Равиль Бикбаев

Гори, гори моя звезда. «Suum cuique — Каждому своё»

Гори, гори моя звезда

Смотрите, вон там у старой черной школьной доски перед сидящими за партами учениками стоит краснеющий худенький мальчик, а учитель русского языка и литературы громко и с чувством читает его сочинение. Каждый озвученный пассаж сочинения слушатели встречают хохотом. Это были неблагодарные слушатели, а читали мое сочинение.

Сейчас мне четырнадцать лет и краснею я не от смущения, а от злости и подавляемого бешенства. Это мое первое литературное творение — сочинение на свободную тему и посвятил я его своему родному городу. Еле сдерживая негодование и слушая издевательский смех довольных развлечением одноклассников, я молча клялся себе: "Никогда! Никогда я больше не буду писать. О неблагодарные современники, о злобные подобные крокодилам критиканы! Вы еще не знаете, что сегодня прямо тут в классе вы предали пыткам уязвленного самолюбия, несостоявшуюся гордость отечественной культуры! И пусть пропадет теперь пропадом как наша, так и мировая литература, а я больше не буду писать. Вот клянусь, что не буду!".

Учителем литературы в нашем классе была низенькая толстенькая женщина, голос у нее был противно писклявый и этим голосом она методично, предложением за предложением расстреливала мое творчество. От кислоты ее едких слов глаголы, существительные, прилагательные и даже знаки препинания, подчеркнутые красными чернилами, багровели от стыда пребывая в моём творении. Именно тогда я впервые услышал свой диагноз и окончательный приговор: "Графоман". Я продолжал то краснеть, то бледнеть, а по окончании пытки, сбежал с уроков домой. Дома встал у книжного шкафа и прощаясь ласково гладил корешки любимых книг. Никогда моим книгам не встать в их ряды на книжных полках.

Мне четырнадцать и стыдно плакать почти взрослому парню, но прощаясь с мечтой о литературе я ревел, размазывая руками сопли по своему прыщавому лицу.

— Зато у тебя есть другие достоинства, — ласково утешала меня мама, узнавшая о моём позоре от классного руководителя. Прежде чем продолжить она запнулась, судорожно пытаясь найти, хоть какие-то достоинства в своем единственном и потому любимом сыне.

Я с надеждой смотрел на нее, может хоть она найдет во мне положительные черты? Пусть хоть немного, но они же должны быть?

— Ты выносишь мусор, убираешь квартиру и ходишь за хлебом, — наконец-то нашла хоть что-то хорошее во мне моя мама и тут же критично в воспитательных целях уточнила:

— Иногда. Когда наорёшь на тебя.

Итак, в четырнадцать лет моя судьба определилась на долгие годы вперед. Выносить мусор, убирать квартиру и ходить за хлебом. Ладно, не всем же сочинительством заниматься. Даже в космос летать не всем, да чего уж там говорить, даже институт не каждый заканчивает. А выносить мусор, убирать квартиру и ходить за хлебом, это тоже вполне достойное мужское дело и мне оно по плечу. Этим я и утешился, больше не дерзая обогатить неблагодарное человечество своими "великими" творениями.

— Кто сможет написать статью в стенгазету? — интересуется у стоящих в строю курсантов замполит нашей роты.

— Я! — отважно выкрикиваю из строя. Несется по казарме мой ликующий вопль и злобно смотрят на меня лишенные литературного таланта курсанты.

Мне уже восемнадцать, я курсант первой учебной парашютно-десантной роты. Через десять минут наша рота побежит на тактику, потом марш-бросок, затем чистка оружия. Эти военные радости и приключения, мне уже давно поперек горла стоят. Да в самом-то деле? Я что статейку нацарапать не смогу? Смогу, что надо то и смогу, лишь бы не бегать в вонючем противогазе по сырым лесам.

Замполит с сомнением смотрит на меня. В роте у меня такая репутация, что единственное, что мне безбоязненно и с удовольствием доверяют, так это чистить туалеты. Я искательно и заискивающе улыбаюсь офицеру. Доверьтесь мне товарищ комиссар! Я вас не подведу! Вот что обещает моя широкая лживая улыбка. Наверно замполит угадал во мне родственную душу: демагога; бездельника; убежденного раздолбая и потому мне поверил. А зря! Пока курсанты, матерясь готовились к марш-броску с полной выкладкой, я укрывшись в бытовой комнате еще пытался сочинять, но стоило им покинуть казарму, как в наступившей благостной тишине я задремал, потом уснул, затем пуская слюни окончательно "замкнул по фазе". Четыре часа сидя я сладко и беспросыпно спал, склонив голову на стол. К жизни и службе меня вернул пинок дневального.

— Тебя замполит вызывает! — ехидно улыбаясь, говорит он.

Бегу в канцелярию роты. Вхожу, докладываю о прибытии. Сияя улыбкой, встречает меня комиссар — политрук — замполит — демагог и родственная душа.

— Как статья, готова? — спрашивает он.

— Еще час работы! — нагло вру я.

— Ладно, еще час, — верит мне замполит.

