Константин Буланов

Вымпел мертвых

Книга 4

Балтийские патриоты

Пролог

Наблюдая за быстро погружающейся в воду старой шхуной, Иван Иванович в очередной раз вынужден был взять на заметку, что его знания не только далеко не всеобъемлющи, но, зачастую, даже самообманчивы что ли. Слишком многое в его родные времена замалчивалось или перевиралось в угоду сиюминутному моменту. Либо оставалось достоянием специалистов узкого профиля. Так, прекрасно помня, что современный ему акваланг был создан во времена Второй Мировой Войны, он даже не помышлял о начале изысканий в этом направлении, довольствуясь тем, что имелось на флотах всего мира. И лишь в преддверии закладки на стапели Невского завода первой боевой подводной лодки, отдал команду собрать все имеющиеся сведения по подводному делу.

Легшая на его стол спустя всего три месяца пухлая папка наглядно продемонстрировала, насколько ущербны оказались его познания в данном вопросе. Да, Жак-Ив Кусто вместе со своим компаньоном разработали акваланг именно в том виде, что был известен в его время. Но, как оказалось, начинали они свои изыскания отнюдь не на пустом месте. Вообще, первые патенты на полноценные акваланги, позволявшие водолазам не зависеть от подачи воздуха с поверхности, были получены несколькими изобретателями еще в 70-х и 80-х годах XIX века. Более того, помимо самого оборудования, для разных рабочих глубин уже были подобраны оптимальные дыхательные смеси, а также, что было куда интереснее для будущих диверсантов, неплохо отработана технология дыхательных аппаратов замкнутого цикла, позволявших избавиться от такого демаскирующего фактора, как воздушные пузыри. И все это активно применялось десятилетиями! Но, применялось не флотом. Как бы это ни было удивительно.

Пожарные команды да горные спасатели на шахтах являлись едва ли не единственными, кто с удовольствием принял на вооружение столь необходимые в их нелегком деле средства. Собственно, для них они и разрабатывались, изначально представляя собой прародителей противогазов. И то, что эти самые полноценные противогазы тоже уже существуют, как и изолирующие дыхательные аппараты, способные, благодаря химическим реакциям, поглощать углекислый газ, оказалось невероятно приятным открытием.

Немало работ велось в данном направлении и отечественными специалистами, как гражданскими, так и офицерами флота. Вшивцев, Александровский, Мамота, Лодыгин, Хотинский — ни об одном из этих людей барон Иванов никогда не слышал. Впрочем, справедливости ради, стоило отметить, что указанные в подборке фамилии европейских изобретателей ему тоже не были знакомы. Но при этом, как минимум в Англии, уже сейчас можно было заказать полноценный акваланг. Неказистый, требующий постоянной ручной регулировки подачи воздуха, с замкнутым циклом дыхания и не рассчитанный на длительные погружения, тем не менее, он существовал.

К этому времени, что Хотинский, что Лодыгин, работали и проживали за границей, потому к делу создания полноценных аквалангов оказались привлечены инженеры кораблестроители занимавшиеся созданием подводной лодки. Именно в их руки были переданы десять ребризеров закупленных у Siebe Gorman Co, на основе которых вскорости создали первые ИДА[1] для будущих экипажей подводных лодок. То, что аварий с подводными лодками не представлялось возможным избежать, было очевидным фактом. Все же они являлись новым и весьма капризным изделием с целым букетом детских болезней, а потому заранее позаботиться об их будущих экипажах виделось более чем необходимым. А пока подводный боевой корабль еще находился на стапели, его будущий экипаж занимался активной подготовкой на созданных специально для них тренажерах, имитирующих затапливаемую подводную лодку, из которой им и приходилось выбираться.

Полноценный же акваланг появился на свет лишь ко времени окончания боев в Китае, да еще год ушел на его доработку и накопление опыта эксплуатации. Не были забыты и декомпрессионные камеры — все же про кессонную болезнь знали уже давно, а жалкие познания пришельца из будущего помогли отечественным военным медикам изрядно продвинуться в деле познания ее природы и возможности борьбы с ней. Однако, с проектом подводных боевых пловцов, способных своим ходом доставить мины на базы потенциального противника, пока выходило не очень. Даже с применением лучших из ныне существующих аккумуляторных батарей, не удавалось создать достаточно компактный подводный буксировщик, способный унести на себе, как водолаза, так и подрывной заряд достаточной мощности. Все инженерные расчеты показывали, что подобный аппарат водоизмещением в 8–9 тонн мог быть, либо тихоходным, не превосходящим по скорости пешехода, но при этом обладая дальностью хода хотя бы в два десятка миль, либо вдвое более быстрым, но при этом покрывая путь почти втрое меньший. И если в первом случае теоретически даже удавалось бы решить проблему с запасом воздуха для аквалангистов, то вот с системой обогрева решить что-либо не получалось. А за семь часов нахождения под водой люди рисковали погибнуть от переохлаждения. Все же действовать им было необходимо не на Карибах, а в куда более прохладных водах. Потому, оставив данную идею до лучших времен, те единицы избранных, которым первым в мире предстояло стать действительно обученными подводными диверсантами, продолжили осваивать тот донельзя гражданский аппарат, что идеально подходил именно для их работы.

Еще в детстве ознакомившись с величайшим произведением французского писателя Жюля Верна — «Двадцать тысяч лье под водой», сын владельца небольшого сталелитейного заводика загорелся идеей создания подводного корабля, что позволил бы людям находиться под водой столь же долго и комфортно, как и экипажу «Наутилуса». Правда, спустя годы, идея уже не мальчика, но молодого человека, не нашла должного понимания, ни у родителя, ни у возможных инвесторов, к которым в 1892 году обратился Саймон Лэйк с предложением выступить спонсорами постройки его первой подводной лодки. Все же 75 тысяч долларов САСШ являлись действительно огромной суммой, чтобы вкладывать их в столь рисковое мероприятие. Однако сам Лэйк даже и не думал отступать от своей идеи. Без малого два года ушло у него на постройку своими собственными руками первого подводного судна. Правда, назвать крохотную деревянную коробчонку на мускульной тяги и колесном подводном ходе настоящей подводной лодкой, не поворачивался язык. Уж больно дремучей древностью веяло от нее при первом же взгляде. Все же подобный аппарат мог смотреться относительно современно где-нибудь в веке 16-ом, но никак не в конце 19-го. Но этот неказистый образец, обладавший уникальной возможность — выпускать из своего чрева водолаза прямо под водой и впоследствии обеспечивать его работу на морском дне, не только смог продемонстрировать положительные результаты, он дал Саймону самую настоящую путевку в будущее, так как привлек к себе внимание газетчиков, и те растрезвонили о молодом изобретателе на все САСШ, дав превосходную бесплатную рекламу.

В результате уже в 1895 году в САСШ появилась еще одна небольшая компания — «Саймон Лэйк Сабмарин», чьей задачей стала постройка подводного судна для отыскания морских кладов. И если с кладами экипажу и владельцам вошедшего в строй в 1897 году «Аргонавта I» не повезло, то достаточное для окупаемости всего проекта количества денег они смогли заработать на спасении грузов с ушедших на дно пароходов и ремонте подводных частей судов. Но даже все эти успехи так и не позволили проторить путь в святая из святых — военно-морской флот САСШ. Его представители, с началом Испано-Американской войны хоть и соизволили оценить подводное судно Лэйка, не смогли найти для него применения в составе флота. Кубинским же повстанцам, также обратившим внимание на «Аргонавт I», изобретатель озвучил столь высокую цену, что он ней тут же позабыли. А вскоре прекратилась и война, так что всякий интерес официальных лиц САСШ к его лодке пропал вовсе. Именно в этот момент на горизонте и появился представитель едва созданной крохотной судоходной компании, что собиралась специализироваться на подъеме затонувших судов, либо разделке их на металл непосредственно на дне. И, как ни странно, денег у новой компании хватило не только для выкупа подводной лодки Лэйка, но и для ее последующей грандиозной перестройки по проекту все того же Лэйка. В результате лодка стала длиннее на 6 метров в подводной части, получила вдвое более сильные двигатели и множество сильно модернизированных систем, а также обзавелась верхним внешним корпусом с рубкой, делавшим ее весьма похожей на обычную небольшую шхуну. Она даже могла ходить под парусами, благодаря использованию обоих шноркелей в качестве мачт! Иными словами, Лэйк, сам того не подозревая, создал для пароходства «Иениш и Ко» идеальный носитель подводных диверсантов, что мог доставить на место будущей акции до шести водолазов и не менее тонны взрывоопасного груза. Правда от колес, на которых, по мнению самого изобретателя, лодка должна была передвигаться по дну, заказчик отказался в пользу системы полозьев, что позволяли бы опускаться на дно, избегая опасности повреждения нижней части корпуса о камни и рифы. Так вернувшийся в водную стихию в середине 1900 года «Аргонавт II», наряду со вновь набранным экипажем и продолжил заниматься всевозможными мирными подводными работами, позволяя наработать столь нужный опыт, пока у настоящих хозяев небольшого американского пароходства ни нашлась для них настоящая работа.

Гонка вооружений. Этот термин появился задолго до начала «Холодной Войны», зачастую затрагивая совсем уж экзотические страны. Вот кто бы из современников Ивана мог знать о продолжавшейся десятилетиями Аргентино-Чилийской военно-морской гонке вооружение? Сто, тысяча человек? Да пусть даже десять тысяч! Капля в море по сравнению с населением планеты! Не имел никакого представления о ней и сам гость из будущего, до тех пор, пока не принялся искать способы максимально возможного ослабления японского флота в преддвериях начала войны.

Как-либо насолить японским армии и флоту на территории самой Страны восходящего солнца не представлялось возможным в силу выпестованного правительством неприятия населением иностранцев. Нет, моряков, торговцев, путешественников и просто редких гостей терпели. Все же именно они являлись болтиками того механизма, что снабжал Японию современными машинами, вооружением, деньгами и знаниями. А потому дураков отказываться от контактов с «западными демонами» и возвращаться во времена изоляционизма, не было. Во всяком случае, среди тех, кто имел право принимать решения. Да и простой народ, живущий портом или торговлей, без какого-либо отвращения варился в котле международных взаимоотношений, пусть они даже были ограничены каким-нибудь небольшим кабаком, куда заваливались матросы с иностранных судов и кораблей. Ведь то же пароходство Иениша вовсю напрямую сотрудничало с сотнями жителей Японии в сфере добычи биологических морских ресурсов. Не говоря уже о тех десятках завербованных, что открывали свои заведения в России, Корее или Китае. Но никого из них нельзя было подбить на настоящее дело, вроде закладки адской машинки в арсенале флота или бомбовом погребе корабля. О чем вообще можно было говорить, если скудные данные добывались русской разведкой через служащих немецкого и французского посольств в Японии? То есть приходилось довольствоваться крошками со стола разведчиков европейских держав! Вот и оставалось откусывать те кусочки, до которых, покуда, представлялось возможным дотянуться.

Кто-нибудь со стороны мог сказать — «А зачем усложнять себе жизнь? Выкупите у итальянцев ту пару крейсеров, что прямо перед войной перехватили японцы, и все дела!». И с одной стороны был бы прав, ведь в этом случае флот получал разом два относительно современных и добротно собранных броненосных корабля, а будущий противник, соответственно, их терял. Но вот с другой… Во-первых, требовалось где-то достать дополнительные двадцать миллионов рублей необходимых, как для выкупа кораблей, так и заказа для них систем вооружений принятых в Российском Императорском Флоте. Во-вторых, все имеющиеся заводы и так не справлялись с заказами флота на орудия для новых кораблей, так что даже пришлось снимать с канонерских лодок все восьмидюймовки с заменой их на орудия меньших калибров, а сами 203-мм орудия отправлять на судостроительные заводы, где проходили перевооружение броненосные крейсера. В-третьих, изрядно обидевшиеся на Россию итальянцы сами не горели желанием идти на сотрудничество, тем более, что у заложенных кораблей все еще имелся заказчик, да и отечественный флот все еще не отошел от потерь, понесенных в водах Красного моря. А ведь еще имелись, в-четвертых, в-пятых, в-шестых! Потому в данной ситуации лучшим выходом для России было следовать правилу собаки на сене. Но поскольку официально империя не могла себе позволить идти на весьма низкие и позорящие честь шаги, столь неблагодарное и далекое от благородства дело вынужденно взвалил на свои плечи небольшой коллектив людей под началом Иениша.

Официально числящийся погибшим в Трансваале еще в 1899 году отставной лейтенант Российского Императорского Флота Стольман уже незнамо в какой раз прильнул лицом к резиновому кожуху окуляров перископа. Неизвестно, что больше сказалось на его судьбе — успехи и достижения проявленные на службе, личные качества с тягой к справедливости или просто так сошлись звезды, но едва ему стоило заикнуться среди знакомых о желании подать в отставку, чтобы убыть на войну с англичанами, что вели буры в далекой Африке, как к нему явился человек с предложением, от которого оказалось невозможно отказаться.

На что мог рассчитывать такой, как он, оставаясь на действительной службе? Ни родных, ни высоких покровителей, что могли бы поспособствовать карьерному росту, у Бориса Андреевича не имелось. А потому надеяться на должность хотя бы командира контрминоносца ему не приходилось даже в самых потаенных мечтах. Особенно в ситуации, когда, в связи с выводом из состава флота огромного количества устаревших кораблей, свои должности теряли куда более маститые офицеры. Тем не менее, сменив государственную службу на контракт с частным пароходством, корабль под свое командование он таки получил. Причем, именно миноносец. Но какой это был миноносец! Его, пожалуй, можно было назвать кораблем призраком, ибо ни в одном официальном документе подводный миноносец № 150 не числился. Те же, в коих он упоминался, находились под грифом «Совершенно секретно» и курировались лично владельцами «Иениш и Ко». Даже доставка вставшей под его командование подводной лодки с Балтики на Дальний Восток проходила с максимальным сохранением тайны. Будучи заведенной под гини «Командора Беринга» ночью под светом редких фонарей, его подводная лодка к утру обросла столь огромным нагромождением деревянных и фанерных надстроек, вдобавок обтянутых парусиной в несколько слоев, что распознать в образовавшейся «куколке» не то что подлодку, а хотя бы корабль, не представлялось возможным.

Именно в таком виде он и был доставлен к порту Находка, откуда впоследствии под гинем все того же судна-катамарана, но уже с другой, куда более «боевой», командой оказался направлен на первое не учебное задание. По сути, ему предстоял самый тяжелый за все прожитые годы экзамен, ставка в которым была даже не жизнь, а куда большее. И сдал он его, как и весь немногочисленный экипаж, на отлично. Во всяком случае, именно такой оценки удостоил его действия исполнявший обязанности минного офицера в момент торпедной атаки на английский броненосец Георгий Федорович Керн, человек, что стал олицетворением минной войны на море не только для русских моряков.

По завершении «Боксерского восстания» еще дважды они выходили на дело вместе, результатом чего стало исчезновение старого японского броненосца «Фусо». Сам по себе этот ветеран японского флота еще во времена войны с Китаем уже мало на что годился в плане боевой эффективности, и потому его потеря никак не могла повлиять на ход будущих сражений. Но в данном случае целью являлся не столько корабль, сколько будущее японского флота. Ведь он выходил в дальнее плавание, имея на борту сотни курсантов. Тех, кому всего через пару лет предстояло занять должности младших артиллерийских офицеров, младших штурманов, вахтенных начальников на кораблях Императорского Флота Японии. Тех, кому не предоставили возможности спастись охотившиеся на них русские «китобои» первыми подошедшие к месту гибели корабля. Одной этой удачной атакой люди Иениша нанесли флоту будущего противника столь серьезный урон, возместить который не представлялось возможным в ближайшие три — четыре года. А большего и не требовалось.

Естественно, исчезновение «Фусо» привело к продолжительным расследованиям, но упокоившийся на солидной глубине броненосец навсегда унес тайну своей гибели с собой, а немногочисленные спасшиеся вскоре присоединялись к своим погибшим сослуживцам, получая удар веслом по голове и мешок угля на ноги. Подобная трагедия могла бы показаться до невозможности подозрительной, если бы не частые аварии, что ежегодно случались на флотах мира, включая японский, лишившийся за то же время в результате штормов и навигационных ошибок авизо и полудюжины миноносцев. Потому, расследование, как началось, так и закончилось ничем. Разве что один раз удалось наткнуться в море на спасательный круг с броненосца, да пару деревянных обломков. Но те, среди всего прочего выловленного на месте торпедной атаки мусора, специально были перевезены на борту вставшего под американский торговый флаг «Командора Беринга» на три сотни миль от места реального упокоения корабля, после чего сброшены в воду. Не одни англичане и японцы готовились к будущей войне. Просто каждый это делал по своему — в меру своих скромных сил и возможностей, благо Тихий океан славно умел хранить свои тайны.

И вот теперь лучшим специалистам минного дела, что только имелись у Иениша под рукой, вновь предстояло нанести удар по Императорскому Флоту Японии. Правда, опосредованно. Уж откуда его нынешним командирам стало известно о грядущем приобретении Японией двух броненосных крейсеров в Италии, Борис Андреевич не имел никакого понимания. Тем более, что эти сами крейсера всего как год были заложены по заказу Аргентины. Однако допустить даже саму возможность получения будущим врагом этих кораблей следовало пресекать на корню, чем они с Керном собственно сейчас и занимались, пребывая на борту «Аргонавта II», в командование которым Стольман вступил после своих «подвигов» в водах Тихого океана.

К величайшему сожалению, в целях сокрытия тайны, на очередное грязное дельце никак нельзя было направлять ставшего уже столь знакомым и, можно сказать, родным подводного хищника ходившего исключительно в паре с весьма примечательным катамараном. Тот же «Командор Беринг» еще вполне мог появиться у западного побережья САСШ, не вызывая каких-либо подозрений. Но вот его внезапный переход с Тихого океана в Атлантический грозил привлечением совершенно ненужного внимания не только к мирным китобоям, но к не менее мирным морским спасателям, что уже год активно промышляли у восточного побережья Северной Америки.

Потому к берегам Аргентины выдвинулся куцый караван из трех небольших судов, одно из которых являлось столь внешне похожей на шхуну подводной лодкой, второе — морским буксиром спасателем, а третье выполняло роль снабженца для первых двух. Но если кто-то мог подумать, что экипажи этих судов, быстро собравшись, мгновенно сорвались с места выполнять поставленную командованием задачу, таковой человек явно ничего не смыслил, ни в морском, ни в военном деле. Так не менее года ушло только на подготовку будущей акции, выстраивание ложного следа, сбора всех потребных улик для последующего расследования и, естественно, создания алиби. С борта ушедшего на дно у берегов Кубы «Нью-Орлеана» были подняты четыре самоходных мины Уайтхеда и с десяток их боевых частей. Осенью прошлого, 1901-го года, погибла во время буксировки из Ньюпорта в Аннаполис первая субмарина ВМС САСШ. Естественно, погибла не просто так, а за огромную взятку, сделавшую возможным подрыв паров бензина в замкнутом пространстве. Примерно в трех сотнях миль от места базирования будущих жертв был затоплен старый барк, на подъем груза медных слитков с которого и оказались наняты американские морские спасатели. Причем часть этих слитков мирно покоились на глубине 13 метров вместе с судном, тогда как большая часть уже находилась в трюме судна снабжения, дабы впоследствии при необходимости можно было наглядно продемонстрировать результаты их труда.

Итогом грамотного планирования, не менее грамотной подготовки и поистине профессионального исполнения стало не только потопление броненосного крейсера «Гарибальди», завалившегося в результате подрыва двух 18-тидюймовых самоходных мин на правый борт прямо у причальной стенки, но и срыв намечавшегося к подписанию в мае 1902 года международного соглашения, призванного урегулировать имеющиеся территориальные споры Чили и Аргентины. А чтобы страны точно не аннулировали имеющиеся заказы на корабли, ведь для Чили, опасающихся отстать от своего противника, в Англии заложили пару превосходных броненосцев 2-го класса, Стольману и Керну предстояло, как минимум, еще пару раз наведаться к берегам Южной Америки с самыми недобрыми намерениями, благо после первой акции взрывоопасных «подарков» с американской родословной оставалось с избытком.

Глава 1

Казус белли

Один из старейших портов Кореи, открытый для торговли с иностранцами лишь пару десятилетий назад, Чемульпо, с населением немногим более двадцати тысяч человек, никак не мог похвастать роскошными по европейским меркам зданиями и сооружениями. И если бы не удобная гавань, да близость к столице, он никогда бы не стал местом сосредоточения стационеров всех уважающих себя военно-морских держав, имевших хоть какие-то интересы на Корейском полуострове.

Начиная с 1883 года, иностранные суда и корабли стали постоянными гостями этого корейского порта, и даже более того, именно они превратились в основной источник дохода практически для всех жителей города. Поставки свежего продовольствия, угля, погрузо-разгрузочные работы, развлечения для уставших за долгие недели плавания моряков — все это за довольно скромное, по все тем же европейским меркам, вознаграждение можно было получить в этом порту. Особенно, после вхождения Кореи в зону интересов Японии по результатам войны последней с Империей Цин имевшей место десять лет назад. С тех пор, что город, что порт, изрядно разрослись, впрочем, как и население, четвертую и наиболее состоятельную часть которого ныне составляли перебравшиеся с островов на материк японцы. Но просто так уступать Корею подданным микадо никто из ведущих мировых игроков не собирался, потому в порту можно было увидеть суда и корабли под флагами многих развитых стран. Не стало сюрпризом и появление здесь весьма выделяющегося своей конструкцией судна под флагом САСШ. «Командор Беринг», уже не первый год ходивший под звездно-полосатым флагом, являлся одним из немногих судов, имевших право на промысел китов в корейских территориальных водах. Да и в Чемульпо он успел изрядно примелькаться, выбрав именно этот порт в качестве своей перевалочной базы, так что даже многочисленные японские шпионы, что заполонили город в преддверии войны с Россией, не видели ничего угрожающего в его появлении здесь. Странным можно было назвать лишь факт отсутствия на борту катамарана китобойных баркасов, но те никуда не делись и покорно плелись вслед за своей базой в паре сотен метров за ее кормой. По какой причине китобои спустили на воду свои катера, можно было только гадать, если бы это вообще было кому-нибудь интересно. Куда больший ажиотаж вызвало бы появление в порту одного русского пограничного крейсера, но «Полярный лис», заранее высадив пассажира на подваливший к его борту катер, поспешил уйти дальше по намеченному маршруту, дабы не смущать умы излишне наблюдательных и информированных индивидуумов своим многообещающим видом. Все же давняя шутка господина Иванова нашла отражение в разговорной речи, пусть и в несколько не том виде, что подразумевалась изначально. Тем не менее, фраза — «Вам песец!», получила тот же смысл, что и в его времени. Но ныне под небольшим северным хищником имелось в виду наименование корабля изрядно насолившего тем, кто становился противником его капитана. И пусть данное название носил уже совершенно другой крейсер, царящий на его борту дух от этого не изменился, заставляя редких, отваживающихся наведаться к русским дальневосточным берегам браконьеров, покрываться холодным потом от одного вида несущегося к ним наперерез небольшого пограничника. Ныне именно «Полярный лис» стал олицетворением того самого белого крейсера, коему в своих произведениях Джек Лондон отводил роль наказующей длани. И пусть данный корабль был вполне по зубам даже одному находящемуся сейчас в Чемульпо немолодому японскому «Чиоде», сам факт его появления мог заставить изрядно понервничать — ведь сменился только корабль, а экипаж, как минимум по духу, остался прежним.

Впоследствии сошедший с катера неприметно одетый джентльмен поспешил скрыться в одном из припортовых складов, чтобы вновь явить себя миру спустя пятнадцать дней, когда из Фузана была получена шифровка о захвате находящегося в этом корейском порту русского судна моряками Императорского Флота Японии. Естественно, отсылалась она не на имя прибывшего гостя, и уж конечно в ней не было ни одного слова о начале войны. Во всяком случае, для любого не посвященного. Просто один корейский купец средней руки из Фузана отослал отчет своему компаньону в Чемульпо, что прежде происходило не один десяток раз. Все же свою собственную разведывательную сеть пароходство Иениша начало создавать многие годы назад, добившись к нынешним временам куда лучших результатов, нежели сама империя.

По причине отсутствия под рукой личной радиостанции, а также в связи с блокированием пересылки сообщений российских подданных по телеграфу, принадлежащему как раз японской компании, недавно прибывший гость явился к трапу русского крейсера выполнявшего роль стационера, где и поспешил испросить дозволения о встрече с командиром корабля.

Многие, наверное, посчитали бы насмешкой судьбы пребывание на командной должности «Памяти Азова», как раз и выполняющего роль стационера в Чемульпо, капитана 1-го ранга Руднева Всеволода Федоровича. Как ни крути, а крейсер являлся гвардейским и, возможно, заслуживал более боевитого, что ли, командира. Но те, кто годами разрабатывал ловушку для отряда японских крейсеров, выдвинули кандидатуру Руднева и назначили на роль приманки именно старый полуброненосный фрегат не просто так. Что касалось корабля — то, в отличие от того самого «Варяга», он мог похвастать изрядной броневой защитой, которая лишь улучшилась после проведенной модернизации, так что крейсер обладал куда большей стойкостью к фугасным снарядам бывших причиной выбытия огромной части экипажа бронепалубного крейсера. Вдобавок, в результате проведенного перевооружения «Память Азова» мог вести на борт огонь из полудюжины 120-мм скорострелок и трех 203-мм орудий, пусть последние и относились к устаревшему образцу конструкции Бринка 1885 года. Что поделать? Из всех броненосных старичков ни один так и не получил новые восьмидюймовки. Даже на «Адмирале Нахимове» все расстрелянные при испытаниях СУАО орудия главного калибра пришлось заменить на таковые же снятые с черноморских канонерских лодок. Вообще, в результате перевооружения и довооружения тройки старых броненосных крейсеров лишь тихоокеанские «Кореец» и «Маньчжур» сохранили свои 203-мм орудия, всем же прочим их одноклассникам пришлось довольствоваться старыми шестидюймовками Бринка, коих оказалось в избытке после замены их на крупных кораблях, где на 120-мм, а где и на 152-мм орудия Канэ. Не смотря на все прилагаемые усилия, промышленность попросту не успевала производить потребное вооружение в нужных объемах, вот и использовали то, что имелось в наличии.

Также не стоило забывать о проходившем по уровню ватерлинии бронепоясе. Пусть не полный, пусть из устаревший на пару поколений брони, он все-таки имелся, и это было лучше, чем ничего. И что тоже являлось немаловажным фактором — этот старый корабль было попросту не жалко потерять, пойди все задуманное вкривь и вкось. Во всяком случае, не так жалко, как один из новых бронепалубников. И то же самое можно было сказать о его командире. Капитан 1-го ранга Руднев являлся отличным командиром мирного времени. Не самым лучшим, но и далеко не худшим. К тому же, в тот раз он не спустил флаг. Но и не предпринял действительно активных действий направленных на спасение вверенного ему корабля. В общем, офицером он был признан хорошим, но не способным на столь потребные в военное время решительные самостоятельные ходы, а потому оказался отнесен к списку не сильно сберегаемых кадров, как бы бесчеловечно это ни звучало.

Справедливости ради можно было сказать, что подобных ему офицеров и адмиралов в Российском Императорском Флоте имелось в избытке. К сожалению, сама система отбора и воспитания кадров оказалась направлена на выпестовывание именно такого типа людей. И сломать ее в одночасье не представлялось возможным, как и подготовить замену из тех, кто имел воинскую жилку. Потому к началу войны, во избежание ненужных внутренних конфликтов, приходилось очень аккуратно подводить людей к тем командным должностям, на которых они могли раскрыть себя во всей красе или хотя бы не так сильно напортачить, как могли бы.

Когда-то давно и сам Лушков был ничуть не лучше. Лишь события, последовавшие за гибелью «Русалки», создали из него по-настоящему боевого офицера. Офицера, что многие годы готовился к противостоянию с достойным противником и сейчас, вместо того, чтобы стоять на мостике своего корабля, вынужден был сделать все возможное, чтобы отправить на смерть сотни русских моряков, оставаясь при этом в безопасности. Протопопов строго-настрого запретил ему проситься на борт крейсера, когда тот выйдет навстречу противнику. Потому оставалось ограничиться лишь передачей пароля, да удостовериться, что Руднев вскроет нужный пакет, уже давно хранившийся в капитанском сейфе.

Итогом весьма продолжительной беседы стало то, что Николай Михайлович ныне наблюдал с борта изрядно задержавшегося в порту китобоя. В 15:40 канонерская лодка «Кореец» полностью выбрала якорь и, дав малый ход, начала потихоньку выползать с рейда порта Чемульпо, отправляясь в путь, завершить который, ей уже было не суждено. О чем, правда, на борту канонерки в этот момент знали лишь четыре человека — командир, старший помощник, артиллерийский и минный офицеры. Все они днем ранее были вызваны на борт «Памяти Азова», где, под роспись о неразглашении, ознакомились с содержимым секретного пакета. Война! То, чем пахло в воздухе вот уже многие месяцы, все же случилось — Япония без какого-либо предупреждения начала военные действия против России, по словам Лушкова захватив к данному моменту, как минимум, один пароход под русским флагом. Но куда более интересной и одновременно страшной новостью стало приближение к Чемульпо целого отряда японских крейсеров, сопровождающих авангард сил вторжения. Крейсеров, чьей задачей, помимо прикрытия десанта, являлось склонение к сдаче, либо уничтожение российских кораблей. Именно на соединение с этим отрядом минувшей ночью ушел японский стационер, дабы добавить свои орудия в бортовой залп. И этот самый залп первой должна была прочувствовать на своей стальной шкуре мореходная канонерская лодка.

От одной мысли, что командование уже давно списало их, намереваясь специально подставить под огонь целой эскадры, превосходящей даже ту, что когда-то разгромила Бэйянский флот, непроизвольно сжимались кулаки, а на лицах начинали ходить желваки. Но это был приказ. Приказ, который следовало, либо выполнить с честью и с большей долей вероятности погибнуть, либо проигнорировать, тем самым сохраняя собственные жизни, платой за что, несомненно, было бы все, чего офицеры добились за года службы.

Позора, от которого не смогли бы отмыться даже их потомки, не пожелал никто. Хорошо еще, что на подготовку дали целые сутки, в течение которых с борта канонерки на пришвартовавшийся к ее борту «Командор Беринг» успели сгрузить все, что не пригодилось бы в битве. Да и лишних людей на борту не осталось — всех, кто не пригодился бы в скоротечном бою, составленным на скорую руку приказом временно переводили в отряд охраны посольства, тем самым сокращая экипаж на шестьдесят три человека. Естественно, у матросов вызывало немалое недоумение убытие с корабля даже всех коков. Впрочем, держать ответ перед командой капитан 2-го ранга Беляев не посчитал нужным, отговорившись полученным от Руднева приказом. Да и времени на это не осталось — не смотря на круглосуточный аврал, ставший возможным лишь благодаря временному откомандированию в помощь сотни моряков с «Памяти Азова», последний ящик с корабельным имуществом передали на борт китобоя за полчаса до снятия с якоря, после чего катамаран поспешил отойти вглубь рейда.

Естественно, пересудов было не избежать. Даже не имея семи пядей во лбу, представлялось возможным осознать, что корабль готовят не столько к переходу, сколько к бою. Ведь для перехода вряд ли могли понадобиться забитые песком мешки, коими оказались обложены, как орудия, так и рубка, а вот деревянная мебель, в числе всего прочего, наоборот — была бы не лишней. Среди нижних чинов то и дело начинался спор, куда именно пойдет корабль — вновь усмирять китайцев или на сей раз корейцев, хотя бы в тот же Пусан, где в достатке имелось российских интересов, а вот боевых кораблей не было вовсе. Причем, последняя версия с каждым часом находила все больше сторонников, поскольку на остающемся в Чемульпо «Памяти Азова» также параллельно велись работы по приведению корабля к бою. Но, кто бы что ни говорил, официальной версией выхода «Корейца» была доставка корреспонденции в Дальний от посланника России в Корее, действительного статского советника, Павлова, что уже пару недель не мог связаться с городом по телеграфу. Сами телеграммы к отправлению принимались без каких-либо проволочек, но вот отсутствие хотя бы одного ответа, в свете сложившейся взрывоопасной обстановки, заставляло его изрядно нервничать.

На самом деле запрос на отправку канонерки был получен еще неделю назад, но у Руднева, являвшегося старшим морским начальником на станции, на сей счет имелись собственные приказы, распространяться о которых он не имел никакого права. Что, в свою очередь, не улучшало его отношений с представителем гражданской власти. И вот появление на борту его крейсера отставного капитана 2-го ранга, наконец, разрешило ту нервную ситуацию, что начала складываться в небольшом мирке подданных российского императора, что несли службу в этом небольшом уголке мира.

— Вы ведь понимаете, что мы отправляем их на верную смерть? — хмурясь, Всеволод Федорович, провожал взглядом покидающую порт канонерскую лодку.

— Еще как понимаю, — тяжело вздохнул Николай Михайлович. — Но, порой, нам всем приходится принимать весьма непростые решения, поскольку в нашем великом и могучем языке существует такое слово как «надо». И сейчас нам всем надо, чтобы японцы на глазах у, так сказать, всего мирового сообщества сделали первый выстрел в этой войне. Да, скорее всего, мы потеряем, как саму канонерскую лодку, так и большую часть ее экипажа. Но именно эта жертва позволит нам захлопнуть расставленную мышеловку и при этом сохранить лицо. Большая политика всегда требует тех или иных жертв. И сейчас этой, столь необходимой нашей стране жертвой, должен стать экипаж «Корейца».

Отливное течение уже практически сошло на нет, прибавляя от силы дополнительный узел, потому скорость идущей малым ходом старенькой канонерки едва превышала 6 узлов. Сколько десятков, если не сотен, раз она вот так же покидала рейд того или иного порта, но еще никогда на ее борту не было столь гнетущей атмосферы. Все понимали, что что-то грядет. Что-то плохое. Но командир продолжал хранить молчание, лишь вглядываясь с помощью бинокля вдаль, словно пытаясь обнаружить там ответы на терзающие его душу и разум вопросы. Он даже полностью проигнорировал предложение мичмана Бирилева, озабоченного излишне бледным видом командира, обратиться к их врачу, чем поверг в недоумение всех находившихся в этот момент на мостике проявлением подобного неуважения.

— Павел Гаврилович, — наконец оторвался от своей оптики капитан 2-го ранга и повернулся в сторону находящегося тут же артиллерийского офицера, — приказываю подготовить орудия к бою. Заряжайте фугасными и отдайте приказ подать к орудиям еще как минимум по пять выстрелов. Это, конечно, риск немалый. Но не с нашим устаревшим вооружением тягаться в скорострельности с десятками современных орудий японских крейсеров. Будем надеяться, что хотя бы эти снаряды успеем отстрелять. — Продолжать фразу о том, что отстрелять они их успеют до своей неминуемой гибели, Беляев не стал. Это и так было понятно даже самому молодому матросу. Впрочем, наконец, настало время дать пояснения собравшимся на мостике офицерам, чьи недоуменные взгляды грозили вскорости просверлить в нем немало дырок. — Мы идем в бой, господа. Впереди, прямо по курсу, находится японская эскадра, чьей задачей является уничтожение или захват «Памяти Азова» и «Корейца», а также высадка десанта в порту. Об этом совсем недавно узнал я, об этом теперь знаете вы. Прошу донести сей факт до нижних чинов. Кстати, Александр Иванович, — теперь внимание командира оказалось сосредоточено на минном офицере, — прошу вас лично удостовериться, что самоходная мина готова к применению. Ведь когда вокруг начнут рваться снаряды, времени на ее пуск у нас останется не так много, как хотелось бы. И, главное, господа. Знайте сами и втолкуйте всем нижним чинам! Ни в коем разе первый выстрел в этой войне не должен быть сделан нами! На открытие ответного огня нас должна спровоцировать атака японских кораблей. А теперь, господа офицеры, прошу разойтись по своим боевым постам.

— Господин капитан, разрешите обратиться? — стоило всем разбежаться выполнять полученные приказы, как Беляева от наблюдения за противником отвлек оставшийся на мостике штурманский офицер.

— Слушаю вас, Павел Андреевич. — не стал отказывать тот в беседе мичману.

— Я не совсем понимаю. Если нам известно о начале войны, то почему в бой с превосходящими силами противника идем мы одни? Прошу не считать меня трусом или паникером, но ведь у нас нет ни единого шанса прорваться. Тогда как при поддержке «Памяти Азова» могла бы появиться хотя бы таковая возможность. У него ведь вес бортового залпа раза в три больше чем у нас! Да и броневой пояс в семь дюймов. — задал таки вполне ожидаемый вопрос заметно спавший с лица молодой офицер.

— Потому что, выйдя одновременно с нами, крейсер не сможет уйти. По предварительным данным японцы выставили против нас полдюжины крейсеров, два из которых броненосные, и, как минимум, один отряд миноносцев. А если «Память Азова» будет тащиться с нашей скоростью, он просто-напросто превратится в большую мишень для японских артиллеристов. В особенности на дистанции пистолетного выстрела, на которую нам придется сойтись с противником, не открой они огонь загодя. Чего они сделать не должны, предполагая о нашей неосведомленности по поводу начала войны.

— Это что же получается, чтобы сохранить крейсер, в качестве мишени для японцев должны выступить мы?

— Вы офицер Российского Императорского Флота, господин мичман. — мгновенно лязгнул сталью в голосе капитан 2-го ранга, услышав недостойную офицера панику смешанную с обидой. Ему самому тоже совершенно не хотелось вести свой корабль и экипаж на верную погибель, вот только показывать это подчиненным первый после Бога не имел никакого права. — И быть мишенью для врагов нашего отечества — это ваш долг! Это же касается и всех остальных. — уже не столько для штурмана, сколько для жадно прислушивающихся к диалогу матросов произнес Григорий Павлович. — А теперь лучше сходите, переоденьтесь в чистое, враг уже близко.

Слух о том, что «Кореец» идет в настоящий бой, распространился по кораблю меньше чем за минуту, и Беляев начал ловить на себе многочисленные недоумевающие взгляды матросов. Однако, не смотря на видимую растерянность, они, тем не менее, принялись выполнять распоряжение и у орудий уже начали выкладывать снаряды и заряды.

Время неумолимо утекало, и вскоре дым на горизонте материализовался в две кильватерные колонны. Насколько Беляев мог разобрать — в одной шли крейсера, а в другой миноносцы и, судя по их движению, «Корейцу» предстояло пройти как раз между ними, так как ширины безопасного прохода было бы недостаточно для обхода одной из кильватерных колонн. До японских кораблей оставалось еще сорок кабельтовых, но поскольку «Кореец» все еще находился в территориальных водах Кореи, японцы не открывали огонь, а продолжали сближаться.

— Что же они не перестраиваются? Ведь если так пойдет и дальше, то по нам смогут вести огонь только несколько носовых орудий идущих первыми в колоннах кораблей, — недоумевал вернувшийся на мостик старший офицер.

— Сам не понимаю. Возможно, хотят подпустить поближе. Они ведь уверены, что мы до сих пор не знаем о начале войны. Да и развернуться здесь такому количеству кораблей будет невозможно. Если начнут маневрировать, то существует очень большая вероятность столкновения или посадки на мель. Так что столь большое количество японских кораблей нам даже на руку. Как бы безумно это ни звучало. Будь здесь один или два крейсера, они легко расправились бы с нашим «Корейцем», встав поперек фарватера, но такой сворой им в узости фарватера негде разойтись.

Не спускавший с японцев глаз, старший офицер, словно последние секунды жизни, отсчитывал кабельтовы. И вот когда до головных крейсера и миноносца осталось не более полутора миль, обе кильватерные колонные начали отклоняться в стороны, полностью перекрывая «Корейцу» возможность обойти их стороной и вынуждая пройти между. При этом были нарушены все правила входа в порт, но в связи с началом войны, составленные для мирного времени правила мало кого могло интересовать.

— Полюбопытствуйте, Анатолий Николаевич, у них все орудия расчехлены и направлены на траверзы. Да и, насколько я могу разглядеть, обслуга стоит у орудий, — обратился к старшему офицеру Беляев. — Точно вам говорю, хотят дождаться, когда мы окажемся в каком-нибудь кабельтове или двух от них, и накроют нас бортовым залпом. А с такой дистанции промахнуться будет трудно.

— Так, может, не стоит доводить до подобного исхода? Если уж нам суждено вступить в бой, давайте вступим в него так, как это будет удобно нам. Снизим ход до малого, поравняемся с головным крейсером. Если я не ошибаюсь, то им является столь знакомая нам «Чиода». Да и спровоцируем японцев на открытие огня. Уж с этим-то небольшим кораблем мы сможем сохранять паритет сил, пока не вернемся обратно в территориальные воды Кореи.

— К сожалению, мы не имеем на это права.

— Это еще почему?

— А вы обратите внимание на третий мателот в правой колонне. Это явно один из японских башенных броненосных крейсеров. Палач, которого пригнали по душу «Памяти Азова». Не будь его, и действительно можно было повернуть назад, после чего вступить в бой со всей японской эскадрой на пару с нашим крейсером. Одержать верх мы бы вряд ли смогли, но дать достойный отпор было бы по силам. Однако, наличие этого, по сути, броненосца 3-го класса ставит крест на любой попытке прорыва. — о возможной встрече с «Асамой» Лушков уже после окончания общего совещания офицеров предупредил только его, попросив попытать счастья в нанесении максимально возможных повреждений именно сильнейшему кораблю японского отряда. Сделано это было для того, чтобы заранее не вызывать у людей чувства безысходности. Ведь только ему и Рудневу дополнительно было донесено, по какой причине, зная о неминуемом нападении, их корабли оставили в этом порту. И почему им не было дозволено покинуть порт еще вчера, как только стало известно о начале войны. — Но если нам повезет поразить его самоходной миной, да вдобавок нанести достаточные повреждения артиллерийским огнем, то шансы «Памяти Азова» в противостоянии с оставшимися японскими кораблями возрастут многократно. Вы так не считаете?

— Вынужден полностью с вами согласиться, Григорий Павлович, — признал правоту командира Засухин. — Значит, будем прикидываться ничего не ведающими простачками?

— Да, Анатолий Николаевич. Ничего иного не остается. Либо нам повезет, и мы успеем выполнить свой долг с максимальной пользой для отечества, либо японцы накроют нас полноценным бортовым залпом разом нескольких крейсеров, и тогда нам с вами уже не удастся пожалеть о чем-либо. Главное, чтобы никто не сорвался раньше времени. Ни мы, ни они.

В 16:29 «Кореец» прошел по траверзу «Чиоды» и в целях усыпления бдительности японцев на верхней палубе был выставлен караул для отдачи чести флагу японского контр-адмирала, что находился на флагмане 4-го отряда крейсеров «Наниве» возглавлявшей замыкающую тройку крейсерской колонны, в центре которой шли транспорты с десантом. Но стоило канонерке поравняться с шедшим вторым «Такачихо», как у командира броненосной «Асамы» сдали нервы, и он приказал перекрыть путь русскому кораблю, тем самым прикрывая своим бортом шедшие следом транспорты. Все же, не смотря на показное бахвальство солдат, моряков и офицеров, война с одной из ведущих стран мира внушала изрядную долю страха в души воинов микадо, что приводило к излишней осторожности и перестраховкам. Одним из подобных шагов как раз и был приказ капитана 1-го ранга Ясиро Рокуро. Сам того не подозревая, он сыграл на руку своему русскому визави. Выведя крейсер поперек и так весьма неширокого фарватера, командир «Асамы» фактически подставил борт корабля под огонь наиболее тяжелого вооружения русской канонерской лодки, одновременно сильно ограничивая себя в маневре. Именно в этот момент Беляев пожалел, что приказал зарядить и подать к орудиям фугасные, а не бронебойные снаряды. Ведь, выдвигаясь навстречу противнику, он и предположить не мог, что судьба подарит ему шанс вывести из игры наиболее опасный из пришедших по их души японских кораблей. Но менять что-либо было уже поздно, и оставалось уповать на то, что тяжелые 203-мм снаряды смогут нанести броненосному крейсеру достаточные повреждения, чтобы выбить его из строя. Все же расстояние между ними не превышало трех кабельтовых и продолжало активно сокращаться, благо «Кореец» уже шел со скоростью 11 узлов.

— Вот мы и дождались, господа. — тихо произнес Беляев, наблюдая за эволюциями кораблей противника — миноносцы тоже не остались безучастны и головной уже уходил в циркуляцию лево на борт с целью сближения с русской канонеркой, после чего перекрестился и прокричал, — Держать курс прямо в борт японского крейсера! Машинное, дайте полный ход! Александр Иванович, как окажемся в полутора кабельтов от «Асамы», пускайте мину.

— Мина по левому борту! — неожиданный крик одного из сигнальщиков заставил капитана 2-го ранга прерваться на несколько секунд, чтобы бросить быстрый взгляд в сторону приближающегося к борту его корабля пенного следа. По всей видимости, у командира шедшего третьим в строю миноносца не выдержали нервы.

— Держать курс! — тут же взревел на было дернувшегося рулевого Беляев и, удостоверившись, что матрос более не помышляет о самодеятельности, поспешил прокричать в переговорную трубу, — Машинное, полный вперед! Самый полный вперед! На нас идет мина, так что выжмите из машин все, на что они способны и даже больше! — Утерев выступивший на лоб пот, он кинул еще один взгляд на хорошо различимый бурунный след, после чего едва слышно произнес, — А вот теперь обратного пути точно нет. — скорее даже обрадовался идущей прямо на них подводной смерти Беляев, ведь она давала столь необходимое оправдание его будущим приказам, являясь тем самым первым выстрелом, пусть и сделанным не из артиллерийского орудия. — Павел Гаврилович, открывайте огонь по «Асаме» и постарайтесь засадить ей в борт столь много снарядов, насколько это только возможно! — с трудом заставив себя проигнорировать мысли о возможном скором поражении миной, Григорий Павлович продолжил отдавать приказы, нацеленные на выбивание главной ударной силы противника.

— Огонь! — едва не лопнув от нетерпения и нервного перенапряжения, прорычал Степанов и только когда рык восьмидюймовок на несколько секунд полностью оглушил всех находящихся на мостике, а непроглядный пороховой смог накрыл всю носовую оконечность канонерской лодки, капитан 2-го ранга Беляев неожиданно для самого себя успокоился. Теперь от него не зависело уже ничего. Теперь все находилось в руках японских канониров.

Промахнуться по столь крупной цели с дистанции чуть более четырех сотен метров оказалось невозможно даже комендорам «Корейца», у которых учебные стрельбы последний раз проводились более года назад. Правда, снаряды попали не совсем туда, куда их хотели всадить, но все равно оба старых восьмидюймовых фугаса разорвались на корпусе крейсера, изрядно промяв броню верхнего пояса и обдав стволы обоих шестидюймовок кормового каземата целым роем тяжелых осколков.

Не отстали от своих коллег и комендоры ретирадной шестидюймовки, загнавшие снаряд точно в корму «Такачихо». Им вторили и все прочие орудия канонерки за исключением носовых револьверных пушек, чьи расчеты были отогнаны от орудий рыком артиллерийского офицера еще до первого залпа главным калибром. Не поступи он так, и бедолаги, в лучшем случае, отделались бы тяжелейшей контузией и отравлением пороховыми газами от огня носовых восьмидюймовок собственного корабля. Да и какую лепту они реально могли внести в ход боя? Той же «Асаме» — единственной, по которой они в данный момент могли открыть прицельный огонь, небольшие снаряды противоминного калибра были, что слону дробина. Даже для успевшего полностью развернуться и кинуться вслед за канонеркой миноносца «Аотака» огонь кормовых револьверных пушек оказался не сильно страшен. Несколько неприятен, но не страшен. Куда больше хлопот японским миноносникам доставили старые, но все еще весьма убойные на столь небольших дистанциях девятифунтовые пушки, что подали свой голос практически одновременно с ретирадным орудием. И если для бронепалубного крейсера, в который умудрились всадить уже три 107-мм снаряда, они не являлись смертельно опасными, то для небольшого минного корабля водоизмещением в полторы сотни тонн полудюжины попаданий хватило бы для полной потери боеспособности. И первой же жертвой оказался «Кари». Разорвавшийся за второй дымовой трубой 107-мм снаряд подчистую выкосил расчет 57-мм орудия и обдал веером осколков кормовой минный аппарат. Находись в нем снаряженная самоходная мина, и миноносец имел шансы попросту исчезнуть во вспышке взрыва. Но именно из него был сделан первый выстрел этой войны.

— Мина прошла за кормой! — крик очередного сигнальщика практически совпал с предупреждением об еще одной мине выпущенной по канонерке японским миноносцем. Но это уже не имело большого значения, ведь буквально секундой ранее из-под открывшегося клюва люка носового минного аппарата вылетела собственная «акула», что при определенном везении могла бы задрать даже такого матерого зверя, как броненосный крейсер.

Тем временем по «Корейцу» открыли артиллерийский огонь с миноносцев и из орудий противоминного калибра «Такачихо». Небольшие бронебойные болванки с треском и звоном принялись впиваться в корпус канонерской лодки, пробивая ее борта насквозь и снося все на своем пути. Но привнести серьезный вклад в развитие сложившейся ситуации они уже никак не могли. Спустя каких-то тридцать секунд у борта «Асамы» напротив кормового мостика поднялся фонтан воды, что почти достиг высоты обзорной площадки на мачте, а после «Кореец» содрогнулся всем своим корпусом от попадания разом двух шестидюймовых снарядов — это прилетел ответ от удаляющегося «Такачихо», для более современных орудий которого текущая дистанция боя тоже являлась смешной.

Одновременно с этим, наконец, ожили орудия броненосного крейсера, и на небольшой русский корабль обрушился натуральный шквал стали и огня. Точно так же как не промахнулись русские комендоры, не пустили ни одного снаряда в молоко их японские коллеги. Хорошо еще, что орудия обеих башен крейсера все еще не были введены в бой, и потому в ответном огне приняли участие лишь пять уцелевших шестидюймовок. И все же разрыв пяти поразивших носовую оконечность снарядов заклинивших восьмидюймовку правого борта «Корейца» и изрядно проредивших находившихся на правом крыле мостика моряков, как и резкий переклад руля самой «Асамы», уже не могли предотвратить столкновения двух кораблей. Да и второй залп двойки старых русских восьмидюймовок, по времени совпавший с ответом противника, наворотил изрядно бед. Прекрасно осознавая, что им не пробить достаточно толстую бортовую броню крейсера, артиллерийский офицер приказал накрыть носовой и кормовой мостики «Асамы», на которых он сумел разглядеть фигуры множества моряков и офицеров противника. Те, скорее всего, не предполагали начала столь сумбурного сражения на столь малых дистанциях и попросту не успели даже подумать об уходе под защиту боевой рубки. На сей раз наводчики постарались на славу, и оба снаряда угодили именно туда, куда надо, в одночасье лишив сильнейший крейсер, как командования, так и управления.

Так и осталось неизвестным, вспомнил ли вообще сильно отвлеченный внезапно начавшимся боем и сверх меры накрутивший себя Ясиро Рокуро о малых глубинах местных вод и столь же малой ширине судоходного канала, не превышавшего на данном отрезке одной мили. К тому моменту, как пятнадцатый по счету шестидюймовый снаряд выпущенный из орудий его корабля настиг противника, а сам капитан 1-го ранга уже пол минуты как отошел в мир иной, крейсер сильно тряхнуло и под пронзительный скрежет мнущегося металла он вылетел на изобилующую камнями заиленную песчаную мель, из-за чего на борту попадало все и всё, что не было надежно закреплено. Пара котлов даже сместились с фундаментов и принялись травить в отсеки обжигающий пар. Да и попадавшие из беседок снаряды обеспечили появления немалого количества седых волос на головах японских моряков. Но даже с такими повреждениями корабль никак нельзя было списывать со счетов — пробоины можно было заделать цементом, затапливаемые отсеки — изолировать, пожары — потушить и даже отремонтировать или заменить вышедшие из строя котлы, не говоря уже о куда меньших проблемах. Даже со съемом крейсера с мели не могло возникнуть особых проблем — во время прилива уровень воды в местных водах повышался более чем на 10 метров, так что корабль и сам мог оторваться ото дна. Если бы еще что-то оградило борт «Асамы» от промявшего его спустя минуту тарана «Корейца», то было бы вообще замечательно. Но подобных чудес в мире не существовало. Впрочем, не один броненосный крейсер стал жертвой малых глубин и опасного маневрирования в ходе этого боя.

Капитан 1-го ранга Японского Императорского Флота, Мори Итибэй, наблюдал за выходящей с рейда Чемульпо российской канонерской лодкой и в тайне молился богам о том, чтобы они послали сынам Страны восходящего солнца удачи в войне с великим северным соседом. Боги неплохо присматривали за ними во время войны с китайцами, и вот сейчас пришло время проверить, насколько все они окрепли и закалились в тех боях, чтобы встретиться на поле боя с представителями белой нации, поскольку те же русские совсем недавно драли китайцев, и в хвост, и в гриву. Переход к западному побережью Кореи оказался вполне рутинной задачей, вот только стоило контр-адмиралу Уриу сделать первый рисковый шаг в их операции, отказавшись от высадки десанта в заливе Асанман и отдав приказ выдвигаться к Чемульпо, как русские оказались тут как тут. По сведениям, полученным от командира крейсера «Чиода», до настоящего момента русские уже длительное время не предпринимали попыток покинуть порт, с тех самых пор, как ушел к Дальнему крейсер «Боярин», но стоило транспортам с войсками втянуться в наиболее узкий участок фарватера, как прямо по курсу обнаружился идущий навстречу «Кореец». В этот момент капитан 1-го ранга не завидовал контр-адмиралу. Мало того, что в весьма сжатые сроки требовалось принять очень непростое решение, так еще сам командующий находился отнюдь не в первых рядах и потому не мог оценить всю картину собственным взглядом. С одной стороны, русские еще не могли прознать о начале боевых действий, о чем также удалось узнать от командира стационера, и потому у них не было причин нападать на двигающиеся навстречу японские корабли. С другой стороны, русские вышли из порта не раньше и не позже, а именно в тот момент, когда вся их эскадра оказалась зажата в небольшом проходе шириной не более десяти кабельтовых, где невозможно было осуществлять полноценное маневрирование. И теперь от командующего требовалось такое хладнокровие, на какое не был способен даже самый стойкий самурай — слишком большая ответственность лежала на его плечах. Мори буквально кожей ощущал, как растет напряжение на мостике его крейсера. Все внимание было обращено на одинокий русский корабль идущий прямо на них. Расстояние сокращалось, казалось, с огромной скоростью. Прошло чуть более четверти часа, прежде чем русская канонерка прошла по траверзу головного крейсера их колонны. При этом в бинокль было хорошо видно, как на ее палубе выстроился караул, как того требовали обычаи военно-морского флота, но даже этот мирный шаг не мог развеять закравшиеся в душу капитана 1-го ранга подозрения. Что-то было не так. И только когда русские разминулись с его крейсером, он понял причину своего беспокойства — у всех орудий канонерки стояли расчеты. Да и возвышавшиеся вокруг них укрытия из мешков ясно свидетельствовали о готовности корабля к бою. По иной причине ни один командир не дал бы своего согласия на столь царапающую взгляд любого моряка эрзац-фортификацию.

Внезапно следовавшая за ними «Асама» начала поворачивать вправо, преграждая русским выход из порта, а пролетевшие со стороны противоположного борта русской канонерки миноносцы пошли на последовательную циркуляцию, имея явной целью нагнать канонерскую лодку. Со своей стороны японские моряки сделали все возможное, чтобы спровоцировать русских на смену курса. И только теперь холодный пот прошил командира «Такачихо». А всему виной стали действия команды русской канонерки. По всей видимости, там и не думали отворачивать, продолжая держать курс прямиком на «Асаму». Но что было еще хуже — в этот момент у кого-то из командиров миноносцев не выдержали нервы.

— Мина! Они пустили по русским мину! — под самым ухом взревел артиллерийский офицер крейсера и, словно маленький, запрыгал на месте, указывая рукой на пенную полосу устремившуюся в сторону «Корейца».

— Идиоты! — не поддержал восторга своего офицера Мори и с досады саданул биноклем по поручню мостика, отчего тонкий и хрупкий оптический прибор разлетелся вдребезги. Следующие секунды буквально растянулись во времени. Не смотря на то, что бинокль оказался разбит, он и так прекрасно видел, что восьмидюймовое орудие ближнего к нему правого бота канонерской лодки пришло в движение, начав выцеливать броненосный крейсер, а кормовая шестидюймовка уставилась черным жерлом своего ствола на его бронепалубник. Единственное, что он успел предпринять, до того как первый русский снаряд впился в борт «Такачихо», это схватить за шкирку первых попавшихся под руку офицеров и втащить их за собой внутрь прикрытой броней рубки. А потом началось избиение приблизившихся в свете дня слишком близко к вражескому кораблю миноносцев.

