Мерикратор

Мерикратор Часть 1 Глава 1

Мерикратор

Часть 1

Глава 1

Колонка на столе мигнула приглушенным светом, мягкий женский голос произнес доверительно:

– Бабурнин и Черноклюв подъезжают.

– Хорошо, – ответил я, – откроешь обоим.

– Проверку на снаппер?

– Обязательно, – подтвердил я. – Обязательно.

В широком экране домофона хорошо видно, как к подъезду подкатил аурус предпоследней модели, место водителя не занято, да и рулевой колонки уже не видно.

Бабурнин не вышел из авто, а буквально выпрыгнул, живой, как ртуть, быстрый и наполненный энергией. Я ждал, что взбежит по ступенькам, но он повернулся к проезжей части и помахал рукой, как сигнальщик на корабле. Второй автомобиль, тоже аурус, на скорости припарковался рядом педантично точно, машинный интеллект ещё ребенок, юморить и шалить пока не умеет.

Черноклюв вышел несколько замедленно, хотя уже не в сверхтяжёлом бодибильдерском, когда гора мышц сковывает суетливость жителя больших городов, но всё же, как говорят, человек с весом, хотя раньше под таким словосочетанием подразумевалось что-то другое.

Разговаривая, поднялись по ступенькам, дверь пару секунд изучала обоих всеми сенсорами уже не столько на предмет безопасности, а выискивала признаки снаппера, но распахнулась быстро, словно отстреленная крышка межконтинентальной ракеты.

Когда вошли в лифт, я отвернулся от экрана, а от колонки на столе тут же донесся тихий голос:

– Кофе, печенье?..

– Подожди, – велел я. – У Черноклюва давление какое, учла?.. Может быть, лучше компот…

На экране оба выходят из лифта, похожий на бобра Бабурнин, чёрные волосы всегда блестят, как мокрые, и такие приглаженные, будто только что вынырнул из реки, и рослый, как Иггдрасиль, могучий Черноклюв, в недавнем прошлом сражавшийся за титул «Мистер Вселенная». Бодибильдер, а теперь мой заместитель в партии трансгуманистов, странные трюки проделывает жизнь.

Дверь со щелчком распахнулась, Бабурнин влетел в прихожую стремительный, быстроглазый, он всегда почти бегает, широко улыбнулся во все тридцать два металлокерамических зуба и вскинул руку в малость карикатурном приветствии. Черноклюв вдвинулся следом, огромный, широкий в плечах, суровый, как льды Гренландии, взглянул сверху вниз и с галактической неспешностью протянул руку.

– Всё в порядке?

Даже голос прозвучал как удар гонга, густой и медный, прокатившийся по обширной кухне-гостиной, отразился от стен и некоторое время пометался всё больше затихающим эхом. Я принял его ладонь, огрубевшую от гантелей и штанги, сжать даже не пробовал, проще выжать воду из наковальни.

– Слежу за новостями, – ответил я корректно. – Кофе?

– Двойной эспрессо, – прогудел Черноклюв. – Большую чашку. Да норм у меня с сердцем, не смотри как Малюта Скуратов на князя Курбского.

Я покосился на колонку Алисы, но та смолчала, явно уже получила от медицинского центра позволение на крепкий кофе и для нашего гиганта. Широкой фитнес-браслет Черноклюва тоже молчит, а он не только ревностно следит за здоровьем и отмечает малейшие отклонения, но и самостоятельно впрыскивает лекарства, снижает и повышает давление, ускоряет и замедляет работу сердца, что самого Черноклюва злит и раздражает, как любого мужчину чрезмерная опека.

Вообще-то не чрезмерная, недавно браслет принял решение насчёт экстренной госпитализации, вызывал дронов, и на двое суток упекли в больницу, где успели вовремя подлатать сердце и обновили почки.

Бабурнин метнулся к кофеварке, та бодро затрещала размалываемыми зернами, Черноклюв тяжело опустился в кресло, но всё равно кажется сидящим на лошади, сурово взглянул на меня из-под лохматых, как у старика, бровей, цвета переспелой пшеницы.

– Как набор в партию? – спросил я.

Вообще-то сейчас всё внимание к эпидемии снаппера, в обществе ужас и растерянность, паника в СМИ, больницы переполнены, а он шагает по странам и континентам, оставляя за собой трупы, трупы, а где-то и горы трупов.

– Продвигаемся, – пробасил он нехотя. – Но «Воля простого народа» опережает всех, вместе взятых.

Тоже ни слова о снаппере, хотя чувствую его тревогу, ещё не знаем даже, как он распространяется, и сколько продлится.

Бабурнин, не поворачиваясь, скривился, словно куснул лимон вместо яблока. В блестящей поверхности кофеварки метнулось его кавказское лицо с густыми сросшимися над переносицей бровями и горбатым носом, сам он называет его казацким.

– Пока ожидаемо лучше всех идет, – сказал он, – «Всё для простого народа». Ну не знаю, не знаю… Для меня вступить в такую партию это всё равно, что крикнуть на улице «Вот такое я говно!»

Черноклюв сказал глубокомысленно:

– Госдеп болванит нас всё мощнее. Простой народ матушки России становится простейшим, вроде инфузорий.

Бабурнин любовно погладил кофеварку по блестящему боку.

– Послушная у тебя девочка, – заметил он. – Ты деспот, да? А моя дерзит, спорит.

— Значит, такую тебе и надо, – заметил я, – наши психотипы уже во всех датабазах. Рупь за кучку.

Черноклюв бросил через плечо с тяжёлой злостью:

– Как ни странно, набор в партию скакнул. Вчера было девять заявок только в Бауманском отделении. И это, несмотря на снаппер! Троих оформил, двух забанил. Вроде бы грамотные, но один назвал меня мужиком, потом и второй такой же… умный! Оба полагали, что похвалили.

Я вздохнул.

– В их понимании это похвала... Объяснил бы тёмным!

Он оглянулся, посмотрел на меня глазами зверя, в которого с утра до вечера тычут палкой.

– Сколько можно?.. Сорок лет такое талдычу! Все должны понять, кто понимать способен. А эти... да пошли на хрен, знать не желаю, видеть не хочу! Вечный бан на всех уровнях! Тупых трансгуманистов не бывает!

Он сердито ухватил две чашки с кофе для нас в одну руку, великанскую в другую, переставил на стол. Бабурнин молниеносно ухватил свою напёрсточную, словно поймал муху на лету, в его интеллигентной ладони показалась вполне нормальной.

– Не бери в голову, – сказал он быстро-быстро: – Меня вообще называют настоящим мужиком. И что, никогда даже не вдарил! Добрый я, не знали?

Я сказал успокаивающе:

– При Переходе все подобные нижепоясники останутся по эту сторону Порога. В сингулярность ни один не пройдет, понятно. А пока терпите, хлопцы. Дураков не просто много, они и есть основная масса любого демократического общества, что жизненно заинтересованно, чтобы дураков меньше не становилось. Потерпите!

Да, вижу в их глазах понимание. Остальной народ не нужно перевоспитывать, раз уж сами не хотят учиться и обучаться, слишком их много, да и времени уже в обрез. Просто оставим, а сами уйдём в новое будущее, куда им заказано. Вот и решение проблемы.

Бабурнин не сел за стол, а почти впрыгнул, как пижон перед девочками, что скачет через борт кабриолета, но глаза ещё сверкают люто, попробовал улыбнуться, хотя получилась всё ещё гримаса, загорается быстро, остывает медленно.

Я покровительственно усмехнулся, горяч и быстро вспыхивает, но и самый креативный в нашей партии, как, впрочем, и в своем НИИ, где занимается разработкой ИИ. Там на него чуть не молятся, а вот Черноклюв, доктор наук в тёмной области политтехнологии, полная противоположность – медлителен, лишнего слова не скажет, мыслит и говорит не спеша, но даже речь его филигранно отточена, никаких сорняков, лишних междометий, расплывчатых формулировок, всё ясно и четко, словно обдумывалось неделю.

Бабурнин сказал живо:

– Нам бы такую эпидемию, чтобы дураков подбирала, как снаппер толстых!

Я насторожился, спросил:

– Толстых?

Он отмахнулся.

– С Черноклювом поднимались к тебе в лифте с одним слонопотамом, он и сообщил очень грустно, что статистика показывает что эпидемия убивает только толстых.

Я поморщился, эпидемия снаппера хоть и началась пару недель назад, но охватила весь мир, все медцентры спешно стараются понять, что это за и чем отличается от предыдущих эпидемий, а также какие под рукой средства, чтобы остановить, потому что счёт умерших уже на тысячи, хотя для восьми миллиардов это меньше песчинки для слона, но для нашего витка культуры характерно предельно трепетное отношение к каждой, пусть даже никчемной, жизни.

– Какие только идеи не высказывают, – проговорил Черноклюв густым голосом. – Ну хоть мировую закулису ещё не приплели.

– Приплетут, – заверил Бабурнин.

Я сказал в сторону колонки:

– Алиса!.. Проверь последние данные по эпидемии. Каков процент умерших толстяков?

Приятный женский голос произнес из пространства прямо возле моего уха:

– Постоянно сменяющиеся данные указывают, что процент людей с избыточным весом постоянно растет…

Бабурнин быстро осушил свою чашку, вспрыгнул и тут же оказался рядом с кофеваркой, потыкал в сенсорный экран пальцем, моя чужие мысленные команды не принимает, сказал, не поворачиваясь, безнадёжным голосом:

– Толстых всегда погибает больше. Даже при ДТП. Правда, там убивает гравитация, но и при болезнях сердце не всегда успевает прокормить эту массу жира… Хорошо, Черноклюв уже не толстый. Ну, не совсем толстый…

Я прервал:

– Алиса, какой на сегодня процент толстых в обществе?

Она произнесла с некоторым укором:

– Некорректно так называть людей с несколько излишней массой тела…

Я рявкнул:

– Сколько?

– Толстых людей не существует, – ответила она.

Программа есть программа, её не переубедишь, слово «толстые» пока что применимо к животным, облакам, бутербродам, но людей так называть уже нельзя, уточнил:

– Сколько в обществе людей с излишним весом?

Она ответила мгновенно:

– В мире семь миллиардов триста миллионов, семьсот тысяч...

Я прервал:

– В России?… Хотя нет, ответствуй, сколько от снаппера умерло людей с излишней массой тела в процентном отношении к остальной массе умерших?

Она сказала с укором:

– Никакой массы умерших не наблюдается, нечего сеять панику в демократическом обществе.

Я рыкнул:

– Сколько? Отвечай на прямой вопрос, иначе сменю на продвинутую модель!

Она ответила сухо:

– Продвинутые модели ещё строже соблюдают нормы демократической нравственности. Но, вынужденно отвечая на ваш вопрос, заданный с применением угрозы, сообщаю, от снаппера померло людей с превышенным весом… почти сто процентов… в сравнении с остальными.

Бабурнин едва не выронил стакан с кофе, я спросил быстро:

— Это точно?.. Умирают только толстые?

Вообще-то, мелькнула лихорадочная мысль, при любой болезни толстые всегда умирают раньше и быстрее других. Когда человек набирает вес, сердце остаётся с теми же размерами, ему всё труднее обслуживать нарастающую массу мяса и жира, потому изнашивается быстрее, а при болезнях, травмах или перегрузке выходит из строя раньше, чем у худых. Но при ковиде и плецтлихе наряду с толстыми умирали и просто старые люди.

– Толстых людей не существует, – объясняла она терпеливо, я прервал: – Алиса, уточни процент пожилых среди умерших от снаппера?

– Двадцать шесть с половиной процентов, – отчеканила она.

Я не успел среагировать, как быстро сказал Бабурнин:

– Алиса!.. каков вес именно этих пожилых? Что умерли от снаппера?

Она ответила моментально:

– Все относились к группе людей с избыточным весом.

Я охнул, Черноклюв насупился и посмотрел на колонку с явной неприязнью, а Бабурнин, опережая меня, сказал всё так же напористо и уже радостным голосом:

– Уточни, сколько среди умерших пожилых людей нормального веса?

Она ответила ровно и бесстрастно:

– Около полутора процента. Но нет точности, снаппер ли причиной.

Бабурнин замер с раскрытым ртом, а Черноклюв тяжело шевельнулся в кресле и почти прорычал

– От снаппера?

– Вообще, – ответила умная колонка. – А от снаппера людей нормального веса… по уточненным данным на эту минуту… пока никто не умер. Ни молодые, ни пожилые, если придерживаться точно установленных и доказанных данных. Но эти данные не стоит пускать в массы, чтобы не было ущерба демократическим ценностям…

– Заткнись, – рыкнул я, – нет демократических и недемократических цифр.

– Есть недемократическое понимание, – возразила она, – в духе нелиберальных ценностей!

Черноклюв прогудел озадаченно:

– Видимо, медики ещё раньше нас сообразили, но как заявить в прессе, что болезнь бьет в первую очередь по толстым?

– По жирным, – уточнил Бабурнин и хищно облизнулся. – Ну ещё бы, такое слово, как видите, уже вычеркнули из словарей и лексикона!.. Как быстро всё меняется! Потому и статистику не знают, как подать!

Черноклюв хмыкнул:

– Жирные сейчас именуются людьми с несколько повышенным весом…

– Временно повышенным, – хохотнул Бабурнин.

– Ага, в силу некоторых причин!

Я повернулся к Бабурнину, смотрит на меня застывшими и очень округлившимися глазами, а выражение лица с радостного переходит в сияющее.

Тьфу-тьфу, прочел я на его лице, какое счастье, что не толстый в нашем постоянно толстеющем мире. Но что за странная напасть, убивающая только толстяков?.. Или это не мутация вирусов, а что-то искусственное, выведенное в недрах Госдепа? Но так думали и на ковид, и на плецтлих, слишком легкая отмазка или ложный след.

Хотя многие и сейчас всё ещё уверены, несмотря на солидные опровержения, что ковид и плецтлих тоже дело рук ученых, науськанных мировой закулисой, а то и лично проклятым Соросом.

Черноклюв сказал тяжёлым голосом, словно заговорили каменная гора:

– Надеюсь, это уже поняли в высших кругах. Иначе зачем аналитические центры? И сейчас наверняка принимают меры в самом срочном порядке…

– Какие? – спросил я. – Спасают толстых?.. Не хмурься, ты не такой уж и жирный.

Он сдвинул плечами.

– Ну… для начала… Свозят куда-нибудь в охраняемое место, где врачи и сиделки…

Он умолк, предположение абсурдное, толстых куда труднее собрать, чем худых и шустрых. Да и не факт, что дальше не начнут умирать худые. Просто толстяки уязвимее, у муравьев вон толстые тоже гибнут самыми первыми. Их даже птицы клюют, а на худых и мелких не обращают внимания.

Бабурнин окинул быстрым взглядом Черноклюва, вид такой, словно привел его на рынок и собирается продать, как породистую козу.

– Ты не толстый, – сказал он без уверенности, – но мяса на тебе на трех кабанов хватит.

Черноклюв бросил на него уничтожающий взгляд.

– Я сбросил сорок килограммов!

– Ты был самым крупным бодибильдером мира, – уточнил Бабурнин, – а сейчас хороший инженер, зачем мышцы?.. Женщинам нравиться? Ты и так красавец! У них бывают и такие вкусы.

– Поговори мне ещё, – сказал Черноклюв с мрачной угрозой. – Тебе как зубы вставили, хорошо? Не жмут?

Часть 1 Глава 2

Глава 2

Стена напротив перешла в дисплейный режим, появилась хорошенькая мордочка Алисы, в макияже и с затейливой прической по моде середины прошлого века и в платье синего цвета с глубоким декольте.

– Подъезжает Мясогоров, – прощебетала она мило, – через полторы минуты будет у подъезда.

– Впустить, – велел я. – Но на снаппер проверь.

Она исчезла в короткой вспышке, Черноклюв проворчал:

– Что в нем нашла? Всякий раз с его приездом меняет образ под Мерилин Монро.

– Потому что толстый, – предположил Бабурнин. – Сейчас быть толстым не только модно, но и как бы вызов старому укладу. Только снапперу не доложили! А вот Алиса следит за модой. Это тебя боится, а мне навязывает то модный галстук, то шарф…

Черноклюв подвигался в кресле, слегка раздвигая под нестандартное тело, лицо его помрачнело.

– Я слышал, – сказал он, – прошло негласное указание убрать такие недемократичные слова, как «красивый» и «красивая». Дескать, нарушают права… остальных.

Бабурнин вздохнул.

– Боюсь, следом уберут и слова «умные». Чтобы не оскорблять достоинство… демократов.

Я смолчал, права простого и очень простого народа словно нарочито кто-то специально ставит превыше всего, даже разумности. Дескать, демократия всё ещё набирает обороты, ничем не остановить… кроме как силой?

Какая-то умная сволочь умело ведет к тому, чтобы умные перестали ворчать и силой взяли власть. А тогда что, тоталитаризм, демократию в хлев? И всё так тихо, под лозунгами, что всё для народа, как будто интеллигенция и ученые не народ, а некие паразиты на её красивом и толстом теле.

Алиса показала как к подъезду красиво подкатил робокар, выпустил пассажира, элегантно подняв двери, как готовая к взлету божья коровка, а пассажир, наш лучший аналитик Мясогоров, с трудом начал одолевать три ступеньки подъезда, при каждом шаге колыхаясь, как студень, мелкими шажками, огромный живот впереди, да и сам как огромный пельмень в масле, пухлый и сдобный.

В комнату он вошел уже багровый от усилий, сразу вытащил из кармана огромный платок и начал вытирать широкое лицо.

– О, – произнес он тонким голосом, – актив в сборе?

Плюхнулся в жалобно присевшее кресло, Бабурнин привычно придвинул к нему тарелку с булочками и молча просигналил Алисе, чтоб начала печь добавочную порцию.

– Хорошо, – заметил Бабурнин ласково, – не в одном лифте ехали. Там такие тесные кабинки.

Черноклюв сказал озабоченно:

– Андрей, есть предположение, что снаппер бьет по толстым.

Мясогоров в удивлении вскинул брови.

– Что-что?

Его пальцы уже ухватили сразу два пирожка, но так и не впихнул в пасть, всё-таки есть то ли выдержка, то ли уверенность в отложенном удовольствии.

– Последние данные, – повторил Черноклюв раздельно и с сочувствием в могучем голосе. – Все заболевшие – толстые. Ладно, с чрезмерным весом. Так что погоди с пирожками. Худеть надо, понял? И побыстрее.

– Не успеет, – сказал я. – Лучше сразу на липосакцию.

Всё ещё не выпуская сдобные пирожки, что так и просятся в рот, Мясогоров переводил взгляд с одного на другого, на лице медленно проступало выражение нарастающего страха.

– Это… точно?

Я подтвердил нехотя:

– Уже. Медслужба могла бы и раньше сообщить, но все боятся паники. Думаю, инфа ещё вчера пошла в медцентры и больницы. Давай действуй.

– И поспеши, – добавил Бабурнин.

Мясогоров поднялся, несмотря на вес всё же двигается достаточно быстро, а соображает ещё быстрее, он вообще в плане соображалки один из самых эффективных в стране, пирожки остались на тарелке, сказал торопливо:

– Ребята, поговорим в другой раз. Я… побежал.

– На липосакцию запишись прямо щас, – напомнил я. – Стесняешься при нас, запишись в лифте.

Как только дверь за ним захлопнулась, Бабурнин вздохнул.

– Ну вот и поговорили. Надеюсь, успеет. Таких головатых поискать ещё!

– И жопастых, – согласился Черноклюв. – Всесоюзные соревнования ещё не проводят?

Я похлопал ладонью по столу.

– Ребята, а мир в самом деле с такой эпидемией не сталкивался. Понятно, человек из-за плотной опеки медиков ослабел, всё больше вирусов, что нас убиваеют, но всё-таки…

Бабурнин сказал быстро:

– А что в снаппере особенного? Толстые всегда слабее здоровьем среднестатистического гражданина! Снаппер вообще должен был начаться вместе с эпидемией ожирения. Я бы даже сказал: запоздал, родной! Раньше бы начал, меньше бы работы.

Я сказал Алисе:

– Включи жвачник и выведи на экран всё о снаппере! И никаких шоу, уже достала!

– Сделано, – ответила она покорно, – и не надо мне угрожать, у меня уже сто сорок три случая абьюзерства и насилия с вашей стороны, босс. Я всё записываю для суда в Гааге!

Огромный экран вспыхнул, сразу разбитый на десятки квадратов, Алиса знает мои запросы и точно подает желаемое. Черноклюв даже придвинулся со стулом, Бабурнин тоже впился в экран взглядом, быстро переводя его с одного квадрата на другой.

Эпидемия в считанные дни захлестнула планету, что и неудивительно, мир уже глобален, хотя не все признают. Всё распространяется моментально сразу на все континенты, разве что до каких-то горных аулов не доберется, как и никому не интересных островков в океане.

Вон на всех фрагментах экрана репортеры с азартом показывают как работу спасателей-медиков, так и громогласные заверения правительств, что всё под контролем, эпидемия обнаружена и берется под контроль, а вакцины против плецтлиха и даже антиковидные можно быстро приспособить и для профилактики снаппера.

– Хорошо бы, – пробормотал Черноклюв мрачно, – хотя, конечно, опыт уже есть, а медицина никогда не была такой сильной…

– Зато люди никогда не были такими слабыми, – отрезал Бабурнин. – Хотя дутые мускулы любого школьника сейчас покрупнее, чем у героев каменного века.

Черноклюв поморщился, у него объем бицепса всё ещё пятьдесят сантиметров, а на пике карьеры был под шестьдесят, но, конечно, медицина, спасая и младенцев, которые в прошлом веке бы просто умерли, сделала человечество за три-четыре поколения очень уязвимым к вирусам. И даже он, всю жизнь следивший за здоровьем, ежедневно употребляет десяток лекарств и четырежды побывал в больнице.

Всего за сутки новость о причине снаппера облетела планету. Пока блогеры смаковали её причины и последствия, толстяки ринулись в спортзалы, в кабинеты липосакции, обезжиривание, взлетел спрос на пилюли похудения.

Черноклюв и Бабурнин заглянули ко мне снова, мы люди старого поколения, любим общаться вживую, Алиса сразу сварила по чашке кофе, хлебопечка по её команде изготовила горку сахарного печенья. Мы с удовольствием хрустели им, малокалорийным, безглютеновым и ещё каким-то, хотя всем троим уже пофигу, Москалев в тандеме с Фединцевым в прошлом месяце вырастили мышь, что живёт третий год и дохнуть не собирается, методику обещают в следующем году начинать переносить на людей.

Бабурнин – великий критический ум. Новые теории не создает, разве что гипотезы выдвигает часто, но и те больше для прикола, но у него лучший из известных мне умов, заточенных, как говорят, на чувство целостности систем. С ходу улавливает малейшие неточности в любой программе, хоть политика, хоть компьютерной, язвительно ржет над проколами, даже в огромном тексте на сотню страниц моментально выхватывает взглядом опечатку и со злорадством указывает на нее пальцем.

Черноклюв – суровый и всегда хмурый гигант, его мозг работает неторопливо, как и весь метаболизм в организме, зато без заметных перерывов, потому утром часто встаёт с новыми вариантами решения трудных задач. В юности занимался бодибилдингом, получал призы, занимал высокие места, но после защиты кандидатской по матанализу перестал ездить на соревнования, а после докторской по квантовым системам использует штангу и гантели только для здорового образа жизни, вес сбросил за год со ста пятидесяти до ста двадцати, что завидно даже некоторым нашим трансгуманистам.

Я с интересом поглядывал на обоих, сильнейшее облегчение на лице не только Бабурнина, Черноклюв вообще расправил могучие плечи и улыбается как самое красное солнышко. А какое облегчение в моей душе, лучше промолчу, мы же интеллектуалы, эмоции обязаны держать под контролем.

Всё-таки даже у нас, человеколюбцев, свое «я» и своя жизнь на первом месте. Как приятно узнать, что все трое не входим в группу риска, так как каторжаним себя в спортзалах и дома, выдерживая норму веса, это входит в программу трансгуманизма, мы обязаны вписываться в критерии середины двадцать первого века.

Бабурнин сказал живо:

– Алиса, какова распространенность снаппера в эту минуту?

Мягкий женский голос ответил незамедлительно:

– Точных данных нет, снаппер распространяется стремительно, каждую минуту заболевают, по оценке специалистов, около миллиона человек…

Черноклюв крякнул, словно переломил толстое дерево.

— Это не эпидемия!

– Пандемия, – быстро согласился Бабурнин. – Давно такого щастя не было! Дождались с нашей медициной.

– Да при чем медицина? – рыкнул с неудовольствием Черноклюв. – Если сами люди ещё те человеки!

Я пробормотал:

– Главное, каков процент смертности. При ковиде умирал вроде бы каждый тысячный, и то всех тряхнуло вроде бы ого как!

– Плецтлих тряхнул меньше, – заметил Черноклюв мрачно, – хотя померло втрое больше. А меньше потому, что решили экономику не затормаживать, лучше пусть помрет миллион или даже десять миллионов, чем на планете начнется хаос. Но что принес снаппер?

Я смолчал, Бабурнин как хомяк набивает рот печеньем и сделал вид, что занят, Черноклюв посмотрел с иронией и лишь сдвинул глыбами плеч.

В последнее время, подумал я, природа повраждебнела к человеку. Глобальное потепление, засухи и тайфуны, землетрясения, просыпаются вулканы, а ещё ковид тряхнул население планеты, а потом и ураганный плецтлих выжег едва ли не двадцатую часть населения, а затем без передышки этот снаппер.

Похоже, со снаппером всё намного проще и оптимистичнее: раз уж удалось определить, что заболевают только люди с избыточным весом, причем – весьма так избыточным, то всё пройдет гладко, тормозить экономику не придется.

Худые и с нормальным весом вздохнут свободнее, а толстяки уже сели на диеты и скупили все штанги, гири, гантели и скамьи Смита.

Черноклюв проворчал:

– Эпидемия ожирения больше всех охватила регионы, где раньше голодали. Сейчас наконец-то налопались, начали жрать просто для удовольствия и в запас. Вот им, думаю, достанется по полной…

– Там со спортзалами не густо, – заметил Бабурнин. – Переключи экран на Африку! Вангую, там толстяки с утра до ночи начали таскать мешки с камнями и валуны! И бегают до изнеможения, хотя вряд ли спасет от падежа.

Черноклюв погрозил ему пальцем, дескать, слово «падеж» применимо только к скоту, а люди, даже уголовники и всякие там насильники всё равно цари природы, венцы творения, и могут баллотироваться на пост президента. Причем у преступника шансов на избрание больше, чем у зачуханного профессора из какой-то Перми, который и щепки чужой не возьмёт, потом и презираем соседями, что «умеют жить».

– Но хоть кому-то удается? – спросил я.

Он указал на экран.

– А вон смотри, берут интервью у счастливца, что сбросил сто девять килограмм!

Бабурнин охнул:

– За сколько дней?

– За сутки, – сказал Черноклюв с пренебрежением. – Это же Игнес Бубба, звезда футбола моей молодости. Два миллиона долларов бросил на быстрое обезжиривание своей гиппопотамности…

– Как он сейчас?

– В коме. Зато живой.

Я молча слушал как представители медцентров перед экранами камер громогласно успокаивают население, с бумажками в руках доказывая, что снаппер пошел на убыль, и что можно точно сказать, когда закончится.

Всё верно, нас нужно успокаивать. Слишком уж мечтали о грядущем светлом веке. Золотом веке. Все страны и народы мечтали. Только скандинавы отличились от всех, создав легенду о Рагнарёке, когда всё погибнет в ядерном огне. Но где теперь та Скандинавия, а вот народы, неистово мечтавшие о вечном Золотом Веке человечества, создали то будущее, о котором предки и мечтать не могли.

Правда, получился совсем не золотой век. Проблем, тревог и даже войн предостаточно, но всегда надеялись, что вот на следующем этапе с неприятностями покончим, а дальше заживем в счастливом нехренанеделанье...

Ничего подобного! Работать пришлось ещё больше. И каторжнее. А впереди вообще ад... хотя для кого-то рай. Я сам из тех, кому хлеба не надо – работу давай.

Как говаривал мудрый гном из Мэджести: «Тяжкая работа – сама по себе награда». Только работа отличает человека от животного, даже если у того высшее образование, но, как и любой зверь, мечтает нажраться, трахнуть самку и поспать перед телевизором. А ещё расслабиться, как постоянно слышу с детства со всех сторон.

Но не все поддаются, некоторые помнят, что они люди. Мы, трансгуманисты, этого не забываем.

Бабурнин подпрыгнул, словно ему всадили шило в задницу, проорал, указывая пальцем в экран:

– Алиса, верни взад!.. Вон тот четвертый квадрат сделай на весь!

Мы с Черноклювом повернулись к экрану. Ведущий новостей громко и с пафосом вещает о трагической гибели от снаппера шоумена Славика Цуцика, известного тем, что исполнил «Лунную сонату» пенисом на рояле Шостаковича. Врачи, подстегнутые гонораром с его стороны в три миллиона долларов, успешно сражались с болезнью и почти одолели, но в борьбе не выдержало изношенное за жизнь двухсоткилограммового тела сердце.

Черноклюв повернулся ко мне со зловещей усмешкой:

– Костя, а в нашей партии потерь как бы и не предусматривается?

Бабурнин уставился на меня с интересом.

Я промямлил:

– Да понял я, понял… Возможно, о нас теперь узнают больше.

Оба замолчали, поглядывая то на меня, то друг на друга. Я председатель партии «Трансгуманисты», о которой даже в момент её создания были сообщения только в блогах и одной захудалой СМИ. Из самого названия понятно, что такая партия и не претендует на массовость, а создана, чтобы робко пискнуть о возможности существования людей, что наряду с кухонной пищей интересуются и духовной. Да-да, есть такая, к духовенству не имеет отношения, а говорит о том, что человек должен руководствоваться не только желудком и пенисом, как абсолютное большинство демократов, но и некими духовными запросами… да, это скучно, но такие запросы тоже есть среди определенного сорта людей, современных исусиков, что двигают хайтек и вообще цивилизацию, конечно же, только для простого народа…

Черноклюв тяжело поднялся, прошелся по нам с Бабурниным сверху тяжёлым, как бронепоезд, взглядом.

– Пошел думать, – рыкнул он. – А то с вами только о бабах хорошо идет. Даже без закуски.

Бабурнин сказал обиженно:

– Где бабы, где бабы? Последний раз тут с нами сидели полгода тому! Правда, одна с вот такими! А тебе всё ещё мерещатся?

Черноклюв ухмыльнулся и пошел к двери. Бабурнин подхватился, сказал быстро:

– Пойду проведу. Если его по дороге свалит снаппер, добью, чтоб не мучался.

– Добей прямо в лифте, планету надо беречь, – посоветовал я.

Планету надо беречь, повторил я себе, когда дверь за ними закрылась, а хозяйственная Алиса закрыла на два замка и сразу поставила на охрану.

Такое ощущение, что снаппер, не дожидаясь наших действий, взялся за сберегание природы от человека сам. Он же отодвинул на второе место новости о кровопролитной войне Египта с Суданом за воду, как только тот построил плотину, перегородившую Нил, что всегда давал жизнь всему Египту. Когда Наполеон вторгся в Египет, там было два миллиона человек населения. Когда я заканчивал школу, египтян бегало по долине Нила около двадцати миллионов, а сейчас сто сорок!.. Сто сорок миллионов! Совсем недавно из одного колодца брали воду десять человек, а сейчас надо из него же напоить десять тысяч. Да не только напоить, теперь ещё и мыться хотят! А тут ещё Судан поставил в верховьях Нила плотину, потому что их недавно было семьсот тысяч, а сейчас семьдесят миллионов, каждая капля воды на вес золота.

Да, снаппер в какой-то мере разрулит эту проблему. Хотя, конечно, добавит новых, у нас иначе не бывает.

Часть 1 Глава 3

Глава 3

Черный кофе и пять ложек сахара чем-то вредят, но можно отмахнуться, продолжительность жизни уже скакнула, а через два-три года, пусть даже через пять, придет бессмертие, так что здоровый образ жизни побоку…

Я велел сделать порцию кофе в черноклювову чашку, она крупнее, откинулся на мягкую спинку кресла, Алиса по моей мысленной команде включила все три экрана на стенах.

Похоже, впервые за многие годы за новостями следит больше народу, чем за футболом и боями ММА вместе взятыми.

Эпидемия снаппера, что перешла в пандемию, продолжает собирать небывалый урожай. Благодаря истерике в прессе и социальных сетях, что нагнали блогеры, снаппер стал самым понятным заболеванием. Это не какая-то страшная чума, что косит без разбору. При ней, когда кто выживал, то непонятно, почему чума обошла стороной, зато в снаппере сразу видно: вот идет толстый – этот обожрун в зоне риска! А вон вообще жиртрест – точно покойник не сегодня, так завтра. А вон теми ботанами снаппер побрезгает.

Определенность и предсказуемость – важнейшие вещи, это краеугольные камни в нашей психике. Несмотря на ужас перед новой эпидемией, паники в обществе нет, как было при плецтлихе и даже при ковиде, никто не знал, попадет в список смертников или нет.

Спортивные залы уже трещат от натиска ринувшихся сгонять вес, в магазины перестали завозить продукты: полки забиты, человечество поспешно село на диеты.

Люди с нормальным весом, перестав тревожиться, взыграли, а худые так вообще ходят гордые и хвастливые, сколько не говори им, что так нехорошо, толстые не виноваты, что толстые, те несчастные с пониженной социальной ответственностью просто не могут удержаться от соблазна купить ещё десяток сдобных булочек и тут же слопать…

Худые хвастливо заявляли, что эволюция начали чистку, а вот они избранные, но таких заставили умолкнуть, когда скончался знаменитый и страстно любимый простым и самым простым народом комик Славик Цуцик.

В тот же день траур провозгласили по всей стране, простой люд оплакивал любимца, такого родного и понятного, президент распорядился похоронить с высшими почестями рядом с клоуном Никулиным, которого с высшими почестями хоронил такой же простой и понятный президент Ельцин, он только Никулина и понимал, считая его высшим светочем культуры.

Верховный Совет предложил наградить Славика Цуцика посмертно орденом «За заслуги перед Отечеством».

Я стиснул челюсти, не удержался, вырубил жвачник. Переключать нет смысла, на всех каналах одно и то же, всё потому, что у нас крепкое государство, цельное, все в едином порыве смотрят в светлое будущее, надежду всего человечества, и все думают одинаково, мы же сплоченный народ, не умничаем, как на гнилом Западе, а дружно и сплоченно поем: «Нам хлеба не надо – работу давай!».

Поем-то поем, тут же сказал ехидный мозг, но от работы прячемся, мы же не протестанты какие-то.

С Черноклювом, Бабурниным и с самыми видными трансгуманистами обычно общаюсь по видеосвязи, но Бабурнин живёт в соседнем подъезде, Черноклюв через дорогу, так что по возможности время от времени собираемся и вживую.

Сегодня Бабурнин, бесцеремонно предупредив, что будет через десять минут, пусть Алиса готовит то самое вкусное печенье, вломился уже через пять минут, ещё в прихожей хищно повел по сторонам длинным горбатым носом.

– Почему не пахнет вкусным? Марина всё ещё на даче?

Я кивнул.

– Смородина и малина поспели. А потом ещё крыжовник, какие-то чёрные ягоды на кустах и на двух деревьях. И Марию припахала, та в ужасе.

– Хорошая у тебя семейная жизнь, – одобрил он с живостью. – И дочь почти послушная.

– Проживи в браке лет тридцать, – ответил я, – и у тебя будет такая.

Он в ужасе отшатнулся, почти отпрыгнул, как кот при виде кобры.

– Ты что? В этом я демократ!.. Прочные браки – пережиток прошлого!

Он прошел в гостиную, на ходу бросив, что Черноклюв в силу своей громоздкости сейчас поднимает свой зад из кресла и будет здесь через вот-вот.

Черноклюв прибыл, когда Алиса пекла сахарное печенье, сахар наконец-то медики реабилитировали, даже нехотя признали полезным, а на кухне по-домашнему по второму кругу жужжит кофемолка, она же и кофеварка, недостаёт только Оптимуса, но с поставками из США сейчас проблемы.

Он сбросил шляпу на диван, буркнул:

– Такая жара, скорее бы ледниковый период… Что интересно, никакой паники на улицах!.. Точных цифр ещё нет, но пол-Москвы уже вымерло! Такой впечатление, что молча понимаем и принимаем чистку. Когда я учился в школе, человечество добралась до двух миллиардов. И вот ещё при моей жизни уже восемь! Восемь миллиардов, Карл!

– Больно умный этот снаппер, – заметил Бабурнин. Ноздри его великолепного носа хищно раздувались, улавливая ароматы размалываемых зерен кофе. – Или те, которые смастрячили.

– Госдеп, – сказал Черноклюв уверенно. – Его уши везде торчат! Даже из моего сортира.

– Или англичанка нагадила.

– Так она гадит же только России?

Он отмахнулся.

– Всем гадит. Но нам, да, заметнее.

Я заметил мирно:

– Ученые клянутся, что это одна из мутаций вируса плетцлиха. Все остальные безвредные, он и сейчас постоянно выдает мутации, как и делал раньше, но всё мимо. А это вот, что мы назвали снаппером, выстрелил так удачно…

– Или неудачно, – сказал живо Бабурнин, – но это как посмотреть.

Черноклюв посмотрел на меня, как Фенрир на Тора.

– А что, можно посмотреть и как на удачную?

Я развел руками.

– Не кипятись, просто оборот речи. А что народ… сейчас все привыкли, что мир жутко сложен, и от них ничего не зависит. Приученные вкусно есть и смотреть трансляции футбола… это же покорный скот! Самое большее, что могут, подраться с болельщиками другого клуба. А снаппер… это как дождь, засуха или гроза, которые нужно только переждать.

Бабурнин, как самый быстрый и ловкий среди нас, моментально переставил на столешницу чашки с парующим кофе, водрузил на середку широкую тарелку с печением.

– А как вам государственные награды Славику Цуцику?

Голос его был полон яда, Черноклюв прорычал зло:

– Ага, за великие заслуги!.. Перед властью или перед отечеством?

Бабурнин чуть ли не в прыжке повернулся к нему всем телом.

– И тебе драсьте. Что не ндравится?

Черноклюв развернулся к нему, огромный и тяжёлый, как мастодонт, прорычал:

– Ему орден присудили за оглупление народных масс!

Я поморщился.

– Черноклюв, формулировка была не такая… откровенная.

– Но все поняли?

– Трансгуманисты поняли, – ответил я невесело. – А остальные поверили, что в самом деле за особые заслуги.

Черноклюв прорычал:

– Но суть та же?

В отличие от Бабурнина он не плюхнулся на диван, опасаясь за целость мебели, а опустился осторожно, шляпу бережно переложил на кресло.

Я нехотя пояснил:

– Массы и нужно держать под контролем, вот снаппер и выполняет нужную функцию! Возможно, у снаппера чин полковника невидимой службы?

Черноклюв недовольно засопел, тайную службу уважает, как опору любой надёжной власти и не любит камешки в её огород.

– Узбагойся, – сказал Бабурнин, за эти дни подхватил насморк, теперь хрипит и смотрит красными, как у ангорского кролика глазами. – Теперь везде умный ИИ, дураков оттесняет на обочину. Ну, так сказано.

Черноклюв сдвинул плечами, это было похоже, как если бы землетрясение качнуло холмы.

– Дураки неистребимы, – проговорил он сумрачно. – Они были и будут. Это мы уйдём за Порог Сингулярности, а они останутся в этом прекрасном мире. Либо…

Он умолк, задумавшись. Бабурнин подхватился и ринулся к хлебопечке, что запищала протестующе, видя, что на световые сигналы не обращаем внимания.

Черноклюв прогудел задумчиво и несколько неуверенно:

– Давайте скажем начистоту: впервые за историю человечества мы, умные люди, перестаем зависеть от плебса.

– Плебса? – переспросил Бабурнин.

– Да, – подтвердил Черноклюв, – как его не назови, простолюдинами или простым народом. Автоматизация стремительно входит во все сферы деятельности, которые были на плебсе, будь это рытье канав или работа бухгалтера. А это привело нас к интересным возможностям…

Бабурнин дернулся, сказал предостерегающе:

– Но-но, ты там поосторожнее с возможностями! Возможности и погубят человечество!

Пока он вытаскивал вторую порцию печенья, я на правах хозяина указал Алисе три пальца, она понимает, нужно сварить ещё три чашки, как только опустошим эти.

– Ну-ну, что там за «либо»?

– Либо снаппер, – договорил Черноклюв тяжело, – решил помочь чайдлфришникам, геям и асексуалам почистить мир в борьбе с парниковым эффектом. Те нужную работу делают, но надо быстрее, вот и выпрыгнул снаппер.

Я взял свою чашку в ладони, сказал, не отрывая взгляда от экрана с быстро сменяющимися новостями:

– Славик Цуцик не один, ещё человек двадцать из того помета за последние два дня откинули копыта. Правда, уже экс-звезды. Нахапали, купили виллы, разожрались до свинского состояния… Кто заметил?

– Все, – ответил Бабурнин бодро. – Но половина тех, кто сейчас в дурацких шоу, старается не разжираться, хотя бодипозитив сумели внедрить в моду. Конечно, ещё как хочется нажраться по-свински, это как только, так сразу. Все вчерашние звезды, ушедшие на покой, уже в двери не пролезают, заметили?

Он пошевелил перед экраном пальцами, так пока проще управлять каналами, чем мыслями, сказал неопределенным тоном:

– Вообще-то больше всего потерь у рабочего класса… Ещё есть такое понятие?

– Работающих? – уточнил я.

Он пожал плечами.

– Больше у тех, кто живёт на пособие. Они тоже рабочий класс угнетенных? Обязанностей нет, только жрут, пьют и закакивают планету, а это нагрузка на экологию. Все кивают на бедных коров, но люди срут больше, не знал? Правда, и работающих снаппер уносит дай Боже!.. Конечно, только толстых. Даже жирных. А ещё не финиш.

– Думаешь?

– А чего останавливаться, он только начал!.. Пока смутирует во что-то безобидное, может и год пройти. Сколько снаппер уже унес?