Пишу, горю, дрожу от творческих судорог, а заодно уверяю своих читателей: как любят службу курсанты; какие у нас отличные и заботливые офицеры; добрые сержанты; уверенно письменно и очень строго грожу НАТО и предупреждаю наших потенциальных противников, что хоть мы и за мир, но если чего … то огребете вы такие сякие по полной программе.

Ну то что НАТО не испугалось моей статьи и не огребло этих самых по полной программе это все знают. А вот то: что в статье из двадцати строк было орфографических ошибок аж тридцать две штуки; что наш замполит утратил веру в человечество и перестал доверять своей интуиции, об этом я рискнул написать только сейчас.

"О неблагодарное человечество! Никогда! Никогда я больше не буду писать!" — так обещал я себе, вычищая зубной щеткой овеянное военными легендами туалетное "очко номер восемь".

Была хмурая дождливая ночь, честным сном спали порядочные курсанты, и только я ушибленный литературой драил загаженный солдатский сортир. Вот клянусь, что не буду писать!

— Ты это чего все пишешь и пишешь? — подозрительно спрашивает меня рослый в обтрепанном обмундировании солдат.

Он меня застукал на боевом посту в охранении. Я наплевав на устав и более того подложив его под тощие ягодицы весьма вольготно устроился на бруствере окопа. В правой длани я сжимаю стило — дешевую шариковую ручку; трагично морщу лоб, а махая левой рукой ловлю вдохновение.

Мой брошенный пулемет, стоя на сошках и плача оружейным маслом одиноко тоскует на бруствере окопа, а я судорожно роясь в своих мыслях пытаюсь найти лиру. А мыслей у меня на данный момент всего три: пожрать; поспать; и поскорее вернуться домой. И плутая в этих мыслях я ищу и не нахожу свою музу. Да не нахожу, именно потому и изрезан трагическими морщинами мой лоб.

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Мне уже девятнадцать. Уже год как я призван в армию и полгода как тащу службу в Афганистане. Я уже не самый задрипанный курсант в учебной роте, а отличный пулеметчик к тому же наглый интернационалист, умеющий неплохо драться "ветеран" и вообще …

— И вообще не твое это дело! — грубо отвечаю я своему сослуживцу и с дерзким вызовом добавляю, — Может я стихи пишу.

Шесть месяцев я писал статьи в ротную стенгазету. Наученный горьким опытом я уже не просил меня назначить, Родина в лице командира роты приказала мне писать на заказ, и я выполнял. Редактор газеты благосклонно принимал все мои творения, что собственно и не удивительно, так как в этой газете я был и редактором, и единственным автором и к своему глубокому огорчению единственным читателем. Газету никто не читал, положено ей быть, вот она и висит. Но я постепенно отходил душой от былых неудач и робко пытался творить. А уж когда один экземпляр моей газеты, посвященный творчеству Пушкина, послали на конкурс в Туркестанский военный округ … Я сразу понял. Всё! Годы позора и томительной безвестности остались позади, мой "творческий гений" раскрылся во всем своем многообразии и пора бы читающей публике ознакомится со всеми гранями моего расцветающего "таланта". Но служба в армии уже сделала мне хорошую прививку здорового цинизма и я ясно понимал, что романтично любовные "охи" и "ахи" не заинтересуют редакторов печатных изданий и потому эти все эти вздохи я выращивал из здоровой почвы воинского долга старательно удобренного безупречным советским интернационализмом. Представляете, что это были за стихи? Ужас, это не то слово, а другого слова я даже в матерной лексике подобрать не могу.

— Стихи?! — удивился и обрадовался мой сослуживец, его загорелое круглое лицо расцвело улыбкой, и он тут же попросил:

— А напиши мне что-нибудь этакое … в дембельский альбом …

Наивный! Ну зачем ты веришь мне? Ты думаешь, что я хороший пулеметчик, неплохой товарищ с которым ты столько раз ходил передовым дозором. Бедняга ты просто не подозреваешь, что личиной порядочного солдата, скрывается жалкий графоман всегда готовый: "ради пошлого словца не пожалеть не мать не отца"

— Запросто, — самонадеянно согласился я и предупредил, — Но с условием …

— Каким? — насторожился мой товарищ и насупился, полагая, что речь идет об авторском гонораре.

Но в те годы я был почти бескорыстен, тем более именно этот боец, матерясь прозой тащил меня в горах когда я вывихнул ногу, поэтому условие я поставил простенькое и легко выполнимое:

— Альбом дома не выкидывать, листки со стихами не выдирать, а лет этак через двадцать безвозмездно передашь их в литературный музей моего имени.

Уж не знаю почему он не покрутил своим грязным пальцем у виска. Наверно он решил, что я так пошутил, но поверьте, я говорил совершенно серьезно.

Литературная известность и слава пришли ко мне моментально и авансом. Я еще не успел написать стихи для первого альбома, как был завален заказами. А так как в своем "гении" я теперь не сомневался, то стихи писал сразу в дембельские альбомы, не утруждая себя черновиками и не согласовывая тексты с заказчиками.

Для тех кто не знаком с армией поясняю: дембельская форма и дембельский альбом это воинская святыня, которая для солдата де-факто превосходит по своей значимости воинское знамя. А за утерю знамени командиров частей в военное время расстреливают, а за порчу отдают под трибунал.