Так нерасторопность канониров японских крейсеров и несогласованность действий всех вымпелов эскадры позволили русским выпустить десятки снарядов до того, как они начали получать в ответ. И пусть большая их часть приходилась на практически безвредные 37-мм бронебойные малыши, выпущенные кормовыми револьверными пушками по кинувшимся вслед канонерке миноносцам, даже они умудрились найти свои жертвы. Что уж было говорить про два восьмидюймовых и столько же шестидюймовых чемодана уже успевших попробовать на прочность корабли Императорского Флота Японии. Третий, поразивший корму «Такачихо» 152-мм снаряд, полностью вывел из строя кормовое орудие, при том, что свою лепту вносили и снаряды меньшего калибра куда более часто рвущиеся на борту и палубе японского бронепалубника. В результате, когда к орудиям подали таки первые снаряды, по русской канонерке могли вести огонь лишь пара шестидюймовок «Такачихо» и столько же 120-мм пушек ушедшей вперед «Чиоды». В результате Мори был поставлен перед непростым выбором — продолжать идти вслед даже не думающей менять курс «Чиоды», чей командир, по всей видимости решил перекрыть путь заметному даже с такого расстояния и уже давшему ход «Памяти Азова» или попытаться принять вправо, чтобы ввести в бой еще два оставшихся невредимыми 152-мм орудия.

Не имея много времени на обдумывание плюсов и минусов того или иного решения, капитан 1-го ранга Мори здраво рассудил, что с одной то канонеркой броненосный крейсер справится играючи, не смотря на уже полученные повреждения, а вот против русского крейсера, по водоизмещению превосходящего «Чиоду» с «Такачихо» вместе взятых и вооруженного уже четырьмя такими же восьмидюймовками, что как раз устроили заметный пожар на борту «Асамы», капитану 2-го ранга Мураками в одиночку было не совладать. Более того, обоим японским крейсерам вряд ли было по силу справиться с таким крупным, да еще и бронированным противником. А вот задержать его до того, как будет пущена на дно эта бешенная канонерка — вполне по силам. Тем более что последняя уже вовсю полыхала, получив с дюжину попаданий снарядами среднего калибра. Плюс подрыв самоходной мины, вошедшей в левый борт «Корейца» в районе машинного отделения, не оставлял русским ни малейшего шанса на спасение.

От одновременного подрыва обрушившихся на корму и правый борт снарядов, просвистевших буквально над головой тех, кто находился на ходовом мостике, канонерка даже просела в воду. Помимо японских снарядов, сдетонировала солидная часть русских, что уже были поданы к орудиям, отчего взрыв действительно вышел ошеломительным. Из разверзшегося на верхней палубе филиала Ада во все стороны полетели обломки и перекрученные в невероятных позах тела моряков. В одно мгновение «Кореец» потерял ретирадную пушку, три девятифунтовых орудия и кормовые револьверные пушки вместе с их расчетами. Стоило облаку взрыва остаться за кормой продолжавшей потихоньку разгоняться канонерки, как взгляду предстала удручающая картина — все находившееся в промежутке от кормового орудия до дымовой трубы было раскурочено, разбито, либо сметено за борт. А на остатках палубы и обломках шлюпок разгорался нешуточный пожар. Из тех, кто находился на мостике, погибли сигнальщик Кузнецов и мичман Дурново. Все остальные отделались контузией. На их счастье единственная дымовая труба канонерки приняла на себя весь рой осколков, превративших ее в дуршлаг. Однако, хоть и затапливаемые через подводную пробоину, но продолжавшие работать машины не пострадали, и потому «Кореец» упрямо продолжал идти вперед, все больше сближаясь с броненосным крейсером, до которого оставалось не более кабельтова.

Перед глазами витали сплошные круги, в промежутке между которыми то и дело проступало лицо мичмана Дурново. Именно его стеклянный, сосредоточенный на одной точке, взгляд заставил Беляева сдвинуться с места.

— Эй, мичман, вставай, — с трудом подползя к вахтенному начальнику, капитан 2-го ранга принялся тормошить того. Внезапно кто-то схватил его самого за плечо и, приподняв, развернул к себе. Это оказался лейтенант Степанов, незадолго до того убежавший с мостика руководить огнем последней оставшейся восьмидюймовки. Беляев видел, что тот пытался что-то сказать, но в ушах стоял непрекращающийся гул, и потому разобрать что-либо не представлялось возможным.

— Лейтенант, надо таранить японца, — не слыша самого себя, прокричал Беляев и махнул рукой в сторону возвышающегося впереди крейсера. — Еще один залп и нам конец. Надо успеть нанести им как можно больше повреждений.

Понимая, что командир ничего не слышит, лейтенант закивал головой, давая понять, что все понял и, аккуратно опустив Беляева на палубу мостика, кинулся к штурвалу. Не смотря на царящий на борту кошмар, там уже успели заменить оглушенного и потерявшего сознание рулевого, так что артиллерийскому офицеру осталось лишь указать рукой направление, да прокричать в переговорные трубы о скором таранном ударе, в надежде что в машинном и котельном отделениях его услышат. Последнее, что он успел сделать, прежде чем весь корабль дернулся, словно дикий мустанг под седлом, это вцепиться в поручень, с куском которого он и улетел за борт, когда нос канонерской лодки с душераздирающим скрежетом рвущегося металла впился под углом близким к 45 градусам в борт «Асамы» как раз напротив второй дымовой трубы. И на все это глазами, в которых плескался истинный ужас, наблюдали моряки и солдаты императорской армии с бортов как раз проходящих мимо судов. Всего одной картины разыгравшейся прямо на их глазах трагедии стало достаточно для понимания того ужаса, что вскоре обещали обрушить на их головы западные демоны, в пасть которых они влезли по воле своего императора.

Капитан 1-го ранга Руднев опустил бинокль и прикрыл глаза. С того момента, как «Кореец» снялся с якоря, Всеволод Федорович не покидал правого крыла мостика, откуда открывался наилучший вид на южный фарватер. Да, он уже прекрасно знал, что ждет находящихся в Чемульпо русских моряков, но все равно не смог сдержать эмоций, когда на горизонте появились множественные дымы приближающиеся к порту. Нет, естественно он не начал визгливо голосить, подобно зажатой босотой в переулке гимназистке. Да и бинокль не обрушился на ограждение в порыве негодования. Более того, даже стоявший в каком-то метре сигнальщик не расслышал, что именно пробурчал себе под нос главный человек на корабле. Но загиб, озвученный скорее для себя, нежели для окружающих, вышел у командира «Памяти Азова» знатный. Наверное, за все десятилетия службы с его уст прежде не срывалось ничего столь же резкого.

Представив же себе, что могло произойти, не сработай разведка на отлично, он лишь добавил к первому загибу не менее живописный второй. Кто бы мог подумать, что затихорившиеся в последние годы служащие пароходства «Иениш и Ко», ни в коем случае не перестали воевать. Просто перенесли поле битвы с куда более привычной им морской глади в область специалистов плаща и кинжала. Агенты, шпионы, простые доносчики и даже целые экипажи пароходов находящихся под флагами других государств по крупицам собирали информацию о планах японцев на начало войны. Ничем иным объяснить факт наличия в сейфе его корабля пакета с четким приказом подписанным командующим Тихоокеанским флотом — вице-адмиралом Макаровым, и то, что пароль дающий право вскрыть этот самый пакет озвучил один из давних последователей Виктора Христиановича, было попросту нельзя. И вот теперь именно его кораблю предстояло стать одной из первых фигур русского командования, что будут сдвинуты на доске уже начавшегося противостояния. Радовало в сложившейся ситуации только одно — судя по всему, большая часть фигур, что вскоре точно так же должны будут покинуть свои клетки, уже давно были расставлены и лишь ждали отмашки игрока. А вот что расстраивало, так это куцый срок, отведенный на подготовку к грядущему бою. Тем более, что в отличие от действий на канонерской лодке, все приготовления на крейсере приходилось производить скрытно, дабы не насторожить тех же англичан и американцев, которых никак нельзя было заподозрить в поддержке России в грядущем противостоянии. Именно по этой причине пары поддерживались лишь в одном котельном отделении. Именно по этой причине, прежде чем ринуться на подмогу «Корейцу», требовалось дождаться проявления акта агрессии со стороны японцев.

— Ну что там с якорем? — все же не сдержался капитан 1-го ранга и рявкнул во всю глотку, так ни к кому и не повернувшись. Успевшая заметно удалиться канонерская лодка уже минуту как открыла сильный артиллерийский огонь из всех стволов, а они, не смотря на проделанную подготовку, до сих пор оставались на месте.

— Почти выбрали, ваше высокоблагородие! — поскольку Руднев, не отрываясь, наблюдал за перипетией противостояния «Корейца» целой крейсерской эскадре, он так и не понял, кто именно ответил на заданный вопрос. Но это было и не важно. Ведь главным являлась сама информация, а не передаточное звено.

— От дна уже оторвался?

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Значит, ход дать можем. — Пройдя быстрым шагом в рубку, он сам прокричал в переговорную трубу, — Малый вперед! — отчего более не удерживаемый якорями крейсер уже спустя секунд десять сдвинулся с места и, взбивая винтами вонючую, заполненную илом, воду, взял курс прямиком к будущему месту гибели «Корейца». Никто не питал надежд, что, пусть крупная, но всего лишь канонерская лодка, сможет продержаться в бою с крейсерами до подхода подкрепления в лице «Памяти Азова». Особенно, учитывая тот факт, что пара головных японских крейсеров, не поменявших направления движения, по всей видимости, имели целью преградить им путь. Но вот прикрыть своими орудиями, или хотя бы видом этих самых орудий направленных на японские корабли, тех, чьей задачей являлось спасение уцелевших в бою моряков канонерки, было жизненно необходимо. Ведь разошедшиеся и явно обозленные японцы могли проигнорировать развивающиеся за кормой пары устремившихся на полной скорости вперед керосиновых катеров флаги САСШ и открыть огонь по спасателям. К сожалению, сам броненосный крейсер не имел права покинуть территориальные воды Кореи до поступления по беспроводному телеграфу приказа. Главной поставленной Рудневу задачей было недопущение в эти самые воды японских судов и кораблей, чтобы те не могли укрыться в нейтральном порту от парового катка, что уже сейчас накатывал с юга, идя след в след за не подозревающими о скором захлопывании ловушки японцами. Да и выпестовавшим японцев англосаксам виделось необходимым наглядно продемонстрировать, что тут вам не там, что русский флот, за прошедшие со времен осады Севастополя полвека, изменился в лучшую сторону.

Коммандер Бейли как раз занимался составлением рапорта о ситуации сложившейся в Чемульпо, когда в дверь постучали, и появившийся на пороге вестовой передал просьбу старшего офицера подняться на мостик.

— Что там такое произошло, Томсон? — нахмурился Бейли. Ему совершенно не хотелось отрываться от составления документа, пока мысли весьма грамотно ложились на бумагу.

— Русские и японцы, сэр! Они открыли друг по другу огонь!

— Что? Они совсем с ума сошли? Кто посмел открыть стрельбу в нейтральном порту? Кто-нибудь уже пытался остановить их? — отложив перьевую ручку, он требовательным взглядом уставился на матроса, будто последний сам должен был в первых рядах кидаться разнимать нарушителей.

— Остановить, сэр?

— Ну конечно остановить! Когда пьяная матросня бьет друг другу морду, это еще можно принять и стерпеть. Но когда они открывают стрельбу — это уже перебор!

— Вы меня неправильно поняли, сэр. Русские и японские корабли открыли друг по другу огонь.

То, что офицер высказал непутевому вестовому, являлось настолько нецензурным и витиеватым, что даже у бывалого матроса отпала челюсть, и он впервые в жизни пожалел, что не имеет привычки что-либо записывать, поскольку словесные «дифирамбы» выплеснутые командиром на его голову являлись настоящим шедевром для понимающего человека. К тому моменту как раскрасневшийся коммандер Бейли поднялся на мостик «Талбота», скоротечный бой русской канонерки с японской эскадрой подошел к концу. Но ему повезло застать эпический момент, поставивший окончательную и бесповоротную точку на противостоянии — примерно в четырех милях от его крейсера в небо взметнулся огромный огненный столб, и до всех докатился звук грандиозного взрыва — это сдетонировали снаряды в носовом бомбовом погребе «Корейца», до которых, наконец, добрался огонь.

— Да что там произошло? Кто-нибудь может мне объяснить? — едва не взревел пропустивший явно много чего интересного командир английского стационера, при этом бросая настороженный взгляд на изрядно чадящий одной трубой и двигающийся на выход с рейда русский крейсер.

— Русская канонерская лодка, сэр, вступила в бой с тремя японскими крейсерами и несколькими миноносцами. — тут же отозвался старший офицер.

— Так это взорвалась русская канонерка? — из-за висящего на месте грандиозного подрыва порохового облака, что-либо разглядеть за ним не представлялось возможным.

— Так точно, сэр. Она вся была охвачена пламенем, так что, скорее всего, сдетонировали погреба с боеприпасами. До своей гибели они успели повредить артиллерийским огнем японский броненосный крейсер. Если приглядитесь, сэр, то вы увидите нос этого корабля.

— Где? Где именно? — едва не вырвав бинокль из рук своего заместителя, Бейли до рези в глазах принялся всматриваться в силуэты кораблей.

— Там же, где взорвался русский. Не могу утверждать, сэр, но, по-моему, они протаранили японца как раз незадолго до взрыва.

— Даже так? А кто это горит чуть ближе к берегу?

— Это один из японских миноносцев, сэр. Когда русские выходили с рейда, броненосный крейсер преградил канонерке путь, встав поперек фарватера, а миноносцы пошли на сближение с «Корейцем». Не знаю точно, что там произошло, но примерно через полминуты после отворота головного миноносца, на японских кораблях начали греметь взрывы.

— Так русские первыми открыли огонь? — теперь о составляемом ранее докладе можно было смело забыть, заменив его всего парой слов — «Война началась».

— Утверждать не могу, сэр, но было похоже, что это именно так. Правда, слишком подозрительно там крутились японские миноносцы и вполне возможно, что русские открыли огонь в ответ на пуск ими самоходных мин. Тем более, что подрыв одной такой мины у левого борта канонерской лодки я наблюдал лично. Во всяком случае, будь я на месте русского капитана, то ни за что не стал бы вступать в одиночку в бой против трех крейсеров без серьезного повода. Да и имейся таковой, тоже постарался бы отступить обратно в нейтральный порт. Особенно учитывая тот факт, что здесь находится русский броненосный крейсер 1-го ранга.

— Но он все же вступил. И, как минимум, нанес серьезные повреждения крейсеру. Воистину эти азиаты годны только на то, чтобы гонять друг друга, но при встрече с настоящим противником показывают чего стоят на самом деле! И даже эти русские, эти полуазиаты, смогли отшлепать их, как напакостивших детей. Ну в каком европейском флоте могло бы такое произойти, чтобы канонерка, вступив в бой с тремя крейсерами, смогла натворить таких бед! — в это время никто на рейде еще даже не догадывался насколько сильно погибший «Кореец» умудрился раскурочить «Асаму».

При работе всего трети котлов «Память Азова» мог давать не более восьми узлов, да и те набирались отнюдь не мгновенно. Лишь спустя четверть часа он смог подойти к границе корейских территориальных вод, где его уже поджидали вставшие поперек фарватера два небольших японских крейсера, и, повторив их маневр, преградить путь все еще ползущим заданным курсом транспортам с войсками. Естественно, даже в этом случае те могли бы пройти на рейд — все же длина русского крейсера не превышала 118 метров, а ширина судоходного прохода в этом месте даже в отлив была не менее мили. Однако, никто не собирался намертво перекрывать фарватер, достаточно было того, чтобы транспорты, как и крейсера, повернули обратно — туда, где их уже ждали с распростертыми объятиями и огромным количеством расчехленных орудий. А угрозы повернутых в сторону японцев орудий было для этого вполне достаточно.

Сообщение о произошедшем бое и выбытии главной ударной силы японской эскадры было отправлено спустя считанные минуты после гибели «Корейца», так что вернувшемуся незадолго до начала войны в строй капитану 1-го ранга Протопопову пришлось в срочном порядке менять ранее намеченные планы и отзывать, как подводную лодку, так и торпедные катера, что должны были сказать свое громкое слово будущей ночью путем утопления минами той самой «Асамы». Хорошо еще, что, и те, и другие, покуда находились у борта носителя катеров, так что проволочек с передачей приказа не возникло. Неприятным же фактором было доведение скорости всех трех кораблей отряда до максимальных, что для «Адмирала Нахимова», что для «Рюрика», 17,5 узлов. Пусть машины обоих этих успевших устареть крейсеров были способны выдержать такой ход в течение, как минимум, 6 часов, подобное напряжение сил «полезным» назвать не поворачивался язык.

Да, именно «Рюрик», «Адмирал Нахимов» и «Память Азова» во главе с новейшей «Славой» было принято решение использовать в роли молота и наковальни, чтобы раздавить японский отряд крейсеров у Чемульпо. Естественно, те же «Ослябя» или «Пересвет» с их десятидюймовками смотрелись бы в качестве забойщиков куда лучше, но оба «святых воина» вместе с «Громобоем» все еще пребывали в ледяной ловушке замерзшего порта Владивостока. И вообще, японцы слишком усердно отслеживали перемещение русских броненосных кораблей, так что пощипать противника там, где их появление было неминуемо — в районе Чемульпо и у Шанхая, выпало на долю тех немногих вымпелов, что удалось на время скрыть от лишних глаз в водах Желтого моря. Так океанские рейдеры «Россия» и «Рюрик», прошедшие серьезный ремонт, модернизацию и довооружение на мощностях филиала Невского завода в порте Дальний, еще в середине января убыли на длительные ходовые испытания, да так и пропали. Башенные же броненосные крейсера находились где-то в пути с Балтийского моря в Желтое, конвоируя пару транспортов с вооружением и припасами. Но после бункеровки в Индии их уже как пару месяцев никто не видел. А иначе и быть не могло, ведь в завесе их прикрытия шли четыре вспомогательных крейсера еще недавно бывших океанскими лайнерами и столько же крупных угольщиков, обеспечивавших топливом все корабли соединения. Особенно тяжело всей собравшейся в середине января вместе своре было прятаться в водах Желтого моря, где хватало небольших каботажников снующих между Кореей, Ляодунским полуостровом и Китаем. Но Бог был на стороне тех, кто потратил годы на подготовку, потому неприятный сюрприз для отряда контр-адмирала Уриу оказался близок к своему исполнению. Оставалось лишь дождаться, когда едва различимые на горизонте дымы, что уже можно было разглядеть с борта «Памяти Азова», превратятся в несущие погибель врагу крейсера. Опасение вызывало разве что неумолимо бегущее время и подступающая темнота. Заявись японцы часов на пять пораньше, и о ней не стоило бы даже беспокоиться, но сейчас для боя оставалось не более пары часов относительно светлого времени, а ведь только на преодоление остатка пути броненосному кулаку Российского Императорского Флота требовалось еще не менее часа.

Вообще, если бы «Памяти Азова» пришлось иметь дело лишь с парой преградивших ему путь крейсеров, то Руднев уже давно пересек ту черту, что отделяла территориальные воды от международных, и приказал бы открыть огонь на поражение. И японцам вряд ли помогло численное превосходство в противостоянии с крупным и достойно вооруженным броненосным крейсером. Он даже осмелился бы нарушить приказ, ведь победа, несомненно, оказалась бы в его руках, а судить победителей, к тому же имеющих высокопоставленных благодетелей, в России пока еще было не принято. Война войной, но и о себе не следовало забывать. Выигранное же сражение и срыв вражеской десантной операции могли добавить ему немало плюсов и изрядно облегчить путь к первому адмиральскому званию. Более военно-морской дипломат, нежели боевой командир, Всеволод Федорович прекрасно осознавал, что тот же возвращенный на службу и возглавляющий настоящую операцию Протопопов, ее успешным исполнением тоже намерен проторить себе дорогу к орлу контр-адмиральских погон. Но японских крейсеров было много больше, потому оставалось ждать, нервировать противника своим решительным боевым видом, разводить в авральном режиме пары в оставшихся котлах, да наблюдать за тем, как люди Иениша спасают жалкие остатки команды «Корейца». Немыслимой силы взрыв, подчистую слизавший с поверхности воды канонерскую лодку и вода, температура которой в этих местах в феврале не превышала трех градусов по Цельсию, оставляли мало шансов на спасение принявших бой моряков. Тем не менее, оба катера, подоспевших к сцепившимся в мертвой хватке кораблям уже спустя минуту после взрыва, до сих пор сновали близ накренившегося на левый борт корпуса весело полыхающей «Асамы», выуживая из воды живых и мертвых. И тем же самым занималась пара японских миноносцев, в то время как еще одна пара, отошедшая на мелководье, сражалась за собственную жизнь, борясь с пожарами и затоплениями.

Еще в самой завязке боя первым атаковавший канонерку миноносец «Кари» оказался под прицелом разом двух 107-мм орудий и являлся основной целью для их комендоров до тех пор, пока не ушел в мертвую зону. Но за это время в него успели всадить столько снарядов, что на верхней палубе попросту не осталось никого живого. Так, неуправляемый и горящий он едва не выскочил на камни, если бы на верхнюю палубу не выскочили механики потерявшие надежду справиться с затоплением машинного отделения — слишком быстро прибывала вода через две подводные пробоины. Именно этот небольшой кораблик до сих пор заметно чадил в небо, полностью потеряв ход и заметно сев кормой в воду. Рядом с ним, удерживаясь на месте машинами, притулился флагман 9-го отряда миноносцев познакомившийся лишь с горстью 37-мм бронебойных болванок, коими его щедро забросали из револьверных пушек Гочкиса. Эти небольшие снарядики оказались бессильны в плане нанесения заметных повреждений «Аотака», но одна, особо метко пущенная серия снарядов, в одночасье скосила, как штурвал, так и командующего всем отрядом за компанию с рулевым и сигнальщиком. А попадание 37-мм снаряда, даже по касательной, не оставляло шансов на спасение. Собственно, капитан 2-го ранга Ядзима умер, не приходя в сознание, уже после подрыва «Корейца» из-за внутреннего кровотечения — переломанные прошедшимся по касательной снарядом ребра прокололи легкие. Оставшийся же за старшего минный офицер принял решение выйти из боя, управляясь машинами, и помочь своему мателоту, что как раз, активно полыхая, проходил мимо своего флагмана контркурсом. А вот шедший замыкающим «Цубамэ», на который впоследствии перенесли огонь 37-мм и 107-мм орудий куда больше пострадал не от вражеских снарядов, а от подводных камней, на которые наскочил при попытке уйти из-под обстрела. Корабль не получил подводных пробоин и даже остался на ходу, но из-за поломанных винтов более не мог дать хода свыше 12 узлов. Он вообще уцелел лишь потому что на русскую канонерку обрушился шквал снарядов с японских крейсеров, заставивший замолчать большую часть ее орудий. Именно он в компании с совершенно не пострадавшим «Хато» сейчас крутился на месте гибели кораблей, спасая, как японских, так и русских матросов, скинутых в воду во время взрыва канонерки и умудрившихся при этом уцелеть. Но первыми туда все же добрались два катера с американского китобоя.

Стоило въехавшей практически в самый центр борта вражеского крейсера канонерке замереть на месте, как, благодаря помощи двух матросов, с трудом удержавшийся на мостике капитан 2-го ранга Беляев, не смотря на сильнейшую контузию, принялся отдавать свои, наверное, последние приказы. Так одного взгляда брошенного на корму было достаточно, чтобы осознать — отсюда его корабль уже больше никуда не уйдет. Даже с учетом проведенной предварительной подготовки к бою, корабль все еще изобиловал деревянными элементами конструкции дававших солидное количество пищи всепожирающему пламени. Не способствовали улучшению ситуации раскатившиеся по палубе и то и дело рвущиеся снаряды из числа тех, что успели поднять с бомбовых погребов. Оглушающим уханьям 107-мм гранат азартно аккомпанировал треск рвущихся 37-мм патронов. Хорошо еще, что огонь не добрался до зарядов и снарядов к восьмидюймовкам, что уцелевшие номера расчетов с уханьем как раз сейчас сбрасывали за борт во избежание, так сказать. Впрочем, их труд уже сейчас можно было назвать бесполезным. О сохранении корабля не могло быть и речи, потому оставалось всего два дела — спасти как можно больше уцелевших моряков и постараться нанести противнику как можно больший урон напоследок. Именно для подобной цели Лушков передал ему две адские машинки с часовым механизмом, одна из которых, должна была уцелеть в минном отсеке, куда и приказал себя доставить Беляев, вопреки уговорам помощников как можно скорее отправиться на посадку в одну из двух уцелевших шлюпок, что размещались по обе стороны от мостика и дымовой трубы.

Не смотря на пробоины, образовавшиеся в носовой части при таранном ударе, минный отсек все еще не был затоплен, хотя вода под ногами прибывала с пугающей скоростью. В нем, помимо часовой мины, они подобрали потерявшего сознание минера с разбитой в кровь головой — единственного уцелевшего из всех, кто находился в отсеке в момент столкновения, и лишь после покинули внутренние отсеки гибнущей канонерки, по пути закинув свою взрывоопасную ношу в бомбовый погреб. Тот уже тоже начал потихоньку наполняться водой, но, судя по скорости ее поступления, пара минут у них имелось, а больше и не требовалось. Заложив на беседку с фугасными снарядами взведенную часовую мину, рулевой квартирмейстер 2-й статьи Бурдуховский пулей вылетел из будущего филиала Ада на Земле и, перекинув себе через шею руку присевшего у стеночки командира, которого уже не держали ноги, рванул со всей возможной скоростью наверх, куда уже были усланы Беляевым их недавние попутчики.

К сожалению, из двух шлюпок уцелела все же одна. Вторая — превращенная в дуршлаг сотнями прошивших ее насквозь осколками, мгновенно заполнилась водой и пошла на дно, стоило ее спустить на воду. В первую же успели набить столько раненных, контуженых, потерявших сознание и обгоревших, что она грозила пойти на дно от малейшей волны — так сильно села в воду. Потому остальным не осталось ничего иного, как хватать в руки первую способную помочь продержаться на плаву вещь и сигать в обнимку с ней за борт. Ведь если в ледяной воде имелся хотя бы малейший шанс спастись, то остаться на борту «Корейца» означало отправиться на тот свет с вероятностью в сто процентов, о чем и сообщил капитан 2-го ранга, приказывая всем покинуть корабль.

Догнавшая сосредоточившихся вокруг шлюпки и барахтавшихся в воде людей взрывная волна не только оглушила добрую половину спасавшихся, но и перевернула единственное плавсредство, отчего еще не менее полутора десятков моряков пошли на дно, не имея возможности на спасение. Сам Григорий Павлович тоже едва не оказался в числе несчастных, если бы его не вытянули из-под воды чьи-то сильные руки. Еще несколько человек погибло от обрушившихся в воду обломков их корабля. А потом, когда конечности уже начали коченеть и терять всякую чувствительность, на них вылетел знакомый катер, с которого в воду тут же полетели десятки спасательных кругов и жилетов, а также сиганули пара одетых в странные облегающие костюмы моряков. То же самое в этот момент происходило и с противоположного борта исчезнувшего во вспышке взрыва «Корейца», куда ушел второй катер.

И все же «американцам» удалось поднять на борт далеко не всех уцелевших. Кто-то сиганул в воду задолго до того, как был отдан приказ. Кого-то вынесло с борта ударной волной при разрыве вражеских снарядов. А пара редких счастливчиков из числа тех, кто умудрился таки выбраться из машинного отделения, в котором при столкновении перекосило все люки, и отправился в полет уже в результате подрыва носового бомбового погреба, вообще оказались заброшены ударной волной почти на сотню метров и уцелели лишь чудом Божьим. В общем, японцам тоже посчастливилось выловить полдюжины все еще живых русских моряков и под два десятка тел погибших, прежде чем «Хато» сблизился с продолжавшими рыскать в округе катерами.

Завидев, что американцы подбирают из воды русских, японцы не мешали им, параллельно занимаясь тем же самым. По всей видимости, рассчитывали, что граждане САСШ не должны питать особо теплых чувств к тем, кто лет пять назад изрядно подгадил их стране во время войны с Испанией, а потому без вопросов передадут будущих пленных. Все же, не смотря на определенную репутацию пароходства «Иениш и Ко», особенно в этих водах, далеко не каждый японский офицер обладал полной информацией о тех судах, что ходили под его флагом. И уж тем более понятия не имел о всех хитросплетениях отношений пароходства со своими филиалами открытыми в САСШ, Бельгии, Китае, Черногории, Германии и Абиссинии. Потому немалое удивление лейтенанта Харадо, когда американские моряки наотрез отказались передать спасенных русских моряков на борт его миноносца, заодно не забыв послать японца куда подальше на не менее ломанном английском, каким обладал он сам, было отнюдь не наигранным. В его голове попросту не укладывалось, как какие-то гражданские могли обматерить его, офицера Императорского Флота Японии! В самой Стране восходящего солнца подобное не могло произойти даже по пьяни! Слишком велико было почтение моряков торгового флота, не говоря уже о босоногих рыбаках, к военным морякам. И уж тем более к офицерам! К элите! Но куда больше его возмутили действия русского офицера.

— А вы чего расселись, братцы? Не видите что ли, наши пришли нас спасать! А ну быстро все за борт! — пока командир катера, на английском с ярко выраженным рязанским акцентом, препирался с японским офицером, капитан 2-го ранга Беляев, не смотря на контузию и пораненное щепкой от настила палубы плечо, сумел с помощью все того же рулевого подойти к краю борта и, напрягая голосовые связки, предложил своим морякам более не злоупотреблять гостеприимством противника.

Доселе наблюдавшие за не вяжущимся разговором китобоя с японцами, русские матросы, выловленные японцами, переглянулись и, дружно поднявшись, едва ли не опираясь на плечи друг друга, с короткого разбега сиганули в воду, оставив карауливших их японских моряков, у которых не имелось ничего, кроме собственных кулаков, в немом удивлении разевать рты. По всей видимости, подобной наглости не ожидал даже экипаж катера, поскольку к вновь оказавшемся в воде морякам далеко не сразу полетели спасательные круги.

— Вот теперь можете спасти остатки моего экипажа и править обратно к порту. Все равно живых найти, более не выйдет. Если кто и уцелел после подрыва, уже успел замерзнуть насмерть. — утерев выступившую на лоб испарину, прохрипел Беляев и, растратив остатки сил, опустился на холодную стальную палубу в то время как за бортом уже вовсю гребли к его людям пара спасателей.

Наконец, отсалютовав обомлевшим от такой беспардонной наглости японцам, и порекомендовав им требовать выдачи спасенных русских у представителей международных сил, чьи корабли стояли на якорях в Чемульпо, китобои практически синхронно дали полный газ и, подняв солидные буруны воды, начали стремительно ускоряться в сторону маячившего чуть более чем в миле большого русского крейсера, от которого в этот момент как раз начинали улепетывать японские транспорты, уходя на циркуляцию. Не будь под боком «Памяти Азова» и наглым китобоям уже пересчитали бы все ребра, закрыв глаза на развивающийся на корме их катеров флаг. Но сама мысль о том, что могут сотворить орудия этого корабля с крейсерами и транспортами японского флота, находящимися от него сейчас на дистанции прямого выстрела, заставляла лейтенанта скрипеть зубами, но сдерживаться. Это пока был цел «Асама», избиение русских стационеров виделось плевым делом. Нынче же выполнение поставленной задачи могло потребовать немалых жертв.

Прижимающий к груди шлюпочный Андреевский флаг, выловленный матросами с катера, капитан 2-го ранга Беляев, отпоенный горячим чаем и переодетый в сухое, стоял на корме «Командора Беринга» и прощался со всеми, кто навсегда остался на боевых постах, не посрамив чести Российского флота. Из ста двадцати четырех человек экипажа, ушедших вместе с ним в неравный бой, на борт китобоя подняли только сорок три израненных и обмороженных тушки, в которых, не смотря на все прилагаемые для обогрева усилия, едва теплилась жизнь. Еще кто-то мог оказаться в плену, попав на борт второго японского миноносца, что так и не приблизился к катерам китобоев. Но таковых счастливчиков вряд ли могло быть более двух-трех человек. Все же остальные погибли, частью захлебнувшись или сгорев, будучи заблокированными во внутренних отсеках своего корабля, чья уцелевшая во время взрыва и изрядно накренившаяся корма, до сих пор торчала над водой, обнажив краешек лопастей винтов.

В основном уцелели только те, кто в момент столкновения оказался на верхней палубе или в помещениях, где не было ничего тяжелого. Ведь в том же минном погребе, куда они спустились за адской машинкой, расчет погиб, будучи раздавленным сорванными с креплений самоходными минами. Та же ситуация случилась в бомбовых погребах — не менее половины находившихся в них матросов оказались сильно покалечены или убиты выпавшими из кассет снарядами, навсегда оставшись в отсеках корабля.

— Простите меня, братцы, и прощайте. — тихо произнес Беляев и, отдав честь в направлении торчащего из воды кончика дымовой трубы канонерской лодки, развернулся, чтобы отправиться в выделенную ему каюту, где можно было напиться до беспамятства, чтобы хоть чуточку притупить накатившую душевную боль и горечь, но замер на месте, как вкопанный — за его спиной выстроились все уцелевшие с «Корейца», кто еще не потерял сознание и мог держаться на ногах. Вскинув руки к вискам, они отдавали последние почести павшим героям. А за их спинами, зачастую поддерживая своих товарищей под руки, стояли все те, кому выпал шанс не попасть на первый бой начавшейся войны.

— Экипаж канонерской лодки «Кореец» построен, господин капитан 2-го ранга! — сделав два шага вперед, вытянулся перед своим командиром обгоревший, истрепанный, стучащий от холода зубами, но не сломленный лейтенант Степанов — один из трех уцелевших в бою офицеров, — Ждем ваших приказаний!

— Приказываю, — оглядев выстроившийся перед ним строй, за который даже на самом заштатном параде ему пришлось бы краснеть, столь нелепо и позоряще форму моряка Российского Императорского Флота выглядели люди, Беляев, испытывая такую гордость, которую ни разу не чувствовал за всю свою жизнь, и отгоняя прочь рвущиеся наружу слезы, отсалютовал своим людям, — помнить павших героев до конца дней своих! Да детям и внукам наказать не забывать! А теперь всем разойтись и отдыхать! Впереди у нас еще не одно сражение.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — дружно рявкнуло под сотню глоток.

Еще раз окинув взором место недавнего боя, Григорий Павлович скользнул взглядом по нещадно дымящему, с вылетом искр, всеми тремя трубами и покидающему воды нейтрального порта «Памяти Азова», устремляющемуся вслед отступающим японцам, и лишь хмыкнул, расслышав очередной гул артиллерийской канонады едва долетающий до рейда Чемульпо от залива Асанман, где встретили свою судьбу три вспомогательных корабля Императорского Флота Японии, первыми попавшиеся на пути русских броненосных крейсеров. Но пока капитан 2-го ранга всех деталей не знал, он лишь видел, что противник отступает навстречу собственной гибели, а значит все было сделано правильно.

— Я свое представление закончил, господа. Теперь дело за вами. — Так было положено начало войне, припозднившейся по сравнению с другой историей всего на одну неделю.

Глава 2

Молот и наковальня

Небывалого для России масштаба программа постройки флота для нужд Дальнего Востока, наряду с распространяющимся по предприятиям всего мира движением забастовок, едва не привела к коллапсу судостроительной отрасли не только самой России, но и Франции с Германией. Преследуя не только экономические, но и политические цели, последние даже были вынуждены перенести сроки сдачи ряда кораблей для своих собственных флотов ради выполнения заказов Российской империи. Да, большей частью они выполнялись на частных верфях. Однако, поставки судостроительной стали и брони осуществлялись с весьма ограниченного числа предприятий обладающих потребными патентами и производствами. Куда проще было бы, следуй русские своей давней традиции приема дорогих подарков и взяток, позволявших вносить в конструкции заказанных кораблей требуемые судостроителям изменения. Но на сей раз все обстояло куда сложнее. В один не самый счастливый день молодой русский император, словно с цепи сорвался. Был отправлен в почетную отставку с выделением весьма солидной пенсии генерал-адмирал, а все вопросы связанные с постройкой новых кораблей отныне в обязательном порядке проходили через самого Николая Александровича. Было попытавшиеся завалить его кучей документов с множеством незначительных мелочей индивидуумы также оказались весьма споро выпнуты со службы едва ли не с волчьим билетом.

Естественно, любви среди флотских офицеров и старых адмиралов сухопутному императору подобные шаги не добавили, но флот был спасен еще на стадии закладки и постройки. Так в одночасье прекратились всякие переговоры по поводу замены новейшей брони Круппа, на в четверть более толстую Гарвея, о чем активно просили не только французы, столкнувшиеся с невозможностью заказать требуемую броню для пары заложенных для русских броненосцев, но и собственные судостроительные заводы. Все заводы Круппа и так на многие годы вперед оказались завалены заказами на броневые плиты, а прочие имеющиеся в мире, способные их производить, можно было посчитать по пальцам одной руки. Да еще и свободные пальцы остались бы. И пусть производство брони по методу Круппа требовало раз в 20 меньше времени по сравнению с методом Гарвея, никто не отменял возможности появления брака. Собственно, не менее половины всей производимой в мире брони, по результатам испытаний, как раз и списывалось в утиль. К тому же на все это наложились многочисленные забастовки на угольных шахтах Англии и сталелитейных заводах, из-за чего образовались огромные провалы с поставкой сырья. А везти все из САСШ, тоже с головой нырнувших в грандиозную кораблестроительную программу, означало терять собственную прибыль. Нет, американцы ни в коем разе не собирались отказываться от поставки стали или брони для постройки кораблей по русским заказам. Но, прекрасно видя складывающуюся в мире ситуацию, цену они драли невообразимую.

Еще одной грандиозной проблемой стало вооружение. Так уж исторически сложилось, что ведущие оружейные заводы Российской империи оказались поделены на флотские и армейские. И отдавать свои заказы на сторону, лишая уже прикормленных и понятливых производственников, на кого-то неизвестного, желающих не имелось. В результате ситуация доходила до смешного, когда одни заводы оказывались завалены заказами на годы вперед, а другие вынуждены были простаивать и сокращать персонал. Ух, скольких нервов, как самому изрядно взбодренному историей будущего и последним отеческим наставлением императору, так и созданному им комитету по вооружению, стоило разгребание всего этого болота! От обилия вставляемых в колеса машины перевооружения армии и флота палок рябило в глазах. Да и царственная родня, активно кормившаяся с военных заказов, то и дело выражала свое недовольство преемнику Александра III. И все это под постоянным давлением миллиардов государственного долга, только возвраты процентов по которому съедали сотни миллионов рублей ежегодно.

Но время шло, и растраченные нервы начинали потихоньку приносить первые плоды. Естественно, не все представлялось возможным исправить в одночасье или в ближайшие годы. Что-то получалось. Что-то нет. Что-то требовало приложения столь великих сил и средств, что выгоднее оказывалось отказаться от прежних планов, соглашаясь на разумную альтернативу. Именно по этой причине пришлось едва ли не полностью зарубить развитие Черноморского флота, на постройку кораблей для которого средства и материалы отпускались, что называется, по остаточному принципу. По этой же причине заказ на два десятка новых восьмидюймовок и вчетверо большее количество 120-мм орудий ушел во Францию, по причине невозможности их производства в России в разумные сроки. И даже «Громобой», первое детище, к которому приложил свою руку Иениш, в конечном итоге вынужден был остаться без башенных установок, получив взамен по паре одноорудийных коробчатых полубашен установленных линейно, что в носу, что в корме, сохранив тем самым изначально планируемый вес бортового залпа. А после по схожему проекту в Дальнем были модернизированы «Рюрик» и «Россия», к тому же изрядно облегченная во время грандиозной перестройки не только путем демонтажа тяжелых мачт, но и средней машины экономичного хода в целях сохранения водоизмещения на прежнем уровне. Все равно эта, третья, машина не прибавляла крейсеру ни узла скорости и предназначалась исключительно для медленного, но длительного крейсирования в водах океанов, чего в скорой войне явно не требовалось, в отличие от дополнительных стволов.

Но даже так современного вооружения катастрофически не хватало, отчего в ход шли орудия прежних поколений, что еще могли послужить на славу отечеству и на страх врагам. Да и ряд имевшихся на складах трофеев недавней войны с Китаем удалось пристроить с наибольшей выгодой. Во всяком случае, пограничники с превеликим удовольствием выкупили все 105-мм орудия снятые с бывших китайских крейсеров, да еще заказали для них в Германии дополнительный боекомплект. Если для крейсеров 2-го ранга эти пушки выглядели совсем уж легкими в качестве главного калибра при наличии 120-мм орудий Канэ, то вот четверке относительно небольших пограничных крейсеров заказанных в Германии по проекту вдвое уменьшенного «Полярного лиса», они пришлись впору.

И пусть основная ударная сила Российского Императорского Флота в количестве четырех вымпелов новейшего типа трехбашенных броненосцев до сих пор находились в постройке, никак не успевая к началу войны, все размещенные за рубежом заказы оказались выполнены в отведенные сроки и даже успели пройти предварительные испытания, прежде чем оказаться на театре будущих боевых действий. Да, у тех же «Цесаревича» и «Ретвизана» хватало, как проектных, так и производственных недостатков. Чего только стоил выход из строя всей системы привода носовой башни «Цесаревича» в результате попадания на ничем не защищенную проводку воды во время уборки на корабле. И это на полпути к месту службы! Хорошо еще что противник, тоже не успевающий подготовить все необходимое к началу боевых действий, подарил достаточно времени не только на ремонт, но и исправление обнаруженного недостатка, как, впрочем, и ряда прочих недоработок. И вот сейчас, наконец, настало время проверить, достаточной ли оказалась подготовка для спасения не только отечественного флота и жизни десятков тысяч моряков и солдат, но и самой Российской империи, началом конца которой, когда-то в другой жизни, послужила как раз проигранная Японии война.

Как бы Николай Николаевич Протопопов желал сейчас видеть в рубке рассекающей морскую гладь «Славы» своего старого друга и командира, ставшего истинным родителем отданного капитану 1-го ранга под командование самого мощного броненосного крейсера в мире. Как бы хотел показать, на что способен этот шестибашенный красавец, очаровавший не только его, но и обоих присутствовавших на подъеме Андреевского флага императоров — Германской и Российской империй. Как бы хотел крепко пожать руку тому, кто положил свою жизнь на подготовку родины к войне. Но старый недуг, наряду с нервным напряжением последних лет, окончательно подкосили здоровье последнего командира «Русалки». Виктор Христианович Иениш ушел из жизни 17 февраля 1903 года, всего месяц не дожив до вступления в строй его любимого детища. Детища, что нынче вело за собой в бой двух старичков отечественного броненосного флота.

Поскольку Иван Иванович совершенно не помнил точную дату начала войны, да и уже внесенные в ход истории изменения могли внести свои коррективы в принятие японским императором столь серьезного решения, корабли Российского Императорского Флота, должные отвесить первую плюху своим визави, оказались выведены на позиции уже в первых числах нового 1904 года, в ожидании одного единственного сигнала. Благо процесс устройства беспроводного телеграфа на всех кораблях крупнее эсминца являлся одним из приоритетных направлений в процессе модернизации флота. Как и развитие самих устройств. Так что крупнейшие корабли флота могли похвастать устойчивым приемом на дистанциях в полторы сотни миль. А новейший телеграф, установленный на «Славе», и вовсе добивал до 200 миль. Потому стоило прийти вестям о начале войны, как полноценная эскадра в составе тройки броненосных крейсеров, носителя торпедных катеров и четверки пограничных крейсеров, должных отражать возможные наскоки японских миноносцев, выдвинулись по направлению к Чемульпо, неподалеку от которого уже которую неделю крейсировал «Лейтенант Дыдымов» с подвешенной под аркой подводной лодкой.

Каким именно образом экипажу «Корейца» удалось полностью вывести из строя и заставить выкинуться на мель броненосную «Асаму», Протопопов попросту не мог себе представить. Однако факт оставался фактом — будущий противник умудрился потерять свой главный козырь, а потому тянуть с его уничтожением более не следовало. Именно по этой причине вместе с не пригодившимся «Лейтенантом Дыдымовым» был отослан на север, по направлению к реке Ялу, носитель торпедных катеров «Капитан 1-го ранга Иениш», еще недавно являвшийся одним из наиболее быстрых пароходов Доброфлота «Херсоном». Выкупленный Министерством финансов летом 1902 года после перевода судна в резервное положение из-за убыточности эксплуатации, нынче он действовал под флагом пограничной стражи Российской империи, потому наличие на его борту военных моряков и артиллерийского вооружения не являлось чем-то незаконным или противоречащим правилам войны на море. Оба столь ценных для флота, но не способных в открытом столкновении постоять за себя корабля нельзя было терять ни в коем случае, потому их экипажам был отдан приказ на время затихариться подальше от возможных путей японского флота в ожидании прибытия эскорта в лице «Адмирала Нахимова», которому до конца войны отводилась роль главного ночного сторожа города-порта Дальний. А для защиты от японских эсминцев и миноносцев, что могли быть разосланы на разведку во все стороны, вместе с носителями миноносных кораблей отправлялся пограничный крейсер «Серебристый песец». Построенный, по чертежам несколько уменьшенного в размерах и частью переработанного флагмана пограничной стражи на Дальнем Востоке, этот небольшой корабль был спущен на воду всего два года назад, после чего в компании систершипа совершил переход с Балтики во Владивосток. Особо похвастаться успехами на службе его экипаж не мог — задержав в прошедшем году всего одну японскую браконьерскую шхуну, но, говоря по чести, вся их небольшая серия изначально строилась отнюдь не для пограничной службы хоть и на деньги Министерства финансов. Защита акваторий военно-морских баз и крупных кораблей от атак вражеских миноносных кораблей — вот в чем состояло их истинное предназначение, для чего каждый нес пару немецких 105-мм орудий расположенных на носу и корме, а также станковый пулемет для решения задач, где огонь орудий среднего калибра являлся бы избыточным.

Первым противника обнаружил как раз такой кораблик. Убежавший вперед в качестве разведчика «Арктический лис» наткнулся на 14-й отряд миноносцев Императорского Флота Японии, что охраняли три парохода под военно-морским флагом, и поспешил удрать от них по направлению к большим дядям. Его командир весьма здраво рассудил, что бросаться в одиночку на четверку крупных миноносцев 1-го класса дело хоть и героическое, но в данный момент абсолютно лишнее. Да, случись им сойтись в бою, пограничный крейсер непременно вышел бы победителем за счет куда большего водоизмещение и несравненно более мощного артиллерийского вооружения. Но победителем избитым и требующим капитального ремонта, ведь корабль вообще не нес брони и потому даже небольшой 47-мм бронебойный снаряд имел шансы изрядно подпортить экипажу крейсера жизнь, продравшись через небольшой слой угля в машинное или котельное отделения. А подобный расклад здесь и сейчас был абсолютно не нужен.

К тому моменту как на принимавших с судов снабжения уголь и воду миноносцах дали ход, русский пограничный крейсер успел убежать достаточно далеко, чтобы об организации погони можно было забыть. Правда, пройдя вслед за ним некоторое расстояние и, опознав, кто именно движется четверке миноносцев навстречу, капитан-лейтенант Сакураи Иосимару оказался поставлен перед непростой дилеммой. С одной стороны, он мог отослать один из мателотов назад с предупреждением, как отряду снабжения, так и командиру эскадры о приближении больших русских крейсеров, а самому попытаться приостановить противника атакой тройки миноносцев на головной корабль. Это вряд ли позволило бы спасти вспомогательные корабли, но вот эвакуироваться с них экипажи могли успеть. К тому же контр-адмирал Уриу успел бы выстроить свои крейсера для встречи с куда более опасным противником, нежели пара стационеров. Но при этом три четверти его отряда непременно погибло бы под ударами тяжелых снарядов русских исполинов. О том, что они подпустят миноносцы на дистанцию пуска торпед, командующий 14-го отряда даже не смел надеяться — уж слишком показательным было отступление русского разведчика обнаружившего их стоянку. Он не подошел поближе и не продолжил путь к Чемульпо, а развернулся и принялся улепетывать на максимально возможной скорости, о чем свидетельствовали искры повалившие из обеих труб в результате форсированного дутья. Это могло означать лишь одно — русские все знают. И вот теперь, разглядывая тройку броненосных крейсеров идущих на солидной скорости, он прекрасно осознавал, что вся их эскадра уже оказалась в ловушке и вряд ли имела шанс на спасение. Но и думать о сдаче тоже не следовало. Если уж им всем предстояло навсегда остаться в этих водах, то, прежде, чем пойти на дно, следовало захватить туда с собой как можно большее число противников. А под прикрытием огня полудюжины крейсеров кто-нибудь из восьмерки пришедших сюда миноносцев вполне мог дотянуться до кого-нибудь из русских, чтобы поразить того самоходными минами.

Наконец приняв решение, капитан-лейтенант отправил «Касасаги» в залив, предупредить экипажи пароходов о грозящей им опасности, а сам повел оставшиеся миноносцы за собой на соединение с ушедшими к Чемульпо крейсерами. В этот момент он еще не знал, что корабли 4-го отряда крейсеров уже сами шли ему навстречу, уводя транспорты с десантом обратно к заливу Асанман, откуда тоже можно было произвести высадку на побережье Кореи, хоть и не столь удобно, как в условиях полноценного порта. Последовательно развернув тройку своих крейсеров, контр-адмирал Уриу принял в кильватер уходящие от порта транспорты, приказав всем миноносцам и «Чиоде» с «Такачихо» остаться близ сильно поврежденного «Асамы» для прикрытия последнего от «Памяти Азова». Не смотря на сильнейшие повреждения и затопленные бомбовые погреба обеих башен, броненосный крейсер все еще мог вести огонь из уцелевших шестидюймовых и трехдюймовых орудий, тем самым поддержав в возможном противостоянии с русским крейсером остающиеся на его прикрытии корабли.

В любой другой ситуации недавний «корсар» Протопопов ни за что не отдал бы тот приказ, что считанные секунды назад ушел по телефонам в башни орудий главного калибра. Все их предприятие в свое время поднялось и долгие годы поддерживалось на плаву благодаря боевым трофеям. А тут никем не охраняемые и стоящие на якорях весьма неплохие японские пароходы приходилось списывать в утиль. Если бы у него имелось под рукой больше пограничных крейсеров или хотя бы один крейсер 2-го ранга, он, несомненно, постарался бы захватить чужие транспорты снабжения. Но, ни сил, ни времени, возиться с тройкой пароходов не было. Тем более, что все трое стояли под флагами вспомогательных сил военно-морского флота Японии и могли нести артиллерийское вооружение. Не сильно новое и вряд ли многочисленное. Но, тем не менее. Рисковать же, отправляя на захват всего один из пограничных крейсеров, он не был намерен. Этих кораблей и так имелось преступно мало — по одному на каждый крейсер, и еще больше снижать их число в свете скорого боевого столкновения и неминуемых атак японских миноносцев, виделось невозможным. Потому на дальномерах уже вовсю высчитывали дистанцию до намеченных целей, а в пришедших в движение башнях уже зарядили новейшие фугасные снаряды, замерев в ожидании получения данных для стрельбы от центральной СУАО[2]. И все то же самое сейчас происходило на следующих за своим флагманом «Рюрике» с «Адмиралом Нахимовым».

Старшему артиллерийскому офицеру «Славы» понадобилось всего три полузалпа батареи правого борта 120-мм орудий крейсера, чтобы накрыть первый из попавших на прицел пароходов, после чего с дистанции в семь кабельтов был произведен залп разом из всех четырех башен, способных вести огонь на правый борт. Так окончил свое существование приписанный к 1-му дивизиону вспомогательных судов «Касуга-Мару». Помимо угля и воды, на борту вспомогательного минного транспорта находился запас торпед для целого отряда миноносцев, так что взрыв вышел на загляденье. Из восьми пришедшихся на долю парохода 203-мм снарядов, шесть угодили прямиком в грузовые трюмы. Но если четыре, переработавших несколько тонн угля в угольную пыль не нанесли своим действием особого вреда, то пара выпущенная из носовой башни «Славы» разорвались как раз в зоне хранения головных частей самоходных мин. От столь мгновенной гибели крупного парохода всего с одного залпа, опешили все. Орудия главного калибра двойки следующих за своим флагманом броненосных крейсеров даже заметно повременили с открытием огня, поскольку первоначально их командиры собирались ударить по той же цели. Лишь спустя полторы минуты, потребовавшихся на пристрелку по следующему пароходу, свою лепту в уничтожение вражеского флота внесли артиллеристы старых крейсеров. Правда, обладая вдвое меньшей скорострельностью, они успели выпустить по японцам столько же снарядов, сколько и их флагман тоже переключившийся на новую цель. Все же стрелять приходилось по очереди, чтобы видеть всплески падений именно от своих снарядов, и тем самым корректировать взятый прицел. И только скорострельные орудия «Славы» позволяли крейсеру пару раз произвести очередной залп, не дожидаясь своей очереди. Но золотых попаданий более не случилось. Два оставшихся судна постепенно зажгли и разбили попаданиями десятков 203-мм и 120-мм снарядов, после чего принялись банить орудия, оставляя за кормой два искореженных и пожираемых огнем остова, уйти которым из залива, ставшего для них ловушкой, было не суждено. Разве что на дно.

Скольких усилий стоило контр-адмиралу Уриу, получившему с подлетевшего к «Наниве» миноносца доклад о приближении отряда русских броненосных крейсеров, сохранить внешнее спокойствие, не смогла бы поведать ни одна живая душа. Сперва глупейшая потеря ценнейшей «Асамы» в столкновении с какой-то канонеркой, потом отсутствие возможности провести невредимыми транспорты с войсками на рейд Чемульпо мимо замершего поперек фарватера «Памяти Азова», а теперь еще и скорая гибель под градом снарядов. Вот уж поистине ничего более плохого не могло произойти в день, что обязан был стать днем его триумфа. Наверное, все боги пантеона одновременно рассердились на него за что-то, раз послали все эти испытания на его седую голову. А ведь на бумаге, во время планирования на борту «Микасы», все так хорошо вырисовывалось. Увы, но все довоенные планы полетели к чертям с самого первого выстрела. И теперь ему предстояло положить большую часть своих крейсеров и моряков для того, чтобы подарить транспортам и находящимся на них войскам возможность спастись. То, что прорваться мимо тройки русских крейсеров у них не выйдет, он осознавал превосходно. Одна их новейшая «Слава» могла бы не только догнать любой крейсер его отряда, за исключением разве что новенькой «Ниитаки», но и разбить их в пух и прах, даже противостоя одновременно всей тройке. Потому спасение всего отряда лежало в прорыве на рейд Чемульпо мимо «Памяти Азова». Если бы еще набитые солдатами, словно бочки рыбой, транспорты могли дать большую скорость! Он уже отдал приказ их капитанам отворачивать обратно к порту и прорываться в него любой ценой, а также отослал миноносцы с сообщением к командирам оставшихся при «Асаме» крейсеров обеспечить этот самый прорыв, для чего им к тому же придавались в помощь все уцелевшие минные корабли. И флагманская «Нанива», ведущая за собой «Идзуми» с «Ниитакой» уже тоже находилась на циркуляции с целью лечь на обратный курс. Но выжать из машин своих крейсеров максимально возможную скорость он не имел права. Наоборот, скорость даже пришлось сбросить, чтобы дать транспортам возможность оторваться, пока его отряд будет вести бой с противником. Хотя, представив себе вес бортового залпа именно этих русских крейсеров, контр-адмирал сознавался самому себе, что боя, как такового, не выйдет. С первых же залпов начнется исключительно избиение его крейсеров, и помешать этому не могло ничего — вражеский флагман уже отчетливо просматривался на горизонте и, судя по докладу капитан-лейтенанта Сакураи, имел скорость вдвое превышавшую таковую у транспортов. А ведь ему предстояло держать еще меньший ход!