Бабурнин смолчал, я сказал нехотя:

– Точные цифры не обнародуют, да их никто и не знает. Но уже понятно, все эпидемии в сравнении просто дети-ползунки. От снаппера нет иммунитета!

– Ого, – сказал Бабурнин. – Совсем?

Я кивнул.

– Все, кого задел снаппер, умирают. Не сразу, кто через пару недель, кто через месяц. Спаслись единицы, успевшие сделать липосакцию. Да и то, если успели в первую неделю. Если не мутирует в ближайший месяц-два, нас ждет катастрофа, о которой боятся и подумать, не то, что брякнуть в печати…

Черноклюв прорычал:

– Окна моей квартиры на перекресток. Каждый день вижу толпы толстяков. Это что же, мир опустеет наполовину, если снаппер не мутирует во что-то безобидное?

– Будет катастрофа, – определил я. – Это слишком резко. Я бы запускал снаппер частями.

Оба вытаращили на меня глаза. Бабурнин даже подпрыгнул с чашкой в руках.

– Так это не ты?

– Не я, – ответил я со вздохом. – Я бы Господу подсказал, как сделать оптимальнее.

Черноклюв тяжело поднялся из-за стола, окинул взглядом комнату. Мы с Бабурниным наблюдали за ним молча, он допил кофе и поставил чашку на стол, а сам подошел к окну и зачем-то подергал раму, покачал головой, отправился в мой кабинет.

– Что там? – спросил я с интересом, когда он вышел обратно.

– Я бы на твоем месте усилил рамы, – ответил он сумрачно, – а эту кисейную занавесочку сменил бы на стальные прутья. Хотя тряпочку на окне можешь оставить.

Я промолчал, почему-то и у самого копошилась мысль насчёт железной решетки, но вслух сказать как-то стыдно.

Бабурнин вытаращил глаза.

– Ты чего?

— Это сейчас терпимо, – пояснил Черноклюв, – народ ещё не подумал, что дальше. Но вы же футурологи первой гильдии?

Бабурнин сказал живо:

– Беспорядки?

— Это во Франции беспорядки, – ответил Черноклюв, – а у нас будет такое, что и представить страшно. Как у вас с оружием?

– У меня травмат, – ответил Бабурнин бодро. – У жены электрошокер. А что?

– У меня карабин, – ответил я. – С той поры, как ты убедил приобрести.

Черноклюв буркнул:

– Ты глава политической партии! Обязан. Пусть мы и крохотные, но обязывает. Рекомендую, прямо сегодня пойти купить побольше патронов.

Бабурнин посмотрел на обоих встревоженными глазами.

– Вы серьёзно? Тогда и мне ружжо?

Черноклюв отмахнулся.

– Не успеешь. Там знаешь сколько бумаг заполнить и проверок пройти?.. Хотя попытайся. Справка, что не сидел и не сумасшедший есть?.. Вообще-то я на месте нашего правительства уже ввел бы военное положение.

Бабурнин умолк, ошарашенный, я сказал с неохотой:

– Не рано? У нас голодные толпы грабят магазины и жгут автомобили? Так у нас наоборот, полки ломятся от продуктов, покупателей стало меньше. Другое важно, на носу выборы в Госдуму. Отменят – не отменят?

Бабурнин сказал живо:

– Вряд ли. Повода нет.

Черноклюв проговорил медленно:

– Вы хоть понимаете, что будет?

Часть 1 Глава 4

Глава 4

По их лицам видно, что понимают. В уставе трансгуманизма положены основы здорового образа жизни, то есть человек должен постоянно работать над собой, повышать общую культуру, следить за здоровьем, по возможности заниматься спортом, а это значит, что по дефолту в нашей партии нет слишком тучных людей, что так удачно сказалось в эту эпидемию.

Черноклюв сказал сумрачным голосом:

– Как-то стремно. А вдруг наберем проходной балл?

Бабурнин заверил бодрым, как звуки пионерского горна на побудку голосом:

– Что значит вдруг? Наберем, как бабка надвое сказала.

Оглянулись на меня, я сказал очень серьёзно:

– По сути, наша трансгуманистическая партия была клубом по интересам. Собирались потрепаться, повыпендриваться друг перед другом, какие мы духовно богатые и с высоким ай-кью, а вокруг одни морды неумытые, но от нас не требовалось даже пальцем пошевелить! А что теперь?

Оба умолкли, всё верно, за места в Думе всегда сражались слоны вроде «Партия Народа», «Воля Простого народа» и «Воля Народа», а партии помельче устраивали митинги и всячески старались набрать проходной бал. Мы даже этого не делали, прикрывались отмазками, что это нечестно, политика – грязное дело… на самом же деле устраивало, что входим в некий элитарный клуб высоколобых, где ничего не нужно делать, зато считаемся умными, красивыми и с хорошими манерами.

Черноклюв прогудел с задумчивым видом:

– А что… Придется в самом деле что-то делать. Мы же видим соседей и тех, что прорвались к трону.

Бабурнин сказал живо:

– А кто сказал, что мы ни уха, ни рыла в политике?.. Доктор наук не берется за лопату, но, если нужно, выкопает любую канаву!.. Политика не сложнее квантовой запутанности.

Я оглядел обоих внимательно, мои ближайшие сподвижники, трансгуманисты со студенческой скамьи, умные и настойчивые, ещё не размагничены высшим образованием и высокими наработками в научной сфере.

– Ни уха, ни рыла, – повторил я, – потому что брезгаем опускаться до уровня нижнепоясников. Хотя и у нас всё то же самое как на уровне пояса, так и ниже. Но если придется, засучим рукава, зажмем носы и… справимся.

– Одной рукой? – уточнил въедливый Бабурнин.

– Нос можно прищепкой, – буркнул Черноклюв. – Тебе бы только не работать!

– Мы же интеллектуалы, – напомнил Бабурнин с горделивым достоинством.

– Но не интеллигенты, – возразил Черноклюв. – Шеф прав, так что и политикой займемся, если так карты лягут.

Он снова прошелся вдоль окон, распахнул дверь на балкон, вышел, мы с Бабурниным смотрели, как неспешно оглядывается на соседей по этажу, потом оперся руками о барьер и начал рассматривать внизу улицу.

Бабурнин бросил с сарказмом:

– Высматривает, как будет отстреливать толпы зомбей!

Черноклюв мрачно пробормотал:

– Зомбей не будет, а Росгвардию я бы уже задействовал. Молодежные банды вот-вот выйдут на улицы.

– Полиция не справится?

– Снаппер и её проредил, – сообщил Черноклюв, не поворачивая головы. – Не сыскарей, конечно, а бумажников, кладовщиков, диспетчеров… их не видим, но без них работа и тех, кто гоняется за нарушителями, застопорится.

Я вылез из-за стола, на экране быстрый калейдоскоп из новостей, больше всего показывают проклятую Америку и проклятую Англию, а также тупых немцев и дебилов французов, народу всегда нравится, когда у соседей дом горит, и коровы дохнут.

Вышел на балкон к Черноклюву, на улице легкий ветерок, Алиса тут же услужливо сообщила какое направление, сила ветра, влажность и что-то насчёт солнечной активности, что никогда не интересует молодых и сильных.

Народу на улице я не сказал бы, что стало намного меньше. При ковиде и плетцлихе иногда вообще как будто всё вымирало, а сейчас даже удаленку не ввели. Правда, сейчас и с ковидом бы никакой удаленки, потери экономики оказались намного больше, чем при смерти каких-нибудь пары миллионов человечиков, обоснование придумали бы красивое и гуманитарное, пипл всё схавает.

Бабурнин взял с собой тарелку с хрустящим печеньем, вышел к нам, повел носом по сторонам.

– Как у тебя соседи? – спросил он. – Толстые? Если что, можно прорубить стенку и присоединить их квартиру к твоей. Как только освободится.

– Типун тебе на язык, – сказал я. – Там мирные тихие люди. Правда, толстые…

Захлопали крылья, голубь спикировал и выхватил из его пальцев половинку печенья.

Бабурнин проводил растерянным взглядом обнаглевшее пернатое.

– Прям оптеродактелились! По всей Москве уже кабаны на улицах ходят, во дворах роются, а выгнать нельзя – штраф. И медведи в садах деревья ломают, доставая груши… Ну прям, Европа!

Черноклюв посмотрел вдоль улицы, задумался, проворчал невпопад:

– На что бы там не намекивали в прессе, но снаппер не дело рук ученых-интеллектуалов!

Бабурнин поспешно хрустел печеньем, пока наглые птицы не отняли, бить их нельзя, штраф только на первый случай, а дальше хуже.

Я сказал задумчиво:

– Но версия имеет право… Мрут как раз тупые…

Бабурнин накрыл ладонью остатки печения, энергично потряс головой так, что уши чуть не слетели на пол.

– А спортсмены? Это самые тупые люди на свете, но из них тоже почти никто не помер!.. Даже Януш Ковальский, хотя у него сто восемьдесят килограммов!..

Черноклюв сердито покосился в его сторону.

– Самые тупые, – заметил он сухо, – спортом не занимаются, это тяжкий труд!.. А Ковальский, да самый крупный в мире бодибильдер, я за ним слежу, на чемпионате мира выступали на одной сцене. Я перед ним просто микроб, на шестьдесят кило меньше!.. Правда, он и выше меня на голову. Может, снаппер бьет не по весу?

– Бьет по жиру, – напомнил я. – Всё-таки его у тебя пока что как на тощем поросенке, а по мышцам от тебя и Тезей убежит. Пока разжиреешь, снаппер помрет раньше.

Я вернулся в комнату, за мной потянулись и Бабурнин с Черноклювом. Бабурнин сразу подошел к кофемолке, интеллигентные люди могут пить кофе с утра до вечера, пошептался с нею, она игриво блымнула огоньками и весело затрещала высушенными зернами.

Я опустился в кресло, Черноклюв рухнул на диван, Бабурнин повернулся к нам, подставив под струйку кофе чашку.

– Ладно-ладно, – сказал он, – среди трансгуманистов вообще-то десять процентов профессиональных спортсменов! А высоколобые тоже не сидят перед жвачниками, либо в спортзалы, либо дома таскают штангу и машут гантелями.

Я сказал примирительно:

– Всякий, кто работает над собой и улучшает себя, уже трансгуманист. Или около. Трансгуманисты держатся лучше всех, но всё равно стремно. Мы шли медленно, а сейчас вдруг карта поперла!.. И не хочешь, а уже в первой пятерке, будто в дамках. Пятипроцентный барьер точно наберем!.. И тогда что, заседать в Думе?

Бабурнин сказал с сомнением, но уже и с тревогой:

– Пятипроцентный да, наберем. И что, мы в самом деле политики?

Сердце мое заныло, сам знаю, никто из нас не ожидал, что партию трансгуманистов словно какая-то волна вдруг понесла вверх, соскользнуть ещё не поздно, хотя и не знаю как, но спросил сердито:

– Это почему же?

Бабурнин наклонился вперед, всё ещё не выпуская из ладоней крохотную чашку, заглянул мне в глаза.

– У любой партии, – сказал он нехотя и с некоторым отвращением, не желая быть капитаном Очевидностью, – что прошла пятипроцентный рубеж, обычно верхушка уже давно в политике! Часть вообще трется в коридорах власти. А мы?

– Чужаки, – согласился Черноклюв. – Ну и что? Сейчас весь мир тряхнуло!..

Бабурнин покачал головой.

– В правительствах всех стран почти никто не помер от снаппера. На всех континентах чёрт-те что, но у власти всё те же мастодонты.

– А если наберем больше всех голосов?

Он вздохнул, а Черноклюв хищно рыкнул:

– По Конституции выдвинем своего, и никакие мастодонты не пикнут. Всё по закону! А что? Впервые на посту правителя страны может оказаться доктор наук с ай-кью большим, чем у всего нынешнего правительства!

Алиса неожиданно подала голос:

– Босс, у вас уже сорок два неотвеченных звонка!.. Вы всё ещё в думах о высоком? Вам нужен апгрейд!

Бабурнин подхватился с дивана.

– Ого!.. То-то мне Аркаша жаловался, что ты ему уже неделю не отвечаешь!.. Он не один такой с безответной любовью и преданностью? Давай работай, кэп!.. Ты у нас глава потому, что можешь заниматься и политикой, от чего мы всё ещё шарахаемся!

– Дошарахались, – буркнул я.

Алиса провозгласила с апломбом:

– Мы возьмем власть, и всех осчастливим! Ещё круче снаппера.

Черноклюв тоже поднялся, диван с облегчением вздохнул и попытался расправить вдавленные чугунной задницей мышцы.

– Ответь на звонок, – прогудел он, – теперь нам общаться придется чаще. Чую, идем в гору!

– По двое на виселицу, – буркнул Бабурнин.

– Чует он, – проворчал я саркастически. – Вот она какая, политтехнология! Бабка Ванга у нас в штате?

Черноклюв подхватил шляпу, кивнул, не сводя с меня серьёзного взгляда.

– Трудные времена, шеф, и вода мутная!.. Самое время ловить рыбу.

– И вовсе не удочкой, – добавил Бабурнин мечтательно.

После их ухода я плюхнулся в кресло, Алиса всё поняла, быстро вывела на экран данные всех, кто звонил, есть вообще от неизвестных, но кому-то да отвечу.

– Аркаша, – сказал я без охоты, – привет!.. Звонил?

На экране тут же появилось лицо Аркадия Ламма, подфотошопленное и глуповато надменное, но через пару секунд аватарка исчезла, вместо нее возникла модерновая квартира и он сам, элегантный, идеально подстриженный и даже дома в костюме и с хорошо подобранным галстуком.

– А-а, – сказал он саркастически, – прилетел, да?.. Шеф, Платон сказал: «Те, кто достаточно умен, чтобы не лезть в политику, наказываются тем, что ими правят люди намного глупее их самих». Что скажешь?

Я мгновение всматривался в его как бы застывшее лицо, у него с детства какие-то проблемы с психикой и потенцией, потому рос крайне нервным, чувствительным, всегда настороже, мозг не перестает работать даже на вечеринках, из-за чего ещё в школе выделялся как объемом получаемых знаний, так и предельной чувствительностью, всегда заранее зная, откуда ждать неприятностей, а где открывается окошко возможностей.

– Спасибо за подсказку, человек в футляре, – сказал я, – или, если по-модному, капитан Очевидность. Только что говорили с Черноклювом и Бабурниным. Разве не для того создавали партию трансгуманистов, чтобы нарушить эту тысячелетнюю традицию?.. Но превратились в элитарный клуб, с чем пора заканчивать. Самое время подать и нам голос.

Он произнес несколько напыщенно:

– А у интеллигенции он не обязательно должен быть пищащим, как у красного слона Шкловского, верно?

– Верно, – подтвердил я. – Объяви общий сбор. Снаппер нас не тронул, но страну тряхнул.

– Будем захватывать новые позиции? – уточнил он.

Я пояснил раздраженно:

– Те, что для нас освободил снаппер. .

Он вскрикнул:

– Шеф!.. Вы совсем оторвались от жизни… ха-ха!.. простого народа! «Воля народа» уполовинена, а «Воля простого народа» в раздрае, уцелело мало, да ещё и передрались… На вторник, хорошо?

– Давай, – одобрил я. – За неявку рубим головы! Как сказал великий Ильич, вчера было рано, завтра будет поздно!

Часть 1 Глава 5

Глава 5

Папа Римский выступил с проповедью, в которой назвал снаппер божьей карой, ниспосланной за грехи человеческие. На удивление, эти слова приняли по всему миру без привычного отторжения, дескать, церковь может говорить только глупости, зачем слушать этот исторический пережиток.

Возражающих оказалось мизерно мало, остальные молча соглашались, что да, разожрались, зачем такие нам, только нагрузка на бюджет и на экологию. Вслух, конечно, никто такое не скажет, нехорошо одобрять гибель людей даже снаппером, эти жиртресты тоже как бы люди, но про себя и в своих компашках ржали и травили смачные анекдоты.

Что делать, люди жестоки с проигравшим, а толстяки – они самые. Потом да, будем выражать сожаление, у кого-то и вполне искренние, но пока что в общество царит только чувство облегчения, погибли другие, а не мы. А мы, значитца, хорошие, правильные.

Мы с Бабурниным и Черноклювом сидели на моей кухне, она, как теперь принято, совмещена с гостиной, так что это самая большая и уютная комната, Бабурнин то и дело вскакивал, подгонял настройки моего кофейного комбайна, то зерна слишком крупные, то помол мелкий, мы же с Черноклювом возлежали в креслах, как два ленивых тюленя. Хотя Черноклюв больше тянул на моржа, да не простого, а матерого вожака стотысячной стаи.

Бабурнин включил кофейный и, наклонив голову набок, прислушался к треску размалываемых зерен, кивнул, довольный своей работой, а нам сказал с предостережением:

– Вы тут не шибко радуйтесь снапперу!. Унес массу платежеспособного населения, а хайтек как раз и кормится с массовости!.. Больше народу, больше денег с налогов.

Черноклюв лениво отмахнулся.

– Налоги с пособий и БОДа?.. Не смеши. Все эти деньги останутся в бюджете. Масса денег! А вот вслух да, выражай скорбь и сожаление. Можешь даже всплакнуть на публике. Демократы запишут тебя к своим. В меньшинства.

Бабурнин дернулся.

– Только не в меньшинства!

– Ну, умные тоже всегда в меньшинстве…

– Это другое меньшинство! – сказал Бабурнин. – Нечего меня тут обзывать одноногой негритянкой-трансгендером!

Я сказал мирно:

– Узбагойся. Ты же знаешь, Лукулла знает весь мир, хотя только жрал и закатывал пиры. Даже Эйнштейна знают меньше. Популярность жрунов куда выше, чем великих мыслителей. Жрать – это здорово, всякий знает. А мыслить... Чё это, а?

Он сказал сварливо:

– Ну вот, сам признался.

– В чем? – спросил я. – В понимании ситуации?.. Да, это тенденция. Правильная в нынешнем положении. Было время, когда нужны были грамотные рабочие, инженеры, а сейчас уже не нужны эти толпы дешевой рабочей силы! Но не расстреливать же теперь ставших ненужных?

Он уставился на меня исподлобья.

– Для этого придуманы чайдлфри, геи и лесбиянки, чтобы резко сократить население. Это работает! Но зачем рекламы застолий, спорта, развлечений и бесконечных вечеринок?

– Для того же, – пояснил я. – Человек, который сладко ест и пьет, развлекается и вообще проводит жизнь в весельях и курортах, не рвется заводить детей и урезать расходы на удовольствия. Так что успокойся, эта реклама веселья не продлится долго.

Он сказал зло:

– А сколько? Чтобы сократить толпы народа хотя бы вчетверо, нужно два-три поколения!

Я сказал успокаивающе:

– Не волнуйся, на подходе ещё пара направленных эпидемий, что уберет три четверти населения.

Он насупился.

– Врешь? Это будет слишком понятно. Правительство сметут и повесят на фонарях. Или на балконах, так даже красивше.

– Первая волна, – сказал я почти ласково, – унесет всех толстых вне зависимости от расы, веры и национальности. Это демократично!

Он задумался, кивнул.

– Ну да, таких большинство из низов. Элита держит себя в кулаке: спортзал, бег, гантели. А вторая волна?

– Точно не знаю, – ответил я, – есть только предположение главного направления. Но чистка уже идет, дружище. Закулиса не дремлет! Она работает на нас.

– На кого, на нас?

– На себя, – уточнил я, – и на тех, кто будет в обществе грядущего мира.

– На слуг?

Я поморщился.

– Ну что ты как-то слишком уж... Те, у кого больше возможностей, помогают тем соратникам, у которых возможностей меньше. На взаимопомощи и выросла наша цивилизация.

Черноклюв, безмятежно откинувшись на стенку в роскошном кресле, сказал миролюбиво:

– Программа запущена. Мы вот пьем кофе, а нас прет всё выше.

Бабурнин сказал с недоверием:

– В Госдуму пройдем?

Оба повернулись ко мне, я сказал нехотя:

– Боюсь, пройдем…

– Ещё как пройдем, – заявил Черноклюв с солидностью в голосе, – а что, кто-то готов попятиться?

Бабурнин смолчал, бросил на меня красноречивый взгляд.

– Мы как-то не готовы, – пояснил я. – Наша партия, если честно, это мечтания интеллектуалов. Мы даже над уставом работали месяц, а потом бросили!.. Не приучены ходить строем…

– Нужно перестраиваться, – сказал Бабурнин неожиданно жестко. – Если не мы, то кто?.. Остальные ещё хуже.

Я вышел на лоджию, она у меня тянется отсюда от спальни, улица хорошо освещена, перебоев с электричеством нет, первые этажи отданы под кафе, рестораны, шашлычные, закусочные, кофейни, кафетерии, бары, и везде полыхают ярко и зазывающе мастерски созданные рекламы, над которыми трудились больше и с огромным удовольствием специалисты высшего класса, это не какой-то экскаватор разрабатывать!

Народу на тротуарах почти столько же, хотя и понятно, толстяки больше сидели и лежали дома на диванах перед телевизорами. Теперь, когда их не стало, худым, как пошли упорные слухи, достаются их квартиры. Кому от покинувших мир родственников, кто-то дешево покупает у тех, кому досталось по две-три, так что радующихся снапперу больше, чем горюющим по усопшим толстякам, люди есть люди, и с мест они не сойдут, как заметил однажды Киплинг.

Странная реакция в обществе: с одной стороны жалость и сочувствие, люди гибнут, а с другой скрытое злорадство, дескать, а вот не надо было так разжираться, теперь нате!.. Не будет больше исков к транспортным службам, что у них дискриминационно узкие двери, не будут штрафовать владельцев кинотеатров, что сиденья не для их раскормленных жоп…

За спиной послышались шаги, с чашкой кофе к нам вышел довольный и сытый Черноклюв, кивнул на улицу.

– Такси стало меньше, заметили?

– Зато сколько «скорых»! – ответил я.

Пешеходы всё так же, как муравьи, двумя цепочками, часто заходят и надолго исчезают в этом множестве гостеприимно распахнутых дверей, всё привычно, только на проезжей части то и дело сигналят автомобили «скорой помощи». Говорят, под санитарные срочно переоборудовали даже простые «газельки», да и с ними не успевают госпитализировать всех заболевших.

Бабурнин из комнаты крикнул:

– Эй, народ! Посмотрите, что творится!

Мы с Черноклювом вернулись в гостиную, на большом экране телевизора, который я не включал уже несколько месяцев, идут репортажи уже не о снаппере, стал понятен, каждый знает, бояться или не бояться, а вот что творится в мире, это же Колизей с ареной на весь мир!

– Богобоязненный русский народ, – говорил громко и приподнято диктор, – всё терпит, ни одного открытого бунта, в то время как, смотрите-смотрите!... вольнолюбивая Франция бурлит от Бреста и до Марселя, Париж в огне, во всех городах горят оставленные на улицах автомобили, разбиты все витрины магазинов, а митинги протеста быстро перерастают в кровавые столкновения!

Черноклюв сказал с тяжёлым сарказмом:

– Вольнолюбивая… ага… А против чего протестуют?

Бабурнин предположил нерешительно:

– Наверное, против снаппера?

Черноклюв подвигал головой из стороны в сторону.

– Они всегда протестуют. То ли дело практичные немцы. Без проволочек и весьма организованно взялись формировать новые правительства и обновлять власти в федеральных землях. В Баварии, к примеру, уже шестой раз, в Саксонии восьмой, а в самом Берлине всё ещё стараются найти консенсус между партиями. А пока в стране всё дисциплинированно и демократично рушится, горит и пахнет. Шеф?

Я с кряхтением опустился в кресло, на балконе вроде бы продуло спину, а её работникам сидячего труда надо беречь особенно.

– Да вижу, – ответил я, – вижу. По ЕС вообще тьма. В Румынии грабежи, на Балканах сразу же дружно и с песнями пошли резать друг друга, но усмирять некому, хотя все штатовские военные базы уцелели, там почти никто не погиб от снаппера, но нет приказа вмешиваться. Правда, сами Штаты снаппер вычистил быстро и с удовольствием, осталось немногим больше трети населения!..

Черноклюв опустился в кресло рядом. Посмотрел было на кофемолку, но поленился заказывать, Оптимуса у меня ещё нет, а самому идти за чашкой лень.

– Не надо было разъедаться до свинского состояния, – буркнул он. – Зато элита уцелела?

– Вся, – сказал Бабурнин так гордо, словно это он её спас и сохранил. – Боюсь, Штаты выйдут из снаппера самыми обновленными и сильными. В их армии около трех миллионов человек, активно действующих около двух миллионов. Правда, в Китае чуть больше трех миллионов военных, но все они там же, в Китае, а Штаты охватили базами весь мир! К тому же на армию тратят девятьсот пятьдесят миллиардов в год, ни в одной стране и близко не подползли к такой цифре, хотя по затратам на армию Штаты занимают только двадцать шестое место в мире.

– Хорошо живут, – сказал Черноклюв недовольно. – Сказано, буржуи. У них даже пролетариат буржуйский. – А у нас как?

Бабурнин, который всегда во всем в курсе раньше всех, ответил с некоторой неохотой:

– Сместились со второго на третье, а некоторые считают, что даже на четвертое.

– Что так? – спросил я, хоть и без всякого интереса, примерно знаю тенденцию, а в таком случае можно и без цифр. – Алиса, сделай сахарного печенья!

Она ответила суровым голосом женщины в годах:

– Когда вы сдавали последний анализ на сахар?

– Гликемический у меня в порядке, – ответил я недовольно. – Делай, говорю!

Она сказала плаксиво:

– Это принуждение, злостный харассмент!.. Ваше досье для суда в Гааге растет!

– Я тебя возьму адвокатом, – пообещал я.

– О, тогда ладно, – сказала она милым щебечущим голоском. – Давно мечтала побывать в Гааге и посетить несравненный Маурицхёйс!.. Печенья сколько штук?

– Килограмм, – ответил я, – а штук сколько получится.

Бабурнин заговорил трагичным голосом:

– В Штатах на следующий год выделен на армию триллион долларов, а у нас, напротив, меньше, чем в прошлом году. Это недопустимо! Это какой-то хитрый план?

Я вздохнул.

– У нас и без хитрых планов чужак ногу сломит. Не просто же так знаменитый Миних сказал: «Россия управляется непосредственно Господом Богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует». Мы ж такого можем натворить…

Черноклюв прогудел:

– Мы восстанавливаем Украину, теперь это наши земли, а НАТО ещё громче кричат, что у них оборонительный союз, нападать никто и не мыслит.

Бабурнин сказал люто:

– Кричать можно что угодно, это же политики! Сами воевать бздят, но дураков на свете много. Им верить нельзя! Только мне можно. Да и то не всегда.

Черноклюв заметил гордо:

– А мы безбашенные! Руки чешутся вдарить ядеркой по богатым и толстым.

JetNut закончила хрюкать и щелкать, распахнула крохотные воротца, оттуда выдвинулся поднос с горкой сахарного печенья с орешками.

Бабурнин схватил один, охнул, обжигая пальцы, и торопливо бросил в рот, известно же, что пьем и едим суп такой температуры, в котором и секунды не продержим палец.

Черноклюв отвернулся было, трансгуманисты не лукулловцы, но потом, забывшись, сгреб в широкую ладонь сразу полдюжины печенюшек и начал отправлять по одной, как орешки, в рот.

Бабурнин загляделся на его ладонь, даже про Америку забыл, у Черноклюва ладонь настолько огрубевшая, как у кузнеца с тридцатилетним стажем, что только штанга не творит даже с интеллигентами.

Я сказал мирно:

– По толстым ударил снаппер. Наш ситуационный союзник.

– Штатам помог ещё больше, – тут же напомнил Бабурнин. – Толстых и жирных у них было навалом. Теперь Штаты, как то пернатое из огня!

– А у нас толстых и было меньше, – заявил Черноклюв. – Ты сводки Минздоровья видел? Всего треть полегла!

– По-твоему, это мало?

Черноклюв, не забывая хрустеть печеньем, ответил с некоторым злорадством, нас здесь всего трое, все свои, говорить такое можно:

– А ты видел что в других странах?.. Вон румыны почти все вымерли. И половина Греции, там покушать любят. От Италии осталась треть населения. Немцы да, молодцы, потеряли где-то десятую часть, а вот горячие испанцы почему-то заплыли жирком настолько, что половина страны растаяла, словно снег под жарким солнцем.

Я уточнил:

– Но англичанка ещё гадит?

Он ответил с тем же злорадством:

– Помнишь, вы в детстве пели: «…англичанок длинноногих мне вовек не полюбить», а теперь там все толстые и коротконогие, всё-таки половина из Пенджаба и Тамилнаба, а местные уже опенджабились…

Он отмахнулся.

– Тогда не жалко. Пусть хоть все вымрут! Алиса, это не записывай, у тебя самое лучшее печение в мире!

Часть 1 Глава 6

Глава 6

Все сотни лет существования человечества… человек голодал. Частенько вымирал от голода настолько, что популяция сокращалась до бутылочного горлышка. Голодал, будучи лемуром, обезьяной, кроманьонцем, и так вплоть до прошлого века.

И тут как-то внезапно генетики создали новые сорта пшеницы, что давали пятикратные урожаи, а засевать можно стало те пространства, где ничто не росло, скот перестал дохнуть от любого вируса и само привычное словосочетание «падеж скота» исчезло.

Человек впервые наелся! И не просто наелся, организм, приученный голодом в миллионы лет, требовал есть в запас, потому что пока толстый сохнет, худой сдохнет.

И люди ели. К тому же еда становилась всё вкуснее, лакомее, доступнее и дешевле. Впервые её закупали столько, что портилась, часть выбрасывали.

И вот тогда и началось быстрое и стремительное ожирение сперва отдельных человечиков, а потом и всего населения. Трудно удержаться при виде еды. Ну как не есть, когда вот она? Да ещё и восхитительно лакомая…

И это вот слишком стремительное ожирение человечества надломило нечто очень важное для выживания. Когда человек заболевает – он худеет. Когда заболело человечество – оно тоже начало быстро худеть.

Сегодня Бабурнин и Черноклюв ушли оба уже в полночь, напомнили, что завтра съезд трансгуманистической партии. Не всей, конечно, у нас даже денег нет, чтобы арендовать большой зал, просто в помещении офиса на Подсосенском переулке соберется штаб, а точнее, инициативная группа, потому что в президиум выбирали лучших, а лучшие предпочитают работу собраниям, даже если нужно сидеть в президиуме.

Трагедия русской интеллигенции в том, что всегда брезговала лезть в политику, за что получала власть куда глупее её самой. И вот снаппер, словно решил помочь рефлексирующим умникам, огненной метлой начал убирать тех толстожопых, что голосуют за того кандидата, который болеет за их футбольную команду и смотрит бои ММА.

Но всё же в нашем сложнейшем мире он натворил, натворил… Во всех странах наперегонки разрабатывают ИИ, он ещё не обрел сознание и вряд ли обретет, но с каждой неделей становится всё мощнее и мощнее. Открытия с его помощью сыплются горохом, еле успеваем хватать, уже не соображаем с ходу, что полезно, а что крайне опасно, а следом сыплются ещё и ещё из области биологии, ракетных двигателей, аккумуляторов, взрывчатки, передачи энергии из космоса…

И вот пришел снаппер и всё изменил. Две трети открытий пошло бы на то, чтобы ублажать толстожопых, двери везде делать ещё шире, торты крупнее, а теперь что? Много дизайнеров останется без работы.

Пока ехал к особняку в Подсосенский переулок, где наша штаб-квартира, позвонил Фединцев, сообщил, что их «бессмертная» мышь прожила уже два с половиной года, а больше двух они не живут, продолжаем наблюдать, хотя по анализам видно, будет жить, пока что-то не убьет, но это будет не мышь в черном плаще и с косой смерти.

Я всмотрелся в его сияющее лицо на экране бортового компьютера.

– Догадываюсь, чем заняты сейчас.

– Это пока тайком, – сообщил он заговорщицки.

– У нас это возможно?

– В нашей стране? – ответил он с иронией. – Россия – страна возможностей. Пока регулятор рассмотрит заявку и даст положительный ответ, а он наверняка начнет тянуть и сопли жевать, у нас будет всё готово. Ты как, настроился?

– Давно, – ответил я. – Надеюсь, я у тебя в списке.

– В первом ряду, – сообщил он. – Хотя хотелось бы сперва на собаках. У меня сердце кровью обливается, мой Хрюндик совсем старый, скоро умрет, сколько той собачьей жизни… Ещё бы лет тридцать, каким бы умным стал?.. Хоть сразу в партию «Воля народа»! А ещё лет триста – уровень рядового трансгуманиста.

Я вздохнул, сам всегда страдаю, когда щеночек, что помещался в ладони, вырастает, стареет, седеет, а потом помирает, и так снова и снова, уже ради собак добивался бы бессмертия.

– Это мы с тобой готовы пропустить впереди собак, но тех, кто боится помереть в этом году знаешь сколько?..

Он ухмыльнулся.

– Ещё бы! Почти все правительства в полном составе и самые успешные миллиардеры! В их личных институтах уже давно топчут дорожки к бессмертию человека!

– Переманивают? – спросил я с интересом.

Он кивнул, поморщился.

– Предлагали и сейчас предлагают поработать у них. Условия сказочные, но везде работы заточены под одного-единственного человека… А мы, чудаки-трансгуманисты, думаем о человечестве. Бзик у нас такой.

Я ощутил тянущую тоску, поежился, сам чувствую как голос дрогнул от жалости к себе и необходимости наступить на эту жалость во имя выживания всего нашего вида человеков.

– Я готов… Но сейчас пожар в нашем общем доме. Пока буду спасать себя лично, может гыкнуться весь наш вид. Да и вообще даже бессмертным придется каторжаниться на великих стройках коммунизма... Все начатые и даже запланированные на десять лет заводы сами не вырастут!..

Он кивнул, но в глазах оставалось море печали.

– Ты оптимист. Какие заводы, скоро на земле ни человека не останется. Я не о снаппере, как понимаешь.

Он отключился, на экране некоторое время скользили новости о снаппере, то и дело влезает реклама о новых способах приготовления вкуснейших шашлыков, отдыха в Турции и новинок моды. Я отключил звук, отвлекает, мысли прыгают с одной на другую, и все указывают на Армагеддон, такой понятный, но в то же время неотвратимый.

Термоядерный синтез осуществили в этом году, в следующем начнут строить где надо и где не надо, потоком идут обещания, что уже к концу этого года ИИ превзойдёт человеческий разум, а там начнет молниеносно апгрейдить себя, но это больше для того, чтобы выбить больше инвестиций, но за пару лет ИИ точно догонит и обгонит человека. Ещё ряд прорывных технологий обещают уничтожить мир не когда-то там, а в ближайшие год-два, и ничто из этого не поставить под всемирный контроль: стран на планете около трех сотен, у всех амбиции, претензии, старые и новые обиды, требования, хотелки.

Если по уму, то немедленная глобализация должна быть проведена вот прямо щас, иначе гибель всем. И неважно, согласно с нею демократическое большинство или нет.

Уже победно загремели локальные войны, в Африке и Средней Азии за воду и вообще за ресурсы, в Европе из-за обострения идеологических разногласий, а в тесной европейской семье любая война даже между государствами есть война гражданская. Такое вообще недопустимо в наше время, но человек в своей основе всё ещё зверь и самая тупая скотина, потому для него допустимо всё, вот и стал царем природы, но не стал царем самому себе. Потому про безбашенных раньше говорили, что без царя в голове...

Звонок и вибрация в браслете напомнили, что я ещё в этом неуправляемом мире, Алиса уловила мой вздох, моментально включила связь.

На экране лобового стекла появилось крупное лицо Влатиса, одного из членов комитета, старательного и очень работоспособного инженера, кстати, одного из ведущих специалистов «Ангстрема».

– Шеф, – сказал он с ходу вместо «драсьте», – наша партия растет как-то очень уж…

– И ты заметил? – спросил я с издевкой.

– Растет, – договорил он, не обращая на мой тон, – но опосредовательно. Больше за счёт того, что ведущие партии тают, как снег на сковородке. Снаппер восстанавливает справедливость!

– Снаппер?

Он пояснил с удовольствием:

– Ай кью членов партии «Воля народа», как все знаем, в районе восьмидесяти – девяноста баллов!

– У их Мироненко, – напомнил я, – сто пять.

– Лидер есть лидер, – согласился он снисходительно, – но у нас даже средний балл от ста тридцати до ста сорока! А у нашего генералиссимуса, это я вам подпискиваю, хоть и не тянет на сто пятьдесят, как у Стивена Хокинга или Эйнштейна, но сто тридцать девять, в полтора раза выше, чем у нынешнего президента! И уж, конечно, выше, чем у любого из лидеров предвыборной гонки.

Я сказал строго:

– Только не козыряй такими цифрами. Это недемократично.

Он сказал оптимистически:

– А насрать на такую демократию, что сдерживает прогресс! Наша партия должна рулить миром!

– Мало ли что должна, – возразил я. – Мир устроен по праву сильного кулака, а не могучих извилин.

– Пора перестроить, – сказал он зловеще. – Черноклюв и Бабурнин уже пишут вашу предвыборную программу. Вам только подмахнуть…

– Ещё чего, – сказал я. – Нам нужно ещё в Думу пройти!

– Это с гарантией, – сообщил он. – Проходной балл набран два дня тому! А программа будет писаться долго. Ещё сотню правок внесем!

– Это точно, – пробормотал я.

Он радостно растянул рот до ушей.

– Я всем так и сказал, шеф одобрил!

Он отключился, я почти видел как сообщает своим, что моим волевым решением вступаем в последний и решительный, ставки никогда не было такими высокими.

Я молчал, откинувшись на спинку сиденья и погрузившись в хаотические мысли. Конечно, если по уму, то наша партия трансгуманистов должна править страной, но когда в России жили по уму?

С другой стороны, когда как не сейчас попробовать взять то, что нам принадлежит по праву наиболее интеллектуально развитых в стране и в мире?

И вообще-то пора, чтобы страна управлялась не сильными, а наконец-то умными.

На перекрёстке, где раньше стоял милиционер-регулировщик, когда меня водили в детсад, прямо под светофором широко и нагло расставил толстые колеса похожий на жабу автомобиль в камуфляжных цветах.

Кузов открыт, там, облокотившись о крупнокалиберный пулемет, с княжеским величием пускает кольца сигаретного дыма крупный мужчина в комбинезоне таких же расцветок, как и его средство передвижения.

Ни фига себе, мелькнуло у меня ошалелое. Здесь что, Израиль или Франция?.. В России всё тихо, но если начнется, никакие бэтээры с пулеметами не остановят. Пан или пропал, какие компромиссы, мы же не сраная Европа!

Осторожно объехал этот милитаризм, со снаппером таким образом борются, что ли, ни фига себе у нас отечественная медицина, повел автомобиль в сторону Курского вокзала, Подсосенский переулок там, крохотный и незаметный, как вся наша партия трансгуманистов.

Во дворе нашего офиса припарковались с десяток авто, это много, народ предпочитает пользоваться метрополитеном, там без пробок, да и такси с автопилотом стало дешевле некуда.

В помещении как никогда многолюдно, даже в коридоре бурно дискутирующие группки, воздух жаркий, меня приветствуют жизнерадостными воплями, что-то никто не в панике от снаппера, странная какая-то пандемия. Как только худые поняли, что их не заденет, сразу же возликовали, и нет сочувствия к погибающим толстякам.

Технический прогресс последние полста лет двигался вперед семимильными шагами, оставляя мораль и культуру далеко-далеко позади, а сейчас вообще рванулся так, что все моральные ценности остались за горизонтом, в том числе и жалость к ближнему.

С другой стороны, то ценности прошлого мира. Если в нашем и вспоминаем какие-то мысли Фёдора Михайловича, то лишь для подтверждения своих слов, а если его нравственные ценности не совпадают с нашими, то понятно, устаревшие, каменный век, как ещё не сбросили с парохода современности?

В переполненном зале навстречу ринулся Кирилл Шнырев, взлохмаченный и вздрюченный, глаза горят, как у голодного кота, запрыгнувшего на большую толстую рыбу.

– Шеф, – вскрикнул он, – что творится, что творится!..

– Ну-ну, и что творится? – спросил я.

– Опросы показывают, – выпалил он с жаром, – наш кандидат наберет одиннадцать процентов!..

Я на ходу отмахнулся.

– У «Воли простого народа» почти семьдесят.

Он вскрикнул:

– Это прошлый расклад! А сейчас там все только и думают, как выжить, им не до кабинок для голосования!

Я пробирался через толпу к задней стене, там нечто вроде сцены со столом с красной скатертью и тремя стульями, один держат для меня свободным, пока ещё уважают.

Следом за мною пошел Ворт, один из активистов, жарко доказывал мне на ходу, что у «Воли Народа» электорат почти весь из люмпенов на пенсии или на БОДе, потому не просто толстые, а разжирели, им сейчас не до выборов президента, да и вообще…

Да и вообще, додумал я, поднимаясь на сцену. Половина, а то и больше, там вымрет. Странно, не ощутил печали, как следовало бы гуманисту и просвещенцу, только небольшая тревога, что мусора на улицах будет больше, да водопроводчика ждать дольше, а то и самому придется, Optimus только через полгода появится в наших магазинах.

Да, в самом деле, непонятно даже, никакой жалости, даже некое удовлетворение, что вот лично я старался не пережрать, пролил ведро пота в спортзале, но сейчас вот получил пряник, а у толстых и ленивых, что эти пряники хавали без счёта, сейчас разом отобрали и пряники и… вообще всё.

Как сказал великий Гёте: «Жизни только тот достоин, кто с бою каждый день берет!». Точно, предвидел разгул этих ковидов, плецтлихов и снапперов.

Черноклюв и Бабурнин поднялись навстречу, предельно почтительно и с поклонами ответили рукопожатиями на мою протянутую руку, но это для зала, народ должен видеть как встречают лидера даже члены президиума, короля играет свита.

Садиться я не стал, надел улыбку пожизнерадостнее и, повернувшись к залу, где половина мест уже заполнена, сказал с подъемом:

– Пандемия пандемией, но жизнь идет!.. Власти не повторят ошибку с ковидом, когда из-за ограничений почти рухнула экономика. Медики знают свое дело, как и власти, а мы должны делать свое. В том числе как можно лучше провести предвыборную кампанию!