Меня не расстреляли. Хотя наверно надо было. Зато хотели избить. Одному против десяти здоровенных обозленных дембелей мне было не выстоять. Какие были в альбомах стихи? Цитировать не буду, а то ещё и вы пожалеете, что меня не расстреляли. Попрекнете ребят излишним милосердием и слюнявым гуманизмом, а они это совсем не заслужили.

От лютой и заслуженной казни меня спас командир взвода. Он случайно услышал, как перед избиением в качестве приговора цитируют мои альбомные стансы взбесившиеся солдаты, вышел к нашей группе и:

— Вы что сами не видите, что он дебил? — с грустью заметил возмущенным воинам лейтенант и продекламировал мои вирши (заметьте он, а не я):

Ты поверила в дружбу Союза

и сняла паранджи оковы

и душман в тебя бросил гранату

Но на эту, на эту вражью гранату

лег комсомольской я грудью

Умирая с трудом прошептал я

Верь моя дорогая

Будет у вас социальное счастье …

По ходу декламации с ненавистью смотрели на меня мои боевые товарищи чьи святыни (альбомы) были испохаблены такими рифмами, а лейтенант закончив читать, угрюмо им посоветовал:

— Да ну его к … тут не бить надо, сжечь его мерзавца на костре, да дров нет, а соляру переводить жаль, пусть уж живет …

А мне с горечью бросил:

— Эх ты графоман! А я-то тебя за нормально солдата принимал, доверял. А ты?

А я молчал и думал, о великой силе даже такого слова, которое чуть не довело моих сослуживцев до преступления, а моего образованного знающего слово "графоман" командира до полной утраты доверия.

— Простите ребята, — понурил я повинную голову и глядя на глиняную стену солдатского сортира, где меня хотели утопить, торжественно поклялся:

— Никогда! Никогда я больше не буду писать стихи!

Держался я долго, а от литературы как можно дальше. Но произошли три события которые вызвали рецидив дремлющей болезни. Первое, это как положено: покрыла мою голову седина и тут же саданул мне бес в ребро. То ли бес был неумеха, то ли он сам на досуге бесовской литературой забавлялся, но после его удара я не побежал "налево", нет, все стало намного хуже, мне вдруг неудержимо захотелось сочинять не иски и ходатайства, не опошлять прозу текстами договоров, а творить. Второе это всеобщая компьютерная грамотность. Сами знаете, что теперь если печатаешь на компьютере, то знать орфографию совсем не обязательно, программа тебе сама все ошибки подчеркнет и предложит правильные варианты. А третье это доступ к Интернету. А уж в Интернете …

А в Интернете стал я просматривать литературные сайты и читать работы различного качества. В рабочее время читал, пользуясь безлимитным тарифом и безлимитным доверием которые раньше питали ко мне потребители моих юридических услуг. Подходящий сайт я нашел довольно быстро и в кругу лиц контуженых войной и пришибленных литературой почувствовал себя как рыба в воде. Вот тут-то болезнь и забушевала. Согнула меня эта зараза в три погибели, а я стал гнуться за компьютером. Днем, когда сидел на работе, так меня всем в пример приводили: "Вот как человек над документами работает, глаз от монитора не отрывает, себе не бережет. И нечего возмущаться, что ему больше платят, так же работайте так и вам ставки повысят", а дома …

— Дорогой ты так много работаешь, всё для семьи стараешься, — ласково замечала мне жена, и заботливо просила, — да хватит уж тебе, отдохни …

— Папа, наверно это такое трудное дело тебе досталось, — с сочувствием замечал сынуля, — что ты все пыхтишь и пыхтишь, — и тут же практично замечал, — ну ничего, зато тебе заплатят за него хорошо.

Я сильно сомневался, что мне заплатят в денежной форме, но не сомневался, что рано или поздно я своё получу.

И получил.

— Это ваше произведение? — сурово спросил меня доверитель, показывая на экране монитора известный сайт где "красовалась" и моя фамилия.

Не скрою, первой мыслью было отречься от литературы вообще, а от своего авторства в частности. Но тут я вспомнил строку из Библии: "Кто отречется от Меня перед людьми, от того Я отрекусь перед Отцом Моим", весьма самонадеянно примерил ее к себе и небрежно ответил суровому и весьма платежеспособному человеку:

— Да, моё …

— Гм…, — задумчиво посмотрел он с брюзгливым выражением лица на меня такого маленького в его большом кабинете и с явным раздражением заметил, — ну теперь-то я понимаю, почему заказанные мною документы не были готовы в срок, а моё дело проиграно в арбитражном суде. Вы оказывается, творили! Вот и натворили …

— Я надеюсь, вам понравилась моя повесть, — нахально спросил я.

— Очень, — признался он и ядовито сообщил, — правда после третьего предложения я дальше читать не стал, меня затошнило, но не сомневаюсь, что дальше все было просто гениально …

Помолчав, он дал рыночную оценку моему "гению":

— Не смею более отвлекать вас от служения искусству. Дерзайте! А моими правыми проблемами займется менее творческий, зато более серьезный и ответственный человек. И кстати … в гордыне своей не забудьте зайти за расчетом.