— А вот и наша главная цель, господа, — в отличие от командующего японской эскадры, стоявший на мостике «Славы» Протопопов главной целью всей операции полагал уничтожение как можно большего количества боевых кораблей противника, а не войсковых транспортов. Мало кто это знал, но цели мешать японцам высаживать свою армию на Корейском полуострове, никто флоту не ставил. Даже наоборот, все первые месяцы с начал войны командующим эскадрами и отдельными отрядами кораблей предписывалось не сильно стараться в деле прерывания вражеской десантной операции. По этой же причине император на секретном совещании, имевшим место в июне 1903 года, лично приказал Макарову не громить противника раньше времени. Нет, никто командующему Тихоокеанским флотом не запрещал давать сдачи или откусывать по кусочку от японского флота. Ему даже позволили время от времени тревожить противника набеговыми операциями, дабы последние не расслаблялись. Ну и потери на минах, отнесенные к «неизбежным на море случайностям», тоже не ставились бы в вину Степану Осиповичу. Но вот давать Того генеральное сражение, до того как большая часть японской армии окажется на континенте, было запрещено строжайше. Нет, Николаю Александровичу не нужна была быстрая и бескровная победа, как бы удивительно это ни звучало. Ему не требовалась почетная капитуляция сохранившей свою армию и часть флота Японии, что уже через десять лет могла бы предпринять новую попытку оторвать от России кусок территорий. Ему требовалось полностью разгромить поддерживаемого многими внешнеполитическими врагами противника, чтобы все осознали — трогать его страну, себе дороже. Именно поэтому был разработан план полного уничтожения японских сухопутных войск путем прерывания их снабжения и последующего изматывания в боях. И не только! По этой же причине после, несомненно, кровавого для противника противостояния по границе реки Ялу, где уже были возведены сотни полевых укреплений и укрытий для полевой артиллерии, японцев предполагалось пропустить в Маньчжурию. По сути, для всей вражеской армии готовился огромный котел, ограниченный с трех сторон водой и долговременными бетонными укреплениями устроенными по всей длине перешейка Цзиньчжоу, отделявшего Квантунский полуостров от Маньчжурии, где уже заняла оборону 3-я дивизия морской пехоты Российского Императорского Флота со всеми средствами усиления и при поддержке десятков тяжелых мортир и осадных орудий. И для того, чтобы план полностью сработал, требовалось выбить у японцев как можно больше крейсеров — кораблей, что могли бы взять на себя роль охранников судов снабжения и оберегать своих подопечных от десятков русских вспомогательных или бронепалубных крейсеров. Потому и были оставлены приманки в Шанхае и Чемульпо. Потому и дежурили поблизости хищные звери, поджидая неосторожных охотников. — Сергей Эмильевич, — обратился он к старшему артиллерийскому офицеру, — как только окажемся на дистанции в 45 кабельтов от концевого крейсера японцев, начинайте пристрелку главным калибром. Глядишь, повезет нанести достаточные повреждения, чтобы выбить его из строя, а после и дожевать уже общими усилиями. Пусть наш славный крейсер и забронирован на славу — улыбнулся озвученной аж тройной тавтологии Николай Николаевич, — проверять его на прочность у меня нет ни малейшего желания. — Отдав приказ капитану 2-го ранга Генке, он перешел к перестроению строя колонны в правый пеленг, с тем, чтобы обеспечить возможность ведения огня по японскому бронепалубнику всем трем крейсерам своего отряда. Пусть лишь небольшим количеством орудий способных вести огонь по курсу, но даже этого было много для небольшой «Ниитаки», по которой в конечном итоге должны были начать бить не менее восьми 203-мм орудий.

Долгожданный приказ на выдвижение и вступление с японцами в бой поступил на «Память Азова» практически одновременно с началом отворота крейсеров контр-адмирала Уриу обратно к Чемульпо. Протопопов, не располагая точными сведениями об оставшихся близ побитой «Асамы» бронепалубниках — за что Руднев должен был винить исключительно самого себя, предполагал, что тот исполнит роль отличного молота, когда в роли непробиваемой наковальни выступит его отряд. А когда обнаружилось, что японцы принялись убегать от верной смерти, что-либо менять было уже поздно. К этому моменту «Память Азова» уже как четверть часа вел бой с японскими кораблями.

Серьезно опасаясь сохранения «Асамой» боевой эффективности в плане мало пострадавшей в недавнем бою артиллерии, Руднев не стал выдвигать свой крейсер далеко на юг с целью выхода на те же дистанции боя, что была у погибшего «Корейца». Слишком уж много минусов было у подобного шага, начиная с возможного выхода японских крейсеров и сохранившихся миноносцев в минную атаку, что имела не малые шансы на успех, заканчивая неспособностью устаревшей брони главного пояса его крейсера сдержать бронебойные снаряды среднего калибра с трех-четырех кабельтов. Потому, едва крейсер, в соответствии с заверениями штурманского офицера, покинул территориальные воды Кореи, он повернулся левым бортом к японским визави и спустя четверть минуты открыл огонь по «Такачихо». С одной стороны, этот бронепалубный крейсер нес более тяжелое вооружение, нежели «Чиода». С другой стороны, в отличие от все той же «Чиоды» он не обладал броневым поясом. Хотя последний у первого броненосного крейсера Императорского Флота Японии был весьма куцым. Но, тем не менее, он наличествовал, и этот факт стоило принимать во внимание.

Дистанция в 12 кабельтовых, являвшаяся вполне комфортной для обеих сторон, уже на второй минуте боя позволила русским артиллеристам открыть счет. Малые скорости всех участников нового сражения, не превышавшие трех узлов, отсутствие какого-либо маневрирования и практически полный штиль как нельзя лучше способствовали меткой стрельбе. Всего минута и два десятка 120-мм снарядов потребовались, чтобы поймать «Такачихо» в вилку, после чего свой голос подали три восьмидюймовки.

Имея первоначально целью выбивание как можно большего количества орудий вражеских кораблей, чтобы впоследствии меньше получать в ответ, Руднев приказал вести огонь лишь фугасными снарядами, что не преминуло сказаться на выживаемости японских моряков. Пусть процент попаданий не превышал поначалу пяти, скорострельность и численность 120-мм орудий Канэ батареи среднего калибра крейсера позволили уже в первые пять минут всадить в борт и палубу «Такачихо» дюжину новейших 23-килограмовых снарядов снаряженных тротилом[3]. Несколько уступающая пироксилину в плане бризантности, эта новейшая взрывчатка была лишена всех его недостатков связанных с особенностями хранения, что для флота было немаловажно, и потому постепенно, по мере выработки, оказывалась внутри снарядов. Партия как раз именно таких снарядов в свое время попала в погреба среднего калибра «Памяти Азова» и ныне демонстрировала убийственную мощь новых боеприпасов.

Построенный в Эльсвике даже на год раньше «Корейца» этот ветеран японского флота, тем не менее, нес исключительно скорострельное вооружение среднего калибра при практически полном отсутствии противоминной артиллерии и потому неплохо подходил для линейного сражения в отличие от русских крейсеров 2-го ранга, выполнявших роль разведчиков при эскадре и охотников на миноносцы. Впрочем, новейшие русские крейсера-скауты являлись именно специализированными кораблями, тогда как «Такачихо» изначально строился, как недорогая универсальная боевая платформа. Не очень мореходный, недостаточно быстрый, не сильно бронированный — именно он и ему подобные корабли принесли Японии победу в войне с Китаем. Но, ни один из еще более мелких китайских крейсеров, ни в коем случае нельзя было сравнивать с «Памятью Азова». Особенно после проведенной модернизации. Потому не было ничего удивительного в том, что огонь русского броненосного крейсера оказался куда более губительным для противника, нежели получаемый в ответ.

Спустя десять минут прицельного расстрела бронепалубника, старший артиллерийский офицер перенес огонь орудий на прежде остававшуюся без внимания «Чиоду». К этому времени охваченный огнем от носа до кормы «Такачихо» вел ответный огонь всего из одного 152-мм орудия, так что прицельный обстрел со второго японского крейсера стал куда более губительным для «Памяти Азова». Так именно артиллеристам «Чиоды» удалось выбить уже два 120-мм орудия левого борта и разжечь пожар на верхней палубе в районе третьей дымовой трубы. Лишь тот факт, что все пространство вокруг уже изрядно было затянуто облаками пороховых дымов, позволил обеим сторонам не понести больших потерь, так как в последние пару минут прицельно удавалось стрелять лишь в моменты появления редких разрывов в расползшейся над водой дымке.

К моменту, когда «Память Азова» начал разворот, чтобы не выйти за границы судоходного канала, и для ввода в бой орудий не поврежденного правого борта, на «Чиоде» приняли приказ контр-адмирала Уриу и небольшой крейсер в компании с двумя миноносцами устремились на сближение с русским кораблем. Хотя «устремились» для развиваемой ими скорости звучало слишком сильно. Скорее они поползли к врагу и, судя по динамике разгона, набрать более семи-восьми узлов к моменту подхода к границам вод нейтрального порта, им было не суждено. Естественно, действуй «Хато» в гордом одиночестве, он успел бы разогнаться узлов до двадцати. Но наскок в свете дня одинокого миноносца на ощетинившийся орудиями и готовый к отражению атаки крупный крейсер мог быть исключительно изощренным и дорогостоящим способом самоубийства, потому оба миноносца, двигались строем правого пеленга за «Чиода», до поры до времени скрываясь за его корпусом.

Ох сколько проклятий за этот непростой день уже успел послать на головы русских капитан 2-го ранга Мураками. Сперва не оправдались донесенные им до контр-адмирала данные о готовности их кораблей к сражению. Уж он то, пребывая, так сказать, в первых рядах смог в полной мере оценить бой русской канонерки. Они не просто были готовы к сражению. Они целенаправленно шли в него, явно имея какую-то конкретную цель. Ведь первые ответные выстрелы прозвучали спустя секунды после начала минной атаки. А за столь короткое время подать снаряды, зарядить орудия и навести их на цель, было попросту невозможно. Единственным логичным объяснением невероятной скорости стрельбы «Корейца» были уже заряженные и подготовленные к бою орудия. Потом прямо по курсу выполз «Память Азова» снявшийся с якоря и давший ход опять же в рекордные сроки, свидетельствовавшие о серьезной предварительной подготовке. Следом пришло сообщение о подходе целого крейсерского отряда противника и приказ любыми силами обеспечить прорыв войсковых транспортов в Чемульпо. Но как раз в этот момент, словно нарочно, русский броненосный крейсер сам вступил в бой, не позволив даже передать приказ командующего на «Такачихо». Именно поэтому серьезно пострадавший от артиллерийского огня бронепалубник, вместо того, чтобы пойти на сближение с русским, возможно в последний раз в своей карьере, отползал на юг, откуда накатывала еще большая опасность. И предупреждать капитана 1-го ранга Мори о всей ошибочности его действий было уже некогда. Даже совместный огонь их двух крейсеров не смог нанести существенный урон старому русскому океанскому рейдеру, потому о возможности продержаться достаточно долго под огнем его орудий, оставшись в одиночестве, Мураками Какуичи даже не помышлял. Ему просто было не по силам прикрыть три огромных парохода корпусом своего небольшого старенького крейсера. Потому единственный шанс на выполнение приказа и нанесение противнику максимально возможного урона состояло в пути продемонстрированному ему командиром русской канонерской лодки. О, да! О такой смерти истинный воин мог только мечтать! Оставалось надеяться, что его корабль сможет продержаться под огнем броненосного крейсера достаточно долго, чтобы выйти на дистанцию удара кинжала.

Поначалу наблюдающий за эволюциями кораблей противника Руднев не мог понять, что именно задумал командир японского крейсера, фактически подставляясь под продольный огонь. Ведь продолжай он действовать в прежнем плане, и мог бы нанести «Памяти Азова» куда больше повреждений. Все же в том, когда по тебе ведут огонь шесть или три 120-мм орудия, имеется существенная разница. А с идущего на сближение практически под прямым углом японского крейсера сейчас могли вести огонь всего три пушки. Нехорошие подозрения начали закрадываться в его голову, когда получивший уже с дюжину прямых попаданий «Чиода» так и не свернул с курса. И тут Всеволод Федорович вспомнил, что именно он имел возможность наблюдать собственными глазами всего час назад. К сожалению, размеры корабля не всегда играли ему на руку. Даже с учетом нахождения под парами всех котлов, так что лишний пар то и дело приходилось стравливать в атмосферу, «Память Азова» попросту не мог ускориться за достаточно короткий срок. А ведь противник подошел уже на пять кабельтов и все еще продолжал разгоняться. Единственный выход, который в складывающейся ситуации увидел для себя Руднев — отвернуть к Чемульпо с тем, чтобы оказаться в водах нейтрального порта до того, как японцы выйдут на дистанцию минной атаки, не говоря уже о таране. Что, собственно и было выполнено в следующие минуты — как уже говорилось, быстро нарастить скорость броненосный крейсер не мог, а на скорости в пять узлов корабль слушался руля не столь хорошо, как на десяти, к примеру. Да и солидные размеры не позволяли развернуться на пятачке. К тому же в процессе смены курса все больше орудий лишались возможности вести огонь по японским кораблям, так что в конечном итоге лишь кормовая восьмидюймовка и одно 120-мм орудие могли вести обстрел нагоняющих японцев.

Прекрасно понявший замысел командира «Чиоды» лейтенант Харада с раздражением наблюдал за тем, как пытается спастись в водах нейтрального порта русский крейсер. Но чего никак не мог предположить Руднев, так это авантюру, на которую пойдет командир «Хато». Приказав держаться на пару корпусов позади ковыляющего под боком «Чиоды» охромевшего «Цубаме» и, наблюдая, как русские снаряды рвут корабли его флота, лейтенант Харада решил, что жизнь его и его экипажа стоит того, чтобы лишить противника столь сильного корабля. В тот момент он вряд ли предполагал, во что могут обойтись всему японскому флоту его действия, противоречащие всем международным нормам ведения войны на море. К тому моменту, как покинувший границы международных вод «Память Азова» прекратил стрельбу, имеющая сильнейший пожар в носовой части «Чиода» прошла в полутора кабельтов за кормой русского крейсера, также вползая в акваторию нейтрального порта, а попавший под огонь 120-мм орудия «Цубаме» уже практически скрылся под водой, будучи полностью разбит прямыми попаданиями полудюжины снарядов. Тем удивительнее оказался крик сигнальщика о минной атаке со стороны последнего японского миноносца, выпустившего разом две мины в правый борт с дистанции в кабельтов, если не меньше.

Опешившие от подобного попрания всех норм канониры крейсера даже не сразу открыли огонь по «Хато», позволив его командиру под конец жизни лицезреть в действии эффективность главного оружия его небольшого кораблика. Опровергая мнение о ненадежности самоходных мин, обе выпущенные с его борта торпеды не только преодолели весь путь до борта намеченной жертвы, но и подорвались, ударившись о корпус крейсера. Вздрогнувший в результате подрыва всем корпусом «Память Азова» все же повторил судьбу корабля, место которого занял в этой истории, ведь уйти из Чемульпо с двумя огромными подводными пробоинами, нечего было и мечтать. Максимум, что успели предпринять моряки русского крейсера, помимо вбивания своего обидчика в морскую пучину, это вывести крейсер на мелководье, где он впоследствии и лег на дно, завалившись на правый борт. По всей видимости, высшие силы все же не позволили броненосному крейсеру уйти от судьбы, но на сей раз выбрали в качестве его палача не английские торпедные катера, а японский миноносец. И на все это глазами полными ужаса наблюдал коммандер Бейли, ведь, в отличие от выполнившего свой долг до конца японского лейтенанта, он прекрасно осознавал, сколь огромные проблемы обрушатся на головы японских моряков. И если даже в плане международного давления его страна сделает все возможное для смягчения негативного эффекта, то отныне русские непременно оставят за собой право порой забывать о существующих нормах и правилах, если поблизости не окажется достаточно сильный нейтрал, что сможет одернуть их за руку. Да, времена изменились, и это были уже не те русские, что десять лет назад. Русские, что признавали право европейцев являться хозяевами морей. А ведь началось все с какого-то жалкого минного крейсера и кучки пиратов, некогда вставших под флаг Бэйянского флота.

Тем временем, за кормой подтягивающихся к рейду Чемульпо японских транспортов разгорался в прямом и переносном смысле очередной бой этого сражения. Не смотря на сложную навигационную обстановку в местных водах, Протопопов отдал приказ прибавить скорость, когда осознал намерения японского командующего, и его «Слава» потихоньку начала отрываться от остальных крейсеров отряда приближаясь к показанным во время сдаточных ходовых испытаний 20,5 узлам. При этом артиллеристы крейсера, которым небольшое отклонение лево на борт позволило ввести в бой еще и вторую башню правого борта, уже вовсю били на поражение по «Ниитаке», давая по полузалпу в три снаряда каждые полминуты. Но, не смотря на молодость корабля, он мог похвастать куда лучшей выучкой и опытом экипажа, нежели имели моряки японского бронепалубника, также совсем недавно вошедшего в строй. А иначе и быть не могло, ведь большую часть расчетов башенных орудий составляли моряки переведенные на новейший крейсер с «Адмирала Нахимова», на борту которого в последние годы у них имелось немало возможностей подтянуть свои навыки до максимально возможных высот. Все же именно этот предтеч «Славы» в течение пары лет считался самым стреляющим кораблем всего флота. Денег на подобное обучение было выброшено немало — сотни тысяч рублей, если считать только по цене выпущенных снарядов и расстрелянных орудий, но все эти затраты в полной мере возвращались сейчас, когда один за другим 203-мм снаряды принялись поражать очередной корабль противника.

Отстреливавшаяся из двух 152-мм орудий «Ниитака» продержалась под сосредоточенным огнем трех броненосных крейсеров целые четверть часа. За это время по ней только из орудий главного калибра было выпущено восемь десятков снарядов, пять из которых по закону больших чисел и в связи со схождением десятков разных условий угодили в небольшой по сравнению с раскинувшимися вокруг водами корабль. В совсем другой истории куда более крупному «Варягу» для потери трети экипажа и выхода из боя хватило всего 11 попаданий снарядами куда меньшего размера. Мгновенно тонуть тот естественно не спешил. И вообще крейсер находился весьма далеко от гибели. Но пожар на его корме полыхал знатный. Точно такой же, какой ныне пожирал палубу японского бронепалубника вокруг огромной пробоины образовавшейся на месте кормовой шестидюймовки, где от попадания русского снаряда сдетонировали доставленные к пушке боеприпасы. Правда, на и так скромной скорости «Ниитаки» это нисколько не отразилось, но начало концу корабля было положено.

Зашедшее в 18:11 за горизонт Солнце позволило темноте полностью опуститься на землю и воду, как это случалось в течение миллионов лет, но на сей раз один корейский порт оказался подсвечен не только редкими фонарями. Три огромных факела, в очертании которых можно было опознать горящие на рейде небольшие крейсера, оказались дополнительно подсвечены десятком мощных прожекторов со скопившихся в Чемульпо судов и кораблей. И еще один факел активно разгорался милях в четырех южнее, там, где два русских броненосных крейсера расстреливали почти в упор корпус вражеского одноклассника. Зря остававшиеся на борту «Асамы» моряки решили внести свой вклад в борьбу крейсеров 4-го отряда за свое существование. Стоило ожить шестидюймовкам его левого борта, как обездвиженный и искалеченный корабль оказался под ответным огнем почти трех десятков орудий. Так, бронебойные 203-мм снаряды уже вполне успешно вскрыли броню одного из сильнейших японских крейсеров и успели добраться до не затопленных бомбовых погребов среднего калибра, от подрыва которых пятая часть обстреливаемого борта «Асамы» в одночасье перестала существовать. Но подобных разрушений русским артиллеристам показалось мало, и потому в недрах броненосного крейсера то и дело раздавался оглушающий грохот разрывающихся снарядов, крушащих все еще сохранившиеся механизмы и хрупкие тела запершихся во внутренних отсеках моряков.

Чуть менее напряженная ситуация складывалась на рейде, где две группы кораблей, стоящих в каких-то трех кабельтов друг от друга, готовились вот-вот пустить в дело все имеющееся вооружение. Лишь вмешательство международных сил в лице стационеров, всеми доступными способами донесших до противников мысль о том, что пальба в водах нейтрального порта будет строго караться, не позволило «Славе» добить крейсера контр-адмирала Уриу, чей флагман и вовсе не пострадал в отгремевшем сражении. После того, как нахватавшаяся снарядов «Ниитака», не снижая хода, легла на левый борт неподалеку от острова Пхальмидо, весь огонь оказался сосредоточен на «Идзуми», который, не смотря на меньшее водоизмещение и более слабую броню, нежели у «Ниитаки», смог продержаться до входа на рейд нейтрального порта, проскочив туда с небольшим отставанием от вовремя развернувшегося избитого «Такачихо». Горящий на протяжении практически всей верхней палубы, с хорошо заметным креном на левый борт, этот небольшой крейсер смог сохранить ход и управление, что и спасло его от уничтожения. А еще вмешательство «Асамы», на обстрел которой тут же переориентировались «Рюрик» с «Адмиралом Нахимовым», стоило той продемонстрировать признаки жизни, оставив бронепалубники уже сильно вырвавшемуся вперед флагману. Правда, более не желающий рисковать кораблем в сгущающихся сумерках, Протопопов не стал идти до победного конца и, приказав снизить скорость до 8 узлов, ограничился обстрелом кормовой оконечности «Асамы», да посылом вдогонку удирающим японцам снарядов из орудий носовой башни. Лишь после того как к борту «Славы» подошли прежде державшиеся в стороне корабли пограничной стражи, они двинулись дальше, наказав командирам остающихся крейсеров добить подранка и после уходить в соответствии с ранее полученными указаниями. «Рюрик» впереди ждали долгие месяцы рейдерства в копании «Дианы» и пары вспомогателей, параллельно выступавших в роли транспортов снабжения, а «Адмиралу Нахимову» предстояло проводить в Дальний носители так и не пригодившихся миноносных кораблей.

Наверное, только в силу пребывания на рейде всего одного русского крейсера — притопленный «Память Азова» уже не шел в зачет, быстро сговорившиеся командиры английского, американского и итальянского стационеров выступили единым фронтом в деле защиты остатков японской эскадры от тотального уничтожения. Впоследствии к ним вынужденно присоединился и командир французского крейсера «Паскаль», отстаивавший существующие международные нормы, хотя уже прекрасно знал от пребывающего на борту его корабля Руднева, кто именно первым нарушил их. Но и позволять русским расстрелять японские корабли и суда на рейде нейтрального порта, он не собирался, не смотря на союзнические отношения. Хорошо еще, что наряду с «Командором Берингом», «Паскаль» принял на борт часть экипажа «Памяти Азова», отчего даже на верхней палубе стало не протолкнуться, не говоря уже о внутренних отсеках. Этот же крейсер впоследствии сопроводил до Чифу загруженный имуществом с «Корейца» катамаран китобоев во избежание захвата последнего каким-нибудь японским кораблем. Но здесь и сейчас капитан 2-го ранга Сенес был вынужден выступить против жаждущего крови Протопопова, узнавшего все перипетии утопления русского стационера. Да и сам контр-адмирал Уриу, осведомленный о действиях своих подчиненных, уже пребывая на борту старшего на рейде английского крейсера «Телбот», заметно сбледнул с лица. Говоря по правде, он и сам собирался временно закрыть глаза на существующие нормы ради победы над русскими и потому внутренне поддерживал решение пока еще неизвестного офицера пустившего русский крейсер на дно. Но теперь эти действия неофициально давали право и самим русским временно закрыть глаза на запрет атаковать вражеские корабли находящиеся в порту нейтрального государства. А даже одной «Славы» с ее дюжиной восьмидюймовок и такого же количества 120-мм скорострелок виделось вполне достаточно, чтобы разбить вдребезги всех, кто успел найти укрытие на рейде. Он даже во время начавшегося совещания активно раздумывал над отдачей приказа миноносникам о ночной атаке ценнейшего русского крейсера и, возможно, даже отдал бы таковой, не смотря на все возможные последствия, не стереги его уцелевшие миноносцы русские пограничные крейсера.

В конечном итоге, по результатам продолжавшихся три часа переговоров, все корабли, суда, моряки и солдаты Японии интернировались в порту Чемульпо до окончания боевых действий. О том, что данное решение является плевком в лицо не только капитану 1-го ранга Протопопову, но и всей Российской империи, прекрасно понимали все. То, что Япония оккупирует Корею, для ведения войны с Россией, было ясно, как божий день. А там и возврат в строй, что людей, что кораблей, был не за горами. Максимум, чего удалось добиться в продолжительном споре Николаю Николаевичу — подписания всеми уцелевшими японскими офицерами обязательств не принимать участия в боевых действиях против Российской империи в начавшейся войне. Особо больших гарантий соблюдения данных обязательств никто предоставить не мог, но хотя бы минимальное моральное удовлетворение капитан 1-го ранга получил. Если бы еще как-то можно было оградить притопленный «Память Азова» от японских трофейщиков, вообще было замечательно. Но давать соответствующие обязательства контр-адмирал не имел полномочий, а капитаны стационеров наотрез отказались выступать гарантами неприкосновенности русского корабля. Потому пришлось ограничиться перегрузкой части боеприпасов из не затопленных погребов, демонтажем наиболее ценного оборудования, да съемом замков с орудий, до которых имелась возможность добраться, не прибегая к услугам водолаза. После чего, ближе к полудню, 17 февраля русские корабли покинули рейд порта Чемульпо, увозя большую часть экипажей навсегда оставшихся здесь русских кораблей, за исключением раненых, о которых обязывались позаботиться французы. А за их кормой поднимался огромный огненно-дымный гриб образовавшийся на месте подрыва «Памяти Азова».

На сей раз никто не собирался оставлять русский корабль для подъема японцам, позволяя последним сосредоточиться на таковых работах по отношению к не справившемуся с затоплениями «Идзуми». Столь долго и тщательно подготавливаемая операция принесла куда меньше побед и больше потерь, чем хотелось бы, пусть по очкам Российский Императорский Флот и вырвался вперед. Оставалось только узнать, как все прошло у основных сил флота, чтобы понять, в чью пользу началась война. Хотя, о том, что японцы раструбят о грандиозной победе при Чемульпо, можно было не сомневаться. Возможность чего, впрочем, тоже изначально учитывалась в планах, и потому заранее подготовленные Витте биржевые спекулянты вскоре были обязаны похвастаться первыми дивидендами.

А вот «Маньчжур» и «Россия» с «Палладой» прождали в районе Шанхая впустую целых три дня. Про вторую русскую канонерку, находящуюся вне русских военно-морских баз, даже не вспомнили. Или вспомнили, но попросту не смогли наскрести кораблей на ее блокирование. Так что надежда лишить Японию хотя бы еще одного крейсера оказалась разбита о суровую правду реальности — у противника просто напросто не оказалось достаточно крейсеров, чтобы их хватило на все задачи. Потому вскоре покинувший нейтральный порт «Маньчжур» ушел на Филиппины, охранять русскую угольную станцию от возможного залетного вспомогательного крейсера, поскольку какой-либо более мощный и нужный корабль Императорский Флот Японии вряд ли мог себе позволить оторвать от театра боевых действий ради столь незначительной цели. Вернуться же в Дальний, Порт-Артур или Владивосток тихоходной канонерке, в условиях временного доминирования японского флота, не представлялось возможным. «Россия» с компанией тоже не стали терять время, взяв курс в выделенные им охотничьи угодья. Война только началась, а потому многие идущие в Японию суда имели такие накладные на грузы, что позволяли морякам Российского Императорского Флота конфисковать их по всем нормам призового права. Это уже после начнут подделывать документы, указывая конечными пунктами назначения тот же Китай. Потому требовалось как можно скорее выжать из сложившейся ситуации как можно больше.

Глава 3.1

Незваные гости

Подготовка флота к грядущему противостоянию, действительно осознано начавшаяся в 1898 году, потребовала изрядного приложения сил не только в деле проектирования и постройки новых кораблей. Но если с экипажами для них ситуация складывалась не хуже, чем во флотах прочих стран, то с местами базирования все обстояло весьма грустно. Так сковываемый льдами Владивосток, в принципе, можно было подготовить на роль основной военно-морской базы будущего Тихоокеанского флота, но вести круглогодичную торговлю через него виделось нереальным. А ведь именно торговля давала стране те самые деньги, на которые содержались армия и флот. Опять же без нее развитие Дальнего Востока, буксующее уже не первое десятилетие, продвигалось бы даже не с черепашьей скоростью, а много меньшей. Все обследованные корейские порты с наступлением зимнего периода также покрывались коркой льда, пусть и в разы более тонкой, чем образовывался бухте Золотой Рог. Да и японцы с марионеточным двором корейского императора не горели желанием видеть русских военных в своей вотчине. Потому взгляды и оказались устремлены на земли Китая. Сперва, насильственное склонение соседа к сдаче в долгосрочную аренду Порт-Артура со всем Квантунским полуостровом, а по результатам «Боксерского восстания» — фактическое отторжение этих территорий в пользу Российской империи, позволили обзавестись столь потребными акваториями, да еще частично уже оборудованными под базирование боевых кораблей. Во всяком случае, бывший китайский Люйшунькоу, хоть и был изрядно разграблен оставившими его японцами, к моменту его получения Россией все же позволял разместить с минимальным комфортом, как армейские подразделения, так и большую часть кораблей Российского Императорского Флота находившихся у дальневосточных берегов в тот момент. Но даже случившегося в 1898 году наплыва сил вторая по величине база Бэйянского флота не смогла переварить в полной мере. Так, скученность солдат в оставшихся от китайских войск импанях, и общая гигиеническая ситуация приводили к массовым заболеваниям тифом и дизентерией. Пресной воды, получаемой из одного единственного водосборника, тоже едва хватало, что негативно сказывалось на боеготовности имеющихся сил. Да и акватория внутреннего рейда оказалась недостаточно глубокой для беспрепятственного базирования современных эскадренных броненосцев. Одним словом, проблем имелось вагон и маленькая тележка. И на решение их всех требовались десятки миллионов рублей. Одни только работы по углублению гавани и устройству портовой территории были оценены не менее чем в 14 миллионов! Устройство же полноценной военно-морской базы и города для проживания обслуживающих многочисленные нужды моряков лиц, не говоря уже о новых доках, производствах, батарей береговой обороны, фортов грозило бюджету империи очередными огромными заимствованиями. А ведь еще имелась информация из будущего!

Собранные воедино все эти данные привели к несколько иному ходу развития строительства на всем полуострове. Министерство финансов все равно собиралось устроить в тех местах полноценный портовый город способный принимать океанские лайнеры, для чего в нем требовалось иметь и всю необходимую ремонтно-эксплуатационную инфраструктуру. И, естественно, выделять при этом сравнимые средства на устройство военно-морской базы в Порт-Артуре, казна себе позволить не могла. Да и недолюбливающий армейцев Витте, имел немало возможностей саботировать ассигнование потребных средств. Потому еще Александром III и был издан указ по объединению права военного, морского и гражданского управления на Квантунском полуострове в руках одного человека, вице-адмирал Алексеева, получившего приказ подготовить весь полуостров к неминуемой и весьма скорой войне с Японией. Но и министра финансов тоже обижать никто не стал, оставив за ним все права и обязанности по устройству ЮМЖД и гражданской части Дальнего.

Естественно, и тут не обошлось без множества проблем. Почуявший возможность поберечь бюджет своего министерства Витте принялся активно перекладывать многие затраты на армию и флот, которые в свою очередь начали заниматься тем же самым, что в итоге привело к коллапсу. Многие предварительные работы по разборке старых китайских укреплений, картографированию местности, промеру глубин были приостановлены. Лишь личное вмешательство державшего руку на пульсе императора, разведшего по углам министров, и буквально своей рукой распределившего обязанности тех и других, позволило не рассыпаться в одночасье тому, что уже было сделано. А чтобы сократить количество действующих лиц, из уравнения были вычеркнуты армейцы. Правда, вычеркнуты не просто так, а с учетом давно подготавливаемого проекта отторжения морских крепостей из ведома армии с передачей их флоту.

Произойди нечто подобное на Балтике или Черном море и от воя высшего генералитета вполне могли потрескаться и осыпаться все стекла в императорской резиденции. Слишком большие деньги крутились вокруг морских крепостей, чтобы с ними в одночасье согласились столь легко расстаться. А сколько сотен офицеров могли лишиться своих должностей и столь приятных мест служб? Ведь в том же Севастополе или Кронштадте служить было куда как комфортнее, нежели в Тамбове или, скажем, Орле. За подобное даже такому императору, как Александр III, вполне могли предложить понюхать табачку из весьма тяжелой табакерки, с последующим опусканием оной на голову самодержца. Потому, чтобы не вводить в искушение слишком многих, первый опыт предстояло провести на максимально возможном удалении от столицы. Вполне понятно, что все это произошло не сразу по занятию Порт-Артура. Александр III попросту не успел оставить достаточное количество распоряжений, в силу необходимости уйдя с политической арены еще до того, как в столицу были доставлены основные доклады инженеров оценивавших потребные вложения. Но основу заложить он сумел.

Естественно, прежде чем на месте небольшого китайского приморского селения вырастит полноценный портовый город, способный вместить десятки тысяч жителей, именно Порт-Артуру на ближайшие годы предстояло стать местом службы и домом для огромного количества людей, отчего и на устройство этой базы требовалось выделять средства. Но тратить их впустую тоже не стали. Так или иначе, Порт-Артур в будущем также требовалось защищать от японцев, дабы не преподносить столь удобное для высадки десанта место на тарелочке с голубой каемочкой. Потому, и батареи береговой обороны, и всю потребную для базирования кораблей инфраструктуру, требовалось возводить фактически с нуля, так как от былых владельцев неплохо сохранился только Восточный бассейн да сухой док способный вместить корабль водоизмещением до 6000 тонн. Остальное же пребывало в состоянии руин. Но по сравнению с теми суммами, что уже к 1900 году были потрачены на строительство Дальнего, устройство Порт-Артура можно было назвать бюджетным. И даже «Боксерское восстание» не смогло прервать ведшееся взрывными темпами развитие портового города. Более того, именно оно изрядно способствовало его расцвету.

Так, если в иной истории основной проблемой военного Порт-Артура смело можно было назвать перенаселенность, а гражданского Дальнего — отсутствие столь необходимого населения, то ныне слившиеся воедино торговый город и военно-морская база изрядно способствовали развитию друг друга. Уж что-что, а строить в Министерстве финансов умели, отчего уже к 1900 году все без исключения офицеры и специалисты смогли решить жилищный вопрос. Простые солдаты и матросы также не остались обиженными — отдав устройство гражданского сектора, в число которых входили и съемные квартиры, гражданским же, флот смог сосредоточиться на устройстве быта десятков тысяч нижних чинов. А поскольку не было нужды вписывать новые постройки в план уже существующего города, застройка происходила не столь хаотично, как в Порт-Артуре. Так в западной части, близ зарождающегося военного порта, вырос целый квартал из трехэтажных казарм, отделенный от коммерческой части города сотнями доходных домов, что заняли собой третью часть Дальнего. На том же полуострове, где воздвигалась причальная стенка для крейсеров и броненосцев, велось активное строительство полноценного судоремонтного завода и двух сухих доков, один из которых был способен принять крупнейшие из ныне существующих пароходов. Здесь же располагались склады пароходства «Иениш и Ко», благо строящийся филиал «Невского судостроительного и механического завода» принадлежал как раз им. Но, в нагрузку за право строить и ремонтировать корабли для военно-морского флота, «Иениш и Ко» было вынуждено вдобавок организовать устройство полноценного сталелитейного завода. Хорошо еще, что деньги под эти действительно дорогие проекты частично были ссужены пароходству Русско-Китайским банком под не самый грабительский процент.

Параллельно со строительством города активными шагами шло углубление бухты и устройство оборонительных батарей. Напрочь раскритиковав планы дноуглубительных работ рассчитанных аж до 1910 года, император урезал осетра втрое, пообещав всем не справившимся с задачей всевозможные небесные кары лично от себя. Под это дело он даже позволил вывезти с Балтики в Дальний все землечерпалки, что остались не у дел после отмены постройки военного порта в Либаве. Но даже с учетом привлечения китайцев, изрядно набивших руку на этом деле близ Шанхая, и закупки дополнительных драг, дело продвигалось с немалым скрипом. Помогало военным тут лишь то, что Витте тоже требовался порт, куда могли проходить глубокосидящие океанские пароходы, и потому большую часть работ и, соответственно, затрат флоту удалось свалить на Министерство финансов. В результате тот же Порт-Артур и вовсе оказался обойден стороной в этом плане и потому без особых проблем мог принять лишь миноносцы, канонерские лодки да бронепалубные крейсера. Любой же эскадренный броненосец, умудрившийся в прилив пробраться на внутренний рейд, мог чувствовать себя относительно спокойно разве что в искусственном Восточном бассейне. Да и там при сильных отливах подобные корабли ложились килем на дно, благо оно было илистым и потому обходилось без повреждений. Но зависимость боеготовности всего флота от приливов и отливов была, мягко говоря, неприемлема. Во всяком случае, для Макарова, который, получив в свои руки, по сути, новый, Тихоокеанский флот, не давал спуску никому.

Но, флот флотом, а вся береговая инфраструктура, включая устройство оборонительных позиций, находились под патронажем вице-адмирала Алексеева, с которым Степан Осипович далеко не всегда находил общий язык. Тем не менее, там дела тоже не стояли на месте. Так, отказ от идеи организации круговой обороны Порт-Артура и перенесение оборонительных рубежей на перешеек Цзиньчжоу, являвшегося уменьшенным аналогом Перекопского в далеком от этих земель Крыме, позволили сэкономить изрядные средства, тут же направленные на усиление батарей береговой обороны обеих военно-морских баз и ряда заливов по границе всего Квантунского полуострова. Естественно, при этом никто не собирался тут и там возводить неприступные крепости. Лишь наиболее удобные для высадки десанта бухты обзавелись батареями береговой обороны, состоящими из пары 152-мм орудий и такого же количества 75-мм, находящихся под прикрытием роты морских пехотинцев, что образовывали собой небольших размеров форты. Задачей этих орудий была не столько борьба с крупными кораблями противника, сколько повреждение или уничтожение мелкосидящих судов и кораблей, способных, как высадить на берег пехоту, так и провести траление. Для больших же дядей с началом боевых действий в районе этих бухт и заливов должны были выставляться минные поля, как и в районе тех групп островов, на которых японцы вполне могли обустроить свои маневровые базы для организации блокады всего Квантунского полуострова.

И даже Порт-Артур ныне не мог похвастать наличием серьезных орудий. Став второстепенной базой для легких сил, он получил лишь устаревшие шести- и девятидюймовки, снятые со старых броненосцев, крейсеров и канонерок во время их перевооружения. Здесь же остались не менее старые мортиры, установленные еще в 1898 году. Да и то по той простой причине, что демонтировать их стоило денег. Все же самое современное и тяжелое вооружение, что не удивительно, оказалось размещено вокруг залива Талиенван. Причем здесь моряки смогли оторваться по полной и впервые установили башенные орудийные установки, к чему так стремились многие годы и чему эти же многие годы активно сопротивлялось военное ведомство, не желавшее тратить на причуды моряков баснословные средства. Естественно, в условиях дефицита всея и всего, как то: время, финансы, производственные мощности, боеприпасы, на цели фортификации, помимо новейших 152-мм и 254-мм орудий, установленных как раз на столь привычных открытых батареях, пришлось выделять то, что имелось под рукой. А под рукой к этому времени имелись барбетная и башенная установки, демонтированные с «Императора Александра II» и «Императора Николая I» соответственно. Вместо них оба броненосца получили по новой башне с новыми же десятидюймовками, а прежние главные аргументы двух «самодержцев» посредством хитроумных инженерных приспособлений оказались смонтированы на западной и восточной оконечностях едва ли не единственного равнинного участка южного острова Саншандао. Находилось это «плато» на севере перемычки соединяющей в единый остров два каменистых куска суши, так что в результате обе башни могли вести огонь, как в сторону материковой части, достреливая до самого берега, так и в сторону моря, грозя уничтожением любому сунувшемуся к ним на расстояние в 49 кабельтов. К сожалению, имеющееся ограничение вертикального угла наводки станков этих орудий и сила пороховых зарядов не позволяли добивать на дальности действия наиболее современных корабельных орудий крупного калибра. Но зато всякий желающий пустить в ход пушки среднего калибра, непременно попадал в зону досягаемости аж четырех двенадцатидюймовок. Зато модернизация систем подачи снарядов, заряжания и наводки позволили довести скорострельность практически до уровня современных 40-калиберных орудий. Причем обе установки оказались завязаны на одну крепостную центральную систему управления артиллерийским огнем, которая как раз находилась на самой высокой точке острова, отчего тем, кто находился внутри бронированных коробок, даже не было нужды самим лицезреть корабли противника. Данные к артиллеристам поступали с центрального пульта, и последним, зачастую, требовалось лишь заряжать орудия, да сообщать о готовности к стрельбе, выставляя прицел по данным получаемым с командного пункта.

А летом 1903 года едва ли не в самом центре северного острова установили барбетную установку с бывшего «Гангута». Вместо нее навсегда переведенный в класс учебных кораблей броненосец получил палубную восьмидюймовку. Точнее, должен был бы получить, если бы в наличии нашлось хоть одно свободное орудие подобного калибра. Потому пока он, как и перестроенный «Петр Великий», мог похвастать лишь наличием старых шестидюймовок Бринка да несколькими 75-мм скорострелками.

Естественно, далеко не одни эти «тяжеловесы» составляли арсенал столь удобной оборонительной позиции. Там, куда не смогли бы затянуть крупнокалиберную артиллерию, с помощью лома и такой-то матери умудрились поднять орудия несколько меньших калибров. Где еще не успевшие окончательно устареть 229-мм, а где и современные 152-мм пушки надежно перекрыли не только все подходы к островам, но и превратили попытку прорыва в залив даже всего японского флота в самую натуральную русскую рулетку. И все это дело от вполне возможного десанта защищал полнокровный батальон морской пехоты со всеми средствами усиления.

Помимо установок с балтийских броненосцев, дальневосточники еще активно зарились на барбеты доживающей последние годы «Екатерины II», но тут уже встали на дыбы черноморцы, и так лишившиеся за последние годы основных сил. Чего только стоило вытаскивание Романовым Николаем Александровичем в Средиземное море очередного броненосца. Причем, их вновь лишили флагманского корабля! Так, пожелавший прокатиться к греческой родне, а заодно благословить в добрый путь собираемую в Средиземном море эскадру для усиления Тихоокеанского флота, монарх, после задушевных бесед с командующим Черноморским флотом, соизволил использовать в качестве яхты обладающий роскошными каютами «Ростислав». Хорошо еще, что строящиеся на Лазаревском адмиралтействе Севастопольского порта пара бронепалубных крейсеров 1-го ранга никак не могли считаться пригодными к походу, иначе и их отобрали бы, как это случалось ранее, вновь оставив Черноморский флот без крейсеров. Зато вот два новейших, введенных в строй только в этом году, вспомогательных судна, отстоять не удалось. Включая самый крупный корабль флота — эскадренный угольщик «Корея» водоизмещением в немыслимые 17000 тонн. И, судя по всему, аналогичный достраивающийся «Китай» тоже в скором времени обещал покинуть границы Черного моря, где для него попросту не имелось работы.

Не дать добро на проход проливами броненосца под штандартом самого императора всероссийского, султан никак не мог, если, конечно, не желал спровоцировать международный скандал вполне способный перерасти в настоящую войну. Способствовала принятию данного решения и та сила, что в очередной раз оказалась собрана русскими в Средиземном море, отчего даже англичане вновь нагнали сюда же кораблей из состава Флота канала, дабы не выглядеть бедными родственниками. Потому спустя месяц через Суэцкий канал к берегам Дальнего Востока прошла эскадра возможно даже не уступающая силам, что имелись на тот момент в Дальнем и Владивостоке вместе взятых. Пять броненосцев и восемь крейсеров, включая три броненосных, не считая целой плеяды транспортов, везших в своих трюмах, помимо прочего, чертову дюжину разобранных контрминоносцев и новейшую подводную лодку типа «Минога», являлись столь грозной силой, что японцы с удвоенной энергией бросились искать по всему миру дополнительные корабли для скорейшего пополнения своего флота, в одночасье растерявшего все свое превосходство над русскими, даже с учетом достраивающихся на английских верфях двух броненосных крейсеров спроектированных по итогам Испано-Американской войны.

Как бы странно это ни звучало, но именно эта война наглядно продемонстрировала насколько прозорливым и грамотным решением русских была постройка пары крейсеров-броненосцев типа «Пересвет». Тех самых кораблей, которые активно ругали, как современники Ивана Ивановича, так и сам провалившийся в прошлое молодой человек. Просто им требовалось ставить исключительно те задачи, для которой их проектировали и строили. А именно — резвиться на коммуникациях противника, не опасаясь встречи с вражескими кораблями. Ведь тот же далеко не самый удачный испанский «Эмперадор Карлос V», до того как на его уничтожение бросили отдельную эскадру во главе с полноценным броненосным крейсером, творил на торговых путях все что желал. Но в случае с русскими кораблями, на порядок превосходящих испанский рейдер, одним броненосным крейсером было никак не обойтись.

Результатом двух этих факторов стало размещение в Англии по новой кораблестроительной программе 1902 года заказа на пару броненосных крейсеров, которые так же, как и русские рейдеры, можно было охарактеризовать, как предтечи линейных крейсеров. Так, взяв за основу идеи, заложенные в проекте скоростных броненосцев типа «Дункан», получившие очередные заказы Виккерс и Армстронг, облагородили его развитым полубаком, значительно улучшавшим мореходность, но были вынуждены пожертвовать броневой защитой, сохранив ее на уровне японских броненосных крейсеров типа «Идзумо». В результате спустя год после закладки — в июне 1903 года на воду были спущены «Цукуба» и «Икома», подобно «Микасе» ставшие сильнейшими кораблями в своем классе, ведь доселе ни одна страна не имела броненосных крейсеров с вооружением ничуть не уступающим таковому полноценного эскадренного броненосца. Вот только к намечавшейся войне войти в строй они никак не успевали. Даже у одних из лучших мировых кораблестроительных фирм не имелось возможностей творить чудеса. На достройку обоих вымпелов требовалось еще не менее года. А ведь у достроечной стенки Балтийского завода уже почти как полгода обрастали броней, вооружением и механизмами два новейших трехбашенных эскадренных броненосца и еще пара таких же как раз готовились к спуску, чтобы вступить в строй года через два, что грозило еще большим усилением русского флота уже в 1905 году, тогда как Объединенный флот в ближайшее время мог рассчитывать лишь на два дополнительных корабля линии. Да и то несколько неполноценных. Но уже не единожды наглядно продемонстрированная русскими возможность вытаскивать свои броненосцы с Черного моря в одночасье могла обнулить даже эти подкрепления.

Вполне естественно, что подобному фортелю не оказались обрадованы не только японцы, но и черноморцы, вновь лишившиеся самого боеготового корабля. И пусть император смилостивился над своими моряками, впоследствии вернувшись в Севастополь на борту «Трех Святителей», проведший в походах без должного ремонта почти пять лет броненосец требовал изрядного приложения сил, прежде чем вновь стать полноценным боеспособным кораблем. Потому на фоне всех понесенных «потерь» даже откровенно устаревшая «императрица» более не казалась ни на что не годной развалиной. Правда, броненосец все же пришлось перевести в разряд учебных кораблей, предварительно пожертвовав половину орудий главного калибра в пользу батарей береговой обороны Дальнего, отправив их вместе с сотнями снарядов на борту той самой «Кореи». Это в тот раз никто не озаботился созданием запаса орудийных стволов взамен будущих потерь. Ныне же на Балтике не осталось ни одной новой десятидюймовки или же скорострелки Канэ — все, что было произведено и не находилось на борту оставшихся в Финском заливе кораблей, в кои-то веки оказалось сосредоточено там, где должна была решаться судьба империи. Но, как то и следовало быть, основными силами прикрытия военно-морской базы являлись сосредоточенные на ее рейде корабли.

О том, что с началом 1904 года непременно будет развязана война с Японской империей, командующий Тихоокеанским флотом оказался осведомлен личным посланием от самого императора еще в январе 1903 года. При этом нельзя было сказать, что новость оказалась неожиданной. Эту войну ждали все, кто хоть что-нибудь понимал в большой политике. Командующий целым флотом — понимал. Не мог не понимать в силу занимаемого положения. Потому полученное послание лишь определило те крайние сроки, к которым следовало подготовить вверенные ему силы. А сил под началом Степана Осиповича к концу 1903 года едва ли не впервые в истории отечественного флота оказывалось ничуть не меньше, нежели мог выставить противник. И это не могло не радовать! Жалко только, что складывающаяся ситуация не позволяла собрать все корабли в один кулак, коим и размазать супостата одним решительным ударом. Император желал уничтожить не только японский флот, но и армию, а потому на первых порах флотским предписывалось играть от обороны, да гонять купцов океанскими рейдерами. Отчего тройка сильнейших броненосных крейсеров и была отправлена на зимовку во Владивосток, как только в Дальний пришло столь давно ожидаемое подкрепление. Все же отрывать от главных сил «Пересвет», «Ослябю» и «Громобой» Степан Осипович прежде опасался, дабы не спровоцировать японцев на более раннее начало войны, чем предполагали в Санкт-Петербурге. А так находившиеся под рукой пятерка эскадренных броненосцев и семь броненосных крейсеров создавали некое подобие паритета сил, пусть океанские рейдеры и «Богатырь» с «Витязем» уступали японским броненосным крейсерам, что по вооружению, что по защите. И, следовало отметить, опасения его имели основание. Японцев ни разу нельзя было назвать дураками. Считать и планировать они умели ничуть не хуже всех остальных и прекрасно видели, что уже в 1904 году русские войдут в такую силу, сломить которую окажется ой как непросто. Но и сами они могли получить некоторое временное превосходство не ранее 1903 года. Вот именно для недопущения появления подобного превосходства в том самом 1903 году в один не самый прекрасный для японского флота день «Микаса» оказался протаранен прущим на 11 узлах груженым под завязку английским угольщиком. Пусть это и влетело организаторам диверсии в «копеечку», найти подходящий пароход и любящего веселые фунты капитана удалось всего за полгода. Его целью не обязательно был флагман японского флота, но так сложились звезды. В результате, пострадавший броненосец оказался почти на полгода заперт в сухом доке, пока исправляли повреждения и ожидали поставки новых броневых плит из Англии на замену тем, что отвалились и ушли на дно. А еще полгода оказались выиграны относительно привычным методом — в конце июня под днищем «Асахи» был подорван заряд в 40 килограмм тротилового эквивалента. В результате броненосец едва не ушел на дно прямо у пирса и впоследствии полтора месяца провел в сухом доке. Это поднаторевшие в диверсионном деле у берегов Южной Америки два бывших лейтенанта Российского Императорского Флота, едва не замерзнув насмерть в куда более холодных водах, смогли наглядно продемонстрировать свое мастерство, выиграв столь потребное империи время.

Выдохнуть все спокойно смогли, лишь когда в залив Талиенван вошел лидирующий полноценную эскадру «Цесаревич». Тогда же и пришлось расстаться с рядом прежних инструментов сдерживания японцев. Лишь проходившие едва ли не с начала 1903 года серьезную модернизацию на мощностях судоремонтного завода «Россия» с «Рюриком», которым, честно говоря, не было работы в Желтом море, вынуждены были задержаться на пару месяцев — до окончания работ по перевооружению, чтобы впоследствии убыть незнамо куда. Точнее, не незнамо куда, а в место сосредоточения их будущих отрядов.

Ничего против последнего Макаров не имел, но все же слегка попенял обосновавшемуся во Владивостоке великому князю Александру Михайловичу, недавно поставленному во главе всех рейдеров Тихоокеанского флота, на недопустимость несвоевременного доведения жизненно важных сведений до того, кто командует этим самым флотом. Ведь выходило так, что он в одночасье лишался полудюжины броненосных кораблей первого ранга, да еще такого же количества бронепалубных крейсеров, не говоря уже о всех вспомогательных. А ведь те же «Ослябя» с «Пересветом» впоследствии могли серьезно усилить его отряд скоростных броненосцев, в котором ныне числились «Цесаревич» с «Ретвизаном». Но, чего не вышло, того не вышло. Может даже и к лучшему. Ведь отрядам рейдеров тоже требовалась большая дубина на случай столкновения с куда лучше защищенными и вооруженными броненосными крейсерами японцев. Находясь же в линейном строю «тяжеловесов», крейсера-броненосцы с их более тонкой шкурой имели куда больше шансов получить от противника подарки не совместимые с жизнью, нежели полноценные броненосцы. Да и противника ни в коем случае нельзя было спугнуть, что по приходу в Дальний дополнительных сил, было не мудрено. Все же к концу ноября 1903 года здесь только эскадренных броненосцев наличествовало аж 10 штук. Крейсеров же, включая броненосные, имелось и того больше. И это без учета «заплутавших» где-то по пути «Славы» с «Адмиралом Нахимовым» и шустрых крейсерков пограничной стражи. Хорошо еще, что пограничники, канонерские лодки, минные транспорты и часть миноносцев квартировали в Порт-Артуре, иначе от обилия вымпелов непременно могли бы произойти столкновения.

— Эх, если бы еще вся эта мощь была управляема, — тяжело вздохнул вице-адмирал, рассматривая стоящие на рейде броненосцы. Уж слишком много новых кораблей с совершенно не сплаванными экипажами пришло под его начало едва ли не в последний момент. Прежде ему приходилось иметь дело с четверкой практически однотипных «Полтав» и их прародителем, которые, обладая сходными характеристиками, вполне неплохо держались в одном строю и весьма сносно маневрировали. — А куда бы они делись, — улыбнувшись в усы, хмыкнул Макаров, вспоминая, сколько угля, времени и сил было затрачено на маневры за последние два года. Вот только теперь, за считанные месяцы до начала войны, если верить письму самодержца, приходилось все начинать едва ли не с самого начала. Причем ситуация усугублялась тем, что броненосную эскадру, ранее державшуюся единым строем, требовалось переформировать в отдельные бригады, ибо одна единственная линия в 10 вымпелов, сопровождаемая десятками крейсеров и миноносцев, виделась ему совершенно неуправляемой в имеющихся реалиях. Тут даже активное пользование беспроводным телеграфом и репетичные корабли не позволили бы справиться, случись какой форс мажор. Учитывая же возможность появления этого самого форс мажора в любую секунду реального боя, вице-адмиралу становилось грустно. — Тут разве что Рожественский в грязь лицом не ударит. — Зиновия Петровича, назначенного главным виновником той Цусимской трагедии русского флота, о чем Макаров, естественно, не знал, отдали ему в подчинение в 1901 году. И, следовало сказать, что бывший командир Учебно-артиллерийского отряда Балтийского флота, к тому же истово любящий только и исключительно тяжелые артиллерийские корабли, оказался здесь на своем месте. Потому за бригаду «Полтав», которой предстояло стать основой броненосной эскадры, Степан Осипович был спокоен. Может Рожественский и не блистал тактическим гением, но обладал солидным опытом и уже успел изрядно покомандовать броненосной эскадрой, чтобы не растерять свои корабли в боевой обстановке. Да и стойкостью он отличался отменной, как и умением держать в руках подчиненных, что виделось непременным положительным фактом для того, кто должен был держать удар основных сил противника. — А вот Александру Николаевичу придется несладко. — командующий перевел взгляд с «Полтавы» на «Сисой Великий», которым Паренаго, получивший в 1899 году звание контр-адмирала, командовал без перерывов аж пять лет, начиная с 1894 года, отчего знал свой флагманский корабль, что называется, вдоль и поперек. Он же во время прошлогодних учений вставал во главе броненосной эскадры, когда та совершала разворот на 180 градусов все вдруг, отчего замыкающий мателот становился флагманом. И теперь именно этому броненосцу предстояло стать флагманом отряда «ветеранов», в который вливались оба прибывших тарана и черноморский «Ростислав». Сам же Степан Осипович, получивший во время недавних военных конфликтов немало возможностей понаблюдать за морскими баталиями, облюбовал для себя броненосный «Богатырь». Этот крейсер ни в коем разе не должен был вставать в одну линию с броненосцами или вести их за собой. Нет, отныне флагману предстояло пребывать в стороне от падающих снарядов и руководить теми, кто непосредственно находился на первых ролях противостояния. Только так виделось возможным сохранить управление всей эскадрой и не отвлекаться лишний раз на грохот разрывающихся за броней рубки снарядов.

Но если с десятком броненосцев еще виделось возможным сладить, то свыше полутора сотен вымпелов судов и кораблей всех прочих видов, типов и размеров заставляли вице-адмирала выть на Луну, фигурально выражаясь. Крейсера, в том числе пограничные, канонерки, минные транспорты, контрминоносцы, миноносцы, переделанные в тральщики миноноски и вдобавок новейшие подводные лодки, не говоря уже о десятках вспомогательных судов. Натуральное вавилонское столпотворение творившееся в Дальнем и Порт-Артуре даже без военных действий отнимало столько внимания, что Макаров натурально молился на собственный штаб, ежедневно разгребающий тонны бумаг, выдавая командующему на подписание лишь несколько десятков документов. Но здесь и сейчас все эти воспоминания последних месяцев резко отошли на второй план, поскольку там, в ночной тишине разнесся гром орудийного выстрела, ознаменовавшего прибытие гостей, коих ожидали уже вторые сутки.

Даже после смерти Иениша его люди продолжали эффективно работать на зависть всем. Именно от них, точнее от пограничников, поступили данные о захвате японцами русских судов в Фузане без объявления войны. Подобное поведение, следовало отметить, находилось далеко от понятий чести. Но с учетом того перевеса в силах, что удалось отечественному флоту создать на Дальнем Востоке, у японцев попросту не имелось иного выхода, кроме как нанести первый неожиданный удар. И он вполне мог бы быть осуществлен, не сработай разведка на опережение. Во всяком случае для себя Степан Осипович полагал, что за частным пароходством «Иениш и Ко», скрывалась именно русская разведка, поскольку не видел иной причины осуществления его сотрудниками тех или иных действий. Впрочем, ныне этот факт тоже отходил на второй план, позволяя выйти на первые роли тем, кто готовился под началом вице-адмирала непосредственно стрелять по противнику.

