диссертации. Но картечью из бандитского обреза выстрелят по стране девяностое годы и я бросил свои мечты о научной карьере, диссертация так и осталась не защищенной. А он сейчас работает в институте усовершенствования учителей.

Майор из КГБ? Ничего о нем не знаю, больше не встречались.

Дважды награжденный орденом "Красной Звезды" подполковник Шумов, муж Ирины Константиновны поступит в академию, с ним она уедет в Москву. Теперь уж небось генеральша…

Всех перечислил? Нет. Есть много и других без всяких кавычек замечательных людей с которыми мне довелось повстречаться в этой жизни. Вот только… сами знаете золото редко встречается и всегда тонет, зато говна на всех хватает да и плавает оно на поверхности. Но дерьмо к золоту хоть и липнет да не пристает, а золотых россыпей у нас в стране пока хватает.

Промелькнули годы, я уже давно не молодой парень, а зрелый человек и сейчас думаю, что все эти безудержные пьянки, наглое вранье, развеселые гулянки, фривольные приключения о которых я вам рассказал… наверно это была просто защитная реакция психики. Переход от чувства войны к ощущению мира, нравственно довольно сложная и тяжелая вещь. Этот переход каждый преодолевает как может, у меня вот так получилось…

Постскриптум

Первое лето нового тысячелетия. А жарища стоит, как в июле восемьдесят второго года. Я опять сижу на экзамене по истории России, вот только… только теперь я старший преподаватель юридического факультета, кафедра: "Теория государства и права". Репутация среди студентов у меня "не ахти". Если с новорусского сленга перевести на обычный язык, то что говорят обо мне, то получится: "Зануда. Боже ты мой какой же он зануда! Ну кому спрашивается на хер нужна эта история?!"

Мучаясь от духоты помещения я уже второй час довольно равнодушно выслушиваю ответы абитуриентов. Пиво я уже не пью, а вот от холодного зеленого чая сейчас бы не отказался.

— Основной причиной войны России на Кавказе в девятнадцатом веке являлась необходимость защиты южных рубежей империи от… — заунывно бубнит, продолжая отвечать на экзаменационный вопрос очередной абитуриент — рослый коротко остриженный светловолосый парень. Выступают капли пота на его круглом лице, на легкой с легкомысленным рисунком майке хорошо заметны мокрые соляные разводы. Запах дешевого дезодоранта, не может перебить исходящую от него тяжелую потную вонь. Как его там зовут то? Смотрю на экзаменационную ведомость: Петр Венин.

— Перечислите основные этапы этой войны, — раздраженно прерываю я его расплывчатый совершенно неконкретный ответ.

— Э… — замялся парень и с тяжелой злобой смотрит на меня.

"Чего ты дое…ся?" — ясно читаю я в его взгляде.

— Смелее, — иронично подбадриваю я его, — я же не прошу вас перечислить поименный состав полков русской армии.

— А я могу! Назвать их по именам могу, — неожиданно громко хриплым баритоном вызывающе отвечает Петр и не давая мне открыть рот читает военную поминальную молитву:

— Валька — убит в Дагестане в девяносто девятом; Сёмка — убит в Грозном; капитан Дичин — Сверчок убит в горах; Сашка — оторвало ногу; Булат — перебит позвоночник… убит… ранен… вынесли… разорвало… подорвался… нарвались… засада… ну и мы им дали…

Загрохотала война. Не моя война, а ведь все так похоже. Рвутся мины и снаряды, клекоча разлетаются осколки, высвистывают пули и умирают солдаты. Не все. Те кто остался жив, сгорбившись под тяжестью амуниции и оружия опять идут в горы. Усталые, голодные, в рваном обмундировании. Непобежденные в бою, израненные, убитые, потерпевшие поражение в своих домах. Ненужные. Забытые.

И то набатом, то заупокойным стоном звучит новейшая история России. Это говорят ее свидетели и участники.

Я не прерывая молча слушаю. Кровью, гноем исходят раны воспоминаний. Держись Петр! Держись братишка, потом легче будет. Не сдавайся солдат! Ты слышишь меня? Не сдавайся! Зарубцуются раны души, только шрамы останутся, я это знаю, прошел через это. Мне никто не ответил на мои вопросы: "Зачем? За что?" и тебе никто не ответит. Даже и не надейся. И мне нечего сказать тебе в утешение, разве что это:

"Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки.

Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит.

Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои"

Библия. Ветхий завет. Екклесиаст

Content

Бикбаев Равиль Нагимович Право на льготы (СИ)

Бикбаев Равиль Нагимович Право на льготы