Короче я остался без работы. Без работы, но при литературе. Дурдом! Впору бежать к психотерапевту и молить: "Отец родной излечи меня от этой напасти! Последние деньги отдам, только спаси!" Последних денег было жалко, да и психотерапевты у нас провинции явление довольно редкое.

Вот и понес я свою безработную, но полную творческих идей голову в родную семью. Семья у нас хорошая, в чем моя заслуга минимальная, а вклад моей жены безграничен и не подлежит исчислению. Жена у меня художник, а вот сынуля …

Вот вы как думаете, кем может вырасти ребенок, если мама у него художник, а папа графоман? Мальчик вырос умным и очень практичным. Он сделал свои выводы из наших увлечений. Он выбрал компьютерную графику и игры для досуга и юриспруденцию для образования.

— Значит я не получу новый сотовой телефон, — сделал из моего покаяния практичный вывод умный мальчик и бросил взгляд на свой телефон.

— Э… понимаешь … — начал было я, но он меня прервал и оказал моральную поддержку своему безалаберному и безответственному отцу:

— Ладно уж буду и дальше ходить с этим отстойным аппаратом, — мужественным тоном заявил умный мальчик.

Он с укоризной посмотрел на меня и воздержался от иных комментариев, зато взял свой телефон и просматривая опции шептал:

— Отстой… отстой … отстой …

Надеюсь он имел виду только модель аппарата, купленного всего три месяца назад и уже безнадежно устаревшего.

Зато моя жена… О! Она оказалась на высоте и достойно выполнила супружеский долг. Для начала она заткнула рот умному мальчику.

— Помолчи, — рявкнула она на ребенка и кинулась на мою защиту:

— Зато твой папа не приходит домой в стельку пьяным, не тащит с рыбалки вонючую рыбу требуя её почистить и тут же сготовить, он не пьет в гараже с дружками и не тратит деньги на машины. Сидит себе тихо и мирно в уголочке, печатает себе на компьютере и никому не мешает. А еще он выносит мусор, ходит за хлебом и иногда убирает квартиру.

— Уж лучше бы он пил … — еле прошептал умный мальчик.

Я пригорюнился, но жена меня заботливо утешила:

— Не переживай дорогой, мы будем жить на мою зарплату!

Я вздрогнул, да это достойная кара за все мои прегрешения.

— Я жена писателя, — довольно пробуя новое словосочетание и привыкая к новому статусу улыбнулась моя супруга.

— Ну так и я муж художницы, — уныло согласился я.

— Что за тон! — взвилась моя жена, — я что по-твоему не художник?!

— Не знаю как художник, а вот то что ты жена безработного графомана сомнению не подлежит.

— А я ваш сын, — с грустью и давя рыдание в голосе признался умный мальчик, внося свою лепту в разгорающийся скандал и обращаясь не к нам, а в безвоздушное пространство вопросил:

— А я-то, кем стану, при такой-то наследственности?

Скандал закончился не успев разгореться. Укладываясь спать мой сынуля на сон грядущий прошептал:

— Никогда! Никогда! Никогда! Я не буду писать картины, я не буду писать рассказы! Вот клянусь, что не буду!

Выполняя свой родительский долг я его утешил:

— Ты будешь лучше нас! — чуток помолчал, а потом не удержавшись ласково заметил:

— Ты будешь составлять мозаичные панно и писать романы!

В ужасе от грядущей "накарканной" судьбы великовозрастный ребенок спрятал голову под одеяло. Ну, это для нас родителей он ребенок, а так он студент университета, а ещё гены есть гены и он втайне пишет стихи и иллюстрирует их рисунками в стиле "граффити". Эх, сынок, сынок ты в этом не виноват.

Личность в нашем городе я малоизвестная, если честно, то совсем не известная, но знакомых у меня полно. Через них я довольно быстро нашел новую работу, но так как в профессиональном плане человек я вполне порядочный, то перед трудоустройством честно предупредил своего нового работодателя:

— Должен вам признаться, что я пописываю …

Крупный солидный немолодой мужчина с сомнением посмотрел на меня и соболезнуя тихо спросил:

— И давно это у вас?

— С детства, — стыдливо прошептал я.

— У меня есть знакомый, он хороший врач уролог, могу вас направить к нему, — быстро принял решение принять меня на работу мужчина и дорогой ручкой стал писать резолюцию на моем заявлении.

— Я пописываю в другом смысле, — поспешил уточнить я, — пишу всякие там рассказы, повестушки.

Директор задумчиво смотрел на мое заявление о приеме на работу. Там уже стояла его виза: "Отделу кадров: В приказ!" Я видел как он мучительно размышляет: Что делать? Скомкать заявление и выбросить его в корзину или рискнуть и принять на работу этого … Конечно рекомендации у него не плохие, но при этом он не только пописывает, но еще и не стесняется в этом признаться. Да, есть над чем подумать.

— У вас есть изданные книги? — полюбопытствовал работодатель перед принятием окончательного решения.

На коленях у меня лежала сумка от ноутбука и я стал судорожно рыться в ее содержимом. Нашел и с гордостью достал книжку в мягком переплете, где на обложке красовалась моя фамилия.

— Вот, — скромно, но внутренне ликуя, сказал я, — это моя книга. Я писал ее больше года, а шел к ней всю жизнь.