Сам будучи многие десятилетия назад организатором ночных минных атак, Макаров не сомневался, что его японский визави несомненно постарается сократить количество русских кораблей линии подобным методом. Именно по этой причине вот уже которую ночь все крупные корабли выставляли у своих бортов противоторпедные сети, а десять устаревших крейсеров, большей частью входивших в состав 1-го и 2-го дивизионов сторожевых судов и полдюжины небольших пограничных крейсерков, некогда являвшихся дивизионерами типа «Казарский», были выдвинуты на границы залива, дабы не позволить японцам добраться до столь ценных броненосцев. Но и они являлись лишь частью тех сил, что уже были подготовлены для встречи противника. В то время как ветераны флота должны были отыграть роль наковальни, все наличествующие быстроходные крейсера 2-го ранга примеряли на себя обязанности молота. Кого-либо более крупного Макаров поостерегся выдвигать из залива на ночь глядя, во избежание обидных потерь. А собственные контрминоносцы придержал, опасаясь открытия по ним дружеского огня, что в ночном бою могло случиться абсолютно легко. И вот теперь ему только и оставалось, что вслушиваться в нарастающий гул артиллерийской канонады, да ожидать первых сведений от телеграфистов. Впрочем, того же самого ожидал и командующий Объединенным флотом Японии, вдобавок лишенный возможности хотя бы на слух определять, что же происходит там, куда по его приказу убыли абсолютно все миноносные корабли вышедшие вместе с основными силами.

Потери, понесенные японским флотом в войне с Империей Цин, а также в последующие годы, в конечном итоге даже смогли сослужить неплохую службу морякам. Так или иначе, успехов моряки добивались, отчего обвинять их в полной некомпетентности или пустой растрате средств, не представлялось возможным. Да и грандиозная кораблестроительная программа русских изрядно поспособствовала увеличению, так сказать, оборонного заказа.

Естественно, не могло идти и речи о том, чтобы заказать в Англии еще полдюжины первоклассных броненосцев или броненосных крейсеров. Кто бы что ни думал, а деньги в казне Японской империи из воздуха не появлялись. Каждая попавшая в нее иена в полном смысле этого слова была пропитана потом и кровью простых людей нещадно эксплуатируемых, как государством, так и олигархическими кланами. Зачастую дело доходило до того, что работникам вообще запрещали покидать территорию завода или фабрики, а беглецов отлавливала полиция и возвращала назад, где бедолаги должны были до конца своих дней трудиться на благо хозяина за сущие копейки. Именно поэтому при наборе переселенцев на континент или необитаемые острова у государства не было отбоя от желающих. А в результате внесенных в историю изменений, дела в плане финансов у Японии обстояли еще хуже. Изначально меньшая сумма контрибуции от Китая, нежели полученная в иной истории, отсутствие поступлений в бюджет от тех тысяч рыбаков, что более не рисковали браконьерствовать в русских водах, ежегодно выплачиваемые проценты по заметно большим суммам кредитов и потери в отгремевшей войне солидного числа, как судов, так и кораблей, все вместе самым негативным образом сказались на бюджетах всех министерств. Не оказался обойден данной проблемой и флот.

Изначально по окончанию кораблестроительной программы 1896 года, Япония, планировала закупить за рубежом и построить на мощностях собственных верфей еще два броненосца и четыре броненосных крейсера. Но, даже напрягая все свои финансовые силы, Страна Восходящего Солнца смогла наскрести лишь пятнадцать миллионов иен, вместо потребных сорока восьми. Да и то парламент санкционировал их выплату не разом, а растянул на немыслимые пять лет. Тем не менее, усиление японского флота было выгодно не одной только Японии. Именно поэтому удалось по весьма низкой цене приобрести у Армстронга систершип «Такасаго», который кораблестроители не могли никому продать уже не первый год. По этой же причине закладка двух броненосных крейсеров на частных английских верфях произошла не после внесения хоть какой-либо предоплаты, а под гарантии правительства Великобритании. Да и два трофея вошедших в Королевский Флот по результатам «Боксерского восстания» оказались проданы Японии в рассрочку аж на десять лет. Все равно эти два «эльсвика» не вписывались в систему английского флота, а так на них можно было хотя бы заработать, одновременно усилив своего ставленника.

Удалось получить сверх первоначального плана и некоторое количество кораблей для замены изрядно прореженных миноносцев. Так число истребителей миноносцев к началу войны с русскими удалось довести до 22-х штук, что на фоне 40 русских оппонентов, уже присутствующих на Дальнем Востоке, смотрелось не сильно здорово. Но тут следовало учесть, что японские контрминоносцы превосходили русские, что по размерам, что по вооружению, при этом оставаясь на равных по скоростным показателям. Во всяком случае, при сравнении технических характеристик тех или иных моделей кораблей. К тому же, Того совершенно точно знал, что восемь контрминоносцев были заперты льдами во Владивостоке, а еще не менее дюжины все еще ожидали своей очереди на сборку в Дальнем, так что его морякам если и грозила встреча с русскими визави, то, как минимум, на равных условиях. К тому же даже столь мощные миноносцы вице-адмирал посчитал потребным прикрыть более крупными и хорошо вооруженными кораблями, отчего все три авизо типа «Чихайя», построенные в свете успехов в недавних войнах минных крейсеров, лидировали своих меньших собратьев на пути к будущим подвигам. Пусть сами русские, получив изрядный опыт, так сказать, из первых рук, сделали ставку на более крупные и скоростные крейсера 2-го ранга, полностью отказавшись от минных крейсеров, многие страны продолжили опыты с последними. Не стала исключением и Япония, получив в конечном итоге тройку не самых плохих представителей этого класса кораблей. Превзойти их смогли, пожалуй, только итальянцы со своими «Коатитом» и «Агордатом». Но, учитывая их школу проектирования именно этих малышей, ничего удивительного в данном факте не было. Правда, в любом случае появление на свет русских «Новиков» мгновенно поставило крест на всех торпедно-канонерских лодках, минных крейсерах, авизо и крейсерах 3-го ранга. Но кидаться списывать их в утиль уж точно не следовало. Эти корабли все еще могли продемонстрировать себя во всей красе, будучи употребленными в нужное время и в нужном месте. Как раз так, как это происходило в данный момент.

Лидируемые парой авизо 1-й, 2-й, 3-й, 4-й и 5-й отряды истребителей примерно к одиннадцати часам вечера достигли точки расхождения находившейся милях в десяти от Саншандао, после чего, разделившись, ушли во тьму стройными колоннами. К сожалению, добыть достоверную информацию о наличествующих в порту Дальнего русских кораблях, разведка не смогла, но и так было очевидно, что повстречать в этих водах достойную цель было весьма просто. Трудность заключалась в другом — добраться до этой самой достойной цели на дальность торпедного выстрела. Все же наблюдения последних лет показали, что русские не пренебрегали дозорной службой и постоянно выводили на ночь два-три старых крейсера на охрану рейда.

Естественно, для столь большой акватории подобного количества сторожей было явно недостаточно, но, чем черт не шутит, по закону подлости вполне виделось реальным влететь в остающийся незамеченным в подобной темноте корабль. А для небольшого в сравнении с крейсерами миноносного корабля подобное могло закончиться весьма скорой гибелью, если не от затоплений в результате полученных повреждений, то от огня очухавшегося противника точно. Впрочем, очередное внедренное новшество из не такого уж и далекого будущего, не позволило случиться подобной «трагической случайности», как внезапное появление у главной базы флота вражеских миноносцев. Хотя о каком новшестве можно было говорить, если первые гидрофоны начали испытываться во французском флоте еще в 1887 году? Какого-либо интереса военных они тогда не вызвали в силу низких характеристик, но пищи для размышлений иным конструкторам дали немало. В том числе благодаря им, и заказу Невского судостроительного и механического завода, появился на свет мембранный прибор акустического обнаружения инженера Ниренберга, который, в числе прочего новейшего вооружения, поспешили отправить на Дальний Восток для проверки в настоящем деле.

Именно смонтированные на Саншандао пассивные гидроакустические пеленгаторы и смогли заранее предупредить о подходе противника. К сожалению, ни сам метод, ни имеющиеся приборы, не позволяли определить расстояние или хотя бы количество подкрадывающихся кораблей противника. Только сам факт их подхода и примерный класс кораблей. Но и этого уже было вполне достаточно, ведь тот, кто предупрежден, тот вооружен. А дважды предупрежденный, несомненно, из невинной жертвы должен был преобразиться в затаившегося охотника. Что, собственно и произошло. Поголовная радиофикация всех крупных кораблей флота и сотни пар всматривающихся в темноту глаз позволили обнаружить незваных гостей уже спустя час после получения первого предупреждения с поста акустиков.

Пробежавшийся по водной глади луч сильнейшего из имеющегося на вооружении флота прожектора уже спустя полминуты после своего появления высветил силуэт стелящегося меж небольших волн четырехтрубного миноносца, какого в Дальнем быть не могло, ведь все «Соколы» остались тянуть службу на Балтике. Следом за прожектором с батареи береговой обороны к обнаруженному истребителю потянулись лучи от его меньших собратьев с кораблей осуществлявших охрану акватории. А когда на свет, хоть и не Божий, оказались выявлены аж пять миноносных кораблей, в дело вступила артиллерия ближайшего крейсера. Хотя гордое звание крейсера 2-го ранга старый клипер водоизмещением в полторы тысячи тонн носил, мягко говоря, неправедно. Иные канонерские лодки превосходили его по всем параметрам. Но это не помешало артиллеристам «Крейсера» произвести первый выстрел этого боя. Впрочем, противник тоже не заставил себя долго ждать и в сторону обнаружившего себя огнем орудий и светом прожекторов сторожа спустя какие-то секунды застучали выстрелы многочисленных скорострелок. Не менее двух десятков орудий калибром в 76-мм и 57-мм принялись засыпать небольшой корабль осколочными и бронебойными снарядами, но общая нервозность и окружающая корабли тьма весьма долго не позволяли противникам нащупать верную дистанцию. Тут артиллеристам обеих сторон помогало разве что расстояние, зачастую не превышавшее трех-пяти кабельтов.

А пока первые корабли враждующих сторон вели пристрелку, по всей водной границе залива начали вспыхивать многочисленные прожектора, повествующие о том, что русских кораблей находящихся на страже акватории оказалось в разы больше, чем можно было бы ожидать. В результате, не прошло и двух минут с первого выстрела, как повсеместно заговорили орудия сошедшихся, порой практически в клинче, кораблей. И вот тут, как в старом анекдоте про медведя и охотника, обе стороны оказались в роли незадачливого охотника. Поймать противника поймали, но вот о добыче его в качестве трофея говорить не приходилось. Да и отпускать друг друга на первых порах никто не собирался — не для того они находились в море в эту ночь. Хорошо еще, что темнота и общая поднявшаяся неразбериха все же позволяла отдельным кораблям выскользнуть из объятий визави, чем вскоре начали пользоваться обе стороны. Все же пятерка или четверка современных истребителей имели весьма неплохие шансы пустить на дно одним лишь артиллерийским огнем небольшой безбронный крейсер. А ведь некоторые, видимо с перепугу, принялись отстреливаться от неожиданно появившихся из темноты врагов своим главным калибром.

Именно так погиб «Опричник». Одна из торпед, выпущенных в его сторону истребителями 4-го отряда, разорвала деревянный борт крейсера в щепки, не дав тому ни малейшего шанса на спасение. Хоть корабль и не пошел на дно сразу, позволив не менее чем половине команды покинуть свой борт, спастись удалось лишь тем счастливчикам, кто успел забраться в спущенные шлюпки. Тела же остальных, погибших в воде от переохлаждения, начали находить с утра, покачивающимися на волнах в окружении немногочисленных деревянных обломков, не считая тех несчастных, кто навсегда остался на своих боевых постах и ушел под воду с кораблем.

Чуть более повезло его собрату — «Вестнику». Этот крейсер к моменту поражения самоходной миной имел ход в 7 узлов и находился в каких-то полукабельтове от северного острова, так что впоследствии опускать водолазов для демонтажа с него уцелевшего вооружения не пришлось — все это спокойно сняли с намертво застрявшей на прибрежных камнях туши. Как должно было стать понятно, сам корабль с места своего последнего прикола в дальнейшем мог отправиться только в утиль, ибо спасти его виделось попросту невозможным по причине обширных разрушений всего днища.

Зато также получивший одну торпеду «Дмитрий Донской» входящий в учебный отряд, но также выдвинутый в эту ночь на передовую, не только спокойно протянул до самого утра и даже своим ходом умудрился доползти до судоремонтного завода, но и записал на свой счет аж полторы победы. Должность учебного артиллерийского корабля Тихоокеанского флота, наличие огромного числа настоящих мастеров своего дела, как в среде офицеров, так и нижних чинов, девять скорострельных орудий способных вести огонь на один борт и дистанция в 4 кабельтова не оставили никакого шанса флагману 3-го отряда истребителей и следующему за ним «Садзанами». Первый получил свыше двадцати 75-мм и 120-мм фугасов в палубу и борт, вследствие чего весьма споро скрылся под водой, а «Садзанами», схлопотав вдвое меньше, смог таки отползти от получившего торпеду в борт русского крейсера, но потерял своих мателотов и впоследствии нарвался на пару пограничных крейсеров спешивших на подмогу «Дмитрию Донскому». А уж те, имея бортовой залп из трех 75-мм скорострелок каждый, не оставили охромевшему из-за затоплений носовых отсеков и частично лишившемуся зубов истребителю ни малейшего шанса, разобрав последний сосредоточенным огнем за какие-то пять минут.

Впрочем, досталось этой ночью и грозе браконьеров. Еще одна пара таких же пограничных крейсеров умудрилась нарваться на авизо и уцелели лишь чудом, вовремя сумев скрыться в темноте, когда по обнаружившему себя «Каймону» принялся работать всем бортом «Разбойник» — бывший китайский «Хайчэнь», получивший при перевооружении полдюжины 120-мм и четыре 75-мм орудий. Этот трофей времен «Боксерского восстания» хоть и уступал «Новикам» по скоростным характеристикам, по всем прочим параметрам оказывался с ними на равных, так что убегал из залива вдвое уступавший ему в весе бортового залпа «Каймон», потихоньку чадя разгорающейся палубой и выбрасывая из труб тучи искр, свидетельствующих о безумной работе кочегаров. Впрочем, отпускать его никто не собирался.

Остальные участники этого ночного боя в заливе, что с русской, что с японской, стороны отделались лишь не опасными пробоинами, да выбитыми орудиями, если говорить о железе. Но при этом каждый впоследствии приписал победу себе. Японцы — потому что уничтожили два русских крейсера 2-го ранга и надолго вывели из строя еще один броненосный, а русские — потому что не позволили произвести атаку наиболее ценных кораблей флота, да к тому же оставили поле боя за собой, потопив при этом два новейших истребителя и захватив третий — шедший замыкающим в 5-ом отряде «Сирануи» во время не увенчавшейся успехом минной атаки на «Пластуна» получил снаряд в одну из машин, отстал от своих мателотов и вследствие навигационной ошибки выскочил на берег полуострова близ Такушаня, что находился как раз напротив северного острова Саншандао. Все попытки сняться с мели ни к чему не привели и утром корабль был обнаружен все тем же «Пластуном», который и обрушил на японцев огонь, стоило тем начать отстреливаться. Получив с десяток не опасных пробоин, крейсер и сам отметился не меньшим количеством попаданий, сметя с верхней палубы все орудия, что были способны вести огонь на корму. А ближе к полудню к погрызенному японцу подтянулись четыре артиллерийских катера пограничников с десантом на борту, и корабль перешел в разряд трофеев. Правда взять хоть одного пленного не вышло — уцелевшие японские моряки до последнего отстреливались из внутренних отсеков и оказались успокоены лишь после применения морскими пехотинцами ручных гранат.

Но если для «сторожей» залива все закончилось с ретирадой противника, так как играть в догонялся помимо «Разбойника», никто не собирался, в силу посредственных скоростных характеристик, то для затаившихся на некотором удалении «охотников» все только началось. Благо выискивать в кромешной тьме низкобортные миноносные корабли не было нужды. Установленные на батареях береговой обороны 75-см прожектора добивали светом своих лучей на дистанцию 35 кабельтов, что они собственно и делали, выступая в роли наводчиков для быстроногих «Новиков».

Стоило начаться стрельбе в районе залива, как до поры до времени прятавшиеся мористее крейсера начали потихоньку подтягиваться на огонек. Потихоньку — чтобы не попасть под горячий привет от своих же и не выдать себя противнику раньше времени искрами, что непременно начинали валить из труб при активном наборе скорости.

Так «Новик» выскочил наперерез отступающим истребителям 1-го отряда и поспешил выказать японцам все свое почтение частым огнем скорострелок с расстояния в полмили. Пускать на таких скоростях и в условиях очень ограниченной видимости торпеды никто не решился, дабы не выкидывать весьма ценные боеприпасы на ветер, потому исход дела решила именно артиллерия. И как могло быть понятно, основной скрипкой в данном столкновении выступал именно крейсер. Сперва огонь на пересекающихся курсах, а после разворот не способствовали прицельной стрельбе в первые минуты встречи. Зато потом разогнавшийся аж до 24-х узлов «Новик» в течение часа не выпускал противника из-под огня, потопив два истребителя. После гибели флагмана, остальные порскнули во все стороны, и потому артиллеристам крейсера пришлось довольствоваться всего еще одной победой. Правда, увлекшись обстрелом удирающего «Оборо», экипаж крейсера едва сам не поплатился за потерю бдительности. Как удалось выяснить уже после войны, в ту ночь команды «Акацуки» и «Касуми», пожелав помочь избиваемому собрату, подкрались на 3 кабельтова и пустили по одной мине в борт прущего по прямой «Новика». Но, видимо, вышел промах или торпеды просто не сработали, поскольку на самом крейсере эти атаки даже не заметили.

Немногим хуже оказался результат «Боярина». С него смогли обнаружить лишь один истребитель, который и забили сосредоточенным огнем. При этом гнали явно поврежденного в предыдущей схватке и потому не способного оторваться японца аж два часа, ведя огонь из носовых орудий, пока тот, уйдя из-за полученных повреждений кормой под воду, не потерял ход. Вот только похвастать трофеем капитану 2-го ранга Балку, Сергею Захаровичу, было не суждено — все попытки взять истребитель на буксир ни к чему не привели и спустя еще четверть часа «Инадзума» скрылся под водой, уйдя на дно вместе с запершимся во внутренних отсеках экипажем.

Самые же жирные цели выпали на долю «Изумруда» и «Жемчуга». Разгоревшийся на палубе «Каймона» пожар стал отличным ориентиром не только для «Разбойника», но и всех прочих участников боя. Правда, первым к гибнущему коллеге подоспел «Ики», команде которого частично удалось повторить успех русских наемников, отдававших предпочтение минным крейсерам. Именно одна из самоходных мин, выпущенных с авизо и попавшая в кормовую часть русского бронепалубника, заставила того бросить преследование и озаботиться вопросом собственного выживания. Что, впрочем, не помешало обозленным артиллеристам «Разбойника» всадить в приблизившийся на 4 кабельтова «Цукубу» аж два десятка снарядов — все же тот размерами был заметно крупнее истребителя, и потому попасть по нему было куда проще. Естественно, с японского авизо тоже ответили из всех стволов и потому на борту «стража залива» помимо борьбы с затоплением машинного отделения были вынуждены озаботиться тушением возникшего на верхней палубе пожара.

Так бы оба горящих японца и сумели уйти, но на их беду «на огонек» подтянулись аж два новейших крейсера. Обладая вдвое меньшим весом бортового залпа, нежели нагнавшие их «Новики», уже побитые авизо продержались под сосредоточенным огнем всего полчаса. Первой жертвой стал «Каймон». Уже будучи объятым пламенем от кончика носа до кормы, он потерял управление, мгновенно отстав от продолжавшего гнать полным ходом напарника и вскоре получил торпеду в борт. Минные офицеры какого из крейсеров отличились — узнать так и не вышло, поскольку с борта обоих «камушков» при проходе мимо полыхающего японца выпустили по две самоходных мины с расстояния в 3 кабельтова. «Ики» же оказался добит артиллерией. Активно маневрируя, он смог продержаться еще час, пока полностью не истратил запас плавучести и не завалился на правый борт, который к моменту гибели авизо напоминал швейцарский сыр от обилия пробоин. Ну а с первыми лучами солнца все «охотники» принялись подползать к заливу, в надежде поскорее попасть в заботливые руки рабочих судоремонтного завода и зализать полученные в боях повреждения, передавая пальму первенства начавшим вытягиваться на большую воду крейсерам 1-го ранга.

Глава 3.2

В разы менее результативным, что для одной, что для другой, стороны оказался налет поддерживаемых «Чихайя» дюжины миноносцев 1-го класса на Порт-Артур. Решивший не рисковать Макаров приказал загнать все крупные корабли на внутренний рейд, взяв не сильно широкий проход под прицел всех возможных орудий и прожекторов, так чтобы светом последних отпугнуть противника. Все же здесь оказались сосредоточены весьма специфические корабли, которые вскорости должны были понабиться ему в целости и сохранности в других местах, и потому возможный риск повреждения кого-либо из них было решено свести к минимуму. Разве что дюжина старых миноносок, переквалифицированных в рейдовые тральщики, не представляли собой особой ценности. Но да на них и японцы не стали бы тратить самоходные мины, с легкостью расстреляв утлые суденышки из орудий. Впрочем, даже такие устаревшие малыши являлись боевыми единицами, терять которые по дурости не стал бы ни один флотоводец. Потому единственный проход на внутренний рейд оказался под прицелом еще и шестнадцати орудий кораблей 1-го дивизиона канонерских лодок, в который вошли все броненосные «малыши».

Впрочем, пострелять не пришлось даже им. Как так произошло, что русские с японцами смогли каким-то чудом пересечься на столь солидных водных просторах и при такой тьме, осталось загадкой мироздания. Но тут же вспыхнувшая между четверкой «быстроходных» крейсеров пограничников и миноносцами 17-го отряда перестрелка, стоила японцам потери одного корабля, который из-за полученных повреждений затонул уже ближе к утру в окружении своих собратьев по классу. А русские, получив пару горячих приветов от обнаружившейся неподалеку «Чихайи», поспешили уйти в темноту, на чем собственно и закончился ночной бой у Порт-Артура. Как японцы смогли лично убедиться — каких-либо целей на внешнем рейде не имелось вовсе, а соваться под шарящие по воде лучи десятка прожекторов и прицелы орудий береговых батарей, дураков не имелось. Потому, так и не выстрелив ни одной мины, все три отряда миноносцев отвернули обратно к главным силам. Было пытавшиеся преследовать противника пограничники, потеряли японцев уже через полчаса, вернувшись к 8 утра в родную гавань ни с чем.

Примерно к этому же времени на вышедшей в разведку 1-ой бригаде крейсеров Тихоокеанского флота разглядели прямо по курсу многочисленные дымы, и вскоре смогли опознать идущих навстречу японцев. Также отправленные своим командующим в разведку бронепалубные крейсера 3-го боевого отряда вице-адмирала Дева должны были оценить ночные достижения миноносников, но вставшие у них на пути русские заставили отказаться от продолжения полученного задания.

Если в большей части флотов мира «эльсвики» вполне неплохо смотрелись бы на фоне бронепалубных крейсеров прочих типов, то у русских, как и у англичан, выявилась необузданная тяга к гигантомании — у каждых по собственным причинам. Потому даже самый крупный и сильный японский бронепалубник не менее чем на треть уступал любому русскому «шеститысячнику» по всем характеристикам, за исключением разве что скорости. Хотя в случае с их новейшими башенными крейсерами, даже последнее превосходство сходило на нет, поскольку те в случае крайней нужды могли выдать и 24 узла и даже несколько больше. А ни один из имеющихся в японском флоте «эльсвиков» уже не был способен продемонстрировать такую же прыть. Потому стоило на «Касаги» опознать идущие навстречу корабли, как вице-адмирал Дева поспешил отдать приказ о развороте всем вдруг и дать полный ход для отрыва от превосходящих сил противника. Сделал он это, стоило отметить, как нельзя вовремя, так как оказавшийся концевым флагман 3-го боевого отряда к моменту окончания поворота оказался всего в 50 кабельтов от накатывающего паровым катком броненосного «Витязя». Огонь же с обоих кораблей открыли, когда дистанция сократилась до 45 кабельтов.

Прекрасно зная характеристики и возможности входящих в его отряд крейсеров, 1-й младший флагман дивизии крейсеров Тихоокеанского флота, капитан 1-го ранга фон Эссен, едва снаряды, посылаемые из носовых орудий «Витязя», начали ложиться почти вплотную к корме замыкающего японца, поспешил отдать приказ своим мателотам выстроиться строем фронта, чтобы увеличить количество участвующих в обстреле орудий вчетверо. Если уж его броненосный крейсер потихоньку нагонял противника, то способные выдать на два узла больше бронепалубники имели куда больше шансов выйти на дистанцию уверенного поражения.

К тому моменту как на горизонте показались основные силы японского флота, дистанция между двумя отрядами крейсеров застыла на значении в 37 кабельтов, а количество выпущенных обеими сторонами снарядов перевалило за 1000 штук. По всей видимости, не желая подставлять под огонь лишь один замыкающий крейсер, командующий японского отряда также выстроил свои силы строем фронта, начав отстреливаться уже из четырех восьмидюймовок, не считая вчетверо большего количества орудий меньшего калибра. А восемь дюймов даже для броненосного «Витязя» являлись весьма серьезным аргументом, чтобы заставить Николая Оттовича задуматься о том, а стоит ли овчинка выделки. Все же их отправляли на разведку, а не топить японские бронепалубники. К тому же, насколько он был в курсе, оба сухих дока судоремонтного завода оказались зарезервированы для двух же торпедированных во время ночного боя, но оставшихся на плаву крейсеров. Потому, в случае получения подводной пробоины одним из его кораблей, ждать возвращения того в строй можно было очень долго, чего не хотелось бы. Но и отпускать попавшегося на глаза противника не было никакого желания!

И все то время пока капитан 1-го ранга терзался сомнениями, погоня продолжалась, как и огонь, ведшийся обеими сторонами. Впрочем, в отличие от противника, равномерно распределившего цели, фон Эссен приказал работать парами всего по двум кораблям, чтобы все же перевести количество в качество. Но пустить кого-либо на дно, его отряду было не суждено, хоть в кормовой части одного из японских крейсеров и произошел сильный взрыв, выведший из строя орудие главного калибра, а второй вроде как имел небольшой крен на правый борт. Сперва «Олег», единственный крейсер отечественной постройки в его отряде, получил под скулу 203-мм фугас и был вынужден сбросить скорость до 15 узлов, тут же начав заметно отставать, а затем и два огромных фонтана воды вставших примерно на полпути между перестреливающимися крейсерами, давшие понять, что вскоре к делу могут подключиться «тяжеловесы», заставили вытащенного едва ли не за уши на ныне занимаемую должность фон Эссена отдать приказ на разворот все вдруг и отход к Дальнему. Тем более, что еще одна четверка японских бронепалубников, ранее пребывавшая при броненосцах, устремилась навстречу, дабы бросить тяжесть своих снарядов на весы противостояния. Тягаться же с вдвое большим количеством противников в планы капитана 1-го ранга точно не входило. Ему и так по возвращении должно было перепасть начальственного гнева за полученное «Олегом» повреждение, тем более, что это был далеко не единственный снаряд поразивший корабли его отряда. Как бы сильно ни удалось им повредить японцев, игра отнюдь не шла в одни ворота. Так только «Витязь» получил в общей сложности 9 попаданий, два из которых приходились на восьмидюймовые фугасы. Стоило это кораблю одной вышедшей из строя шестидюймовки и трех убитых матросов, но, в отличие от «Олега», в скорости он не потерял, да и в сухой док не просился. На остальных крейсерах тоже время от времени происходили вспышки от разорвавшихся снарядов, впрочем, не сильно повлиявших на силу ответного огня. Однако с погоней пришлось завязывать и приступать к выполнению основной задачи. Отправив «Варяг» и «Аскольд» в обход японских крейсеров, чтобы разведать количество броненосных кораблей в японской колонне, своим флагманом фон Эссен прикрыл хромающего «Олега», полагая, что подобных сил окажется достаточно, чтобы отбиться от японских бронепалубников, сунься они в погоню. Все же тем тоже пришлось не сладко и, как минимум, два сильнейших корабля этого класса, из числа находившихся в японском флоте, оказались повреждены достаточно сильно, чтобы не помышлять о дальнейшем ведении боевых действий. Еще кого-то японцы непременно должны были отправить, чтобы отогнать разведчиков. А с остальными даже их пара могла справиться, пусть и не играючи. Так они и вернулись к заливу двумя парами, сопровождаемые на почтительном расстоянии японскими крейсерами, что поспешили сменить курс, стоило в пяти кабельтовых по их курсу встать двум огромным фонтанам воды от упавших в море 305-мм снарядов. Вот только русских броненосцев, на рандеву с которыми и подтягивались корабли 1-го и 2-го боевых отрядов японского флота, разглядеть с бортов крейсеров так и не смогли. Нет, то, что над заливом висели многочисленные черные тучи угольного дыма, было заметно хорошо. Но вот их источники не просматривались вовсе. А это, как и все неизвестное, несколько нервировало. Не могло не нервировать. Тем не менее, не смотря на все смерти и потери, понесенные обеими сторонами с начал этих суток, светлый день не подошел даже к полудню, да и основным силам флота пока еще предстояло сойтись в первой сшибке. Во всяком случае именно так полагал вице-адмирал Того. Вот только его намерения далеко не в полной мере разделял другой вице-адмирал — Макаров.

Слишком много нового пришло на флот в последние десятилетия, чтобы не быть использованным в начавшейся войне. Беспроводной телеграф, оптические дальномеры, скорострельные орудия, самоходные мины, керосиновые двигатели. Да, наука не стояла на месте, выдавая на гора все новые средства способствующие скорейшему уничтожению противника. И апогеем всего этого лично для себя Степан Осипович полагал появление на свет подводных лодок. Не тех крохотных скорлупок Джевецкого на педальном приводе, а настоящих подводных миноносцев, способных подобраться не замеченными едва ли не вплотную к ничего не подозревающей жертве и всадить той в борт торпеду. Как военный моряк отличившийся применением в боевых действиях именно миноносных сил, он прекрасно осознавал всю необходимость нахождения во флоте подобных кораблей. Но, как командующий Тихоокеанским флотом, откровенно боялся наступления эры подводной войны. Ведь небольшая и дешевая на фоне крейсера или броненосца подводная лодка могла пустить на дно любой из ныне существующих кораблей. И никто не смог бы помешать подобному кораблю выполнить то, для чего он создавался. В результате в одночасье практически обесценивались все эти великолепные броненосные гиганты, утыканные десятками мощнейших орудий. Радовало же в складывающейся ситуации только одно — именно его противнику сегодня предстояло познать на собственной шкуре весь ужас от приходящей из под воды смерти.

В то время как не смыкавшие глаз всю ночь «сторожа» и «охотники» подтягивались к военной гавани, а крейсера 1-ой бригады уходили на поиски главных сил противника, от причальной стенки судоремонтного завода в сопровождении рейдового буксира и пары тральщиков отчалили подводный миноносец № 113 и уже куда больше напоминающая своим видом классическую подводную лодку двух грядущих мировых войн «Минога», находящаяся под командованием капитана 2-го ранга Беклемишева, Михаила Николаевича, которого, не будь провалившегося в прошлое Ивана Ивановича и всех внесенных им изменений, можно было бы назвать отцом отечественного подводного флота. Да, подводные лодки, как боевые корабли, появились задолго до поступления Беклемешева на службу, но создал отечественную школу подводников именно он.

Откровенно говоря, Михаил Николаевич оказался изрядно ошарашен, когда после возвращения из командировки в САСШ, где он знакомился с состоянием дел в «Holland Torpedo Boat Company», считавшейся одним из лидеров в деле создания подводных кораблей, в один из ничем не примечательных дней его пригласили на Невский судостроительный и механический завод, чтобы продемонстрировать уже наполовину законченную строительством отечественную подводную лодку. Даже две лодки! И ведь Бубнов с Горюновым, входившие вместе с ним в комиссию по проектированию подводной лодки, в свое время ни единым словом не дали понять, что уже не первый год сотрудничают с этим заводом по теме конструирования подводных миноносцев! Более того! В то время как он искренне завидовал Холланду, сумевшему построить и спустить на воду аж две действующие подводные лодки, в родном отечестве уже как полтора года в большой тайне учились ходить под водой на куда лучшем представителе этого типа кораблей, скрывающимся за непримечательным названием миноносец № 113. Именно на нем, кстати говоря, сам капитан 2-го ранга Беклемешев и совершал свои первые погружения, пока на воду не спустили «Миногу» с «Дельфином». А после миноносец № 113 бесследно исчез вместе со своим командиром и оказался обнаружен Михаилом Николаевичем, прибывшим в Дальний вместе с разобранной «Миногой», уже здесь. Здесь же он, наконец, познакомился со своим учителем, прежде хранившим в тайне не только свое имя, но и скрывавшим под тряпичной маской лицо. Георгий Фёдорович Керн! Тот самый отставной капитан 2-го ранга, что стал олицетворением минной войны на море! Радости Беклемешева не было предела, ведь у него успело накопиться столько тем для разговоров с действительно понимающим человеком, что не хватило бы и недели, дабы обсудить их все. Но уже после первого «вечера встреч» пришло понимание, насколько сильно он не хочет знать, откуда у Георгия Федоровича взялся столь богатый опыт и столь обширные знания, связанные, в том числе, с поражением кораблей торпедами при стрельбе из-под воды. Тем не менее, учиться у подобного специалиста требовалось. Именно требовалось! Дух близкой войны буквально витал в воздухе и, судя по проделанной страной подготовке, спустить все на тормозах виделось уже невозможным, чтобы «закипающий котел» не взорвался от избыточного внутреннего давления. Да и его «Минога» сразу по прибытию в кратчайшие сроки оказалась помещена на один из стапелей, где в обе половины корпуса начали с немыслимой скоростью загружать демонтированное на Балтике оборудование.

Полтора месяца ушедшие на полную сборку «потаенного корабля» и еще столько же потребовавшиеся для многочисленных проверок и доработок, прошли, как одно мгновение. Во всяком случае, так виделось сейчас, когда он вел свой корабль на боевую позицию для встречи врага. Врага, не уступающего тем грандиозным силам, что смог стянуть на Дальний Восток отечественный флот. И вот теперь двум капитанам 2-го ранга предстояло изрядно помочь вице-адмиралу Макарову или пристыжено вернуться в родной порт ни с чем, тем самым расписавшись, как в собственной некомпетентности, так и бесперспективности подводных миноносцев. Но в последнее Михаил Николаевич не верил ни секунды, а с отсутствием веры подводников в собственные силы ему, еще до выхода, обещал разобраться Керн. Разобраться самым показательным способом. И не верить ему почему-то не возникало даже мысли. Уж больно взгляд у вернувшегося на царскую службу кондотьера был спокоен. Такой, будто ему уже не единожды приходилось проделывать то, что ожидал от них здесь и сейчас Степан Осипович. Причем именно данная мысль, от которой Беклемешеву никак не удавалось избавиться, пугала куда больше скорой встречи с врагом. Слишком много при весьма странных и невыясненных обстоятельствах погибло за последние годы кораблей по всему миру. Да и мастеровые на Невском судостроительном заводе как-то при нем обмолвились, что в первый раз они тоже строили две подводные лодки. Так что у копии сто тринадцатого, если все было именно так, как полагал капитан 2-го ранга, оказалась поистине безумная жизнь. Как и у экипажа этого «безымянного» подводного миноносца. И история их похождений вряд ли когда-либо имела шанс на появление на свет, так как могла спровоцировать, как минимум, глубочайший политический кризис мирового уровня. Но вот их первый бой со временем непременно обязан был войти в учебные пособия офицеров всех флотов. Дело оставалось за «малым» — не ударить лицом в грязь.

К сожалению, столь долго и тщательно сохраняемое в секрете оружие, могло выстрелить внезапно лишь один раз. Командующий Тихоокеанским флотом не сомневался, что в данный момент за всей акваторией порта ведется пристальное наблюдение не одним десятком пар глаз принадлежащих шпионам всех мастей. Возможно, большая часть из числа этих потенциальных наблюдателей не смогла бы ничего понять, увидев небольшое судно, едва торчащее над водой. Но считанные единицы истинных профессионалов имели все шансы опознать подводные лодки, существование которых не являлось тайной за семью печатями. И даже оставшийся на Балтике «Дельфин» уже не единожды успел промелькнуть на страницах газет и журналов, демонстрируя, что Российский Императорский Флот также идет в ногу с последними мировыми веяниями в деле кораблестроения. Но две прочие подводные лодки, между прочим, только две недели как официально принятые в состав флота, скрывали до последнего момента, для чего учебные выходы они осуществляли лишь в ночное время, а работавшие на сборке «Миноги» мастеровые вынуждены были с момента прибытия в Дальний квартировать на судне принадлежащем частному пароходству «Иениш и Ко». Да и разведслужба флота совместно с пограничниками и жандармами, начиная с ноября 1903 года, устроили такой террор по отношению к всевозможным любопытствующим личностям, что многочисленные шпионы, которыми, несомненно, кишел Дальний, на время свернули свою деятельность и легли на дно. Не все, естественно, но многие. Вот для самых упертых или же умелых нынче и была устроена демонстрация выхода на боевую позицию самых настоящих подводных лодок.

Все равно надолго сохранить секрет их пребывания в Дальнем не представлялось возможным. А потому Степан Осипович решил сам сыграть на опережение и напугать супостата сим новейшим оружием, фигурально выражаясь, до мокрых портков. То, что эскадренному сражению быть, он нисколько не сомневался. Японцы попросту не могли не проверить на прочность русский флот в ближайшее время, раз уж организовали нападение еще до того, как информация о начале войны стала достоянием общественности. Все же это им в первую очередь требовалось установить контроль над акваторией Желтого моря, чтобы безбоязненно подвозить войска поближе к будущему сухопутному театру боевых действий. А боеготовый Российский Императорский Флот мешал данному обстоятельству самим фактом своего существования. Посему его надлежало, либо пустить на дно, что виделось малореальным; либо запереть на базах, во что не верилось в силу наличия столь «беспокойного» командующего, как вице-адмирал Макаров; либо нанести кораблям весьма серьезные повреждения, чтобы русские и сами думать забыли об организации активных действий на море, что вилось вполне достижимым в силу превосходства японских броненосцев над русскими. Это у японцев в этом краю света имелось огромное количество судоремонтных мощностей и припасов, позволяющих относительно быстро вернуть корабли в строй после пребывания в эскадренном сражении. Россия же похвастать подобным никак не могла. Даже с учетом всех приложенных усилий, возможное восстановление побывавшей в бою эскадры, могло растянуться на непозволительно долгое время, что противник, несомненно, должен был учитывать в своих планах на войну.

И вот тут, по мнению вице-адмирала, на первый план выходили всего две наиглавнейшие потребности его флота. Во-первых, сражение требовалось вести так, чтобы гарантированно пустить на дно хотя бы один, а лучше, два корабля противника, дабы ремонтировать тем уже было нечего. Во-вторых, японцев требовалось отпугнуть от русских границ, тем самым выигрывая столь необходимое для последующего ремонта время.

Выполнение первого условия, несомненно, лежало на плечах экипажей броненосцев, крейсеров и миноносцев. Ведь гоняться за крадущейся под водой подводной лодкой японцы точно не смогли бы по причине невозможности ее обнаружения. Потому ход сражения выстраивали действия колонн броненосцев, отрядов крейсеров, и стай миноносных кораблей. А вот выполнение второго условия большей частью вице-адмирал возлагал на страх противника перед подводными лодками, для чего последним в ближайшее время требовалось продемонстрировать свою состоятельность исключительно удачной стрельбой. Впоследствии можно было, или даже необходимо было, раструбить на весь мир об успехе подводников. Да еще и приукрасить, чтобы максимально усилить эффект внушаемого ими страха. Все же, ни Того, ни он сам, совершенно точно не стал бы гнать свои корабли на убой, зная, что где-то там впереди их ждет незаметно крадущаяся под водой гарантированная смерть. Конечно, те же подводные мины были известны уже не первое десятилетие. Но они являлись, так сказать, уже привычным злом. А вот зубастые подводные корабли пока что виделись совершенно другим делом. Так что Керну и Беклемешеву предстояло не столько потопить хотя бы один вражеский корабль, сколько выиграть время всему флоту для восстановления после первого раунда. Но и от первого пункта Макаров тоже не отказался бы и потому указал подводникам квадраты патрулирования там, откуда он сам бы принялся бить по заготовленной приманке, в роли которой выступала батарея на Саншандао, ранее являвшаяся башней главного калибра броненосца «Император Николай I», за что и получила негласное наименование «Николаевская», тогда как вторая по аналогии — «Александровская». Все же заявившись к Талиенвану всеми силами, и, не обнаружив достойного противника, командующий японской эскадрой не мог не попробовать уничтожить сильнейшую батарею береговой обороны, раз уж противник предоставлял ему подобную возможность. Во всяком случае, сам Макаров, несомненно, предпринял бы подобное действо, опасаясь разве что возможных минных полей и потому приказал бы начать обстрел с наибольшей доступной его артиллеристам дистанции. Именно по этой причине подводникам было приказано затаиться в шести милях юго-восточнее Саншандао и поджидать прихода японских тяжеловесов, полностью игнорируя иные корабли. Что они и выполняли нынче со всем старанием. А уж если противник окажется излишне прозорливым, либо информированным, либо просто везучим, то всегда можно было склонить его в нужную сторону с помощью главных сил флота, раз уж им все равно сегодня предстояло поучаствовать в сражении.

Погрузившись на перископную глубину минут за двадцать до того как мимо прошли возвращающиеся в залив крейсера Эссена, подводная лодка № 113, время от времени подрабатывая винтом, зависла на месте на долгих два часа, игнорируя вертящиеся на удалении пары миль бронепалубные крейсера. Уж что-что, а силуэты кораблей японского флота офицеры подводники знали назубок и потому даже могли определить, кто именно заскочил к ним на огонек. Но все имеет свойство заканчиваться. Так и время подхода основных сил эскадры Того вышло. Ровно в 10:52 флагманский броненосец «Микаса» открыл огонь по Саншандао с расстояния в 5 миль, а следом за ним заговорили орудия еще десятка броненосных кораблей. А маленький безымянный подводный хищник двинулся на пересечение растянувшейся и скинувшей скорость колонны главных сил японского флота, чтобы продемонстрировать, кто нынче на море хозяин.

В отличие от подводной лодки «Холланд», уже как несколько лет покоящейся на дне морском, ее русские аналоги не несли динамитных пушек, зато могли похвастать аж двумя торпедными аппаратами. Правда, для небольших 381-мм самоходных мин, стоящих на вооружении Российского Императорского Флота. Зато на внешних подвесках оба построенных по одному проекту корабля могли таскать мины любого типа и размера. Именно с них в сторону попавшего в окуляр перископа броненосного крейсера и устремилась пара 450-мм торпед, теоретически способных преодолеть аж 11 кабельтов на скорости в 25 узлов. Как Керн ни гнал вперед свою подлодку, выжимая из аккумуляторов все, что можно, к моменту выхода той на предельную дальность торпедного пуска шестой броненосец японцев уже прошел мимо, начав удаляться, а в прицел принялся заползать идущий следом броненосный крейсер.

Время, потраченное на расчет ставшего уже столь привычным торпедного треугольника, дало возможность проскочить точку встречи корабля с торпедой еще двум вымпелам, подставив под удар броненосный крейсер 1-го класса «Якумо». Но и он оказался отпущен с Богом, поскольку ограничиваться пуском лишь пары «рыбок» с внешних подвесок Георгий Федорович не собирался. К сожалению, статистика показывала, что 40 % торпед отклоняются от курса сразу после выхода из минного аппарата или схода с направляющей. Из оставшихся 60 % примерно половина могли не сработать или утонуть по пути. Остальные 30 % теоретически имели шанс поразить противника, но тут вступала в свои права ее величество математика и аналитические возможности командира лодки. Правильно ли он определил курс, правильно ли определил скорость и расстояние, правильно ли рассчитал угол и вывел свой корабль на этот самый угол. А ведь свое воздействие оказывали еще множество прочих факторов! Одним словом, даже для очень хорошего подводника результативность в 30 % являлась верхом мастерства по не зависящим от него причинам. Керн же был не просто хорошим. Он был лучшим! Лучшим во всем мире! И еще его научили ждать. Потому все четыре подготовленные к пуску торпеды ушли к предпоследнему в колонне броненосному крейсеру «Токива». Отстрелив 450-мм самоходные мины Шварцкопфа, Керн выждал положенное время и дал команду на пуск из обоих носовых аппаратов разом. Спустя какую-то долю секунды подводную лодку здорово встряхнуло, и она привычно начала проваливаться на глубину из-за приема в освободившиеся от своего смертоносного груза минные аппараты воды. По этой причине о своем успехе или неудаче он мог судить исключительно по звуку — расстояние до цели составляло четыре с половиной кабельтовых, а вода являлась отличным проводником звука.

— Оно того стоило, — тихо произнес Керн, как только по небольшому замкнутому пространству центрального поста разнесся гул отдаленного подрыва. Не единожды он задавался вопросом, почему он пошел за Иенишем, почему не покинул его компанию после первой войны. И вот теперь он, наконец, получил столь долгожданный ответ на мучавший его годами вопрос. Ради этого звука «бум-м-м», что разнесся под водой на многие мили, он и служил под началом человека, что согласился запятнать собственную честь ради помощи своей стране. Не заметной со стороны и не известной обычному обывателю помощи. Зачастую даже порицаемой в просвещенном обществе из-за методов ее оказания. Помощи, что привела лично его в этот самый день к перископу одной из немногих существующих в мире боевых подводных лодок. Лодки, что открыла официальный счет побед подводного флота над надводным. — Статистика статистикой, а мастерство не пропьешь! — хмыкнул он после того, как спустя еще четверть минуты до подлодки донесся еще один характерный «бум-м-м», сигнализирующий о том, что половина выпущенных торпед угодили точно туда, куда их и направила длань капитана 2-го ранга Георгия Федоровича Керна. И теперь ему, в зародыше задушив желание полюбоваться на дело своих рук, предстояло увести лодку на глубину, предоставив дальнейшие танцы с противником основным силам флота.

То, как началась эта война, мягко говоря, очень не нравилось вице-адмиралу Того. Ставка на неожиданный ночной удар множеством миноносцев не оправдалась от слова совсем. Более того, судя по поступившим докладам, русские их ждали. Не вообще, а именно этой ночью. Ждали и готовили собственную западню, стоившую его флоту четверти истребителей миноносцев, которые так и не вернулись с боевого выхода. Конечно, оставалась небольшая надежда, что кто-то заблудился или потерял ход в силу полученных повреждений и сейчас дрейфует где-то в водах Желтого моря. Но надежда сия, следовало отметить, была очень слабой. Однако верить хотелось в лучшее, и он верил.

Не столь драматичная, но тоже неприятная ситуация произошла с высланными на разведку крейсерами 3-го боевого отряда. Все же русские не были китайцами и не экономили на флоте так, как последние. Вследствие чего теперь японский флот попадал в ситуацию обратную той, что складывалась десять лет назад, когда китайские крейсера вдвое уступали по размерам и боевым возможностям их японским визави. Теперь же то же самое можно было сказать о бронепалубниках Объединенного флота. Слишком большие, слишком зубастые и слишком быстрые бронепалубные крейсера 1-го ранга получил русский флот в последние пару лет. И, как показал недавний бой, русские знали, что делали, заказывая именно такие корабли. Что один на один, что отряд на отряд, даже самые лучшие японские бронепалубники во всем проигрывали русским, отчего теперь предстояло думать о возможности прикрытия их, как минимум, одним броненосным кораблем. Броненосным кораблем, каждый из которых был столь необходим в линии!

Но куда больше незавидной судьбы истребителей и крейсеров командующего беспокоила картина открывшаяся его взору на подходах к заливу Талиенван. Его никто не встречал! А ведь после столь активного противодействия легких сил, он не сомневался в получении не меньшего отпора от главных сил вражеского флота. Но море оказалось пусто! Лишь в глубине залива в небе клубились черные облака многочисленных дымов. И это заставляло крепко задуматься! Все же вице-адмирал Макаров не был дураком и, располагая информацией о приближении японского флота, не стал бы бросать на произвол судьбы вынесенные на острова батареи крупнокалиберных орудий. Сколько бы кораблей в море ни стоило каждое из них, сосредоточенный огонь двух дюжин только двенадцатидюймовок, не говоря уже о многих десятках пушек меньшего калибра, не смогла бы пережить ни одна батарея береговой обороны, брошенная своим флотом на произвол судьбы. И припоздниться с выходом русский командующий тоже никак не мог — слишком много времени прошло с тех пор, как его крейсера обнаружили японские броненосцы. Потому в данной ситуации оставалось лишь предполагать, что русские успели выставить минные поля и, прежде чем ввязываться в грандиозную драку, ждут первых результатов подводной войны. Именно по этой причине перед броненосцами были пущены крейсера 5-го боевого отряда, да и дистанция открытия огня по батареям Саншандао была определена в 45 кабельтовых, являвшейся практически предельной для шестидюймовых пушек. Выбрасывать дорогущие снаряды в белый свет как в копеечку и тратить не сильно высокий ресурс стволов, не было никакого желания. Но, и те, и другие, стоили куда меньше самих броненосцев и к тому же имелись в арсеналах, тогда как новых кораблей взять было неоткуда.

Наверное именно поэтому поступившее сообщение о подрыве «Токивы» аж на двух минах в некоторой степени даже успокоило вице-адмирала Того. Не было никакой мистики в поведении врага, не было никакой хитроумной ловушки. Все оказалось именно так, как он и предполагал — русские угадали с направлением удара и умудрились в кратчайшие сроки выставить минное поле там, где надо. А ему в свою очередь повезло провести по самому краю этого поля большую часть кораблей линии. Правда теперь следовало крепко задуматься о том, как довести подорванный броненосный крейсер до ближайшей базы флота и при этом отбиться от русских, которые, он в это верил, только и ждали подобного момента, чтобы выдвинуть свои броненосцы на то самое рандеву, к которому столь активно призывал их сам Хэйхатиро Того.

— Теперь и нам пора, — с некоторым опозданием в точности повторил мысли японского вице-адмирала Степан Осипович, закончив читать сообщение о подрыве одного из кораблей противника поступившее с батарей береговой обороны. Все то время, пока японцы вели обстрел «Николаевской батареи», его броненосцы не стояли на месте, как то предполагал Того. Они на малом ходу нарезали круги по заливу, время от времени стравливая лишний пар, с тем, чтобы в самый ответственный момент не терять это самое драгоценное время на выборку якорей и разведение огня во всех котлах. И вот, то к чему люди и корабли готовились все последние годы, наконец, случилось — командующий повел их навстречу равному противнику. А впереди уже летели три крейсера 1-ой бригады вместе с дюжиной контрминоносцев сопровождавшие флагман флота и имевшие задачу смести с пути «тяжеловесов» всю японскую «мелочь» буде такая сунется к броненосцам.

Как и ожидалось, получивший аж две подводные пробоины «Токива» в одно мгновение превратился в гирю на ногах всего флота. Хоть англичане и построили действительно крепкий и живучий корабль, о чем свидетельствовало его нахождение на поверхности даже после получения столь тяжелых повреждений и затопления двух отсеков, творить чудеса они не умели. Получивший крен в 17 градусов на правый борт и сильно потерявший в скорости из-за оставления постепенно затапливаемой носовой кочегарки броненосный крейсер заметно сел в воду и с трудом выдавал 7 узлов. Потому, когда из залива показались крейсера и миноносцы русских, основной задачей всего японского флота стало недопущение их к столь ценному для страны кораблю, который еще можно было попытаться спасти. К тому моменту «Токива» в сопровождении четырех бронепалубников и двух отрядов истребителей уже с четверть часа как отползал на восток, подальше от столь негостеприимных вод, а оставшиеся десять кораблей линии с небольшим эскортом постарались стать непреодолимой стеной на пути русских. И Макарова, державшего флаг на «Богатыре», подобное положение дел вполне устраивало. Схождение основных сил противников заняло еще свыше часа, но уже в 12:42 со стороны русских раздались первые пристрелочные выстрелы, возвестившие о начале главного противостояния этого дня.

К немалому удивлению Того, во главе колонны своих броненосцев русские поставили не новейшие «Цесаревича» с «Ретвизаном», а «Петропавловск», который сами японцы относили к броненосцам 2-го класса, как и все корабли этой серии. По совокупности характеристик он уступал даже старейшим из японских броненосцев — «Фудзи» с «Ясима», хотя, несомненно, нашлись бы те, кто поспорил с этим утверждением. Прочие же превосходили русский головной броненосец почти в полтора раза только по водоизмещению. Тут, кстати, зеркально повторялась история с бронепалубными крейсерами, на которых не стали экономить русские. Японцы же в свою очередь не стали экономить на эскадренных броненосцах, так что флагманский «Микаса» по всем характеристикам умудрился превзойти даже лучший из броненосцев Королевского флота. С более же старыми и слабыми броненосцами русских, шедших в середине колонны, могли на равных бороться даже броненосные крейсера. Но вот пара замыкающих линию «французов», заставили Того изрядно напрячься, ведь если тот же «Петропавловск» обязан был стойко держать своей броней крупнокалиберные снаряды, то замыкавшие японскую линию крейсера тем же самым похвастать не могли. А ведь по «Ивате» и «Якумо» вскоре должны были начать бить из четырех двенадцатидюймовок по каждому. На тот момент Того еще не знал, что у Макарова, помимо установки пропустить японскую армию на континент, еще имелся приказ всеми силами сокращать поголовье японских броненосных крейсеров, дабы те не мешали русским рейдерам творить бесчинства на коммуникациях. Потому, получив информацию о расположении кораблей во вражеской линии, он и определил замыкающими сильнейшие броненосцы всего русского флота. И, что оказалось вдвойне приятно, прикрывающий отход своего подранка Того оказался вынужден принять бой на скоростях вполне доступных не столь быстроходным русским броненосцам. Степан Осипович в этот момент даже порадовался за то, что подводники не утопили, а именно подбили вражеский крейсер, чем сделали шикарный подарок всему флоту.

Вполне естественно, что первые снаряды, выпущенные с дистанции в 43 кабельтова, ушли в воду. Как и многие десятки последующих. Лишь когда расстояние между кораблями сократилось до 38-и кабельтов, на шедшем третьим «Севастополе» расцвел огненный цветок первого попадания, после чего снаряды посыпались на корабли обеих сторон с завидной регулярностью.

За последующие 38 минут вице-адмирал Того смог сделать следующие выводы: русские — это действительно не китайцы, — и стрелять, и держать удар умеют на порядок лучше; обучение комендоров нескольких кораблей сосредоточению прицельного огня на одном противнике — более чем возможно, о чем свидетельствовал его, то и дело вздрагивающий «Микаса», ставший мишенью для «Петропавловска» и орудий главного калибра «Полтавы». Видимо, прекрасно осознавая недостатки своих кораблей по сравнению с лучшими броненосцами японского флота, Макаров отдал приказ не распылять огонь, а стараться максимально быстро выбить конкретные корабли. Впрочем, орудия среднего калибра «Полтавы» с самого начала сражения имели своей целью державшегося за своим флагманом «Асахи», чтобы тот в свою очередь не мог обстреливать русский броненосец в полигонных условиях. Это что касалось организации флота, как коллектива людей. Но и «железо» не отставало от моряков. Не смотря на меньшие размеры и несколько более скромное вооружение, русские броненосцы, мало того, что оказались весьма зубастыми, так еще и не думали снижать набранного темпа, не смотря на получаемые в ответ удары, что уже успели, как разжечь пожары, так и вызвать затопления ряда отсеков на половине кораблей. И, конечно, ставить броненосные крейсера против полноценных броненосцев оказалось ошибкой. Точнее, в последнем пункте была не столько его ошибка, сколько удачный ход Макарова, что привел к обстрелу замыкающего «Ивате» аж парой сильнейших броненосцев. И попавший под раздачу броненосный крейсер смог продержаться всего 38 минут, после чего горящий, с частично выбитой артиллерией и разбитой прямым попадание бронебойного 305-мм снаряда машиной правого борта, сперва вывалился из строя, начав быстрое сближение с вражеской линией, а после, справившись с управлением, отвернул на восток и начал отползать подальше от терзающих его огнем своих орудий «тяжеловесов».