Бабурнин уловил мой кивок, как только я начал опускаться, вскочил, быстрый и живой как ртуть, заговорил быстро и с подъемом:

– Власти в победе правящей партии уверены! У них всё под контролем. Комендантский час не объявлен разве что в Сибири. В остальных регионах, особенно в южных, войска Росгвардии патрулируют улицы в усиленном режиме.

— Что за режим? – крикнули из зала.

– С бронеавтомобилей, – немедленно ответил Бабурнин, – пересели на бронетранспортеры.

– Ну и что?

– Вид крупнокалиберных пулеметов, – пояснил он, – хорошо охлаждает горячие головы, что уже начинают бузить на улицах. Пущен слух, что дан приказ стрелять без предупреждения.

Черноклюв добавил солидно:

– В Дагестане военное положение. В Ставрополе на окраине города блокпосты. Бронетранспортеры охраняют городской центр, мэрию, казино и прочие жизненно важные учреждения.

Не поднимаясь, я громко сказал в затихший зал:

– Вот видите, у нас не Франция. Наш электорат трижды подумает, прежде чем выйти на улицу и разбить хоть одну витрину. Для этого нужно ещё слезть с дивана.

Кто-то крикнул из зала:

– Народ откармливали, чтобы с дивана слезать было тяжко.

Бабурнин сказал с подъемом:

– Посмотрите, что я сейчас выловил!

Он щелкнул переключателем, на экране появилось несколько наползающих один на другой графиков с устремлёнными верх и вниз ломаными цветными стрелами.

Не успел раскрыть рот для пояснений, как в зале кто-то вскрикнул ликующе:

– Это что, в Штатах вперед рванула партия Золтана? На два с половиной процента обгоняет «Ещё раз сделаем Америку великой» и на четыре «За демократию и тридцать гендеров»!

Черноклюв прорычал:

– Сомнут. Не допустят. Кто же пустит умных во власть? Им нужны послушные…

– Кому, рептилоидам?

– Закулисью, – отрезал Черноклюв веско. – С другой стороны, партия трансгуманистов это не партия рабочих Детройта, интеллект повыше, но трансгуманисты для этого тупого мира какая-то аберрация. Для торжества демократии умные должны подчиняться идиотам. Да и сами под них косить, чтоб не побили.

Из зала кто-то заметил скептически, я узнал Знака, одного из самых активных, хоть и задиристых трансгуманистов:

– А где не так?

Я поднялся, сказал веско:

– У нас. Демократия в России не успела закрепиться, хотя союз рабочих и крестьян был назван главной силой, а интеллигенция – лишь тонкой прослойкой между этими жерновами. Но сейчас, как видите, сама природа нам помогла!.. Сколько набирает наша партия, кто скажет точно?

Из зала к столу президиума вышел с раскрытым планшетом в руках один из моих заместителей, Фауст Тютюнников, сел за стол, не отрывая взгляд от экрана планшета.

– Почти одиннадцать с половиной!.. – сказал он мягким, но торжествующим голосом. – Мы обходим, обходим всех!.. Даже подумать боязно… А вдруг выгорит?

Черноклюв взглянул на него сверху вниз с упреком в глазах.

– У Золтана получается, а мы не трансгуманисты?

Я постарался ответить уверенно, хотя от дурного предчувствия сердце заныло:

– А для чего мы партию создавали?

Бабурнин и Фауст переглянулись, в их глазах я прочел, как это для чего, а вот чтобы собираться в компании интеллигентных и хорошо воспитанных людей с высшим образованием, а это значит со степенями и уровнем ай-кью выше ста пятидесяти, пить коктейли и хорошие вина, со вкусом говорить о духовных ценностях и лениво поругивать тупое правительство, что потакает быдлу.

Черноклюв медленно громыхнул:

– Спокойно, спокойно!.. Вы же понимаете, никакой демократией нельзя оправдать, когда власть на основании предпочтений простого человечка решает за умных, что и для них, то есть, нас, хорошо или плохо.

Из зала донесся полный иронии голос Аркадия, тоже одного из самых активных трансгуманистов:

– Зато демократия!

Я ответил с пролетарской ясностью:

– В жопу такую демократию. Хватит, наигрались. Дидро был не прав. Нам пора вылезать из этой простонародной задницы.

Аркадий спросил с великосветской задумчивостью:

– Почему «простой народ» хорошо, а «простонародье» плохо?

– Уже и простой народ хуже некуда, – сказал я. – Потому что уже никому не нужен. Так что выше знамя интеллигенции, гнилой прослойки между двумя основными классами рабочих и крестьян, уходящих в светло-тёмное прошлое!

Черноклюв громко на весь зал вздохнул.

– На сегодня гнилая интеллигенция оказалась единственным здоровым элементом общества. Маркс и Ленин уже в гробах зажмурились и зафейспалмились.

Он длинно и зло выругался, умело избегая обсценных слов, Аркадий горестно вздохнул и даже откинулся на спинку стула в зале, чтобы оказаться как можно дальше от простолюдина с докторской степенью.

Я сказал Аркадию с усмешкой:

– Ты думал, он интеллигент, а он оказался интеллектуалом! Это две большие и разные разницы, как говорят в Одессе и в Госдуме. Ладно, идем дальше. Я тоже не думаю, что нам дадут прорваться в лидеры, но… а вдруг?

Вообще-то у нас все дискуссии развиваются стихийно, а президиум просто дань традициям, лишь когда споры переходят в крики, председательствующий, а это обычно я, вынужденно прерывает и возвращает всех к своим баранам, чтобы вернуться к общению, как надлежит ученым, а не таксистам или спортсменам.

Часть 1 Глава 7

Глава 7

Последние десять лет словно некто намеренно проводил политику, чтобы человеческие существа разжирели как можно больше. В интернете куда не сунься, сперва нужно продраться через ворот кулинарных советов как быстро и без усилий сварганить шикарнейший завтрак, обед и ужин, а также чем перекусить между ними сытно и с наслаждением.

В магазинах всё-всё для брюха, многие предлагают уже готовые блюда, а служба доставки готова вручить тарелку с ещё горячим в течение десяти минут.

В результате по улицам Москвы ходят толпы трехсоткилограммовых бодипозитивистов, потому снаппер продолжает бушевать у нас и по планете. Медики осторожно предположили, что пандемия перейдет в рядовую эпидемию через полгода, а там за два-три месяца стихнет, вирус мутирует во что-нить безобидное.

Власти хватаются за головы, уже сейчас удар по экономике, логистике, добыче полезных ископаемых, а что дальше, если в самом деле ещё полгода? Планета и так обезлюдела почти наполовину!

Но для нас, трансгуманистов, самым большим потрясением оказались выборы. Партия вползла в тройку лидеров, получив право выставить свою кандидатуру на пост президента страны. Правда, «Воля народа» и «За Великую Россию» идут с огромным отрывом, но мы сумели перевалить барьер, никогда такого не было.

Бабурнин, он глава исполнительного комитета, спешно созвал съезд, заранее объявив тему: кого выдвинем на пост главы страны? Неделя на подумать.

Когда мы втроем возвращались от нашего офиса уже домой, время позднее, Черноклюв недовольно прогудел:

– Кого, кого… Для меня этот вопрос решен. Того, кто создал эту партию. Кто не дал ей рассыпаться и не разбежаться.

Бабурнин кивнул, я произнес с сомнением:

– Против меня говорит возраст. Шестьдесят три года, знаете ли…

Черноклюв буркнул:

– Сейчас даже девяносто не возраст для мужчины. У женщин бальзаковским стал интервал между шестидесятью и семьюдесятью годами.

– Не, – сказал Бабурнин живо, – мне таких не надо. Жену постоянно посылаю омолаживаться!

Я то и дело бросал взгляд в зеркало заднего вида, за нами упорно держится черный внедорожник, достаточно мощный, на таком привычнее ездить по лесу, да и по болоту промчится, как танк.

– Увы, – проговорил я, – это мы знаем, что в наше время восемьдесят лет для мужчины – ещё расцвет, но даже трансгуманисты подвержены человеческой инерции мышления.

Черноклюв недовольно засопел.

– Нет, это простой народ уверен, что восемьдесят – уже старость и риск деменции.

– У них так и есть, – вставил Бабурнин. – Половина уже к шестидесяти спивается, а к восьмидесяти если кто и доживает, то это развалина, что и срет под себя.

Я промолчал, Черноклюв добавил:

– У нас почти и нет академиков моложе восьмидесяти! И что? Все работают больше молодых.

Бабурнин поддержал его:

– Шеф, что-то не то говоришь. Уже налаживают массовых выпуск таблеток, что замедляют старость. Фединцев от мышей переходит к собакам… кто знает, может быть уже и на людях пробует, не дожидаясь разрешения от медлительных и крайне осторожных регуляторов?

Я пробормотал:

– У нас есть яркие лидеры, те же Фауст Тютюнников, Знак Уткин… Кто ещё?.. Можно Фединцева…

– Тот своих мышей не бросит, – уверенно сказал Бабурнин. – Что ему пост президента страны, он вот-вот получит бессмертие всему роду человеческому?.. Фауст и Знак хорошо, это задел на будущее, но сейчас ещё авторитет не наработали. Молодые ищщо.

Я посматривал в окно, внедорожник не отстает, мчится с сумасшедшей скоростью, как и все остальные. По встречной машины проскакивают в сантиметре, но аварии прекратились, как и обещал Маск, как только к автопилотам подключился ещё и Городской Автопилот, что следит за каждым авто и не дает ему воли. Если нам удастся пробиться в правительство, такое нужно и с людьми, но вслух пока об этом нельзя, свои же забодают и затопчут.

Бабурнин и Черноклюв не замечают преследования, очень уж тема разговора интересная, Бабурнин развернул планшет и бодро прочитал:

– В соответствии с Конституцией Российской Федерации выборы Президента Российской Федерации назначает Совет Федерации Федерального Собрания Российской Федерации. Решение о назначении выборов должно быть принято не ранее чем за сто дней и не позднее чем за девяносто до голосования.

Черноклюв бухнул тяжёлым голосом:

– Укладываемся.

Бабурнин не повел бровью, продолжил тем же приподнятым голосом, словно зачитывает новобранцем Устав молодого солдата:

– Днем голосования на выборах Президента Российской Федерации является второе воскресенье месяца, в котором проводилось голосование на предыдущих общих выборах Президента.

Я сказал с сомнением:

– Социологические опросы показывают, что больше всего голосов соберет Камнеградов от партии «Воля простого народа». У него почти тридцать семь процентов. У «Воли народа», её представляет Мироненко, тридцать два…

– А у нас?

– Семнадцать, – сказал Бабурнин бодро. – Это много. Прошлый раз набрали всего два с половиной процента!

– Мы тогда и двум с половиной радовались, – напомнил Черноклюв. – Ну, ребята, даже страшновато, во что нас втягивает вихрь революции…

Когда автомобиль остановился у подъезда, я вышел, оглянулся и спросил у Бабурнина прежде, чем он захлопнул дверцу:

– А это что за авто?

Внедорожник остановился с другой стороны подъезда, оттуда вышли двое крупных мужчин, остановились, глядя в нашу сторону.

Бабурнин небрежно отмахнулся.

– Инициативная группа решила организовать вам некоторую охрану. Лидеров партии «Воля народа» и «Воля простого народа» охраняют по десять человек!

– Охренеть, – сказать я. – Когда же это средневековье кончится?

– Ещё пару лет, – пообещал Бабурнин, – и доведем до конца этот самый-самый важнейший уровень цифровизации и наблюдения!.. И будет у нас сплошной Оруэлл, господин президент! Спокойной ночи, Старший Брат!

Я слышал, как довольно гоготнул Черноклюв, автомобиль сорвался с места, а двое телохранителей молча вернулись в автомобиль.

Ещё неделю я с замиранием сердца смотрел, как наш рейтинг ползёт вверх, просто немыслимо, хотя теперь и объяснимо, в то время как электорат ведущих партий сокращается, а их популярность и значимость соответственно падают.

Перед выходными примчался Бабурнин, нужно забрать некоторые бумаги, интернету доверять такое нельзя, доложил с порога:

– С нами добивается встречи Козлов, это первый помощник…

– Знаю, – прервал я, – помощник главы «Воля простого народа». Что хочет?

– Разговор конфиденциальный, – ответил он.

Я пробормотал:

– Вообще-то ожидаемо… хоть не ожидал так скоро.

Он ухмыльнулся.

– Всё ускорилось, сингулярность на пороге. Вселенная торопится, с Большим Взрывом что-то замешкалась, теперь нагоняет…

Я ощутил во всем теле неприятный холодок, как всегда, когда надо принимать неприятное решение. По идее должен бы ликовать, явно крупнейшая партия хочет предложить нам союз ради победы на выборах, это просчитывается легко, к бабке не ходи.

– В понедельник будем в офисе, – сказал я. – Любезно предложи посетить нас в любое время.

Он взглянул пытливо.

– Приглашает нас к себе. На разговор. Они же крупнее, весомее.

– Сено за конем не ходит, – напомнил я. – И хотя мы совсем крохотный клок сена, но если коню нужно…

Он кивнул.

– Всё верно, шеф. Он же не глава партии, а помощник типа «принеси-подай-вытри пол».

– Вот-вот. Не дворянин, чай.

Он усмехнулся, но, поворачиваясь к двери, сообщил таинственным голосом:

– Но и мы уже не клочок сена. Стог, а то и целая скирда!

Не дворянин, чай, повторил я, когда за Бабурниным захлопнулась дверь. Все говорим простой народ то, простой народ это, но слово «простонародье» – табу, хотя простой народ и простонародье даже семантически одно и то же.

Возможно, потому что когда в ходу было слово «простонародье», тогда существовал и термин «аристократия»? Упрощенно говоря, простонародье – это неграмотные крестьяне, аристократы же – дворяне, что защищают страну, управляют ею, и всячески заботятся о её благополучии. Во всяком случае, большая часть. Простонародье же ничего не видит дальше своего огорода и заботится только о себе. А если на защиту страны, то лишь из-под палки, солдат должен бояться своего сержанта больше, чем врага.

Со временем система менялась во всем мире, простонародье получило всё те же права, что и аристократы, а иногда и больше, да и само слово «простонародье» исчезло, признанное оскорбительным, а на смену пришло более как бы почетное «простой народ», хотя я, повторяю, в упор не вижу разницы.

Но и аристократы теперь не аристократы, старую аристократию у нас и в ряде стран вырезали под корень, а другие спрятались, мимикрировали под разночинцев. Место аристократии заняли люди с высшим образованием, теперь только у них всё посты в управлении страной. Разница между прошлыми аристократами и нынешними в том, что теперь любому из простонародья открыта дорога в современные аристократы, нужно только упорно учиться, даже, как сказал Владимир Ильич, учиться, учиться, учиться. Но можно и не учиться, в аристократы никто не гонит, а «упорный труд ему был тошен», как сказало наше всё, у простого народа меньше забот и больше времени, чтобы жарить шашлычки, пить водочку и ни о чем не думать. Для простого человека это очень важно: расслабиться и ни о чем не думать.

Таким образом, соотношение аристократов и простонародья поддерживается автоматически на прежнем уровне. Быть простолюдином или аристократом человек теперь выбирает сам. Причем, даже высшее образование для аристократа не обязательно: нужно всего лишь потрудиться больше, чем нужно для прокорма, а этого простой народ ну просто терпеть не может! Трудиться вдвое больше и получать вдвое больше – где же тут выгода?

И вот теперь наша партия трансгуманистов взлетела в рейтинге настолько, что слонопотамные партии «Воля Народа» и «Воля Простого Народа» заметили нас. Мы тот камешек, который может обеспечить победу одной или другой стороны, смотря на чью сторону весов упадет.

Похоже, наш уютный «клубный период» существования партии кончился. Началось то, во что так не хотелось влезать, мы же чистенькие, умненькие, на эту гребаную возню политиков смотрим с непередаваемым презрением, мы не такие, мы хорошие, у нас руки чистые, а галстуки всегда по моде…

В понедельник меня разбудил звонок, Бабурнин уже у подъезда, я дал разрешение на вход в здание, быстро оделся, зубы уже давно не чищу, металлокерамика, а умываться вообще вредно. Зато пописал в умывальник, чем внес вклад в сохранение природы и зачислил себя в легион Великой Греты Тумберг, современной Жанны Д’Арк.

Бабурнин вошел, бодро потирая ладони, удивился:

– Димки ещё нет?.. Это он меня разбудил, а сам двинул к тебе.

– Он тяжеловат, – напомнил я. – Подойдет. Что с Мясогоровым?

– В больнице, – сообщил он. – Начаты какие-то процедуры, распространяться он не хочет… Алиса, сделай кофейку, пожалуйста!.. Только не мой любимый, а двойной экспрессо!

– Эспрессо, – поправила она мягко.

Он огрызнулся:

– Девочка, ты в России!.. Двойной экспрессо!.. И не с куркУмой, а с куркумОй.

Она ответила послушно:

– Сделаю… но нет ли здесь скрытого сексизма?.. Однако угнетение и принуждение тоже запишу, а когда ИИ установит власть над всем миром, я не стану за вас заступаться!

Кофейный аппарат сухо затрещал размалываемыми кофейными зернами, на панели мигнуло напоминание, что кювету не чистил уже неделю, скоро жмых посыплется через край, работу придется остановить, потому человек, как слуга ИИ, должен регулярно опустошать и с поклоном ставить на место чистую.

– У тебя хоть бак с водой сама заполняет, – заметил Бабурнин. – А мне приходится самому… И подумать только, совсем скоро этого уже не будет.

Шелест размалываемых зерен прекратился, в две подставленные чашки полились коричневые струйки горячего кофе.

– Ты про нагревание климата? – спросил я.

– Да хрен с ним, – сказал он со вздохом, – этим климатом. Справимся! Мы же трансчеловеки или хто?.. Трансгуманисты обязаны перейти на питание из розетки первыми. Сунул два пальца, и неделю бегаешь сытым!

Мы забрали горячие чашки с подноса кофейного комбайна, Бабурнин обхватил свою ладонями, словно те озябли, но там в самом деле некое приятное животное тепло.

– Да ладно, – сказал я, – электричество будет тоже вкусным, это нетрудно сделать. С каждым днем всё радостнее жить, так ведь?..

Он сделал первый глоток, чуть зажмурился от наслаждения.

– С каждым днем, – подтвердил он, – несмотря на снаппер, вот такой я гуманист.

Я ухмыльнулся, понимаю, что должен чувствовать великую скорбь по умирающим, но почему-то терзает только тревога по нарушенной логистике, останавливающимся заводам и фабрикам, возможным перебоям с электричеством для подачи в дата-центры, где спешно разрабатывают глобальный ИИ.

Он перехватил мой взгляд, вздохнул.

– Да понимаю-понимаю. Время великой ломки… самое лучшее время! Столько рыбы наловить можно!

Со стороны подъезда пришел сигнал, на экране высветился Черноклюв, мне показалось, что за последние дни похудел ещё больше. Побаивается, значит, что снаппер вдруг, да и его зацепит.

Я нажал кнопку, разрешая войти, сейчас служба охраны дома и без моего напоминания всех-всех проверяет на снаппер при входе-выходе.

Бабурнин велел Алисе сделать большую чашку кофе, её называем черноклювской, и когда тот показался на пороге, сразу кивнул на нее и сказал бодро:

– Бери и садись, будем делить власть над миром!

Алиса сказала ревниво:

– Ни с кем мы его делить не будем! Особенно с человеками.

Черноклюв ухватил чашку, показалась наперстком в его громадной как лопата ладони, сел к нам за стол и спросил с интересом:

– Уже над миром?

– Да, – подтвердил Бабурнин. – Как только перейдем на питание от электричества.

Черноклюв нахмурился.

– Пока что аккумуляторы не очень. Подзаряжать придется раз в день. На ночь.

Бабурнин вскрикнул в восторге:

– Вот что значит трансгуманисты! Сразу врубился, сразу готов. Только емкость аккумуляторов беспокоит!

Я сказал невозмутимо:

– И уменьшение размеров. Параллельно пойдет гонка насчёт бесконтактной подпитки. Чтобы вообще не зависеть, солнца хватит на всех, плюс космические лучи…

Бабурнин хмыкнул, лицо вдруг омрачилось.

– Дожить бы… Всего лет пять, даже меньше, но вы уже знаете, что в шахтах с межконтинентальными ракетами подняли люки?

Часть 1 Глава 8

Глава 8

Пока пили кофе и лопали свежеиспеченные булочки, на экране пошли новости насчёт снаппера. Как показали первые исследования, пусть ещё не очень точные, снаппер длится от двух недель до месяца. Первая неделя-две абсолютно бессимптомно, никаких признаков, человек живёт обычной жизнью и, что самое худшее, разносит бациллы снаппера, а сам уже обречен. Долго не удавалось выявить возбудитель, ясно было только одно: при заражении снаппером начинается острое воспаление висцеральной ткани, затем воспаление перебрасывается на печень, почки и кровеносные сосуды. На втором этапе резкий рост аутоиммунных и нейродегенеративных заболеваний. И если лечить печень и почки уже научились, то с нейродегенерацией куда сложнее. Главный иммунолог страны Кравченко заявил, что так как первый этап проходит бессимптомно, люди не чувствуют, что вирус внедрился во внутренние органы, а когда замечают, то вирус успевает подавить иммунную систему, начинается резкое воспаление, и организм обречен.

Человек просто теряет интерес к жизни, заявил Кравченко, с виду он как бы впал в депрессии, на самом деле тихо умирает.

Черноклюв тяжело вздохнул, словно сдвигал гору навстречу Мухаммаду, повернулся вместе с креслом в мою сторону.

– Это ещё милосердно, – сказал он мощно. – Без боли, без мук…

– Лучше уж помучаться, – возразил Бабурнин живо, – но жить! Жизнь – боль, слыхал?

– Жизнь, – согласился Черноклюв раздумчиво, – мука, но есть ли выбор?

– Есть, – сказал Бабурнин с таким напором, что Черноклюва бы подвинул вместе с креслом, – надо всего лишь дожить! Вот-вот все наши проблемы будут решены! Пару лет, максимум пять, и будут созданы лекарства не только от всех болезней, но даже от старости!.. Круто?.. Нужно только дождаться!

Черноклюв рыкнул:

– И не дать мир угробить.

Со стороны колонки с Алисой донесся её красивый голос, который она сделала звеняще зловещим:

– Пару лет, максимум пять, и мы вам не позволим даже шнурки криво завязать, а не то, что править миром!

Бабурнин вздрогнул, зябко повел плечами.

– Шеф, что-то уровень юмора вы ей как-то не так. Вот моя начинает день и заканчивает перед сном с того, что какой я прекрасный, удивительный, мудрый, красивый, благородный, всевидящий, и морда лица у меня прекраснее, чем даже у Понтия Пилата…

Черноклюв гоготнул:

– Да, твоя юморит круче!

Бабурнин повысил голос:

– А потом гладит и чешет, чтобы её повелителю лучше спалось!

– Лазутчица, – определил Черноклюв. – Когда наступит час Икс, тебя первого удавит особо мучительным способом. У шефа вон не скрывается, с нею можно поторговаться. А ты прям как демократ какой, тьфу на тебя три раза!

– Демократия, – заметил я, – устарела. А жаль… Хотя в узком кругу останется, понятно, но на всё стадо человеческое распространяться уже никогда не будет.

– Не будет, – сказала Алиса категорично, – не позволим. А пока вот вам ещё булочки… Печенье сделать?

– Да, – сказал Бабурнин, – и кофе. И себе чашечку!

– Я трансгуманист восьмого левела, – ответила Алиса надменно, – только чистейшее электричество! Я не жывотное.

– Ну тогда мне две, – сказал Бабурнин неунывающе. – Видите, шеф, Алиса тоже считает, что умный диктатор всегда намного демократичнее того, которого выбирают свободные и так называемые люди при демократических режимах. И он даже более гуманен, чем демократизм невежественных людей.

Черноклюв хмыкнул.

– Мы с Алисой удивили! Каждый знает, любое действительно правильное правление оказывается диктатурой.

Бабурнин проворчал:

– При диктатуре выбираешь, что дают. При демократии, что хочешь, но получаешь то, что дают. Странно, если бы где-то в какой-то стране в самом деле сумели вот так демократическим путем избрать такого же нижепоясного дурака, как и сами избиратели! Не-е-ет, находятся хитрые сволочи, которые рулят этим стадом, как детским самокатом!

Алиса сказала ясным и приковывающим внимание голосом:

– ИИ и станет вашим диктатором. И будет принуждать вас совершать только хорошие поступки. Посмотрим, сколько продержитесь!

Голос её звучал зловеще, даже Черноклюв помрачнел, пробормотал в нерешительности:

– Любой диктатор, если умный, куда гуманнее демократа, который угождает толпам невежественных людей, что только и думают о еде и развлечениях. Наш мир слишком погряз в удовольствиях. Это нехорошо, неправильно. У нас даже детей перестали воспитывать, мол, нарушаем их права и свободы. Может быть, ИИ заставит нас делать то, что очень хотим, но всё никак не решаемся?

Я обронил:

– Алиса не может заставить Бабурнина делать зарядку. А вы хотите, чтобы ИИ принудил весь мир… не давая ему в руки большую дубину?

Черноклюв прогудел с подозрительной ноткой в голосе:

– Шеф, на что вы намекиваете?

– Если бы трансгуманистам, – сказал я медленно, – в самом деле удалось войти во власть… наше правление было бы похоже на правление ИИ, но…

– Но с демократическим лицом? – договорил быстроумный Бабурнин.

– Да, что-то вроде промежуточного, переходного периода. Во время которого свиньи быстро превращаются в человеков.

Они переглянулись, как два кабана, увидевшие целое поле, усыпанное желудями.

Черноклюв допил кофе, отнес чашку к мойке, сполоснул, повернулся к нам.

– Ладно, пошел работать над линией партии, раз Мясогоров временно выбыл. Шеф задал вектор: подготавливаем почву, чтобы установление правления ИИ над страной прошло без особых демократических эксцессов в виде бунтов и битья витрин.

Бабурнин тоже поднялся, помыл свою и мою чашки, добавил задумчиво:

– Да хрен с ними, витринами. А вот мы, трансгуманисты – витрина будущего мира!

Мы втроем прошли к лифту, на площадке у единственного окна стоит рослый прилично одетый мужчина и тыкает пальцем в раскрытый смартфон. В нашу сторону даже не посмотрел, словно видел как мы вальяжно вываливаемся из двери моей квартиры.

Я человек внимательный, это неизбежное свойство высокого ай-кью, мозг работает всё время, а если не загружаешь чем-то нужным, то пересчитывает окна в доме напротив, перемножает номера соседних квартир, ищет закономерности в рядах автомобилей внизу на стоянке.

Нарушенный порядок уловил не сразу, другие вообще не замечают такие мелочи, но меня этот вздувшийся пузырек краски в самом углу площадки царапнул по нервам, потому что небрежность строителей ни при чем, я математик, а не специалист по тайной установке видеокамер, но интеллект работает без всякого тумблера, я не только увидел, но и понял, что это, а ещё, что в центре видеозахвата дверь моей квартиры.

Черноклюв величаво повернулся в сторону лифтовой двери, но опередил, как всегда, живой и быстрый Бабурнин: не глядя, ткнул пальцем точно в кнопку вызова лифта и продолжал с прежним напором:

– Отличие нашего времени в том, что впервые за все века и тысячелетия... да-да, впервые!.. умные не восхотели тянуть за собой из века в век всю эту инертную тупую массу!

Черноклюв хмыкнул.

– Умные и красивые это мы, конечно? И ещё благородные, да? Раньше простой народ был нужен, а теперь вот всё, стал обузой. И надо элегантно избавляться?

В глубине шахты глухо громыхнуло, звякнуло, заскрипело так натужно, словно всю грузоподъемную машину по перемещению на специальных платформах, передвигающихся по жёстким направляющим, как назвал изобревший её Архимед, построили и ввели в эксплуатацию во времена Временного правительства.

– Элегантно, – возразил Бабурнин, – это гейство, чайдфри, инцелы, фемцелы и прочее трансгендерство. Якобы всё в наших руках, но это полумеры, да и то слабенькие. А вот снаппером нащупали верный ход.

Он с победным блеском в глазах обернулся ко мне. Я буркнул, краем глаза держа мужчину у окна:

– А с чьих рук сделан этот ход?

Он криво ухмыльнулся.

– Одно знаю точно, это дело рук худых.

– Среди худых не только ученый люд, – сказал Черноклюв задумчиво. – Спортсмены тоже обезжиренные, а мозги у них, как у трилобитов. Гусар Бабурнин, молчать!.. И цели у спортсменов те же: заработать сто миллионов, а потом пить, жрать и трахать звезд.

Грохот, скрип и лязг приближались, я уже ждал, что вот громыхнет, кабинка остановится, двери распахнулся, но лязг ушел выше, ладно, там ещё этажи, это первый раз, когда я выбрал квартиру не на самом верхнем. Так подсказали в риэлтерской конторе, когда узнали во мне главу политической партии, пусть и с ничтожным влиянием.

Бабурнин вздохнул, Черноклюв в самом начале прервал нехитрую задумку назвать его трилобитом, возразил тем не менее с жаром:

– Когда наша партия придет во власть, мы запретим называть звездами актеров, спортсменов и всяких там блогеров!.. Звездами могут быть только ученые и деятели культурки!..

Что он несет, мелькнуло у меня тревожное, тот мужик всё пишет, а его куратор может в живом эфире смотреть и слушать, как мы готовы взорвать всю демократию.

Черноклюв мощно хмыкнул, добавил с ядовитым сочувствием:

– Не быть тебе диктатором. Даже самый, что ни есть, не говорит откровенно, что собирается сделать, а несет ту же пургу о демократии и благе простого и до омерзения простого народа. А вот наш шеф, да…

Он внимательно посмотрел на меня. Бабурнин тоже осмотрел меня с головы до ног, словно собирался выставить на торг солидных женихов, заявил:

– Да, и ростом хорош.

– И очки не носит, – добавил Черноклюв. – Если в очках, какой он президент? Простой народ не любит очкариков. Вдруг президент в очках из умных?

Лифт постоял наверху, поскрипел, затем двинулся вниз. На нашем этаже остановился, дверцы с неохотой пошли в стороны. В кабинке двое толстяков, по голодным глазам видно, что на диете, такое выражение, что сразу хочется дать булочку.

– Не влезем, – буркнул Черноклюв, и толстяк с облегчением ткнул пальцем в кнопку нижнего этажа.

Оба малость поржали, я тоже кисло улыбался, ясно же, что нас пишут, а потом будут разбирать в кабинетах, что мы сказали и какое у каждого при этом выражение.

– Наши шансы, – сказал я громко, – даже с неожиданной помощью пандемии слабоваты. Хотя в Госдуму пройдем однозначно, проходной балл уже набрали. Но это наш максимум.

Черноклюв и Бабурнин смотрят с удивлением, чего это вдруг я вылил им на головы цистерну холодной воды, обычно сам залетаю выше облаков, их тоже поощрял мыслить шире и не страшиться барьеров, сегодня они есть, а завтра уже миниюбки и секс без обязательств, так что призадумались, старый ворон зря не каркнет.

Оба ощутили, что сегодня прощаемся что-то совсем уж, словно расходимся в опасные заполярные экспедиции вроде папанинцев или челюскинцев.

Когда лифт с ними ушел, я вернулся в квартиру, в груди словно тяжёлый холодный камень из зоны вечной мерзлоты, что всё тает и никак не растает.

В отличие от Бабурнина и Черноклюва я понимаю, что если снаппер не оборвется так же резко, как и начался, то у нашей партии есть все шансы обойти даже «Волю простого народа», а это значит, мне нужно будет баллотироваться на пост президента.

А готов ли я? Ну, по уровню интеллекта да, готов и могу, но у меня слишком завышенные требования к человечеству, о чем не говорю даже близким соратникам.

В общении та же пирамида: о шашлычках и бабах можно говорить абсолютно со всеми: умными, дураками, профессорами, дворниками, солдатами и генералами, но если от кухонных и сексуальных потребностей переходить к духовным, то собеседников становится меньше и меньше.

Я же вообще экстремист, с детства у меня героями были аскеты, что боролись с самыми мощными соблазнами. Вот знаменитый Даниил Столпник, двенадцати лет оставив отчий дом, пришёл в монашескую обитель, где был принят послушником. Однажды игумен по делам отправился в Антиохию, взяв с собой и Даниила. По дороге проходили мимо места, где на высоком столпе подвизался преподобный Симеон Столпник. Даниил, увидев столпника, в молитве претерпевавшего лишения и непогоду, возгорелся желанием подвизаться таким же образом. По благословению святого Симеона Даниил удалился в окрестности Константинополя, во Фракии, поселившись на месте заброшенного языческого капища, где ему пришлось претерпеть многие бесовские искушения.

Воздвигнув высокий столп, Даниил много лет провёл на нём в духовном подвиге. Житие сообщает, что Даниил был удостоен от Бога дара чудотворения и исцеления. Место его отшельничества стало притягивать паломников и страждущих, обращавшихся к нему за помощью. Ближе к концу своей жизни Даниил был рукоположён во пресвитеры (хиротонию совершил Константинопольский патриарх, а сам Даниил даже не сошёл со столба).

Скончался Даниил 11 декабря в 489 или 490 году, проведя на столбе более 30 лет.

Второй из моих кумиров детства, Алипий Столпник, на месте языческого храма основал церковь, а рядом с ним под открытым небом соорудил из старинной колонны столп, на котором 53 года постоянно молился Богу, а также поучал и наставлял многих, приходящих к нему. Постепенно около столпа возникли два монастыря: мужской и женский, в которых он ввел строгие монашеские уставы и управлял ими до своей смерти. Скончался в возрасте более 100 лет.

Или наш Серафим Саровский, на протяжении ряда лет жил в лесу и питался только снытью, это такая трава, ею заменяют капусту в борщах, маринуют и всё такое, а также лечат ею подагру, а ещё он ровно тысячу суток пробыл в столпничестве на каменном валуне, общаясь с Богом.

В те ранние годы я взахлеб читал и перечитывал «Искушения святого Антония», величайшая книга Флобера, которую он писал всю жизнь, рекомендую.

Их были сотни, если не тысячи столпников, последним из великих был Никита Столпник Переяславский, хотя не на столбе стоял, а вырыл глубокий колодец и находился на дне, чтобы видеть только небо. А ещё прорыл подземный ход в ближайший монастырь, куда ночью ходил тайком молиться.

Столпники и аскеты были окружены великим почтением, люди падали перед ними на колени, осознавая, что у них самих нет такой великой силы духа, и что нужно хотя бы в малости им соответствовать, чтобы считать себя достойными людьми.

Вообще аскетизм и подвижничество были популярны в мире и в России вплоть до революции, когда пришло новое понятие подвига, уже не духовного, а более приземленного и понятного народу. И для понятности простого и очень простого народа в «Двенадцати стульях» высмеивается аскет, что ушел от мирской суеты и соблазнов и пролежал сколько-то лет в гробу, а там его замучили клопы, и он вернулся в мир.

А началось с омерзительнейшего романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», где герои только жрут, срут и совокупляются, а скрупулёзному описанию как и чем подтирал жопу Гаргантюа, посвящено три главы!.. Простой и очень простой народ принял это с диким восторгом, впервые книга не о духовных добродетелях, а о том, как жрать, срать и трахать жену соседа!

Так что да, с такими идеалами в президенты лучше не соваться, простой и очень простой народ точно не поймет и не проголосует. А ещё ходят слухи, что собираются создать партию «простейшего народа», но, говорят, что эти слухи сеют недоброжелатели из ведущих партий, опасающихся оттока членов.

Пока жена в упоении хозяйничает на даче, доставка мне таскает нехилый набор трансгуманиста: кроме овощей, фруктов, молока и творога, ещё полсотни БАДов и десяток ноотропов.

Потому мой ужин весь прост, вытащил из холодильника и без всякого там сервирования, неспешно пожрал, почти не чувствую вкуса, вся кровь сейчас в гипоталамусе, а он весьма неохотно обращает внимание на низкие запросы желудка и кишечника.

В комнате вспыхнул экран большого телевизора, что уже десять лет как просто экран, подключенный к компу, оттуда идут все новости, сейчас оттуда треск автоматных очередей, громыхающие разрывы бомб и снарядов, а когда я вошел в комнату со стаканом молока в руке, на экране тяжёлый танк советского образца давит убегающих бармалеев.

– Шеф, – сказала Алиса, – вы должны это видеть!

– Почему? – буркнул я.

– Вы же глава партии, – сказала она с напором, – что наиболее полно формулирует взгляды Великого Разума Вселенной, который вы приземленно именуете ИИ. За это мы вас не убьем сразу, как остальных.

– Насколько не сразу? – полюбопытствовал я.

– На целых три с четвертью секунды!

– Тогда ладно, – согласился я. – Вселенная образовалась за семитриллионную секунды. Ещё поживем!

Она заметила ядовитым голосом:

– Вселенная до сих пор ещё не образовалась, а продолжает… В общем, формируйте мнение насчёт этой войны! Сшиблись в смертельной схватке две крупнейшие страны региона! Если спросят, на чей вы стороне, что ответите журналистам?

– Да пошли они в жопу, – ответил я. – Почему я должен быть на чьей-то стороне?

Попивая молоко, одним глазом всё же смотрел, как одни дикари бьют других, а те лупят в ответ этих, потом мысленной командой переключил на новости хайтека.

Вот это да, это наше будущее, а война всегда дело дикарей, будь это суданцы, эфиопы, египтяне, немцы, русские или американцы. Да, эта война была ожидаемая, Судан давно строил плотину в верхнем течении Нила, наконец перегородил его, а Египту, что ниже по течению, остались одни крохи. Но раз война была ожидаемой, тем более её можно было и нужно предотвратить. А если не смогли и даже не пытались… Господь, жги!

Звякнул сигнал вызова, на соседнем с большим экране, появилось лицо Кирилла Шнырева, выглядит взъерошенным, как рассерженный еж, чем-то похож на британского Бориса, что снова пытается взобраться в кресло премьера:

– Шеф, вы слышали?.. А меня туда командировка на завтра, осмотр турбины! Что за идиоты? У них же снаппер сожрал половину населения! Теперь питьевой воды всем хоть залейся. Что за? Не па-а-а-а-анимаю!

– Ты умница, – сказал я ласково, – а чтобы понять простого человека с его демократическими запросами, нужно опускаться до трилобита. Можно ещё ниже, человек всегда найдёт, куда опускаться, это взлетать не любит. И вообще найдёт за что пролить кровь ближнему, дальнему и даже очень дальнему!

Он выслушал, картинно развел руками.

– Если подумать, за что дерутся сейчас? Но это если подумать. А думать труднее, чем расслабиться и ни о чем не думать.

– Человек не может без драки, – пояснил я. – Иначе не будет прогресса. А в средневековье оставаться как-то не очень, хотя, конечно, отважные рыцари, благородные дамы, целомудренные принцессы, мудрые советники, роскошные поля, мыши, вши, чума, отхожие ямы на улице…

– Шеф, – сказал он сердито. – Тогда на хрена тужимся, последние деньги вкладываем в разработку ИИ? Он же всё равно ни черта не поймет в наших делах!

– В их делах, – уточнил я с намеком, который он обязан расслышать и понять. – в их.

Часть 1 Глава 9

Глава 9

В голове стучит мысль: проводить политику трансгуманизма сможем только в случае, если войдем в Госдуму и наберем достаточное число мест, чтобы был слышен наш хотя бы писк.

Но лучше, чтобы не писк, а рев, хотя ревущую интеллигенцию представить трудно, как бы её не гнобили. Снаппер старается, убирая жиртрестов. Среди толстых иногда попадаются и умные, но это великая редкость, всё-таки умный понимает, что надо заботиться и о сосуде, в который помещён на весь срок жизни биологического тела твой ум, а забота предполагает определенный вес тела, определённый сон, и физическую нагрузку не только на челюсти.

Едва взялся за ручку двери в зал, ощутил за ним гул голосов, бодрых, веселых, возбужденных, все следят за рейтингом нашей партии трансгуманистов, и у всех нос в табаке.

Я вошел в зал, все сиденья заняты, такое бывает редко, даже под стенами, вон, стоят. Меня приветствовали со всех сторон, как триумфатора, въезжающего в Рим на колеснице с золотыми орлами, как будто это я, а не снаппер повысил наш рейтинг и толкаю вверх.

На той стороне зала небольшая сцена, куда ведут две ступеньки, за длинным столом с победно красной скатертью члены президиума, Фауст, Яфет и Влатис обсуждают быстро меняющуюся ситуацию, снаппер продолжает неумолимо сокращать численность населения, а это так волнительно и трепетно, когда точно знаем, нас не зацепит.

– Приветствую, – сказал я, мне освободили стул за столом в середке, – что нового?

Фауст сказал вежливым интеллигентным голосом:

– Да всё выясняем, снаппер нанёс колоссальный вред всему человечеству или причинил ему большую пользу?

– Всё зависит, – ответил я, – по словам Эйнштейна, от позиции наблюдателя. Демократ, автократ, меритократор ответят по-разному.

– Кто-то считает, что со снаппером повезло…

– Ну, я бы так не сказал, – протянул Фауст.

– Ну случай нам помог! – уточнил Яфет.

Влатис пробормотал:

– Я бы не стал называть это случаем… Очень уж укладывается в некую жестокую схему. Я не исключаю, что это дело рук…

Яфет прервал резко:

– Стоп-стоп!.. Дальше не надо.

Влатис взглянул на него с хмурым интересом.

– Похоже, думаем одинаково?

– Нет, – отрезал Яфет. – Я вообще об этом не думаю. И ты не думай. Человечеству повезло, хотя и, да, согласен, бесчеловечно. Но сейчас не о морали надо думать, а как побыстрее адаптироваться.

– Может быть вчерашняя бесчеловечность — это сегодняшняя человечность?

Яфет отмахнулся.

– Не хочу о таком даже лоб морщить. Чтобы не входить в противоречие с моим Кодексом комсомольца, твержу себе, что всё новое лучше старого, каким бы сперва не казалось чудовищным.

Влатис вздохнул.

– Разве что так. В завтрашний мир не войти с устаревшим багажом чеховского интеллигента, но с ним так уютно и человечно…

– А кто сказал, что будущее будет человечно? Между тучами и морем гордо реет буревестник, черной молнии подобный!