Директор бегло просмотрел печатное издание. Я затаив дыхание молчал. Но этот с позволения сказать читатель, был деловым человеком. Он разом оценил обложку, переплет, тираж и сухо спросил:

— И сколько вам заплатили?

Мне было очень стыдно сказать сколько, и под его пристальным взглядом я жалко проблеял о процентах, роялти и другой чепухе.

Не прибегая к помощи калькулятора, деловой человек мигом произвел расчет и озвучил постыдный результат:

— Если считать по дням, то нищий на пешеходном переходе собирает значительно больше.

Я только жалобно вздохнул и неуверенно предложил:

— А хотите, я вам подарю свою книжку и еще подпишу ее?

В его ответном негодующем взгляде, было всё. Жалость, насмешка, и радостное сознание того, что он не пишет ничего кроме деловых бумаг.

Деловой человек отрицательно покачал головой, он явно не хотел книжки и ее творца в деловых рядах своей организации.

— И после всего этого вы еще продолжаете пописывать? — с сильнейшим сарказмом спросил он.

Я сказал ему правду. Она была горька.

— Признайтесь честно, — он уставился мне в глаза, — Вы пьете? Употребляете наркотики? А может вы полагаете, что вы тайный, не признанный современниками гений?

— Нет! — самым искренним тоном открестился я от этих грехов.

— Тогда почему вы продолжаете пописывать? — язвительно подчеркнув последнее слово, спросил он.

Почему? Да черт его знает почему! Нравится мне так, вот и всё. И в конце то концов в нашей стране никому не запрещено каждому по-своему сходить с ума. И потом я же не пристаю к людям с ножом к горлу: читайте меня! Не заваливаю издательства своими творениями, а получив отказ, не строю в тиши планы как бы придавить хоть одного редактора, но при этом избегнуть уголовного преследования. Или я просто еще не до конца прошел по своей дороге и всё у меня впереди? Нож, редактор, дурдом … как знать, как знать.

Отвечать директору на его вопрос я не стал, а он опять призадумался. Мысли явно проступали на его немолодом брезгливо холеном лице: вежливо выставить этого безнадежного идиота и графомана из своего кабинета и вернуться к текущим делам.

— В детстве я мечтал стать космонавтом, — негромко прервал он затянувшееся молчание, — но это не значит, что сейчас я буду строить космический корабль и полечу на нем к звездам. Надо быть реалистом.

— И вы стали от такого решения счастливее? — мрачным тоном поинтересовался я и встал:

— Было приятно с вами пообщаться, до свиданья,

— Рабочий день у нас заканчивается в восемнадцать часов, тогда и скажите: "до свиданья", — ворчливым и недовольным тоном заметил не глядя на меня директор, — а пока просмотрите состав дебиторской задолжности и в семнадцать часов выскажите мне свои предложения по ее взысканию.

Я проследил за его взглядом. Он смотрел на великолепно исполненную карту звездного неба, закрепленную на стене его кабинета. Звезды на ней как живые — близкие и далекие, нежно зовущие и недосягаемые. Наверно эта карта кусочек его детской мечты, запретная для других территория его души где все еще живет мальчик мечтающий о своём полете к звездам.

Мы все мечтали достичь звезд. И каждый сам выбирал огонек своей мечты. Далеко, далеко в черно — синем бездонном небе неугасимым пламенем горит солнце-звезда твоей мечты, а рядом еще одна и еще. Видишь? Их целая россыпь созвездий. Это других манят и дарят им свет и надежду звезды их мечты. Это целая вселенная огня человеческой надежды. И пусть ты никогда не дотянешься до своей звезды, но зато ее далекий манящий свет всегда с тобой. Гори, гори моя звезда, твоё тепло и свет всегда согреют меня в минуту душевной непогоды. А когда чувствую, что ее свет постепенно блекнет и затухает, то пусто, постыло и холодно становиться на душе. Человек живет полной жизнью, только тогда у него еще есть желание стремиться к своей мечте, когда он хочет долететь до своего солнца — звезды. Долететь даже если знает, что может сгореть.

Иногда я выхожу ночью во двор и смотрю в бездонно — прекрасное небо и вижу, пока еще вижу свою звезду. Ну здравствуй! Ты еще не устала? Нет?! Тогда гори, сияй моя звезда!

И твоя тоже и его, пусть они сияют и дают нам свет, тепло и надежду …

Suum cuique — Каждому своё

Выступление на семинаре писателей в Переделкино

Ума холодных наблюдений

И сердца горестных замет.

А.С. Пушкин

Инструкция по чтению:

Немедленно бросьте это читать и проверьте свои запасы.

Если дома (на работе, в пути и т д) нет крепких алкогольных напитков, то приобретите их.

По ходу чтения, вместе с консультантом желательно, но не обязательно, пить отечественный коньяк, но можно и водку. Если вы не патриот нашей отчизны, допускается употребление виски, джина и настоящего коньяка. Настоящий коньяк производится во Франции. В нашем отечестве под этим именем выпускают виноградный хорошо очищенный самогон. Тоже ничего, ничуть не хуже высокомерно — подлинного французского продукта.

Вино приобретать не желательно, т. к. его действие не соответствует структуре данной консультации.

Употребление пива не допускается. Пожалейте себя. Если себя не жалеете, то пейте сколько влезет, консультация вам уже не нужна.