В отличие от броненосцев старых проектов, построенные французами стальные гиганты получили башни и вооружение, спроектированные с учетом установки на борту кораблей центральной системы управления артиллерийским огнем. Сколько в свое время курирующий этот вопрос Иениш высказал про себя нецензурных слов, стараясь совместить несовместимое — то есть ведение залпового огня из башен среднего и главного калибра! Но, окончательно упершись в стенку, вынужден был отступить и сделать все сложно и дорого. В результате каждый из двух восьмибашенных броненосцев получил по две СУАО. Первая, находящаяся под управлением старшего артиллерийского офицера, управляла стрельбой главного калибра корабля. Вторая же, отданная на откуп младшему артиллерийскому офицеру, связывала воедино башни орудий среднего калибра. И вот теперь результаты труда прожившего дополнительные десять лет капитана 1-го ранга Иениша показали себя во всей красе. Да, пришедшие на Дальний Восток накануне войны броненосцы не могли похвастать столь же серьезной выучкой экипажей, каковую демонстрировали местные «ветераны». Да, оставшийся без внимания противника «Якумо» за эти самые 38 минут успел изрядно испятнать «Цесаревич» опалинами и пробоинами десятков всаженных в его высокий борт снарядов. Да, даже сосредоточенным огнем два сильнейших русских корабля не смогли потопить значительно уступающий им по всем статьям крейсер. Но начало было положено и местами дымящиеся, пестрящие отметинами от вражеских снарядов «Цесаревич» с «Ретвизаном», как будто не обращая внимания на собственные повреждения, начали пристрелку по доселе остававшемся без должного внимания «Якумо».

Прекрасно понимая, что такими темпами русские один за другим пережуют все его крейсера, а после спокойно удалятся зализывать собственные раны в столь близкий Дальний, от последнего противоречия двух слов вице-адмирал даже сбился с мысли на пару секунд, Того вынужден был направить всю колонну в последовательный поворот, ибо как-либо передать сигнал на разворот все вдруг, более не имелось никакой возможности. Не один «Ивате» успел получить от своих противников. Остальным кораблям 1-го и 2-го боевых отрядов тоже досталось. Так на «Микасе» оказались разбиты обе мачты и сорваны антенны беспроводного телеграфа, что значительно усложнило отдачу приказов и прием сообщений. Потому, серьезно опасаясь возможной неразберихи, связанной с неправильным толкованием сообщений отдаваемых флажной азбукой или вообще неполучением приказа, он предпочел старый добрый метод лидирования, когда все последующие корабли совершали маневры вслед за флагманом. Благо, оставалось кого вести за собой. А заодно можно было собственными глазами оценить состояние своих кораблей, которое в последние четверть часа он представлял весьма смутно.

Отвернув от противника лево на борт, он с некоторым облегчением в сердце увидел, что русские не стали повторять его маневр и продолжили идти прежним курсом, так что в начавшемся весьма активно сражении должно было образоваться окно для перевода духа. По всей видимости, не только его людям и кораблям требовалась передышка. Впрочем, это было хорошо видно со стороны. С его стороны. Многочисленные пожары на русских кораблях и замолчавшие орудия лучше любых слов свидетельствовали о достойной работе артиллеристов Объединенного флота. Теперь оставалось оценить насколько сильно их состояние отличалось от такового японских броненосцев.

«Асахи», можно сказать, отделался легким испугом. Умудрившись выбить прямым попаданием центральный каземат «Полтавы» он остался под обстрелом всего четырех башенных шестидюймовок, что для такого гиганта не представляло серьезной угрозы. Ни больших возгораний, ни какого-либо крена заметно не было, что не могло не радовать. На удивление, державшийся следом «Фудзи» также не выглядел особо избитым, лишь потихоньку дымясь в паре мест. Но закончившиеся еще в первой трети боя снаряды и заряды, сложенные в кормовой нише башни, заставляли этот неплохой броненосец вновь и вновь возвращать орудия главного калибра в диаметральную плоскость, дабы осуществить их перезарядку. Увы, устаревшие барбетные, а не полноценные башенные, установки этого броненосца не оставляли иного выхода, отчего сильно страдала скорость ведения огня. А вот схожий с ним «Ясима», по всей видимости, отхватил за двоих. Даже за троих! Во время сближения, прохода и расхождения с этим броненосцем вице-адмирал Того успел рассмотреть, что по нему вели огонь аж с трех русских кораблей линии. Потому в его удручающем состоянии не было ничего удивительного. Заметно севший носом в воду и имеющий сильный крен на подбойный борт «Ясима» огрызался в ответ лишь из пары орудий среднего калибра и всего одной двенадцатидюймовки кормовой башни. В носовой же не осталось ни одного целого орудия — левое оказалось свернуто в сторону прямым попаданием 305-мм фугаса, а правое и вовсе срезало, отчего из амбразуры броневого колпака выступал на какие-то полтора метра обгрызенный «окурок». Знай командующий о подобном положении дел на «Ясиме», он тут же приказал бы капитану 1-го ранга Тацуто покинуть строй и укрыться за бортами менее пострадавших кораблей. Но свершилось то, что свершилось — броненосец надолго выбыл из игры. Зато «Сикисима», «Хацусе» и «Адзума» опять же остались практически невредимыми. И лишь флагман контр-адмирала Камимуры — броненосный крейсер «Идзумо», ставший мишенью для всех трех русских броненосцев с 254-мм орудиями главного калибра, тоже всем своим видом выказывал скорейшую потребность оказаться в руках тысяч рабочих судоремонтных заводов империи. Замыкавший же строй «Якумо» держался вполне молодцом. И если бы не поразивший его прямо на глазах командующего крупнокалиберный снаряд, что, продравшись сквозь броню носового каземата правого борта, вызвал невероятной силы внутренний взрыв, буквально испаривший этот самый каземат, то все выглядело бы совсем неплохо. Крейсер, слава богам, остался на плаву и даже не получил крена, когда в его борту образовалась огромнейшая прореха, но ремонтировать подобное повреждение требовалось долго. Непозволительно долго. Впрочем, этот день и даже этот бой все еще не закончился, потому гадать о том кому и какой степени ремонт вскоре должен будет нужен, являлось делом неблагодарным.

Практически одновременно с Того тяжело вздыхал находившийся по другую сторону Макаров, изучая повреждения проходящих мимо «Богатыря» кораблей. Что же можно было сказать? Японцы стрелять явно не разучились за прошедшее со времен войны с Китаем время. Что «Петропавловск», что «Полтава», лишились пары казематных шестидюймовок, а на последней к тому же заклинило кормовую башню главного калибра и одну из башен среднего. Про подводные пробоины и пожары можно было даже не говорить — все и так было видно невооруженным глазом. Чуть лучше обстояли дела на «Севастополе» и «Победе». Особенно на «Победе» стоявшей в линии напротив «Ясимы». Самый совершенный и забронированный из «Полтав» хоть сейчас мог продолжить сражение, ибо все полученные повреждения не оказали никакого влияния на боеспособность корабля. «Севастополю» повезло чуть меньше — одно из 305-мм орудий вышло из строя, но все остальное пребывало в относительном порядке, а горящую на корме палубу уже скоро должны были потушить. Зато сильно не поздоровилось «Сисою Великому» и «Ростиславу» — эти предок и потомок «Полтав» оказались вынуждены «боксировать» с не менее мощными кораблями, что достался «Петропавловску». Пережить бой они, конечно, пережили, но о продолжении не могло идти и речи. «Сисой Великий», судя по шикарному пожару, пожиравшему всю центральную часть корабля, полностью лишился казематных орудий. Да и на корму он присел заметно, что свидетельствовало о подводных пробоинах. А ведь Макаров помнил о не самой достойной защите от затоплений этого броненосца! Потому, едва поравнявшись с флагманом контр-адмирала Паренаго, командующий передал на него приказ немедленно возвращаться в Дальний и спасать корабль от затопления. Компанию же ему должен был составить «Император Александр II», у которого удачный выстрел с «Идзумо» привел к заклиниванию единственной башни, вдобавок к выбитым шестидюймовкам. Зато оба балтийских «тарана», благодаря полному броневому поясу, обошлись без подводных пробоин, хоть в паре мест в угольные ямы и начала просачиваться вода — там, где вдавленная в борт от ударов тяжелых снарядов броня повредила обшивку. «Ростислав» свои башни сохранил, но вот два из четырех орудий главного калибра оказались разбиты. Тем не менее, в отличие от своего флагмана, продолжать бой он еще мог. Оба же быстроходных броненосца, находящихся под началом вице-адмирала Безобразова, хоть внешне и выглядели побитыми, своей эффективности ничуть не утратили, а приободренные достигнутыми успехами экипажи и вовсе требовали «продолжения банкета», дабы довести свою работу до логического завершения с уходом вражеского корабля на дно. В результате образовалась ничья — с обеих сторон бой могли продолжить по шесть кораблей. Вот только для Макарова это означало лишить Тихоокеанский флот последних сил, так и не добившись ни одной неоспоримой победы, потому бросаться нахрапом на так же перестраивающегося для нового раунда противника, он спешить не стал. У японцев по результатам сражения набралось, как минимум, четыре инвалида, которых для погружения на морское дно следовало лишь слегка подтолкнуть. А потому вместо очередного схождения стенка на стенку следовало подумать, как наилучшим образом разыграть оказавшиеся на руках карты. Ох, как он в этот момент жалел, об отсутствии «Пересвета», «Осляби» и «Славы». Ведь, вновь связав уцелевшие вражеские броненосцы очередным боем, он получал возможность пустить эти могучие броненосные крейсера в обход, дабы те смогли беспрепятственно добраться до подранков. Но, чего не было, того не было. Зато в распоряжении имелись три крупных крейсера и дюжина контрминоносцев, а в Дальнем находились еще шесть крейсеров 2-го ранга и вдвое больше крупных миноносцев типа «Пернов». Собранные вместе эти силы вполне могли устроить противнику веселую ночь, отплатив ему той же монетой. Потому в Дальний ушел приказ на скорейшую подготовку всех требуемых сил к выходу в море, а оставшиеся броненосцы во главе с «Цесаревичем» потихоньку потянулись вслед оттягивающемуся противнику, дабы сохранять контакт до подхода подкреплений. Однако бой, как многие предполагали, отнюдь не закончился. Пусть на неопределенное время замолкли многочисленные орудия стальных гигантов, небольшие подводные хищники продолжили свою охоту, не желая привозить домой имевшиеся на борту торпеды.

В то время как намертво сцепившиеся корабли линии только начали друг друга терзать, на борту миноносца № 113 закончили перезаряжать оба торпедных аппарата. Всплыв на перископную глубину и с удивлением увидев, что дважды подорванный самоходными минами крейсер не спешит опуститься на морское дно, Керн приказал поднять шноркель и следовать за отколовшейся от основных сил группой крейсеров, организовавших охранный ордер вокруг «Токивы». К сожалению, его маленькая «пиранья» не отличалась особой прытью. Идя на керосиновых двигателях под водой, она могла выдать всего 6,5 узлов, чего оказалось недостаточно, чтобы нагнать уползающий на 7 узлах крейсер. Зато на поверхности она могла идти с максимальной скоростью в 8 узлов! Но в открытую преследовать на своей скорлупке крейсера, среди которых также мелькали истребители миноносцев, виделось изощренным способом самоубийства, ведь один единственный, даже самый маленький, снаряд попавший в лодку грозил гибелью, как самого корабля, так и всего экипажа. Потому, оставив дальнейшую судьбу своей первой жертвы на дело случая, капитан 2-го ранга направил корабль вдогонку основным силам японского флота. Он ни капельки не сомневался, что противостояние двух броненосных колонн закончится тяжелыми повреждениями далеко не одного корабля. Вот в образовавшейся впоследствии «мутной воде» он и собирался «половить рыбку». И надеялся, что Беклемишев, где бы тот сейчас ни находился, также сделает правильные выводы.

Как Георгий Федорович и предполагал, затянувшееся почти на час сражение выбило из строя почти половину кораблей. Но в данный момент, когда он, прильнув к окулярам перископа, определял дистанцию до оставленного в одиночестве и местами все еще горящего японского броненосного крейсера, явно потихоньку ковыляющего на соединение с первым подранком, все перипетии боя его не интересовали вообще. Куда больше ему хотелось знать скорость японца и его курс!

К сожалению, либо он ошибся в расчетах, либо обе мины оказались бракованные, но «Ивате», как шел, так и продолжил свой путь, даже не предприняв попытку увернуться от выпущенных по нему торпед. Двух последних торпед! На его борту люди, увлеченные борьбой за живучесть и наблюдением за ходом боя основных сил, попросту не заметили скользивший над поверхностью воды перископ и выпущенные по крейсеру мины. Что же, случалось и такое. Все равно экипаж миноносца № 113 сделал все, что было в их силах, дабы приблизить день победы отечественного оружия. Как сделал все возможное для того же самого экипаж «Миноги».

Придя в отведенный квадрат, Беклемешев оказался слишком далеко от главных событий этого утра. Естественно, вины капитана 2-го ранга в этом не было никакой. Просто так легли кости. Вот только оставаться в стороне он совершенно точно не собирался и повел свою подводную лодку на пересечение курса японской колонны. К сожалению, те имели слишком большой ход и проскочили мимо в каких-то полутора милях от его лодки. В этот момент Михаилу Николаевичу от обиды хотелось даже заплакать, что было совершенно невместно. Но смилостивившаяся судьба подарила подводнику второй шанс — примерно час спустя после начала сражения японцы отвернули и направились прямиком навстречу его затаившейся под водой «Миноге». Целых полчаса, не отрываясь от перископа, он шептал себе под нос — «Ну, идите сюда, идите мои дорогие, идите мои хорошие. Сейчас мы вас угостим от всей души. Только не сворачивайте. Идите.». То ли мантра сработала, то ли желание вице-адмирала Того увести свои корабли подальше от русских броненосцев, но к тому моменту, как японцы закончили сводить в единый отряд свои наиболее пострадавшие корабли, Беклемешев уже находился всего в десяти кабельтов от подставившего ему борт «Идзумо». Но броненосным крейсерам в этот день явно везло. Да, ему говорили, что в первую очередь следует выбивать именно эти корабли японцев, да они были меньших размеров, нежели эскадренные броненосцы, и потому обладали меньшим запасом живучести. Но Михаил Николаевич жаждал не только доказать состоятельность подводных лодок. Он желал продемонстрировать упертым адмиралам из-под шпица, что пришло время нового оружия, новых людей. А что как не потопление громадного броненосца могло стать наглядным доказательством оного?

Залп, произведенный с расстояния в 8 кабельтов, являлся третьей в его жизни стрельбой на столь большие дистанции. Причем во время учебной стрельбы, торпеды он пускал по неподвижной мишени. Да и то умудрился промазать тремя минами из четырех выпущенных в тот вечер. Но тогда был именно вечер, и темнота заметно влияла на точность прицеливания. Сейчас же день находился в самом разгаре, и потому свалить все на природные явления виделось невозможным. Две минуты тридцать три секунды — именно столько потребовалось двум 450-мм торпедам, чтобы преодолеть дистанцию. Но чуда не случилось. Время на часах уже перевалило за три минуты, а звука подрыва или вида поднявшихся у борта корабля фонтанов воды, на «Миноге» так и не дождались.

Потраченные на перезарядку торпедных аппаратов десять минут, на протяжении которых лодка продолжала двигаться вперед, позволили спастись не только «Ясиме», но и замыкавшему строй «Якумо». Зато упустивший сравнительно легкие цели Беклемишев умудрился оказаться на пути отходящих вслед за подранками главных сил Того. Ему даже не потребовалось особо разряжать аккумуляторы, чей заряд и так уже оказался выработан наполовину. Противник сам буквально влез под прицел. Четыре кабельтова, две торпеды и одна минута шестнадцать секунд решили судьбу сотен людей. Пораженный прямо в центр «Адзума», в отличие от своих одноклассников, не стал противиться судьбе и принялся быстро крениться на левый борт. Он еще даже умудрился продержаться на воде в течение получаса, сохраняя скорость всего броненосного отряда, но уйти далеко от Талиенвана, ему уже было не суждено. В 15:02, как отметил в бортовом журнале командир «Богатыря», капитан 1-го ранга Всеволожский, с японского крейсера начали спускать шлюпки, а еще через десять минут он перевернулся через левый борт и вскоре полностью скрылся под водой. Вот так наименее всех прочих пострадавший в артиллерийской дуэли, он первым из всех погиб, унеся с собой на дно триста семнадцать человек из состава экипажа.

Вообще, как впоследствии выяснилось, Михаил Николаевич, планировал торпедировать вражеский флагман, но тот на полпути сменил направление движения, видимо в ответ на маневрирование русской эскадры, так что выйти на дистанцию относительно успешного удара из-под воды удалось лишь на траверзе пятого корабля японской линии, а пустить торпеды только в замыкающий, которым и оказался броненосный крейсер.

Впрочем, даже получив преимущество в один вымпел линии, Макаров не стал форсировать события, прекрасно помня, какие корабли остались у противника, а какие продолжали находиться в кильватере «Цесаревича». Все же, положа руку на сердце, он сознавался самому себе, что, случись очередной линейный бой, и японцы, несомненно, одержат верх в силу солидного превосходства своих броненосцев. Как понимал это и вице-адмирал Того. Но последний также прекрасно видел, что победа над оставшимися русскими кораблями линии окажется для него пирровой, поскольку более некому будет прикрывать от многочисленных крейсеров и миноносцев то сборище побитых кораблей, что останется от его флота. Так они и продолжали держать курс на выход из Желтого моря еще в течение полутора часов, держась друг от друга на почтительной дистанции, пока к русским не подошло подкрепление.

Каковы бы ни были мотивы императора, желавшего запереть всю японскую армию на континенте, упускать подаренный судьбой шанс Степан Осипович не собирался. Развернув свои броненосцы в Дальний и выделив им в сопровождение два крейсера 2-го ранга из числа трофеев недавней войны с Китаем, все прочие силы он разделил на два отряда, задача которых сводилась к прорыву с наступлением темноты внутрь японского ордера. Туда, где под прикрытием бронепалубных крейсеров, истребителей и миноносцев, держали путь к своему спасению пострадавшие броненосные корабли, задачу уничтожения которых ему, между прочим, тоже ставили.

Естественно, соваться под торпеды японских миноносников на своих крейсерах Макаров не планировал. Они требовались исключительно для отвлечения внимания сторожей от скользящих над водной гладью миноносных кораблей, что с наступлением темноты должны были уйти в отрыв и, обогнув с обеих сторон японскую эскадру, атаковать ее на встречных курсах, в то время как крейсера принялись бы вести беспокоящий огонь с кормы. Так все выглядело в теории. На практике же вышло несколько иначе.

Опасаясь весьма возможных столкновений в столь скученном ордере, японцы не стали полагаться на тьму, а пустили в ход всю иллюминацию, что имелась на кораблях. Десятки прожекторов разрезали ночную темень и принялись шарить по сторонам, выискивая русские миноносцы. В ответ со стороны разделившихся на две пары русских же крейсеров 1-го ранга начали звучать частые выстрелы, но в силу слишком большого расстояния снаряды даже шестидюймовых орудий попросту не долетали до замыкающих ордер кораблей. Хотя какое-то внимание своими действиями они к себе привлекли. Тем не менее, истории послецусимской резни русских броненосцев, имевшей место уже в иной реальности, здесь не случилось. Слишком много японских кораблей сохранили боеспособность, и слишком малый опыт имелся у экипажей русских миноносных кораблей. Потому результаты ночного боя оказались несколько противоречивыми, так что каждая из сторон впоследствии объявила его своей победой.

Естественно, поначалу приписываемые себе моряками обеих сторон победы и достижения, как впоследствии оказалось, не имели ничего общего с реальностью. Так русские потопили столько японских крейсеров и броненосцев, что имейся таковое количество у Того в наличии, тот просто забил бы весь русский флот под воду одним тяжелым ударом. С другой стороны, японцы умудрились потопить аж 43 больших миноносца русских и, как минимум, два крейсера 2-го ранга. Что тут скажешь? Особенности ночного морского боя!

В действительности же все закончилось не столь кроваво, как то описывали непосредственные участники сражения. Получил торпеду в корму, но остался на плаву крепыш «Якумо». Специально или нет, но на пути еще одной торпеды, идущей в борт броненосного крейсера, оказался истребитель «Асасио». В результате подрыва корабль оказался сильно поврежден, полностью лишившись носовой оконечности, но сохранил положительную плавучесть и даже ход, что позволило ему, двигаясь кормой вперед, самостоятельно добраться до Чемульпо уже к концу следующего дня. Обзавелся очередным повреждением и многострадальный «Ясима», так что во избежание потери столь ценного корабля его тоже отправили в Чемульпо, где броненосец прилег на дно по соседству с торчащими из под воды обломками «Памяти Азова». Всего за три минуты исчез под волнами получивший аж два одновременных попадания «Хиэй», повторив незавидную судьбу своего предшественника. Для «эльсвика» вполне хватило бы и одной торпеды, но тут несостоявшемуся «Чакабуко» просто не повезло. В результате из команды этого крейсера спасенных не было вовсе. В противовес этому скороходу из трех пораженных самоходными минами японских истребителей ни один на дно не ушел. Во всяком случае, в ту же ночь. Так «Сиракумо» повторил судьбу «Асасио», но утром был обнаружен «Новиком» и затоплен собственной командой, а потерявший ход «Муракумо» удачно избежал обнаружения русскими крейсерами и на второй день был взят на буксир следовавшим из Чифу английским пароходом. Но из-за полученных повреждений вернуться обратно в строй ему было не суждено, и впоследствии пострадавший истребитель был разобран. Не пережил эту ночь и малыш «Чихайя». Причем, если судить по распространившейся информации о потоплении русских крейсеров, несчастное авизо могли пустить на дно свои же. Однако, холодные воды Желтого моря умели хранить тайну не хуже вод Тихого океана, и потому вскоре столь неприятные для японцев слухи сошли на нет. Тем более что и среди экипажей русских миноносцев и контрминоносцев нашлось, как минимум, трое претендентов на данную победу. Еще ряд повреждений от артиллерийского огня и столкновений получили девять миноносных кораблей Объединенного флота, но ничего, что не смогли бы исправить на верфях, не случилось. В Дальнем же на следующий день недосчитались трех контрминоносцев и семи миноносцев. При этом обратно домой были приведены на буксире изрядно побитых крейсеров 2-го ранга еще четверо, лишь один из которых являлся номерным миноносцем, а все прочие щеголяли теми или иными боевыми ранами. Не помеченным не остался ни один из кораблей принимавших участие в минной атаке.

Стоила ли игра потери не менее четвертой части миноносных кораблей эскадры, могло показать только время. С одной стороны, в Дальнем находились в постройке или ожидали своей очереди на сборку еще не менее двенадцати контрминоносцев. Да и лейтенантов прозябающих на берегу имелось в достатке, как и нижних чинов. Так что понесенные потери относились к числу восполнимых. Куда большей проблемой лично для вице-адмирала Макарова было распределение очереди на ремонт в один единственный крупный док. С другой стороны, понесенные потери не соответствовали нанесенному противнику ущербу, раз уж все японские броненосные корабли умудрились добраться до своих баз. Ну, за исключением «Ясимы» на неопределенное время застрявшего в Чемульпо. Причем этому многострадальному броненосцу посчастливилось разминуться с уходящей из корейского порта «Славой» на какие-то три часа. А ведь сильнейшему из русских броненосных крейсеров виделось вполне по силам завершить то, что начали его старшие товарищи. Но тут уже неимоверно повезло японцам. Хотя, как сказать, повезло? Заделывать многочисленные подводные пробоины и поднимать со дна в совершенно не подготовленном для этого порту здоровенный броненосец виделось задачей очень нетривиальной. Одним словом, помучиться японцам предстояло много и долго.

В результате, ни одна из сторон не добилась выполнения всех поставленных перед собой задач, не смотря на долгие годы подготовки к данному противостоянию. Японцам не удалось взять под единоличный контроль воды Желтого моря, тем самым срывая все сроки развертывания армии. Зато у них вышло наглядно продемонстрировать превосходство своих кораблей линии над русскими и изрядно понизить уровень опасения ввязывания в войну с европейской державой. Пусть и не без неприятных потерь. Намного больших, чем понес противник! Тем не менее, они хоть сейчас могли выставить на шахматную доску противостояния четыре практически не поврежденных броненосца, против такого же количества несколько более поврежденных русских, тогда как все остальные одноклассники требовали продолжительного ремонта. Так что в этом плане вице-адмирал Того преуспел. Русские же, умудрились разыграть партию двух заранее подготовленных ловушек не менее чем на 70 %. Во всяком случае «Асаму» и «Адзуму» можно было смело вычеркивать из списков противников, что виделось крайне позитивным с точки зрения ведения крейсерской войны у берегов и на коммуникациях противника. В ту же копилку можно было отнести факт нанесения значительных повреждений остальным четырем японским броненосным крейсерам. Все же без поддержки хотя бы одного из них даже четверка «эльсвиков» не отважилась бы лезть на «Россию» или «Рюрика» с их эскортами. Но вот потеря «Памяти Азова» в эти планы никак не входила, как и временное выбывание из игры почти всех броненосцев. Не оправдала возлагаемых надежд и засада на японских миноносников. Слишком многим удалось уйти, чтобы впоследствии тревожить главные силы русского Тихоокеанского флота неожиданными ночными атаками. Все же Дальний, это вам не Порт-Артур с его узким горлышком единственного прохода. Акватория залива Талиенван никак не способствовала сбережению кораблей от минных атак, так что в этом плане японские миноносцы виделись даже большей угрозой, нежели японские броненосцы. Потому экипажи сторожевых судов, пограничных крейсеров и крейсеров 2-го ранга впереди ожидали очень веселые деньки и поистине безумные ночи.

Глава 4

Кто не спрятался, я не виноват

А пока на дальних рубежах империи гремели первые залпы новой войны, в блистательном Санкт-Петербурге уже вовсю готовились к следующей. Постаравшийся отмежеваться от роли Кассандры гость из будущего был вынужден подхватить упавшее знамя Виктора Христиановича в деле управления не только верфью, но и всеми теми столичными заводами, в которых пароходство имело долю. В принципе, он и так принимал посильное участие в ряде проектов, время от времени отвлекаясь на создание очередного кинематографического шедевра, что успели завоевать любовь публики по всему миру и превратили именно Санкт-Петербург в мировую столицу нового вида искусства. Но, в отличие от художественных фильмов, управление многочисленными проектами, направленными на перевооружение армии и флота, требовало столь обширных познаний в плане точных наук, похвастать коими Иван Иванович не мог. Нет, вовсе не потому что он был глупее предков. Просто, ни времени на учебу, ни подобной потребности, прежде не было. Нынче же, когда появилась потребность, времени не осталось вовсе, вот и приходилось рассчитывать на те запасы прочности, что были заложены в многочисленные начинания еще при Иенише. Благо все непосредственные исполнители генерируемых отставным капитаном 1-го ранга идей остались на своих местах и не помышляли о смене работодателя. Хотя, возможно, в этом крылся не столько успех в плане руководства принявшего бразды правления Иванова, сколько начавшаяся грандиозная реорганизация производственных мощностей столичных верфей, вся деятельность последних лет которых сводилась к подготовке именно к начавшейся войне. Соответственно и заказы флота размещались с таким прицелом, чтобы получить максимум именно к назначенной дате. Что, по сути, удалось выполнить практически полностью. Разве что четверка кораблей, что должны были стать переходными от эскадренных броненосцев к линкорам, могли поспеть только к завершению боевых действий. Но подобное учитывалось в планах, потому ничего смертельного в этом факте не имелось.

Зато после, образовывался вакуум. Намеченная к реализации кораблестроительная программа подходила к концу, как и выделенные на нее сотни миллионов рублей, оставляя тысячи людей фактически без работы. И чтобы по максимуму воспользоваться образующимся разрывом, крупнейшие судостроительные предприятия принялись подготавливать свои основные производственные мощности к созданию кораблей следующих поколений. Так, с грехом пополам справлявшиеся с задачами эллинги и производства Адмиралтейства попросту упразднялись, позволяя сосредоточить все активы казенной верфи на Галерном острове. Там же производилась достройка крейсера 1-го ранга «Дир», систершипа убывшего на Дальний Восток «Олега».

Не был обойден вниманием и Балтийский завод. Не смотря на одновременную достройку аж четырех броненосцев и закладку в большом каменном эллинге крупного ледокола типа «Ермак», на нем также принялись демонтировать старые деревянные эллинг и стапели. Впереди лучшей верфи страны маячили заказы на корабли длиной под две сотни метров, оборудованные к тому же совершенно новыми типами машин и котлов, не говоря уже о прочей начинке. И вот тут на первое место должен был выйти не столь великий Невский судостроительный и механический завод, ведь, в силу ряда обстоятельств, именно на его мощностях обустраивалось первое в Российской империи турбинное производство.

К сожалению, не располагая собственной школой конструирования паровых турбин, приходилось довольствоваться тем, что ныне имелось в активах английской «Турбиния Воркс». То есть паровыми турбинами Парсонса, так сказать, первого поколения, со всеми их недостатками. Ни заметного прибавления в скорости кораблей, ни уменьшения веса силовой установки, по сравнению с современными паровыми машинами тройного расширения, Парсонсу так и не удалось достичь, не смотря на годы потраченные на совершенствование своего детища. В Англии после гибели обоих опытных истребителей миноносцев оборудованных этим новым движителем одно время даже подумывали вовсе отказаться от турбин. Лишь благодаря личным связям Чарльза Парсонса и тем огромным суммам, что были вложены в него весьма влиятельными людьми, проект судовых паровых турбин не был убран под сукно, но некоторый провал в работах образовался. Тем не менее, на воду продолжали спускать, и турбинные суда, и турбинные корабли, что позволяли наработать опыт не только производства, но и эксплуатации этой новейшей техники. Вот только, в отличие от всего остального мира, в России имелись люди, что точно знали — за турбинами, и не только паровыми, будущее, а потому уделять им пристальное внимание требовалось уже сейчас. Именно по этой причине на месте малых эллингов завода, являвшихся местами рождения миноносцев и подводных лодок, начали подниматься кирпичные стены новых цехов, где уже через пару лет предстояло появляться на свет турбинам для легких кораблей. А чтобы не терять столь драгоценное время, в оставшемся не тронутым эллинге вовсю обрастали сталью корпуса двух крейсеров 2-го ранга несколько переработанного типа «Новик», что должны были стать первыми кораблями Российского Императорского Флота оснащенными паровыми турбинами. Причем, как бы смешно это ни звучало, получавшиеся в итоге корабли по своей конструкции должны были стать куда ближе к так и не появившемуся на свет «Боярину» датской постройки, нежели к немецкому «Новику». Так, взятые за основу паровые турбины, подобные смонтированным на строящийся в Англии крейсер 3-го класса «Аметист», и потребность усиления набора привели к необходимости изменения очертаний корпуса и сокращению количества машин до двух единиц. Хорошо еще, что завод Парсонса все еще не был завален работой на многие годы вперед и потому с радостью взялся за выполнение русского заказа. Как бы того ни хотелось, но первая турбина отечественной выделки обещала появиться на свет не ранее 1906 года, тем самым отодвигая начало освоения флотом новых механизмов еще на пару лет, что являлось недопустимой роскошью в свете скорой эволюции всех основных флотов мира. По сути, оба турбинных «Новика», к тому же снабженных исключительно нефтяными котлами, должны были стать той учебной партой, за которой пройдут подготовку матросы, кондукторы и офицеры, что составят основу экипажей будущих же линкоров. А то, что учеба могла затянуться на многие годы, виделось непреложным фактом в свете реальной ситуации имеющей быть место на флоте, когда даже спустя 10 лет после начала активного использования на кораблях водотрубных котлов, до сих пор случались инциденты с их абсолютно неправильной эксплуатацией применимой исключительно к дымогарным «пламенным сердцам». Потому эти два корабля изначально приносились в жертву кривым и неумелым рукам будущих «учеников», пусть подобное и выглядело расточительством в свете постоянной нехватки Российскому Императорскому Флоту кораблей и денег на постройку этих самых кораблей. Ведь даже обе последние грандиозные кораблестроительные программы лишь позволили закрыть имевшиеся прорехи и не более того. Так, пока в России радовались получению полудюжины новых эскадренных броненосцев, в той же Германии вступили в строй десять их одноклассников, и еще столько же находилось в достройке или готовилось к закладке. Естественно, все они с появлением «Дредноута» в одночасье должны были устареть. Но сами цифры говорили о крайней степени недостаточности принятых мер. А ведь помимо Балтийского флота имелся еще и Черноморский, на долгие годы оказавшийся на вторых ролях, что не способствовало поднятию его боевой эффективности. Одним словом, проблем все так же имелось вдосталь, но на сей раз они хоть как-то решались, а не оставлялись на потом в ожидании того жаренного петуха, что непременно клюнет в пятую точку. К этому же этапу подготовки можно было отнести закладку на простаивающем Охтинском заводе целой серии из четырех подводных лодок, являвшихся куда более совершенными потомками ныне воюющей с японцами «Миноги». Естественно, у самого Крейтона не было, ни опыта, ни ресурсов, для осуществления сего проекта, но зато имелись немалые производственные мощности и рабочие руки, которыми с удовольствием воспользовались владельцы Невского завода, взявшие все это добро в аренду. Причем, помимо солидных размеров и достойного состава вооружения, новые подводные лодки могли похвастать получением в качестве силовой установки новейших 300-сильных дизельных двигателей, что с ноября 1903 года начали производить на изрядно разросшемся «Первом русском заводе керосиновых и газовых двигателей Е.А. Яковлева». Этот силовой агрегат, выдавший на испытаниях КПД аж в 32 %, стал итогом многолетней кропотливой работы считающегося всеми покойным Евгения Александровича и сманенного к нему в помощники прямо с университетской скамьи Тринклера, Густава Васильевича. Вдвоем эти два истинных гения моторостроения, обеспеченные всеми потребными ресурсами и огражденные от нападок недовольных появлением подобных конкурентов злопыхателей, имели возможность сосредоточиться исключительно на своей работе, выдав на гора целую плеяду силовых агрегатов для всех видов техники. Они же в свое время «указали пальцем» на Графтио, Генриха Осиповича, когда у них поинтересовались персоной, способной разработать электрическую начинку для будущих тепловозов. Все же, помимо постройки кораблей, Невский судостроительный и механический завод являлся одним из главных поставщиков паровозов для железных дорог Российской империи, ежегодно производя сотни локомотивов, потому интерес, проявленный в свое время Ивановым именно к железнодорожной технике, был отнюдь не праздным. Да и мощные бронепоезда, а не те сляпанные на скорую руку самоделки, что участвовали в подавлении «Боксерского восстания», в грядущих войнах могли изрядно поспособствовать отечественной армии. Причем первые изготовленные экземпляры уже находились именно там, где гремели выстрелы начавшейся войны, будучи готовыми в любую минуту принять экзамен на право своего существования. Появившиеся на свет дюжиной лет раньше артиллерийские башенные мотоброневагоны, столь похожие на конструкции Николая Ивановича Дыренкова, наряду с дюжиной своих меньших собратьев и всеми предшественниками, как раз образовывали 1-й бронеартиллерийский полк Заамурской пограничной железнодорожной бригады, являвшейся лишь малой частью сильно разросшейся за последние годы охранной стражи. Впрочем, той, старой, охранной стражи более не существовало. По причине отпада потребности хоть как-то маскировать присутствие в Маньчжурии русских войск, «охранная лавочка» Министерства финансов весьма споро оказалась преобразована в Заамурский округ отдельного корпуса пограничной стражи все того же Министерства финансов. Причем сформированные в нем бригады спустя многие десятилетия смело могли бы рассчитывать на получение короткого обозначения — ОБрСпН. Именно так! Не смотря на начало формирования его кадров на общей основе — из числа призывников, условия отбора именно в эти войска, как и в морскую пехоту, оставались уникальными. Так будущих солдат доставляли сюда со всей России, проводя предварительный отсев во всех прочих армейских полках, что очень многим не приходилось по нутру. Но и чинить препятствия из-за пятерки переманенных нижних чинов никто не собирался. А чинов этих за последние 3 года прибыло ой как немало. Если уж в иной истории к началу русско-японской войны охранников железных дорог набралось аж две полнокровных дивизии, то и в новых реалиях их количество не могло быть меньше. Впрочем, оно и не было. Четыре пехотных бригады и шестнадцать конно-горных шестиорудийных артиллерийских батарей, на формирование которых как раз хватило остававшихся в арсеналах разборных лафетов для орудий Барановского, если смотреть исключительно по бумагам, откровенно не внушали. Все же пограничники причислялись, так сказать, к легкой пехоте, что накладывало некоторое ограничение на их вооружение. Да и подвижность в их деле зачастую играла куда большую роль, нежели боевая мощь. Потому, если для всех прочих пограничников основным вооружением до сих пор оставалась драгунская шашка, револьвер Смит-Вессона и проверенная временем винтовка Бердана, то в деле с Заамурским округом все обстояло несколько иначе.

Для начала следовало отметить, что в его состав не спихивали офицеров, которых не желали видеть в армии и флоте, а, как и в случае с нижними чинами, отбирали лучших, при этом мало уделяя внимания наличию высоких покровителей и родовитости. Да и не стремились те, кто желал блистать на столичных раутах, в столь далекие края, отчего бригадам удалось обзавестись не только молодым в плане возраста, но и готовым к действиям командным составом. Учитывая же факт развертывания бригад на основе не столько охранной стражи, сколько из тех самых егерского и 1-го Уссурийского железнодорожного батальонов, что принимали самое активное участие в боевых действиях во время «Боксерского восстания», господа обер-офицеры и унтер-офицеры отличались, как изрядными знаниями, так и делавшим им честь благоразумием, не говоря уже об имеющемся у них опыте в деле ведения современного боя. Сюда же попали все те, кто еще недавно бил сперва итальянцев, а после и англичан на черном континенте. Одним словом, здесь собирали элиту, что бы там ни думали о себе гвардейцы. Соответственно и вооружать лучшие войска империи требовалось по-особенному. Заодно проверяя на деле ряд теоретических выкладок и опыт, полученный в войнах последних лет.

Пусть большая часть нижних чинов, как и обычная армейская пехота, получили в руки драгунскую винтовку Мосина, основной огневой мощью взводов являлись не они, а «операторы» ружей-пулеметов Мадсена, числящихся по одной штуке в каждом отделении. А при действии в составе роты, даже они отходили на второй план, уступая пальму первенства бойцам пулеметного взвода, имевшего на вооружении пару облегченных по сравнению с первыми моделями пулеметов системы Максима на опять же сильно облегченном станке. Да и снайперская пара роты тоже могла изрядно попортить жизнь любому противнику.

Имелись на вооружении заамурских пограничников и немецкие самозарядные карабины Маузера, созданные на базе пистолета С-96. Пусть весьма дорогие и требовательные по части смазки и ухода, эти предтечи пистолетов-пулеметов показали себя с самой лучшей стороны при столкновении с ихэтуанями в черте городов. А доработанные в соответствии с русским заказом — с более толстым и снабженным ребрами охлаждения стволом, двадцатизарядным отъемным магазином и крепким монолитным деревянным ложем, они и вовсе превратились в отличное оружие унтер- и обер-офицерского состава. Планировали ими вооружить еще и артиллеристов, но тут уже последние не оправдали надежд в плане своей пряморукости и потому все подготовленные для них карабины были отданы в пулеметные взводы, где собрались куда более толковые люди.

А вот своей полевой и, тем более, осадной артиллерии у пограничников не случилось. Впрочем, ничего особо страшного в этом не было, поскольку им на помощь в приказном порядке выделялись бригады армейской артиллерии с их 87-мм и 107-мм орудиями. Но эти части требовались лишь на случай начала правильного полевого сражения, что конкретно данным бригадам были противопоказаны. Для полевых сражений существовала многомиллионная Русская императорская армия, а вот за пограничниками оставляли право терзать силы противника по всему пути следования последнего к месту боевых действий и последующее хулиганство в его тылах. Потому на каждый батальон приходилась одна батарея горных орудий Барановского, которым в том же правильном полевом сражении опять же не было места.

Но все это были дела действительно далекого Дальнего Востока, которые, впрочем, имели немалое воздействие на ведущиеся страной экономические войны. А таковые шли с переменным успехом не только с САСШ за рынки сбыта зерна и нефти, но и с той же Германской империей, просто жаждущей ввести протекционистские пошлины для защиты своих сельхозпроизводителей, чья продукция виделась излишне дорогой на фоне русского хлеба.

Любой не изучавший историю экономики человек, мог задать вполне резонный вопрос — «Почему же о данном факте требовалось беспокоиться именно сейчас?», на что непременно получил бы от владеющего информацией человека довольно простой ответ — «Как раз в 1904 году должен был закончиться „Русско-германский торговый договор 1894 года“, что в течение 10 лет не позволял немцам душить русских торговцев зерном.». А еще более осведомленный человек мог бы поведать, что активно навязывавший русскому императору свою дружбу Вильгельм II, делал все возможное для развязывания русско-японской войны, в том числе для получения рычага давления на переговорах по новому торговому договору безрезультатно ведшихся уже свыше года. Ведь Германии для постройки грандиозного флота и содержания солидной армии требовались ничуть не меньшие средства, чем той же России или Англии. Вот только в отличие от них, немцы не располагали, ни обширными территориями, богатыми всевозможными полезными ископаемыми, ни многочисленными колониями, способными поглотить огромное количество промышленных товаров, давая взамен дешевое сырье и деньги. Но первые морские сражения закончились заметно в пользу русских, и потому немецким переговорщикам оставалось лишь сидеть и выжидать. Причем тем же самым занимался оставленный на посту Министра финансов Витте, с пеной у рта отстаивавший интересы своей империи и требовавший от противоположной стороны не только снижения пошлин на импорт зерна, но и согласования повышения этих самых пошлин на ввозимые в Россию промышленные товары, что для человека владеющего солидным пакетом акций немалого числа отечественных заводов, было не мудрено. Да и «подарки» от французских промышленников изрядно грели его душу. Если бы еще император не тратил столько денег на «игру в солдатиков», да продолжал брать кредиты во французских банках на развитие тех же железных дорог… Но, чего не было, того не было. Сперва Александр Александрович, а после и Николай Александрович делали все с точностью наоборот — средства на армию и флот выделялись просто огромные, а новые иностранные кредиты вот уже как пятый год не рассматривались вовсе. Даже постройку новейших броненосцев как-то умудрились ассигновать на средства, полученные за счет выпуска облигаций внутреннего займа, при этом начав потихоньку погашать полуторамиллиардный внешний долг. Последний к этому времени мог бы быть вдвое больше, но тут свою роль сыграли, как последствия появления гостя из будущего, так и экономически грамотно проведенный переход на золотой стандарт, о потребности введения которого было сломано немало копий в спорах множества экономистов. И немалую роль в этом деле сыграли соображения поданные на высочайшее рассмотрение гостем из будущего. Пусть Иван Иванович и не смыслил в хитросплетениях, ставших отныне современных ему законов экономики, он являлся человеком реально жившим в условиях главенствования не какого-либо благородного металла, а живого рынка и кредитного билета того или иного государства. Потому, в отличие от всех прочих, мог углядеть то, что ускользало или специально скрывалось от взора самодержца.

Должно быть тогда, в уже далеком 1896 году, Сергей Юльевич Витте изрядно удивился, когда ему в приказном порядке было высочайше велено выдать всю информацию о запланированной денежной реформе какому-то неизвестному человеку, скрывавшему свою личность за маской. Да и данные о существующей в России и мире монетарной политике тоже.

Вполне естественно, что в результате весьма продолжительной лекции в голове Ивана Ивановича образовалась натуральная каша, разобраться в которой он смог лишь спустя неделю изучения сделанного тогда же конспекта. И то, что Витте со своей идеей перехода на золотой стандарт оказался прав — не вызывало сомнений. Уж слишком сильно в последние годы обесценилось серебро, а вслед за ним и кредитные билеты стран живущих с серебряным стандартом, чтобы продолжать оставаться при старом укладе. Шутка ли! Тот вес серебра, что имелся в полновесной серебряной монете, уже настолько не соответствовал ее рыночной стоимости, что на чеканке этих самых монет государство, начиная с 1895 года, зарабатывало миллионы рублей! Вот только потери от обесценивания кредитного рубля тоже являлись немалыми. И чем дальше, тем ситуация становилась все хуже. Хорошо еще, что практически полностью удалось прекратить спекуляцию кредитным и серебряным рублем, как у себя в государстве, так и на биржах Европы, что долгие годы было любимой игрой многих рыночных воротил при начале торгов русским хлебом. Многие, очень многие заработали на этом гигантские состояния. Десятки и даже сотни миллионов рублей остались в их карманах и, соответственно, так и не добрались до России. Именно для того, чтобы в будущем уберечь от такой беды кредитный рубль и требовался золотой стандарт. Ведь золото, в отличие от серебра, так и продолжало оцениваться в золоте, что бы в мире ни происходило! Но тут, явно получивший немалые преференции от банкиров, Витте слишком многое недоработал, что в итоге, в очередной раз, привело к ограблению государством своих подданных путем девальвации золотого рубля. Именно последнее и постарался избежать в вымученной программе Иван Иванович.

И тут немалую роль сыграли разом несколько обстоятельств. Во-первых, существование так называемого Латинского монетного союза, в который входили многие страны Европы, принявшие для себя биметаллический стандарт с фиксированным соотношением между серебром и золотом. Россия в свое время не пошла по их пути, оставшись при монометаллизме и незаконно чеканя золотые дукаты исключительно для внешнеторговых операций. Впрочем, это нисколько не помешало ей ввести в Великом Княжестве Финляндии золотой стандарт уже в 1878 году, дабы посмотреть, к чему это может привести. А с середины 80-х годов XIX века начать чеканить русскую золотую монету — империал и полуимпериал, равные по содержанию чистого золота 40 и 20 французским франкам соответственно. Вот только к моменту появления в прошлом человека из будущего соотношение стоимости русского серебряного рубля к золотому имело несколько иное отношение, нежели в валютах данного монетного союза. Русское серебро являлось, так сказать, более дешевым, нежели европейское. Примерно на 70 %. И вот тут на первый план выходило второе обстоятельство — в Великом Княжестве Финляндском, являвшимся государством в государстве, хождение имели не столько российские рубли, сколько марки по весу драгметаллов полностью соответствовавшие монетам стран того самого Латинского монетного союза. На этом и решил сыграть господин Иванов, которому, так же как и Витте, для начала финансовой реформы требовалось где-то достать еще не менее ста миллионов золотых рублей для обеспечения ими потребного для страны количества ассигнаций. В результате уже в 1898 году в России сложилась очень интересная система — вся рублевая зона империи таки перешла на золотой стандарт, который, к ужасу жаждавших оторвать свой кусок пирога на финансовых махинациях, оказался не тем, что они ожидали.

Что же именно предложил гость из будущего? Да ничего сверхъестественного! Он попросту воспользовался теми инструментами, кои являлись реалиями его родного времени, присовокупив к ним законы местного рынка. Первым делом в стране был запрещен оборот полновесной серебряной монеты — то есть рублей, полтинников и четвертаков, которые до конца 1899 года требовалось сдать в филиалы Государственного банка для обмена на кредитные рубли и золотые монеты. Да, да! Золотые монеты никто не стал запрещать! Более того, их буквально насильно впихивали в руки населения, выдавая золотом зарплаты государственным служащим или рассчитываясь с частными заводами по казенным заказам. Вот только вывезти эти золотые кругляшки за границы рублевой зоны честным путем, было никак нельзя. Так за вывоз золотых российских рублей отныне можно было отправиться на поселение в Сибирь лет так на десять, да еще и с конфискацией всего вывозимого в пользу государства. А вот за вывоз кредитных билетов или финских марок — что серебряных, что золотых, ничего такого не грозило.

«В чем же тогда состояла изюминка?» — мог поинтересоваться любой здравомыслящий человек. А изюминка состояла в том, что, наряду с золотой и серебряной финскими марками, новый русский кредитный рубль, ставший равным одному золотому рублю, являлся единственным допустимым средством платежа при закупке русского зерна. Теперь даже за золотые соверены пшеницу из России невозможно было приобрести, не попав под уголовную ответственность. Одним словом — русский кредитный рубль стал высоколиквидным товаром, который попросту не мог упасть в цене менее одного золотого рубля. Так, если Америка в свое время подсадила весь мир на свой нефтедоллар, ныне скромный господин Иванов проделал то же самое, введя понятие «зернорубль».

«А как же тогда справляться с нехваткой весьма ограниченной суммы ассигнаций внутри страны, и что произошло со всем тем серебром, и откуда взялись недостающие 100 миллионов рублей?» — вновь мог поинтересоваться все тот же здравомыслящий человек. И получил бы исчерпывающий ответ. Перво-наперво, к моменту отмены серебряной монеты по стране ходило свыше 130 миллионов рублей серебром, не считая билонов, которые при реформе никто не стал трогать, как и медь. Во-вторых, вступившая в Латинский монетный союз Финляндия лишилась собственных бумажных денег, вынужденно перейдя на новые рублевые ассигнации, на которых указывалась, в том числе, их стоимость в финских марках. Что при соотношении 1 к 4 было не сильно сложно. В третьих, те жалкие крохи четырех с половиной миллионов рублей, что доселе ходили в Финляндии золотой и серебряной монетой в одночасье накрыло не просто волной, а натуральным цунами полноценного миллиарда марок, отчеканенных из русского золота и серебра согласно установленного Латинским союзом пропорций. Так и появились те самые столь недостающие Витте 100 миллионов рублей, ведь отныне все финские серебряные монеты в соответствии с правилами монетного союза являлись полноценным обеспечением ассигнаций не отличимым от русского золота, тогда как русский серебряный рубль упал в цене в полтора раза. Заодно столь масштабная финансовая интервенция изрядно способствовала ведущейся не первое десятилетие политике русификации этих территорий. Все же когда твоя монета становится одним из немногих легальных средств для внешнеэкономических расчетов крупнейшей страны мира, думать о выходе из ее состава почему-то становится несколько неуютно — финансовые круги попросту не поймут. Вполне естественно, что отныне на ее территории тоже должны были принимать монеты стран союза — этакого аналога зоны ЕВРО, времен второй половины XIX века. И принимали! Вот только в относительно бедном на производственные мощности Великом Княжестве Финляндском попросту не имелось столько товара, чтобы завалить его европейским серебром. А обмену на русские кредитные рубли подлежали только и исключительно золотые монеты или банкноты. Но последние шли уже по биржевому курсу. То же европейское серебро, что все таки попадало в страну, точно так же из нее и уплывало, поскольку очень многое финны, как и русские, закупали в Европе. В результате удалось решить разом три проблемы — не допустить дефолта золотого рубля и тем самым сохранить сбережения своего населения, получить, не прибегая к очередным внешним займам, недостающее обеспечение кредитных билетов и пристроить свое серебро, которое иначе просто пропало бы, продолжая обращаться уже мало на что годной монетой. Впрочем, оставался еще один вопрос — предоставление достаточного для торговых операций с зерном количества ассигнаций. Все же речь шла о сотнях миллионов рублей, тогда как их всего существовало в мире на чуть более чем 1 миллиард. Ведь нельзя же было их попросту изъять из денежного обращения внутри страны, которой и так остро недоставало оборотных средств, в результате чего появлялось множество векселей, депозитных квитанций, и расписок. Так именно векселями, имеющими цену в кредитных, читай золотых, рублях отныне и можно было расплатиться за то самое русское зерно. Одно было неприятно для европейского покупателя — приобрести этот самый вексель можно было лишь в крупнейших банках, что отвечали по ним перед государством российским как раз в золотом эквиваленте. Причем сами векселя, по факту, имели обеспечение неким виртуальным золотом, находящимся в хранилищах русского Государственного банка, а по сути — лишь готовым к реализации зерном при том, что приносили стране столь необходимое реальное золото. Золото, что шло на чеканку новой монеты, которая в свою очередь обеспечивала своим наличием возможность печати ассигнаций на такую же сумму. А устроенная испанскими вспомогательными крейсерами охота на американские пароходы, везущие зерно на европейский рынок, изрядно поспособствовала на первых порах развитию данного проекта, только в первый год обеспечившего положительное сальдо внешнеторгового баланса в немыслимые прежде 57,6 миллиона золотых рублей, что превзошло выплаты по внешнему государственному долгу за этот же год.

В результате проводимой торговой политики и продолжающейся добычи, к началу 1904 года количество денежного золота в стране увеличилось с прежних 814, немалая часть из которых все же обеспечивалась финским серебром, миллионов рублей до полутора миллиардов, что, в свою очередь, позволило увеличить тираж ассигнаций до 3-х миллиардов и при этом ни копейки не потерять в курсе по отношению к тому же фунту стерлингов, что случилось после деноминации в иной истории. А наличие, так сказать, «института» финской марки позволяло, при необходимости, избавляться от «лишнего» золота, выводя его на время за рубеж, когда внутри страны не оказывалось достаточного количества товара. То же касалось и кредитных билетов, уже почти полностью заменивших на рынке зерна, используемые на первоначальном этапе векселя. Что же касалось серебра — некоторое его количество опять же превращалось в финские марки, но большая часть покупалась на бирже, после чего уплывала в страны Азии, где все еще сохранялся серебряный стандарт, позволяя получить солидную прибыль на разнице курса металлов и валют. Тот же Китай с его четырьмя сотнями миллионов населения оказался натуральной отдушиной для всех стран стремившихся избавиться от лишнего серебра и получить в обмен на него высоколиквидный товар, как чай или шелк, к примеру. Не являлись исключением и те предприятия, в которых имел свои интересы барон Иванов. Это тогда, в далеком 1894 году, команда первого «Полярного лиса» довольствовалась получением китайских серебряных лянов. Нынче же из Поднебесной вместо серебра вывозились имеющие спрос в России товары, да изредка деньги европейских стран, коли таковые находились в потребных количествах у покупателей или банков.

Естественно, в свое время все это вызвало самую бурную реакцию финансовых воротил и начало полноценного паломничества радетелей их интересов к взошедшему на престол Николаю II. Но у молодого императора, во-первых, имелось уже несколько иное восприятие реальности, во-вторых, за его плечом невидимым кукловодом продолжал действовать «отошедший от дел» отец, в-третьих, у самого Николая Александровича имелись самые полные инструкции по доведению данного вопроса до логического завершения.

В общем, обиженных набралось очень много, а желавший усидеть разом на двух стульях Сергей Юльевич каким-то чудом уже пережил аж три покушения на свою жизнь. Впрочем, даже сейчас, в 1904 году, отголоски поднятой мировыми банкирами волны возмущения и возобновившиеся попытки спекуляцией на иностранных биржах курсом русского кредитного рубля то и дело продолжали покусывать финансовую систему России. Но все сохраненное в стране и преумножаемое из года в год золото продолжало оставаться тем гарантом стабильности, поспорить с которым не представлялось возможным, поскольку вся мировая система расчетов отныне строилась именно на нем. В свою очередь, это привело к тому, что в стране увеличилась столь необходимая промышленности и торговле денежная масса, а расходная часть казны на погашение государственных обязательств не дошла до ужасающей отметки в пятую часть всех доходов, остановившись примерно на десяти процентах. И, как уже было сказано, даже начала уменьшаться. Пусть пока еще мелкими шажочками — всего-то на пару десятков миллионов золотых рублей. Но даже этот факт заставлял изрядно напрячься французское правительство, для которого единственным защитником от притязаний Германии была именно Россия, сидевшая на долговом поводке. И вот этот самый поводок начал потихоньку расходиться, что в будущем грозило немыслимыми проблемами. Да и многие десятки миллионов золотых рублей, получаемых банкирами в качестве процентов, нельзя было терять ни в коем случае, ведь в мире более не существовало столь же платежеспособного и добросовестного клиента, а кушать серебряной ложкой черную икру из золотой икорницы хотелось каждый день. По этой самой причине начавшейся войны желали, как политические оппоненты Российской империи, так и те, кто старался притворяться ее друзьями. Но тут их всех ждало грандиозное разочарование, ведь впервые за многие десятилетия этой войны желала и сама Россия. Причем не только желала, но и готовилась к противостоянию со всем тщанием, заодно начав всячески способствовать развитию отечественных производств всего того, что прежде можно было заказать исключительно в куда более развитых, в плане технологий, странах. Именно поэтому первая трамвайная линия в столице появилась на 4 года раньше, нежели в иной истории. Именно поэтому на всех противников устройства гидроэлектростанций надавили с самого верха с мощью парового катка. Именно поэтому началось техническое перевооружение крупнейших казенных заводов, а львиная доля станков и машин для них должны были изготовить и поставить самые инновационные из отечественных производств. И поскольку все это едва ли не впервые в жизни оказалось распланировано аж на 5 лет вперед, не осталось причин для взрывной активности и скупки всего потребного по всему миру за любые деньги с одновременным заимствованием очередных сотен миллионов рублей.