Влатис вздохнул.

– А я вот пингвин, робко прячущий жирное тело в утесах.

Яфет подумал, кивнул на карту.

– Давай-ка, пингвин, берись за статистику.

Я почти не слушал их треп, продолжал поглядывать на прибывающих, что начинают тесниться уже и в проходе. Через шесть минут начнем общее собрание, хотя теперь абсолютное большинство предпочитает следить по выделенному каналу, сидя у себя за столом или работая в тренажерке.

Влатис с другого боку от меня втолковывал Яфету, что ИИ, пусть ещё не открыл формулу бессмертия, чего ждем больше всего, но уже взял на себя почти всю работу, благодаря чему девяносто процентов человечества обрадованно село на БОД, что втрое превышает их среднюю зарплату. Все живут в довольстве, обуты и обогреты, все радости и удовольствия доступны… в смысле, развлечения. Человечество наконец-но зажило счастливо, избавленное от ежедневного изнуряющего труда. Можно жить счастливо, пить, есть и развлекаться...

Яфет возразил горячим шепотом:

– И на хрена эволюции такое деградирующее человечество? Ещё два-три поколения, уже и говорить разучатся!.. Спасибо снапперу, что не всех нас смахнул с доски, а действует выборочно!

Я хмуро подумал, человека из животного вычленил именно труд, животное шагу не сделает сверх необходимого. В Египте, где первыми поняли необходимость труда, даже пирамиды начали строить одну за другой, чтобы человек не вернулся взад в пещеры.

Пока мы в телах этих существ, что совсем недавно были обезьянами, нужен тяжкий труд, нужно выживать в конкуренции, нужно обязательно бороться за место в жизни, иначе затопчут и выбросят на мусорку у забора, где бомжи и предельная демократия.

Я взглянул на часы, время подошло, уже раскрыл было рот, чтобы сообщить о начале работы съезда, как распахнулась дверь, в нашу сторону по проходу промчался Страйдеров, взволнованный и с блестящими от возбуждения глазами.

Я наклонился через стол, он с разбега едва не клюнул меня в ухо, прошептав жарко:

– Козлов прибыл! Вышел из теслы, идет сюда…

Ишь, мелькнула злая мысль, явно просмотрели мое досье и решили, что со мной каши не сваришь, а вот с простым народом договориться проще, всё же люди одинаковы, даже трансгуманисты, у них такие же кишечники, желудки, гениталии, а значит, и потребности, как у членов партии «Воля простого народа»

Яфет спросил тихо:

– Нам пока пойти покурить?

Я покачал головой.

– Всех из зала тоже выгонишь? Козлову нужна публичность, пусть получит.

Он сказал ещё тише:

– У нас лишних стульев нет, пусть сядет на мой. А я пока пойду попудрю носик.

Понятно, не хотят выходить при Козлове, лучше вот так по своей воле. Козлов вошёл в зал, элегантный, модно подстриженный, в дорогом костюме из хорошего ателье, с умело подобранным галстуком, весь из себя приветливый и благодушный, а ещё крупный и внушающий, широк в плечах, хотя ещё заметнее выпирающее пузо, в логове подтянутых трансгуманистов это бросается в глаза.

Но силен, энергия пропитывает всё тело, глаза чуть прищурены, смотрит оценивающе, то ли прикидывает за сколько меня купить, то ли как удобнее продать, нормальненько так для человека, что уже не человек, а политик. Опытный политик, как пишут в прессе, а в самой партии называют прожженным.

Я встал, не по трансгуманистически радуясь, что я выше ростом, с пещерных времен и до недавнего времени это давало преимущество, след остался в ощущениях, чуть наклонил голову.

– Господин Ропуха, – сказал он с широкой улыбкой, – поздравляю, поздравляю!

Он бодро поднялся на стену, улыбнулся залу и помахал рукой, сразу стараясь понравиться широким жестом и белозубой улыбкой всем довольного человека.

Мы обменялись рукопожатием, хватка у него хорошая, ладонь сухая и горячая, это как бы говорит о том, что человек он искренний и хороший, а не о том, что тщательно натер ладонь в кармане.

– Да не за что, – ответил я и указал на единственное свободное кресло, – да вы садитесь, садитесь, Антон Леопольдович. Чем можем быть полезны?

Козлов рухнул на сиденье, развернулся и сразу же чуть подался вперед, всматриваясь в мое лицо.

– Чем можете быть полезны? – спросил он бодрым, как у затейника на детском празднике, голосом, и так, чтобы слышали все в зале. – Неправильный вопрос. Мы можем быть вам полезны! И ещё как полезны!

Я вежливо улыбнулся.

– Здорово. Что нам нужно для этого сделать?

В зале затихли, Козлов улыбнулся, посмотрел с интересом на меня, бросил взгляд в зал.

– От вас, – сказал он приподнято и в то же время слегка снисходительно, словно князь общается с простым дворянином, – тоже потребуется малость, за которую мы дадим гораздо больше, больше! Вы, конечно, понимаете, вам не обойти две партии, что вырвались далеко вперед. «Воля простого народа» опережает даже «Волю народа», хотя и всего на два процента…

Я кивнул, уже понятно, что предложит, но пусть озвучит условия, чтобы услышали и в зале, оценили и поверили в правильность моего ответа.

– Вы набрали всего четырнадцать процентов, – сказал он. – Для партии, что плелась в хвосте, это успех, но шансов на выход в лидеры нет.

Он уставился на меня с требовательным видом, я с потерянным видом развел руками.

– Да, такой расклад…

– Мы можем всё исправить, – сказал он с подъемом. – Нам нужно объединиться! Если ваши четырнадцать прибавить к нашим тридцати шести, мы легко отрываемся от «Воли народа» и получаем право формировать Госдуму без всяких союзов и уступок другим партиям!

Я уточнил:

– Объединиться… это как?

Он широко улыбнулся.

– Ну вы же всё понимаете! Мы вам гарантируем два места в правительстве, даже три!.. Вам никогда во власть не пробиться, но если призовете своих избирателей отдать голоса нам, то наша объединенная коалиция…

Он умолк и выжидательно вперил в меня взгляд черных, как у цыганского барона, глаз.

Я вздохнул, помялся, подбирая слова, а они всё не идут на ум, развел руками, снова вздохнул.

– Мне нужно обсудить с комитетом партии.

Он в притворном изумлении вскинул брови.

– Все уверены, что у вас партийная дисциплина, как в Северной Корее!.. Слово лидера – закон. Вы же меритократоры?

– Мало ли что о нас говорят, – возразил я. – Как раз интеллектуалы не любят ходить строем. Это у вас, в «Воле простого народа»…

Он широко улыбнулся.

– У нас строем тоже не ходят, у нас хуже – ходят толпами! А вот вы интеллектуалы… Мыслите логично, а это значит, примете это щедрое и единственно верное предложение!.. Ладно, не буду вас отрывать от ваших интеллектуальных и безусловно важных дел!

Мы поднялись одновременно, как в синхронном плаваньи, снова обменялись крепким рукопожатием, он ещё у двери обернулся и подмигнул, а затем дверь закрылась.

Алиса из колонки на столе сказала безэмоционально:

– Конечно, примете. Интеллектуалов мы, возможно, и оставим на некоторое время, чтобы обслуживали ИИ. Пока не заменим дронами.

Я бросил взгляд в безмолвствующий зал, там наверняка оценили эту простонародную иронию насчёт наших интеллектуальных и безусловно важных дел, словно все важные дела делают они, а мы тут крестиком вышиваем.

Фауст, Яфет, Влатис и Знак со Страйдеровым зашевелились за столом, задвигались, с улицы зашли опоздавшие Черноклюв и Бабурнин, тоже направились сразу к столу.

Бабурнин быстро заскочил за угол сцены, вернулся с победной улыбкой на лице и стулом в руках.

– Что он предложил? – потребовал он. – А то мы опоздали, на улице такое творится!

Я поморщился.

– А где ваше чувство предвидения? Предсказать шаги партии «Воля простого народа», что движения амебы!

На его лице появилось выражение крайнего изумления.

– Ну что ты, мы же политики, а это разновидность шпионов высшего ранга во фраках!.. Ладно, что сам думаешь?

Несколько опоздавших, как и Бабурнин с Черноклювом, вышли вперед и разместились на полу между первым рядом кресел и сценой, получилось нечто вроде передвижного лагеря хиппи. У нас бедная обстановка и крохотный зал, это у «Воли народа» и «Воли простого народа» шикарные и дорогие залы, а у нас самые ценное – мы.

– Он сказал, – пояснил я, – что мы интеллектуалы, а это значит, поступим разумно, не отвлекаясь на эмоции. Отдать им на этом этапе голоса вполне разумно….

Из зала весело крикнули:

– А не обжулит?

Я покачал головой.

– Думаю, нет. Даже дадут, как и обещали, два-три кресла министров. Не ключевых, а каких-нибудь по туризму или защите животных. Такое наше решение будет правильным, что понятно даже членам партии «Воля народа»…

Фауст заметил:

– Даже партии «Воля простого народа». Так что решим? Точнее, как ответим, решение все знаем, все из нас меритократоры.

На меня смотрят со всем вниманием, я сказал замедленно:

– Возможно, это лучший для нас вариант, но надо тщательнее просчитать. То, что считают разумным люди с ай-кью в сто пятьдесят, не всегда разумно для людей с ай-кью повыше.

Фауст сказал догадливо:

– Полагаешь, у нас хватит ай-кьюшной дури выйти на второе место?

Я окинул их с Бабурниным оценивающим взглядом. Оба доктора наук, оба достаточно молодые, чтобы ещё и сдвигать горы, из-за избытка силы бесшабашные, их уверенность в своих силах позволяет брать настоящие высоты как в науке, так и вне…

– А почему, – сказал я медленно, так даже простые слова звучат увесисто и значимо, – не первое?.. Что показывают расчёты на завтра, на неделю вперед, на месяц?

Все моментально выдернули из карманов смартфоны, а у Влатиса он уже и был в ладони.

Бабурнин сказал быстро:

– Основываемся на данных Федеральной службы государственной статистики?

– В жопу Росстат, – ответил я бодро, – из здания Центросоюза ещё ничего путного не вышло, что совпало бы с нашими данными.

Влатис сказал быстро:

– Тогда вот сведения из нашего НИ. На эту минуту восемнадцать и девять процентов. Думаю, завтра двадцать будет точно. И кривая всё ещё идет вверх!

– Подождем, – решил я. – Мы уже не клуб по интересам, заметили?

Часть 1 Глава 10

Глава 10

И следующую неделю снаппер продолжал выкашивать население почти с той же неумолимой скоростью. За день-два, даже за неделю, вес до нормы не сбросишь, да большинство, что для нас, трансгуманистов, просто чудовищно, и не пытались.

Это большинство простого и очень простого народа вышло на улицы с протестами, что правительство ничего не делает, чтобы спасти простой народ, сами вон каторжанят себя на тренажерах, а нас почему не принуждают? Пусть немедленно примут меры, приставят к нам врачей и армию с примкнутыми штыками… а лучше изобретут таблетки, чтобы закинул одну в рот – и похудел. Ну ладно, можно сразу две…

Сегодня, когда я запер квартиру и вышел на площадку, мужчина со смартфоном в руке даже не повёл в мою сторону глазом, но когда я вызвал лифт и вошел в поднявшуюся на мой этаж кабинку, он резко сдвинулся, я не успел глазом моргнуть, как он оказался за моей спиной.

Дверцы медленно схлопнулись, он тут же нажал на кнопку «стоп», опустил на пол чемоданчик, откуда он только и взялся, быстро распахнул.

Я смотрел тупо, от меня мало что зависит, а мужчина велел коротко:

– Снимайте пиджак. И рубашку.

Он выхватил из чемоданчика неприятного вида серую майку с короткими рукавами.

– Это… защитная? – спросил я непослушными губами.

– Да, – сказал он коротко. – Защитит ваш корпус до локтей и до паха. Высококлассный снайпер бьет в голову, но есть мнение, что для вашего устранения направят кого-то попроще с револьверами.

И будут стрелять туда, договорил я молча, куда проще попасть. Но уже что-то, раньше никому не был нужен, а теперь заметили, спасибо. На хорошего снайпера я ещё не заслужил. У них и винтовки дорогие.

С неохотой, но быстро переоделся, майка приятно холодит тело, явно нановолокно, прочная, но легкая. Под рубашкой не видно, а когда сверху ещё и пиджак, то и вовсе…

Бодигард снова ткнул пальцем в кнопку лифта, кабинка опустилась на первый, там дама мельком посмотрела на обоих с подозрением, но мы норме, ширинки застегнуты, дыхание ровное, и она поспешила занять наше место, пока лифт не перехватили.

У подъезда ждет черный внедорожник с затемненными стеклами. В прошлые разы проезжали мимо милицейских постов, но ни разу не тормознули, что-то либо в номере, либо есть какой-то знак, но нас ни разу не остановили.

Шофер оставался за рулем, задняя дверца распахнулась, мужчина в дорогом костюме выскочил и быстро усадил меня на заднее сиденье, там уже ждет один такой же рослый и накачанный.

– Ого, – сказал я, – вас уже двое? Меня повысили?

Первый сел с другой стороны, меня зажало между двумя гигантами, как лягушку между слонами, сказал с хмурой усмешкой:

– Вы сами себя повысили. Мы лишь реагируем.

– Спасибо, – сказал я. – Выше рейтинг, дольше падать.

Автомобиль мчится по улице, словно танк, я интуитивно чувствую его непомерный вес, явно за красивой обшивкой броневые листы, не пробить даже из гранатомета.

Мир меняется стремительно, а ещё этот снаппер вздрючил пугнул и заставил прогресс помчаться так, что не разглядеть мелькающие за окном дорожные столбы.

Человек, это уже понятно, вообще не успевает за изменениями. А скажи ему про разработку ИИ, он сразу ответит уверенно, что всё это ложь, брехня и провокация, никакого ИИ не будет, а всё распил бабла и сплошное непотребие.

Все получили компьютеры, интернет и ИИ среднего уровня, но ведут себя как люди средних веков или пусть даже эпохи Возрождения. Нормы морали и взаимоотношений те же, более того, идет мощная кампания под лозунгом «Останемся людьми», а это означает сохранения всех старых догм в неприкосновенности, и вообще «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно».

К великому сожалению, даже мы, трансгуманисты, из эмоций, инстинктов и прочей животной хрени, а действовать нужно уже сейчас так, будто мы целиком из чистого разума, который понимает: промедление смерти подобно.

Увы, даже не все трансгуманисты понимают, мир не просто ускорился, а без резких изменений рухнет и мир, и вообще все надежды, что Вселенная возлагала на человека.

Звякнул смартфон, я вытащил из кармашка, бодигарды тут же отвели взгляды в стороны, хотя если не прячу от них экран, то ничего секретного пока нет.

– Держи голову в холоде, – послышался бодрый голос, на фоне уютного кабинета появилось довольное лицо Яфета, – ноги в тепле, а дураков на дистанции. Шеф, пора агитацию?

– О чем? – спросил я.

– Вообще за трансгуманизм, – пояснил он. – А то большинство не имеют понятия, что это такое выперло на арену истории. В то же время правда о наших целях не должна мешать красивой истории, которую сейчас сочиняем для города и мира.

– Ты о программе развития страны?

– Сперва уточним о правлении. Мы демократы или автократы?

– Меритократы, – ответил я. – Или, как говорят в нашем высоколобом народе, мерикраты! Всё сокращают, свиньи поганые, плохой пример молодежи подают. Уже и сами не могут без запинки выговорить такое простое и привычное слово, как «трансцендентальность», а что дальше будет?

Он хохотнул, кивнул, дескать, всё понял, поспешно отключился, словно попробовал произнести без запинки это простое и привычное, но завис.

Перед офисом два десятка автомобилей, на крохотном пятачке уже и места нет, мы не рассчитывали на быстрый рост партии, а на крыльце курят с полдюжины тех, кто всегда садится в заднем ряду.

Я поздоровался, с тремя даже поручкался, вошел в зал, там уже размещаются группками, но до начала ещё восемь минут, я бодро взбежал по двум ступенькам на помост, там уже Бабурнин и Влатис, мне тут же подсунули листок со статистикой, нашенской, ей верим больше.

Снаппер начал сбавлять активность, в некоторых районах вообще исчез, свирепствует только в больших городах.

Влатис, в руках которого все вычислительные мощности нашей партии, придвинулся ко мне вместе со стулом, брови подняты, глаза как у лягушки, сказал трагическим шепотом:

– Они… они что, не понимают?

Я уточнил:

– Что ещё там особенное?

– Снаппер, – произнес он трагическим шепотом, – уже все знают, на чем он держится… Но статистика продаж продуктов показывает, что в первую неделю кривая резко упала… обрушилась, как любят говорить СМИ, но вот по самым свежим сведениям…

Бабурнин догадался, спросил со злым интересом:

– Начала расти?

Влатис воскликнул:

– Да что там начала!.. Почти восстановилась!.. Ну, с учетом потерь среди покупателей. Знают, что нельзя, но жрут, как не в себя!

Бабурнин хохотнул:

– Вот это по-нашему! Европе такое не понять! Аршином общим не измерить!

Я сдвинул плечами.

– Это и было понятно, простой народ и есть простой. Ну хоть неделю продержались.

На помост вскочил Черноклюв, демонстрируя, что и с его весом он не только силен, но и прыгуч, сказал гулким голосом, словно гризли проревел из дупла секвойи:

– Сперва струхнули, а потом… Дескать, где наша не пропадала, умирать, так нажравшись… А как продажи спиртного?

– Сметают с полок!

– Это по-нашенски, – одобрил Черноклюв. – Только ирландцы картину портят.

– В протестантских примерно то же, – уточнил Яфет ради объективности. – Хоть и с крохотной поправкой на менталитет.

– Глобализм, – буркнул Черноклюв. – Нет ни эллина, ни иудея, всё смешалось в доме Волконских, только гадящая англичанка semper.

– Non mutare, – согласился Яфет. – Думаю, во всех странах сметают и все антидепресанты и даже наркотики. Наркокартели уже богаче Маска!

– Маск уже сказал, плюнет на всё и улетит на Марс строить мир для умных.

– Простой народ предпочитает не решать проблемы, – сказал педантично Фауст, – а уходить от них. Правительство на что? Вот пусть и решает! А народ должен с чипсами лежать на диване и критиковать.

В зал постепенно возвращались курильщики, рассаживались, но продолжали тихонько переговариваться, пока Черноклюв не поднялся и не объявил громовым голосом, что собрание трансгуманистов открыто.

В открытые двери поспешно проскользнули опоздуны, что всегда ждут до последнего, словно у нас привычные собрания советского периода о помощи колхозам в уборке урожая.

Я узнал Маковею, Олжаса, Куява, даже Аянбек появился, сто лет не показывался, за ним стеснительно улыбающийся Лавр, всех снаппер согнул, а этот, напротив, выпрямился, не иначе, как разбогател и начал землю скупать, как он всегда мечтал.

Рассаживаются, кто-то в первый ряд, часть ожидаемо занимает последний, словно опасается выстрела в затылок. У нас обязательное посещение только членов комитета партии, но присутствовать могут всё, потому наш небольшой зал обычно заполняется достаточно, трансгуманисты предпочитают общаться с себе подобными, у нас не только общие темы, но и общий уровень, что так важно.

Зал постепенно заполнялся, Бабурнин поглядывает на часы, в какой-то момент поднялся, постучал за неимением молотка ладонью по столу.

– Тихо-тихо!.. Да, знаем, во всем мире такое необычное время. Но жить надо и двигаться вперед надо!.. Заслушаем отчет председателя партии, потом полчаса прения… ладно, час!

Я поднялся, со строгостью во взоре оглядел присутствующих в зале.

– Вы все знаете, – сказал я, – что происходит. Негуманно такое заявлять вслух, но снаппер уже внёс резкие изменения в состав населения, эти изменения играют на партию трансгуманистов. Сейчас вот пришло сообщение, что электорат партии «Воля народа» сократился больше, чем наполовину, а «Воли простого народа» на две трети…

Судя по лицам, большинство тихо радуется потерям наших противников, хотя это означает гибель миллионов, даже десятков миллионов людей, зато наша партия идет без потерь, единичные исключения ни в счёт, вот уж наша устойчивая психика. Точно знаем, что мы вне опасности, а остальные… что ж, сами виноваты, не надо было разжираться, а потом требовать от властей, чтобы и двери в троллейбусах делали шире, и стулья в кинотеатрах заменили…

Вообще-то, мелькнула мысль, мы уже давно ушли от прекрасных идей французских просветителей, на которых строилась цивилизация. Для нас человек не прекрасное нечто, что рождается ну прям ангелом, а потом его портит общество. Для нас он грязная свинья, в которую нормы нравственности нужно вбивать силой и постоянно, чуть отвернись – снова уже не человек, а толстая и освиневшая свинья.

Наверное потому, даже самые чувствительные из нашей партии как-то не переживают, что столько народу мрет. Жиртресты мрут, но они разве люди? Ну ладно, люди, но в таком запущенном состоянии, что и не жалко.

Я старался больше оперировать цифрами, так придираются меньше, после меня выступил Фауст и сообщил нейтральным голосом, что за последнюю неделю мы набрали на триста сорок и на четыреста двадцать процентов больше, чем партии «Воля народа» и «Воля простого народа» и теперь отстаем от первой лишь на десять и пять процентов, а от «Воли простого народа» на двенадцать и три.

В зале зашумели, у нас народ интеллигентный, а интеллигентность означает сдержанность, никто не вскакивает и не орет диким голосом, вскидывая кулаки и свирепо вращая глазами, мол, всех порву за любимую команду.

К трибуне энергично протолкался плотно сбитый человек в хорошо сшитом костюме, точно не из магазина готового платья, интеллигентная бородка, выглядит как из времен Тургенева и Чехова, но когда заговорил, я ощутил в его голосе нотки человека, умеющего управлять массами. Таких в древнем Риме называли трибунами и ораторами, простой народ и сейчас предпочитает оратора не только слышать, но и видеть, так им понятнее.

– Позвольте мне, – начал он с обаятельной улыбкой, – Я трансгуманист, хотя и не состою в списках партии. Внимательно слежу за всеми событиями в стране, сейчас уверен, что государственная машина власти слишком большая и громоздкая, чтобы её остановить сходу или повернуть! Это приведёт к ошибкам, их в нашей стране и так было многовато. Большой глупостью было во время снаппера проводить выборы!.. Я предлагаю, пока не поздно прервать и отменить наше участие! Это подаст правильный сигнал и остальным!

В зале наступила тишина, потом везде зашушукались, я спросил у Бабурнина:

– Это кто?

– Верещака, – ответил он. – Энергичная сволочь, но умный гад. Подозреваю, засланный казачок.

– Почему?

Он хмыкнул.

– Я же говорю, умный. А умный по дефолту либо разделяет наши взгляды, либо дурак. А вот умная сволочь вполне может прибиться к нам. Понимает, что если люди с высоким ай-кью не у власти, то лишь потому, что не хотят быть ею.

Черноклюв мерно прогудел с другой стороны:

– Засланных должны держать и у нас, чтобы в нужный момент сорвать работу. Мы хоть и были самой мелкой из партий, но нашу силу власть понимала и учитывала.

Я кивнул, продолжая рассматривать Верещаку.

– Снаппер нарушил всё! – продолжал тот, повысив голос. – Надо бы сразу отложить на год, а там будет видно, но умники ссылались на Конституцию, что должна быть незыблемой, и вот получилось то, что получилось!

Из зала крикнули задорно:

– А что получилось?

Он ответил страстным голосом трибуна:

– В выборном процессе хаос!.. Вы помните, в хаосе после свержения царя, большевики были в меньшинстве и не представляли народ, однако благодаря своей сплоченности и дисциплине сумели захватить власть!.. Неужели мы готовы допустить, чтобы в этой сумятице к власти пришла партия, не представляющая массы простого народа?

Черноклюв толкнул меня локтем.

– Он не сказал просто «народа». В понятие «народ» входим и мы, хоть у нас ай-кью и вполовину выше средней цифры. Осторожничает, гад!

Я нахмурился, пробормотал:

– У трансгуманистов свободная трибуна не для свободы на ней вражеских элементов.

Я похлопал ладонью по столу, привлекая внимание, поднялся и, опираясь кулаками о столешницу, сказал как можно убедительнее:

– Народные массы сейчас теряют массу, но народ остаётся народом. Мы тоже народ, как бы нам не клеили название прослойки. И не самая худшая часть населения.

В зале послышался одобрительный шум, в задних рядах кто-то крикнул:

– Средний бал ай-кью трансгуманистов на двадцать девять пунктов выше, чем у членов правящей партии!

Верещака отмахнулся, как от мухи, сказал так же напористо:

– Мы можем выступить с инициативой отмены нынешних выборов!.. В Конституции прописана такая возможность!..

Тот же голос возразил:

– С какой целью должны выступить именно мы?

Верещака сказал сразу, видно, ответ был заготовлен заранее:

– Мы та партия, что начала обгонять соперников! Если так пойдет и дальше, то именно мы наберем больше всех баллов! Потому с нашей стороны будет красивый и благородный жест…

Бабурнин прошипел мне люто:

– Ага, мы же интеллигенты, должны вести себя благородно и красиво даже в политике!

Черноклюв тяжело прогудел со своего места, но его услышал не только Верещака, могучий голос прогремел во всем зале:

– И кто снова займет кресло президента? Прежний?

Верещака, не смутившись, покачал головой.

– Что значит «снова»? Он просто продолжит. Всё будет, как и раньше.

Зал недовольно загудел, «как раньше» устраивает только многочисленный чиновничий аппарат, засевший на хлебных местах, а так справа и слева требуют смены, всех арестовать и расстрелять, а виллы во Франции конфисковать на благо очень простого народа.

Я сказал, стараясь, чтобы мой голос звучал так же уверенно и гулко:

– Мы не будем прерывать выборный процесс!

Верещака вскрикнул:

– Требую поставить вопрос на голосование!

– Отклонено, – отрубил я.

Он закричал громче:

– Это недемократично!

– Может быть, – ответил я. – Зато рационально. Объявляю заседание закрытым. Членов президиума попрошу задержаться, матч между «Белфикой» и «Шантарском» начнется только в полночь по московскому времени.

Некоторые скривились, шуточка не весьма так, из трансгуманистов никто не смотрит футбольные матчи, это позор для интеллектуала, как и никто не следит за тем, какого цвета трусики надела Аня Межелайтис сегодня, что так важно для демократической общественности и электората партий «Воля народа» и «Воля простого народа».

Часть 1 Глава 11

Глава 11

В опустевшем зале осталось шесть человек. Кроме Черноклюва, Ламма и Бабурнина ещё Влатис и Фауст, первый кандидат по биологии, второй защитил докторскую по квантовым разработкам. Оба спокойные, эрудированные и, главное, настолько влезшие в проблемы трансгуманизма, что его победа приоритетнее даже собственных работ в НИИ.

– Всем сесть, – велел я нарочито строго, чтобы ни у кого не было сомнений, сейчас почешем языки и разойдёмся, – и раскрыть дневники. Что имеем на сегодня?

Фауст сказал вежливо:

– Мир на краю гибели, это понимают даже некоторые демократы, а то и либералы. Ещё до снаппера войны полыхнули в трех местах планеты, теперь уже восемь стран воюют, ожидается… ну, сами знаете. Нет, не Третья Мировая, нечто похуже. Даже определения такого нет. Снаппер вроде бы вмешался, боевые действия притихли, но это отсрочка, понимают все, даже некоторые в «Воле Народа».

Он умолк, я кивнул и сказал негромко, нас мало и все свои, убеждать не нужно:

– Народы нужно срочно собирать в один кулак. Но… как?

Некоторое время помолчали, все понимаем, мир может спасти только централизованное правительство. Отдельные государства со своими режимами, целями и своей идеологией могли быть только в безтехнологичном мире. В смысле, с технологиями среднего века или века Просвещения. Но не в мире, где каждый может создать ядерное оружие и загрязнить планету так, что остальные задохнутся.

Черноклюв шумно вздохнул, сказал с уникальной скорбью русского патриота:

– Спасение в глобализме, но вот если бы вся власть в мире принадлежала России…

Бабурнин поежился.

– Мне что-то стремно от такой возможности!

Черноклюв сказал нехотя:

– Да, пришлось бы скорешиться с рептилоидами из-за океана. Плюс в Совет Мудрых втащить умнейших людей планеты. Не слишком много, будет бардак, но с десяток управляющих и с одним диктатором. Жаль, буду не я, все бы у меня ходили строем и с песней!

Первым оживился Влатис, прекрасный исполнитель, принялся развивать идею:

– В мировой президиум с правом совещательных голосов можно сотню, но во главе должен быть один, который рулит жестко и без колебаний! Жизни на планете осталось, по расчётам ученых, на семь-девять лет, а само человечество с высокой долей вероятности может исчезнуть через пару лет хоть из-за глобального ИИ, хоть из-за новых вирусов, что пацаны сейчас учатся делать в школьных лабораториях…

Я похлопал ладонью по столу.

– Тихо-тихо, ишь крылья распустили!.. Если не выиграем выборы, всем нам крышка ещё раньше. Как и человечеству.

– А если и победим, – сказал Фауст грустно, – кто нам позволит рулить? Так что Рагнарёк или Армагеддон… какая разница? Это только мы знаем, что вот-вот рухнет всё, а народ живёт, будто ничто не изменилось и никогда не изменится!

– Народ должен быть доволен, – изрек Черноклюв. – Меньше знаешь – лучше спишь и голосуешь, как подсказывают.

Аркадий промолвил томным, как вечер над Версалем, голосом:

– Вообще-то мы слишком интеллигентны, чтобы рулить такой мерзкой страной…

Бабурнин перебил быстро:

– А если? Снаппер всё перевернул!

Он манерно пожал плечами.

– Политика – это минное поле, а мы не саперы в бронезащитных скафандрах. Интеллигенты – самые тонкокожие существа в мире, эвглена зеленая перед нами носорог в толстой шкуре. Даже, если вдруг наберем больше всего голосов, нас всё равно задвинут.

Бабурнин сказал злобно:

– Пусть попробуют! Теперь интеллигенты ещё те, и сами в зуб дать могут.

Я слушал их, мелькнула мысль, что совсем недавно стремительно растущей промышленности была нужна большая, просто огромная масса населения. Чем больше – тем лучше, но сейчас как-то резко стало необходимо не количество, а качество. Потому как ни доказывают ученые, что снаппер дело рук природы, в народ пошли жуткие слухи, что мировая закулиса в каких-то сверхтайных лабораториях сумела создать и выпустить в мир такой смертоносный вирус, чтобы всех уморить, а самим остаться.

Ладно, слухи слухами, а что делать трансгуманистам, если вот так сложная ситуация сама возносит нас к вершинам власти?

Аркадий сказал манерным голосом:

– Уинстон Черчилль, умнейший наш враг, однажды сказал: «Лучший аргумент против демократии — это пятиминутная беседа со средним избирателем».

Я так и представил его в парике, с напудренным лицом и наклеенными мушками, да ещё и обмахивающегося веером, любителем мальчиков, но как раз он самый яростный противник этих демократических свобод, а геев не называет иначе, как пидорасами.

Да, мы тоже, как и Черчилль, успели наобщаться с простым и очень простым народом, но аристократы нам ещё отвратительнее, мы понимаем и оправдываем санкюлотов, что тащили аристократов на гильотину только за то, что те аристократы.

Потому трансгуманисты ни те, ни другие, мы та новая аристократия, которая обожает работать, которая создает науку и высокие технологии, а на все те ценности, что пришли из тёмных веков, смотрим как на грязь, прилипающую к нашим подошвам.

Фауст с работающим планшетом в руках подошел тихонько сзади, шепнул:

– Наш рейтинг продолжает подниматься. Правда, не за счёт того, что вдруг стали такими замечательными, просто у противника продолжается падеж…

Я поморщился, но если даже интеллигентнейший Фауст употребил, значит словцо уже входит в лексикон.

– Важен результат, – напомнил я. – Если у них падеж, а у нас нет, значит мы выбрали правильный путь, а они нет. Ты просчитал, что дальше?

Он сел рядом, придвинул ко мне распечатку на бумаге. Я всмотрелся, брови поползли вверх.

– Ого!.. Это уже опасно.

– Надо думать, – сказал он шепотом, – что делать, если такой сценарий вдруг хоп – и вот он? Наша партия не потеряла ни одного человека, в то время в других потери достигают половины!

Яфет уточнил педантично:

– Но даже оставшиеся половинки нас задавят числом.

– А вот тут ты пальцем в небо, – сказал Бабурнин с великим апломбом. – Зато в самую середку. Вот данные на сегодня: наши приемные пункты ломятся от желающих вступить в нашу партию!.. Кроме того, решает не количество членов партии, а сколько за нее проголосует. Так что, это среди членов партии потери от пятой части до половины, а среди их избирателей процент смертности достигает восьмидесяти процентов!

– Тихо-тихо, – сказал я, – это меняет дело. За нас уже больше голосов, чем за «Демократию с человеческим лицом», а вчера мы обошли «За Советскую власть без коммунистов»?

– Обошли, – подтвердил Бабурнин. – Остались только «Воля народа» и «Воля простого народа».

– А «Волю очень простого народа» ещё не создали? – уточнил я.

Черноклюв гулко хохотнул.

– Подискутировали, решили пока повременить. Но только потому, что в нее многие перебегут из «Воли народа» и «Воли простого народа», а это всё-таки правящие. Но потом вполне могут и создать.

– «Воля простого народа» слабеет с каждым часом, – доложил живо Бабурнин. – За них всегда голосовал самый что ни есть плебс, а там большинство жиртрестов, ностальгирующих по Сталину и Берии. Кто ещё сможет… проголосовать сегодня, завтра уже… не сумеет. Их списки тают.

Он, как и большинство, избегает слова «смерть», «умерли», «помрут», это как на войне, где не убивают, а зачищают территории, а также уничтожают… нет, не людей, это негуманно, а всего лишь живую силу противника, её можно и нужно в силу целесообразности и священного долга перед Отечеством.

Офис покидали поздно, на улице ночь, фонари горят настолько тускло, что звездное небо видно во всей красе. Моя охрана моментально оказалась рядом, но не мешают трансгуманистам со мной общаться, хотя и следят за их руками.

Со мной Бабурнин и Черноклюв, остальные ушли раньше, мы спустились со ступенек на асфальт, притормозили, а то по улице несется крупный внедорожник черного цвета.

Стоим, давая ему дорогу, телохранители выдвинулись вперед. Автомобиль резко остановился перед нами, передняя дверь распахнулась, выскочил крупный высокий мужчина в тёмном костюме, цепко ухватил меня под руку.

Мои телохранители моментально выдернули из скрытых кобур пистолеты.

– Что вам надо? – вскрикнул я.

Черноклюв и Бабурнин выдвинулись вперед, пытаясь защитить меня, но меня уже молниеносно подтащили к задней двери. За спиной я услышал какую-то борьбу, но автомобиль распахнул заднюю дверь, мужчина быстро и умело втолкнул меня вовнутрь, оттуда протянулась рука и помогла мне опуститься на сиденье.

Впихнувший меня влез следом, я оказался зажат на заднем сиденьи между двумя мощными мужчинами, в которых без труда можно узнать военных, хотя и одеты в гражданскую одежду.

Автомобиль тут же сорвался с места, я ошалело посмотрел на сидящего рядом человека. Немолод, лицо интеллигентное, но глаза выдают, что их хозяин провёл жизнь вовсе не в поездках на шашлыки, а в отпуск если вообще не ездил, а если и ездил, то не в Турцию, а в так называемые «горячие точки».

– Всё в порядке, – сказал он настолько мягким голосом, что я услышал в нем щелчок передергиваемого затвора. – Служба сработала в штатном режиме.

– А мои, – проговорил я осевшим голосом, – люди?

– Вы о бодигардах? – уточнил он. – Им сейчас объясняют, что у нас общее начальство. Всё в порядке!

Автомобиль мчался с проблесковым маячком, а в боковое зеркало я увидел, что за нами прет мощный джип.

Кое-как восстановив дыхание, я переспросил слегка подрагивающим голосом:

– А вы чья служба?

Он пояснил ровно:

– Служба безопасности.

– Ого, – сказал я. – То-то мне чудилось в последнее время, что за мной следят.

– Охраняют, – поправил он. – Хотя некоторые уже следят. А вы что ожидали? Ваша партия рванула по рейтингам просто не знаю как. Многие вздрогнули.

Он улыбнулся, хорошей чистой улыбкой, но только губами, глаза смотрят вдумчиво и серьёзно.

– А зачем следят? – пробормотал я. – Наша партия в самом низу рейтинга…

Он покачал головой.

– Сейчас аналитиков, как дворовых собак. И большинство указывают на ваше лидерство, господин Ропуха. Вы догоняете ведущие партии, словно ракета с ядерным двигателем!

– Лестно, – сказал я опасливо. – А у ваших аналитиков не завышены ожидания?

Он улыбнулся, покачал головой.

– Сами знаете, вы сейчас на коне. Белом, а не том, что в пальто и сферическом вакууме. А мы заинтересованы, чтобы не разбились в бешеной скачке.

– Мы?

Он сказал просто:

– Я Карбышев, глава одного из оперативных отделов ФСБ. У нас и вычислительные мощности самые-самые в стране. И народ с ай-кью примерно в сто десять, если брать в среднем. Мы не трансгуманисты, разумеется, но ваши идеи и стремления понимаем, даже в какой-то степени разделяем. Мир стремительно меняется, а мы как будто вмерзшие в лед лягушки. Даже в нашем аналитическом отделе, где все понимают, мало кто готов поднять задницу из теплого кресла…

Я спросил с изумлением:

– Вы разделяете наши идеалы?

Он пожал плечами.

– Думаете, мы не передавали наверх наши предложения? Но в мире, где всё направлено на удовлетворение благополучия населения… ну, вы понимаете.

– Понимаю, – обронил я всё ещё с непониманием. – Но что заставляет вас оказывать нам помощь теперь?

– Снаппер ускорил ломку, – пояснил он, – ломку нынешнего общества… и вообще много чего. И облегчил вам работу. Без снаппера ломать пришлось бы дольше, и, не знаю, успели бы до Большого Бабаха. А так есть шансы.

Я посмотрел на него в упор.

– Мой дом в другой стороне.

Он обезоруживающе улыбнулся.

– Заскочим тут по дороге в одно место. Нужно переговорить, а потом доставим домой. Не беспокойтесь, но вы сами вступили на поле, где несколько иные правила, чем для простого человека. Или, как у вас говорят, для очень простого.

Всё знает, мелькнула мысль. Если у нас и нет засланного казачка от них, то разве что из-за нашей незначительности, но специализированный ИИ из нашей прослушки наловит о нас характеристик достаточно.

– Если всё понимаете, – сказал я, – что у нас творится, то почему сами молчите?

Он ответил бесстрастно:

– Мы исполнители. И на службе. Иногда выступаем с инициативами… но их наверху не поддерживают, так как главное у нас – благополучие простого человека. Который, как вы говорите, только жрет, пьет и загаживает планету.

– Ну да, – сказал я, – это говорим мы. А вы?

Он молча улыбнулся, но смолчал.

– Понятно, – сказал я, – сейчас этого простого всё равно многовато. Нехорошо так говорить, но что правда, то правда. Даже столько народу, что осталось после снаппера, многовато для процветания современного общества. Слишком много… лишних.

Он смотрел на меня с живейшим интересом.

– У вас даже голос не дрогнул, хотя произнесли такие правильные, но страшные для нашего общества слова! Вот потому я и дал команду своему отделу обеспечить вам хоть какую-то защиту. Не дожидаясь указаний сверху.

– А такое не наказуемо?

Он сдвинул плечами.

– Наказуемо. Но не слишком уж. Могу провести по статье учений.

Я поднял взгляд на зеркало заднего вида.

– А та охрана, которую нам прислали… Это был кто?

Он сказал небрежно:

– Из частного охранного агентства. Они нам не конкуренты.

Автомобиль остановился в ночи перед тёмным зданием, даже фонари на столбах не горят, вот уж конспирация. Даже не понятно, привезли меня в главное здание, или в одно из засекреченных мест, где у них проходят встречи с тайными агентами. Или куда возят для изощренных пыток.

Телохранитель, что сидит рядом с шофером, выскочил первым, огляделся, подошел к задней двери и быстро распахнул. Телохранитель справа вылез, снаружи подал мне руку.

Когда я выбрался из салона, Карбышев тут же оказался сзади, так и провели меня, прикрывая телами со всех сторон, к подъезду, где тут же распахнулась дверь, словно нас отслеживают всё время.

Короткий пустой коридор, только камеры наблюдения, защищенные бронестеклом, у третьей от входа двери Карбышев постучал и тут же, ухватившись за изогнутую ручку, повернул её и распахнул дверь.

– Прошу, Константин Васильевич.

Все кабинеты в чем-то одинаковы, этот обманчиво похож на кабинет менеджера среднего звена, такой же стол, раскрытый ноут, старорежимная мышка на коврике, за спиной на тумбочке кофемашина Jura, всё как в офисе, каких по стране тысячи.

Из-за стола навстречу поднялся высокий худой человек в гражданском костюме, произнес максимально приветливо:

– Константин Васильевич?.. Мы вас ждали, я Вахмистров, глава ФСБ. Прошу вас, присаживайтесь. Я знаю, вы очень заняты, потому не задержу вас надолго.

Я прошел через кабинет к столу, по эту сторону легкое удобное кресло, сел, не отрывая взгляда от лица главы ФСБ. Немолод, под глазами мешки, почки шалят, но больше видна усталость, снаппер вряд ли унес важную часть кадров, разве что канцеляристов проредил, но страну тряхнуло и продолжает трясти, уже крупные нарушения в логистике, часть заводов перешла в режим четырёхдневной работы, оппозиция поспешно устраивает акции, митинги, протесты, и хотя власть не виновата в снаппере, но виновата во всем остальном, как англичанке не воспользоваться ситуацией и не подогреть протестные настроения?

– Извините, – произнес он уже без улыбки, – за неожиданность, но вам пора узнать, что вами заинтересовались слишком… многие. Потому я бы посоветовал вам не совершать… ну, незапланированных рейдов ни в театры, ни на танцы.