Если вы выполнили п.п. 1–5 данной инструкции, приступайте к чтению.

Предупреждение для склонных к творчеству личностей.

Будьте внимательны! При появлении признаков испорченного настроения, прекратите данное чтение. Спокойно допивайте то что осталось. И пусть лучше потом тошнит от превышения употребленной дозы, чем от данной консультации.

Эх, творчество, в любой форме как же ты нас … Вы тоже хотите поговорить об этом? Тогда устаивайтесь поудобнее и нечего с вожделением смотреть на кушетку с удобной подушкой, она не для вас, а я не западный психотерапевт, а заурядный российский недипломированный самозванец. Готовимся к терапевтическому сеансу, т. е. я готовлюсь, а вы как хотите, можете сразу плюнуть и уйти, я-то все равно этого не увижу.

Ремарка: Не увижу, но проверю по статистике посещений и буду до изумления огорчен.

Достаем ранее купленную бутылку коньяка и медленными сладострастными круговыми движениями против часовой стрелки, сворачиваем ей шею, или откупоривая лишаем ее невинности или просто открываем бутылку. Рядом с лишенной невинности распочатой бутылкой ставим на застеленный белой скатертью стол небольшую 0, 25 мл. хрустальную рюмку, потом между кастрюлями шарим в холодильнике и расставляем на столе найденное. Важно! Не бойтесь испачкать белую скатерть, все равно испачкаете. Ну-с, вроде все готово. Пора!

По первой, чтобы не скучно было читать. Ну-с выпили? Хорошо пошла? Мне хорошо, итак приступим к сеансу.

В один далеко не прекрасный день, вы почувствуете, что вы не рабочий электрон на заданной орбите, не член семьи, не гражданин с определенной или неопределенной социальной и вполне нормальной половой принадлежностью, а просто тварь. Причем тварь в библейском смысле этого слова, т. е. Тварь Божья. А Господь наш имеет нечеловеческую склонность к творению миров и их заселению. Он и нас сотворил, а когда прародители наши стали …, выгнал их вон. Вот так и вышло, что удовольствие справили они, а расплачиваемся и расплачиваемся за их первородный грех, мы. Ладно, признаем данный факт и вешаем себе на шею краеугольно каменный принцип права: «С Судией и с судьей не спорят». Все бы ничего, притерпелись мы к бытию и битию этого мироздания, но давний отблеск Божьего творения порой чудится и нам. Мы видим или думая, что видим этот божественный отблеск сразу начинаем творить. Что натворили? Сами знаете, но есть и вполне приличные материальные и нематериальные работы. Вспомните их! Вспомнили? Так знайте это не ваша работа или пока не ваша работа.

А вот теперь просто необходимо выпить по второй. Чокнулись? Выпили! Закусили?

Ну что чокнутые, выпившие и закусившие, проводим сеанс дальше?!

Итак вы почувствовали странное и необычное желание творить. Не бойтесь, не страдайте, это не ваша вина, эта та же ипостась первородного греха. Вина не ваша, но ответственность за нее несете лично вы. Не нравится? Это понятно, что не нравится. Ну что ж, есть и альтернатива: конец света и страшный суд. Они же (более известные благодаря Голливуду) Апокалипсис и Армагеддон. Хотите туда? Не в Голливуд. На страшный суд? Убрать руки от бутылки! Это сеанс, а не бытовая пьянка. Принимать лекарство, будем только по команде. Не нравится, что вами командуют? Слышу негодующие крики бунтарей: «Ты вообще кто такой чтобы нас поучать и командовать?» Бесстрашно и скорбно отвечаю восставшим: «Пейте сколько влезет и сваливайте!»

А вы остались? Большое спасибо! Не переживайте, что сильно поредели наши ряды, пойла в бутылке еще полно и сеанс продолжается. А теперь дружно и радостно выпили по третьей. Чем мы хуже тех кто ушел? Хихикнули в сторону ушедших. Продолжили, не пить, слушать.

Чувствуете, что все еще хотите творить? Не стесняйтесь этого, я точно знаю, что хотите, я же чокнулся вместе с вами. Творчество это болезнь, с Творцом нам все равно не сравнится, а хочется, потому и болеем. Но лекарство от этого есть. Нет это не коньяк и не водка, не вино. Наркотики употреблять категорически не советую, а срывать злость на близких за то, что вы не Бог, просто не порядочно, они в этом не виноваты. Не мешкая отправляйтесь в банк и возьмите кредит. Договор о кредитовании можете не читать, типовой образец я когда-то сам составлял и во-первых вы не черта не поймете, а во-вторых если и поймете то без разницы, все равно вы же и останетесь виноватым. Получив кредит по договору, вы сразу почуете, что творчество это полная ерунда, а вот деньги банку отдавать придется. Все вы спасены! Болезнь убита в зародыше, а вы уже нормальны. Не будем за это пить. Нормальный заемщик не пьет, он работает на заимодавца, некогда ему пить. Идите пахать, нечего тут рассиживаться, для вас сеанс окончен.

А вы те кто остался. Давайте по русскому обычаю помянем тех кто уже ушел. Помянули? Продолжим сеанс.