Естественно, какие-то уникальные станки, машины и оборудование, так или иначе, все равно приходилось заказывать за рубежом, как и недостающие материалы, но теперь это делалось с прицелом на последующее копирование полученных образцов уже на мощностях собственных заводов, что позволяло дать работу сотням тысяч мастеровых то и дело выражавших свое недовольство безденежьем и выжиманием последних соков на рабочих местах. Кстати, по этой же причине, начиная с 01 ноября 1902 года, в Российской империи повсеместно вводился 9-часовой рабочий день и 6-дневная рабочая неделя, что, впрочем, нашло немало противников, как в стане промышленников, так и в войске мастеровых. Первым грозило недополучение тех доходов, на которые они рассчитывали, и увеличение сроков выполнения заказов, которые и так зачастую срывались. А вторым — снижение реальных доходов, ведь поденная ставка чаще рассчитывалась из почасовой или от объема выполненной работы. В общем, и те, и другие, вновь нашли немало поводов для выражения своего недовольства. Но ныне эти претензии переадресовывались императором в сторону нижней палаты парламента Российской империи — сформированной в июле 1902 года Государственной Думы, созданной, в числе прочего, для стравливания того пара революционных веяний, что витали в умах немалой части населения и прямой дорогой вели, для начала, к всероссийской забастовке. Крови новый, получивший право быть законодательным, орган тянул из императора немало, но содержание одного небольшого сейфа, ставшее достоянием Николая Александровича после действительной смерти отца, изрядно отрезвило молодого императора. А уж появление на свет совершенно здорового наследника и вовсе заставило упрятать куда поглубже собственное недовольство и начать прилагать усилия для увода страны с пути, уже однажды приведшего империю к гибели.

Однако не одному монарху было плохо. Насильно впихнутый в списки депутатов от дальневосточного избирательного округа барон Иванов тоже время от времени с силой прикладывался головой о покрытую бархатом столешницу рабочего стола после возвращения в свою квартиру с очередного заседания. Зачастую его, ставшее весьма богатым, воображение даже рисовало яркие картины расстрела перед строем депутатов тех говорунов, что вообще не отдавали отчета своим словам. Не депутаты, а самые натуральные словоблуды, просто выводили из себя Ивана Ивановича хотя бы тем, что крали его драгоценное время, которого все чаще переставало хватать на действительно стоящие дела. Хорошо еще, что среди всего этого первого сборища со временем отыскались два десятка индивидуумов, которые не витали в облаках и не грезили революционными изменениями, а планомерно предлагали идеи развития государства с учетом того состояния общества, образования, экономики, технического потенциала, внешней политики, в конце концов, имеющих место быть здесь и сейчас. Правда и в программе созданной ими фракции Мирного обновления, как по мнению Ивана, хватало заскоков и перегибов, но по сравнению с предложениями всех остальных «кружков по интересам» они хотя бы на бумаге выглядели, как движение к лучшему будущему. Да и на внутрипартийных собраниях люди прислушивались друг к другу при отстаивании той или иной точки зрения. Плохо было то, что в конечном итоге таких людей набралось всего четверть сотни, а общее количество депутатов Думы превышало полтысячи, так что их голоса зачастую тонули в пламенных речах конституционных демократов, составлявших самую крупную партию, хотя и неплохо звучали на фоне не более многочисленных социал-демократов, социалистов-революционеров, прогрессистов, беспартийных автономистов, не способных прийти к единому мнению даже внутри собственного кружка «трудовиков», и вообще ничего не понимающих беспартийных.

— Господи, дай мне силы или автомат Калашникова, — простонал в очередной раз уткнувшийся лбом в свой рабочий стол барон Иванов. — Лучше, конечно, второе, но так уж и быть ради страны и народа соглашусь на первое. — Правда, не дождавшись от Всевышнего, ни через минуту, ни через пять, какого-либо ответа на свой крик души, он был вынужден отлипнуть от ставшей в последнее время столь привычной для головы «лежанки» и вернуться к делам насущным, бросив при этом мимолетный взгляд на стоящий в углу солидных размеров глобус, внутри которого скрывался минибар. — Нет, нет, нет, — пробормотал он самому себе. — Так и спиться недолго. А у нас еще не все деньги экспроприированы. За работу! — Слегка похлопав себя по щекам и сделав небольшую зарядку дабы привести в тонус хотя бы тело, он попросил супругу приготовить крепкого чая и вернулся на рабочее место, где его детального рассмотрения ждали с десяток пухлых папок.

— Для начала, сладенькое — позволил он себе немного смалодушничать, открыв сравнительно небольшой пакет с телеграммами, отправленными с другого конца империи. Окинув понимающим взглядом совершенно несвязный набор цифр, и достав с полки книгу для дешифровки кода, Иван на полчаса, изредка прерываясь на глоток чая, погрузился в подсчет барышей полученных за последний месяц пароходством «Иениш и Ко» от своих дальневосточных активов и операций. Как нетрудно было догадаться, львиную долю ныне занимали деньги, полученные с посреднических услуг. «Каких именно?» — мог бы задать вопрос невольный свидетель, проводимых пароходством спекулятивных мероприятий. Но случись таковой любопытствующий субъект появиться на пороге квартиры господина барона, он бы пропал без вести на вечные времена, ибо большие деньги любят тишину. А перетягивание на себя практически 50 % импорта продовольствия в Японскую империю приносили не просто большие, а баснословные богатства. О таких деньгах честный владелец заводов, газет, пароходов, не мог мечтать даже во сне. А всего-то и требовалось, что дождаться начала войны, после чего спустить с цепи своих гончих морей, да начать наслаждаться криками, долетавшими до Санкт-Петербурга из далекого Лондона. А чего этим крикам не появляться, если господа с Альбиона лицезрели, как их обирают аж в тройном размере и при этом они, вершители судеб, ничего не могут поделать со складывающейся ситуацией. От таких мыслей Иван Иванович даже забыл о тех проблемах, что сыпались на его голову во время заседаний в Государственной Думе, но при этом подумал, что, пожалуй, не отказался бы дернуть за спусковой шнур орудия хотя бы среднего калибра одного из резвящихся сейчас на японских коммуникациях крейсеров, буде оно направлено на отдельную группу лиц попавших в правительство исключительно по незнанию населения, кого именно они выбирают. Но, мечты мечтами, а цифры требовалось осознать, подсчитать и определить, кому и сколько причитается — все же у пароходства наличествовало изрядное количество совладельцев и покровителей, делиться с которыми было жизненно необходимо. Благо теперь действительно имелось чем делиться, а не как во все последние годы, когда на подготовку к войне приходилось спускать абсолютно все прибыли, оставляя себе лишь на пожить, впрочем, отнюдь не в спартанских условиях, хоть и далеко не так, как надлежит мультимиллионеру. Однако вложения, что в людей, что в корабли, что в инфраструктуру, как и постепенная работа всех последних десяти лет жизни, вскоре обещали окупиться сторицей. Главное, чтобы в развлечения русских рейдеров не вмешалась третья сторона. Та самая, что нынче теряла миллионы фунтов стерлингов, немалая часть которых обещала осесть в карманах скромного русского барона. А ведь развлекаться экипажи крейсеров начали едва ли не с первого дня войны.

Вице-адмирал Того, сохраняя каменное выражение лица, выслушал доклад о потоплении очередного японского корабля, про себя поминая западных демонов самыми последними словами. Мало того что армейская группировка изрядно потопталась по чести флота, обвинив последний во всех своих бедах на континенте, так еще и эти чертовы русские всеми силами едва ли не ежедневно подбрасывали доказательства в пользу этих самых слов.

Изрядно прореженный в первый же день войны и продолжавший нести потери Объединенный флот все еще обладал достаточной мощью, чтобы дать Тихоокеанскому флоту русских генеральное сражение. Но вот защитить торговое мореплавание оказался попросту не способен. Это теперь, спустя три месяца после сражения в Желтом море, командующий прекрасно понимал, по какой причине противник столь упорно избивал его крейсера, практически полностью игнорируя куда более ценные броненосцы. Все же за это время не встречавшие достойного сопротивления многочисленные русские рейдеры умудрились перехватить не менее трех сотен судов следовавших в Японию с грузами военного назначения и потопить одиннадцать вспомогательных крейсеров, тем самым нанеся экономике страны колоссальный ущерб. Но что было еще хуже — ужаснувшиеся масштабами потерь владельцы судоходных компаний отныне попросту отказывались следовать в порты островного государства. А едва не ставшие банкротами страховые компании подняли свои ставки минимум в десять раз. Как можно было догадаться, в конечном итоге оба этих шага привели к практически полной транспортной изоляции Японской империи. Нет, естественно, находились горячие головы готовые за действительно хорошие деньги рискнуть в игре в прятки с русскими рейдерами. Да и контрабанда, что скрывалась в трюмах пассажирских лайнеров, позволяла закрывать минимальную потребность в ряде машин и материалов. Но большую часть грузов отныне приходилось везти из Гонконга и Шанхая на пароходах принадлежащих японским компаниям. Именно в эти порты уже как месяц начали доставлять до трех четвертей всех японских заказов, что позволяло европейским перевозчикам беспрепятственно проходить мимо дежурящих по всему пути следования русских кораблей, что не оставляли практики проверки всех встречных и поперечных, не смотря на грозные окрики из Лондона и бурчание из Берлина. Да, почти все свои боеспособные корабли русские сосредоточили на Дальнем Востоке, оставив Средиземное и Красное моря на откуп канонерским лодкам. Но экипажи даже этих небольших и немногочисленных корабликов, чувствуя за собой силу всей Российской империи, умудрялись доводить до белого каления сэров и пэров английского парламента и палаты лордов. А официальный Санкт-Петербург раз за разом отписывался, что все происходит в соответствии с правилами ведения войны на море. Единственный раз, когда русским дали от ворот поворот — была проводка конвоя под прикрытием аж шести английских крейсеров. Шедшие в этом конвое суда, среди прочего, должны были доставить в Японию вспомогательные механизмы, орудия, боеприпасы и разобранные на части башенные установки для «Цукубы» и «Икомы», которые пришлось перегонять из Англии, как только те, после спуска на воду, смогли дать самостоятельный ход. В результате страна получила два готовых лишь на 70 % вымпела, что со скрипом и скрежетом достраивались уже в Японии с привлечением сотен срочно доставленных сюда английских рабочих. Но недостаточное техническое вооружение верфей и отсутствие целого ряда столь необходимых производств диктовали потребность получения львиной доли материалов из Великобритании, что самым пагубным образом сказывалось на скорости введения в строй столь нужных флоту кораблей. И вот теперь выяснялось, что нужда в них оказалась еще более великой, чем прежде предполагал Того. А как могло быть иначе, если бледный, словно мел, докладчик только что поведал о потери целого конвоя в дюжину судов со всеми кораблями охранения. Причем в складывающейся ситуации то самое погибшее охранение было куда ценнее, нежели утраченные пароходы и их грузы. Во всяком случае, для флота. Так, попытка обезопасить морские перевозки в одночасье превратилась в натуральную ловушку, чего вице-адмирал в глубине души рано или поздно ожидал и откровенно боялся. У него вообще начало складываться ощущение, что русские сами всеми возможными способами подталкивали его к принятию решения о вводе практики конвоев, опробованной еще в войну с Империей Цин. И ведь доселе она оправдывала себя! Да, приходилось отвлекать крейсера от патрульной и разведывательной службы. Да, эти самые крейсера вынуждены были пожирать тысячи тонн столь дорогого и становившегося дефицитом кардифа. Да, они расходовали ресурс котлов и машин. Но все это оправдывалось самим фактом возобновления снабжения страны столь потребными в военное время грузами. Во всяком случае, до сих пор. Все же это был далеко не первый конвой. И далеко не первое нападение русских рейдеров! Тот же «Рюрик» с «Дианой» и «Адмиралом Корниловым» уже дважды получали по зубам при попытках сунуться к охраняемым транспортам, наткнувшись на противодействие тройки старых «Мацусим», лидируемых введенным в строй, броненосным «Ниссином». Но только не тем «Ниссином», что строился, как «Бернардино Ривадавия», а теперь уже бывшим «Сан-Мартином» и бывши же «Фридомом», за шесть неспокойных лет пребывания на службе во флоте САСШ успевшим не только изрядно повоевать, но и побегать, отчего не знавшие капитального ремонта механизмы и вооружение, не способствовали сохранению былых характеристик броненосного крейсера. С трудом выдававший чуть более 18 узлов, при покупке он планировался к включению в состав 1-го боевого отряда, но впоследствии оказался отдан вице-адмиралу Катаока в качестве флагманского корабля, поскольку силами трех старых «Мацусим» сдержать атаку хоть одного русского броненосного рейдера виделось в принципе невозможным. И, следовало отметить, что тот же «Рюрик» действительно опасался лезть в бой с таким противником. Не то, что русский рейдер непременно проиграл бы сражение с «Ниссином», но полученные в подобном столкновении повреждения обещали быть если не фатальными, то настолько серьезными, чтобы вычеркнуть его из дальнейшего участия в войне. А ведь он был нужен именно на своей роли, поскольку даже после прорыва из Владивостока куда более мощного «Громобоя», которому в компанию пришлось передать «Орла», зона ответственности отряда во главе с «Рюриком», сокращалась не сильно много. Это, собравшись всем вместе — «России», «Рюрику» и «Громобою», представлялось возможным разгромить отряд японских сторожей. Не говоря уже о «Славе», по совокупности характеристик вдвое превосходящей «Ниссин». Хотя, сражайся последние один на один, «итальянец» смог бы отбиться даже от столь грозного противника. Не выиграть бой, но отбиться, не подпустив этого «морского волка» к охраняемым транспортам. Но только в том случае, если бы все должности на нем занимали подданные микадо. Однако потребность скорейшего ввода столь необходимого корабля в строй заставила принять на службу свыше трехсот американских и итальянских «добровольцев», не отличающихся храбростью, но знакомых с механизмами корабля и жадных до денег. В том числе по этой причине «Ниссин» не влился в 1-й боевой отряд, а стал флагманом 9-го, занимавшегося исключительно охранными функциями. Впрочем, как впоследствии выяснилось, даже с подобной задачей собранный с бору по сосенке экипаж не справился, столкнувшись с «волком в овечьей шкуре». Хотя, справедливости ради, стоило отметить, что окажись на месте «Ниссина» любой другой крейсер или даже броненосец, печальный итог был бы тем же. И это еще хорошо, что от принявшихся активно патрулировать воды англичан удалось получить хотя бы информацию о том, как именно погиб конвой! Точнее, не погиб, а оказался захвачен своей большей частью. Впрочем, когда за дело брались те, кто получил опыт перехвата японских конвоев еще во времена Японо-Китайской войны, иного исхода можно было даже не ожидать. Да и на других «фронтах» эти деловые люди умудрились обставить всех и вся, зарабатывая бешеные деньги, как на захвате трофеев, так и на снабжении Японии, как бы странно это ни звучало.

В отличие от государства, для ряда солдат, матросов и офицеров, не говоря уже о промышленниках и купцах, война вовсе не являлась затратным делом. Наоборот, боевые действия позволяли вторым изрядно поправить собственное материальное положение, а первым не только продвинуться вверх по служебной лестнице, но и пополнить свои карманы звонкой монетой с реализации взятых в бою трофеев. Особенно это касалось экипажей кораблей, что получали свою долю от продажи перехваченных судов и их грузов. Не стала исключением и начавшаяся война. Так если в иной истории русским рейдерам, по причине господства на море японского флота, было чрезвычайно трудно отправлять задержанные суда в свои порты, то ныне ситуация складывалась несколько иначе. Пусть путь во Владивосток через воды Корейского пролива был перекрыт, а Порт-Артур и Дальний постоянно находились под присмотром японских бронепалубников и истребителей миноносцев, никто не мешал отправлять задержанные суда на Филиппины, где имелся скромный клочок земли находящийся под флагом Российской империи. В результате, в девяти случаях из десяти, именно там призовой суд в кратчайшие сроки принимал решения о конфискации того или иного имущества, после чего меняющий флаг трофей мгновенно переводился в нейтральную Манилу, где и находил нового хозяина. Процедура эта в преддверии войны была отработана заранее и потому все нужные люди, с которыми следовало поделиться, с распростертыми объятиями принимали, как грузы, так и суда, достающиеся им максимум за треть реальной цены, а то и дешевле. Причем, порой дело доходило до того, что те же самые грузы впоследствии перепродавались той же Японии. И даже пароходство «Иениш и Ко» принимало активное участие в подобных делишках ради двухсот и более процентов прибыли. Естественно, в данном случае речь не шла о поставках оружия, боеприпасов или материалов для их производства. Но вот шерсть, продовольствие или чугунные чушки с частями паровозов, если в них не имелось собственной нужды, отправлялись к берегам Японской империи на бортах судов Восточно-Азиатской компании, трогать которые капитанам русских кораблей было строжайше запрещено. Кстати под флагом этой же компании с началом боевых действий продолжили свой нелегкий труд все китобойные суда графа Кейзерлинга, так что, ни финансовых потерь от блокирования основного рынка сбыта, ни конфискации японцами судов, не случилось. Даже наоборот — в связи с налетами русских крейсеров, которые не гнушались десятками топить утлые суденышки японских рыбаков, цены на продовольствие в Стране Восходящего Солнца неудержимо поползли вверх, а привозимая продукция рыбного и китобойного промысла скупалась мгновенно по куда большим ценам, нежели прежде. Да, кто-то мог сказать, что подобным образом могли наживаться на войне только предатели. Но, откровенно говоря, для всего мира, и для России тоже, это была обычная практика. Стоило вспомнить хотя бы героическую оборону Севастополя, когда львиная доля полагающегося русской армии снабжения за долю малую оказывалась в руках англичан и французов. Другими словами, если не одни, так другие, точно взяли бы на вооружение столь перспективную бизнес-идею. И потому, по причине невозможности предотвращения подобного хода событий, было принято решение их возглавить, с тем, чтобы деньги текли исключительно в нужные карманы, а противник получал не все подряд, а только товары потребные больше мирному населению, нежели армии. К тому же это, в некоторой мере, способствовало ведению разведывательной деятельности в пользу отечественного флота. Но если с гражданскими судами и моряками матросы и офицеры призовых партий всегда и везде вели себя сдержанно и даже вежливо, то с кораблями находящимися под японским военно-морским флагом никто не церемонился, даже если это был вспомогательный крейсер. Да и сами японцы не спешили спускать флаг, отстреливаясь до последнего. Так случалось прежде, так произошло и на сей раз. Но, как бы смешно это ни звучало, главная победа отряда сформированного вокруг «Славы», пришедшей в охотничьи угодья «Рюрика», принадлежала не крейсеру, а небольшим миноносным кораблям, открывшим свой счет еще в первые дни войны.

Тогда, после боя у Чемульпо, «Слава», наведавшись в Дальний, задержалась на военно-морской базе лишь на неделю для исправления незначительных повреждений и пополнения запасов угля с боеприпасами. Как бы Степан Осипович ни желал оставить этого красавца при себе, он прекрасно осознавал, что столь мощный крейсер куда лучше покажет себя в охоте на японские одноклассники и транспорты, нежели заняв место в броненосной линии. Потому, по завершении всех работ, «Слава», лидируя вспомогательный крейсер «Урал», носитель торпедных катеров «Капитан 1-го ранга Иениш» и пограничный крейсер «Плутовка», которым стала получившая все полагающееся скрытое минное вооружение личная яхта почившего Виктора Христиановича, ушел в свои охотничьи угодья, заглянув по пути в уже знакомый корейский порт. К этому моменту информация о нахождении в Чемульпо сильно поврежденного японского броненосца уже дошла до ведома командующего Тихоокеанским флотом, но гнать туда свои уцелевшие броненосцы Макаров поостерегся, опасаясь якорных мин. В принципе, в этот раз Протопопов тоже не решился подводить непосредственно к порту свой крейсер. Да и что он мог сделать? Чемульпо до сих пор оставался нейтральной зоной, и открытие огня по находящимся в нем японским недобиткам, ни к чему хорошему привести не могло. Но, следуя поговорке — «не пойман, не вор», Николай Николаевич не отказал себе в удовольствии подгадить противнику. Потому к вечеру все шесть керосиновых торпедных катеров уже подошли к северному проходу в порт, а с наступлением темноты принялись красться на малом ходу на внутренний рейд, где находились подсвеченные редкими огнями корабли, как японцев, так и нейтралов.

Нет, Протопопов не забыл о своих подозрениях по поводу судьбы укрывшихся в порту японских кораблей. Япония просто напросто не могла себе позволить оставить их здесь, как интернированные, особенно в случае занятия всей Кореи своими войсками, что должно было случиться уже очень скоро. В тот раз нейтралы не позволили ему довести дело до логического завершения, но вот сейчас, под покровом ночи, вряд ли кто мог опознать в крадущейся по водной глади едва заметной тени русский торпедный катер.

Шесть катеров, двенадцать небольших 356-мм торпед и досконально зарисованный штурманом «Командора Беринга» план внутреннего рейда с указанием мест стоянки всех судов и кораблей позволили русскому флоту до конца войны вычеркнуть из списка противников не только получившего еще пять прямых попаданий торпедами «Ясиму», отчего весь левый борт броненосца превратился в нагромождение перекрученного железа, а все внутренние отсеки вплоть до верхней палубы оказались полностью затоплены, но и перевернувшийся кверху килем бронепалубный «Нанива», у правого борта которого подорвались три самоходных мины. Причем крейсер погиб настолько быстро, что спастись с его борта смогли всего два матроса, а все прочие, включая контр-адмирала Уриу, упокоились вместе с кораблем. Вслед за своим флагманом последовал на дно и последний бронепалубник 4-го боевого отряда. Обе торпеды, пущенные с борта катера № 6, угодили точно в центр «Такачихо» тем самым обеспечив быстрое затопление машинного и котельного отделений. Правда, в отличие от «Нанивы», последняя жертва устроенной катерниками ночной резни не завалилась на борт, а утонула на ровном киле, так что мостик, мачты и трубы остались торчать над поверхностью воды.

Естественно, абсолютно все понимали, чьих рук это было дело. Впоследствии водолазы даже умудрились обнаружить в многометровом слое донного ила и поднять на поверхность остатки поразивших японские корабли торпед. Но каких-либо надписей, что могли бы привязать данные боеприпасы к русскому флоту, найти на них не удалось. Наоборот, все обнаруженные обозначения указывали на фирму Уайтхеда, как производителя, а дальнейшее расследование, проведенное англичанами, уперлось в факт их поставки флоту Империи Цин, в арсеналах которого три дюжины торпед и исчезли бесследно еще пару лет назад. И вот тут начинала давать первую трещину теория проведения атаки японских кораблей в нейтральном порту русскими миноносцами. Но все это было после, а пока вернувшиеся с триумфом катерники, с комфортом разместившись в каютах корабля-носителя, предавались сну, видя, как они совершают столь же дерзкий рейд на Сасебо. Тем временем, покинувший воды Желтого моря отряд кораблей взял курс на юг в надежде отловить кого-нибудь у Шанхая, тогда как «Россия» со всем своим сопровождением уже начала действовать у восточного побережья крупнейшего из островов Японского архипелага — Хонсю. Но если для рожденных рейдерами крейсеров и вспомогателей работа по перехвату судов являлась стандартной боевой задачей, поскольку для того они и существовали, то гонять ради таких мелочей «Славу» виделось преступлением чистой воды. Да, этот крейсер был жизненно необходим отряду на случай встречи с любым из японских крейсеров, но вот расходовать ресурс его машин, преследуя торговцев, ни у кого не было никакого желания. Потому большую часть времени, заняв позицию на известных торговых путях, он, либо лежал в дрейфе, либо передвигался малым ходом, позволяя выполнять основную работу гораздо менее ценным кораблям. Ведь его время должно было наступить лишь с приходом японцев к системе конвоев. А еще к этому сроку требовалось убедить противника в том, что небольшая «Плутовка» не более чем шустрая, но слабовооруженная яхта, чтобы впоследствии японцы сами позволили ей отыграть отведенную этому хитрому хищнику роль.

В течение последующих двух месяцев на долю несшей всего два 75-мм орудия «Плутовки» выпало осмотреть свыше полусотни пароходов, что попадались русскому пограничному крейсеру в водах Восточно-Китайского моря. Далеко не все из них держали курс в Японию или везли грузы военного характера. Но даже так экипаж умудрился изрядно поправить свое материальное положение, захватив в общей сложности три парохода только под японским флагом. А ведь в их цепкие лапы попадались, и англичане, и немцы, и голландцы, и норвежцы, и французы, не менее трети которых тоже впоследствии признавались трофеями и уходили на реализацию вместе с грузами. И экипажи этих самых судов, не говоря уже об отпущенных с миром, все до единого могли поклясться на библии, что этот мелкий русский рейдер не нес никакого иного вооружения кроме пары пушек противоминного калибра, да винтовок призовых партий. Один раз «Плутовка» даже попала под обстрел с японского вспомогательного крейсера. Но собственные превосходные скоростные характеристики и посредственные навыки японских артиллеристов позволили ей благополучно удрать от столь «неудобной» добычи, после чего «Ниппон-Мару» оказался обречен. Лушков, как то и следовало, вызвал на подмогу «Славу», которая в тот момент находилась милях в сорока южнее. Против же броненосного гиганта даже один из лучших японских вспомогательных крейсеров поделать ничего не смог. Едва увидев, кто именно накатывает своей громадной тушей на его корабль, капитан 1-го ранга Казукава принял единственное верное решение — удирать от русского крейсера на максимально возможных 17 узлах, молясь о том, чтобы не быть настигнутым до наступления темноты. Но продолжавшаяся аж четыре часа погоня окончилась закономерным итогом — избитый десятками 203-мм снарядами, парящий и горящий бывший лайнер сначала начал сдавать в плане скорости, а после и вовсе упокоился на дне морском, получив в качестве добавки еще дюжину прямых попаданий под ватерлинию. Правда, тонул вспомогательный крейсер с большой неохотой в течение многих часов и прежде чем уйти под воду успел практически полностью выгореть.

Второй же раз «Плутовке», а вслед за ней и «Славе» пришлось драпать от полноценной крейсерской эскадры, что обозленные потерями японцы создали для истребления рейдерских групп, после того как вернулись в строй отремонтированные «Токива» и «Якумо». Не столь сильно пострадавшие от артиллерийского огня, как «Идзумо» и «Ивате», пара этих броненосных крейсеров, получив в качестве подкрепления 7-й боевой отряд, в который вошли два перекупленных перед началом войны строящихся для Османской империи крейсера типа «Меджидие» и оба систершипа погибшего у Чемульпо «Ниитаки», составили силу способную гарантированно нагнать и потопить любой русский рейдер. И как бы грустно это ни было, в конечном итоге удача сопутствовала охотникам.

Не смотря на все принятые меры безопасности, выразившиеся в отведение слабейшей рейдерской группы подальше от японских островов и поближе к Гонконгу, именно она стала первой жертвой той «незаметной» помощи, что принялась оказывать Великобритания своему, не блещущему успехами ставленнику. Ведь если помогать воюющему государству путем продажи боевых кораблей, было запрещено международными законами, то нагнать к театру боевых действий тучу своих кораблей и начать отслеживать положение всех русских рейдеров, являлось вполне допустимым действом. А то, что в кратчайшие сроки вся эта информация оказывалась в штабе японского флота, можно было списать на излишнюю болтливость отдельных офицеров Королевского флота, и не более того. Во всяком случае, официально придраться к подобным казусам действительно виделось невозможным и потому для русских рейдеров наступили непростые времена игры в прятки. Вот только в этой игре далеко не всегда проигрывал вода. А, как известно — «Кто не спрятался, я не виноват». И «Рюрик» с компанией, в силу своей медлительности, оказался намечен первой жертвой ответного удара Объединенного флота.

Слишком близко подошедшая к Гонконгу «Диана» была обнаружена с наведенной англичанами на русский крейсер «Цусимы» и вместо того, чтобы попытаться уйти, капитан 1-го ранга Залесский решил попытать счастья в бою с японским одноклассником, рассчитывая на почти вдвое больший вес бортового залпа своих четырнадцати шестидюймовок, не считая 75-мм орудий. К тому же чувство здорового карьеризма, присущее каждому офицеру, требовало вернуться в родной порт, имея за плечами настоящую победу, а не только перехваченные транспорты. Все же далеко не каждый капитан 1-го ранга становился контр-адмиралом, а Василий Константинович ой как желал примерить орлов на свои погоны. Да и время перехода на следующую ступень уже подходило. Потому не поддаться искушению он не смог. Но проиграл. Нет, первое время дело шло даже весьма неплохо. «Диана» хоть и получила ряд попаданий 152-мм и 76-мм снарядами, но и «Цусима» уже сильно горел в районе кормовой мачты и потерял пару бортовых орудий. Все изменилось с приходом на помощь коллеге, сперва «Отовы», а после и несостоявшегося «Хамидие». Пусть каждый из этих крейсеров вдвое уступал «Диане», что по вооружению, что по водоизмещению, втроем они смогли избить русский бронепалубник до столь удручающего состояния, что подтянувшимся спустя два часа на огонек броненосным крейсерам осталось лишь поставить жирную точку на существовании русского крейсера.

Но на гибели «Дианы» бой далеко не закончился. На свою беду сигнал о помощи успели принять на «Рюрике» и, естественно, ринулись на выручку. К тому моменту как на горизонте нарисовались «Токива» с «Якумо», на «Диане» антенны беспроводного телеграфа уже были перебиты и потому предупредить флагман о куда большей опасности, уже не смогли. В результате, когда с борта «Рюрика» разглядели, с кем им предстоит иметь дело, время уже было упущено. Выдаваемых русским броненосным рейдером 17,2 узлов хватило лишь на то, чтобы отсрочить начало сражения на пару часов.

Казалось бы, должна была повториться история иной реальности, когда старичок «Рюрик» также оказался под обстрелом двух и более японских крейсеров, в то время как более новые, мощные и бронированные «Россия» с «Громобоем» большую часть времени спарринговали с японцами один на один. Вот только нынче, не было глупых приказов командующего отрядом, что раз за разом ставили именно «Рюрик» в самое невыгодное положение, не было нужды прорываться конкретно во Владивосток, то есть, не было нужды принимать условия именно линейного боя, что были наиболее выгодны именно японцам. Потому вместо ситуации, когда восьми 203-мм орудиям и почти вдвое большему количеству шестидюймовок, русский рейдер мог отвечать лишь из двух восьмидюймовок и 11 орудий среднего калибра, дело приняло несколько иной оборот. Так гнавшие «Рюрик» японские крейсера могли вести по нему огонь только из четырех 203-мм орудий носовых башен и такого же количества шестидюймовок, получая в ответ из трех восьмидюймовок и пары 120-мм орудий. Да, естественно, превосходство японцев просматривалось и в складывающейся ситуации. Но здесь и сейчас оно было не столь подавляющим.

Первые выстрелы с японских крейсеров прозвучали в 13:43 с расстояния в 50 кабельтовых, а первое попадание в крейсер случилось лишь спустя 18 минут. Отвечать же русские моряки стали в 14:07 и поскольку ныне Солнце им в глаза не светило, точность ведения огня оказалась куда лучшей, чем во время Боя в Корейском проливе, что нынче уже не должен был произойти. Во всяком случае, для этого корабля. Однако исправить главный недостаток «Рюрика» во время проведения его ремонта не представлялось возможным. Что носовая оконечность, что корма рейдера, продолжали оставаться безбронными. Потому не было ничего удивительного в том, что крейсер начал потихоньку садиться кормой в воду после образования первых подводных пробоин. Лишь спустя три часа безудержной кровавой гонки капитан 1-го ранга Трусов вынужден был встать к противнику бортом, поскольку два из четырех кормовых 203-мм орудия оказались выведены из строя. А из оставшейся пары, лишь одно могло продолжать вести огонь по противнику в силу конструктивной особенности их установки. Правда и японцы были вынуждены снизить темп стрельбы. Во-первых, «Токива» лишился одного из башенных орудий, когда внутри него сдетонировал свой же снаряд. Во-вторых, «Якумо» вновь получил пробитие брони носового каземата шестидюймовок, только теперь уже левого борта. Впрочем, исход данного золотого попадания русских артиллеристов был тот же, что во время боя у Талиенвана — каземат попросту испарился, а в борту японского крейсера образовалась солидных размеров пробоина площадью не менее пятнадцати квадратных метров. Тем не менее, преследование японцы не остановили и смогли добиться попадания в перо руля, отчего «Рюрик» сохранил возможность управляться исключительно машинами. С учетом потерянных орудий и распространяющихся по избитой корме, как затоплений, так и пожаров, Евгений Александрович принял решение подставить под вражеский огонь высокий борт своего крейсера. К сожалению, в скором времени это не преминуло сказаться на его целостности. В то время как изрядно уставшие расчеты носовых башен японских крейсеров вынужденно сбросили темп стрельбы до одного выстрела в минуту, что практически сравняло их с показателями артиллеристов несколько устаревших орудий главного калибра «Рюрика», доселе молчавшие кормовые башни и бортовые орудия меньших калибров обрушили на броненосный рейдер натуральный стальной дождь. К сожалению, ни корабельные инженеры, создававшие проект модернизации «Рюрика», ни мастеровые верфи, не являлись волшебниками и потому в целях сохранения остойчивости корабля на прежнем уровне, пришлось принести в жертву орудия среднего и противоминного калибров. В результате, получивший дополнительные четыре 203-мм орудия крейсер полностью лишился пушек среднего калибра, ранее находившихся на верхней палубе, а место шестидюймовок заняли 120-мм скорострелки. Но зато вся батарея последних сумела обзавестись 50-мм броней и броневыми перегородками дюймовой толщины, что значительно повышало живучесть, как каждого отдельного орудия с расчетом, так и всего корабля в целом. Если бы еще между 254-мм нижним броневым поясом и броней батареи находился хотя бы такой же 50-мм верхний броневой пояс, то «Рюрик» мог бы вовсе не замечать удары фугасов от шести дюймов и ниже. Но, чего не было, того не было, и потому вскоре борт рейдера принялся обзаводиться не предусмотренными конструкцией отверстиями.

Тем не менее, не смотря на имевшееся превосходство японцев, что в количестве кораблей и орудий, что в весе бортового залпа, говорить о скорой победе над русским крейсером им не приходилось. Пусть «Рюрик» являлся первым и наименее мощным кораблем в своей серии, по водоизмещению он находился на одном уровне с эскадренными броненосцами, а потому обладал возможностью переварить очень большое количество вражеской стали и огня, при этом заметно огрызаясь в ответ. Так огонь восьми частивших 120-мм орудий и пяти сохранивших возможность вести огонь на правый борт восьмидюймовок оказался довольно кусачим для вынужденного повернуться к противнику сильно пострадавшим левым бортом «Якумо».

Результатом длившегося в общем итоге аж целых шесть часов противостояния стали две едва держащиеся на воде развалины, в роли которых выступали «Рюрик» с «Якумо», сопровождаемые расстрелявшим весь запас 152-мм снарядов «Токивой». Этот собрат почившей в Чемульпо «Асамы» к тому же успел лишиться еще одного орудия главного калибра, опять же разорванного изнутри своим же собственным снарядом и потому продолжал лупить в сторону агонизирующего рейдера лишь из 76-мм пушек, да беспокоить его очень редким огнем двух оставшихся восьмидюймовок. Все же за многие часы боя его артиллеристы успели расстрелять все хранившиеся внутри башен снаряды, и были вынуждены перейти на питание из бомбовых погребов, что наряду с общей усталостью номеров расчетов снизило скорострельность почти в шесть раз. А вот обе башни «Якумо» и вовсе молчали уже как четверть часа по причине полного израсходования снарядов. И вообще с левого борта получившего не менее полусотни попаданий крейсера в сторону русских продолжало бить всего одно уцелевшее орудие. Да и то противоминного калибра.

Вот тут бы и кинуть на весы противостояния факт своего присутствия подтянувшемуся к окончанию горячей фазы сражения «Отове». Ведь лишившийся практически всех орудий по правому борту «Рюрик» вряд ли мог остановить минную атаку бронепалубного крейсера водоизмещением в три с половиной тысячи тонн. Но к беде японцев на всех крейсерах типа «Ниитака» они сами изначально убрали из состава вооружения минные аппараты, в то время как русские — наоборот, только на крейсерах 2-го ранга их и оставили, обезопасив более крупные корабли от возможной гибели по причине детонации собственных торпед. Впрочем, сунуться поближе он все же попытался, но получив от безумно уставших, но заработавших колоссальный опыт артиллеристов «Рюрика» аж три 120-мм фугаса, вынужден был ретироваться, когда к огню своего флагмана присоединился сверкающий на полнеба вылетающими из труб угольными искрами также подоспевший к окончанию боя «Адмирал Корнилов». Не подойди этот старый и еще более тихоходный бронепалубный крейсер столь вовремя, и, скорее всего, японцы рискнули бы навалиться всеми оставшимися силами на держащийся исключительно на честном слове броненосный рейдер. Ведь на том же «Токива» сохранились все минные аппараты, как и мины к ним. А потерпеть весьма ослабший огонь противника практически не пострадавший броненосный крейсер мог довольно легко. Однако капитан 1-го ранга Нельсон-Гирст успел. Успел прийти на помощь, но лишь для того, чтобы уже спустя два часа, как только за горизонтом скроются дымы уползающих на север японских крейсеров, снять с гибнущего флагмана всех, кто пережил этот кромешный Ад. «Рюрик» же… Получивший свыше 70 попаданий только 203-мм и 152-мм снарядами «Рюрик» затонул, завалившись на испещренный пробоинами правый борт, не дотянув до нейтрального Гонконга каких-то пятнадцати миль. Но зато уже спустя полтора часа с влетевшего на внутренний рейд английского колониального порта «Адмирала Корнилова» в город потекла река раненых. Из семи сотен человек экипажа «Рюрика», на борт бронепалубного крейсера были перенесены или перебрались самостоятельно лишь 478 офицеров и матросов, не менее половины которых оказались ранены. Потому на борту русского крейсера, покинувшего Гонконг уже следующим утром, сверх штата остались лишь двести семнадцать матросов и ни одного офицера, ибо из числа последних не раненых не осталось вовсе, да и тех набралось всего девять человек. Но случившаяся трагедия лишь дала толчок к скорейшему началу осуществления плана по искоренению японских крейсеров. И охранники конвоев должны были стать первыми жертвами нового витка крейсерской резни.

В то время как едва доползший до родной базы «Якумо» вновь встал на длительный ремонт, а пополнивший боекомплект и заменивший разорванные орудия «Токива» после непродолжительной стоянки убыл в компании остатков 7-го боевого отряда к восточному побережью — гонять «Россию», что уже сидела в печенках у всех американских судовладельцев, навстречу вышедшему из Шанхая конвою ринулся мелкий и совершенно нестрашный русский пограничный крейсер. Все же появление на пути шедших в охранении 9-го боевого отряда транспортов внушающей трепет «Славы» могло спугнуть добычу, и потому Протопопов до получения условного сигнала держал свой крейсер на изрядном удалении, вслух проклиная капитанов двух маячивших у него за кормой английских крейсеров. Если бы не эти достойные сыны Туманного Альбиона, ему вскорости не пришлось бы выжимать из машин своего корабля все возможные силы. Однако никто не обещал, что на войне будет легко и потому оставалось лишь сидеть и ждать, да изредка посылать проклятия на головы обнаглевших англичан. А вот с легкостью ушедший от своих надзирателей Лушков, пару дней поплутав близ Шанхая и получив по беспроводному телеграфу сообщение от находящейся в городе агентуры о выдвижении японского конвоя, отвел свою «Плутовку» подальше от берега и, рассчитав курс перехвата, принялся ждать ночи. Как бы японцы того ни хотели, но водить конвои без солидной иллюминации у них пока не выходило. Первая же подобная попытка окончилась столкновением и потерей одного из транспортов уже в первую ночь и потому, дабы не делать за противника его работу, пришлось смириться с отсутствием светомаскировки. Чем и поспешил воспользоваться Николай Михайлович, упустивший подобную возможность в войне десятилетней давности, когда его командиры так же ночью умудрились разгромить японский конвой. Правда, в данном конкретном случае приходилось рассчитывать не столько на незаметность, сколько на донельзя гражданский вид своего корабля. Если в дневное время небольшую яхту на близких дистанциях никак нельзя было спутать с пассажирским лайнером, то во тьме ночи освещенный всеми положенными огнями и блистающий на округу светом, льющимся через многочисленные иллюминаторы, замаскированный хищник смог сделать то, что оказалось бы не под силу его более боевитому собрату. Так, замеченный с шедшего в авангарде японского конвоя вспомогательного крейсера небольшой русский рейдер, как то и задумывалось, был принят за лайнер, благо вырисовывающийся на удалении мили силуэт этому весьма способствовал. Таковым же его посчитали и на шедшем головным флагмане 9-го боевого отряда — броненосном крейсере «Ниссин». Благодаря помощи англичан, вице-адмирал Катаока на момент выхода конвоя из Шанхая прекрасно знал, что ни одного русского броненосного рейдера поблизости нет. А одинокий бронепалубник или вспомогательный крейсер, сунувшись к его отряду, сам рисковал получить по первое число, отчего на душе было спокойнее. Впрочем, это вовсе не значило, что следует расслабляться и пренебрегать всеми доступными мерами предосторожности. Потому и шарили по обступившей корабли тьме лучи десятков прожекторов, выискивая малейшие следы противника.

Осветив приближающееся встречным курсом и обозначенное многочисленными огнями судно и, удостоверившись, что это не крейсер и не миноносец, японский матрос продолжил свое ночное бдение, неспешно водя по горизонту лучом силой в десятки тысяч свечей. Именно таких прожекторов в свое время не хватило защитникам японского конвоя, что некогда стал добычей экипажа «Полярного лиса». Но здесь и сейчас именно они стали причиной разыгрывающегося спектакля, ведь разгромить конвой путем применения грубой силы мог каждый, а вот превратить недостатки своего корабля в его преимущества было по силам далеко не всем.

Стоило лучу прожектора головного крейсера отправиться дальше на поиски возможных врагов, как «Плутовка» слегка изменила курс, начав сближаться с японским конвоем, а в ее бортах раскрылись по три люка с каждой стороны. Еще полминуты и в них выступили трубы спаренных минных аппаратов замерших на заранее рассчитанных углах с тем, чтобы обеспечить большую зону поражения для той полудюжины торпед, что уйдут в воду по одной единственной команде минного офицера пограничного крейсера.

Новейшие 450-мм торпеды, снаряженные гироскопическими приборами Обри, имели максимальную дальность хода на 25 узлах аж в два километра. Но будучи примененными, как это было принято на любом флоте, бережливо — то есть поодиночке, даже они не могли рассчитывать на должный успех в деле поражения намеченной цели. Потому на «Плутовке» и была применена система залповой стрельбы всеми торпедами того или иного борта разом. Что и произошло, стоило «Ниссину» оказаться на дальности менее 10 кабельтовых. Относительно тихий хлопок пороховых зарядов дал понять, что все шесть «стальных сигар» ушли по направлению к цели, после чего в рубку тут же поступил сигнал и шедшая на 12 узлах «Плутовка» с помощью руля и работы машин принялась совершать разворот на правый борт, чтобы успеть отстреляться по японскому крейсеру и оставшейся полудюжиной самоходных мин. Одновременно с этим на борту погасли все огни и замаскированный хищник на целую минуту исчез из поля зрения японских матросов. А когда его вновь нащупал заметавшийся по морю луч прожектора, левый борт пограничного крейсера уже выходил из дыма образованного срабатыванием второй шестерки вышибных зарядов минных аппаратов. Впрочем, распознать, что к чему, на «Ниссине» попросту не успели. Пока искали внезапно растворившийся во тьме лайнер, пока строили предположения по изменению им курса, пока принимали решение о дальнейших действиях, время, отведенное на ход торпед, вышло.

Из дюжины выпущенных по крейсеру самоходных мин намеченной цели достигли лишь две — по одной из каждой серии. Но для «Ниссина» этого оказалось достаточно. Ночное время, неготовность, как экипажа, так и корабля, к боестолкновению, начавшаяся после подрыва торпед паника — все вместе привело к трагическому для японского флота финалу. Хлынувшая во внутренние отсеки ледяная вода за какие-то десять минут затопила достаточное внутреннее пространство корабля, чтобы поставить его на грань гибели. Еще через пять минут «Ниссин» уже опустился в воду по верхнюю палубу, а спустя 22 минуты после атаки он уже полностью скрылся под водой, унеся с собой на морское дно большую часть команды. Из числа же успевших покинуть гибнущий корабль счастливчиков помощи смогли дождаться лишь те, кто оказался в двух спущенных на воду шлюпках, остальные же замерзли насмерть за считанные минуты. А отчитавшийся перед «большим братом» о проделанной работе «мелкий хищник» благополучно удрал подальше от разворошенного его стараниями муравейника, позволяя добить конвой тем, кто для этого и создавался.

Так уже к десяти часам утра следующего дня на шедшей в арьергарде «Мацусиме» заметили появившийся с кормы дым, вскоре преобразовавшийся в силуэт идущего полным ходом крейсера. Спустя же еще полчаса в нагнавшем конвой корабле японские матросы к своему ужасу опознали «Славу».

В принципе, все три старых японских бронепалубных крейсера: «Мацусима», «Ицукусима» и «Хасидате», создавались в свое время именно для противостояния китайским броненосцам, для чего и получали орудие главного калибра достойное броненосного корабля линии. Прикрытое 320-мм броней барбета 320-миллиметровое же орудие обладало поистине ужасающей мощью. И даже новейшая русская «Слава» не смогла бы пережить хотя бы десятка попаданий снарядов выпущенных из этих орудий. Вот только проект подобного крейсера, как показала история, оказался изначально мертворожденным. Ведь мало было иметь на борту столь грозное орудие. Из него еще требовалось вести огонь и, что еще более важно, попадать. А вот с двумя последними обстоятельствами дела у японцев обстояли весьма скверно. Так по итогам боя у реки Ялу в войне десятилетней давности удалось установить, что боевая скорострельность разработанного господином Канэ монстра никак не соответствовала технической. Если по документам орудие должно было стрелять не реже 1 раза в 5 минут, то в реальности тот же самый 1 выстрел производился в среднем за 1 час. А за этот самый час начавший пристрелку с дистанции в 50 кабельтовых русский броненосный крейсер имел все шансы пустить на дно любой из тройки японских визави, если не всех их. Причем уступавшие «Славе» по абсолютно всем параметрам защитники конвоя, даже выстроившись в одну линию, не смогли противопоставить что-либо своему противнику. Все те 120-мм скорострельные орудия Армстронга, что великолепно показали себя в противостоянии с Бэйянским флотом, попросту не могли докинуть свои снаряды на дистанцию свыше 44 кабельтовых, а почти 450-кг снаряды орудий главного калибра хоть и долетали до находившегося в 47 кабельтовых русского крейсера, падали от него столь далеко, что возникало ощущение будто японцы ведут огонь по кому-то другому. Да и было тех снарядов выпущено за все время боя менее десятка на все три орудия.

Кто-нибудь мог сказать — «Для чего вообще создавалась „Слава“, если за все время с начала войны этот самый мощный в мире крейсер только и делал, что охотился на транспорты, да топил небольшие японские бронепалубники? С подобной ролью вполне могли бы справиться и русские шеститысячники, не говоря уже о броненосных рейдерах.» И в принципе, подобный человек, в чем-то был бы прав. Создание этого корабля стоило империи десятка миллионов рублей золотом, кои можно было пустить на куда более важные цели. Да и обойтись без него, в принципе, могли. Каким бы мощным ни являлся этот корабль, но выиграть войну одним фактом своего присутствия, он не мог. Несколько приблизить столь необходимый Российской империи финал — да. Выиграть — нет. Однако он был заказан и построен, дав немало пищи для размышлений всем корабельным инженерам и адмиралам всего мира. Как бы Иениш ни был влюблен в свое детище, он изначально согласился пойти по пути, ведущему в тупик. Прекрасно зная о том, как именно будет размещаться вооружение на сильнейших артиллерийских кораблях будущего, Виктор Христианович сознательно решил подложить мину под кораблестроительные программы Великобритании, Германии и Франции, продемонстрировав им превосходство шестибашенного крейсера, размещение вооружения на котором было отнюдь не идеальным. По сути Иванов и Иениш рассчитывали заставить остальных начать выбрасывать деньги на ветер закладывая целые серии подобных кораблей, в то время как русский послевоенный флот обязан был сосредоточиться на создании стальных гигантов с башнями, размещенными в одной диаметральной плоскости. В итоге эти потраченные на «Славу» 10 миллионов рублей должны были преобразиться в многие сотни миллионов, что будут выкинуты всеми политическими противниками их родины на постройку аналогичных вымпелов. Да, подобные корабли, так или иначе, будут являться весьма мощными боевыми единицами. Но тысяча-другая тонн веса лишних башен и корпуса для их размещения в конечном итоге приводили к получению будущими русскими стальными исполинами дополнительных преимуществ, что, непременно, обещало сказаться в бою.

Но все это было делом будущего. А пока свое превосходство над кораблями предыдущего поколения демонстрировал практически недосягаемый для японцев «Слава». В конце концов, если технические характеристики корабля позволяли его капитану диктовать противнику условия боя, то не воспользоваться подобной возможностью являлось преступлением против своего экипажа. И следовало отметить, что Протопопов в полной мере понимал данную аксиому и действовал соответствующе. Потому в то время как снаряды многочисленных японских орудий среднего калибра совершенно безобидно для русского крейсера падали в воду метрах в пятистах от его борта, создавая этакую водную стену из всплесков, его тяжелые 203-мм фугасы раз за разом накрывали «Мацусиму» порождая куда более высокие фонтаны воды каждые 30 секунд. И в конечном итоге количество все же перешло в качество.

Шедший концевым в японской колонне крейсер вздрогнул, когда действительно тяжелый 113-кг фугас, пробив небронированный борт, разорвался на батарее 120-мм орудий, вызвав детонацию доставленных к одному из них боеприпасов. По сути, в точности повторилась ситуация десятилетней давности, когда та же «Мацусима» едва не погибла от похожего попадания с одного из китайских броненосцев. Вот и сейчас колоссальной силы взрыв не только вывел из строя разом три орудия правого борта, попутно уничтожив их расчеты, но и выгнул верхнюю палубу, не говоря уже о начавшемся прямиком над крюйт-камерой пожаре.

В то время как все прочие корабли Российского Императорского Флота, снабженные 203-мм орудиями, вынуждены были довольствоваться исключительно легкими снарядами весом в 87,8 килограмм, которые еще представлялось возможным зарядить посредством исключительно мускульной силы матросов, полностью механизированная система заряжания, примененная в башнях «Славы», позволила оперировать боеприпасами, так сказать, более тяжелого класса. А с учетом их изготовления из отличной стали, в снаряд удалось поместить аж 12 килограмм тротила, что делало его втрое более мощным, нежели вдвое более тяжелый чугунный фугас к 254-мм орудию. Одним словом, поражающая способность подобного снаряда оказалась столь высокой, что уже после седьмого попадания с борта «Мацусимы» прекратилась всякая ответная стрельба, а сильно горящий крейсер начал отставать от своих систершипов и заметно вилять на курсе.

«Ицукусима» и «Хасидате», общими усилиями сумели выиграть своим подопечным еще всего лишь полтора часа, превратившись за это время один за другим в столь же жалкие развалины, что и оставшаяся далеко за кормой «Мацусима». Причем попавший под раздачу последним «Хасидате», не просто получил серьезные повреждения, а потихоньку тонул пораженный помимо фугасов четверкой бронебойных снарядов, что, пробив бронепалубу, покорежили одну из машин и проделали пару подводных пробоин с противоположного борта. Такими их и обнаружили торпедные катера с примчавшегося на всех парах следом за своим флагманом «Капитана 1-го ранга Иениша». Стоило ли говорить, что все три крейсера не пережили этот день?

Вообще из состава охранников этого конвоя не смог уйти ни один корабль. Ведь в то время пока отряд «Славы» нагонял японцев, ему навстречу летел со всей возможной скоростью чуть менее грозный «Громобой», на чью долю и пришлись оба шедших в авангарде вспомогательных крейсера. Его же артиллеристы, не разобравшись сразу, обстреляли вырвавшийся далеко вперед транспорт, что исчез во вспышке от огромного силы взрыва, стоило первым снарядам пробить его борт. По всей видимости, на пароходе везли сотни тонн взрывчатки, подрыв которой практически испарил судно в долю секунды. Потому в число трофеев он и не попал, как и еще один — выброшенный командой на камни одного из многочисленных островков южной оконечности Корейского полуострова. Но как уже было сказано ранее, куда больше потери транспортов и их грузов командующего Объединенного флота печалила гибель своих моряков и кораблей, возместить которые не представлялось возможным, ни за какие деньги. Именно это и стало причиной столкновения, что должно было войти в историю под наименованием — «Второе сражение в Желтом море». Однако прежде требовалось несколько уравнять силы сторон, и вперед стальных исполинов в бой были пущены смертники, что ценою своих жизней обязаны были максимально сократить линейные силы русского Тихоокеанского флота.

Глава 5.1

У пограничной реки битва или опять Ялу

Совсем не такого исхода морских сражений ожидали в генеральном штабе японской армии. Все же не смотря на ярое противостояние группировок армии и флота, ни одна из этих структур не имела ни малейшего шанса на достижение победы без серьезных военных успехов своих конкурентов за бюджетные деньги и политическое влияние. Именно по этой причине все первичные планы продвижения японской армии по корейской земле были тесно завязаны на получение флотом контроля над всем Желтым морем. Более того, даже солдаты одной из наиболее элитных дивизий, став свидетелями жесточайшего сопротивления русских моряков и последующей гибели на рейде Чемульпо не добитых в предыдущих боях японских кораблей, то и дело принялись выказывать нотки нерешительности в деле будущего противостояния русской армии.

Нет, естественно, никто не смел назвать японского солдата или офицера трусом. Более того, при непосредственном боевом соприкосновении с противником, японцы демонстрировали такой уровень отваги, каковой можно было смело называть эталонным. Но вот до боя, до того как противник окажется на дистанции выстрела, а то и удара штыка, на моральные качества солдат и даже младших офицеров огромное воздействие оказывала расцветшая в Японии, наверное, как нигде во всем остальном мире, система подчинения младшего старшему. А ведь все европейские державы, к которым в японском обществе естественно причисляли и Российскую империю, воспринимались именно как старшие. Отсюда и росли ноги той неуверенности, с которой японские армия и флот вступали в войну. И надо же было такому случиться, что русский флот сумел продемонстрировать всю правоту наличия подобной «гражданской» неуверенности. Пусть русские, как и японцы, не могли похвастать безоговорочной победой в уже отгремевших морских сражениях, тот факт, что морские коммуникации в Желтом море, на которые возлагались столь высокие надежды, оказались под угрозой ежедневного и даже ежечасного нападения, свидетельствовал о начале весьма тяжелого противостояния, усугубленного огромными проблемами продвижения японских сухопутных частей от Чемульпо к реке Ялу, что являлась границей между Маньчжурией и Кореей.

Лишь благодаря приданию транспортным пароходам в качестве охраны наименее пострадавших эскадренных броненосцев армии удалось таки высадить в Чемульпо все три дивизии 1-й армии, должные не только препятствовать продвижению русских войск вглубь территории Кореи, но и самим стать авангардом готовящихся вступить на территорию Маньчжурии сил. Что ни говори, а солдаты 2-й, 12-й и гвардейской дивизий действительно являлись элитой японской армии, что отражалось не только во вхождении их в 1-ю армию, но и превосходным снабжением. Лучшие экземпляры винтовок Арисака образца 1897 года, шинели с меховым воротником, лучшая обувь, лучшая ткань обмундирования, лучшая кормежка, наличие медикаментов у каждого солдата. Этим бойцам предстояло сталь наконечником копья, что пробьет крепкую шкуру и вопьется в тушу русского медведя. Вот только прежде чем добраться до этой самой туши, японцам предстояло преодолеть «буреломы» корейского бездорожья. Естественно, тут не шло никакой речи о настоящих лесах, через которые японской армии пришлось бы прорубать себе просеку. Дорога от занятого японцами Сеула до приграничного города на берегу Ялу, где японцы уже однажды пересекали границу между Кореей и Империей Цин, никак не подходила для перемещения столь большого количества войск, не смотря на то, что она являлась одним из шести крупнейших путей проложенных по территории Кореи. Не имеющая твердого дорожного покрытия да к тому же то и дело перемежаемая горными перевалами или реками, эта протянувшаяся вдоль западного побережья дорога сама по себе представляла практически непреодолимое препятствие. Пусть крестьяне и относительно редкие повозки вполне сносно могли передвигаться по ней, проведение десятков тысяч солдат и протаскивание всего потребного такому скоплению войск имущества по узкой и расплывающейся под ногами полоске земли требовало приложения огромных усилий. Причем речь шла не столько о физической силе людей, сколько о потребности кормить всю эту ораву каждый день. А с последним выходила очень неприятная ситуация. Практически полное отсутствие возможности использования телег заставило японцев применять в огромных количествах вьючных животных и носильщиков. Исключение делалось лишь для артиллерии, в которой для перевозки всего одного 75-мм горного орудия с минимальным боекомплектом, приходилось использовать аж шесть небольших лошадок. Также у японцев имелся незначительный отряд кавалерии для ведения разведки и отлавливания дезертиров, но как боевая сила они не котировались вовсе. Во всяком случае, на фоне тех же казаков смотрелись они весьма блекло. Можно было даже смело говорить, что функции военной полиции были для японской кавалерии куда более свойственны, нежели участие в прямом столкновении с противником. Тем не менее, именно кавалерии предстояло идти в авангарде. Так что не было ничего удивительного в том, что первые потери японской армии пришлись именно на нее.