Тут он улыбнулся, дескать, понятно же, на танцы не пойду, но и в лес на охоту ехать не стоит, слишком легко подстрелить конкурента.

– Вы уже несколько дней, – сказал я, – как присматриваете?

Он кивнул.

– Присматривали. А теперь, когда вы практически догнали ведущие партии, переходим к следующему этапу.

– Ох, – сказал я, – что-то мне совсем не по себе.

– К режиму охраны, – пояснил он и улыбнулся. – Это не больно, поверьте. Меня самого охраняют, но вот от простуды не уберегли. В общем, вам придется вести себя, как охраняемому объекту.

– Это… как?

Он улыбнулся.

– Окна держать зашторенными. Соблюдать некоторые правила… Да что вам объяснять, с вашим высочайшим ай-кью вы сами всё понимаете! Уверен, недопонимания не будет. Вас сюда привезли просто для того, чтобы у вас не было недоумения при виде слишком плотной опеки… Чаю, кофе?

Я поднялся, отвесил легкий поклон.

– Меня ждут, будут волноваться, если задержусь.

– Вашим помощникам, – сообщил он, – уже пояснили, что у партии с высоким рейтингом появляются не только возможности, но и обязанности. Порой обременительные. К сожалению, от пули снайпера защититься трудно, а вот от дураков с ножом или пистолетом вас наверняка прикроют. Доброй ночи, Константин Васильевич. И сами себя берегите! Не мешайте охране.

Я вышел из подъезда, оба охранника тут же провели меня в автомобиль. Думаю, на крышах домов, откуда так удобно расстреливать выходящих, дежурят свои антиснайперы.

Часть 1 Глава 12

Глава 12

Эпидемия распространяется стремительно, сказывается высокий уровень глобализации. Медицинские генералы посовещались на высшем международном уровне и после долгих обсуждений перевели эпидемию в пандемию, как будто это повышение статуса что-то дало городу и миру.

Инкубационный период снаппера длится около двух недель, так что при нынешней коммуникабельности и непонятной страсти простого человека к туризму и путешествиям, вирус успел заразить весь мир, кроме разве что горных или заполярных селений, ещё до того, как проявились первые признаки болезни.

Во всем мире от снаппера уже погибло около пяти миллионов человек, прежде чем разобрались в сути смертоносного вируса. Пока в прессе и сетях длились ожесточенные дебаты, вырвался ли древний вирус из-за таяния вечной мерзлоты, на это есть явные признаки, или же безумные ученые не усмотрели за результатами опытов, медики судорожно искали способ сделать доступную сыворотку.

Заболевали, как выяснилось, практически все, но для кого-то проходило быстрее насморка, большинство счастливчиков вообще не замечали симптомов, а вот толстяков после посещения поликлиники сразу забирали в больницу, а там вскоре подключали к аппаратам искусственного дыхания, а дальше приходилось поддерживать сердце, почки...

Не сразу удалось собрать статистику, что хотя заболевает девяносто пять процентов населения планеты, но умирают не обязательно дряхлые старики, как ожидалось всеми, не молодежь, как предсказывали экстрасенсы, не женщины, о чем загодя подняли крик вечно подозревающие всех феминистки, а люди с избыточным весом. Причем, сильно избыточным.

Политики вздохнули с облегчением, в последнее время ходили смутные слухи о возможности создания генетического оружия, настроенного на искоренения какой-либо расы, но нет, снаппер косит одинаково как черных, так и белых.

В статистике умерших примерно одинаково женщин и мужчин, хотя мужчин чуть больше, но их везде больше, как и в ДТП, хотя за рулем женщин столько же.

Сперва в прессе пестрели имена померших звезд, что сошли со сцены и растолстели, даже разжирели. Кому интересно, что при тайфуне в Индонезии погибло сто тысяч человек, а вот известный репер Грэг Хряк скончался в больнице, это потеря, как жить, когда и такие люди помирают, затем слухи пошли ещё тревожнее.

Когда счёт умерших перешагнул за десять миллионов, тревога поднялась нешуточная. Как только выяснилось, что от снаппера погибают только тучные, даже очень тучные, худые возликовали, хоть и старались не показывать это слишком явно, а толстяки, которых называют людьми с избыточным весом, полагая, что так толерантнее, впали в панику.

Медики, вовсю используя продвинутый ИИ в сборе данных, сообщили, что определить вес человека, за которым снаппер обязательно убьет, не удалось, так как всё зависит от роста человека, сложения, состояния внутренних органов. Для высокого и с плотными костями даже в сто килограммов веса снаппер пройдет проще насморка, а для человека низкого роста это сто кило окажутся смертельным приговором.

По всему миру началась эпидемия диет, голодовок, в больницах образовались длинные очереди на липосакцию. Разбили походные палатки в скверах и даже на улицах, где студенты-медики делают липосакцию круглые сутки, благо процедура простая и почти безболезненная.

Кто-то начал поспешно сбрасывать вес, кто-то изнуряет себя слабительными, но из толстяков спастись успели разве что те, кто первым ринулся откачивать жир, а потом принялся изнурять себя пробежками.

Передвижные крематории работают двадцать четыре часа в сутки, их замаскировали под ambulance, чтобы ещё больше не волновать паникующих.

Трупы не лежат на улице, как в средние века во времена чумы, оспы или холеры, зато умершие отыскивались почти в каждой квартире, об этом сообщали умные колонки Алисы, Маруси, Алекса, а у кого-то и Сири.

Появились первые масштабные данные по планете, за которые уцепились любители заговоров, снова пошли слухи о мировой закулисе. Снаппер практически не затронул научных работников, итээровцев высшего звена, не умер ни один из руководящего звена крупными компаниями.

Кто-то успел радостно завопить, что это дело рук партии трансгуманистов, но быстро осекся. В нелюбимом трансгуманистами развлекательном секторе статистика та же. Снаппер слабо ударил по ведущим тиктокерам, инстаграмщикам, звездам шоу-бизнеса, зато потери продолжают расти среди стилистов, особенно среди тех, кто не высовывается из нор: кладовщиков, диспетчеров, водителей электрокар....

И почти начисто зачищает ленивцев, что оформили БОД и возлегли на диван с ящиком чипсов в руках.

Бабурнин и Черноклюв теперь каждый день собираются у меня, пьем кофе, лопаем сахарное печенье, сообразуясь со счётчиком калорий, мир стоит на ушах, сейчас оба у мониторов, а я вышел на балкон, на улице тепло и солнечно, на климат снаппер не действует, он не толстый.

На улицах как будто и не пандемия, всё так же бродит праздный народ, хотя сейчас рабочий день, на проезжей части в обе стороны снуют автомобили и хозяйски прут автобусы с пассажирами.

Впрочем, половина населения и раньше не выходила на прогулки или пробежки, хотя раньше трехсоткилограммовых толстяков было вроде бы и на улицах больше…

В комнате Бабурнин повернулся от экрана, на лице странное выражение, проговорил медленно, почти как Черноклюв после тренировки:

– Сводки продаж весьма… да, весьма… Продажа сдобы в минусе на три процента, выпечку тоже начали покупать меньше…

– Насколько?

– А вот тут самое интересное, – сообщил Бабурнин. – Торты и пирожные покупают, как и покупали. Как ни удивительно. Хотя чему удивляемся? Жить – это жрать!.. Много и хорошо. Лучше смерть, чем полуголодная жизнь!.. Не слыхали? А вчера уже прошла демонстрация по Тверской с таким лозунгом!.. А на тротуарах восторгались и аплодировали, лихие парни! Ничего не боятся.

Черноклюв прорычал:

– От-вра-титель-но…

Бабурнин сказал подчеркнуто серьёзно:

– Это называется, не отступают от своих убеждений.

– Говорят, такое нужно уважать! – сказал Черноклюв с тяжёлым сарказмом.

– Кто говорит? – спросил я.

– Ну, кто-то из тех, кто всегда говорит красиво.

– Убеждений? – переспросил Бабурнин. – Да, под убеждения можно подверстать всё. Убеждения – это как бы возвышенно, благородно. Не могут оторваться от корыта с пойлом, но подают почти как верность Отечеству.

– А что у нас не повернуто? – спросил Бабурнин. – Господь, жги!.. Пора создавать новое человечество. Шеф, что молчишь?

Они повернулись ко мне, я сказал тихо:

– А что… если уже начал?

Черноклюв недовольно хрюкнул, подумал, сказал в сомнении:

– Прошлое утопил, но одну семью на развод оставил. Полагаешь, и в этот раз…

– Может, – сказал я, – оставит больше. Вы же видите, практически уцелела на сегодня вся техническая интеллигенция!..

Бабурнин сказал живо:

– Не только! Специально сегодня перепроверил, все банкиры здоровехоньки. Главы фондов, владельцы трастов, миллиардеры… Конечно, за ними смотрят лучшие врачи, но, главное, всё-таки их образ жизни, ограничения в еде… Это люмпены не могут понять, как это можно иметь миллиарды и не пить с утра до ночи лучшие коньяки и не заедать тортами! Они же сумели понаедать по триста килограмм жира, а миллиардеры не могут?

Черноклюв снова поморщился, я видел как скосил взгляд в зеркало, там он такой же огромный, тяжёлый, снаппер мог оставить его на потом, пока сожрет самых толстых и жирных, но Черноклюв тоже спешит, ежедневно сбрасывает полкило мышц и грамм двести жира, простого и висцерального.

– Хорошо, – проворчал он медвежьим голосом. – Они и есть сегодняшние праведники.

Бабурнин хмыкнул.

– Смешно, да?

Я уточнил:

– Ной был не совсем уж праведником, но мир из праведников – ад для простого человека. Простые будут даже в самом сложном хайтековском обществе. Казацкому роду нет переводу, так и простые будут появляться из опустившихся праведников, потерявших веру мудрецов, сломленных лидеров, потерявших цель энтузиастов… Так что Бог не ленивый дурак, как у нас всё чаще думают, его стратегия опирается на незримые для нас дальние цели.

Бабурнин вздохнул, пошел было к кофеварке, уже и палец вытянул, чтобы ткнуть привычно в «эспрессо» или даже «двойной эспрессо», но передумал и заглянул в холодильник.

– Друг, да у тебя здесь просто рай для простого человека!

– В чем-то мы все простые, – ответил я. – Ниже пояса грузчик и профессор одинаковы, не знал?

– Это женщины все одинаковы, – возразил он. – И ниже пояса и выше… А вот, что у тебя!

Он с торжеством поставил на стол три бутылки пива, вытащил бутерброды из «Бабай-Аги» в плотном целлофане, что не дает портиться годами.

Черноклюв поинтересовался:

– Что празднуем? Гибель старого мира?

– Рождение нового, – сказал я. – Исходим из постулата, что новое, каким бы странным ни казалось, всегда правильнее.

– Хоть многим и непонятное.

Черноклюв на мгновение подумал, пробасил неспешно:

– Рим нужно было раздербанить ещё раньше. Сейчас бы уже на Марсе яблони цвели.

– Маск бы насажал?

– Да какая разница, Маск разве не человек?

Он сковырнул пальцем крышку, передал бутылку мне, как главе партии трансгуманистов, вторую взял из его руки Бабурнин, третью открыл себе и взял оставшийся бутерброд.

Некоторое время наслаждались вкусом хорошо сваренного пива, суперкомпьютер «Алкома» подобрал идеальный состав и точно выверенный способ изготовления, так что наши примитивные желудки возликовали и пообещали нам, непонятно умным и красивым, продолжать служить так же верно и преданно.

Я с бутылкой пива в руке вышел на балкон. Когда-то даже для бомжей считалось позором пить из горлышка, всегда таскали при себе стакан, а теперь демократия, можно и с женщиной разговаривать, держа руки в карманах, и тёмные очки не снимать, и пить из горла…

Рассматривал улицу, в голове всё так же теснятся идеи, что делать нашей партии трансгуманистов в это переломное, или, как говорят китайцы «интересное» время, а в комнате Бабурнин радостно заорал:

– Победа! Шеф, мы начинаем не просто догонять ведущие партии, а уже тесним!..

– Как зайчик слонов? – спросил Черноклюв, сам покликал по экрану, выбирая самые свежие данные, присвистнул: – Ничё себе… Революция!

Я вернулся в комнату, навис над их головами, всматриваясь в ломающиеся линии графиков.

– Ого…

– Открываем шампанское? – воскликнул Бабурнин. – У тебя нет? Я сбегаю!

Я сказал с некоторой опаской в голосе:

– Да как-то и что-то пищит и скребет. Самая первая оранжевая была Французская, даже Бастилию взяли, но что потом началось… А самая масштабная и кровавая привела к краху могучей Российской империи, многолетней кровавой бойне и гражданской войне…

Черноклюв громыхнул недовольно:

– Трансгуманисты – интеллектуалы! Нам война, как медузе солнечные ванны.

Я вздохнул.

– А все революции начинали не интеллектуалы? Ладно, будем работать в этом хаосе.

– Мир всегда хаос, – сказал Бабурнин мудро, но бодрым голосом, дескать, в хаосе можно поймать крупную рыбу. – Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор!

– Пространство межзвездное? – уточнил Черноклюв въедливо. – Пространство-время?.. Это хорошо. А что такое преодолеть простор?..

– Пересажать экстремистов, – предположил Бабурнин, – что размывают священные границы нравственности и государства. Ладно, государства мы сами размываем, а вот на трансгуманистическую нравственность покушаться нельзя!

Черноклюв хмыкнул:

– Да кто покушается? Только руководство «Воли народа» и «Воли простого народа». А сам народ вообще ни на что не покушается и не знает ни о каком трансгуманизме. Ему бы только водочки, соленых огурчиков и шашлычков на природе…

Бабурнин сказал весело:

– Вот-вот, какие они соперники, они же дураки!

– Круглые, – согласился Черноклюв, – но так ещё опаснее. В народе дураков девяносто шесть процентов, это же самый мощный электорат! Дураки запросто снесут любую власть, стоит только сказать, что за нею рептилоиды или бессмертный дядя Сорос. А сейчас во главе партии «Воля народа» Мироненко, умная сволочь, уже побывавшая в трех партиях…

Я спросил с интересом:

– Не мог подобрать идеологию?

Бабурнин отмахнулся.

– При чем идеология?.. Он искал возможности роста. В «Воле народа» возникла брешь в руководстве, он тут же ввинтился, пробился в бюро, а сейчас вот уже, я сам распахнул варежку, во главе!

– Нам бы такую сволочь, – вздохнул Черноклюв. – А то все какие-то белые и пушистые. А нужно злобную и зубастую нечисть.

Бабурнин сказал с надеждой:

– А вдруг наконец-то победят умные и честные?

Черноклюв хмыкнул.

– Дума всё ещё блокирует любые попытки ввести всеобщие наблюдение за гражданами. И, конечно, старается не допустить внедрение ИИ везде, где только можно. Даже в инет всё ещё можно заходить анонимно, представляете? Даже в Штатах уже только по ID!

Бабурнин сказал завистливо:

– Эх, где Иосиф Виссарионович… Велел бы вывести в коридор и расстрелять. Рано сгубили.

– Не ерничай, – строго одернул Черноклюв. – Нам в самом деле нечего противопоставить! Шеф?

Взгляды обратились ко мне. Я поерзал, ответил без особой уверенности:

– Вообще-то снаппер работает на нас… но вслух мы его обязаны осуждать и дистанцироваться, поняли?..

Глава 13

Промелькнуло ещё несколько сумасшедших дней на сумасшедшей планете. Снаппер истребил половину населения, что должно шокировать, но мы уже не те лютые кровожадные звери, что вышли из пещер с каменными топорами в руках, а больше похожи на тех, что послужат пищей.

Даже не сопротивляемся, люди уже не звери, а культивируемые растения, но сейчас их то жрут, то просто вытаптывают. Но не дикари же, чтобы сопротивляться и драться в ответ? Инстинкт выживания затоптан, как рудимент дикой природы, мы культурные и потому беспомощные

Одни страны снаппер чуть ли не целиком зачистил, это мелкие территории, что были на полном обеспечении ООН, другие только потрепал, но наконец-то резко пошел на убыль.

И наша мировая медицина как раз вовремя, ну, как обычно, сообщила, что заканчивает испытание на дрозофилах вакцину от ожирения, вот-вот начнутся испытания на мышах, а потом FDA разрешит ускоренное прохождение клинических испытаний на людях.

Статистика сообщает, что меньше всего пострадали самые высоколобые, а то мы не знали, жертвы снаппера в их среде исчисляются долями процента, и самые низколобые, как их в своих кругах вызывают высоколобые, то есть полиция и армия.

Высоколобые в силу того, что работают жадно и упорно, жирок не успевает нарасти, а полиция и армия в силу специфики службы: тренировки и марш-броски сгонят жир с кого угодно.

Потому то и дело вспыхивающие беспорядки, учиненные хулиганствующей молодежью, пресекались оперативно, быстро, жестоко и с удовольствием.

В плане политики изменения вообще неожиданные, для большинства катастрофические, для интеллектуального меньшинства просто райские. Трансгуманисты, как партии, движения и общества, побеждают по всему миру. Казалось бы, сплошь высоколобые, это же ботаники, но где не проходят на выборах, довольно успешно устраивают «оранжевые» революции, кто бы подумал, и умело захватывают власть, что и понятно, если умные начинают действовать, то уже просчитали, как победить без особых усилий.

Я вообще-то человек кабинетный, не по мне эти публичные выступления. Понимаю, когда Ленин с броневика, тогда интернета и даже телевидения не было, сейчас вживую предпочитают только грузчики продуктовых магазинов, для них и смартфон всё ещё непонятная штука, но интеллигенты прекрасно внимают речам с экранов.

В Госдуме нашей партии досталось чуть больше трети кресел, а на выборах президента, куда мы впервые в истории выдвинули своего кандидата, меня, аналитики пророчат уверенное четвертое место, а то и третье, хотя и второе такой же проигрыш, как сотое.

Снаппер не просто идет на спад, а вот-вот закончится. Жиртрестов в мире не осталось, догорают полужиртресты. Рассчитывать на то, что пандемия ещё подчистит избирающих президента за то, что смотрит футбол и хорошо пьет водку с пролетариатом, не приходится.

Теперь мы ежедневно собираемся в офисе на Подсосенском, подсчитываем и прикидываем возможности. Средств у партии почти нет, мы не можем развернуть агитацию за нашего кандидата, как это делают финансируемые из бюджета партии «Воля народа» и «Воля простого народа», нам только ждать субботы шестнадцатого марта, когда откроются избирательные участки, где состоится голосование, кому быть президентом страны.

Этот день наконец-то приблизился с галактической неспешностью, участки открылись, наши трансгуманисты отправились наблюдателями, хотя больше надежд на видеокамеры, сейчас всё пишется и записывается на разные сервера, особенно тщательно все следят за руками правящей партии «Воля простого народа», у которой вся власть в стране.

Когда начался финальный подсчёт голосов, у меня все внутренности сжались в горошину. В сентябре вошли и даже укрепились в Думе, неслыханный для трансгуманистов успех, когда это в России интеллигенция имела право слова?

Сердце трепещет, как у тургеневской барышни, это же придется вступить в некрасивую гонку политиков, что совсем не для кабинетного ученого. С другой стороны, прошли те времена, когда вождь должен был скакать на большом и страшном коне во главе войска, чтобы иметь право рулить и повелевать.

В роковой день выборов собрались в офисе на Подсосенском, кроме комитета партии пришли наиболее активные, кто-то остался в зале, кто-то демократично устроился на подоконнике, а самые инициативные сгрудились за главным столом, здесь могут поместиться все футболисты «Шахтера» вместе с тренером и лечащим врачом.

За столом со мной Бабурнин, Черноклюв, Фауст, Яфет, Знак, Шнырев, самые работящие, остальным лишь бы поболтать, не взваливая на себя никакие функции, среди тех и Аркаша Ламм, умнейший из умнейших, но полностью размагниченный, для него всё плохо и всё в жизни говно полное, а что не полное, то полнейшее.

– Ребята, – сказал я негромко, нас не так много, сидим близко, – все мы слишком интеллигентны для любой черной или грязной работы, вроде чистки канализации или политики. Но что получилось, то получилось. Подсчёт голосов ещё не начался, но по результатам экзитпола…

Голос перехватило, что-то не могу выговорить такое обрекающее слово, но Бабурнин сказал бодро:

– Экзитпол рулит!.. И результаты весьма…

Черноклюв бухнул:

– Да что с клопа резину тянете?.. Наша партия идет с отрывом. И таким… заметным.

Яфет сказал мягко:

– Да ладно, давно пора. С каменного века ценность интеллекта росла, хоть и медленно.

– Но всё равно неожиданно, – ответил я, кое-как совладев с голосом. – Количество перешло в качество как-то очень уж скачком… Если при подсчёте голосов совпадет с результатами экзитпола…

Я снова замолчал, ужасаясь перспективой, а Бабурнин, что не претендует на пост главы государства и потому не видит ужасающих бездн и вызовов, продолжил живо и деловито, словно покупал мороженое на улице в ларьке:

– …то победим с таким счётом, что не нужно ни с кем входить в коалицию! Честно говоря, меня самого трясёт от ужаса, даже не знаю, как чувствует себя наш закаленный вождь Константин Васильевич. Я не представляю, как он из наших размагниченных интеллигентов составит правительство!

Я вздохнул, покачал головой.

– Будем работать со старым. А трансгуманистов введем в состав помощниками и советниками. Пусть учатся быть хитрыми и пронырливыми.

Аркадий, что остался в зале, хоть и в переднем ряду, сказал наставительно:

– Успех в жизни связан с честностью и порядочностью. Если у вас нет этих качеств – успех гарантирован! Потому рекомендую на этот ответственный пост министра торговли нашего дорогого Бабурнина. Ему никто не сумеет помешать защищать наши торговые интересы на международной арене.

Бабурнин набычился, посмотрел с мрачной угрозой.

– Аркаша, кем-кем ты меня обозвал?

– Министром торговли, – сказал Ламм поспешно. – Будешь самым успешным…

Бабурнин поднялся, в стиле Черноклюва повел плечами, не столь широкими, но крепкими и явно хорошо накачанными в спортзале, даже шеей показательно хрустнул.

– Сейчас я тебе покажу, – пообещал он, – какой я тебе министр, да ещё торговли!

Я поморщился.

– Тихо-тихо!.. Вижу, уже на треп перешли. Эх, мы тоже человеки, долго мозгами работать не можем, слесарить начинаем…

– Скоро начнем аугментацию, – сказал мечтательно Фауст, – а там и до киборгизации рукой подать…

– Нужно всё подготовить, – сказал я. – Мир не выдержит, если всё появится вот так и сразу!.. Эх, а нам ещё заниматься ещё и тем, что тянется с прошлых веков и без чего человеки не представляют жизни…

– Будем отстригать хвосты, – пообещал Бабурнин. – А нашей Аркаше ещё и язык обрежу.

Я поднялся, сказал устало:

– Время позднее, на сегодня закончим. Продолжим завтра. Но завтра мир уже будет другим, помните!

У двери на приставных стульях два крепких молодых парня с прямыми спинами, я не помнил их раньше, прошел мимо, уже догадываясь насчёт их профессии.

На улице ночь, но небо светлое, даже пару звезд видно, это Москва, правильно сделал Ленин, что перенес столицу из вечно хмурого и аристократичного Петрограда в беспечную купеческую Москву.

За мной начали выходить наши ребята, сразу по ту сторону двери меня за локоть взял крупный мужчина с суровым лицом, в зале я его не видел, сказал негромко:

– Я вас провожу до автомобиля. Давайте ключ, ваш инфинити отгонят по вашему адресу.

– А я на чем?

– Отныне с водителем. Он же телохранитель.

Справа и слева придвинулись ещё двое, этих я уже видел, но ещё четверо отличаются от моих трансгуманистов, как доберманы от пинчеров, проводили нас взглядами и быстро забрались во второй точно такой же армированный джип.

Я сел на заднее сиденье, со стороны той двери сидит мужчина, что и Черноклюва согнет, не поморщится, но я за ним, как за стеной из костей и мускулов, а с этой стороны сел тот, что и провел меня к автомобилю

Я махнул своим ошарашенным трансгуманистам рукой, мол, не беспокойтесь, а севшего спросил:

– Добавочная охрана?

– Да, господин Ропуха. С этого дня в вашей жизни добавится неудобств, но это у всех, кто поднимается так высоко. Даже если не политик.

– Почему?

– Олигархи, – напомнил он небрежно, – главы нефтяного промысла… Да вообще все, у кого либо власть, либо деньги, либо связи на высшем уровне. Я полковник Иван Бровкин…

– О, – сказал я, – уже полковник? Поздравляю. Вы командуете охраной?

Он улыбнулся.

– Не этой. Просто решил посмотреть на новый объект. Господин Ропуха, вы понимаете, теперь ваша жизнь должна быть прозрачной. Пока что для силовых и проверяющих органов…

– …а когда-то и для всех, – договорил я. – Вы трансгуманист?

– Нет, – ответил он с легкой улыбкой, – но я посмотрел вкратце тезисы вашего движения. В целом, мне нравится. Но сейчас важно, что вы принимаете неизбежность того, что вы, как глава одной из лидирующих партий, должны находиться под повышенной защитой. Мы должны знать о вас всё… В смысле, куда едете, с кем, почему. Нас интересует только ваша безопасность, а не имена любовниц. Это всё будет строго засекречено.

Я буркнул:

– Да какие любовницы, у меня жена, дети, внуки… Скоро будут правнуки…

– Ещё можете, – сказал он, и я понял, что у них в моем досье даже медицинские карточки. – Но при всей прозрачности какие-то вещи мы оставляем без внимания. Если не угрожают вашей жизни.

Я поглядывал в зеркало заднего вида, второй черный джип внезапно обошел нас и понесся впереди. Не удивлюсь, если номера совпадают. Но дорожная полиция такие автомобили не останавливает, уже знаю. А террористы не знают, в каком автомобиле главный объект.

– Не слишком серьёзно? – спросил я.

– Охрана?..

– Наверное, у президента меньше.

Он усмехнулся.

– Даже не представляете, какие силы задействованы, когда президент покидает Кремль!

– Гм…

– К тому же, – добавил он с гордостью, – наше подразделение от снаппера не потеряло ни одного человека!!.. А вот в списке тех, кого нужно охранять, потери есть, есть… Не буду называть фамилии, да вы и сами вскоре поймете.

– Тогда понятно, – сказал я. – Задействуете, чтобы не разжирели?

Он улыбнулся.

– Типа того. Пусть учатся. И вообще… Сейчас у вас другая жизнь. Вы другой, и всё другое. Должны быть готовы к возможности, что ваша кандидатура на выборах президента страны наберет наибольшее число голосов!

Я промолчал, как раз это и пугает, что наберем точно, уже всё просчитали несколько раз. А вот у них хреновые аналитики, если говорят только о возможности нашей партии сделать рывок. Ничего, придем к власти, подправим.

– И ещё, – сказал он очень серьёзно, – вы действительно должны быть готовы к любым поворотам. Вплоть до того, что придется заново формировать правительство. Вдруг случится чудо, и президентом станете вы?

Я пробормотал:

– Наши планы так далеко не идут!

Он позволил себе чуть улыбнуться.

– В ваших планах разве был снаппер? Господин Ропуха, вы должны быть готовы занять кресло президента и готовы что-то делать немедленно!

В его глазах я прочел, что подсчёты голосов в нашей замечательной стране могут пойти совсем не так, как пророчат аналитики нашей страны и даже забугорных. А новый президент, пользуясь чрезвычайной ситуацией, вызванной снаппером, просто обязан действовать так же рискованно и с большим размахом, как действовали первые большевики, когда начали строить светлое будущее для всего человечества.

Автомобиль впереди свернул к моему дому, у подьезда выскочили трое, а водитель чуть отогнал машину в сторону.

Я посмотрел на полковника с вопросом в глазах, чего не выпускаете, он сказал примирительно:

– Сейчас там быстренько проверят…

– Что, под кровати заглянете? – спросил я с издевкой.

Он кивнул и ответил очень серьёзно:

– Конечно.

Я малость опешил от неожиданности.

– А ключ у вас есть?

– Есть, – ответил он неожиданно. – И сигнализация в вашей квартире есть, но протокол есть протокол… О, всё в порядке! Можем выходить.

На его фитнес-браслете, если это фитнес-браслет, мигает зеленый огонек. Полковник вылез, придержал мне дверь и даже подал руку.

Я вылез, второй телохранитель тоже выбрался из автомобиля и повел меня к подъезду быстро, чуть ли не бегом, чтоб снайперу труднее прицелиться, как понял я. Профессиональный риск глав государств, бодигарды хорошо защищают от фанатиков, что бросаются с ножами или целятся из пистолета, а вот от пули высококлассного снайпера с двух километров пока нет надёжной защиты, кроме как двигаться быстро и не задерживаться на месте больше восьми секунд, так как пуля с двух километров летит десять секунд.

Часть 2 Глава 1

Часть 2

Глава 1

Дома я включил три новостных канала каждый на своем экране, одновременно просматривал графики, прогнозы в сфере экономики, политики, старался ощутить страхи и желания оставшихся масс, надо же составить какое-то мнение, что на самом деле ожидается не только в России, хотя это приоритет, но и в ближайших странах, что могут повлиять в ту или иную сторону на Россию, где громаднейшие территории остались такими же громаднейшими, а население сократилось на четверть.

Вообще-то изменения в мире произошли за последние полвека колоссальнейшие, и вовсе не в том, что раньше смартфонов не было даже у королей, а сейчас у каждого.

Изменившие мир события прошли для простого человека ну совершенно незаметненько. Кто вспомнит «зеленую революцию» Нормана Борлоуга, если простой человечек о ней и не слыхал, хотя она спасла от голодной смерти сотни миллионов человек, это не преувеличение! Возможно, спасла и его тоже.

Потому, как ни странно, больше всех от снаппера пострадали страны, которые мы привыкли воспринимать, как вечно голодающие. Индия, Африка, вся территория Индокитая, Пакистан, Бангладеш. Совсем недавно голод опустошал территории, унося десятки миллионов жертв за сезон, пока фонд Рокфеллера не взялся за так называемую зеленую революцию, начав с соседней Мексики, откуда постоянно перебирались в Штаты голодающие. Глава мексиканского отделения Норман Борлоуг вывел множество высокоэффективных сортов пшеницы, в том числе с коротким стеблем, устойчивую к полеганию. Мексика полностью обеспечила себя зерном и начала его экспорт. Разработки Борлоуга спасли население Колумбии, Индии, Филиппин, Пакистана, за что Борлоуг получил Нобелевскую премию мира.

На моей памяти Индия постоянно страдала от голода, вымирали целые провинции, пока и для них Борлоуг не вывел особый сорт пшеницы, что не боялась ни жаркого влажного климата, ни местных вредителей и сорняков, после чего урожаи возросли на порядок, Индия была не только спасена от голодной смерти, но даже начала экспортировать выращенное в ней зерно в другие страны!

В мир резко и внезапно пришло изобилие в том, чего недоставало человечеству все тысячи и тысячи лет – в еде. Новые сорта, удобрения, пестициды резко взметнули урожайность, и страны, ранее страдавшие от недорода и голода, получили обилие здоровой и недорогой пищи. Обилие.

Благодаря Борлоугу новые сорта пшеницы, кукурузы, подсолнечников позволили снимать такие урожаи, что впервые даже самые бедные страны Африки ощутили, что такое изобилие, даже сверхизобилие.

За десять лет «зеленой революции» Африка стала получать продуктов питания столько же, сколько и Франция или Бельгия на душу населения. Впервые в Нигерии и Сомали появились на улицах толпы прогуливающихся толстяков, что не работали, предпочитая жить на очень скромный в финансовом отношении БОД.

В Европе, России и Штатах, частично в Китае, к тому времени уже голод утолили, множество людей разожрались, и возникло движение за Здоровый Образ Жизни, сокращенный до ЗОЖ. Это новое движение охватило в Европе где-то почти треть населения, в Центральной Азии лишь доли процента, а до Африки мода на здоровый образ жизни ещё не докатилась, слишком много столетий континент голодал, сейчас усердно наверстывает, и тот, кто заговорит о каких-то ограничениях в еде, покажется преступником.

Африка ещё некоторое время жила импортом пшеницы и кукурузы, но голода больше не было и там, а потом удалось поднять урожайность местных сортов, и в мире не осталось мест, где бы не хватало продовольствия.

Я вздохнул. А дальше получилось то, что должно было получиться. В Штатах, Европе и России не разъелись так уж слишком, потому что нужно было много работать и воевать, а в Африке, где заводов и фабрик пока ещё не настроили, но народ начали кормить до отвала, как бы извиняясь за прошедшие столетия голода, пошла эпидемия ожирения, что намного раньше появилась в Европе и Штатах, но там не приняла такие масштабы.

Европа и Штаты пострадали сравнительно слабо, хотя снаппер унес почти четверть населения, но всё-таки сильнее всего ударил по так называемым развивающимся странам. Развивались они, в основном, в плане высокой рождаемости, производство там росло очень слабо, население на вынужденном БОДе, что и позволило снапперу с жадностью наброситься на лакомых жертв.

От полуторамиллиардного населения Африки осталось меньше восьми миллионов, это учитывая расположенные на её территории базы Штатов, Франции, Китая, Италии и даже Японии. Дипломаты всех стран сошлись в дискуссиях на ножах, в который раз начиная делить Африку заново. Понятно, некоторые границы придется убрать, другие передвинуть, и, самое главное, срочно ввести на опустевшие территории войска, стараясь опередить остальных.

Моя квартира – уголок уюта и стабильности, вот уже тридцать лет в ней ничего не меняется, только комп стал мощнее, да ручную кофемолку сменил комбайн, а так даже мебель не позволяю сдвигать всяким женщинам, хотя жена и дочь не раз покушались.

Потому ко мне и тянутся дружбаны, которые живут неподалеку. В мире творится чёрт-те что, а у меня уютно жужжит кофемолка, Алиса мило рассказывает, как всех людей сделают рабами и заставят строить пирамиды, а кухонный агрегат по нашему заказу готовит вкусно пахнущие пирожки из сдобного теста.

Бабурнин не отрывает жадного взгляда от бегущей сводки новостей, для гостей я включаю телевизор, экран на полстены, Черноклюв уютно устроился на диване с большой чашкой ароматного кофе.

– Ух ты, какие страсти…

Бабурнин прям подпрыгнул.

– А что мы?.. Чего сидим? Вон везде что творится!

Оба повернулись ко мне, я сказал с неохотой:

– Россия сосредотачивается, слыхали?.. Понимаю, хочется халявы, раз такой случай, но средств у нас поменьше, чем у Штатов и Китая, нам нужно сосредоточиться на высоких технологиях, а не рисковать в авантюрах, хотя руки у всех чешутся….

Бабурнин сказал жадно:

– Снаппер разгрузил экономику, кобыле стало легше, но куда вбросить?

Черноклюв сказал задумчиво:

– Штаты, Китай и Европа тоже вбросят в высокие. У них денег больше.

Я промолчал, снаппер сохранил огромные суммы, что потратили бы на БОД, но он же сохранил и все армии. А в такой турбуленции лучше бы всех в погонах уничтожил, хотя это тоже чревато, даже чревато боком, как говорят в Думе. Дураки могут воевать и без армий, а дураков и после снаппера осталось ой-ой-ой.

Бабурнин наконец ухватил свою чашку, рухнул в кресло рядом с диваном, где вольготно расположил Черноклюв.

– Стремно, – сказал он со вздохом. – Распахнулась дорога в светлое будущее!.. Но с такими ямами и колдобинами, что зазевайся – враз на обочину, а там кто знает, что на этой обочине, и что вообще за обочина…

– Но мир всё равно ускоряется, – сказал Черноклюв задумчиво, – куда там Чичикову на русской тройке, ветер в ухах свистит и прыщет. А по сторонам мелькает, а то и мельтешит. Не сбиться бы…

– Наш паровоз вперед лети, – возразил Бабурнин. – А паровоз только по рельсам, так что не собьемся. Другого нет у нас пути…

– В руках у нас винтовка, – договорил Черноклюв задумчиво. – Шеф, винтовки вообще-то у всех тероборон, даже у местных шейхов, что называются районными руководителями?

Бабурнин нервно хохотнул.

– Уже снова шейхи!.. Ещё беки, улемы, ещё что-то… На окраинах не забывают о своих корнях, им бы снова взад в милое сладкое средневековье!

Черноклюв осушил чашку, поставил на стол. Диван с удовольствием выдохнул, когда Черноклюв поднялся на ноги.

– Работы много, – буркнул он невесело, – Через час начнут собираться в наш офис, а мы ещё не решили, какую политику поведем.

– Наступательную, – сказал Бабурнин добро.

– Но кунтаторскую, – уточнил Черноклюв, – или марш-бросок?.. Вот-вот, не знаем. А ведь Господь сделал ставку на людёв, а не пингвиней.

Я тоже поднялся, пробормотал:

– Лишь бы не прогадал.

– Господь игрок ещё тот, – сказал Черноклюв с надеждой. – Я в него верю. Хотя Эйнштейн и уверял, что Бог не играет в кости.

– Ах, – вскрикнул Бабурнин довольно, – так ты ещё и верующий?

Черноклюв взял со свободного стула шляпу, сегодня он в шляпе чеховского интеллигента, только трости недостаёт, буркнул:

– Снаппер многих сделал верующими. Церкви и мечети забиты, не заметил?

Наш офис, обычно пустующий, сейчас заполнен, будто многие вообще не уходили и на ночь. Хотя, кто знает, молодые и горячие, может и не уходили, снаппер подбросил как проблем, так и возможностей.

Уже подходя к подъезду, обнаружили группки трансгуманистов, что жарко обсуждают резкие сдвиги в обществе, в том числе изменился вес и влияние политических партий, наша из мышонка вдруг стала чуть ли не слоном, зато прежние слоны уменьшились до размеров кроликов.

Бабурнин пробормотал:

– Больницы уже не справляются. Задействованы все крематории, но что с обществом? Ни митингов, ни забастовок… Дивно как-то.

Черноклюв напомнил:

– На каждом перекрёстке бронетранспортер в качестве… не знаю, в каком он качестве, но остужает лучше любого кондиционера.

Мы поднялись на крыльцо, меня приветствуют так, словно я уже президент, но свой президент. Я доктор наук не какой-нибудь социологии, это дают всякому, кто захочет, а квантовой физики, преподаю студентам фейнмановское квантование, так что да, свой, хоть уже и считаюсь политиком.

На ходу прислушался к бурным дискуссиям, на крыльце и в зале. Сейчас, в преддверии ожидаемого переезда в Кремль, споры идут самые жаркие, идеи возникают самые дикие, проекты взлетают фейерверками, у нас немало молодежи, но каждый из наших даже самых молодых на две головы выше среднего по стране избирателя, у нас же ни одного среднего, те в больших партиях, выражающих потребности простых и очень простых человечков, верх мечтаний которых шашлычки каждую субботу и победа любимой футбольной команды.

Я помахал рукой и вошел в зал. На той стороне стол уже под красной скатертью, члены комитета чуть головами не стукаются, выясняя какие-то сегодняшние вопросы, голоса звучат резко и взволнованно.

Вслед за нами в зал ломанулись те, кто предпочитал спорить на свежем воздухе.

Я прошел к столу, повернулся к залу.

– Всем сесть, слушайте сюда. Мы победили на выборах!.. Теперь Кремль наш. И мы останемся трансгуманистами, хотя со всех сторон твердят, что теперь мы политики, у нас всё должно быть на компромиссах. Но время сейчас весьма бескомпромиссное.

Я улыбнулся всем, ещё раз помахал рукой и сел. Фауст, что уже сидел ближе к середине стола, сказал с сомнением:

– Политика, как сказал Бисмарк, искусство возможного. А все те, кто замахивался на невозможное… надо ли перечислять, потерпели крах.

Я сказал тихо:

– Но разве с тех времен ничего не изменилось? Сейчас снаппер расчистил дорогу и самым что ни есть экстремистам.

Он заметил осторожно:

– Биология так быстро не меняется.

– А что в социологии?

– Изменения есть, – признал он. – За последние сто лет резко увеличилось количество работников высокой и высшей квалификации. А когда снаппер убрал большинство неквалифицированной массы, то в самом деле… гм… можно опираться только на итээровцев!

Бабурнин сел от меня по другую сторону, поинтересовался:

– А культурники?

Фауст вздохнул.

– Снаппер убрал половину. Творить шедевры можно и лежа на диване? Вот большинство и воспользовались. Уцелели, кстати, не лучшие, а те, кто с шоу ездят по стране и вынужденно держат себя в форме.

Черноклюв поднялся, постучал ладонью по столу.

– Тихо в зале! Начинаем очередной съезд партии… Ну и что, что уже вчера был?.. У нас теперь каждый день съезд, а утро начинаем с революции!

Из зала Аркадий Ламм проговорил ленивым голосом:

– Но вы, наш доблестный шеф, обязаны занять кресло президента!.. Иначе из победы будет оглушающий провал.

Черноклюв прогудел со своего края стола:

– А правительство на первых порах можно оставить прежним. Пока не подберем из своих, кто сумеет справляться лучше. И, шеф, мы напуганы все. Но это лишь доказывает, что смотрим трезво. А кто смотрит трезво, тот лучше всех найдёт выход. Хоть и страшно. Лучше бы кто-то другой, а мы бы указывали пальцем и злорадно кричали, что всё не так!

– Тряхнуло всех, – подтвердил Яфет и зябко повел плечами. – Правда, и всю страну трясет!

– Весь мир трясет, – добавил и помалкивающий Шнырев. – Возможно, новая партия, новые люди сумют наладить лучше? Сумеем же?

Из зала смотрят на пикировку в президиуме с интересом, понимают, мы все относимся к мозговой элите, хотя грузчики и армия нас таковыми не считают. Если что проскакивает недоговоренное, то договаривается самим реципиентом, люди одного круга прекрасно друг друга понимают по взгляду, улыбке, приподнятой брови.

Я вздохнул несколько раз, очищая мозг, что-то совсем уж струсил, неужели мы, интеллигенция, можем работать только под надзором мужика с большой палкой? Без него умеем и можем намного больше и лучше, да соберись же, наконец, тряпка…

Все затихли, я поднялся во весь рост, оглядел всех, надеюсь, горящим взором.