А вы значит кредит не взяли? Или он вам просто не нужен или вы настолько умны, что понимаете, что он вам и на … не нужен, а что нибудь натворить все равно хочется. Дело дрянь, вы явно не просто больны, вы просто запустили эту болезнь. Слово «Запустили» понимать в смысле запуска ракеты. Вы стартовали ракетой и полагаете, что летите к звездам. Ладно не все так плохо, еще есть надежда. Творите! Творите! Творите! Пишите музыку и стихи, романы и картины, лепите. Но в свободное от работы время. На вас сразу снизойдет благодать, а ваши близкие тут же начнут умиляться. Очень скоро вы почувствуете, что привычно скучная работа вам мешает, а близких вам людей ваше творчество начинает раздражать и чем дальше тем сильнее. Это пик заболевания его кульминация, кризис! Твоя ракета уже горит в плотных слоях земной атмосферы, звезды еще далеко, а твои творения … в общем сам знаешь. Не расстраивайся. И … выпьем, сейчас это просто необходимо, это лекарство, это мощный антидепрессант.

Выпили? Немедля разливаем по новой и уже с полной рюмкой горько-сладкого лекарства в руке я говорю тебе:

— Не ломай себе жизнь. Понимаешь искусство … в русском языке есть емкое всеохватывающее слово: «Блядь», так вот искусство это она и есть. Ты ничего не жалея тратишь на нее деньги и время, жжешь свои нервы, стоишь перед этой сукой на коленях, унижаешься, а она … Нет ты не думай я тебя не осуждаю. Это почти с каждым бывает. Не расстраивайся, ну

сходил ты на блядки, ну ладно, Бог простит. Покайся. Иди домой, там тебя любят и ждут. И больше с этой блядью не связывайся.

А ты мрачно смотришь на меня и цедишь:

— Да и … с ней, а еще и …, да пошло оно все в …. Давай выпьем!

Со всем что ты сказал, согласен. Выпили. Все ты почти здоров. Если будет рецидив, то прочитай все что написано выше и тебе полегчает. Какой бы не была эта искусственная блядь, твоя живая подруга все равно лучше. Ей постой! Не уходи! А на посошок?

— А ты? — перед тем как выпить на посошок, спрашиваешь ты меня.

Я выпив молча пожимаю плечами и ты по-дружески предлагаешь:

— Пойдем со мной!

И не дождавшись ответа, неловко прощаешься:

— Ладно увидимся еще …

И мы оба знаем, что не увидимся. По крайней мере не в этом мире. Ты уходишь, а я от души желаю тебе удачи.

Ну за ушедших. Вы сделали все что смогли. Или почти все. В любом случае именно вы сделали правильный выбор.

А мы остаемся. Сколько нас? Да хрен его знает! Уже прилично выпито и лень считать.

Считать лень, а вот пить и говорить еще нет. Тем кто остался … а вот тем кто остался ставлю окончательный диагноз: Вы безнадежны!

Ну, не стоит так огорчаться, во-первых еще осталась выпивка коньяк, а во-вторых это медицина тут бессильна, а мы нет. Конечно лучше бы потратить силы на более разумные вещи, но … вот именно, что, но…

В доступных нам обоих образах и ощущениях представляем:

Ты выходишь из своей квартиры. Зима, холод, а ты голый. Зябко, стыдно, но ты собравшись силами идешь дальше. По улицам ходят хорошо или просто одетые люди. То, что защищает их плоть от минусовой температуры, это уже состоявшееся признание. Но ты то абсолютно голый. И еще на тебя не обращают внимание, ну голый и голый, эка невидаль, много тут таких ходило. Самые сердобольные видя тебя, посиневшего, дрожащего и заплутавшего на улицах с мало понятными правилами движения, предполагают тебе немедленной вернуться домой и одевшись пойти в другую сторону. Ах если бы все было так просто! Если бы было все так просто, ты бы никогда не вышел на эту улицу голым, ты бы даже не искал эту улицу. Нет! ты начинаешь выпытывать у сердобольного где тут ближайший магазин в котором можно приобрести одежду. Тебя посылают на … и ты бежишь по указанному адресу, на объявленную распродажу. На рынке равнодушный продавец спрашивает у тебе деньги и ты предлагаешь ему свою творческую душу за … даже на секонд — хенд и то ты уже согласен. Вежливый продавец, тактично тебе объясняет, что твоя валюта тут не котируется и мягко просит заходить еще … Пока ты гол и бос мотался по ледяным улицам пытаясь продать и купить, твоя болезнь обострилась до горячечного воспаления. И ты идешь к врачу.

Хороший врач зная, что пациент безнадежен, спокойно ему лжет. И я тебе лгу. Потерпите больной, вам очень скоро будет легче. Вас обязательно оценят по достоинству. Уверяю вас, вашими творениями будет восторгаться весь мир. Именно вы сделаете новые открытие, осуществите прорыв в искусстве. И вам за это обязательно заплатят. Верьте мне и не верьте шарлатанам, бездарям и завистникам. Имя им: легион. И в строю этого легиона, закованные в броню невежества и косности стоят всевозможные редакторы, критики, «владельцы заводов, газет, пароходов …» они же собственники издательств, картинных галерей, музыкальных студий, телевизионных каналов и так далее. Они еще будут кусать (желательно свои, а не ваши) локти, когда вы увенчанный славой с гордо поднятой головой станете шествовать мимо них в белоснежной тоге триумфатора, а теперь больной примите лекарство.