Хоть пограничные бригады Заамурского округа и числились пехотными частями, свои кавалерийские подразделения у них тоже имелись. Причем, в немалых количествах, учитывая их роль в охране столь протяженной железнодорожной линии. Так каждая бригада состояла не только из двух линейных пехотных полков, батальоны которых то и дело сменяли друг друга на охране «чугунки», но и одного кавалерийского полка. И в отличие от армии, где львиную долю кавалерии на Дальнем Востоке составляли казаки, пограничники сделали ставку на драгун, чья сила заключалась не столько в виртуозном владении холодным оружием и лихих наскоках, сколько в ведении маневренного огневого боя и преследовании противника.

В мирное время кавалерия пограничников в основном занималась разведкой на удалении до 60 верст от тонкой линии железной дороги, да применялась в качестве отрядов быстрого реагирования, если от какого-либо из ротных опорных пунктов поступал доклад о начале боя с хунхузами. Не брезговали они и нападениями на обнаруженные лагеря китайских бандитов, действуя в этих случаях при поддержке пары батарей горных орудий, что позволило за последние два года набраться изрядно опыта, что нижним чинам, что офицерам этих полков. Или поддержать свою квалификацию на приемлемом уровне тем, кто успел поучаствовать в подавлении Боксерского восстания или побыть членом Коммандо буров. Одним словом, для не имевшей практически никакого боевого опыта японской кавалерии их русские визави являлись натуральным бедствием, что вскоре и нашло свое подтверждение под стенами Пеньянга.

Уже на пятый день войны, не встречая по пути какого-либо сопротивления, что со стороны японцев, что со стороны корейских войск, все 6 эскадронов 2-го Заамурского драгунского полка пограничной стражи, подошли к городу, что в будущем также возможно будет переименован в Пхеньян, где и обнаружили передовые части японской армии. Как и в Китае, корейские поселения получали право именоваться городом, только если вокруг его границ устраивалась достаточных размеров защитная стена. Оставаться же без таковой населенный пункт, насчитывающий несколько тысяч лет истории, никак не мог. Вот только подобные укрепления называли безумно устаревшими еще японцы, что захватили этот город десять лет назад, выбив из него цинские войска. И теперь уже самим японцам предстояло на своем горьком опыте убедиться в правоте своих предшественников. Да и было тех японцев от силы две сотни, если не меньше. Впрочем, рисковать жизнями солдат никто из офицеров командующих драгунским полком не стал, здраво рассудив, что штурм окажется куда более легким после артиллерийской подготовки. Не зря ведь они взяли с собой батарею конно-горной артиллерии, что изрядно замедляла продвижение полка. Но именно на такой случай артиллерия и придавалась драгунам, как и двигавшимся где-то далеко позади «егерям», что должны были устроить несколько оборонительных узлов в корейских городах и на горных перевалах, дабы усложнить жизнь японской армии.

Естественно, никто находящийся в здравом уме и твердой памяти не стал тут же открывать огонь по мирному городу, к тому же принадлежащему нейтральной стране. Сперва выдвинувшиеся вперед парламентеры предложили японским офицерам сложить оружие или оставить Пеньянг. И только получив категорический отказ, возглавлявший группу переговорщиков штабс-ротмистр Леонтьев передал через одного из своих обер-офицеров — корейца по национальности, сообщение делегации от городской власти о скором начале артиллерийского обстрела того участка стены, где засели японцы. Успели ли власти вовремя сориентироваться и увести гражданское население или нет, спустя предоставленный на эвакуацию час перестало иметь смысл, поскольку все шесть орудий горной батареи окутались облаками пороховых газов и по старым укреплениям прошелся град шрапнели. Во избежание пожара внутри города было принято решение повременить с использованием гранат и посмотреть на то, как японцы перенесут «железный дождь».

К немалому удивлению, противник не отступил и даже пытался оказать какое-то сопротивление, ведя в течение четверти часа весьма плотный ружейный огонь. Правда, для кавалерийских карабинов расстояние в милю, с которого били орудия Барановского, оказалось чересчур великим и потому пули лишь изредка свистели над головой артиллеристов, зачастую зарывавшись в землю в километре — полутора от позиций стрелков. Впрочем, рикошеты тоже имели место быть, и один из русских солдат даже получил легкое ранение, что, впрочем, стало единственным успехом японских войск в этом сражении. Потеряв убитыми и ранеными свыше трех десятков человек, командир японского авангарда все же отдал приказ на отступление и все, кто мог держаться в седле, вскоре покинули город, умчавшись на юг. Вошедшим же спустя еще один час в город русским оставалось лишь похоронить мертвецов, да забрать те скудные трофеи, что еще не были растащены наиболее отчаянными местными жителями. Все же очень многим не пришлось по нраву распространение японского влияния в Корее и потому по всей стране возникали отряды, борющиеся с интервенцией. В основном они состояли из уволенных со службы солдат, когда под нажимом Японии император Кореи вынужден был объявить о сокращении армии. Но одного желания для противодействия японцам было мало — требовалось еще и оружие, припасы, деньги. Потому любая винтовка или карабин являлись весьма ценным приобретением, так что не менее десятка стволов обрели новых хозяев еще до того, как на залитые кровью стены поднялись победители. Те же полдюжины тяжелораненых, что обнаружились в ближайших домах, лишь были перевязаны да переданы на попечение местной администрации. Офицеров среди них не оказалось, а рядовые не обладали какими-либо знаниями о текущем положении дел в армии микадо. Потому связывать себе руки заботой о чужих раненых никто и не подумал. Вскоре количество таковых обещало возрасти на порядки, для чего драгуны, собственно, и вышли навстречу противнику. Но по причине бесчинства их флотских коллег, ждать очередного столкновения с противником передовому разведывательному отряду русской армии пришлось еще неделю.

В то время как большая часть броненосцев и крейсеров изрядно повоевавшего Российского Императорского Флота, находились в ремонте, занимались прерыванием торговли, или охраняли покой своих военно-морских баз, изредка выходя в разведку, в дело вступили менее грозные, но применяемые исключительно на своем месте вымпелы. Так уже спустя три дня после сражения броненосных эскадр к устью Ялу в полном составе ушел 2-й дивизион канонерских лодок, куда были включены все плоскодонные представители этого класса кораблей, имеющиеся у России на театре боевых действий.

Благодаря своей относительно невеликой осадке они вполне могли уклониться от возможных атак японских крейсеров, просто поднявшись вверх по реке, куда путь глубоко сидящим кораблям был заказан. А со всеми японскими одноклассниками, что могли последовать за ними, они имели весьма неплохие шансы расправиться собственными силами, пусть и поднапрягшись. Из полутора десятков канонерских лодок японского флота, лишь бывший китайский «Пинъюань», да, пожалуй, троица типа «Майя» могли на равных тягаться далеко не с самыми сильными канонерками 2-го дивизиона. Остальным же не советовалось сталкиваться в бою с русскими одноклассниками вовсе. Особенно это касалось полудюжины опять же трофейных «алфавитных» канонерок, которые еще 10 лет назад имели околонулевую боевую ценность. Учитывая же тот факт, что японцы не озаботились их перевооружением, первое же боевое столкновение с любым русским кораблем грозило для них стать последним — ни отбиться, ни убежать, у этих старичков не имелось ни малейшего шанса. Причем всем им, сперва, еще требовалось удачно преодолеть те минные поля, что собирались выставить в устье Ялу аж с двух минных транспортов.

Не были забыты и пограничники. Но если бывшие минные крейсера и эсминцы Макаров оставил для охраны акватории залива Талиенван, то вся пятерка куда более крупных крейсеров убыла к западному побережью Корейского полуострова для ведения разведки и атак на японские транспорты, буде таковые встретятся на пути. Естественно, у них не было нужды то и дело крейсировать с севера на юг и обратно вдоль всей протяженности корейского побережья. Вполне достаточным виделось контролировать пять — шесть мест, где японцы имели возможность высаживать довольно крупные силы или организовывать выгрузку провианта для своей армии. Кстати, именно от них и была получена информация о нахождении в Чемульпо сильно поврежденного японского броненосца. Но самим разобраться с ним не было никакой возможности, потому поделившись данными с командующим флотом, пограничники продолжили свой «обход».

Все же не только в японском генеральном штабе готовились к этой войне. В России тоже нашлись умные люди, что задались вопросом переброски потенциальным противником огромного количества живой силы по не предназначенной для этого местности. Война, как ни крути, обещала начаться скоро, а строительство железных дорог в Корее, на которые могла бы опереться японская армия, шло, ни шатко, ни валко. Собственно, единственная действующая железная дорога, что вела от Чемульпо к Сеулу, мало чем могла поспособствовать в плане доставки войск на север Кореи. А из четырех с половиной сотен километров железнодорожного пути, что мог бы соединить Сеул с Пусаном и тем самым снять потребность в использовании Чемульпо, к началу войны было уложено менее трети. Дорога же, что планировалось проложить к Ялу, и вовсе не была начата строительством, поскольку сами же японцы сделали все возможное, чтобы помешать ее воздвижению французской компанией, получившей соответственную концессию. Вот и выходило, что без организации трех-четырех промежуточных прибрежных баз снабжения, откуда продвигающимся на север войскам могли доставлять провиант, время в пути могло растянуться на месяцы, поскольку в ином случае огромное количество ресурсов требовалось бы выделять на нужды интендантов. И чем дальше от центров снабжения уходили бы японские войска, тем меньшее количество той же еды доходило бы непосредственно до солдат, оседая в желудках служащих тыловых частей и целой армии носильщиков. А без последних действовать в условиях корейского бездорожья, нечего было и мечтать. И поскольку японцы однажды уже проходили этот путь, они прекрасно знали всю бесперспективность применения армейских фургонов. Только небольшие легкие одноосные повозки, сотни вьючных животных и многие тысячи носильщиков были способны обеспечивать хотя бы минимальные потребности армии, которой требовалось преодолеть чуть более двухсот пятидесяти километров пути. Всего-то десять дневных переходов в складывающихся условиях обещали растянуться на целые месяцы, большую часть времени которых войскам предстояло бы сидеть на месте у очередного корейского города, в ожидании достаточного заполнения устраиваемого у его стен магазина, да строительство переправ через многочисленные реки, где мостов не имелось вовсе.

Именно по этой причине каждой дивизии полагалось иметь в штате аж шесть тысяч носильщиков, не считая местного населения, что было возможно нанять в тех же целях. Но даже так дивизия могла совершить не более шести дневных переходов, прежде чем подошли бы к концу абсолютно все съестные припасы, восполнить которые на местах за счет покупки у местного населения, никто не надеялся. Вот для пополнения этих самых припасов и требовался контроль над Желтым морем, чтобы иметь возможность создавать склады в удобных бухтах по пути следования армии. И таковая попытка была предпринята уже в начале марта.

Но тут свое веское слово сказали русские пограничные крейсера. Новенький «Полярный лис» не посрамил своего героического имени и первым из всей 1-й бригады пограничных крейсеров сумел обнаружить небольшой японский конвой, как раз везший запасы риса, рыбы и бобов для 1-й армии. А также сотни лошадей для доставки всего этого от побережья к пути продвижения основных сил.

К сожалению, четверка небольших пароходов шли не в гордом одиночестве, а под прикрытием пары японских безбронных крейсеров, которым, по-видимому, и предстояло впоследствии охранять бухту в течение всего времени разгрузки. Что «Цукуси», что «Такао», являлись уже довольно пожилыми кораблями и не могли похвастать, ни достойным вооружением, ни хорошей скоростью. Вдвоем они еще могли бы противостоять на равных одинокому крейсеру 2-го ранга русских, что как раз шныряли по всему Желтому морю, но при встрече с более грозным противником все, что им оставалось — погибнуть с честью. На их счастье, «Полярный лис» обладал куда более скромной броней и вооружением, нежели «Новики», отчего и лезть на такую охрану для флагмана пограничных крейсеров было гиблым делом. Не для того он проектировался и строился, чтобы тягаться в артиллерийской дуэли с вражескими крейсерами, пусть и столь небольшими. Ведение разведки, патрулирование, да охота на миноносные корабли — вот что являлось его стезей. Что капитан 2-го ранга Конкевич, Александр Егорович, командовавший «Полярным лисом» и выполнял на совесть. Вместо того, чтобы ввязываться в бой, он проследил за японцами до самого Цинампо, откуда по реке вполне можно было добраться до Пеньянга, после чего посчитал свой долг исполненным. Все равно за один единственный день японцы никак не могли полностью разгрузиться, учитывая скромные возможности порта, открытого для иностранной торговли лишь в 1897 году. Правда, его акватория являлась весьма протяженной и удобной, позволяя одновременно находиться на рейде не менее сотни судов. Причем, не каким-нибудь рыбацким шхунам, а океанским стальным пароходам. Для японцев вообще куда более предпочтительно было использовать для высадки основных сил именно этот корейский порт, нежели Чемульпо. Но в начале войны тем требовалось взять под контроль Сеул, а нынче уже никто не собирался давать противнику возможность облегчить себе жизнь.

К тому моменту, как небольшой японский конвой рискнул отправиться в обратный путь, близ Цинампо крутились уже все пять больших пограничных крейсеров, что общими усилиями вполне могли бы отправить на дно обоих охранников. Все же десять скорострельных 105-мм орудий являлись весьма серьезным аргументом в борьбе с парой небольших безбронных крейсеров. Но к чему было рисковать столь нужными кораблями, если и помимо них имелось кому расчехлить свои орудия?

В отличие от всех прочих броненосных кораблей Тихоокеанского флота, «Адмиралу Нахимову» никак не могли найти такое место применения, в котором он не был бы излишним и при этом мог максимально эффективно применять свои силы. Ни отправить в крейсерство, ни поставить в линию, его не представлялось возможным. Потому в силу нахождения «Дмитрия Донского» в продолжительном ремонте его временно назначили в помощь сторожам залива Талиенван в качестве основной ударной силы. Но для борьбы с японскими истребителями и миноносцами, что время от времени предпринимали попытки прорваться на внутренний рейд, он виделся излишне мощным — тут вполне хватало собственных контрминоносцев и крейсеров 2-го ранга. Потому, как только возникала потребность в достойном охраннике для судов, что доставляли припасы для войск окапывающихся на левом берегу Ялу, или, как сейчас, в бронированном и тяжело вооруженном корабле для расправы с японской «мелочью», Степан Осипович всегда вспоминал об этом ветеране отечественного флота, выдавая ему в качестве эскорта дивизион контрминоносцев. После модернизации он вполне мог убежать от любого японского эскадренного броненосца, случись столь неприятная встреча, или пустить на дно любой японский бронепалубный крейсер. Его же японские одноклассники, либо все еще находились в ремонте, либо охотились на рейдеры, отчего не появлялись в водах Желтого моря. Потому отпускали броненосный крейсер к корейскому берегу с легким сердцем. Наводимый же с неотрывно следящих за японцами пограничников, он настиг японский конвой примерно на полпути между Цинампо и Чемульпо, что предрешило судьбу вражеских кораблей.

Пусть тот же «Цукуси» имел на вооружении в качестве главного калибра аж две десятидюймовки, эти орудия были еще более старыми, нежели сам корабль. Даже их техническая скорострельность не превышала одного выстрела в три минуты. Что уж было говорить про боевую? Модернизированные же восьмидюймовки «Адмирала Нахимова» могли похвастать уже одним выстрелом в минуту, что позволяло за то же время выпустить в противника больший вес «стали и огня». Учитывая же наличие аж шести таких орудий, способных вести огонь на один борт, превосходство в огневой мощи становилось более чем троекратным. И пара современных шестидюймовок «Такао» вряд ли могли серьезно склонить чашу весов грядущего противостояния в сторону японских кораблей, тем более что русский крейсер обладал еще и батареей орудий среднего калибра. Добавив же к этому всему успевший повоевать экипаж и наличие на борту дальномеров «Барра и Струда», у охранников конвоя не было и тени шанса на успешное отбитие атаки русского крейсера.

Начав пристрелку с сорока кабельтов, артиллеристы «Адмирала Нахимова» добились накрытия уже на третьей минуте боя, а спустя еще четверть часа весело полыхающий по всей длине «Цукуси» вообще перестал подавать признаки жизни. Подобно своим китайским собратьям, что столь же скоро погибли десять лет назад во время сражения у реки Ялу, японский безбронный крейсер имел слишком много деревянных частей в своей конструкции, которые и поспешили заняться огнем, стоило снарядам начать рваться на его палубе. Небольшому кораблю в полторы тысячи тонн водоизмещения хватило всего десяти попаданий, лишь три из которых пришлись на 203-мм фугасы. Впоследствии корпус чадящего, и местами все еще горящего «Цукуси» был добит пограничными крейсерами, подошедшими к нему на расстояние пистолетного выстрела. Но прежде вслед за своим мателотом требовалось отправить в небытие успевший всадить в «Адмирала Нахимова» аж четыре 152-мм снаряда «Такао». Собственно, этот безбронный крейсер, лишь немного превосходивший своего напарника по размерам и водоизмещению, продержался не дольше. Попав под сосредоточенный огонь орудий броненосного крейсера, к которым очень скоро присоединились пушки пограничников, он сумел отметиться еще одним результативным попаданием, выбившим 120-мм орудие левого борта «Адмирала Нахимова», после чего отвернул к берегу и вскоре выскочил на прибрежные камни, где и был разбит артиллерией подошедшего поближе «русского тяжеловеса». По всей видимости, один из снарядов угодил в не затопленный бомбовый погреб, поскольку прозвучавший взрыв разорвал корабль на две части, окончательно превращая его в груду металлолома. Капитаны же транспортных судов не решились геройствовать и, будучи нагнанными пограничными крейсерами, сдались на милость победителю. Вот бы где японцам сильно пригодился проданный американцам «Чин-Иен». Но пить «Боржоми» было уже поздно.

Тем не менее, японцы еще дважды предпринимали попытки доставить в Цинампо грузы и даже войска. Но второй конвой, из пары небольших судов шедший под прикрытием четверки истребителей, оказался перехвачен «Полярным лисом» и «Песцом» еще на подходе к корейскому порту и, потеряв в артиллерийском бою «Югири», был брошен охраной на произвол судьбы. Догонять чуть более шустрые, чем пограничные крейсера, истребители никто не стал, как в силу необходимости взять трофеи, так и по причине полученных от огня японцев повреждений. Оценив же взятые призы, в трюмах которых находился лишь рис, да паршивый уголь, Конкевич с командовавшим «Песцом» Бурхановским сошлись во мнении, что японцы отправляли этих смертников в путь в надежде на авось, загрузив их тем, что не жалко было бы потерять, случись им быть перехваченными. Другими словами, это была проверка, продолжили ли русские патрулировать западное побережье или ушли восвояси. Получив же подтверждение их наличия, для охраны третьего конвоя они выставили уже очень значительные силы, противостоять которым Макаров не решился. Все же четверка эскадренных броненосцев, восемь крейсеров и дюжина, все что сохранились, истребителей требовали от Степана Осиповича вывода на перехват всех боеготовых кораблей, что обязано было привести к очередному, и возможно последнему, эскадренному сражению, что шло в разрез с приказом императора. Потому состоявший из двух десятков транспортов конвой спокойно дошел до порта назначения и высадил всю 2-ю пехотную дивизию, так и не встретив какого-либо сопротивления. А почувствовавшие свою силу японские моряки даже позволили себе погонять русских пограничников, что следили за столь солидным конвоем с почтительного расстояния. Все же четверка японских истребителей вполне могла «загрызть» одиночный пограничный крейсер и даже принудить к отступлению «Полярного лиса», отчего рисковать никто не решился.

Зато в очередной раз представился случай проверить в деле эффективность подводных лодок. Так находившийся в Дальнем и уже вставший под Андреевский флаг «Командор Беринг» весьма споро принял под гини миноносец № 113 после чего, прикрываемый «Цесаревичем» с «Ретвизаном», не считая крейсеров и эсминцев, покинул рейд, взяв курс к Цинампо. Все равно ловить японцев где-то на переходе столь несовершенной подводной лодке было не с руки, а соваться в Чемульпо виделось слишком рискованным мероприятием. Это в Цинампо японцы вряд ли успели выставить минные поля, в то время как в Чемульпо они хозяйничали уже очень долго. Вот командующий и принял решение попытать счастье там, где ныне разгружались с бортов десятков транспортов тысячи солдат и офицеров японской армии. И капитан 2-го ранга Керн был отнюдь не против размять кости, успев соскучиться по настоящему делу за время ничегонеделания после первого боя. Впрочем, подходить близко к устью реки Тедонган катамаран не стал, предоставив право доставки подводной лодки поближе к намеченным целям «Полярному лису», что взял корабль Керна на буксир на удалении в 40 миль от стоявших на якорях японцев. Естественно, идя на бензиновом моторе, подводная лодка и сама могла достичь Цинампо, имея дальность хода под тысячу миль. Но, во-первых, двигатель внутреннего сгорания до сих пор, время от времени, подкидывал неприятные сюрпризы и потому требовал экономии своего ресурса, во-вторых, волнение на море было слишком сильным для столь небольшого кораблика, как миноносец № 113. Продвигаться вперед своим ходом подлодка, конечно, смогла бы, но скорость при этом вряд ли превышала бы 4 узла. Потому и было принято решение воспользоваться услугой «буксира». Хотя бы для преодоления половины пути.

Прильнув к окулярам перископа, Георгий Федорович привычно выругался про себя — не смотря на все эксперименты и доработки, запотевание линз перископа в холодной воде все еще имело место, пусть и не столь значительное, как в первый год. Тем не менее, на «Миноге» Беклемишева уже был установлен лишенный данного недостатка оптический прибор, тогда как ему до сих пор приходилось мириться с ухудшением видимости. Да и пара часов уже проведенных исключительно под водой не способствовали повышению настроения. К сожалению, малые размеры подводной лодки не позволяли находиться под водой все то время, что могли продержаться полностью заряженные батареи. Так уже спустя два часа подводного хода температура в отсеках поднялась на 3 градуса, и с каждым новым выдохом воздух становился все более спертым. Как он точно знал по собственному опыту, еще полтора-два часа и люди начнут клевать носом от недостатка кислорода, что было недопустимо на ведущем бой корабле. А его корабль, кто бы что ни думал, начал вести бой с того самого момента, как был убран шноркель и над водой время от времени принялся показываться только перископ. Так они и двигались практически вслепую, пока не пришло время выбирать себе жертву.

К счастью, пара японских крейсеров и большая часть истребителей унеслись атаковать показавшиеся на виду русские пограничные крейсера, коим и ставилась задача отвлечь как можно большее количество охранников рейда на себя, тем самым позволив подводной лодке не опасаться обнаружения со сновавших туда-сюда миноносных кораблей. Не смотря на получение информации о наличии у русских подводных лодок, японцы все еще не смогли осознать всей опасности, которую представляли эти небольшие хрупкие скорлупки, а потому вахтенным не ставилось задачи таращиться на море в поисках едва заметного перископа. Куда большее внимание они уделяли горизонту, где виднелись многочисленные шлейфы дымов, да грохотали раскаты орудийной стрельбы, в то время как прямо у них под носом крался хищник нового времени.

И вот, оставив за кормой не только последнюю четверку истребителей, но и большую часть бронепалубных крейсеров, Керн смог вывести свой маленький, но грозный корабль на японский броненосец. Причем, чтобы не рисковать преждевременным обнаружением, он не стал атаковать японца со стороны моря, а обойдя того вокруг, выпустил обе находившиеся на внешних подвесках самоходные мины с расстояния чуть более кабельтова, в надежде, что их не заметят и примут подрывы за детонацию снарядов в бомбовых погребах. Кстати именно по этой причине он и целился в район бомбового погреба кормовой башни главного калибра флагманской «Микасы».

Вполне возможно, что, и людям, и кораблям, откуда-то свыше было предписано получать определенные удары судьбы. Возможно не в то же самое время и в иных обстоятельствах, но результат оставался тем же. Вот и «Микаса» не смогла избежать предначертанного, так и не дождавшись окончания войны. Впрочем, благодаря некоторой помощи русских самоходных мин.

От одновременного подрыва двух, на удивление, не только дошедших и сработавших, но и не сбившихся с курса 450-мм торпед в борту броненосца образовались две солидных пробоины из-за близкого расположения слившиеся фактически в одну. Да, нынче не было преступной халатности японских матросов, пытавшихся добыть из того, что имелось под рукой, чего-нибудь спиртосодержащее. Соответственно, не происходило возгорания зарядов к 152-мм орудиям в бомбовом погребе. Но эффект вышел тот же. Получив огромную подводную пробоину и множественные повреждения близлежащих внутренних отсеков, броненосец очень скоро лег на дно, так что верхняя палуба ушла под воду более чем на метр. В результате произошедшего не менее двух третей экипажа погибли или оказались ранены, включая лишившегося трех зубов, заработавшего тяжелое сотрясение мозга и получившего гематому на пол лица вице-адмирала Того, что изрядно приложился головой о поручень левого крыла мостика, когда пятнадцать тысяч тонн стали его флагманского корабля тряхнуло, словно выбиваемый от пыли ковер.

Впрочем, справедливости ради стоило отменить, что плохо было не одним японцам. Слишком уж близко подошел Керн к намеченной жертве. Выпусти он менее мощные 381-мм мины, и все могло бы обойтись одной лишь встряской. Но сделанного было уже не воротить. От одновременного подрыва 140 килограмм тротила его небольшую лодку накрыл гидравлический удар такой силы, что мигом полопались все лампы, погрузив ее нутро в непроглядный мрак, а через ряд растянувшихся заклепок даже началось поступление воды на борт. Пусть она и не била тугой струей, но даже принявшиеся сочиться по внутренним стенкам и перископу ручейки не добавляли спокойствия. Особенно понимающим людям, что находились под водой в кромешной тьме и отчетливо слышали, как со всех сторон принялась журчать и капать вода. Паники, конечно, не последовало, но седых волос на головах всех без исключения членов экипажа прибавилось изрядно.

Но что было хуже всего, в топливной системе сорвало трубки, отчего бензин начал поступать в двигательный отсек, а саму лодку даже выкинуло на поверхность, и ее смогли хорошо разглядеть, как наблюдатели с берега, так и матросы с ближайших судов. Впрочем, пробыв над водой с десяток секунд, она снова канула под воду, едва удержавшись от проваливания на грунт. Но, даже избежав неконтролируемого погружения, экипаж подводной лодки оказался в незавидном положении. К счастью, дураков среди них не водилось и потому, стоило офицерам и матросам учуять резкий запах бензина, как все тут же прекратили всякие попытки добыть свет путем зажигания спичек. Открытый огонь на подводной лодке и так, мягко говоря, никогда не приветствовался и потому в экипаж старались набирать некурящих, во избежание, так сказать. Вот только спички требовались не только для того, чтобы разжечь трубку или самокрутку, потому в карманах и личных вещах членов экипажей они водились всегда. Впрочем, как уже было сказано, никто не успел допустить роковую ошибку и потому миноносец № 113 не отправился на дно вслед за своей жертвой. Более того, стоило бьющимся обо все подряд офицерам добраться на ощупь до своих коек и вытащить из находящихся при них ящиков ручные фонари, как тьму центрального отсека прорезали луч света. Лишь один из них благополучно пережил удар, но и этого оказалось достаточно, чтобы вернуть людям возможность ориентироваться на борту.

Естественно, перво-наперво озаботились проблемой утечки топлива, благо все коммуникации шли открыто, и обнаружить места прорыва удалось всего за пять минут ползания на коленках. Потом в течение получаса предпринимались попытки выкачать все вылившееся в отсек топливо посредством применения небольшого и маломощного ручного осушительного насоса, но к тому времени немалое количество бензиновых паров успело заполнить все внутреннее пространство, отчего людей жутко мутило, вплоть до рвоты. Следом всем личным составом была прочитана молитва, после чего дан малый ход. Столь притягательную идею, как предварительную вентиляцию внутренних отсеков посредством подъема шноркеля, Керн зарубил на корню, опасаясь, что японцы откроют огонь из всей доступной артиллерии по воде в попытке достать обнаружившую себя подлодку. Во всяком случае, он бы поступил точно так, появись недалеко от борта подорванного корабля какая-то непонятная штуковина. Находись он на солидном удалении от японцев — хотя бы в полумиле, то идея с подъемом шноркеля не казалась бы ему столь опрометчивой, ведь без предварительной вентиляции, не то что давать ход, а даже менять лопнувшие лампочки, было откровенно страшно, поскольку одна единственная искра грозила превратить лодку в крематорий. По этой же причине для откачки топлива не был использован один из электронасосов. Но, как полагал он сам, сейчас у них не имелось иного выхода.

Помогла ли молитва или добротное качество сборки их маленького подводного хищника, но каким-то чудом им не пришлось сводить близкое знакомство с моряками японского флота. Так на покинувшей рейд Цинампо лодке уже спустя полтора часа смогли поднять шноркель, после чего включили систему осушения и даже поменяли лампочки — четыре штуки из числа запасных уцелели, позволив вернуть свет в отсеки.

Еще не менее двух часов ушло у экипажа на то, чтобы продышаться и вернуть лицам хотя бы белый цвет, на замену тех серых и зеленых рож с испещренными красными прожилками глазами, что получились в результате отравления парами бензина. На этом они, в принципе, имели полное право завершить свой поход. И так достигнутый результат можно было считать великолепным. Однако Керн не был бы тем, кем стал, если бы согласился уйти, не попробовав отправить на встречу с Нептуном еще кого-нибудь из японцев. На борту стотринадцатой оставалось еще 4 самоходные мины, две из которых уже покоились в торпедных аппаратах. И не попытаться потратить их с пользой здесь, где стояли на якорях еще не менее полутора десятков только боевых кораблей, он себе позволить не мог. Правда и соваться вглубь ордера Георгий Федорович ныне не рискнул, решив обойтись атакой на ближайший бронепалубник, каковым оказался «Акицусима».

Все же бить по неподвижной цели с расстояния в 3 кабельтова, было куда легче, чем выцеливать идущий с солидной скоростью броненосный крейсер, отчего и результативность стрельбы оказалась очень даже высокой, не смотря на недостатки торпед. Не прошло и минуты с отдачи команды «Пли!» как у правого борта японского крейсера поднялся высоченный фонтан воды, свидетельствующий о штатном срабатывании хотя бы одной самоходной мины. Как он впоследствии узнал, торпеда попала между двух котельных отделений и те довольно скоро оказались затоплены, что не позволило крейсеру дать ход и хотя бы попытаться выкинуться на мель. А к тому моменту, как на него подали концы с подошедшего на помощь «Акаси», русские подводники как раз успели перезарядить оба торпедных аппарата и отправить в сторону не желавшего гибнуть противника еще пару взрывоопасных подарков. Удара же еще одной 381-мм мины крейсер не пережил. После второго подрыва крен на правый борт у того мгновенно вырос до 30 градусов отчего отличающийся весьма плохой остойчивостью корабль менее чем за две минуты перевернулся и затонул, упокоившись на глубине в 10 метров. Так был поставлен крест на надеждах японской армии использовать корейские порты западного побережья для облегчения своего продвижения к границе с Маньчжурией. Что же касается миноносца № 113, то он без особых приключений добрался до места рандеву с «Полярным лисом» уже спустя сутки и вскоре был дотянут обратно к борту «Командора Беринга». Впереди подводную лодку ждал продолжительный ремонт с проверкой на герметичность всех заклепок и заменой не прошедших ее, а экипаж заслуженный отдых и не менее заслуженные награды.

Тем не менее, не смотря на понесенные моряками потери, 2-я дивизия в полном составе подошла к Пеньянгу уже на третий день после завершения высадки, чтобы обнаружить его оставленным русскими, которые ушли, отбив первый штурм авангарда 12-й дивизии. Все же одного эскадрона драгун было слишком мало, чтобы пытаться тягаться с двумя пехотными батальонами. Потому, быстро расстреляв остатки снарядов приданной батареи, они покинули город, по которому вскоре принялась бить японская артиллерия. Но как прекрасно понимали обе стороны, это были лишь цветочки, а ягодки ждали японскую армию где-то там, впереди, где очень теплую встречу им готовили куда большие силы. Правда, прежде им предстояло прочувствовать на собственной шкуре все те знания и умения, что получил штабс-ротмистр Леонтьев, сражаясь против англичан в Трансваале. Так что засады, минные поля, снайперский огонь и атаки тыловых обозов ожидали японских солдат на протяжении всего их пути и даже после достижения границы. Все же это только пехотным частям пограничников следовало потихоньку отступать к Ялу, то и дело огрызаясь на очередном горном перевале, а вот большей части кавалерийских эскадронов предстояло остаться на территории Кореи, где и поддерживать борьбу с интервентами местных «партизан» разбавленных изрядным количеством бывших ихэтуаней, что пару лет назад были эвакуированы из Империи Цин их русскими кураторами. Пусть из тех двадцати тысяч не менее половины успело разбежаться кто куда, оставшихся вполне хватило для формирования полусотни смешанных отрядов из русской кавалерии, корейских «подпольщиков» и, собственно, главной ударной силы в лице бывших китайских борцов за справедливость. Со временем японцы, несомненно, уничтожат или вытеснят к границе с Россией все эти отряды. Но при этом будут вынуждены выделять на борьбу с ними и охрану своих тыловых частей столь великие силы, что нагрузка на русские войска в Маньчжурии обещала быть куда меньшей, чем планировали в японском генеральном штабе. Так потихоньку на континент можно было выманить вообще все наличные силы японской армии, чтобы они смогли выполнить отведенную им в далеком Санкт-Петербурге неблагодарную роль. Правда, прежде чем пропустить их в Маньчжурию, требовалось с минимальным напряжением сил и минимальными жертвами со своей стороны выбить у японцев их лучшие силы.

Спустя три дня после ухода из Цинампо опасающегося очередных атак русских подводных лодок японского флота, в нем высадили десант теперь уже русские. При артиллерийской поддержке пограничных крейсеров к берегу устремилась забитые под завязку морскими пехотинцами шлюпки. Сбив небольшое охранение, они весьма скоро захватили все доставленные в этот небольшой порт припасы, что еще не были отправлены вглубь территории, которые и уничтожили на месте по причине невозможности вывезти их имеющимися силами.

Параллельно с этим на борт притопленного «Микаса» были высажены команды подрывников, которым ставилась задача уничтожения орудий главного и среднего калибра броненосца, что еще торчали над водой. Кто знал, что могли придумать японцы для возвращения в строй своего флагмана! А так, у них увеличивался объем работ. К тому же исчезала возможность применения этих орудий для замены поврежденных на других броненосцах, как это произошло с восьмидюймовками разбитого у Чемульпо «Асама», что были демонтированы японцами с остатков крейсера в первую очередь. Заодно русские повторно продемонстрировали, что использовать Цинампо в качестве оперативной базы для высадки войск у японской стороны никак не выйдет и в лучшем случае тем придется преодолевать все 450 километров пути, что отделяли Чемульпо от раскинувшегося на корейском берегу Ялу приграничного города Ыйджу.

Самый же простой расчет показывал, что, даже используя теоретические данные по дневному переходу пехоты по равнинной местности, на преодоление столь солидного расстояния войскам требовалось не менее месяца. То есть даже с учетом всего имеющегося обоза японской армии грозила гибель от голода и холода задолго до встречи с основными силами русских войск, что по данным разведки активно закапывались в землю на китайской стороне границы, выстраивая там солидную полосу полевых укреплений. Вот тут и началось перекладывание вины с больной армейской головы командующего 1-й армии, на не менее больную флотскую командующего Объединенным флотом, что в течение целого месяца вынужден был пребывать на берегу, дожидаясь, пока пройдут все симптомы полученного сотрясения мозга. И пока вице-адмирал Того получал свою долю высочайшего неудовольствия за потерянные корабли, генерал Куроку, стиснув зубы, выслушивал свою долю негатива за топтание на месте. Японская империя объявила об установлении протектората над Корейским полуостровом еще в феврале, а нога японского солдата едва дотянулась до Пеньянга, где и застряла намертво, не имея достаточного количества припасов для дальнейшего продвижения, что разрушало все намеченные планы наступления.

Естественно, любви моряков к армейцам подобное перекладывание стрелок не добавило, но в результате по голове получили все причастные и непричастные. Ну и не подлежащие обсуждению приказы начать наступление — для армии, и обеспечить этой самой армии снабжение — для флота, также не заставили себя долго ждать. Как результат, на Корейском полуострове образовался натуральный филиал Ада любого интенданта. Отныне продвижение войск оказывалось плотно завязано не на физические возможности солдат, а на скорость наращивания запасов продовольствия в полевых магазинах, что устраивались по пути продвижения 1-й армии. В свою очередь это привело не только к многократному увеличению числа носильщиков, что уже спустя две недели по своему числу вдвое превзошли количество солдат в дивизиях, но и потребность отказаться от практически всей артиллерии. Точнее, артиллерия все же потихоньку подтягивалась за пехотой, как только та вставала на длительный отдых в ожидании заполнения очередного магазина, но отныне непосредственно с войсками двигалась всего одна батарея горных орудий. Во-первых, с превеликим трудом удавалось доставить провиант хотя бы для людей и офицерских лошадей. Во-вторых, с увеличением расстояния целая армия носильщиков съедала в пути все большее количество переносимого на горбу припаса, так что спустя уже полмесяца непосредственно до войск доходило не более половины того продовольствия, что удавалось протащить мимо русских крейсеров в Чемульпо. А ведь состав 1-й армии едва превышал пятьдесят тысяч человек с учетом носильщиков, если не считать нанятых корейцев! О каком же снабжении можно было вообще вести речь при доведении количества войск хотя бы по 100 тысяч человек? И мало было этого, пришедшая весна принесла столько талых вод, что на тех бурных реках, что имелись на пути японской армии, попросту снесло все деревянные мосты, так что для устройства переправ в состав передового отряда пришлось отрядить два из трех имевшихся саперных батальонов. Учитывая же отрыв от главных сил армии на более чем 50 километров, не было ничего удивительного в том, что именно этот авангардный отряд японцев стал первой крупной жертвой готовивших горячий прием противнику русских пограничников.

Два пехотных батальона, два кавалерийских эскадрона, два саперных батальона и шесть горных орудий, не смотря на наличие огромного количества японских шпионов и соглядатаев, сами вползли в подготовленную для них ловушку, втянувшись всей своей массой в протяженную узкую долину по обеим сторонам которой возвышались горы.

Стоило хвосту японской колонны пересечь намеченную черту, как в одном из давно подготовленных секретов принялись крутить ручку подрывной машинки, и спустя считанные секунды дорога на протяжении не менее полукилометра вздыбилась, скрывшись от взора за облаком поднятого в воздух грунта. Так погибли практически в полном составе батарея горных орудий, что была придана авангарду, и один из саперных батальонов. Практически, потому что фугасы закладывались не вплотную друг к другу, а через каждые 30 шагов. Времени на подготовку у пограничников было вдосталь, как и взрывчатки, потому заложить под дорогу удалось все запасы последней.

Не успели находящиеся подальше от взрыва японцы испугаться и даже понять, что же там произошло, как еще два менее мощных взрыва раскидали в стороны от дороги еще не менее трехсот человек в начале и конце колонны. А после над головами уцелевших принялись рваться шрапнельные снаряды русской горной артиллерии. Пусть устаревшие пушки Барановского и не могли похвастать солидной убойной мощью, они были достаточно легкими, чтобы их могла спокойно тянуть даже одна пара лошадей 2-го разряда. С учетом наличия тех же трудностей со снабжением, от которых страдали японцы, малый вес орудий и, соответственно, меньшее количество потребных для их перевозки лошадей, с лихвой компенсировали недостаток убойной силы. Все же именно для боев в условиях корейского бездорожья их изначально и выдавали, как дальневосточным пограничникам, так и морпехам. Впрочем, по причине все того же бездорожья и отсутствия должного снабжения, привести в первую, сильно отдаленную от подготовленных магазинов, западню большое количество орудий не вышло. Отчего здесь и сейчас бить по противнику могли всего две батареи общим числом в 12 орудий. Впрочем, учитывая работу с закрытых позиций, да еще с возвышенностей, работать по японской пехоте артиллеристы могли в спокойной рабочей атмосфере, не отвлекаясь на жужжащие над головой пули, коих попросту не было. Пусть японцы, с перепугу, и начали палить во все стороны, не столько в целях поразить до сих пор остающегося незамеченным противника, сколько в целях самоуспокоения, ни одна пуля не долетела до позиций русской артиллерии, чей огонь корректировали по полевому телефону с замаскированного командного пункта.

Как в свое время подметили английские наблюдатели, японские младшие офицеры отличались весьма хорошим уровнем исполнения отданных приказов, но при этом весьма далеки от проявления инициативы и попросту теряются, не имея связи с командованием. Вот и сейчас вышло так, что из всех старших офицеров пережить диверсию и последующий артиллерийский налет смог командир лишь одного батальона, да и то получил картечину в ногу, отчего потерял сознание. Младшие же офицеры, именно что растерялись и принялись командовать, кто во что горазд. Кто-то повел свою роту вперед по дороге, на прорыв из ловушки, полагая, что там они непременно встретят заслон. Кто-то приказал своим солдатам рассредоточиться и залечь. Кто-то развернул пехотные цепи и устремился в сторону окружающих дорогу возвышенностей. А кто-то лишь крутил по сторонам головой, не понимая, что делать, в то время как шрапнель продолжала убивать и калечить его солдат. Но, кто бы что ни думал и ни предпринимал, конец у них всех должен был быть один. Не зря ведь еще за несколько лет до начала этого противостояния путь от Сеула до Ялу был исследован вдоль и поперек агентами одного частного пароходства и пограничники выдвигались вперед, прекрасно зная, где и какими силами им следует бить врага. А то, что авангард японской армии столь сильно оторвался от основных сил, и вовсе оказалось подарком небес, от которого было грешно отказываться. Потому те храбрецы, что бросились вперед по дороге в намерении встретиться лицом к лицу хоть с каким-нибудь противником, как и те, кто постарался отступить из долины, рванув обратно, на своей шкуре познали, что такое современная война. В общей сложности шесть станковых и двадцать семь ручных пулеметов, не считая сотен винтовок, встретили их натуральным ливнем свинца. Могло быть и больше. Но, во-первых, пулеметы все же являлись весьма дорогим оружием, отчего поступали в войска не в тех количествах, в каких хотелось бы. Во-вторых, что вытекало из первого, численность пехотных рот пограничников, на базе которых и проводили эксперименты по формированию войск нового строя, почти вдвое уступала численности обычной армейской пехотной роты, составляя всего 135 человек, из числа которых лишь сотня могла принимать непосредственное участие в перестрелке, тогда как остальные обеспечивали им связь, снабжение, да медицинский уход. По этой же причине организовавший засаду пограничный батальон мог выставить всего три сотни бойцов против почти четырех тысяч японцев, не считая обоза и носильщиков. Разница — колоссальная, если бы речь шла о прямом столкновении. Но в том-то и состояло дело, что прямого столкновения не предполагалось вовсе. Или почти не предполагалось. Во всяком случае, лишь те, кто рванул вперед, смогли увидеть линию русских укреплений, с которой и били все полдюжины Максимов, поддержанные вдвое большим количеством Мадсенов. С учетом отличного обзора и не сильно широкого фронта, такого количества пулеметов оказалось вполне достаточно, чтобы полностью выкосить те полтысячи японских солдат, что устремились на них весьма плотной группой, в которой одна выпущенная пуля порой находила по две жертвы, пробивая тела воинов микадо насквозь. Это, конечно, была еще не «Верденская мясорубка», но рассмотренный впоследствии курган из человеческих тел, образовавшийся в результате того, что задние ряды пытались наступать по телам павших товарищей, заставил расстаться с завтраком не один десяток русских солдат и офицеров. А вот тех, кто предпочел отступить, провожали исключительно фланговым огнем с обеих сторон — по одной роте с каждой. Потому хоть этот путь также был усеян сотнями тел павших, они оказались равномерно распределены на протяжении почти двух километров, отчего вид не вызывал столь же негативных эмоций, как в голове колонны или ее центре, где последствиями подрывов стали сотни разбросанных во все стороны фрагментов человеческих тел.

В любом случае, продолжавшаяся свыше двух часов интенсивная стрельба полностью затихла лишь после того, как упал последний японский солдат из четвертой по счету волны, что предприняла попытку вырваться из ловушки. Не смотря на подрыв трех групп мощнейших фугасов и расстрел артиллерией всех прихваченных с собой снарядов, что составляло по 90 штук гранат и шрапнелей на ствол, не менее двух тысяч человек смогли уйти обратно на юг. Причем в последний прорыв шли даже те раненные, что еще могли держаться на ногах. Оставив оружие и зажимая руками кровоточащие раны, они неслись назад вместе со своими более везучими сослуживцами, давая тем лишний шанс на спасение. Как именно? Да очень просто! Представляя собой точно такую же мишень для русских солдат, что и не потерявший винтовку боец. Потому, принимая на себя русские пули, они дарили шанс на спасение тем, кто впоследствии еще мог продолжать сражаться.

Те же из раненых, кто не имел возможности двинуться с места, отстреливались от пограничников еще почти двое суток, не позволяя последним приблизиться и оказать выжившим посильную помощь. Они даже обстреляли выдвинувшихся под белым флагом парламентеров. А по ночам продолжавшие удерживать свои позиции бойцы пограничной стражи то и дело вздрагивали от разносившихся тут и там одиночных выстрелов, ознаменовавших собой добровольный уход из жизни очередного воина не пожелавшего попасть в плен к западным демонам.

В результате из более чем четырех тысяч человек в плен были взяты лишь двадцать восемь впавших в беспамятство рядовых, большая часть которых погибли в пути к русскому госпиталю. Остальные же предпочли умереть, но не посрамить чести. Все же, что ни говори, они действительно являлись элитой японской армии. С учетом же менталитета японцев, от них трудно было ожидать иного выбора. Вот только геройской в сложившейся ситуации у японцев была только гибель, поскольку нанести сколь либо серьезный урон противнику они не смогли. Одиннадцать погибших и пятнадцать раненых — именно таковой оказалась цена, заплаченная одним единственным батальоном 1-й бригады Заамурского округа пограничной стражи, что являлось каплей в море по сравнению с нанесенным ущербом. Правда, оставаться на этом месте в ожидании очередного отряда японцев никто не стал. Обеспечивавший разведку эскадрон драгун к вечеру второго дня принес вести, что в одном дневном переходе находятся куда большие силы японцев, потому, собрав обнаруженные документы, подорвав стволы и так поврежденных орудий, да прихватив не сильно обременяющие трофеи, пограничники снялись с места, дабы спустя неделю начать обустраиваться на новом рубеже, предоставляя своим, оставшимся на пути японской армии, сослуживцам возможность тоже отметиться в деле противостояния противнику.

Как уже было сказано, еще за несколько лет до начала войны, в этих местах начала вестись работа по подготовке горячей встречи того, кто позарился бы на русские земли. Или те земли, что в России уже начали считать своими. Так что на всем протяжении пути до Ялу 1-ю армию Японии ждало аж восемь засад, после чего ей предстояло полностью растаять в атаках основной оборонительной линии, что по своей неприступности и насыщенности вооружением даже не снилась защитникам Тюренчена в иной истории.

Терзаемый пограничниками, холодом, болезнями и недостатком питания авангард японских войск вышел к Ыйджу лишь 29 мая, затратив на переход почти на месяц больше, чем планировалось изначально. Сводный пехотный батальон — все, что осталось от растаявшей по пути, словно снег под лучами весеннего солнца, 2-й дивизии, первым подступился к границам Ыйджу лишь затем, чтобы навсегда остаться на улицах этого подготовленного к встрече противника города. Даже будучи прекрасно осведомленными о большой любви русских пограничников к тактике засад и наличии целой армии соглядатаев, японцы втянулись в узкие городские улочки, не имея иного выбора. Где-то там, позади, всего в одном дневном переходе находились силы еще двух дивизий, для которых в самом срочном порядке требовалось подготовить место квартирования. Да и своя артиллерия — аж дюжина уцелевших за время всех боев горных орудий, успела развернуться на ближайшей возвышенности, готовая обрушить гранаты и шрапнель на голову любого, кто осмелился бы оказать сопротивление пехотному батальону. И встреть русские своих противников на подходе к городу, так бы оно, несомненно, и случилось бы. Однако, когда едва ли не по всему городу началась заполошная стрельба, японские артиллеристы попросту не смогли показать себя во всей красе, опасаясь поразить своих же солдат, так как не было видно, где именно скрывался противник.

К сожалению, одноэтажные деревянные лачуги, из которых и состоял Ыйджу, не сильно способствовали укреплению обороны засевших в городе пограничников. Единственное, что играло им на руку — полное отсутствие местного населения, что ушло еще неделю назад, после того как было уведомлено о скором уничтожении этого города подходящими японскими войсками, да те укрепления, что удалось воздвигнуть за прошедшее время.

Дабы не демаскировать себя раньше времени, десятки тысяч набитых песком мешков укладывались не снаружи зданий, а внутри их стен, и уже за подобными баррикадами устраивались позиции для стрелков и пулеметчиков. Большей частью, конечно, для последних, ведь именно пулеметные команды, помимо станковых Максимов, каждый из которых позволял спокойно контролировать и удерживать целую улицу, простреливая ту на всю длину, имели на вооружении самозарядные карабины под пистолетный патрон, что, как никакое другое оружие, подходили для ведения боя на близкой дистанцию. То есть на тех самых городских улицах. Конечно, не были забыты и куда более многочисленные ручные пулеметы, неплохо показавшие себя в горных засадах. А вот простые стрелки, дабы не перенасыщать не сильно крупный город войсками, уже давно находились на китайском берегу Ялу, за исключением пары сотен оставленных для усиления пулеметчиков собранных вместе аж с двух бригад.

Все закончилось менее чем за полчаса. Растекшимся по улицам Ыйджу японским солдатам попросту не удалось скрыться в домах, когда начали работать русские пулеметы. Нет, конечно, они пытались выбить двери и ввалиться внутрь, ближайших лачуг. Но все дома, что не были заняты русскими бойцами, оказались добротно забаррикадированы изнутри, а двери к тому же забиты досками, так что даже налегая с разбега втроем их не удавалось вынести. В итоге, под тем ливнем пуль, что заполонил городские улицы, смогли уцелеть только те, кто залег за телами своих погибших товарищей или умудрился найти какую-нибудь щель, в которую и забиться.

Не менее половины батальона полегло в первые же пять минут боя. Все же командование пограничников прекрасно знало о наличии у противника артиллерии и потому часть японских войск требовалось взять в кольцо окружения, дабы не позволить их сослуживцам разнести в щепки весь этот город после того как поддет последний японский солдат. Накрыть же японские горные орудия огнем своей дальнобойной артиллерии, развернутой на противоположном берегу, тоже было нельзя, дабы не выдавать факта ее наличия раньше времени. Не зря ведь многочисленные конные разъезды уже несколько месяцев рыскали в округе, отлавливая всех подряд, кто пытался приблизиться к месту устройства оборонительных укреплений. Не везде, конечно, так как на подобное не хватило бы никаких сил. А только у Тюренчена и Аньдуня или Саходзы, как его еще именовали. Причем последний оборонялся исключительно силами флота и морской пехоты. Причиной тому являлся тот факт, что именно до Аньдуня могли подняться вверх по Ялу относительно крупные пароходы с осадкой в четыре метра и менее. Именно поэтому в нем и базировались русские канонерки, тогда как способные ходить куда выше по реке пограничные пулеметные бронекатера и даже пара речных мониторов, переделанных на скорую руку из небольших колесных пароходов, что с началом войны были переброшены с реки Ляохэ, «квартировали» в притоке Ялу — реке Эйхо, откуда они могли действовать в районе Тюренчена, не опасаясь появления вражеских кораблей, и заодно прикрывать имеющийся на Эйхо брод, напротив которого как раз устроила оборонительную линию одна из пограничных бригад.

Вообще, не смотря на сосредоточение солидного количества войск, русские никак не могли похвастать той же слаженностью, что японская армия. А все дело было в раздробленности бригад принадлежащих к разным ведомствам. Так моряки наотрез отказывались подчиняться приказам армейского командования и выполняли те или иные действия только после получения соответствующего приказа из Дальнего. Пограничники, хоть и обязаны были с началом войны пойти под армейское командование, все равно умудрялись сохранять некоторую независимость, так сказать, на местах, оправдывая это совершенно иными, нежели у армейских частей, штатами своих подразделений и имеющегося у них вооружения. Причем в силу поддержки их самостоятельных действий из самого Санкт-Петербурга, оспаривать приказы отдаваемые своим войскам генерал-лейтенантом Чичаговым, являющимся начальником Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи, не решался даже командующий всей Маньчжурской армии. Потому из пяти имеющихся на линии будущего фронта «пехотных» дивизий, только две армейские, что и занимали позиции у Тюренчена, имели непосредственное подчинение генералу Куропаткину. Да, да, вопреки уже известному исходу этой войны и даже вспомненной Иваном Ивановичем фамилии этого самого генерала, император назначил Алексея Николаевича командующим и на этот раз. А все потому что в своем докладе годовой давности по возможной скорой войне с Японской империей, генерал-адъютант и генерал от инфантерии Куропаткин предлагал тот же сценарий ведения боевых действий, что и сам Николай II. Во всяком случае, в начальный период войны. Сам генерал не был сторонником присоединения к России территорий Маньчжурии и Кореи. Он полагал, что неотвратимая война с Японией не стоила возможности распространения российского влияния на эти земли, что автоматически делало его противником Витте. При этом Куропаткин понимал, что никто не будет возвращать назад уже взятое и потому, дабы не плодить еще больше проблем, предлагал стратегию как можно более длительного сдерживания японцев на заранее подготовленных оборонительных позициях с постепенным отступлением и сдачей территории Южной Маньчжурии. Иными словами, для императора он являлся натуральным громоотводом, поскольку, претворяя в жизнь свою стратегию, прикрывал тем самым помыслы всероссийского самодержца, желавшего получить в первой половине войны подобных же результатов. При этом предоставлялась возможность сохранения в тайне собственных идей, что впоследствии позволяло свалить все неудачи отступления на командующего Маньчжурской армии. После этого, сделавшего свое дело мавра можно было бы заменить куда более боевитым Субботичем, успевшим изрядно повоевать в тех краях во времена подавления Боксерского восстания. Кстати именно по причине пассивности позиции Куропаткина в плане ведения боевых действий, ему и не позволили «наложить лапы» на пограничников и морских пехотинцев, коим как раз предстояло проводить немало активных операций, пока армия сидела бы в обороне. И уничтожение целой японской дивизии еще на корейской земле, было как раз одним из тех деяний, что получило возможность быть реализованным вопреки приказам Куропаткина. Кстати, вся 2-я дивизия японской армии и вправду была уничтожена. Ведь в то время, когда в Ыйджу пограничники добивали окруженных солдат сводного батальона, по расположению батарей горных орудий и обозу с тыла ударили прежде скрывавшиеся эскадроны драгун все тех же пограничных бригад. Молниеносный налет не позволил тем оказать достойное сопротивление, и потому в плен попало свыше двух тысяч человек только носильщиков. Также столь скорая расправа над авангардом 1-й армии позволила пограничникам перебраться на правый берег Ялу не только в спокойной обстановке, но также с немалыми трофеями. По этой же причине генерал Куроку, стоило ему ознакомиться с видимой частью оборонительных укреплений русских, затребовал к себе в качестве подкрепления всю 2-ю армию, что, в свою очередь, привело у началу операции уже давно разрабатываемой штабом флота. А как могло быть иначе, если по всем возвышенностям противоположного берега, куда ни падал взгляд, виднелась паутина окопов, и целые леса заграждений выполненных из колючей проволоки. И вот это им вскоре предстояло штурмовать, не имея ни одного орудия осадной артиллерии, которые не смогли доставить по той простой причине, что русские канонерки намертво перекрыли устье Ялу! Тащить же тяжеленные 120-мм орудия по дорогам, где с превеликим трудом удавалось, буквально на руках, пронести 75-мм пушки полевой артиллерии, виделось невозможным даже для японских солдат. Нет, имейся время и хоть какие-нибудь средства, они бы, несомненно, справились. Вот только окончательно задерганное высоким начальством командование не располагало этим самым временем и потому очень скоро им всем предстояло пойти на штурм той крепости, что устроили здесь русские.