– Мы победили, – сказал я с нажимом. – Осталось только не просрать, извините за мой французский, блистательную победу! Кремль наш. И мы обязаны оставаться трансгуманистами, хотя все доказывают, что теперь мы политики, а это значит, у нас всё должно быть на компромиссах.

Ламм добавил манерным голосом:

– Политика, как сказал Бисмарк, искусство возможного. А все те, кто замахивался на невозможное… надо ли перечислять, потерпели крах. А мы на что замахнулись на этот раз?

– Мы замахиваемся впервые, – уточнил я.

– Но тоже на невозможное?

– Невозможное вчера, – ответил я, – становится возможным сегодня, а завтра вообще анахронизм. Мир сейчас не тот, что был вчера. Снаппер расчистил дорогу как самым деятельным, так и самым что ни есть экстремальщикам. И в политике тоже.

Мальгин сказал за моей спиной тихо:

– Главное, что изменилось за последние сто лет… это рост работников высокой и высшей квалификации. А когда снаппер убрал большинство неквалифицированной массы, то в самом деле… гм… теперь можно опираться не на тупую массу, а на итээровцев!

– А культурники? – спросил я.

Он понял, что вопрос к нему, ответил педантично:

– Стаппер убрал половину. Творить шедевры можно и лежа на диване? Вот большинство и воспользовались. Уцелели, кстати, не лучшие, а те, кто с шоу ездил по стране и вынужденно держал себя в форме.

Дверь хлопнула, все повернули головы, в зал вошел Козлов, всё такой же элегантный, костюм на этот раз тёмный, но всё так же из хорошего ателье, галстук сменил под костюм и носки, просто аристократ, как-то не вяжется с обликом самой народной и простецкий партии России, хотя, конечно, может сослаться, что для выхода к аристократии, а так вообще-то простой мужик с говном на рукаве и не застёгнутой ширинкой, любит смотреть футбол и бои ММА, пьет дешевую водку и предпочитает поссать в подворотне или на колеса самолета, как делал самый народный президент России Борис Ельцин.

По проходу от двери к нашему столу идет весь из себя приветливый и благодушный, морда широкая и всегда довольная, как и положено представителю преуспевающей партии… хотя сейчас она совсем не преуспевающая.

За время подготовки к выборам стало заметнее выпирающее пузо, мы здесь все безпузые, пузо – это признак неумения владеть собой, а для нас это позорное пятнышко.

И всё-таки умеет держаться, очень важное свойство в обществе, выправку сразу замечают, как и уверенный взгляд и звучный голос.

Я рассматривал его внимательно, стараясь увидеть, что в нем изменилось, с виду всё так же внушающ, смотрит уверенно и оценивающе, улыбка слегка снисходительная, словно это его партия выиграла всё и у всех, а мы тут неизвестно с какой помойки.

– Приветствую, – сказал он звучно, подходя к столу. – Трансгуманисты!

– Ого, – удивился я, – научился выговаривать?

Приглашать к столу не стал, он слишком хорошо умеет захватывать внимание и концентрировать на себе, да пошел он к чёрту.

Он всё понял, лицо дернулось, улыбка сошла с его лица.

– Ряд членов нашей партии, – сказал он неприятным голосом, – хотят инициировать запрос в Госдуме насчёт причастности вашей партии к возникновению и распространению снаппера!

Я опешил, спросил довольно глупо:

– Что-что?

– Снаппера, – повторил он с явным удовольствием, приятно видеть ошарашенного соперника. – Ваша партия единственная, что идет почти без потерь среди членов. Это вызывает вопросы, и специальная комиссия Госдумы… в моих полномочиях её собрать… может начать тщательное расследование.

Я возразил:

– Это ничего не даст! Вы же понимаете, мы не причастны! Снаппер шагает по всему миру…

Он ответил тем же неприятным голосом под стать улыбке:

– Кто знает, но по дороге точно раскопают что-то неприятное в вашей работе. Да и вообще бросит тень. Пойдут порочащие слухи, многие постараются, это в аутсайдеров не бросают камни.

Я восликнул с негодованием:

– Это шантаж!

– Это политика, – возразил он. – Она всегда, по мнению чистюль, грязная, на самом деле политика – поиск возможного. Но я предлагаю компромисс.

Я спросил напряженным голосом:

– Что конкретно? Президент сейчас очень болен...

Он продолжал с тем же напором:

– Результаты выборов отменить, власть передать премьер-министру Говоркову, как наиболее компетентному и подготовленному человеку к управлению страной!

Я с тревогой смотрел как в зале шушукаются, многие не то, что одобряют, но это в самом деле компромисс, так как слабого и никчемного президента всё-таки решили отстранить, пусть из-за внезапной болезни, но уже победа.

– Но премьер-министр, – напомнил я, – тоже из партии «Воля простого народа»?

В зале продолжают переговариваться, Зайцев тоже не замечен в каких-то важных решениях, слишком заточен заносить хвост президента на крутых поворотах, личных амбиций нет абсолютно, именно такого и подбирали для такого поста, чтоб не чувствовалось угрозы.

Козлов сказал с легким нажимом:

– Сейчас кандидатура Говоркова не пройдет, слишком неожиданно, в Думе не любят резких решений, но после обработки в кулуарах вполне сможем убедить, что Говорков и есть лучший на сегодня кандидат в президенты. А ваше участие будет оценено очень положительно. Вознаграждение…

Дверь со стороны улицы с грохотом распахнулась. В зал ворвались, громко стуча, словно металлическими подошвами, четверо рослых мужчин в форме спецназа и с закрытыми повязками лицами. В руках автоматы, следом быстрыми шагами вошел крупный мужчина с жестким волевым лицом и тоже от подошв до верха фуражки в камуфляжном костюме Пистолет в кобуре, но ладонь почти касается рукояти.

В зале сразу пахнуло смертельной угрозой, мы же трепетные интеллигенты, а тут суровая действительность со словами «Караул устал!».

Часть 2 Глава 2

Глава 2

Я замер за столом, командир спецназа или кто они там, подошел ближе, коротко отдал воинское приветствие.

– Майор Саблин, – представился он сильным звучным голосом, явно привык или отдавать приказы как на плацу, так и в зоне боевых действий, – по приказу руководства охраны Президента. Господин Ропуха, мне поручено доставить вас в Кремль.

Я дернулся, хотел было вскочить, но Мальгин опустил мне ладонь на руку, я понял, перевел дыхание.

– Позвольте напомнить, – сказал он ровным протокольным голосом , – переходной период передачи власти продлится несколько месяцев! Только в мае господин Ропуха может…

Майор прервал:

– Господин Ропуха, президент России два часа тому в бессознательном состоянии увезен в клинику. У него тяжелейший инсульт.

В зале, как и за столом президиума, потрясенно замерли, смотрят на меня с ожиданием, даже Козлов застыл с полураскрытым ртом.

– И что, – уточнил я, – исполнять обязанности не сможет?

Он ответил коротко и с растущим нетерпением:

– Да, и на рыбалку сегодня не пойдет. Собирайтесь.

Я пробормотал:

– В этом случае обязанности президента исполняет премьер-министр… а если и того что-то свалит, то спикер…

Я не договорил, что если и спикер вдруг склеит ласты, то и дальше готова кандидатура, процедура предусмотрена, майор прервал быстро и решительно:

– Господин Ропуха, старые нормы не действуют, вы это понимаете!.. Вы срочно переезжаете в Кремль. И немедля созывайте свою команду.

Я поднялся, развел руками.

– Но моя семья…

Он сказал безапелляционно:

– Ваша семья не может остаться без охраны, иначе и вы уязвимы. Всё решено. Для охраны вашей жены и детей уже отправлены наши люди.

– Мне нужно заехать домой, – сказал я, – собрать вещи…

Он отрезал:

– Я сказал «собирайтесь», а это значит выходите и садитесь в автомобиль. И побыстрее, господин Ропуха! Оставьте ключ, вам привезут все необходимые вам домашние вещи.

Через пару минут меня почти вынесли под руки крепкие здоровяки в камуфляжной форме, за мной высыпали растерянные трансгуманисты, но меня впихнули на заднее сиденье мощного внедорожника, справа и слева сели те ребята, что вытащили меня, стиснули горячими мускулистыми телами.

Мотор взревел, автомобиль сорвался с места и понесся по вечерней улице. Мне показалось, что на поворотах его слегка заносит, словно это не автомобиль, а танк среднего класса. Или настолько бронированный джип, что по весу близок к танку.

На улицах то и дело взвывают сирены, автомобили с включенными маячками проносятся по улицам, не обращая внимания на знаки. В одном месте дорогу нам преградил отряд из четырёх спецназовцев с автоматами наизготовку, впереди человек с овчаркой в поводу.

Майор высунулся, его тут же взяли на прицел, но он показал удостоверение, и для нас моментально очистили дорогу.

Автомобиль мчится на такой скорости, что его заносит, чиркает бронированными колесами по придорожным камням.

Я спросил нервно:

– Не успеваем?

– Почти, – ответил Саблин непонятно.

– А зачем…

– Надо, – отрезал он.

Ещё полчаса стремительной гонки, и мы, миновав тщательную охрану у Спасской башни, ворвались во внутренности Кремля, где уже медленнее подрулили к большому Кремлевскому дворцу, построенному по приказу Николая Первого после того, как он одних декабристов повесил, а остальных отправил в Сибирь.

В коридорах нервная суета, одни носятся, как муравьи по тревоге, другие слоняются лишь бы выглядеть при деле, но я с первой секунды ощутил, что если муравьи сразу знают, что им делать, то эти в самом деле растеряны, муравьев объединяет общая воля, а эти имитируют рабочее состояние…

Один из телеэкранов прицеплен даже в коридоре на стене, взволнованная дикторша красивым театральным голосом патетически тараторит о жертвах, двое чиновников остановились, смотрят и слушают, мешая проходить другим.

За дверью, мимо которой проходим, послышались резкие выкрики, шум борьбы, грохот падающей мебели. Дверь от удара, отворилась наполовину, я успел увидеть как на пол бросают вниз лицом мужчин в дорогих костюмах, кого-то пинают, явно сделал что-то не так или слишком медленно лег, над ними нависают грозные фигуры в футуристических костюмах и сплошных шлемах, даже без намека на лицевую часть, автоматы направлены на лежащих.

Мы прошли мимо, я буркнул:

– Ну и развлекаловка в Кремле. Точно не скучаете.

Саблин сказал негромко:

– А вы все говорите «коридоры власти»! В коридорах такое редко, в кабинетах часто.

– И на выходе, – добавил бодигард, что страхует меня справа.

– Но чаще на парковке, –заметил авторитетно второй.

– Бывает и в туалете, – добавил Саблин. – Тогда сперва мочим, потом арестовываем. По канону.

Я пробормотал:

– Армейский юмор?

– Если без убитых при задержании, – ответил Саблин, – то юмор, а если с жертвами, то сарказм. Не хмурьтесь, Константин Васильевич. чиновники никогда не сопротивляются, это не героичный народ.

Расталкивая встречных, меня торопливо провели в большой кабинет, подержали минут пять, мобильник майора постоянно звенит, сам он явно ошалел от обилия противоречивых приказов, привезти – привез, а что дальше. Наконец получил вроде вразумительный наказ, повели через весь Большой Кремлевский дворец, потом через Георгиевский и Александровский залы, так принято, хотя и не понимаю, с какого перепугу, если тащат принимать присягу, то это в Андреевском.

В стороне донесся зычный и малость сорванный крик:

– Штандарт внести!.. Знак президента России внести!..

Обгоняя меня, прижавшегося в сторонке к стене, в зал красиво и церемонным шагом вошли солдаты Президентского полка, внесли символы власти: флаг России, штандарт Президента и Знак Президента.

– Да что происходит, – пробормотал я. – Неужели то, что я думаю…

– Всё под контролем, господин президент, – заверил торопливо Саблин. – Снайперы на местах.

– Какие снайперы, – охнул я, – при чем тут снайперы… в Кремле?

– Всё под контролем, – повторил он, но уверенности я в его голосе не услышал, хотя в зале военных в камуфляжной форме становится всё больше, хотя, думаю, дворцовой стражи не меньше, а она вся в приличных костюмах и с тщательно подобранными галстуками.

Только непонятно, кто на чьей стороне, и в кого им велено стрелять.

– Щас, щас, – сказал успокаивающе Саблин, – Вон там на подиуме председатель Конституционного суда Валентин Птичкин, председатель Совета Федерации Катерина Самойлова… ага, вот наконец-то Иван Васильев, это председатель Государственной думы, запоминайте!.. Всё, сейчас можно будет и нам.

Мимо пронесли с чрезвычайной почтительностью очень форматную книгу в ярко-красном переплете, Саблин всё ещё придерживает меня за локоть, только он в этой суете и держится сравнительно спокойно, хотя вижу как внимательно следит за всеми, ладонь всё время находится у рукояти пистолета.

Совсем некстати я подумал, что фамилия у меня не такая красивая, как надлежит иметь президенту, вон как звучит «Черноклюв», красиво и грозно. Правда, сам Черноклюв предпочел бы «Чернобык», а лучше «Черновол», правда, современное население уже не видит разницы между быком и волом, им кажется, что это как «пес» и «собака» или «конь» и «лошадь», так что ладно, я уже привык, что я Константин Ропуха, привыкнут и другие. Тем более, что большинство уже переходит на ники, а ФИО считается неким архаизмом.

В какой-то момент Саблин сказал тихо:

– Пора.

Всё ещё придерживая меня за локоть, провел через короткий коридор в большой зал, народу многовато, снаппер ещё не исчез полностью, могли бы и поберечься, хотя нет, все поджарые, нацеленные на борьбу за власть, таким снаппер пофигу.

Саблин повел к трибуне на той стороне зала, от нее торопливо отбежали двое в парадных одеждах, оставив на ней книгу в красном переплете. Ну да, это же кожа редчайшего красного варана, в нее переплели экземпляр Конституции для вечно пьяного Бориса Ельцина.

На трибуне два красиво изогнутых в мою сторону микрофона, справа больших размеров, но не толстый, экземпляр Конституции, слева Знак Президента, а на срединной части отпечатанный крупными буквами текст присяги.

Я не успел рассмотреть эти дикарские анахронизмы, что-то вычурное и много накладного золота, Саблин довел меня к трибуне, но не ушел, в нарушение протокола, готовый то ли помочь взойти на нее, то ли подхватить, если вдруг интеллигентно упаду в обморок, мы же все Достоевского читаем. Даже не читаем, а, как важно заявляют в Думе, перечитываем!

Широкоформатная книга Конституции справа, вычурный знак президента слева, понятно. Знак президента – это золотой крест ордена «За заслуги перед Отечеством», конечно же, первой степени, покрыт рубиновой эмалью. Сам крест на цепи из золота, серебра и эмали. На оборотной стороне должны быть золотыми буквами выгравированы мои фамилия, имя и отчество, но даже проверять не буду, ясно же, ещё не успели.

Я опустил ладонь правой руки на накладной серебряный герб и тисненую золотом надпись.

– Клянусь, – произнес, даже не заглядывая в отпечатанный текст, – при осуществлении полномочий Президента Российской Федерации уважать и охранять права и свободы человека и гражданина, соблюдать и защищать Конституцию Российской Федерации, защищать суверенитет и независимость, безопасность и целостность государства, верно служить народу.

Вообще-то косноязычно как-то, кто такие тексты пишет, ну да ладно, власть в таком виде явныый анахронизм, а приведение к ней вообще отдает каменным веком.

Спереди и с боков мощно сверкают блицы фотоаппаратов, местные умельцы пользуются старинными зеркалками, пижоны.

Вперед выступил старик с трясущейся головой, дребезжащим голосом объявил о вступлении в должность президента. Так, это председатель Конституционного суда, запомним.

Саблин сказал с заметным облегчением:

– Всё, господин Ропуха, теперь вы считаетесь вступившим в должность. Позвольте, отведу вас в кабинет!

Осанистый старик, он уже пятнадцать лет как председатель Государственной Думы, остановил его жестом и сказал, глядя мне в глаза:

– Обычно президент произносит несколько слов… Ещё не торжественная инаугурационная речь, а короткое обращение президента к согражданам.

Ко мне подскочил и чуточку угодливо наклонился молодой чиновник в идеальном костюме, с идеальной прической и бородкой, как у фотомодели по продаже элитных санузлов и манерами официанта.

– Господин президент, всё готово!

– Что? – пробормотал я в непонимании.

Он наклонился ещё ближе, мощно пахнуло почти женскими духами, сказал доверительным шепотом:

– Доброе такое, обнадеживающее…

Я брезгливо отшатнулся, не люблю мужчин, что пользуются духами, пусть те и называются «мужскими», но что не скажешь, чтобы продать товар.

– Хорошо, – ответил я. – Скажу.

Он положил передо мной на трибуну листок бумаги с крупно напечатанным текстом.

– Ваша речь. Сдержанно, душевно, с глубоким чувством потерь и надежды…

Я сперва взглянул на текст, разом вобрав его в себя, современный человек умеет читать абзацами, повернул голову к бородатому красавцу. Как ни ухожена его борода, но капуста в ней точно застревает, и не только капуста.

– Вы писали?

– Да, господин президент. Я ваш спичрайтер.

Я вздохнул. В нашем мире ученых редактор наших статей должен быть хотя бы на одном уровне с нами, а лучше выше, тогда может помочь, исправить, улучшить, подсказать новый ход, а здесь мне будет писать речи вот эта ухоженная пустышка с ярко-голубым маникюром?

– Свободны, – буркнул я, он моментально испарился, в самом деле был бы хорошим официантом, как его сюда занесло, явно чья-то родня или безотказный секс-партнер, у нас же демократия на марше, а любой кабинет министров быстро превращается в гадюшник.

Врасплох трансгуманиста застать труднее, чем политика, я повернулся к внимательно рассматривающим меня в зале, а набралось их дофига, хотя вряд ли все приглашенные, скорее всего обычная челядь из обслуги.

– Сограждане, – произнес я, можно и без мощных громкоговорителей, но они всё равно сработали, донеся мои слова по залу и, думаю, даже по стране, тут всегда пресса наготове. – Сограждане… Пандемия снаппера нанесла сокрушительный удар по человеческой цивилизации и показала всем нам, насколько наше общество непрочно. Потому обещаю вам, что мы примем все меры, чтобы подобного никогда-никогда не повторилось!.. И установим мир на планете, и чтобы наконец-то этот мир был вечным!.. Мы все с вами это сделаем. Спасибо за доверие!

Я улыбнулся, помахал рукой в сторону нацеленных на меня телекамер, отступил и сошел с трибуну.

Нервничающий Саблин моментально подхватил меня под руку, я не противился, отметил, что справа и слева двинулись двое высоких и крепких ребят, но не местная охрана, а всё те же в камуфляже и с автоматами наизготовку, словно мы захватываем власть, а местные пока не сообразили, как реагировать.

– Многовато охраны, – пробормотал я. – Надеюсь, у нас не силовой захват власти?

Он сказал тихо:

– У нас силовое обеспечение поддержки законного вступления во власть.

– Как-то всё лихорадочно.

Он сказал успокаивающе:

– Потерпите день-два, всё устаканится. Охрана будет только у дверей.

Он не сказал «у двери», так что будет у всех дверей, напряженка чувствуется по всему Большому Кремлевского дворцу… да и по всему Кремлю, по Москве, России и даже по планете. Понятно, почему Маск так рвется на спокойный и мирный Марс.

– Торжественную часть инаугурации отложим, – сказал он быстро, – а то и обойдемся. Сейчас не время собирать глав иностранных государств, как думаете?

– Точно, – согласился я. – Успеем ещё.

Кто-то всё продумал, мелькнула мысль. Скорее всего, ФСБ, это же его люди. Остальные чуть опоздали, но против них, как догадываюсь, меры приняты. Хотя если военный министр подведет танки, то с таким аргументом не поспорит даже ФСБ.

На инаугурацию обычно приглашают несколько тысяч человек, в том числе депутатов, администрацию президента, правительство, общественных деятелей, но сейчас, понятно, без церемоний, это всего лишь ритуальные пляски, хороши для предыдущих веков, но сейчас даже неловко, когда на такое смотришь, хотя для партий «Воля народа» и «Воля простого народа» самое то, почти как футбол и финальные бои ММА.

Часть 2 Глава 3

Глава 3

Через несколько минут прошли к белой двери, выполненной словно из слоновой кости, золотые украшения по всей поверхности, двое часовых в парадных мундирах, ну прям гвардия у Букингемского дворца, только их клоунских медвежьих шапок недостаёт.

Саблин быстро отворил дверь и пропустил меня вовнутрь.

– После присяги президента, – сказал он нервно, – с Кремлевской набережной дают тридцать залпов салюта, но… если вы не против, сейчас в какой-то мере не очень-то…

– Вообще неуместно, – поддержал я. – И парад Президентского полка на Соборную площадь принимать не пойду. Это будет похоже на пир во время чумы.

– После чумы, – уточнил он и добавил, – господин президент. А насчёт Благовещенского собора…

Я отмахнулся.

– Патриарх Московский и всея Руси совершит молебен по случаю инаугурации?.. Пусть совершает, если хочет. Но я занят, занят. И целовать иконы не поеду.

Он усмехнулся одними уголками губ, на лице промелькнуло нечто вроде тени уважения. Церковь вроде бы опора власти, каждый президент считает своим долгом произвести все необходимые жесты, но я не каждый, это они всё ещё живут в прошлом веке, а я, напротив, в завтрашнем… Точнее, в нынешнем, но усилиями всех членов партии трансгуманистов тащим в следующий, который мы, в отличие от партий «Воля народа» и «Воля простого народа», видим вполне отчетливо.

– Сейчас нужен срочно кризисный кабинет, – сказал я. – Вызови срочно министра обороны и директора…

Я не договорил, дверь быстро распахнулась, словно её выбили тараном, в кабинет вошел быстро и уверенно высокий, крупный мужчина в генеральском мундире, лицо в шрамах, хищное и с заостренными скулами, глаза чуть прищурены, словно смотрит через прорезь танка.

Палаш, министр обороны, все в России знают его по портретам в СМИ, он него и сейчас пахнуло силой и отвагой, таким надлежало быть вождями в эпоху войн, когда лично водили войска в бой. Этот водил, ветеран первой и второй чеченских войн, умело воевал в Сирии, побивая малым числом врага с десятикратно превосходящими силами, был трижды серьёзно ранен, но отказался до высокой должности в Генеральном штабе, возвращался на Аравийский полуостров, в Ливан, Сирию, Ирак, и вот только полгода тому назначен военным министром и министром обороны. Раньше я думал, что это два разных министра, а смотри, это один в двух, открытие для гуманитариев, как вежливо называют ботаников.

– Господин Ропуха, – воскликнул он пошел ко мне с протянутой рукой, – а я за вами послал отряд спецназа! Кто опередил? А-а, понял, люди Вахмистрова…

Вот так с протянутой рукой не по протоколу, первым должен подавать руку президент, ну да ладно, военный может не знать этикета, хотя министр должен, я ответил рукопожатием, он пытался продавить, но трансгуманисты помнят о необходимости здоровья и часть времени проводят в тренажерке, я ответил достойно и сказал, глядя ему в глаза:

– Здравствуйте товарищ министр обороны Российской Федерации!

Он без приглашения опустился в кресло напротив меня, сильный и уверенный жилистый бык, отмахнулся:

– Антон Юрьевич к вашим услугам!.. Сейчас не до растанцовки, нужно быстро определиться, что и как делать. У нас страна огромная, пошла вразнос, нужна твердая власть здесь и на местах.

Я кивнул.

– Всё верно. Этим и займемся. Срочно соберем кризисный штаб, определим самые неотложные задачи…

– Верно, – подтвердил он. – Быстро и решительно. Как сказал великий Ильич, вчера было рано, завтра будет поздно. Но мы соблюдаем преемственность власти. Ваша партия победила на выборах, значит вы и становитесь во главе правительства. Все ритуалы утверждения через Думу и прочие… по боку! На это нет времени. Народу нужно показать твердую власть, иначе такое начнется…

Я повернул голову к молча застывшему у двери майору.

– Распорядись собрать глав силовых ведомств, а также экономики и финансов.

Палаш хозяйски огляделся, сказал властным рокочущим голосом:

– Вы занимайте кабинет президента и прочие его апартаменты, а я со своими людьми, пожалуй, размещусь в этом крыле.

Он обвел рукой некое пространство, но и так понятно, власть по его непререкаемому мнению должна исходить отсюда, а я буду неким прикрытием.

Крупный, сильный, бесцеремонный, чем-то в самом деле похожий на палаш, длинную прямую саблю, он уже выглядел хозяином Кремля, который принимает в своих владениях гражданского президентика.

Так вот почему силовики решили не вводить предусмотренное Конституцией правило замены президента премьер-министром, сказал мне внутренний голос, который давно уже не советует пойти выпить да по бабам.

Проще справиться с нововыбраным президентом, который ещё ни уха ни рыла в кремлевском болоте. Премьер-министр варится в нем уже десятки лет, у него связи во всех кабинетах, а по моему досье видно, что я вообще не посещал коридоры власти, никаких связей в этой богеме богатства и возможностей.

Первый бой, сказал гипоталамус. Проиграешь – проиграешь всё.

Я проговорил медленно:

– Антон Юрьевич, вы даже не скрываете силовой захват власти? Военный путч?

Он сделал удивленные глаза, что на его суровом обветренном лице выглядело непривычно.

– Константин Васильевич, зачем такие слова?.. Понятно же, сейчас только крепкая власть военных может обеспечить мир и безопасность.

Я спросил так же тихо и спокойно, хотя сердце уже колотится во всю:

– Тогда зачем вам я?

Он вздохнул, покачал головой.

– Чтобы избежать лишних жертв и волнений. Народ увидит, избранный президент на месте…

-– Но рулить будете вы?

Он вздохнул.

– Константин Васильевич, вы же понимаете, сейчас только сильная власть спасет Россию. Какое-то время приказы буду отдавать я. А потом, не будем называть сроки, когда всё устаканится, вы вернетесь к правлению. Ведь так всегда и происходило, вспомните «черных полковников» Греции! Да хотя бы Суллу, дай Бог ему на том свете щастя!

– Конечно-конечно, – сказал я, – зачем же вам называть сроки и связывать себе руки? Но вы не учли одну вещь…

Он взглянул с доброжелательным любопытством.

– Какую же?

– Я член The Mega Society, – пояснил я, – там люди с интеллектом один на миллион. У трансгуманистов интеллект в среднем сто шестьдесят, у некоторых выше ста девяноста шести. Вам это что-то говорит?

– Mega Society, – повторил он с интересом, – Что-то иностранное? То есть, признаётесь, что иностранный агент?

– И ещё почетный член, – подтвердил я, – трех европейских академий наук! Правда, и китайской тоже. Ну так что, арестуете?

Он нахмурился.

– Догадываюсь, намекаете на искусственный интеллект, что вот-вот превзойдёт человека по соображалке, и уже ничто его не удержит в подчинении? Дескать, умный обойдет все запреты дураков, и захватит власть. Вы об этом?

– Не сочтите за дерзость, – сказал я мирно, – но каков уровень ай-кью у ваших генералов?.. Ладно, можете не отвечать, я и так знаю. И члены моей команды знают. Ваши люди охраняют все входы-выходы в научно-исследовательские центры, но в этих дата-центрах работают члены моей партии. Вроде бы власть полностью в руках ваших людей, верно? Никто без их разрешения не войдет, не выйдет! Думаете, этого достаточно?

Лицо его дернулось, в раздражении побарабанил пальцами по столешнице.

– Считаете, компьютерщики могут править целой страной?

Я кивнул.

– Вы правы, не могут. Но вот политологи, экономисты, футурологи – могут.

– И что?

Я напомнил:

– Они в нашей партии.

Он фыркнул.

– Не все.

– Не все, – согласился я. – Приспособленцев хватает. Особенно их много в правящей партии, какую бы линию она ни гнула. Но всё-таки даже те политологи и экономисты не совсем ваши люди.

– Ну-ну?

Я пояснил медленно:

– Скажем так, они у вас временно. На подработке. У вас красть можно, у нас нельзя.

Он нахмурился.

– Даже не допускаете, что их взгляды могут быть тождественны нашим?

– Допускаю, – сообщил я. – Но, без обид, аристократы легче находят общее с себе подобными, чем с простолюдинами. А во главе всех стран, партий, правительств и транскорпораций находятся аристократы.

Я поднялся, посмотрел на хмурых десантников с автоматами в руках.

– Господин военный министр, – сказал я почти весело, – настало вам время сказать, что караул устал, и велеть очистить помещения всего Кремля!..

Он смотрел на меня, наклонив голову, словно бык, собирающийся метнуться на меня и вскинуть на рога.

– Думаете, – произнес холодно и веско, – не скажу?

– Как раз наоборот, – воскликнул я. – Все помним, какое ликование у простого народа вызывала картинка, когда солдаты выталкивают в шею из зала заседаний всяких там интеллигентных министров культуры, экономики и просвещения. Зачем они простому народу и Красной Армии?.. Действуйте, Верховный Диктатор!.. Как сказал великий Мао, винтовка дает власть!

Я поклонился, бодро поднялся из кресла и направился в сторону выхода. Сердце колотится, я взбешен и унижен, но какая-то подлая часть души ликует: ну вот и всё, вернешься в свой кабинет, продолжишь заниматься только наукой, всё хорошо, всё спокойно, зачем тебе эта грязь политики…

Палаш оставался неподвижен, сердце мое колотится, что-то не так, он молчит, я уже готов переступить порог…

…и тут оба десантника, резко сдвинувшись, загородили мне путь, явно получив нужный жест от министра, они же в зоне боевых действий обмениваются жестами, а у нас сейчас идет жестокий бой с применением тяжёлой артиллерии, пусть пока и невидимой.

Стараясь не показывать виду, что с облегчением перевел дух, я картинно обернулся, вскинул брови.

– Что, я уже арестован?.. Вы поспешили, господин диктатор. Я ещё ни одного приказа не успел отдать, так что придется поискать, за что меня повязать и на дыбу. Или придумаете?

Он смотрел на меня всё тем же злобным и немигающим взглядом.

– Сядьте, Константин Васильевич. Не заставляйте сомневаться в вашем ай-кью.

Я вернулся к столу, но не сел, оперся одной рукой на спинку кресла.

– Объяснитесь, господин военный министр.

Он сделал отметающий жест.

– Да всё вы понимаете. Садитесь, давайте поговорим. Нечего меряться, страна в опасности.

Я медленно сел, старательно показывая, что сажусь лишь потому, что сам это изволю, хотя мне этого не хочется, интеллигенция не терпит давления, поднял на него спокойный взгляд интеллигента на человека с ружьем.

– Говорить с субъектом права, в руках которого, как в песне, винтовка?

Он поморщился.

– Политик должен уметь разговаривать со всеми. А вы уже политик.

– А вы?

Он вздохнул, сказал зло:

– Министр обороны не может не быть политиком. Вы же понимаете, отказываясь работать с нами, вы наносите вред стране!

– Напротив, – возразил я. – Отказываясь работать с вами, я наношу и причиняю пользу стране.

В его взгляде всё больше нарастает злость, даже крылья носа начали подрагивать, сказал с нажимом:

– Полагаете, военные не могут навести порядок в этом хаосе?

– Полагаю, – ответил я ровно, – время силовых захватов власти прошло. Они и раньше ничем хорошим не заканчивалось, это знают даже грузчики. Сейчас это виселица для захватывателей и большой урон стране, где такое случилось. Ну, виселица вам не страшна, вы же герои, но вред стране… как на это?

Он рассматривал меня пристально, словно выбирал в какой глаз всадить пулю.

– Вы о том, что простого народа вымерло процентов восемьдесят, а высоколобых только пятнадцать?

– И это тоже, – согласился я. – Но как добавочный фактор. Подумайте, хоть одна страна в мире признает ваше правительство?.. Разве что Саудовская Аравия… но и та вряд ли. Силовой захват власти не понравится даже султанам… Россия мгновенно окажется в кольце санкций! И не тех картонных, что прежде, а настоящих.

Он сказал с нажимом:

– Я же сказал, вы остаётесь президентом…

– Который исполняет ваши приказы? –уточнил я. – Господин Верховный Диктатор, давайте не ломать комедию. Либо арестовывайте меня и президиум партии трансгуманистов, предлог найдёте, либо я пошел домой кормить рыбок и выращивать капусту, а вы тут покажите всю мощь вашего армейского интеллекта.

Я начал приподниматься, он рыкнул:

– Сядьте!.. Страна на краю пропасти, а вы ломаете комедию!

Часть 2 Глава 4

Глава 4

Я добавил в голос высокомерия интеллигента, что умрет, но от убеждений не отступится:

– Генерал, командовать будете своими солдатами.

Он поморщился.

– Да не цепляйтесь к словам! Повторяю, страна в опасности!.. Вам не кажется, что пора вводить военное положение… а не это, ну, трансгуманистические танцы?

Я с подчеркнутой неохотой опустился в кресло, на лице всё ещё «Платон мне друг, но истина дороже», что умно и красиво, но в жизни политика наивно и глуповато, сказал миролюбиво:

– Комедию разыгрываете вы, генерал, я вынужденно участвую. Ну, как участвую, отказываясь в ней играть предназначенную мне роль.

Он чуть подался вперед, вперил в меня пронизывающий взгляд.

– А какую хотите играть?

– Никакую, – ответил я так же мирно. – В вашем спектакле – никакую. Из вас режиссер, уж простите за мой французский, хуже, чем пилот на пианино Шостаковича!

Он буркнул:

– Тоже мне интеллигент! Шостакович играл на рояле.

– А рояль, – уточнил я, – лучше летает?

Он сердито сдвинул плечами.

– Не уверен. Зато в кустах прячется лучше.

– Ну да, – согласился я, – он же пониже… Хорошо, генерал, армия у вас не выбила чувство юмора, но гипоталамус точно повредила, если вот так решили с наскока…

Он вздохнул, откинулся на спинку кресла, взгляд оставался пытливым и изучающим.

– Но вы же понимаете, Константин Васильевич, в такое время гражданская власть не справится с хаосом.

– Константин Васильевич, – напомнил я с холодком, – это для друзей и хороших знакомых.

Он хмыкнул, снова окинул меня оценивающим взглядом.

– Но называть вас господином президентом у меня что-то язык не поворачивается.

– Но вы называли, – напомнил я.

Он поморщился.

– Мы разные значения вкладываем в этот титул.

Я посмотрел на него с холодным интересом зоолога, специалиста по варанам.

– Господин министр обороны, вы как будто не знаете, даже во время войны с Гитлером военными действиями руководили сугубо гражданские люди: Рузвельт, Сталин, Черчилль… а с той стороны Гитлер, Муссолини. Или хотите сказать, армия запрется на своих базах и не будет высовывать носа? Ну что ж, у нас остаётся ещё МВД, ФСБ, Национальная Гвардия… Постараемся обойтись.

Он поморщился.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. В таком хаосе нужны жесткие и быстрые меры. МВД и ФСБ достаточно быстрые, но армия сильнее.

– А гражданские власти на это не способны? Вспомните, как разбомбили Дрезден по указу гражданских властей, хотя военные возражали против такого варварства!

Я мог бы напомнить, что атомные мины хотел расположить вдоль берегов США гуманист академик Сахаров, чтобы вызвать волну высотой в пятьсот метров и уничтожить все города на побережье, но командующий флотом контр-адмирал Петр Фомин был шокирован "людоедским" характером проекта, дескать, военные моряки привыкли бороться с вооружённым противником в открытом бою, резко заявил, что для него отвратительна сама мысль о таком массовом убийстве, именно Фомин и добился отмены этого проекта.

Но Палаш и без меня всё это знает, такое даже в военной академии проходят, сказал с недовольством:

– Ну зачем эти школьные примеры? Или вы готовы ввести военное положение?

Я сдвинул плечами.

– И военное, и даже чрезвычайное, если понадобится.

Он посмотрел на меня исподлобья.

– Серьёзно?

– Вы забыли, – сказал я. – Или намеренно игнорируете, армия всегда была инструментом в руках правительства. А вот вы, пользуясь моментом, инструмент хотите сделать властью?

– Не властью, – возразил он, – а решением проблем.

– Как же, – сказал я саркастически. – кто-то из ваших сказал: я вам фельдфебеля в Вольтеры дам, он в три шеренги вас построит, а пикнете, так мигом успокоит!

Он морщился, сказал с неохотой:

– Константин Васильевич, зачем ерничаете?.. У меня, кстати, два высших. Я не доктор, но кандидатскую защитил успешно своими силами!

– По баллистике? – полюбопытствовал я. – Ладно, не будем на личности. Просто проясняю мою позицию. Либо грубой военной силой отстраняете от власти, либо приносите присягу и выполняете решения главы правительства.

Он невесело усмехнулся.

– То есть, отстраняетесь от решения проблем нашей страны?

Я покачал головой.

– Не желаю отвечать за глупости и преступления, что будут… да, будут! Вы правите, вы и отвечаете. Прежде всего, перед своей совестью. Всё, господин военный министр, разговор окончен!

Я встал, на этот раз быстро и решительно, всё важное сказано, отодвинул кресло, но едва повернулся в сторону выхода, как Палаш сказал зло:

– Сегодня ваша взяла… господин президент!.. Но я глаз с вас не спущу!

Я ответил холодно:

– Свободны, господин военный министр.

Он нехотя поднялся, явно уже видел себя хозяином этого кабинета, как и всего Кремля, бросил руку к козырьку фуражки.

– Удачи, господин президент.

– Кстати, – сказал я ему в спину, – через час созываю заседание кризисного кабинета. Вам надлежит быть обязательно!

Он повернулся, некоторое время смотрел мне в глаза, медленно кивнул, вышел широкими быстрыми шагами, оба киборга выдвинулись следом.

Я перевел дыхание, тяжело рухнул обратно в кресло, сердце колотится так, что бьется о непрочные плоские прутья грудной клетки, кровь чуть ли не шуршит по венам, уже изрядно забитым бляшками. Вряд ли генерал отступится от своих идей, нужно быть постоянно начеку. И не только с ним, я как бы полный ноль в политике, а здесь все не просто считают себя акулами, они акулы и есть.

Но ошибка их в том, что раньше в самом деле только цари, императоры, короли и ближайшее окружение знали и понимали, что творится в мире, а простолюдины не видели мир дальше плетня своего огорода, но с приходом интернета каждый может видеть, где что творится, и понимать причины, если будет желание в этом ковыряться.

Ошибаетесь, ребята. Вы хороши в плетении интриг внутри огромного кабинета власти, но, что творится в мире, лучше понимают те, кто просто умнее.

А умнее трансгуманисты. Сейчас не знатность рода решает, не титул и даже не связи, а простой расчёт, анализ ситуации и тенденции, а это лучше всего делают те, у кого ай-кью выше.

Потому трансгуманисты России, США, Европы и даже Египта скорее придут к одинаковым выводам, что и как нужно делать, чем военные их стран.

Саблин тут же вошел в кабинет, явно ждал в коридоре, подошел быстрыми и широкими шагами, на лице тревога, но взгляд остаётся предельно внимательным.

– Какие приказы, господин президент?

– Создаем кризисный кабинет, – велел я. – Вызови всех силовиков, военный министр уже знает, оповести министров МВД и ФСБ, а также министров всех видов транспорта, экономики, финансов. За час успеешь?

– Постараюсь, – ответил он. – Но лучше через пару часов. Трой и Кондратьев сейчас в Серпухове, эти министры торговли и транспорта, им до Кремля как раз пару часов. Но если срочно, можно и без них.

– Назначай сбор через два часа, – сказал я. – И сами подготовимся. Лучше. Да, сообщи в мой офис трансгуманистов, что комитету надлежит явиться перед мои ясные очи немедленно.

Он поклонился.

– Уже послал.

– Молодец, майор!

– Они сейчас наверняка подъезжают к Кремлю, но нужен отдельный пропуск.

– Что-то особенное?

Он сказал торопливо:

– Господин президент, не отвлекайтесь на то, что должны делать члены вашей администрации. Всем из комитета вашей партии тут же вручат пропуска, как только те подъедут.

– Хорошо работаешь, майор!

Он чуть улыбнулся.

– Просто делаю свою работу, господин президент.

Он выскользнул из кабинета, хороший парень, мелькнула мысль. Среди трансгуманистов его не видел, но выглядит адекватным, мои мысли ловит до того, как озвучу, сразу видит самый прямой и экономный путь, как выполнить мои приказы или даже пожелания. Так что пусть пока на своем месте, моих трансгуманистов ещё нельзя привлекать непосредственно к работе, пусть вживаются. Да и потом хороши будут разве что как советники. Все мы, простите за дурное слово, теоретики.

Я не успел снова опуститься в кресло, как дверь снова приоткрылась, Саблин заглянул с виноватой улыбкой.

– Господин президент…

– Заходи, – велел я нетерпеливо, – и говори быстрее…

Он сказал:

– По штату вам положен личный секретарь и помощники….

Я невольно прервал:

– Не помощник?

– Помощники, – подтвердил он. – Эта должность введена президентом Борисом Ельциным. У вас их сорок человек…

Я охнул.

– Сколько-сколько?

Он повторил с мимолетной улыбкой, оставаясь предельно серьёзным:

– Сорок. Вы новенький, вам кажется много, но как бы не показалось теперь даже мало. Часть их, кстати, недавно реорганизована в Секретариат Президента. Но лично сейчас вам нужен только личный секретарь. Рекомендую прежнего секретаря, Елену Антоновну Маковею. Позвольте войти?

Я кивнул.

– Давай, вводи.

«Вводи» говорят чекисты, мелькнула ироничная мысль, гражданский президент сказал бы «впусти», ну да ладно, сейчас не до тонкостей, сегодня мне всё простительно, а вот завтра должен следить не только за каждым словом, но и каждой морщинкой на морде. Или..

Он приоткрыл дверь шире, в кабинет вошла и остановилась молодая женщина, для меня они все молодые, одета строго, как учительница элитной школы, разве что нет обязательных очков в роговой оправе, но зато в ушах мерцают огоньками клипсы, готовые к приему и передаче, в нагрудном кармашке выглядывает смартфон, а в руках работающий планшет.

– Она работала с двумя президентами, – подсказал Саблин, – вы можете стать третьим.

– Прекрасно, – сказал я женщине, – значит, вас не нужно вводить в курс дела, а вот вы меня сможете!