Лекарство растеклось в желудке, ну вот вам и полегчало, мне тоже. Все-таки лекарство это полезная и главное совершенно необходимая вещь, но перед самостоятельным приемом прочитайте инструкцию и посоветуйтесь со специалистом. Т. е. со мной. И как самозванный специалист, говорю вам, доза должна быть рассчитана по миллилитрам на килограмм живого веса, а принимать ее нужно не чаще одного раза в неделю. Пока лекарство действует продолжаем …

То что тебя пока не замечают, это не самое страшное в течение твоей болезни, можно сказать это сущие пустяки по сравнению с тем что кто-то тебя мимоходом заметил. Оставил одобрительный отзыв, напечатал твою книгу, выставил картину, исполнил музыкальное произведение. Ты ликуешь: Свершилось! Используя современные идиомы ты кричишь: Эх! Ну вот и поперло!

И тебя действительно поперло. Пока ты прешься по этой дороге, ты даже и не предполагаешь, что упрешься в пропасть. Стой! Не прись! Прими лекарство. Слушай дальше.

Очень скоро ты увидишь, что мир не вздрогнул и не прется вместе с тобой. А полученного материального вознаграждения достаточно только для приобретения фигового листа. Это листика хватит чтобы прикрыть срам, но ты же не захочешь всегда бродить по улицам прикрывшись только фиговым листком (в слове «фиговый» поставь ударение как считаешь нужным). И вот с фиговым листком на сраме ты стоишь на краю исполненного желания. А ведь ты прямой потомок Адама и Евы и после бурного творческого оргазма чувствуешь некоторую растерянность. Тебе мнится, что ради этого совсем не стоило покидать райские кущи, не стоит оно того, зато ты стоишь на краю пропасти. Прыгнуть или не прыгнуть, рискнуть или нет. Жутко? А лекарства не будет. Нельзя пить алкоголь стоя на краю бездны. Ну решайся!

Если ты осторожно пятясь повернешь назад, ты спасен. Переведешь дух, вытрешь со лба холодный пот, смущенно заметишь себе: Пронесло. И тебя действительно чуток пронесет, а потом понесет и ты вернешься в рай своей былой жизни. С ужасом и трепетом ты всегда будешь вспоминать: холод в низу живота; тяжкий бой стесненного сердца; свой испуганно — напряженный взгляд в завораживающую клубящуюся туманом надежд неизвестность. А иногда ты будешь гадать, а что было, если бы я прыгнул? Успокойся, ничего бы не было, ты же не прыгнул.

А если собираясь силами ты думаешь пролететь над пропастью … в общем сам решай. Но я тебя предупреждаю, видишь там внизу что-то белеется? Это кости тех кто прыгнул. Они прыгнули надеясь взлететь, но крылья не выдержали их тяжести и они упали. Что они кричали в своем последнем полете? Этого никто уже не узнает. Но хоть и мгновенье, но они летели. Понимаешь? Летели! А полет это сразу невесомость твоей души и плотская тяжесть твоего тела, это детский восторг, это чувство прекрасного и вечного как синее небо счастья, это холод и жар, это как пожар твоей души, ее пламя. Я-то откуда это знаю? Да прыгал я и не раз. И вовсе я не улетный наркоман, а совсем даже наоборот, я настоящий парашютист и прыжков у меня больше чем изданных книг.

Открываю тебе тайну известную каждому кто посещал аэроклуб. Запросто можно прыгнуть с любой высоты в любую бездну, если за спиной парашют. Дергай кольцо, раскроется спасительный купол, и ты плавно приземлишься на землю.

А так полететь? Без парашюта и в бездну? Да знаете как-то … Да и человек не создан для полета. Не создан, а полетел! На клееных крыльях, на воздушных шарах, на дирижаблях, на самолетах, на космических кораблях … полетел. Те кто создал эти приспособления, тоже когда-то стояли в шаге от бездны, ломали свой страх, неуверенность, измеряли расстояние этой пропасти и верили в свои силы. Сначала запредельной неосуществимой мечтой взлетела их душа потом в небо взмыла плоть тела и улыбаясь простил им Господь их отчаянную дерзость, ведь мы же Его создания и в нас живут отблески его творения …

Уже решившись, но еще не прыгнув с краю бездны, ты встанешь со своей Вселенной один на один и увидишь сильный яркий неугасимый свет ее звезд.

Счастливого тебе полета и упругого сильного ветра под крыльями. В своем дерзком желании сравниться с Творцом, ты безнадежен, но именно благодаря тебе тысячи людей разделят запредельное счастье твоего полета и чистыми руками прикоснутся к твоей мечте. И у каждого из них остается надежда когда-нибудь и самим взмыть в небо. Это ты подарил им эту надежду. Удачи тебе!

А мы на земле выпьем за тебя, за себя, за наши мечты …

Content

Равиль Бикбаев
Гори, гори моя звезда. «Suum cuique — Каждому своё»

Гори, гори моя звезда

Suum cuique — Каждому своё