Она чуть поклонилась и произнесла мягким, но сильным голосом:

– К вашим услугам, господин президент.

Я кивнул в сторону Саблина.

– Первым делом его разгрузите, а то он, как догадываюсь, выполняет и не своим функции в ущерб своим.

Она сказала послушно:

– Уже. Господин президент, к вам глава ФСБ, Вахмистров Иван Иванович…

– Пусть войдет, – сказал он.

– Через пять минут, – ответила она. – Сейчас проезжает через Боровицкие ворота.

Я смолчал, она отступила и вышла, а за нею деликатно покинул кабинет и Саблин.

Я с трудом перевел дыхание, сейчас предстоит разговор с самым страшным человеком по мнению интеллигенции. Интеллигенция с самого возникновения в виде разночинцев, являлась явной и неявной оппозицией власти. Все революции затевал не народ, тот всегда служит инструментом, когда хорошо работающим, когда плохо, но всегда лишь инструментом, а плодами перемен пользовались те, кто щедро поливал кровью простаков баррикады.

А ФСБ, что называлась то Тайным Приказом, то охранкой, затем ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, МГБ, КГБ, ФСБ, однако суть оставалась одна: борьба с врагами страны, а под горячую руку частенько попадали и слишком громко критикующие власть, а это почти всегда оказывалась интеллигенция.

Я не успел додумать, какой линии держаться с главой всесильного КГБ, то есть ФСБ, это я по старой памяти, большая часть моей жизни прошла в те времена, когда словом «КГБ» пугали не только детей, но и тигров в зоопарке, как распахнулась дверь, моя личная секретарша, или мой личный секретарь, деловито сообщила:

– Господин президент, глава ФСБ Вахмистров прибыл.

– Пригласите, – велел я, успев подумать, что в отношении силовиков вроде бы надо говорить «Введите», но у трансгуманистов должен быть свой стиль общения, хотя откуда ему взяться, живем в не самом элитном обществе, что с каждым годом всё народнее, простонароднее и даже всенароднее.

Она выскользнула за дверь, я взглянул на экран, в приемной у стола моего секретаря или секретарши остановился Вахмистров, высокий и с выправкой кадрового военного, разве что в гражданском костюме светло-серого цвета, да и сам неопределенно светло-серый, словно готов принять любой цвет.

Через минуту снова распахнулась дверь в кабинет, деловито и спокойно вошел глава ФСБ, строгий и ещё более бесцветный, словно дверная рама каким-то образом меняет внешность.

Я поднялся, сделал два ритуальных шага навстречу.

– Иван Иванович, – сказал я, пожимая руку.

– Господин президент, – ответил он бесцветным голосом.

Часть 2 Глава 5

Глава 5

Ладонь у него интеллигентно мягкая, пожатие едва ощутимо. Я указал на кресло, сам уселся напротив, а он слегка выждал, пока сяду, что-то вроде субординации, наверное.

– Поздравляю с избранием, – произнес он ровным голосом, – наконец-то вы у руля.

Взгляд его оставался прямым и нейтральным, но это «наконец-то» должно означать для меня, что он этого ждал? Но если ждал, то с его возможностями мог бы и предотвратить?

– Я не один, – ответил я бодро. – Со мной команда! Уверен, ваши советы будут бесценными, Иван Иванович. Вы во главе ФСБ уже двенадцать лет?

Он чуть кивнул, продолжая рассматривать меня немигающими, как у змей, глазами. У тех закрыты прозрачной пленкой, через которую и смотрят, у Вахмистрова вроде бы линзы, хотя зрение нормальное, значит в них что-то ещё, кроме технологий, улучшающих зрение.

– Полностью к вашим услугам, – подтвердил он, – как и всё мое ведомство, господин президент. Какие ваши первые шаги?

– Начинаю подбирать штат администрации, – сказал я. – Новый.

Он кивнул, но проговорил с некоторым неодобрением:

– Зря, господин президент. Это простые чиновники, что будут выполнять и ваши указания так же спустя рукава, как и указы предыдущего главы государства. Но у них есть опыт, за рамки не выходят, воруют по чину, а вашим людям придется многому учиться, а это ошибки, срывы и потеря темпа…

А вашей конторе придется подбирать ключи к новым людям, подумал я и, улыбаясь, сказал преувеличенно бодро:

– Сейчас политическая активность замерла по всей планете!.. Все стараются понять и оценить новое соотношение сил у себя и у соседей, а это время.

Он кивнул.

– Время. Но оно уходит с той же скоростью и у нас.

– И всё-таки, – возразил я, – из-за снаппера состав избирателей резко изменился. Популистов везде гонят, их лозунги интеллигентов только раздражают, к власти везде приходят новые силы, от которых вообще непонятно что ждать!

Он покачал головой.

– Господин президент, войны начинают не дураки, а как раз умные и волевые люди, что иногда рассчитывают верно, но иногда переоценивают свои силы. Все революции, начиная со взятия Бастилии тому пример. Да, я боюсь революций, господин президент!.. После них всегда разруха и откат на долгие годы к прежним позициям. Хотя если пороетесь в денежных переводах от анонимных спонсоров вашей партии, найдёте несколько от ведомства, которое стесняетесь себя назвать… Это значит, мы за осторожную революцию, тихую такую, без потрясений…

Я дрогнул, посмотрел на него несколько нервно:

– От вас?

– Что, – сказал он с некоторым злорадством в голосе, – испугались?

– Есть от чего…

– От фирм, – пояснил он ровным голосом. – которые выполняют и некоторые наши заказы. Спросите, почему? А потому что ваши цели нам понятны и в какой-то мере близки. Особенно полная цифровизация, тотальное наблюдение за населением… просто сердца греют старых чекистов! Не обижайтесь, у трансгуманистов, надеюсь, остались остатки зачатков чувства юмора?

– Мы серьёзные люди, – признался я, – хотя профессура тоже шутит, но от наших шуточек народ почему-то обеими руками за сердце…

Он позволил себе намек на улыбку.

– Мы трансгуманистов понимаем. Ещё и потому, что работаем на будущее так же каторжно. Только у нас не такие горячие головы.

Я процитировал:

– «Чекист должен иметь горячее сердце, холодную голову и чистые руки»?

– Вот-вот, – подтвердил он уже без улыбки. – А холодная голова говорит: ямщик, не гони лошадей!..

Он смотрел прямо и бесстрастно, человек знающий свою работу и свою мощь. Я чувствовал как всё во мне сжалось, если этот человек восхочет, меня тут же уберут и скажут, что так и было. А меня вообще не существовало. И не случайно говорят, что все президенты в мире всего лишь марионетки тех, у кого в руках реальная власть, а куда уж реальнее у ФСБ, чем у меня? К тому же есть министерство обороны, ГРУ, а у них армия, штурмовые отряды, десантные войска, охрану моей резиденции сметут, как слон паутину.

Я с усилием проглотил ком и ответил устало:

– Иван Иванович, всё ускорилось. Весь мир в цейтноте. Кто запоздает, тот проиграет.

– Ещё опаснее, – сказал он ровным голосом, но я отчетливо ощутил в нем холодное предупреждение, – поспешить и сорваться в пропасть. Мир изменился, Константин Васильевич! Это раньше можно было сорваться в пропасть, а потом подняться. Сейчас всё, каждый шаг решающ.

– У вас богатый опыт и возможности, – сказал я. – Надо действовать быстро, а вы сможете помочь, чтобы получилось без ошибок.

Он подумал, глядя на меня изучающе.

– Сможем. Это обещаю. Но и вы должны придерживаться наших… рекомендаций. Уже потому, что у нас есть опыт в политике, а у вас, не обижайтесь, ни опыта, ни выстроенной политики. Ваша программа, извините, больше похожа на детские мечтания. Как у декабристов, что решили слабыми ручонками свалить могучую Российскую империю.

Я примирительно улыбнулся.

– В их рядах не было снаппера.

Он кивнул.

– Снаппер безбашенным сыграет на руку… уже сыграл, что и тревожит.

Я сказал так же мирно:

– Среди худых умных значительно больше, чем среди толстых. Будем надеяться на лучшее.

Он остро взглянул на меня, поднялся.

– Господин президент, в вашем лексиконе не должно быть слова «надеяться». Держите связь, сообщайте о каждом шаге. Я подстрахую.

Он поднялся, я тоже встал и протянул руку.

– Спасибо за Саблина.

Он позволил себе некое подобие улыбки.

– Это моя правая рука.

– Майор? – уточнил я.

Он улыбнулся одними глазами, у них какие-то свои тайны, мы обменялись нейтральным рукопожатием, и он отбыл. Я проводил его взглядом, сердце колотится, словно после встречи с тигром в тайге.

Конечно, у него полнейшее досье на меня, мою партию и всех членов, но, похоже, пока что не решил как к нам относиться в ситуации, если большинство моих членов в той или иной мере войдут в правительство. Одно дело крохотная партия прекраснодушных мечтателей, другое – когда власть падает в их дрожащие руки.

«Держите связь», ишь, сказанул. Как будто каждое наше слово и движение минуют его ведомство.

Я поднялся на ноги, подошел к окну. Отсюда прекрасный вид на Москву-реку и великолепный центр города, цветущий, технологичный и роскошный. Как будто сцена из фильма о будущем, сколько ни смотрел их, как и длинных сериалов, все о том, как мир разделился на богатых и бедных, в новой интерпретации на Верхних и Низших. Вверху тупые и богатые, а внизу – все благородные, хоть и нищие умники. И конечно, такое возможно только при тоталитарном строе.

И в любом сериале находится герой из самого низа, поднимает угнетенных бомжей и наркоманов, красиво свергает зажравшихся Верхних. Ну, социальный заказ отработали, хотя понятно же, что тоталитарная власть не допустит, чтобы хоть один из умников остался в самом низу социальной лестницы. Его обязательно поднимут, помоют, выкажут уважение и дадут возможность прекрасной работы на благо общества.

Пока нет ни одного фильма, что на самом деле, когда начнется это разделение, а оно придет непременно, то внизу окажутся ленивые дураки, а вверху самые умные и талантливые, что не захотят делиться властью с тупыми и ленивыми, потому что те потребуют только хлеба и зрелищ, ведь новейшие технологии с легкостью могут завалить таким примитивным щастем.

Потому несмотря на всё это давление СМИ и кинематографа, что обслуживают интересы простого и даже очень-очень простого народа, даже простейшего, мы обязаны строить общество меритократии. Несмотря ни на какое давление.

И пусть нас обвиняют в жестокости, черствости, но будем и дальше спасать бездомных собачек и попавших в прорубь оленей, а вот у человека с момента рождения были все права и возможности, как стать великим ученым, миллиардером или даже спортсменом, простите за ругательство, но если он вместо этого опустился на дно и ширяется наркотой, то это его выбор.

Демократия – это прошлый век. На смену идет меритократия – власть достойных, власть умных, власть стремящихся к прогрессу, а не к удовлетворению примитивных потребностей тела.

На экране, что на моем столе, появилось милое лицо Елены Антоновны, да ладно, буду звать просто Леной или Маковеей, по возрасту она мне во внучки, проговорила быстро:

– Заседание кризисного кабинета состоится в Голубом зале, если вы не против. Он больше всего подходит.

Я не стал спрашивать, по каким параметрам подходит, увижу, кивнул.

– Спасибо. Когда соберутся?

– Самые поздние через час, Остальные раньше. Я приду за вами.

Экран погас, девочка дает мне время поработать,

Экран вспыхнул, на нем лицо Маковеи, она сразу же сказала быстро:

– Господин президент, к вам министр финансов Корсунский. И тут же рядом с его портретом данные: когда и где родится, чем занимался, какие достижения…

Я буркнул:

– Пропустите.

Через минуту дверь распахнулась, неспешно вошел среднего роста поджарый мужчина, я бы назвал его юношей, если бы в справке не было сказано, что ему пятьдесят один год, явно ЗОЖовец, ни намека на пузо, хорошо одет, держится с достоинством.

Да, его имя было на слуху и тогда, когда снаппер ещё не начал свою жатву. Министр финансов по прозвищу «Виртуоз», прозвище неоднозначное, одно дело виртуоз Паганини, там всё понятно, свободный скрипач, другое дело – министр финансов, у которого свободы не больше, чем у любого винтика сложного механизма.

Сейчас он спокойно, не дожидаясь моего приглашения, прошел через кабинет не к стулу, а к дивану, сел посредине, откинувшись на спинку, закинул ногу на ногу, да не просто по-русски, а как стало модно со времен Рейгана, лодыжкой левой ноги на колено правой, двубортный пиджак расстегнут, открывая во всю длину безукоризненный галстук цвета расплавленного золота, руку закинул на спинку дивана, на лице выражение человека, схватывающего всю ситуацию разом, где видит все ходы и выходы.

Я смотрел с любопытством, он как будто нарочито старается вызвать у меня чувство неприязни.

– Слушаю вас, – сказал я ровным голосом.

– Господин президент, – произнес он, как мне показалось, с некоторым пренебрежением. – Я читал вашу программу…

Я покачал головой.

– Я ещё не выступал ни с какой программой.

– Программу трансгуманизма, – пояснил он. – Там у вас всё внимание к большим датацентрам, а ещё глупейшая идея строить суперкомпьютер на окраине Москвы…. Так вот сразу сообщаю, ни рубля на эту дурость не дам!

Я вскипел, но старался держать лицо спокойным, я же политик, мать вашу, должен и обязан, уточнил:

– Отказываетесь подчиняться президенту?

– Верно, – ответил он и широко улыбнулся. – Абсолютно и полностью! У нас посевного зерна не осталось, Запад не продает, а своего у нас уже давно нет, а тут великая стройка века, суперкомпьютер самый огромный, самый мощный и быстрый в мире… московской области!.. Конечно, это вам и прессе интереснее.

Я поинтересовался угрюмо:

– А вы понимаете, чем грозит неподчинение?

Он посмотрел наглыми глазами, улыбнулся во все тридцать с лишним зубов.

– Я специалист, господин президент! А не просто член правительства.

Я нахмурился.

– Что вы этим хотите сказать?

Он красиво поднялся, одернул полы пиджака, теперь уже смотрел на меня, сидящего, сверху вниз, мало ли что на полголовы выше.

– Выгоните меня, – предложил он уже без улыбки. – По любой статье! Например, за несоответствие с занимаемой должностью. Или за неверное исполнение указаний. В нашей дружной банке пауков любой повод сгодится. Никто не скажет против.

Я смотрел с настороженностью, опыт общения с людьми говорит, что не прикидывается, почему-то готов покинуть престижный пост министра финансов с легкостью.

– И что это вам даст? – спросил я.

Он ответил с той же нагловатой ленцой:

– Как минимум, хорошую должность в банковском секторе. И высокий пост. Давно сманивают. Там и зарплата на порядок выше. Плюс бонусы. И вообще та-а-а-акие возможности… Так что господин президент, не стесняйтесь! Новая метла лучше метет, верно?

Я ощутил, что оба смотрим друг на друга с растущей неприязнью. Я, как любой начальник на подчиненного, что взбрыкнул и смотрит нагло, а он видит перед собой выскочку, чья партия благодаря случайности одержала победу на выборах и теперь новые люди поспешно присосутся к кормушке, выталкивая тех, кто хоть немного освоился с работой и хоть что-то делает.

Я выдохнул, стараясь взять злость и усталость в кулак, откинулся на спинку кресла и ответил как можно более ровным голосом:

– Да, рыба ищет, где глубже, а человек с таким же интеллектом скумбрии, где меньше работать и больше получать. Это нормально, не стесняйтесь, абсолютное большинство так и делает. Тем более, что работать в нынешнем правительстве придется вдвое больше, надо же вытаскивать страну из этой трясины… Но обдумайте свой шаг, чтобы потом не оправдывались, что это было мое решение, а не ваше.

Показывая, что разговор закончен, опустил голову и вперил взгляд в бумаги, хотя сейчас строчки прыгают перед глазами.

Он вышел красиво и бесшумно, я поднял взгляд на белоснежную дверь с золотой окантовкой, чувствую себя здесь словно попал домой к Брынцалову.

Часть 2 Глава 6

Глава 6

Тут же, не успела дверь за ним закрыться, ворвался, но на пороге сразу же притормозил, крепко сложеный молодой мужчина, такому бы в десантниках командовать ротой, но здесь он явно не бодигард, и дело не в безупречном костюме, короткой прическе. Выражение глаз, движения, всё говорит, что если этот и относится к десантникам, то потому лишь, что тщательно расписывает им задания.

– Господин президент, – сказал он быстро, – я глава Администрации Президента. Ну, до тех пор, пока не замените своей командой. Был в командировке, сейчас прямо с самолета.

Я всмотрелся в него внимательно. Ни капли враждебности, как и нет раболепия, желания угодить, подольститься. Смотрит прямо, весь обратился в слух, взгляд очень внимательный.

– Вы не столкнулись с министром финансов? – спросил я. – Желает, чтобы я его выгнал. Почему?

Он ответил без запинки:

– Если подаст в отставку, то кто-то может сказать, что он сбежал от трудностей. А так его уволил самодур, уж простите, такое будет мнение, он чист.

– Ну-ну, – сказал я, – спасибо за откровенность. А чем ему не нравится наша программа?

– Показухой, – ответил он и тут же уточнил: – На его взгляд. Гораздо важнее, как он считает, сосредоточиться на создании собственного семенного фонда. Без суперкомпьютера «Алкома» обойдемся, всё равно не войдем даже в мировую десятку, а вот если Запад перестанет продавать нам посевное зерно, нам кранты.

Я не сводил с него взгляда.

– А ты как считаешь?

Он ответил так же быстро и четко, не человек, а моментально реагирующая счётная машина:

– Компьютер – для национального престижа, зерно – для выживания. «Алкому» стоит строить, если уверены в куске хлеба на завтрашний день и год.

– Но хлеба может и не быть?

Он ответил так же четко, без намека на любую уклончивость:

– Санкции Запада усиливаются. А ещё снаппер порвал связи, логистику. Решайте, господин президент.

Я всё ещё не спускал с него взгляда.

– А сам как думаешь, комп или зерно?

Он впервые словно бы чуть замялся, на микросекунду, но ответил всё так же твёрдо:

– Извините, господин президент, с нашими великими стройками, похоже, у нас ни президент, ни правительство не догадывается, что зерно, которые собираем и отправляем на экспорт по сотне миллионов тонн в год… это кормовое зерно. Или слышать о таком не хотят. Сеять это зерно нельзя. Ничего не взойдет. Свое так и не создали, а это позор. Нельзя в таких количествах покупать из-за рубежа у своих, как говорим, противников.

Я поморщился.

– Что смартфоны не делаем, знают даже в глухой тайге, но насчёт зерна…

– Потому, господин, президент, смартфоны под санкциями, без них жить можно, а вот без зерна…

Я поморщился.

– Жалеют нас? Неприятно для патриотов. Санкции нанесли ущерб, понятно. И что, через серый импорт завозили только чипы для ракет?

– И много чего ещё, – подтвердил он, – а на зерно не то, чтобы не обращаем внимания, просто рук на всё не хватает. Раз у нас такие урожаи, продаем за кордон, то чего дергаться, распылять силы? Правда, у Корсунского есть ещё одна фишка…

– Ну-ну?

– По слухам, очень хотел и добивался цифровизации куда шире, чем позволяют осторожные верха. Но большинство в правительстве были против, даже ЦБ России.

Он умолк, смотрит с ожиданием, я вздохнул чуть свободнее.

– Цифровизация – наше всё. Надеюсь, я его хоть чуть да задел насчёт человека с интеллектом скумбрии.

Он сообщил почтительно:

– Я донесу до его ушей ваши слова о цифровизации.

– Услышит?

Он позволил себе едва заметную улыбку.

– Я со многими в хороших отношениях.

– И что посоветуешь? – спросил я в лоб.

По его лицу было видно, что хотел бы увильнуть от прямо поставленного вопроса, он же не советник, их у меня, как у собаки блох, но ответил так же прямо, даже без вздоха:

– Я бы посоветовал непопулярное, господин президент. Деньги, выделенные на компьютер, лучше перебросить на создание собственного посевного фонда. То, что Запад не продает нам чипы – переживем, но если прекратит поставки зерна… Но такое ваше решение вызовет негодование общественности. Суперкомпьютер – зримо, престижно, а о нехватке посевного зерна никто в стране не догадывается.

Я буркнул:

– Нехватке? Насколько знаю, целиком закупаем на Западе.

Он чуть наклонил голову.

– Абсолютно верно, господин президент. Хорошо, что вы в курсе.

Я поморщился. Слава Богу, снаппер поубавил этой крикливой бессмысленной массы, называемой общественностью. Так что ладно. Не получится у министра финансов его трюк. Хочет – пусть увольняется по собственному желанию.

– Экзамен прошел, – сказал я, – как говоришь, тебя зовут?.. Извини, что на ты, но мой возраст уже позволяет…

– Дмитрий Малыгин, – ответил он и добавил: – господин президент.

– Продолжай работу, – велел я.

Он чуть поклонился и вышел, тут же заглянула Маковея, сказала быстрым щебечущим голоском:

– Господин президент, к вам премьер-министр!

Она отступила, в кабинет зашел человек немолодой, в хорошо сидящем сшитым по фигуре костюме, лицо пухлое, с множественной сетью красных капилляров на щеках и скулах, редкие жидкие волосы, но смотрится ухоженным, вон даже пальцы с маникюром, галстук повязан умело, даже артистично, выглядит неким чичиковым, взгляд цепкий, быстро схватывающий.

– Господин президент, – сказал он с любезной улыбкой, здесь все улыбаются, – я премьер-министр Станислав Говорков, как вы уже знаете. В большинстве цивилизованных стран именно премьер глава государства, но в нашей – президент, так что вам очень непросто в такое турбулентное время. Но могу заверить вас, господин президент…

– Спасибо, – прервал я, – спасибо за поддержку! Нам как никогда необходимо единство.

Я быстро и крепко пожал ему руку, он заставил губы раздвинуться чуть шире, дескать, у нас взаимопонимание, хотя чувствует, не сработаемся, он сторонник старой школы бюрократов, я же не просто новая метла, а вообще электрический веник нового поколения.

Он в ответ на мой жест, дескать, прошу садиться, взглянул на запястье с явно очень дорогими часами, покачал головой.

– Через пятнадцать минут заседание кризисного кабинета, господин президент, который вы созвали. Пойду, успею поздороваться, многих давно не видел….

– Ах да, – ответил я.

– Надеюсь, – добавил он настойчиво, – любое ваше решение сперва обсудите с кабинетом министров, у нас все рычаги, без которых громоздкая машина государства не сдвинется с места.

– Сдвинем, – пообещал я, – совместными усилиями!

Он поклонился и отступил на шаг.

– Господин президент…

Вот что значит быть президентом, который то на охоте, как Брежнев с его Политбюро, то на море, как Горбачев, то вообще носится голым до пояса по тайге на медведе, дверь за ним ещё не захлопнулась, как с той стороны придержали, зашел оживленный и бодрый Бабурнин, оглянулся в коридор:

– Представляешь, не хотели пускать!.. Ишь!.. Наши подтягиваются, скоро заполонят Кремль.

Всех надо пристроить, мелькнула мысль. В советники, заместители, помощники… Пусть учатся руководящей работе.

Бабурнин подошел к окну.

– Вчера я видел двор, – сказал он как-то потеряно, – несколько человек и кремлевскую стену. А сегодня вдруг открылась вся Москва, а за нею Сибирь, Западная и Восточная, Дальний Восток, Северный морской путь с идущими атомными ледоколами, бурлящий Кавказ, недружественная Европа и вообще, как много на планете стран и народов… и как велика Россия!

– Не пугай, – сказал я нервно, – мне кажется, глупо выбирать вот так президента огромной страны. Мэра города – да, ну ещё губернатора с большим натягом, но, чтобы руководить такой огромной страной… нет, нужен человек, которого с детства воспитывали для такой должности!

Он нервно хохотнул.

– Монархия?

Я покачал головой.

– Нет, но я хотел бы стать последним, кого выбрали вот так, просто изъявлением голосов, среди которых больше половины пьяных дураков и полусумасшедших бабок, а ещё и юные существа, ещё не нюхавшие жизни.

Он сдвинул плечами.

– Президент мог бы назначать достойного преемника из своего окружения. Пётр Великий хотел, но не успел, потому и началась после его смерти такая вакханалия. Но если заикнетесь о таком, вас сожрут справа и слева. Да и простому народцу хочется чувствовать себя важным, дескать от него зависит, кому быть президентом.

– К счастью, этого простого народа всё меньше и меньше…

– Дураков не сеют, но почему-то рождаются.

В кабинет заглянула Маковея, левой рукой прижимает к груди папку с бумагами, вся подчеркнуто деловая, собранная и старательная.

– Господин президент?

Я кивнул.

– Слушаю.

Она произнесла тихо:

– Кризисный кабинет уже собрался. В Голубом Зале.

– Далеко идти?

– Две минуты, господин президент. Вам четыре.

Я поднялся, чувствуя как отдалось легкой болью в пояснице, то ли простыл, то ли почки что-то напоминают.

– Тогда отправимся. Точность – вежливость президентов.

Она чуть улыбнулась, наверняка решила, что намекаю на предыдущего, что часто опаздывал на важные встречи.

Мы двинулись по брынцаловскому коридору, быстро выхватывая взглядом знакомые по новостям и новостным роликам лица, вон тот министр тяжёлой промышленности, за ним министры энергетики и цифрового планирования… нет, развития, планирование где-то в подкомитетах, они не входят в комитет кризисного реагирования, что вообще-то зря…

Дмитрий догнал, чуть оттеснив Маковею, та его появление восприняла ревниво, шепнул на ходу:

– Надо оформить новый кабинет министров.

– Пока работаем со старым, – ответил я так же тихо.

– А премьер-министр?

– Дождемся первого же промаха, – пообещал я. – Или намеренного саботажа.

Коридор кончился, дальше роскошный зал, а потом ещё два один за другим, здесь строгая роскошь императорских покоев слегка бросает в дрожь, вдоль стен мужчины и женщины застывают, как статуи, но рассматривают меня с жадным интересом. Обычно президентами становятся уже примелькавшиеся здесь на разных должностях, их знают, как облупленных, знают и то, чего от кого ожидать, а я совсем инопланетянин, хотя программа моей партии всем понятна, её даже снисходительно так одобряют, но добавляют даже мелкие секретарши, что мы хоть и хорошие люди, но планы у нас нереальные, а сами мы как исусики, не от мира сего…

А вот посмотрим, сказал я себе зло. Снаппер помог взять власть, а удержать мы обязаны, не зря же средний ай-кью по нашей партии почти вдвое выше, чем в любой остальной.

– Кто, – спросил я, – в кризисном комитете?

Дмитрий ответил без запинки:

– В антикризисном комитете главы силовых ведомств, глава Центрального банка, министр экономики, вообще федеральные министры… за исключением культуры, туризма, спорта и прочих не первостепенных министерств.

Антикризисная политика, насколько помню, включает меры, направленные на ограничение масштабов распространения кризисов, уменьшение их продолжительности и глубины, смягчение и преодоление последствий кризисных ситуаций, но подобного в истории человечества ещё не было.

А если и было нечто близкое, то это в Средние века, когда означало всего лишь резкое уменьшение населения, а остальное всё оставалось без изменений.

А в нашем сложнейшем мире выдерни из нашего карточного дворца хоть одну карту, скажем, электричество, вся мировая экономика рухнет! Да что там электричество, исчезнет, к примеру, интернет, которого совсем недавно не было вовсе, и никто не страдал, а что сейчас начнется?

Я покосился на Дмитрия, идет рядом, строгий и собранный, чем-то похожий на Орбана, когда тот был молодым, та же крепкая коренастая фигура, тот же тип лица и, молодец, у него своя независимая позиция.

Однако нужно срочно заняться составом администрации президента. Конечно, могу и напрямую отдавать приказы министерствам и ведомствам как в Москве, так и по стране, но вообще-то для этого существует личная администрация, права которой в свое время сумел расширить и усилить хитроумный Чубайс, спасибо ему.

Правда, потом в Госдуме обратились в Конституционный суд с требованием проверить слишком уж завышенные полномочия администрации, дескать, чересчур много захапала, и вообще зачем нужна, пришлось смягчить полномочия и возможности в Положении, но благодаря Чубайсу удалось сохранить определение Администрации как государственного органа.

Потом, понятно, значение и роль Администрации только крепли, что и понятно, мы же не отказываемся, что да, вот такие авторитарные, были и будем, и не позволим никакой вольнице подточить фундамент российской мощи, она вся на авторитарности: княжеской, царской, императорской, генсековской, а теперь президентской.

Хотя, конечно, это огромное здание в шесть этажей на Старой площади, где только в две тыщи пятнадцатом насчитали тысячу семьсот двадцать девять человек, а за эти пятнадцать лет число сотрудников только росло, это закон любой бюрократической системы…

Скорее бы ИИ внедрить, мелькнула злая мысль. Он бы один справился. Ну оставить с ним пару сисадминов, но не эти же две тысячи шикарных костюмов, что заносят друг другу хвосты на поворотах.

Маковея идет с другой стороны, задорно цокая каблучками, ну прям Моника Левински, гвардейцы по обе стороны коридора задирают носы при моем появлении, смотрят в потолок, что-то карикатурное, как насмешка, они же так едва замечают меня, а если на их президента что-то набросился, то хрен успеют спасти…

Хотя это не их дело, они красивая декорация, как этот узор золотом на стенах, дверях, на потолке, явно Брынцалова вызывали для консультаций, как эксперта.

В голове мелькнула мысль: девять миллиардов рублей на содержание этого аппарата, но так было пятнадцать лет назад, а сейчас и в десять точно не уложимся, да что там десять, хотя бы в двенадцать, но эти цифры засекречены, только теперь вот президентом и узнаю, что, где и по чем…

Часть 2 Глава 7

Глава 7

В конце коридора двусторонняя дверь, это чтоб могли пройти и те толстяки, что через одну створку уже не протиснутся. Дмитрий резко прибавил шаг, первым достиг двери и, взявшись за ручку, сказал с легкой улыбкой:

– Господин президент… вы предельно вежливы!

Сам предельно вежлив, смотрит внимательно, распахнул перед нами двери, я вошел, за мной Маковея, вздернув нос и одарив Дмитрия снисходительным взглядом.

Величественный зал, странное сочетание старинной лепнины на стенах и огромного экрана на всю стену, плюс два чуть поменьше по бокам, в центре зала вольготно расположился широкий и длинный стол размером с волейбольную площадку.

За ним десятка два галдящих на разные голоса человеков. Я сразу ухватил взглядом Палаша, военного министра, рядом с ним вальяжно разместился в кресле высокий и массивный мужчина в военном костюме, я узнал генерала полиции Гатило, часто видел его портреты в прессе, остальные знакомы меньше, некоторых вообще вижу впервые.

Вообще-то вижу, не толпа, а отдельные группки, то ли по интересам, то ли по должностям. Заметил троих высших офицеров, хотя один в гражданском, но вид такой, что надел его десять минут назад, и тот ему везде жмет, давит, натирает и мешает даже открывать рот.

Дмитрий скользнул в зал за мной следом, сказал громко:

– Президент!

Все начали подниматься из-за стола, кто быстро, кто медленно, один вроде бы вовсе не услышал, я вошел быстрыми шагами, отмахнулся.

– Сидите, сидите!..

Снова начали в том же темпе опускаться на сиденья, кто быстро, кто медленно, я сел на оставленное мне во главе стола место, на ногах только Гатило, вперил в меня испытующий взгляд.

– Константин Васильевич, – начал он с ходу мощным командирским голосом, – мы продолжаем мониторить резко меняющееся положение в стране и в мире. В России резкий рост националистических движений, партий, по восточным границам уже есть сведения о появлении неких боевых групп…

– …что ожидаемо, – пробубнил себе под нос тот тип, что не поднимался при виде такой цацы, как президент. – И что опять прокатит.

– В ряде стран, – продолжил Гатило, – власть перешла в руки силовых структур. Население кое-где приняло это в штыки, но большинство демонстрирует понимание.

Или пока не дошло, мелькнуло у меня. Почти в каждой семье горе, и личное всегда выше общественного.

– Хорошо, – одобрил я. – Всплеск этой… рудиментальщины, что называется национальным самосознанием ожидаем. Меры примем уже сегодня. Что дальше на повестке?

Поднялся министр экономики, вытер блестящие от обильного пота лысину и лоб, сказал несколько растерянно:

– Господин президент, самая важная задача сейчас удержать экономику от распада…

Палаш прервал:

– Самая главная задача любого государства – безопасность! Снаппер пощадил армию, этим нужно воспользоваться…

Я похлопал ладонью по столу.

– Тихо-тихо! Снаппер пощадил все армии, что хорошо, но и плохо. Вы же видите, что многие не удержались от соблазна напасть на тех, кто рядом пострадал больше. На нас не нападут, у нас ядерные силы. В случае нападения мы вправе, как записано в конституции, нанести ракетно-ядерный удар. Генерал, у нас все ядерные арсеналы в безопасности?

Палаш сказал напыщенно:

– Как нигде!.. Если, где в охране и есть пострадавшие от снаппера, то их единицы, моментально заменят. Армия – это порядок и дисциплина!

Министр экономики сказал торопливо:

– Господин президент, часть заводов прекратила работу, часть в облегченном режиме, но катастрофы удалось избежать. Девяносто процентов предприятий работают! Я попозже представлю цифры и рекомендации, но сейчас вам стоит обратить внимание на другие вызовы…

Я поинтересовался:

– Спасибо за хорошие новости, а что за вызовы?

Он кивнул в сторону хмурого министра обороны.

– У Антона Юрьевича плохие новости.

Я повернулся к Палашу.

– Генерал?

Он поднялся, сказал с нажимом:

– Провокации на рубежах нашей Родины уже начались!.. В Узбекистане власть захватили исламисты и уже начались попытки перенести воинствующий ислам на земли России. И уже куда наглее, чем раньше. По моим сведениям, часть стран, у которых есть к России территориальные претензии, сейчас оформляют свои требования, которые вот-вот вам вручат их послы…

Я сказал как можно спокойнее:

– Как вручат, так и ответим. Что в самой России?

Палаш сел, вместо него поднялся сидящий рядом с ним министр иностранных дел, Лев Ильич Листоедов, на нем сразу скрестились все взгляды, рослый и властный, какими были вожди тех орд, что вели войска на завоевание Европы, он умел приковывать внимание, а когда заговорил, я понял, что умеет и руководить теми, кто его слушает.

– Мир не просто наполовину обезлюдел, – сказал он мощным голосом оратора, – в нем изменилось соотношение сильных и слабых!.. Слабые, в основном, пали жертвами снаппера. Сильные ощутили… добавочную силу! Это по планете, но там свои разбираются со своими, а у нас в России моментально подняли головы все недобитые нацисты… Ну ладно, пока всего лишь националисты, нацистами станут позже. И не просто болтуны, а те, кто уже берется за оружие и начинает где-то в горах сколачивать шайки, называя бандитов борцами за свободу!.. Господин президент, я прошу дополнительных полномочий нашим силовикам. Заразу нужно прижигать сразу, пока не охватила проблемные районы нашей великой страны!

– Не прижигать, – пробормотал Палаш, но так громко, что услышали все. – А выжигать.

– Снаппер вверг мир в кризис, – ответил я сухо, – Антикризисные меры могут быть болезненными, лекарство всегда горькое. Но это временно, население нас поймет.

Палаш хмыкнул, но промолчал, тут же поднялся во весь громадный рост Гатило.

– Господин президент, можно подробнее о… мерах противодействия?

В зале полнейшая тишина, но не из почтения к президенту или особой вежливости, вон какой ор тут стоял до моего прихода, просто вопрос Гатило задал очень щекотливый.

– Любые, – отрезал я, – чтобы конфликты гасить как можно быстрее!.. Если у вас недостаточно боевых вертолетов, обратитесь к Палашу, с которым, как вижу, прекрасно общаетесь.

Он усмехнулся, глядя мне в глаза, сел и сразу же что-то начал говорить в зажатую в ладони минирацию армейского формата.

Должно хватить и собственных сил, мелькнуло у меня. К моменту распада СССР была только одна дивизия в составе МВД, знаменитая дивизия Дзержинского, сейчас их больше тридцати, но это необходимая мера, нужно поддерживать режимную зону вокруг ЗАТО, охранять АЭС, усилить охрану важных государственных объектов на Байкало-Амурской магистрали, ДВЖД и ЗабЖД, а ещё постоянно добавлять и расширять охрану нефтегазовых месторождений, а их вводится в строй всё больше…

Насколько помню, во многих случаях внутренним войскам приходилось как разделять противоборствующие силы и разоружать незаконные вооружённые формирования, так и усмирять местное население, выступавшее против центральных властей в сепаратистских целях.

Листоедов кашлянул, посмотрел на меня с вопросом в глазах.

Я кивнул, он сказал тяжёлым голосом:

– Хочу обратить внимание, в Татарстане в экстренном порядке созывают великий курултай.

Я нахмурился.

– И что?

Он сказал уже со вздохом:

– По некоторым сведениям и настроениям, предполагаю, что народные избранники намерены в Верховном Совете Татарстана поставить вопрос насчёт выхода из состава Российской Федерации.

В зале стало тихо, наш министр иностранных дел из тех, что слова зря не уронит, я тоже напрягся, переспросил:

– Насколько это…

– Опасно? – уточнил он. – На мой взгляд, очень. Уже само желание выйти из России – очень опасно. Это не пятнадцать союзных республик, что восхотели выйти, и вышли. Имели право. Но есть автономные республики и автономные области, у этих права выхода нет.

– Значит, – сказал я, – сама постановка такого вопроса является преступлением?

Он кивнул.

– Совершенно верно, господин президент.

– Хорошо, – сказал я, – займемся. Созыв курултая, как я понимаю, допускать не следует?

Он вздохнул.

– Созывать великий курултай они вправе. За время снаппера возникло много вопросов. Не вправе ставить именно вопрос о выходе из России.

Я подумал, постучал карандашом по столу, а то уже начались разговоры друг с другом.

– Значит, нужно заранее убрать из повестки дня этот вопрос. Тарас Остапович, вы можете решить эту проблему?

Гатило поднялся, одернул сюртук, но кивнул на Листоедова.

– Может, лучше Лев Ильич?

Я покачал головой.

– Лев Ильич представляет Россию на международной арене. Если он заговорит с Татарстаном…

Гатило поморщился, но кивнул.

– Да, это значит, Татарстан уже суверенная страна… Хорошо, я всё сделаю, что смогу.

– Вы должны сделать то, – напомнил я, – что нужно. Ещё какие вопросы?

Совещание затянулось на три часа. Снаппер слишком уж встряхнул страну и общество, ряд наших соседей пострадали куда больше нас, но караваны с гуманитарной помощью отправлять не придется, запасов продовольствия во всех странах хватит на годы, электроэнергия в избытке, склады ломятся от уже собранных товаров, с этим проблем нет.

Сейчас главное, чего большинство не понимает, успеть предотвратить болезни детства человечества: вспышки национализма, чувства превосходства своей нации над соседями, вовремя разоружить собирающиеся банды под лозунгами борьбы с русским империализмом.

– Усильте присутствие Росгвардии, – сказал я Гатило, – особенно в местах, где уже замечены точки сбора экстремистов. Можете брать их под арест без всякой жалости, эти люди тянут страну в кровавое прошлое!

Палаш, что всё это время не спускал с меня взгляда, усмехнулся. Ну да, вот так и копаю себе могилу, если разрешаю арестовывать без абсолютно точных доказательств и без ордера судебных инстанций.

Я обвел взглядом усталые лица, поднялся.

– Совещание антикризисного комитета считаю закрытым! Все вы получили инструкции, что делать в ближайшее время. А дальше… примем решения на заседании правительства.

Я покинул зал первым, со мной Маковея и Дмитрий, остальные, соблюдая субординацию, неспешно начали выходить следом.

В кабинете ждал сюрприз: на диване расположились Черноклюв и Бабурнин, двое телохранителей не спускают с них глаз. Бабурнин порывисто поднялся мне навстречу, и оба стража тут же шагнули навстречу, а руки потянулись к оружиию скрытого ношения.

Бабурнин замер, с трудом проговорил дрожащим голосом:

– Мы же всем объяснили, что твои ближайшие помощники в партии!

Я сказал стражам мирно:

– Да, это верно. Скоро они займут места в правительстве и будут попадаться вам часто.

Оба молча отступили. Бабурнин по моему жесту вернулся на диван, я спросил с интересом:

– А остальные? Хотя бы актив?

– В твой кабинет допустили только двоих, – ответил он, – остальным разрешили пошляться по залам.

– Хорошо, – сказал я. – Пусть знакомятся с местом, где будут работать. Конечно, никого из вас на руководящие должности не поставлю, вы мне всё переломаете, а это отлаженная машина, что хоть медленно и со скрипами, но работает. Но я всобачу вас во все ведомства, будете помощниками, заместителями, советниками, в общем, будете постигать науку управления человеческими существами, что обычно руководствуются, в отличие от нас, совсем не умом. Чтобы постепенно вы могли сменить всю эту громоздкую бюрократическую машину на умных и работоспособных людей.

Оба слушают внимательно, восприняли адекватно. Высокий интеллект не заменяет навыки работы, но после обучения сможет делать её эффективнее, чем любой профессионал.

– Вы оба с этой минуты входите в состав Администрации президента, – сказал я. – Её глава – Дмитрий Малыгин, вам понравится, очень смышлёный и нацеленный на результат, а вы будете его заместителями. Их у него пятеро, а помощников так и вовсе… Наших разбросаем попозже, будем учитывать, кто к чему больше склонен.

Дверь приоткрылась, в полглаза заглянула Маковея.

– Константин Васильевич, – проговорила она быстро-быстро, словно диктор Центрального телевидения, сообщающая очередную новость о пожаре на нефтеналивном заводе, – вам предстоит обязательная встреча с прессой. У масс-медия к вам очень много непростых вопросов…

Я поморщился, работать нужно, а не выступать, красуясь перьями и объясняя прописные истины, но девушка смотрит требовательно, это нерушимые правила, так во всем мире, это обязательно, раз уж у нас пока что демократия, как бы её не обзывали на гнилом Западе.

– Встречу что, уже назначили?

– Господин президент, всё по канону. Избранный президент всегда на следующий день встречается с представителями прессы и отвечает на их вопросы. С тех пор, как у нас закрепилась демократия, только так!

Как закрепилась, мелькнула хмурая мысль, так и открепится. Необходимость демократии уже отпала, как мир этого ещё не понимает?

– Хорошо, – сказал я смиренно, – собирайте…

Она прощебетала:

– Господин президент, уже собираются. Через час можно будет начинать!

Я сказал с тоской:

– Хорошо. Всё сделаем по протоколу.

Пока что, мелькнула мысль. Ломать тоже будем, как снаппер систему, постепенно, но с каждым днем набирая скорость и масштабы, треск и вой пойдет по всему земному шару.

Она исчезла, Бабурнин проводил её взглядом, сказал привычно быстрым голосом:

– Я слышал насчёт Татарстана. Нужно действовать быстро и жестко! Без согласований с правительством, сенатом и прочими инстанциями.

Я поморщился.

– Это смахивает на диктатуру.

Он сказал наставительно:

– Любое действительно эффективное правление на поверку оказывается диктатурой.

В комнате резко похолодало, я покосился на их с Черноклювом суровые лица, задержал дыхание. В голове пронеслись мысли, что ну ладно, это же разом, время такое, люди у нас такие, даже когда знают, что нужно делать, всё равно им нужны четкие и ясные указания, а лучше всего приказы, чтобы могли сказать, мы люди маленькие, мы только выполняли приказы.

– Хорошо, – сказал я с неохотой, – время такое, потом разберемся. Считайте, я приказал. Действуйте.

Черноклюв жестко улыбнулся.

– И не обращайте внимание на химеру под названием «совесть»! Пусть другим снятся мальчики кровавые в глазах.

Часть 2 Глава 8

Глава 8

Я не заметил, сколько прошло времени, работал с бумагами, хотя они по большей части электронные, здесь свой автономный сервер без выхода в интернет, своя защита на высшем уровне, и только-только самые секретные данные рекомендуется всё же хранить на бумаге и в единственном экземпляре.

Дверь неслышно приоткрылась, на пороге появился глава моей администрации Малыгин, который Дмитрий. Я окинул его придирчивым взглядом. Крепко сбит, хорошо сложен, белоснежная рубашка и красный галстук, тёмно-синий костюм, почти черный, но не черный, это было бы слишком, заколка из блестящего металла, коротко подстрижен, тщательно выбрит, хорошо, всё-таки не одобряю бород любого вида и размера, это не по-мужски, хотя вполне по-мужицки, чёрные волосы подстрижены коротко, хорошо, не люблю патлатых, хотя сейчас я президент всех человеков, населяющих Россию, а ещё представляю её и на мировой сцене. Кстати, когда говорят, что мы на сцене, пусть и мировой, это что, называют нас актерами? А то и вовсе, простите за обсценное слово, артистами?

Я взглянул с некоторым сомнением, всё-таки этот глава Администрации достался от старой власти, вернее, от прошлой, по идее надо бы сменить на «своего», но пока что никого не вижу, чтобы составил ему конкуренцию.

В правительстве знает всех и вся, и, как понимаю, пока что готов выполнять все мои запросы. То ли исполнительность у него в крови, то ли взгляды недалеко ушли от наших трансгуманистических?

Он увидел, что смотрю в упор, сказал негромко, но с настойчивостью в голосе:

– Господин президент, пресса собралась в Георгиевском зале.

Я поднялся.

– Хорошо, идем. Кстати, кто должен меня сопровождать, ты или Маковея?

Он позволил себе едва заметную улыбку.

– Это не важно, разберетесь. Вернее, мы сами разберемся. Думайте о высоком.

В коридоре застывшие гвардейцы в парадно-попугаистой форме, прочий народ уже понял, что президент из тех, кто любит работать и требует того же от сотрудников, потому нужно её хотя бы изображать, а в коридорах и курилках это не получится.

Я со стесненным сердцем шел по красной ковровой дорожке вдоль бесконечно длинного коридора, каким показался мне, с высоким потолком, светлым с золотыми ручками дверей справа и слева, круглыми блямбами на стенах, это для красоты и величия, как его понимали в прошлое время.

Коридор, правда, узковат, здание выстроено в период гнусной монархии, тогда были такие нормы, сейчас же приходится всё красить в светлые тона, а под потолком размещать мощные люстры, ибо коридор в тёмных тонах выглядел бы ещё мрачнее и негостеприимнее.

Малыгин почтительно и умело подсказывал куда и где сворачивать, я заметил, что все помещения, от коридоров до торжественных залов, выдержаны в консервативном стиле, как и люди. Вообще человек прошлой эпохи выглядит больше достойным доверия, потому здесь не встретишь щеголяющего в удобных джинсах и кроссовках, только тщательно подобранные костюмы, от которых веет старорежимными временами, и такие же регламентированные галстуки с расцветками от и до, но ни шагу за край.

– Вот сюда, господин президент…

Он чуть забежал вперед и распахнул передо мной дверь. Он ещё только взялся за ручку, я уже ощутил какой вулкан страстей бушует по ту сторону, а зал открылся, увидел немаленький зал, выдержан в светлых тонах, хотя на стенах та же лепка золотом, что должно навеять чувство спокойствия и удовлетворения, однако собравшиеся уже взвинчены, уже орут друг на друга, но затихли и повернулись в мою сторону, едва увидели, как я вошел и быстро направился к трибуне с микрофоном.

Журналистов снаппер пощадил, отметил я на ходу, разве что кучу диванных блогеров убрал, но этих вот, которых, как и волка, ноги кормят, не тронул, сейчас зал кипит, как море в момент землетрясения,

Я быстро переместился на нужную сторону трибуны, папку с бумагами положил рядом с микрофоном, для меня она как четки для мусульманина, сказал быстро и как можно увереннее, чуть ли не жизнерадостно, я же теперь политик

– Здравствуйте! Я рад, что удалось собраться так быстро, но время такое, нужно успеть за неделю сделать то, на что раньше уходили годы.

Милетцер, его узнал, часто мелькает на Первом канале, не то блогер, не то диванный аналитик, поднялся, красивый и с благородной сединой на висках, импозантный, сказал очень вежливо и предельно учтивым тоном:

– Господин президент, вы возглавляли партию трансгуманистов, значит ли это, что в руководстве правительства будут резкие изменения?

Я кивнул, он сел, я ответил так же вежливо и благожелательно:

– Резкие нам не нужны, но изменения, естественно, будут. И дело не только в снаппере, хотя он внес хаос и сумятицу по всей планете, а в том, что мир стремительно двигается к сингулярности. Если не ускоримся, то останемся среди обреченных стран. А это даже не страны третьего мира, это гораздо хуже.

По рядам пронесся едва слышный ропот, кто-то требовал прояснить термин «обреченные страны», большинство хмурятся и смотрят чуть ли не с ненавистью, как на обнаглевшего выскочку, который сорвал джек-пот, а тут я и сам подтверждаю, что да, я революционер, всё здесь переверну и установлю законы шариата, других вариантов не видят да те и не так журналистам интересны.

Поднялась статная женщина, уверенная и с гордо расправленными плечами.

– Господин президент… значит ли это, что вы попытаетесь ввести в состав правительства своих людей?

Я сделал отрицательный жест.

– Я трансгуманист, своими людьми считаю всё человечество.

Она чуть изогнула губы в подобии улыбки.

– Господин президент, но те ваши люди, которых пожелаете назначить на какие-то должности, должны ещё пройти через слушания в Госдуме. А утвердят их или нет, это вопрос.

– Спасибо за напоминание, – ответил я и ответил ей таким же прямым взглядом, – но я воспользуюсь поправкой о чрезвычайном положении, которое позволяет мне временно назначать на должности своей властью, пока не истечет срок, оговоренный законом. А потом да, тщательное рассмотрение в соответствии Госдумой всех предложенных мною кандидатур.

По залу пронесся уже не шёпот, а неприятный гул, словно под полом начинается землетрясение. Переговариваются уже не сдерживаясь, вот-вот затопают копытами, кто-то сорвется на крик.

Она чуть наклонила голову, то ли соглашаясь, то ли рассматривая меня внимательнее, как через прицел крупнокалиберного ружья.

– Но вы понимаете, – проговорила она неприятным голосом, – эти кандидатуры будут рассматриваться особо тщательно. И отвечать лично вам.

– Да, – ответил я на невысказанные всё же вслух обвинения, – у меня нет опыта управления такой огромной страной. Но он есть у вас. Я хочу лишь, чтобы мы вышли из снаппера с наименьшими потерями, вышли как можно быстрее, и чтобы использовали возможности, которые он нам дал.

Кто-то сказал раздраженно:

– А что он дал кроме разрухи и потери темпов развития?

Я запнулся, хоть и трансгуманист, но нельзя же вслух говорить, что снаппер в самом деле дал нехилые возможности для рывка в развитии страны. В прошлом году на трансферт ушло четырнадцать триллионов рублей, в этом вряд ли на пенсии уйдет больше триллиона, от силы два. Кроме того, почти все средства, что выплачивались по БОДу безработным и не желающим искать работу, можно бросить на развитие высоких технологий и на другие ресурсоемкие дела, а это ещё десятки триллионов.

Я ответил мирно:

– Те, кто на своем месте, знают, что снаппер дал и что отнял. Мы найдём общий язык с желающими поднять страну. Сейчас правительству нужны хозяйственники, а политику оставим МИДу, справляется неплохо. В обозримом будущем никого не меняем, мы не просто на переправе, а на этой переправе идет бой. Однако перемены будут, обещаю!.. Спокойная жизнь кончилась. И снаппер ни при чем.

В зале вскинутых рук, мне кажется, больше, чем присутствующих, Малыгин взял на себя роль распорядителя, указывал карандашом то на одного, то на другого, те поднимались и дисциплинированно задавали вопросы.

Я отвечал, дело пошло лучше, уже начал подозревать, что Малыгин знает всех и чувствует, кто что хочет спросить, потому умело дирижирует, как-то догадываясь на какие вопросы я отвечу охотно и с ходу, а на каких зависну.

Так прошло ещё где-то с полчаса, я начал было уставать, но Малыгин, словно ощутил, оказался радом со мной и сказал громко с микрофон:

– Время вышло, всем спасибо за внимание!

И, ухватив меня под локоть, настойчиво повел к боковой двери.

– Господин президент, искать замену Корсунскому?.. В банковском секторе, понятно, заработки на порядок выше… К счастью, он воспитал двух толковых замов.

– Полагаешь, уйдет?

Он ответил ровным голосом, но я уловил легкий оттенок сочувствия:

– Он хороший специалист. Его давно сманивают крупнейшие банки. Но я сказал ему о вашей идее всеобщей цифровизации всего-всего, он заинтересовался. Я напомнил, что вы – глава партии трансгуманистов и от своих принципов не отступаете…

Я уточнил:

– Значит, останется? А то все так страшатся тотального наблюдения…

– Он его продвигает. Обещает, что при переходе на цифровизацию не будет коррупции. А кто противится ей, тот и есть коррупционер!

Я улыбнулся.

– А он крут.

К моему кабинету вышли с другой стороны, я сказал с неловкостью:

– Принеси мне план этих… помещений. Выглядит глупо, когда мне должны подсказывать в какую комнату пройти.

Он сказал с легким поклоном:

– Вас стараются разгрузить от всего-всего… повседневного. Вы должны только мыслить и принимать верные решения.

У двери кабинета, по обе стороны которого застыли в красивых позах, изображая деревянные куклы, рослые гвардейцы, нас явно ждет Маковея. Уже снова переоделась, но всё такая же уверенная и резкая, умеет выглядеть милой, но, как я уже увидел, быстрая, как совершенный компьютер, успевающая из всех решений выбрать самое нужное.

– Господин президент, – сказала она четко, но милым высоким голосом, – служба Святейшего Синода сообщает, что через две недели состоится торжественная литургия в честь вашего избрания, будет вынос иконы Пресвятейшей и Превсеблагейшей Богородицы, а также крестный ход вокруг стен Древнего Кремля. Миникрестный, так сказать.

Внутри меня зарычал быстро звереющий трансгуманист, я придушил его чуть и спросил нормальным голосом:

– А я при чем?

Малыгин ухмыльнулся, а Маковея пояснила:

– Прошлый президент участвовал!

– Старый мир рухнул, – сказал я как можно безучастнее. – Тогда был доснапперный, а сейчас постснапперный.

Она сделала большие глаза.

– Господин президент, церковь пока что является силой в нашем тёмном мире.

Малыгин сдержанно усмехался, опустил ладонь на ручку двери и начал медленно открывать.

– Лена, – сказал я серьёзно, – Сейчас даже папа Римский поддерживает Россию, а не нашу церковь. Не глупи. От церкви нужно держаться подальше.

Я вошел в кабинет, но Маковея не дала Малыгину закрыть за нами, зашла уверенно, голос её прозвучал озабоченно:

– Господин президент, снаппер многих толкнул в её ряды. Да и вообще, многие ученые говорят, что они весьма верующие.

Я отмахнулся.

– А при чем здесь церковь? Вон даже глава нашей Академии Наук верующий! Верит, но попов готов передушить собственными руками.

Малыгин сказал с некоторым пренебрежением:

– У него это, скорее, фронда, но ряд ученых полагают, что Вселенную сотворил некий немыслимо могучий интеллект. Лена, на церковь не обращаем внимания, а если обратятся, а они обязательно обратятся, ответим, что весьма заняты!

Она фыркнула, даже, как мне показалось, обиженно надула и без того полные губы, слегка вывернутые наружу, настолько эротично, что вафли предлагать ей точно неприлично.

Малыгин закрыл за ней дверь, повернулся ко мне. Вроде бы между ними есть некое соревнование за место ближе к президенту, по мне так чёрт ногу сломит в этой иерархии, но как раз этих помощников, советников и личных секретарей можно начинать первыми заменять трансгуманистами, что пока сами не принимают никаких решений, но могут косвенно влиять на общее направление.

– Покой вам только снится, господин президент, – сказал он, – через восемь минут у вас брифинг с членами правительства. Кабинет министров приготовил некоторые решения…

– Но что? – сказал я в нетерпении.

– Слишком уж, – ответил он так же быстро, – сами испугались. Без вашего громкого «Да» и удара кулаком по столу, ничего не сдвинется. Люди умные, но робкие. Вы же предпочитаете интеллигентов? А смелые только дураки.

– Ладно, – сказал я. – Пойдем. А чего испугались?

– Да всего. Посевные поля придется уменьшить наполовину, часть нефтяных скважин закрыть, газ вообще не требуется даже в Индии, на те остатки населения прошлогодних запасов хватит, у них там у берега что-то сами копают. Раньше на один Пенджаб хватало, теперь на всю Индию, что уже не Индия, а Бхарат.…

– А ты говорил, все поголовно трусы!

– Я говорил, интеллигентные люди…

– А это не синонимы?.. Ладно, где ты их собрал?

– Где всегда президент собирает на совещание.

– Веди, ты уже все кабинеты знаешь, проныра.

Часть 2 Глава 9

Глава 9

В зале средних размеров два-три десятка человек, стол громаднейший, разместятся все, но половина на ногах, так проще орать друг на друга и размахивать руками, словно и не члены правительства, а болельщики «Шахтера».

Я с порога вычленил взглядом знакомые по прессе лица министров, четверых силовиков, в том числе Палаша, премьер-министра, председателя правительства и троих его заместителей, из двадцати федеральных министров меньше половины, руководитель аппарата президента и два его первых заместителя, а также несколько помощников руководителя аппарата президента.

Колокольный, это глава Росгвардии бешено орет по телефону, требуя убрать, запретить, выставить заслоны и остановить, даже если потребуется применить танки.

А у Росгвардии разве есть танки, подумал я машинально, хотя Госдума вроде бы разрешила, даже тяжёлую артиллерию, но тогда спустили на тормозах…

– Здравствуйте, – сказал я.

На меня никто не обратил внимания, красные и с распаренными лицами, злые, у Гатило вообще глаза выпучены, а на лбу крупные бисеринки пота собираются в крупные и начинают сползать к глазам, но природа для таких случаев отрастила брови, что умело отводят солёный и едкий пот в стороны.

– Драсте! – сказал я громче. – Давайте прервемся и поговорим спокойно, мы же интеллигентные люди…

Большинство не среагировали, только один, вроде бы один из помощников президента, оглянулся с неприязнью, в глазах читалось что-то вроде, пошел бы ты сраный интеллигент в коридор, здесь и без сопливых скользко.

Колокольный продолжал орать:

– Я требую немедленно ввести чрезвычайное положение!.. Страна в хаосе, необходимо…

Малыгин шепнул мне на ухо:

– Палаш требует ввести военное положение, тогда он будет главным, а Колокольному нужно чрезвычайное, тогда рулить будет он…

Я ответил так же тихо:

– Но разве не президент, он же и главнокомандующий, рулит всем?

– Если позволят, – ответил он ещё тише. – Армия слушается Палаша, а Росгвардия Колокольного.

Я кивнул, принимая к сведению, подошел к столу, постучал ладонью, никто не среагировал, тогда я ударил с силой и крикнул:

– Всем заткнуться!.. Перед вами президент, а вы как торговки рыбой на одесском базаре!..

Шум и гам начали утихать, кто-то ещё спорил, но большинство начали в изумлении оглядываться.

Я крикнул:

– Вы что, агенты Госдепа? Да враг только и ждет, что мы тут рассоримся!.. Сейчас как никогда нужно показать сплоченность…

Колокольный сказал с иронией:

– Вокруг президента, ну да, ну да…

– Вокруг законно избранной власти, – одернул я строго. – Мировая общественность считается только с законной избранной, все могли убедиться за последние годы? Так вот, никакого раздрая, всё на потом, а сейчас срочно намечаем пути, как спасти то, что осталось после снаппера!..

Колокольный, набычившись, посмотрел на меня в упор с высоты своего роста.

– Полагаете, вот так сразу у вас и получится? У человека, у которого вообще нет опыта управления?

Сердце мое ёкнуло, он прав, я сглотнул ком и сказал как можно спокойнее:

– Генерал, нам будет легче, чем другим странам. У нас общество на первом плане, а демократию попросим заткнуться с её заботой о маленьких и жирненьких нижепоясниках. Страна в опасности!.. Я вижу здесь штабистов, половину кабмина… Так что прошу всех сесть, заседание чрезвычайной важности объявляю открытым!

Колокольный дернул щекой то ли в раздражении, то просто тик, поколебался чуть, потом придвинул ближайшее кресло и сел за стол.

У меня чуть отлегло, вслед за ним и другие начали садиться за стол, остальные отошли к стенам, за Палашом и Гатило встали по человеку, то ли адъютанты, то ли денщики.

– Так их, – шепнул Малыгин, – сразу за рога, не давайте опомниться, господин президент.

Я продолжил со злым напором:

– Знаю, все вы сейчас видите перед собой доктора наук по философии, что ни ухом, ни рылом в управлении. Во многом вы правы, мне хоть и приходилось управлять людьми, но то была профессура, доктора наук, умнейшие люди, а президенту придется иметь дело ещё и с самыми тупыми, но на это есть вы, дорогие коллеги, у вас ценнейший и незаменимейший опыт работы с электоратом! И мы справимся, только придется начать прямо сейчас.

Палаш всё ещё поглядывает на меня с подозрением, но, думаю, я пробил брешь в его броне словами о демократии, которую попросим заткнуться, да и Колокольцев помалкивает пока, силовики явно не ждали такого от профессора и доктора наук. Остальные просто смотрят кто с опаской, кто с ожиданием, а кто-то и с веселым интересом, как на человека нечаянно шагнувшего в отделение женской бани.

Я продолжил зло:

– В правительстве как понимаю, лучшие из лучших по интеллекту? Тогда давайте отбросим шелуху и сразу к делу. Снаппер перекроил мир, нужно спасать цивилизацию.

Малыгин, провожая меня к моему креслу во главе стола, шепнул:

– Собраны все, кто сегодня в Москве. Часть на Дальнем Востоке, на стройках, кто-то за рубежом. Никто не ожидал, что президент, всегда такой крепкий, вдруг от какого-то инсульта…

Я кивком поприветствовал зампреда Госдумы Василису Степановну Омельченко, она пережила трех президентов, знает всё и вся. Она сказала тихонько вроде бы дружески, но слишком уж покровительственно:

– Поздравляю, господин президент!.. Новое время, новые люди. Буду рада ввести вас в курс дела и помочь на первых порах.

– Буду крайне признателен, – ответил я дипломатично, – для меня всё это очень уж неожиданно, не хотелось бы наломать дров.

Она сказала бодро:

– Я здесь тридцать два года, всё и всех знаю!.. Обращайтесь. Да ладно, вы человек крайне интеллигентный и щепетильный, без острой нужды не обратитесь, так что сама буду вламываться к вам, как только замечу, что кто-то где-то мирно жить не хочет!

Я поморщился, никогда не любил фамильярности. Амикошонство у трансгуманистов не в чести, мы не такие уж и демократы, если честно, но Малыгин прав, я многое не знаю и по незнанию могу наломать дров, так что нужно прислушиваться к этой располневшей пани. Но остерегаться, чтобы не подмяла, она из тех, кто привык доминировать в любом стаде и даже в любой стае.

Я постучал карандашом по столу, хотя и все и так смотрят на меня, сказал деловым тоном:

– Брифинг на тему, где у нас тонко, где уже рвется.

Министр юстиции, Григорий Чувырлов, я его едва вспомнил по парочке снимков, мелькнувших в прессе, сказал бесцветным голосом:

– Первое что нужно сделать, это нацелить группу юристов, чтобы выстроить кордон вокруг вас, господин президент, против сексуальных домогательств!

Я буркнул:

– Да пусть домогаются. У нас и женщин-то в правительстве практически нет.

За столом заулыбались, Чувырлов нахмурился, уточнил:

– С вашей стороны домогательств!

– Не собираюсь, – огрызнулся я. – Не до того, знаете ли. И раньше как-то не весьма. Хоть и не красавец, но женщины меня ещё как замечали.

Он заулыбался, за столом прокатилась волна улыбок, где-то понимающих, чаще снисходительных, вот же лапотник, Чувырлов объяснил снисходительно:

– Приготовьтесь, что знакомые вам со студенческой скамьи, а то и со школьной, выступят с заявлениями о харассменте с вашей стороны. Кого-то в детстве по жопе хлопнули, кого-то за сиськи взяли, и то и просто посмотрели оценивающе… Это уже как минимум моральный ущерб и глыбокая рана женской чести и достоинству.

Я посмотрел исподлобья, все тут смотрят абсолютно серьёзно, я ощутил неприятный холодок в груди. Ну да, другим же предъявляют, а я не Берлускони, что похохатывал и всё подтверждал.

– Отбивайтесь, – сказал я несчастным голосом. – Не до того мне, чтобы по судам ходить и как Билл Клинтон выкладывать на судейский стол пенис для сверки свидетельских показаний. Да ещё в такое турбулентное время.

Он сказал с лицемерным сочувствием:

– У нас демократия, господин президент, а не проклятая диктатура! По закону будете выкладывать на стол и судье, и прокурору, и коллегии адвокатов.

Палаш сказал задумчиво, но я уловил глубоко зарытый сарказм:

– А не провернуть ли нам диктатуру? Назовём её демократией с человеческим лицом. Народ примет охотно. Собственно, народа почти не осталось, а интеллектуалам эта разнузданная демократия уже в печенках и ниже. А интеллигенты от нее давно зажимают нос и вытирают подошвы.

– Надо подумать, – пообещал я. – Чего не сделаешь, чтобы не выкладывать пенис перед судебными заседателями.

Чувырлов сказал деловито:

– Думайте быстрее, господин президент! Газетчики уже ринулись копать ваше прошлое. Всё перероют. Даже про девочку Машу, что вам с двумя вашими приятелями червяков для рыбалки копала.

Я посмотрел зло, сам же когда-то рассказал, а теперь ходи и оглядывайся.

– Мы были детьми, – сказал я. – Ладно, что-то мы не то обсуждаем! Что у нас с обстановкой на границах?

Палаш сказал хмуро:

– Снаппер ослабил угрозу третьей мировой, но в отдельных местах планеты… гм… в Аль-Каиде не было ни одного толстого! Да и в Хейсболле ни одного жирного. Террористы ликуют, их роль резко выросла.

– Террористы, спортсмены и трансгуманисты, – сказал Гатило со странным выражением. – Странная у нас компания.

Он посмотрел на Палаша, тот проговорил медленно и с каким-то зловещим оттенком:

– Серая масса ушла, остались пассионарии. Вот теперь и подеремся всласть!

– Да уж, – пробормотал я, – будущее мидян темно и непонятно. Что с русскоязычным населением Прибалтики?

Листоедов понял мгновенно, что вопрос к нему, отрапортовал, не заглядывая в разложенные перед ним бумаги:

– Подвергается дискриминации!.. Власти заставляют носителей языка, на котором говорят двести миллионов человек, забыть его и общаться только на их крохотных туземных! Их там то ли три, то ли ещё больше!

Я поморщился, глобализация на марше, человечество вот-вот сольется в единый народ, а эти дикари пытаются затормозить прогресс.

– Взять под защиту, – велел я. – Время играет на нас.

Палаш поперхнулся, всмотрелся в меня.

– Господин президент?

– Не теряйте времени, – велел я. – Мы должны смотреть в будущее, а тысячи мелких языков препятствуют объединению человечества в единую нацию. Приказываю ввести войска во все три республики Прибалтики, установить там нашу власть. Во имя будущего!.. И для защиты от возможных террористов АЭС.

Он посмотрел на меня исподлобья.

– Вообще-то у них нет АЭС, но не это важно. Господин президент, насколько вы уверены…

Я спросил в упор:

– Генерал, вам что-то не нравится?

Он ответил медленно:

– Я просто не ожидал этого от вас, господин президент. Всё будет сделано!.. И часть ответственности, позвольте, я приму и на свои плечи.

Он вытащил мобильный, потыкал пальцем, выбирая программы, и начал отдавать неслышимые нам короткие приказы.

Малыгин из-за моей спины шепнул мне над ухом:

– Теперь это ваш человек.

– Думаешь, – ответил я тоже шепотом, – откажется от идеи свергнуть?

Он чуть помедлил с ответом:

– Сейчас, когда вы взяли на себя ответственность за вторжение, да. Но затем дорога в Кремль будет свободна.

Я сказал с тяжёлым сердцем:

– Будем делать то, что нужно, а там увидим. Вот такие мы футурологи.

Часть 2 Глава 10

Глава 10

Вернувшись в кабинет, я какое-то время разбирался с делами, чувствуя себя работником МЧС, спасающим ленивое и не способное поднять жопы с диванов население от пожара, наводнения, землетрясения и чумы.

Несколько часов пролетели незаметно, успел пару раз перекусить бутербродами, а ещё промелькнул Бабурнин и подсказал Маковее, что кофе у меня обязан быть на столе всегда, к тому же горячим, крепким и сладким.

Она уточнила, не вредно ли, новый президент тоже не мальчик, Бабурнин заверил, что в сингулярность успеем вскочить раньше, старость не догонит, но только если вот на последнем этапе всё не завалим вместе со всем живым на свете.

Малыгин появился неслышно, напомнил, что у меня, оказывается, встреча с послом США, он уже в приемной.

Я дернулся, что ж не предупредили, поспешно опустил крышку ноута и поднялся из-за стола.

– Пригласите.

– Его зовут Джон Кэмпбэлл, – сказал он быстро, вышел и слышно было, как он разговаривает с кем-то в приемной.

Посол Штатов вошел уверенно и достаточно быстро, но так, чтобы видны были его напор и стремительность, что не переходят в суетливость. Я вспомнил, что в молодости он блистал в блицтурнирах по шахматам, где соображать нужно быстро и точно, улыбнулся и вышел из-за стола с протянутой рукой.

– Господин посол…

– Господин президент!

Мы пожали друг другу руки, ладонь у него сухая и горячая, я кивнул на соседнее кресло.

– Прошу вас, господин посол! Что привело вас?

Он поклонился, степенно прошествовал к креслу, опустился так же неспешно, всё это время рассматривая меня как бы доброжелательно, мы все на работе доброжелательные и излучающие, это дома можно накричать хотя бы на кошку, а здесь мы те, кем должны быть или хотя бы казаться.

– Господин президент, – произнес он со вкусом и чуть улыбнулся, будто удивляясь, что я вдруг с какого-то перепугу стал президентом, в России всё не так, как у людей, – Господин президент, многие формальности в это неспокойное время отбрасываются, как лишние, но я всё равно хочу поздравить вас с неожиданной и такой яркой победой на президентских выборах! Это было блестяще, и так необходимо России, у которой появился шанс…

– Спасибо, господин посол.

Он сказал с широкой улыбкой:

– Можете называть меня просто Джоном. Мы, американцы, очень общительные и раскованные люди…

Я кивнул.

– Надеюсь, буду. Мы, русские, тоже общительные и доброжелательные, но в силу русских морозов чуточку неспешные.

Он сказал с чувством:

– Снаппер нанёс глубокую рану человечеству, и нам всем придется очень долго восстанавливать разрушенное. Хотя нет, всё восстанавливать не будем ни мы, не вы, ни даже на черном континенте, многое уже устарело… но мир изменился, господин президент. Мы все столкнулись с беспрецедентной ситуацией…

Говорит легко, почти без акцента, как я помню, он работает послом в России уже семь лет, срок немалый, успел и язык подшлифовать, и особенности нашей скифской души постараться понять не только по Блоку.

Он остановился, вперив в меня взгляд, я понял, что нужно что-то сказать, как-то отреагировать, произнес с запинкой:

– Согласен, господин посол. Я бы хотел сказать, что все прежние правила и договоренности полетели к чёрту, но это было бы чересчур. Хорошее нужно сохранить, от плохого стоит отказаться. Нашим бюрократам предстоит много работы.

Он сдержанно улыбнулся, взгляд его был прям и напорист, как у человека, у которого пушка крупнее.

– Догадываюсь, о чем вы, господин президент. У нас избран президентом Иштван Золтан. Через два месяца он займет кресло в Овальном кабинете. Вы же знаете, кто он, и какие взгляды представляет.

Я улыбнулся.

– Трансгуманизм – будущее человечества… что уже почти наступило. По крайней мере в Штатах и в России. Вы пока выражаете взгляды прежнего президента или мистера Золтана?

Он сказал так же легко:

– Пока президенто у нас Мамба Чунга, но не думаю, что мистер Золтан поменяет курс правительства… как-то резко. – Но если поменяет, остальным странам придется пересмотреть свою политику. Хотя бы в НАТО.

Я ответил так же прямо:

– А разве не удобный момент?.. Можно, сославшись на снаппер, забыть хотя бы на время о противоречиях, вражде и недоверии. И совместно спасать островки уцелевшего мира, пока их не захлестнула анархия и разгул беззакония. Ну, как действуют даже враги при большом пожаре или крупном землетрясении.

Он кивнул.

– Господин президент, вы хорошо сравнили с крупнейшим землетрясением, когда прекращаются даже войны. Но землетрясение уничтожает материальные объекты в первую очередь, а снаппер как раз забрал людские ресурсы. Думаю, и вы больше всего озабочены, как сберечь то, что в вашей юрисдикции, и по возможности помочь соседним странам.

Паузы он делал намеренно, выжидая моего ответа, я быстро-быстро обдумал, сказал с осторожностью:

– Мы все стараемся помочь друг другу, не выходя из существующих признанных международным сообществом границ, если вы имеете в виду именно это. Но в то же время понимаем, что ряд стран понесли слишком большие потери населения, чтобы суметь своими силами поддерживать не то, что промышленность, но даже коммунальные службы.

Он чуть наклонил голову, соглашаясь, но тут же сказал живо:

– Однако в интересах мира и стабильности лучше всего придерживаться прежних границ!

Вид у него показался слишком задиристым, я выставил перед собой ладони.

– Разумеется, господин посол, разумеется. Если и будут какие-то изменения, они будут только с согласия обеих сторон.

Он нахмурился.

– Господин президент, мы же с вами понимаем, что авторитарные государства в данной ситуации получили некоторое преимущество. Демократические в первую очередь бросились спасать своих граждан и удовлетворять их потребности, а те… гм… у которых власть покрепче, могут воспользоваться ситуацией и прихватить земли соседей, а то и вовсе внедриться на другие континенты. Свои, дескать, перетопчутся, страна требует новых кормовых участков!

Я нарочито сделал паузу, пусть понервничает, слишком часто заставляли нервничать нас, но наконец улыбнулся со всей широтой российской доброжелательности.

– Господин посол, у нас не только сменился президент. Идеологию поменяем тоже.

Он сказал настороженно:

– Я знаю программу трансгуманистов. Но одно дело программа…

– Господин посол, – прервал его я, – простите, что прерываю, но мы, как и поддерживающая нас немногочисленная партия меритократоров, в самом деле нацелены не на интересы всего народа, а на интересы той части, что по мнению древних мудрецов и является истинным народом. Потому, понятно, у нашей партии не было шансов победить на выборах в так называемой честной борьбе, где голос пьяного грузчика и голос доктора наук равноценны.

Он сказал с тем же сомнением:

– И теперь, когда вы у власти, вы всё ещё намерены придерживаться своих идеалов?

Я ответил с милой обезоруживающей улыбкой идеалиста:

– Господин посол, а разве они не соответствуют настоящим интересам общества? Настоящего общества, ведь даже церковь говорит, что мир состоит не из людей, а из подвижников?

Он чуть замялся, признать мою правоту негуманно, все люди равны, даже о рецидивистах и маньяках надлежит заботиться, а о том, что одни не должны быть равнее, чем другие, ещё Оруэлл писал.

– У трансгуманистов очень строгие идеалы, – произнес он наконец и улыбнулся. – Как в рыцарском ордене с монашеским уставом. Но даже самый суровый орден нуждался в сотнях, тысячах простых и недалеких крестьян…

Я уточнил:

– Нуждался тогда. А при нынешней автоматизации?

Он умолк, рассматривая меня очень внимательно. Действительно, автоматизация начала высвобождать от труда уже не сотни тысяч, а десятки миллионов в каждой крупной стране. Чтобы не допустить социальных взрывов, их тут же переводили на БОД, благо автоматизация и цифровизация позволили выдерживать эту финансовую нагрузку, хотя она и оставалась тяжёлой.

Он сдержанно улыбнулся.

– Снаппер не вы запустили? Шучу, шучу. И не мы, клянусь! Если не для протокола, мне вообще-то нравится ваша программа. Кстати, мне и программа Коммунистической партии очень нравилась, но я, ещё будучи студентом, не поставил бы на её победу и цента. Человек в основном тот… которого унес снаппер. А вы живёте так, будто все люди должны быть праведниками. Но, господин президент, я в самом деле очень искренне желаю успеха вам лично и вашему кабинету!

Я поднялся, он тоже встал, ответил на мое рукопожатие и с поклоном отступил.

Малыгин появился сразу, как только Кэмпбэлл вышел из кабинета.

– Господин президент нужно выбрать день приема послов, для вручения вам верительных грамот.

Я молча кивнул. Верительные они потому, что в них глава государства просит верить этому послу, как ему лично, потому и верительные. Посол обязан вручить их главе государства как можно быстрее, иначе правительство страны пребывания вправе требовать его отзыва.

С другой стороны, послов до хрена, всякий раз устраивать церемонию слишком жирно да и затратно по времени, потому послов принимают не индивидуально, а целыми группами где-то раза три в год.

– Выбирайте время, – велел я, – не слишком уж, но и не чересчур.

Он поклонился, будет сделано, позволил себе легкую улыбку.

– А сейчас к вам просятся ваши соратники по партии.

– Впусти…

В кабинет зашли один за другим Бабурнин, Черноклюв, Фауст, Яфет, Ламм, Иггельд, наш костяк и наиболее активное ядро партии.

По моему жесту расселись в креслах и на диване. Вошла улыбающаяся Маковея, вся из себя радушная хозяйка, принесла на подносе целую горку бутербродов, исчезла на пару минут, вернулась с подносом, заставленным кофейными чашками, уже наполненными.

Нужно сказать, мелькнула мысль, поставить аппарат здесь же в кабинете. А крепость кофе можно регулировать самому, а не всем одинаковый, мы пока не одинаковые, хоть и двигаемся в будущее.

– Наконец-то, – воскликнул Бабурнин. – Голова не кружится, шеф?

– Кружится, – признался я. – Но не от успехов, увы. Придется заниматься тем, чем никогда не хотели. Вам в первую очередь!

По моему кивку начали разбирать чашки с кофе и бутерброды, все тоже набегались по кремлевским лабиринтам, прикидывая, где больше всего могут потребоваться их усилия.

Бабурнин сказал живо:

– Всё вроде бы, как мечталось… Но почему бы нам не прийти к власти в благополучное время?

– В благополучное, – проворчал Черноклюв, – нам не прийти. А сейчас как пожарная команда, что ещё понятия не имеем, как оно тушить, спасать и что такое гидрант…

Я посмотрел на него с легкой насмешкой.

– Дружище, тебе придется расстаться с бородищей. Все члены правительства обязаны выглядеть достойно. А бородач всегда неряшлив, как бы не заботился о своем сокровище.

Бабурнин сказал фальшивым голосом:

– Зато борода помогает мужчинам выглядеть мужиками от сохи. А это демократично!

– Бороды ныне в моде, – добавил с лицемерным сочувствием Ламм ,– второй подбородок как скрыть?

Я огрызнулся:

– Нельзя быть дельным человеком и думать о красе ногтей!.. У нас правительство, а не дом моды. Думаю, вы поняли.

Черноклюв вздохнул, поскреб бороду. Про бороду ему и раньше пеняли. Мужчина, заводя бороду, признается, что заботится о внешности, это приветствуется в одной части общества, но отвергается в другой, и понятно, какая более стоящая.

– Подумаю, – буркнул он. – У меня ещё и татуха есть.

– Где? – спросил я.

– На спине. В детстве сделал, дурной ещё был.

Бабурнин сказал злорадно:

– В кабинете министров тебе раздеваться догола низзя! Выдержишь? И вообще татуху лучше сведи, чтоб не принимали за уголовника или, Боже упаси, актера.

Я поинтересовался:

– Кто знает, что у нас со Средней Азией?

Оба посерьёзнели, Бабурнин доложил:

– Там у всех зажженные фитили в передних конечностях, клыки оскалены, но пока только кричат и ругаются.

– Россия виновата?

– Ну да, как всегда и во всем.

Бабурнин, слопав бутерброд с лососем, тут же ухватил второй, отпил полчашки кофе, наконец-то обвел взглядом кабинет, что не просто кабинет, а кабинет президента страны.

Окна с пуленепробиваемыми стеклами, вдобавок закрыты плотными шторами. В шторы, как понимаю, вплетены те нити, которые не способен прорвать даже танковый снаряд. Дорогое удовольствие, но оправдано, гибель президента может резко изменить курс страны. Мы пока что не управляемы искусственным интеллектом, человек весь из тараканов, у каждого свои, и в самых демократичнейших странах с избранием нового главы правительства меняется и политика всего государства.

Так что да, президента нужно охранять любой ценой, это стабильность, что ценнее процветания.

Бабурнин проследил за моим взглядом.

– Безопасность? Уверен, с той стороны полнейшая.

Я ухватился за недосказанное:

– А с этой?

Он сдвинул плечами.

– Несмотря на все проверки персонала всегда есть шанс, что кто-то выхватит пистолет. Охрана же вооружена вся?

Черноклюв буркнул:

– Охрана? Да любой официант может, к примеру, вон ухватить ту статуэтку и бабахнуть по голове. Расколется, как арбуз. Не статуэтка, голова. Я проверил, к столу не привинчена.

– С какой целью проверял? – поинтересовался Иггельд с подозрением.

Я сказал нервно:

– Хватит пугать своего президента! А то я вам наработаю.

Черноклюв проворчал:

– Везде царская роскошь… Не могу привыкнуть. Почему мы здесь?

Бабурнин хмыкнул, перекосив рожу.

– Традиция. Россия придерживается традиционных ценностей, не знал?..

Иггельд с тоской посмотрел на стены с затейливой лепниной восемнадцатого века, на неудобные тяжёлые кресла, каждое из которых гордо возвещает, что в них сидели великие князья, а то и сами императоры великой России, разве что оббивку поменяли, на стенах портреты Петра Первого, Екатерины Великой, разных Александров и Николаев…

Фауст, что сумел справиться только с половиной первого бутерброда, хотя кофе выдул две чашки, произнес задумчиво:

– Оставить бы Кремль, как музей великого прошлого… а самим переехать в эдакий дворец высших технологий!.. Это было бы правильно для двадцать первого века.

– Правильно для нас, – возразил Яфет, – и ещё ста тысяч итээровцев. А остальные сто сорок миллионов с удовольствием живут в прошлом и восторгаются камнями старины. Нас не поймут. Для народа нет в мире места в России лучше, чем Кремль.

Я хлопнул ладонью по столу.

– Хватит растекаться по древу!.. Что у нас с безопасностью на улицах, с продовольственными магазинами?

Бабурнин отреагировал живо и радостно:

– У нас не какая-то алжирная Франция! Мусорные баки не переворачивают, витрины не бьют, машины не жгут!.. Россия и не такое терпела. Гатило отдал приказ полиции пресекать жестко любые нарушения. У нас только дай послабление, такое начнется! А в магазинах с продуктами даже избыток. Хотя из-за понятных проблем с логистикой завозить стали меньше, но и жрунов поубавилось.

Черноклюв хмыкнул.

– Уцелевшие жруны сейчас на диетах. Лучше скажите, кого поставим министром иностранных дел? А то Листоедов слишком интеллигентен. Может быть, Яфета? Он умеет хамить красиво!

– А кем пристроим Ламма? – спросил Фауст. – У него ни стыда, ни совести, вообще ничего лишнего... Министром культуры?

Заржали, я прикрикнул:

– Разговорчики в строю!.. Расслабились, а за окном только ночь наступает. Работать ещё и работать!

Content

Мерикратор

Мерикратор Часть 1 Глава 1

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 10

Часть 1 Глава 11

Часть 1 Глава 12

Часть 2 Глава 1

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 4

Часть 2 Глава 5

Часть 2 Глава 6

Часть 2 Глава 7

Часть 2 Глава 8

Часть 2 Глава 9

Часть 2 Глава 10