Это они еще не знали о сотнях замаскированных пулеметных ДЗОТ-ах, в которые установили все имевшиеся в армии и флоте устаревшие митральезы, и скрывающейся на обратной стороне холмов русской артиллерии. Помимо полутора сотен 87-мм и 107-мм орудий полевой артиллерии, с началом войны там расположили два десятка 120-пудовых шестидюймовок и вдвое большее количество 42-линейных осадных пушек способных со своих закрытых позиций добить фугасным снарядом до того самого Ыйджу. Потому даже с учетом того, что оборону в этом месте обеспечивали всего 2 пехотных дивизии, растянутые на фронте в 10 километров, японским войскам для успешного прорыва требовалось создать здесь куда большее превосходство в живой силе, нежели 3 к 1. Но об этом им еще только предстояло узнать. А пока, расположившиеся лагерем 12-я и гвардейская дивизии, принялись ждать результатов грядущего сражения за доступ к устью Ялу, победа в котором позволила бы доставить подкрепления почти вплотную к линии соприкосновения войск. Да и паровые катера с многочисленными понтонами для возведения переправ требовалось как-то доставить сюда, чтобы не убивать еще месяц на вырубку ближайших лесов для сооружения сотен, если не тысяч, плотов потребных для преодоления реки.

Прекрасно понимали положение японцев и с другой стороны. Точно так же, как некогда нашедшему здесь начало своего конца Бэйянскому флоту Империи Цин, Русскому императорскому флоту требовалось не допустить противника в акваторию реки, дабы облегчить жизнь сухопутным частям. Более того, даже не смотря на изменчивый характер реки, отчего фарватер требовалось обследовать и обмерять ежегодно, столкновение армий противостоящих сторон должно было произойти на том же месте, что и десять лет назад. Слишком уж немало удобств при форсировании водной преграды давали японцам находившиеся там многочисленные песчаные острова, чтобы не воспользоваться их наличием. Но если воевавший здесь в свое время китайский флот даже и не думал закупоривать реку для недопущения ее использования японцами, лишь прикрывая армейские транспорты, то ныне обосновавшиеся в этих краях русские канонерские лодки, как раз имели задачу преградить путь вверх по течению всякому вражескому кораблю. Конечно, с подобной работой куда лучше справились бы крейсера и броненосцы. Но у Макарова не было нужды держать у Ялу столь мощные боевые единицы в силу невеликих глубин и наличия огромного числа мелей, делавших акваторию недоступной для крупных кораблей. Ведь тот же «Адмирал Нахимов» одним своим присутствием мог легко обезопасить русские канонерские лодки от атаки любых их японских одноклассников. С его броней, скоростью и вооружением, он вообще имел все возможности в одиночку пустить на дно все японские канонерки вместе взятые. Однако по тем же причиним, по которым близко к устью не могли подойти японские броненосцы, командующему Тихоокеанским флотом пришлось обойтись отдачей приказа о выставлении минных полей, для чего сюда и бегали «Амур» с «Енисеем».

К сожалению, мины отнюдь не являлись панацеей от всех напастей. По причине необходимости сосредоточения всех «сторожевых» кораблей в заливе Талиенван, куда то и дело пытались пробраться японские истребители и миноносцы, экипажи канонерских лодок 2-го дивизиона, в который входили все четыре плоскодонные канонерки, были вынуждены самостоятельно заниматься обеспечением собственной безопасности. Лишь полдюжины вооруженных одним 47-мм орудием да пулеметом пограничных артиллерийских катеров составили им компанию. Но последние в силу своих скромных размеров и легкого вооружения обладали околонулевой боевой ценностью, будучи способными противостоять разве что только минным катерам, да миноносцам 3-го класса противника. А столь малые боевые единицы японцы даже и не думали сюда присылать. Сперва на разведку, а после проводить минные атаки, да выставлять минные банки к Ялу ходили куда более крупные миноносцы 1-го и 2-го классов, прикрываемые крейсерами или авизо. Все же больших пограничных крейсеров на все Желтое море, имелось всего 5 штук, отчего полностью перекрыть столь большую акваторию настолько малыми силами не имелось никакой возможности, что позволяло японцам то и дело подходить к устью Ялу, оставаясь не обнаруженными. Не сильно в этом деле помогали и контрминоносцы с крейсерами 2-го ранга, что также время от времени отсылались в разведку. В отличие от пограничников, флотские все больше крутились в Печилийском проливе, изредка наведываясь к Чемульпо. Какой бы ни была необходимость, Макаров старался сберегать ресурс машин и механизмов своих лучших ходоков для будущих свершений.

Как результат — в одно не самое прекрасное утро вышедшая в устье Ялу для встречи небольшого каравана судов, что доставляли продовольствие для армии, канонерская лодка «Бурят» подорвалась на японской мине и, потеряв ход, затонула уже спустя четверть часа. Тогда вместе с кораблем погибла вся смена машинной команды, но остальные смогли спастись на шлюпках и вскоре были подобраны на те самые транспорты. Впоследствии еще одной жертвой выставленных здесь японцами мин стал небольшой пароход «Маука» зафрахтованный флотом у пароходства «Иениш и Ко». Пусть судно затонуло на мелководье, разрушения от подрыва аж трех мин оказались столь велики, что о его последующем подъеме и ремонте не могло быть и речи. Еще два парохода пусть и подорвались на минах, смогли сохранить плавучесть, но до конца войны провели на речном песчаном мелководье, куда успели выброситься до того, как в трюмы поступило слишком много воды.

Лишь после этой трагедии в качестве усиления пикета к Ялу были отправлены корабли пограничной стражи — дюжина небольших пограничных крейсеров, что прежде числились в Российском Императорском Флоте минными крейсерами, и чья осадка также позволяла в случае чего скрыться от крупных японских кораблей выше по течению Ялу. С какой-то стороны они помогли. Однако каковой оказалась цена! Японцы, не будь дураками, не оставляли попыток беспокоить охранников реки, ночь за ночью выставляя все новые и новые мины, на одной из которых и подорвался «Часовой». С практически оторванной кормой он продержался над водой менее минуты, позволив спастись только расчету носового орудия, да тем счастливчикам, кого сбросило в море с мостика ударной волной, не убив при этом. А спустя три дня потерявший в темноте всякие ориентиры командир «Мытаря» вывел его на мины выставленные «Енисеем», о чем узнали уже после окончания войны, так как на следующее утро живых с этого пограничного крейсера найти не удалось. И лишь прогремевший в ночи сильный взрыв дал понять, что корабль подорвался на «подводной смерти».

С другой стороны, и плату за пролитую кровь русские моряки смогли взять немалую. Так в течение месяца два миноносца — № 69 и № 74 были уничтожены огнем 75-мм орудий пограничных крейсеров, а еще три получили серьезные повреждения. Наскочил на мину, потерял ход и впоследствии утонул во время буксировки авизо «Тацута», специально выделенный для огневого прикрытия миноносцев. Не разобравшиеся на чьих минах погиб авизо, японцы вскоре лишились еще одного корабля. Предпоследнее авизо японского флота также как и его предшественник умудрился влезть в одно из минных полей выставленных «Енисеем». Но в отличие от «Тацута», с которого японцы смогли снять большую часть экипажа, «Яеяма» утащил на дно всех до единого, подорвавшись аж на трех минах подряд. Так японцы узнали о наличии у Ялу, не только своих, но и русских мин, к чему и подготовились во время организации своего удара имевшего сразу несколько стратегических целей.

Глава 5.2

Нисколько не скрываясь, и даже специально выставляя себя напоказ русским разведчикам, свыше сотни судов и кораблей японского флота вошли в Западно-Корейский залив, держа курс прямиком к Ялу. Конечно, перевозимую аж на 80 транспортах пехоту можно было высадить не только в Иогампо, что находился всего в 22 километрах южнее Ыйджу, но и в Аньгуне и даже Дагушане, чтобы та оказалась в тылу русских укреплений. Но без взятия флотом контроля над Желтым морем, перевозимые войска могли погибнуть, как в сражениях с неизвестными силами русской армии, так и от банального истощения ресурсов, если бы русские смогли организовать блокаду с воды. Потому изначальный план предусматривал высадку именно в небольшом Иогампо, где те же русские имели до войны склады и жилые бараки своей лесной концессии, ныне захваченные японской армией. Конечно, провести до самого Иогампо крупные пароходы нечего было и мечтать, но для того в состав огромного флота были включены все шесть старых китайских канонерских лодки, с которых демонтировали их громоздкие, но совершенно ни на что не годные 280-мм орудия, установив взамен по паре 76-мм скорострелок. Все равно им предстояло выполнять исключительно транспортную роль, принимая пехоту с крупных судов и доставляя ее вверх по течению Ялу, так что даже два орудия противоминного калибра, возможно, были лишними. Из-за них же скорость всего ордера приходилось удерживать на уровне 7 узлов. Но, возможно, это было даже к лучшему, ведь у русских появлялось время собраться с силами и прийти на бой туда, куда их выманивал Хэйхатиро Того — подальше от орудий береговой обороны, многочисленных минных полей и затаившихся под водой подводных лодок. Туда, где итог сражения зависел от количества кораблей, выучки экипажей и, чего уж там, воинской удачи. Впрочем, первыми встретиться в бою с противником предстояло уцелевшим кораблям 2-го дивизиона канонерских лодок и 2-й бригады пограничных крейсеров.

— Это, пожалуй, будет чересчур. — Только и смог что пробормотать себе под нос капитан 1-го ранга Егорьев, являвшийся старшим над всеми собранными на Ялу русскими кораблями. И расслышавший его слова командир «Гиляка» не мог не согласиться. От того обилия дымов, что поднимались из труб более чем двух сотен пароходов, оказался затянут весь горизонт, так что чудилось будто с юга идет широченный грозовой фронт. Впрочем, мысли его были недалеки от истины — через час или чуть более, и гром, и стальной дождь, обещали обрушиться на семь небольших русских кораблей с поистине убийственной силой.

— Какие будут указания? — оторвавшись от своего бинокля и, украдкой стерев со лба выступивший холодный пот, поинтересовался капитан 2-го ранга Алексеев 1-й. После гибели систершипа его канонерки, Евгений Романович ежедневно выводил «Гиляк» на большую воду вслед за парой пограничников, которые в свою очередь прикрывали от возможных атак японских миноносцев занимающиеся тралением артиллерийские картера. Все же снабжение продовольствием почти семидесятитысячной группировки войск требовало постоянных поставок, которые, в силу убожества местных дорог, виделось возможным осуществлять исключительно морем. Вот моряки и занимались ежедневным тралением, уничтожив за последние пару недель одиннадцать якорных мин.

— Прикажите подать на катера и крейсера приказ уходить вслед за нами. — Сняв фуражку и, в отличие от командира канонерки, не стесняясь, промокнув платком лоб, он кивнул в сторону японского флота, — Это не те силы, что возможно применить для простых минных постановок. Да и ради нас, грешных, японцы не стали бы гнать сюда, судя по всему, весь свой флот. Так что, думается мне, вскоре можно ожидать подхода Степана Осиповича со всеми крейсерами и броненосцами. Нам же, в грядущей драке места точно не будет. Раздавят и не заметят. Так что будем заниматься тем, что и было изначально приказано — недопущением японцев вверх по реке. Василий Алексеевич, — обратился он к капитану 2-го ранга, — поднимаемся до Йонгампо и встаем там на якоря как раз напротив острова Вихва-До правым бортом в сторону устья, чтобы иметь возможность вести огонь по противнику как можно большим количеством орудий. А по бокам от острова поставим «Бобра» с «Сивучем». Они со своими девятидюймовками ой как попортят жизнь любому, кто только посмеет сунуться вслед за нами. Крейсерам, кроме совсем небольших, туда не пройти, так что, даст Бог, отобьемся. Да и глубины там совсем небольшие — напоследок завуалировал он немалую возможность пойти на дно по результатам встречи с противником на столь короткой дистанции. Все же это для броненосных канонерских лодок 1-го дивизиона получить фугас или даже бронебойный снаряд в борт не являлось особой опасностью. Броневой пояс в 127-мм мог выдержать все, кроме снарядов крупного калибра. «Гиляк» на их фоне смотрелся совсем картонным. Но именно благодаря этому имел возможность ходить на мелководье, тогда как броненосным канонеркам с их осадкой даже до Аньдуня было не добраться. Потому вся четверка и находилась до сих пор в Порт-Артуре, дожидаясь своего звездного часа. Иными словами говоря, у экипажей трех русских канонерок было мало шансов уцелеть в грядущем противостоянии, особенно учитывая вид десятка гражданских пароходов, что смело шли впереди боевых кораблей, наводя на неприятные мысли о минопрорывателях. Ох, не по их душу минные заградители опустошали в этих водах свои трюмы.

Идя строем пеленга, или, точнее, пытаясь изобразить этот самый строй, десяток назначенных на заклание судов уже спустя полчаса начали подрываться, как на русских, так и на японских минах, расчищая путь своим боевым товарищам. В силу того, что одной сплошной минной линии здесь не существовало, три судна умудрились пройти весь путь до устья Ялу совершенно невредимыми, где и попали под огонь орудий русской канонерки. Правда, долго вести обстрел с ее борта не стали, удовлетворившись тем фактом, что вся тройка минопрорывателей отвернула назад. Не смотря на отсутствие вооружения и брони, под завязку забитые пустыми бочками суда могли спокойно продолжать держаться на воде, даже получив с полсотни попаданий 75-мм и 120-мм снарядами. И этих самых снарядов, что вскоре должны были пригодиться для боя с японскими одноклассниками, на «Гиляке» имелось не сказать, что сильно много. Всего по две сотне первых и по сотне вторых на каждый ствол, что в случае начала интенсивного боя можно было израсходовать менее чем за полчаса. Хотя эти самые полчаса еще требовалось прожить. Но, тем не менее, тратить снаряды на борьбу с уже выполнившими свою грязную роль минопрорывателями, виделось излишним. К тому же, один из них вскоре подорвался таки, явно наскочив на одну из японских мин, а другой умудрился выскочить на мель, где и застрял намертво. Потому из всего десятка обратно к авангарду японского флота вернулось всего одно судно, которое спустя час вновь устремилось обратно к Ялу в качестве лидера отряда японских канонерских лодок.

Что же можно было сказать о японских канонерках? Все они, за исключением своего флагмана, уступали русским кораблям, что по размерам, что по вооружению. Сложилось же это подобным образом по той простой причине, что русским кораблям требовалась изрядная мореходность и дальность плавания, чтобы преодолеть отнюдь неблизкий путь с Балтики на Дальний Восток. Это в свою очередь диктовало потребность строить крупные мореходные канонерки. Японцам же изначально требовались корабли исключительно прибрежной зоны, которые имели бы возможность заходить в крупные реки Китая и Кореи, так что в той же Ялу они должны были чувствовать себя на порядок свободнее, нежели русские, что порой не доставали своим килем или винтами до дна какие-то жалкие 10–15 сантиметров. И лишь «Хейен», трофей времен войны с Китаем, превосходил по всем параметрам любую из канонерских лодок 2-го дивизиона.

К какому классу кораблей его только ни причисляли. За почти полтора десятилетия службы он успел побывать, и броненосным крейсером, и броненосной канонерской лодкой, и кораблем береговой обороны, а кое-кто даже причислял его к броненосцам береговой обороны. Но правильнее всего его, наверное, было отнести к мониторам, для которых были характерны плоское днище, невысокий, но хорошо бронированный борт и более чем посредственная мореходность в сочетании с достойным вооружением. Он-то и стал первым японским кораблем открывшим огонь по противнику во «Втором сражении в Желтом море».

К величайшему сожалению экипажа «Хейена», командование практически не уделяло внимания канонерским лодкам, сосредоточившись на крейсерах и броненосцах. Как результат, все канонерки, за исключением вновь построенной малышки «Удзи» и трофея времен Боксерского восстания, «Таку», вступили в новую войну с тем же самым вооружением, кое имели десять лет назад. Причем для орудий «Хейена» даже не были заказаны новые снаряды, отчего львиную долю его боекомплекта составляли бронебойные болванки. Каким образом ими предполагалось наносить ущерб сухопутным войскам противника, история умалчивает, но даже в морском сражении они оказались не шибко пригодными, проделывая сквозную пробоину в бортах и надстройках русских кораблей, но и только.

В противовес шедшему головным японцу, на уже занявших свои позиции «Гиляке», «Бобре» и «Сивуче» бронебойных снарядов, кроме как 75-мм, не имелось вовсе. Все они несли в бомбовых погребах исключительно фугасы лучше всего подходящие для обстрела береговых целей. Наверное, потому бой начавшийся с дистанции в 25 кабельтов и перешел в конечном итоге едва ли не в клинч, что хорошо бронированный «Хейен» хоть и горел изрядно после получения не менее пяти попаданий только 229-мм снарядами, тонуть не спешил, как и трижды прошитый насквозь 260-мм стальными болванками «Гиляк». Зато стоило прочим японским канонеркам начать обходить с обоих бортов сильно страдающий от вражеского огня и теряющий скорость флагман, как начался отчет жертв этого эпизода грандиозной битвы.

Из тройки однотипных «Майя», «Чокай», «Атаго», что первыми выскочили из-под прикрытия флагмана, получив свыше двух десятков снарядов в носовую оконечность, сильно зарылась в воду и принялась отползать задним ходом лишившаяся к тому же носовой восьмидюймовки «Атаго». Скорострельные орудия «Гиляка» не оставили той ни малейшего шанса, поскольку на один выстрел японского корабля, отвечали тремя десятками своих. Зато эта жертва позволила «Майя» и «Чокай» работать по флагману небольшого русского отряда едва ли не в полигонных условиях, отчего на борту «Гиляка» возник пожар, и прямым попаданием было уничтожено одно 75-мм орудие. К тому же моменту как его артиллеристы перенесли огонь на «Майя», канонерская лодка успела получить с нее один шестидюймовый снаряд под ватерлинию, который, прорвавшись сквозь сталь борта, разорвался в бомбовом погребе выстрелов к орудиям противоминной артиллерии. Пусть оглушительного взрыва не последовало из-за того что порох в гильзах снарядов начал лишь гореть, но не рваться, палуба над пораженным отсеком вздыбилась, а переборки полопались, позволив сперва огню, а после и воде начать проникновение внутрь корабля.

В силу полученных повреждений «Гиляк» уже спустя три минуты лег на дно, но якоря удержали его на прежней позиции, не дав течению развернуть корабль, а малые глубины даже позволили продолжить вести бой. Пусть один из бомбовых погребов был потерян, во всех остальных воды пока что имелось лишь по колено, и потому орудия русской канонерки продолжили бить по ее обидчикам. А уменьшившаяся уже до 8 кабельтов дистанция и отсутствие качки позволили даже улучшить результативность. Так подбившая «Гиляк» японская канонерская лодка продержалась на воде не многим дольше. Не прошло и четверти часа, как сильно горящая «Майя» потеряла управление и ушла в неконтролируемую циркуляцию, позволившую артиллеристам «Гиляка» всадить остатки снарядов ей в борт. Учитывая же сравнительно небольшие размеры, отсутствие брони и достаточное количество деревянных частей, не было ничего удивительного в ее скорой гибели — получив еще свыше полутора десятков пробоин в не сильно высокий борт, «Майя» затонула уже спустя двадцать минут, опустившись на дно на ровном киле. При этом ее экипажу еще несказанно повезло. Ну, той части, что умудрилась уцелеть в артиллерийской дуэли и впоследствии покинуть борт гибнущего корабля. В отличие от них с борта «Чокай» никто не спасся.

В то время, как флагман воевал с «Майя» по ее последнему систершипу начал вести огонь «Сивуч». Пусть стрельба из его носовой 9-дюймовки велась еще более редко, нежели из 8-дюймовки «Чокай», вес снаряда, большая длина ствола и более устойчивая платформа, позволили уничтожить противника всего с двух попаданий. Так первый 229-мм фугас разорвавшись прямо под рубкой, не только уничтожил управление вражеской канонерки, но и вывел из строя весь расчет ее носового орудия. Второй же поразивший ее русский фугас и вовсе умудрился продраться сквозь палубу, разорвавшись уже в бомбовом погребе. В мгновение ока корабль скрылся во вспышке сильнейшего взрыва, а когда огонь и дым рассеялись, над водой оказалась видна лишь постепенно опускающаяся под воду корма — небольшую канонерку попросту разорвало пополам.

Так из девяти кинувшихся в бой японских канонерок четыре наиболее сильные уже были выведены из игры, тогда как русские потеряли только оставленный командой после израсходования всех снарядов «Гиляк». Все же продолжать сидеть на избиваемом противником корабле и ждать своей неминуемой гибели у офицеров и матросов «Гиляка» не было никакого желания и потому приказ «Покинуть корабль!» был выполнен со вздохом облегчения, благо до берега острова было рукой подать и потому на единственной спущенной шлюпке переправили лишь раненых, тогда как остальные доплыли самостоятельно.

Но не только флагману 2-й дивизии канонерских лодок было назначено судьбой упокоиться у Вихва-До. Прекрасно понимая, что в узости реки у их кораблей шансов отбиться от японских канонерок будет еще меньше, командиры «Бобра» и «Сивуча» удерживали свои позиции до последнего. Потому к тому моменту как после первого же попадания перевернулась через борт и затонула «Таку», а сильно горящая «Осима» лишилась хода, продолжать бой мог только «Сивуч», тогда как получивший несколько подводных пробоин «Бобр» опустился носовой частью на дно, отчего из-под воды показались оба винта канонерской лодки. Но к началу японской десантной операции она полностью легла на дно, отчего над водой остались торчать лишь ходовая рубка, да дымовая труба с мачтами. Экипаж же «Бобра», как и с флагмана, на время схоронился в зарослях невысокого кустарника, которым изобиловал остров, откуда и наблюдал последний бой «Сивуча».

Что было обиднее всего, пятящаяся задним ходом канонерка получила критические повреждения не столько от огня японцев, сколько из-за навигационной ошибки. Видимо, штурман неправильно определил курс, или же рулевой недоработал, но та уткнулась кормой в песчаное дно, капитально завязнув в нем обоими винтами. В дальнейшем же ценой гибели старушки «Иваки», чей деревянный корпус раскрылся, словно бутон цветка, после первого же попадания 229-мм фугаса, оставшимся на плаву «Удзи» и шедшему замыкающим авизо «Мияко» удалось вывести из строя орудие главного калибра последней русской канонерки, после чего добить ту совместным сосредоточенным огнем. Впоследствии именно эта пара японских кораблей, поднявшихся вверх по реке до Йонгампо, встали там пикетом, не позволяя скрывшимся выше по течению четырем русским пограничным крейсерам мешать высадке войск. Хотя, если бы русские пограничники знали, что помимо этой пары им более ни с кем не придется встретиться в бою, оба японца вряд ли смогли удержать свои позиции. Пусть ценой собственной гибели, пограничники смогли бы уничтожить обоих. Вот только, не располагая какой-либо информацией, они вынуждены были выполнять последний полученный приказ и потому в свою очередь перекрывали японцам путь к Аньдуню. Но все это было такой мелочью по сравнению с битвой, что вот-вот грозила разразиться тридцатью милями южнее, где навстречу друг другу шли в сопровождении десятков крейсеров и миноносцев две линии броненосцев.

Ох, как Степан Осипович одновременно не желал и жаждал этого сражения, что, по идее, должно было расставить все точки над «i» в плане определения кто же именно останется хозяином Желтого моря, а кому придется сидеть на своих военно-морских базах, опасаясь высунуть нос наружу. С одной стороны, японцы еще даже не предприняли попытки форсирования Ялу или же организовать высадку на побережье Маньчжурии, что связывало его по рукам и ногам в канве выполнения высочайшего приказа о недопущении генерального морского сражения прежде проникновения основных сил японской армии на территорию Китая. С другой стороны, он сильно опасался, что к тому моменту, когда японцы все же сумеют прорваться из Кореи, от его флота останутся рожки да ножки. Видимо, пораженные в самое сердце потерей аж двух броненосцев, такого же количества броненосных крейсеров и постоянными набегами рейдеров на транспортные коммуникации, в штабе Объединенного флота решили пожертвовать малоценными кораблями и экипажами, в угоду уничтожения хотя бы одного русского броненосца. Потому налеты японских миноносцев на базу в Дальнем, сперва, просто участились, а в ночь с 11 на 12 июня японские моряки продемонстрировали ярчайший пример самопожертвования ради достижения высшей цели. Тогда некоторые корабли не спасли даже выставляемые в обязательном порядке на ночь противоторпедные сети.

Сколько на начало войны имелось у японцев миноносцев 2-го и 3-го классов? Пять, может шесть, десятков. Вряд ли больше. Примерно восемь — десять штук погибли за последние месяцы от огня русских кораблей при попытках прорыва в акваторию Талиенвана. Но всего, чего они смогли добиться — пустить на дно старичка «Джигита». Прочие же выпущенные ими самоходные мины, что доходили до намеченных целей, надежно застревали в сетях. В общем итоге целых пять торпед удалось извлечь из ячеек этой защиты, что уже дважды спасала «Полтаву» и по одному разу «Ретвизан», «Севастополь» и «Витязя». Так было прежде. Война, которая велась по понятным правилам.

Все изменилось в ту роковую июньскую ночь 1904 года. Эскадра как раз закончила приготовления к выходу на перехват обнаруженного разведчиками громаднейшего японского конвоя, в котором насчитывалось одних только гражданских пароходов свыше сотни штук, когда со стороны моря послышалась частая артиллерийская стрельба и отзвуки мощных взрывов. Да-а-а, кто бы мог предположить, что японцы не только кинутся в столь самоубийственную атаку, но и смогут набрать для нее столь великое множество кораблей.

Конечно, любой морской бой впоследствии обрастает огромным количеством победителей и побежденных, когда с десяток экипажей начинает претендовать на одержанные победы, тогда как противник отделывался лишь повреждениями или гибелью одного единственного корабля. Что уж тогда говорить о ночном бое, когда у страха и глаза велики. Но в этот раз, вице-адмирал Макаров, вынужден был соглашаться с офицерами своего штаба и командирами кораблей, что японцев было много. Очень много!

Все началось с того, что первая волна в два, а то и три десятка миноносцев 3-го класса и минных катеров, специально обнаружив себя огнями, вызвала на себя огонь береговых батарей и находящихся в охранении кораблей. Все ли они тогда полегли под обрушившимися на них снарядами или кому-то удалось прорваться и принять посильное участие в последующем бое, доподлинно неизвестно. Зато известно, что своей основной цели они добились — обозначившие себя светом прожекторов и огнем орудий русские корабли тут же стали объектами атаки второй волны японских миноносцев 2-го класса, которые шли как раз таки соблюдая полную светомаскировку, не смотря на опасность столкновения со своими же. Причем подобные столкновения, несомненно, имели место быть, но узнать их количество впоследствии оказалось невозможно. Слишком мало свидетелей той атаки осталось в живых, что с одной, что с другой стороны. Сталкиваясь друг с другом, получая русские снаряды в борта, палубы и трубы, теряя одного члена экипажа за другим, не менее трех десятков небольших миноносных кораблей смогли подобраться к своим целям достаточно близко, чтобы надеяться на успех выпущенных самоходных мин.

Так за какие-то четверть часа Тихоокеанский флот лишился последних старых рангоутных крейсеров 2-го ранга, «Дмитрия Донского», «Адмирала Нахимова» и минного транспорта «Волга», который после завершения минных постановок решением Макарова вновь был переведен в класс крейсеров, пусть и располагая весьма урезанным вооружением. Для крейсерских операций бывший «Герцог Эдинбургский», конечно более не годился, но в качестве сторожевого корабля еще вполне мог послужить.

Шесть! Шесть столь необходимых флоту крейсеров оказались в одночасье потоплены! Однако не это стало главной бедой. Ведь у японцев имелась еще одна, третья, волна, в которой, помимо чертовой дюжины миноносцев 1-го класса, к немалому удивлению, обнаружилось с полдесятка минных крейсеров, ведомых в бой парой совсем уж уникальных кораблей. А чтобы они наверняка прорвались сквозь многочисленные минные поля русских, кильватерный строй возглавляли минопрорыватели. Это для небольших мелкосидящих миноносцев русские мины зачастую не представляли опасности в силу глубины их установки, а вот для прорыва более крупных кораблей уже требовалось принести кого-нибудь в жертву. И полдюжины старых транспортов стали приемлемой ценой для японского флота.

Все эти минопрорыватели упокоились на дне залива, сперва, будучи подорванными на минах, а после расстрелянные орудиями батарей береговой обороны. Но пока шести-, девяти- и даже двенадцатидюймовые снаряды терзали их стальные борта, в проделанные проходы успели просочиться все 20 кораблей третьей волны, которые тут же разошлись в разные стороны, чтобы действовать поодиночке. Все равно в складывающейся ситуации ни о каком управлении отрядом не могло идти и речи. А так хоть у части экипажей имелся шанс выполнить поставленную командованием задачу.

Наверное, на только вышедшем из ремонта «Сисое Великом» очень сильно удивились, когда лучи его прожекторов нащупали во тьме ночи натуральное морское чудовище, что явилось из неведомых глубин по души несчастных. А как еще можно было описать черный покатый корпус, что едва выступал из воды? Именно так должно быть следовало выглядеть тому самому Моби Дику, но уже парового века, к тому же если бы он являлся не разгневанным китом, а творением рук человеческих.

Жутко чадя своей единственной дымовой трубой единственный же в мире ныне существующий, если можно так выразиться, «чистый», таранный корабль, что, пребывая на службе во флоте САСШ, изначально не имел вообще никакого вооружения кроме своего таран, в данный конкретный момент шел полным ходом прямо в борт русского броненосца.

Неудачная концепция, малая скорость, изношенность котлов и машины, плохая маневренность, все вместе делали его неприменимым в любом нормальном сражении. Это лет сорок назад, когда корабельная артиллерия не отличалась, ни скорострельностью, ни способностью пробить железную броню, он вполне мог иметь право на существование и даже рассчитывать на определенный успех. Недаром ведь в свое время пошла мода на устройство таранов у всех без исключения кораблей. Но, будучи построенным в последнем десятилетии XIX века, этот корабль стал лишь очередным неудачным экспериментом кораблестроителей, что сплошь и рядом случалось по всему миру. И быть бы ему уже через пару лет разобранным на металл или потопленным в качестве мишени, если бы в штабе Объединенного флота Японской империи какой-то умник ни пришел к идее таранить стоящие на якорях русские корабли, коли не выходило подбить их самоходными минами.

С одной стороны, японцы, не смотря на понесенные потери, еще вполне обладали достаточными силами, чтобы испробовать подобную тактику, не прибегая к заметной помощи своих ставленников. Те же десятки миноносцев 1-го, 2-го и 3-го классов вполне годились на роль управляемых таранов. Вот только слишком хорошо у русских была поставлена сторожевая служба, что потребовало пожертвовать большей частью своих миноносных кораблей на первом этапе этой невероятно наглой и невероятно рисковой атаки. И экипажи справились. Без малого тысяча японских матросов отдали свои жизни для того, чтобы подарить своим, идущим следом, сослуживцам шанс дотянуться торпедами и таранами до бортов русских кораблей. Так бывший «Катадин», что в японском флоте так и не получил нового наименования, обзаведясь лишь номером, не только совершил переход через 3 океана, но и оказался этой ночью в заливе Талиенван, чтобы раз и навсегда продемонстрировать, имел ли он право на появление на свет или все же являлся результатом воплощения в металл мертворожденной идеи.

Ни бронебойные 75-мм, ни даже 152-мм фугасные снаряды не смогли остановить скрытый практически полностью под водой корабль. Ох, не зря его создатель одел всю надводную часть в солидной толщины броневой панцирь. Небольшие бронебойные болванки просто рикошетили от его палубы и покатых бортов, а фугасы не могли взломать не то что 150-мм бортовой пояс, а даже 50-мм верхнюю броневую палубу, не говоря уже о небольшой рубке, защиту которой не было по силам вскрыть даже 305-мм бронебойному снаряду. Так освещаемый уже десятком прожекторов и искрящийся от все новых и новых попаданий, идя на 13 узлах, он сперва дополз до «Сисоя Великого», потом играючи смял своим тараном противоторпедную сеть, после чего вломился тем самым тараном в котельное отделение броненосца, нанеся своей жертве рану не совместимую с жизнью.

Весь корпус корабля еще противно дрожал и скрипел от таранного удара, а в его внутренних отсеках уже вовсю взлетали вверх сжатые в кулаки руки и разносился эхом, заглушая стук паровой машины, рев десяток глоток празднующих свою победу людей. Все они знали, что отправляются в свой последний бой. Все они сделали свой выбор осознанно. Было ли им при этом страшно? Несомненно! Ведь любому разумному живому существу свойственно бояться. Но куда больше страха смерти, все эти, вызвавшиеся добровольцами, офицеры и матросы Императорского Флота Японии, боялись не дотянуться до противника в своем последнем смертельном выпаде. И в тот самый момент, когда корабль дернуло так, что никто не смог удержаться на ногах, а где-то в носовой части принялся стонать сминаемый металл, страх ушел. Они не подвели своего императора. Они не подвели своего командующего. Они справились. Они пустили на дно один из сильнейших кораблей этих северных варваров. Они дали всем своим сослуживцам возможность сойтись в скором бою с серьезно ослабленным врагом. А более ничего и не требовалось. Именно с такими мыслями, эмоциями, настроением, они и погибли, когда в лишенный брони подводный борт давшего задний ход таранного корабля влетел куда меньший по размерам таран небольшого пограничного крейсера «Наказующий». Бывший китайский контрминоносец в силу облегченной конструкции корпуса от подобного удара аж весь пошел волной и впоследствии даже был списан, как не подлежащий восстановлению. Однако в момент свершения мести никого из находившихся на его борту, не волновало, что именно станет с ними или их кораблем. Точно также как их японские визави, русские пограничники летели на всех парах с одной мыслью — «Только бы достать проклятую вражину!».

К величайшему облегчению Степана Осиповича очередная ночная атака японцев не привела к той катастрофе, что он себе представлял, вглядываясь с борта «Новика» во тьму ночи. Туда, где стояли на якорях основные корабли Тихоокеанской эскадры, и где не менее двух часов творилась натуральная вакханалия. К величайшему огорчению Степана Осиповича, отделаться простым испугом или приемлемыми потерями на сей раз не вышло. Нет, противоторпедные сети с честью выполнили свою роль, и сумели сохранить едва ли не половину крупных кораблей его эскадры. В общем итоге девять торпед извлекли водолазы из прикрывавших борта его кораблей сетей. Продемонстрировали великолепную выучку и расчеты орудий, что общими усилиями пустили на дно не менее полутора десятков миноносцев. Если бы еще все расчеты находились на местах, а сети обладали возможностью остановить две сотни тонн стали разогнанных до 20 узлов, а то и больше. Однако, чуда не случилось и теперь оставалось только одно — подсчитывать потери.

Столь необходимый в линии «Севастополь» полностью ушел кормой под воду, так что небольшие волны захлестывали амбразуры орудий кормовой башни главного калибра. Как сообщали с его борта, экипажу только что пришлось оставить машинное отделение и затопление корабля все еще продолжалось — слишком уж большой силы удар пришелся в его борт, чтобы этот неплохой корабль смог удержаться на плаву. Тому же бронепалубному «Олегу» хватило таранного удара всего лишь небольшого миноносца водоизмещением в 100 тонн, чтобы лечь носом на дно. В «Севастополь» же на полном ходу вошел горящий и уже практически перевернувшийся через левый борт бывший английский таранный миноносец «Полифемус». Ха! Миноносец! Да на Тихоокеанском флоте к началу войны имелось аж девять крейсеров 2-го ранга, что по водоизмещению уступали этому самому миноносцу! Свыше двух с половиной тысяч тонн оборудованных ярко выраженным тараном! Да на 17 узлах! Да с заведенной в носовой торпедный аппарат самоходной миной! Придись удар этого корабля прямиком в борт «Севастополя» и эскадренный броненосец уже ничто не смогло бы спасти. Во всяком случае, взорвавшаяся сразу после столкновения внутри аппарата мина не только изрядно разворотила носовую оконечность «Полифемуса», но и стала причиной неслабого гидроудара, дополнительно взломавшего обшивку «Севастополя» в корме. Лишь благодаря великолепным навыкам комендоров стоявших на якорях кораблей, умудрившихся всадить в противника достаточное количество стали и взрывчатки, таранный миноносец все же потерял управление и прошел вскользь, вскрыв своим тараном часть подводного борта броненосца, словно банку консервным ножом, прежде чем взорвалась боевая часть торпеды. Сам же виновник незавидного положения «Севастополя» затонул на мелководье, чудом миновав по пути «Богатыря».

К сожалению, помимо «Олега» не повезло еще и «Варягу» — оба находились на внешней стороне стоянки эскадры, что и предопределило их судьбу. В этого успели впиться аж двое, отчего бронепалубный крейсер сильно накренился на правый борт и навалился на своих обидчиков, попросту погребя их под собой. Небольшой миноносец полностью ушел под воду, и о факте его наличия можно было судить лишь из рапорта командира «Варяга», а вот ударивший прямо в центр минный крейсер не менее чем наполовину все еще торчал над водой. И точно такой же минный крейсер едва не выбил из строя «Петропавловск», пройдя у того за кормой в считанных метрах, после того как в рубку японца влетел шестидюймовый снаряд. Не имея управления, торпедно-канонерская лодка класса «Грассхоппер» на полном ходу прошла сквозь весь строй и вылетела на берег в какой-то сотне метров от территории судостроительного завода, где впоследствии и сгорела, пока безумные японцы из числа уцелевших едва не захватили и не спалили верфь, попросту завалив телами немногочисленную ночную охрану. Хорошо еще, что дежурный наряд морских пехотинцев прибыл на звуки стрельбы вовремя и сумел отбить столь ценный объект до того, как строениям и станкам смогли причинить серьезный вред. Жертвы, конечно, были с обеих сторон. И весьма немалые. Но способный восстановить избитый в бою корабль завод ныне являлся бесценным, отчего, ради его сохранения, сам вице-адмирал Макаров готов был пойти на куда большие жертвы.

Однако хуже всего пришлось старичку «Сисою Великому». Весьма быстро набрав через огромную пробоину воды, он перевернулся, позволив всем желающим с первыми лучами солнца полюбоваться на совсем недавно очищенное от ракушек днище. Днище, в которое то и дело стучали изнутри оказавшиеся в ловушке потихоньку затапливаемых отсеков моряки, помочь которым не представлялось возможным.

Это был полный провал! Одним этим ударом японцы сравняли счет, да к тому же, наметив угрозу высадки огромного десанта в тылу русских войск, заставляли Макарова выйти на бой с теми силами, что сохранились после ночного налета. И, учитывая ремонтные возможности Дальнего, у него не было права возвращаться на базу, выиграв всего лишь по очкам. Теперь пришло время требовать от экипажей драться до самого конца, стараясь пустить на дно как можно большее количество кораблей противника. Ведь даже разменяв корабли один к одному и, погибнув сам, он вышел бы победителем, так как у России на Дальнем Востоке оставались еще броненосные и бронепалубные крейсера Владивостокского отряда, противопоставить которым японцам более было бы нечего. Покинув Дальний в половину восьмого утра, он, спустя девять часов, именно с такими мыслями и вступил в бой, сменив мостик своего верного «Богатыря» на куда менее защищенный мостик «Новика». Ведь если по числу кораблей линии у них с Того ныне выходил паритет — по восемь вымпелов в каждой, то в количестве крейсеров японцы превосходили остатки крейсерских сил русской эскадры. Причем все русские крейсера 2-го ранга, как ни крути, уступали в весе бортового залпа японским «эльсвикам» и только наличие пары броненосных «Богатыря» с «Витязем» могло хоть как-то уровнять шансы русской стороны в противостоянии с японскими бронепалубниками. По этой же причине он предпочел оставить в линии бойцов «Аскольд» с его шестидюймовками, выбрав в качестве временного флагмана самый быстрый крейсер отечественного флота.

Разве что, имея три дюжины контр- и просто миноносцев, он мог надеяться переплюнуть японцев по количеству относительно крупных миноносных кораблей, что были способны сопровождать эскадру. Но, учитывая наличие у противника натворивших столько бед минных крейсеров, чьи обломки вице-адмирал успел мельком осмотреть до вывода эскадры в поход, уже ни в чем нельзя было иметь уверенность. Японцы не только умело учились на своих ошибках. Они еще умудрялись подкидывать столь неприятные сюрпризы, как «неизвестно откуда» взявшиеся корабли. Так что от встречи двух эскадр можно было ожидать чего угодно, особенно с учетом того факта, что отправленным на разведку крейсерам так и не удалось добраться до японских броненосцев, чтобы добыть информацию о том построении, в каковом они готовились встретить его главные силы. Не менее трех десятков японских кораблей встали нерушимой стеной на пути разведчиков, не позволив тем выполнить поставленную задачу. Потому, дабы не множить сущности, Степан Осипович оставил свои броненосные корабли в том же строю, как во время первого эскадренного сражения. Правда, место выбывшего, скорее всего, навсегда, флагмана 2-й бригады броненосцев занял также способный выполнять роль флагманского корабля «Ростислав».

Без малого девять часов занял путь от залива Талиенван до встречи с вышедшей навстречу русским броненосной колонной японцев. Вполне естественно, Того предпринял попытку поставить главные силы противника под продольный огонь, заодно преграждая русским путь к оставшимся далеко за кормой многочисленным транспортам. И как впоследствии выяснилось, у хитрых японцев имелись на то немалые основания, помимо желания сберечь суда, ведь все то множество пароходов, что заявились к устью Ялу, несли какие угодно флаги, но только не японские. Англичане, немцы, голландцы, американцы, итальянцы и даже французы с китайцами могли не беспокоиться ни о чем, даже если бы русские досмотрели их всех от носа до кормы. Из более чем сотни собранных японцами транспортов, лишь шесть участвовали в перевозке войск и к моменту подхода русского флота все они уже успели разгрузиться, превратившись из вражеских войсковых транспортов в самых настоящих нейтралов, которым нечего было бы предъявить.

Как же впоследствии ругался Макаров от осознания того, сколь наглым образом его умудрились облапошить и попросту выманить из столь уютной и до недавнего времени безопасной базы. Да, командующий Объединенным флотом немало рисковал. Да, пришлось пожертвовать всеми имевшимися во флоте миноносцами и теми устаревшими «яхтами», что были приобретены у англичан и американцев уже после начала боевых действий. Но возможность сразиться с русскими на равных того стоила. И теперь обеим сторонам, которым некуда было отступать, предстояло проверить, чья броня окажется крепче, а пушки точнее. На это действо у них имелось еще не менее двух часов светлого времени суток, что играло на руку уже русскому вице-адмиралу.

Конечно, еще на сближении и при осуществлении поворота колонн противники успели обменяться несколькими залпами, не приведшими, впрочем, к получению каких-либо серьезных повреждений. Слишком большое расстояние — почти шестьдесят кабельтов, отсутствие должной пристрелки и солидная скорость отрядов не позволили артиллеристам обеих сторон по настоящему приступить к своему делу. Да, имело место быть пара накрытий. Да, некоторое количество осколков успели отставить отметины на стальных боках ряда кораблей. Но и только. Нынче же, когда потихоньку сходившиеся линии броненосных кораблей оказались на дистанции в пять миль, должно было начаться то, ради чего они, собственно, и были пригнаны сюда волей командующих и силой экипажей. В 18:23 флагманский «Петропавловск» открыл огонь из орудий среднего калибра, ознаменовав начало сражения, победителем из которого должен был выйти лишь один. Иного варианта не допускали, ни Макаров, ни Того.

Что же спустя полчаса мог сказать Степан Осипович? Наверное, ничего. Ничего хорошего. Японцы, не будь дураками, учли преподнесенный ранее урок, и потому четверка броненосных крейсеров ныне находилась в центре строя, тогда как по паре броненосцев возглавляли и замыкали его, отчего сильнейшие русские корабли находились напротив сильнейших же японских. К тому же японцы постарались сосредоточить огонь всех своих кораблей лишь на трех русских броненосцах — «Петропавловске», «Императоре Александре II» и «Цесаревиче», чтобы выбить тех из боя как можно скорее. А два узла превосходства в скорости позволяли выбирать удобную именно для них дистанцию боя.

В некотором роде это, конечно, сработало и находившийся под огнем всех орудий аж трех японских крейсеров «Император Александр II», порой, буквально скрывался за теми всплесками, что вставали вокруг него от рвущихся на водной глади снарядов. Да, японские артиллеристы не имели возможности координировать свою стрельбу и потому даже мешали друг другу в определении верной дистанции. Однако количество весьма скоро переросло в качество и небольшой русский броненосец начал получать одно попадание за другим. На счастье его экипажа, до сближения на дистанцию в 25 кабельтов японцы били исключительно фугасами и потому пробитий брони на «Императоре Александре II» не имелось, что позволяло держать курс, скорость и даже вести весьма результативный ответный огонь по «Токиве» ставшему целью также для «Ростислава» и «Императора Николая I». За те же первые полчаса боя этот броненосный крейсер получил пять попаданий только 254-мм снарядами и никак не меньшее количество 152-мм — сказывалась немалая для орудий среднего калибра дистанция боя. Но как только обе колонны оказались друг от друга на расстоянии менее трех миль — Того, оценив явно недостаточное воздействие ведшегося огня, начал более активное сближение, количество результативных выстрелов с обеих сторон возросло в разы. Потому, не было ничего удивительного в том, что спустя еще час непрерывной стрельбы именно «Токива» первым поспешил выйти из боя, имея изрядный крен на правый борт, молчащие башни орудий главного калибра и сильные пожары, как в центральной части, так и в районе кормового каземата шестидюймовок, где горели и рвались пожираемые пламенем пороховые заряды со снарядами.

Куда лучше броненосного крейсера держался шедший прямиком за флагманом броненосец «Фудзи», по которому вели огонь три головных корабля русской линии. Его относительно короткий, но наиболее толстый броневой пояс с легкостью держал не только крупнокалиберные фугасы, но и 305-мм бронебойные снаряды, оставлявшие в 457-мм броне лишь глубокие выбоины. Не менее полудюжины таких снарядов были сдержаны главным поясом японского корабля на пути к его машинам и котлам.

Естественно, куда хуже дела обстояли в лишенных брони оконечностях, отчего «Фудзи» уже заметно сидел кормой в воде. Также оказались подчистую выбиты орудия среднего и противоминного калибра правого борта, отчего тот продолжал вести огонь лишь из своих двенадцатидюймовок, что к моменту выхода из боя «Токивы» как раз успели выпустить все складируемые непосредственно у орудий снаряды. Именно последний факт и спас японский броненосец двенадцать минут спустя, когда расчет кормовой башни «Победы» умудрился поразить кормовую же башню главного калибра своего противника во время очередной перезарядки ее орудий.

В силу устаревшей конструкции системы заряжания этого броненосца, после израсходования боезапаса, хранимого в нише броневого колпака, расчету приходилось всякий раз разворачивать и фиксировать башню вдоль диаметральной плоскости. Именно в этот момент четыре дюйма бортовой брони защитного купола и оказались прошиты 305-мм снарядом, который, проломившись внутрь и ударившись о затвор левого орудия, штатно взорвался, мгновенно убив или контузив всех, кто находился внутри. Но что было куда страшнее для корабля и его экипажа, от произошедшего взрыва воспламенились пороховые заряды, как раз подаваемые в этот момент в казенник, а следом сдетонировал и поданный в ствол пострадавшего орудия фугасный снаряд.

На удивление «Фудзи» не взорвался в тот же миг, как мог бы подумать не знакомый с особенностями конструкции вооружения и кораблей человек. Если бы подрыв снаряда внутри башни завсегда приводил к последующему подрыву бомбовых погребов, немало кораблей едва ли не всех флотов могли погибнуть еще в мирное время. Да и преждевременный разрыв снаряда непосредственно в орудийном стволе далеко не всегда приводил к выведению последнего из строя. И в английском, и в германском, и в российском флотах подобные происшествия случались не единожды, множа количество жертв среди экипажей, но и только. Вот и сейчас разорвавшийся в стволе фугасный снаряд прибавил разве что огня и удушливого дыма в башенном отделении, отчего скончались остававшиеся в нем раненые.

Да, совершенно точно вышло из строя само орудие, а броневая крыша башни оказалась сдвинута с места. Да, была разрушена система подачи снарядов. Да, броненосец лишился половины остатков своей огневой мощи. Но о том, чтобы покинуть строй, не было и речи. Корабль все еще мог сдержать немало ударов русских снарядов, тем самым позволяя ставшему флагманским кораблем «Асахи» и оставленному русскими без какого-либо внимания «Идзумо» крушить шедший головным «Петропавловск», в который и артиллеристы «Фудзи» успели всадить не менее трех только крупнокалиберных снарядов.

Первым же из всех броненосцев полностью замолк засыпанный снарядами среднего калибра «Император Александр II». За те полтора часа боя, что корабль находился под обстрелом трех японских крейсеров, его единственная башня дважды прекращала стрельбу в результате поражения восьмидюймовыми снарядами, но после скоротечного ремонта и замены контуженных комендоров, вновь открывала огонь по одному из своих обидчиков. Расчеты же шестидюймовок никак не могли похвастать столь же солидной защитой и потому постоянно несли изрядные потери, точно так же как выбивались и сами орудия.

Пусть броненосец все еще держался в линии, пусть броневой пояс надежно защитил его от подводных пробоин, пусть машины и рулевое управление не пострадали вовсе, получив за полтора часа свыше восьми десятков попаданий, он практически лишился возможности вести ответный огонь на левый борт, да к тому же горел на протяжении двух третей своей длины. Кто и каким образом умудрялся управлять броненосцем в разверзшемся на его борту филиале Ада, было неизвестно, но корабль до последнего не предпринимал попыток покинуть строй, продолжая оттягивать на свой многострадальный борт все новые и новые японские снаряды.

Лишь после того, как в башню влетел третий по счету 203-мм снаряд, и у корабля попросту не осталось возможностей отвечать на огонь противника, принявший командование младший артиллерийский офицер приказал отвернуть вправо и укрыться за бортами своих мателотов, тем более что многочисленные течи, образовавшиеся в местах промятия и растрескивания листов брони главного пояса, вскоре грозили превратиться в изрядную проблему, с которой уже не смогли бы справляться работавшие на полную силу водоотливные средства.

Вскоре его примеру вынуждены были последовать и «Петропавловск» с «Фудзи». Первый начал заметно зарываться носом в воду и потому более не имел возможности вести всю колонну, выдавая от силы 10 узлов, чему, помимо подводных пробоин, способствовали изувеченные трубы, а также разбитые раструбы воздухозаборников. Второй же вновь от «Победы» получил в корму разом два 305-мм снаряда, подрыв которых вывел из строя рулевую машину и потому броненосец не столько покинул строй, сколько выкатился из него, потеряв возможность управляться.

На этом моменте сражение броненосных кораблей практически подошло к концу. Постреляв в друг друга еще с четверть часа, броненосцы начали выводиться своими командующими из боя по причине наступления темноты, не позволяющей продолжать вести прицельный огонь на дистанции свыше мили. К тому же обошедшие японский строй далеко за кормой пограничные крейсера, добравшись до устья Ялу и осмотрев несколько ближайших транспортов, что уже начали сниматься с якорей, тут же сообщили на «Новик» о раскрывшемся обмане, отчего у Макарова более не оставалось причин рваться к пограничной реке. Но там, где заканчивались аргументы у сильнейших кораблей русского и японского флотов, начинали готовиться вступить в «дискуссию» все те, кто на протяжении многих часов был вынужден держаться в стороне. Бронепалубные и вспомогательные крейсера, истребители миноносцев, контрминоносцы и, собственно, сами миноносцы вскоре должны были сойтись в битве «бульдогов под ковром» в попытке дотянуться до бойцов линии противника, дабы они более уже никогда не смогли бы явиться на поле боя.

— Боже, прости меня, грешного, — только и смог произнести Степан Осипович, наблюдая с правого крыла мостика продолжавшего идти строго вперед крейсера за тем, как медленно садится в воду торпедированный японскими истребителями «Ростислав». Именно его приказ привел к тому, что Россия лишилась еще двух броненосных кораблей, помимо тех, что были потеряны в Дальнем. Но по-другому он поступить не мог. Тактический проигрыш здесь обещал обернуться победой в стратегическом плане. Оставалось лишь дождаться утра и принять доклады тех, кому посчастливится вернуться в родную базу, чтобы понять, насколько удался план, разработанный его штабом в процессе сражения броненосных сил.

Кто бы что ни предполагал, а броненосные корабли Императорского Флота Японии на все сто процентов выполнили возложенную на них задачу — повыбивали зубы и когти половине русских стальных гигантов, не пойдя при этом на дно. По сути, произошло именно то, чего столь сильно опасался Макаров — немалая часть его кораблей оказались избиты до столь удручающего состояния, что их ремонт мог затянуться на непозволительно длительное время, если вообще был возможен в условиях Дальнего. И пусть ряд кораблей противника пострадали не меньше, а то и больше, у японцев имелись в достатке не только солидные ремонтные мощности, но и запасные орудия, взять которые для кораблей Тихоокеанского флота было попросту неоткуда. К началу этой войны из запасов, с береговых батарей и старых кораблей уже было забрано все современное вооружение, что промышленность смогла произвести за последнее десятилетие. Единственное что осталось не тронутым — пушки, находящихся в достройке новейших броненосцев, кои вряд ли кто-нибудь позволил бы ему разоружать. Да, еще можно было попытаться спасти все, что только можно, с перевернувшегося «Сисоя Великого». Но прежде его броненосцам требовалось пережить вступающую в свои права ночь, когда в битву должны были ринуться японские миноносные корабли, экипажи которых уже смогли наглядно продемонстрировать, как свое мастерство, так и небывалую отвагу.

Не было никакой разницы в том, останутся ли русские броненосцы на мелководье у Ялу или двинутся в обратный путь. Вне защищенной многочисленной охраной базы, со снятыми противоминными сетями, что в бою легко могли быть сбиты снарядами и намотаться на винты, они представляли собой куда более простую цель, нежели прежде. Не подлежало сомнению, что именно на это рассчитывал командующий Объединенным флотом, выманивая русскую эскадру на честный бой и до поры, до времени сберегая крупнейшие из своих миноносных кораблей.

Впрочем, весьма схожие мысли витали в это же время в голове вице-адмирала Макарова. Вовсе не для того, чтобы обеспечивать охрану крупных кораблей, он забрал с собой абсолютно все находящиеся в строю контрминоносцы и миноносцы типа «Пернов». Нет, этим кораблям изначально ставилась цель организации ночных атак, если не на боевые корабли, так на транспорты японского флота. Потому он и вел свой флот навстречу противнику на экономичных 10 узлах, чтобы иметь как можно менее продолжительный дневной огневой контакт. И если бы японцы сами не ринулись ему навстречу, сражения линейных кораблей могло не случиться вовсе. Но случилось то, что случилось. Нынче же требовалось взять максимум из сложившейся ситуации, дабы флот, пройдя столь напряженное сражение, не остался вообще без побед.

Узнав же, что с транспортами ничего поделать не выйдет, он принял окончательное решение об организации атаки на боевые корабли Объединенного флота, для чего собирался отрядить все свои миноносные корабли, включая четыре крейсера 2-го ранга, тем самым оставляя побитые броненосцы с минимальным прикрытием из шести крейсеров, не считая полдесятка пограничных. Как он полагал, игра стоила свеч. Все же японцы, по рукам и ногам связанные потребностью охранять свои главные силы, тоже не могли отправить для ночных атак все свои сохранившие боеспособность корабли. Кто-то непременно должен был остаться для противодействия десяткам русских миноносцев. Как же он тогда ошибался, полагая, что вице-адмирал Того будет действовать с логикой присущей любому здравомыслящему европейскому флотоводцу. Впрочем, он и сам изрядно схитрил, что в конечном итоге позволило уберечь сильнейшие корабли Тихоокеанского флота от опасности ночного нападения. Вот только взятая противником цена оказалась изрядной.

Так, стоило флоту отойти подальше на юг, а крейсерам отогнать японских разведчиков, как, с наступлением полной темноты, Степан Осипович принялся перетасовывать корабли между формируемыми отрядами. К этому моменту из восьми броненосцев лишь четыре сохранили возможность идти 14-тиузловым ходом, тогда как из числа оставшихся лишь «Ростислав» с «Императором Николаем I» с трудом могли выдать 12 узлов, а пострадавшие более всего «Петропавловск» с «Императором Александром II» и вовсе плелись на девяти, тормозя всю эскадру. Вот их-то и было принято решение превратить в тот огонек света, на который следовало слетаться всем японским «москитам».

Погасив все огни, кроме едва заметных кормовых, отвалили в сторону и, прикрываемые «Разбойником» с «Забиякой», взяли курс на Бицзыво те, кому волей командующего выпал жребий жить. Одновременно с их отходом, во все стороны устремились дивизионы контрминоносцев и миноносцев лидируемые крейсерами 6-й бригады. Разбитые на четыре группы — по числу крейсеров, они разбежались в разных направлениях, чтобы увеличить шанс обнаружения японского флота.

Четверка же оставшихся крейсеров, встав в одну линию с броненосцами, наоборот, включила всю иллюминацию, дабы отвлечь на себя внимание таящегося где-то там, в темноте, противника. А пятерка пограничных крейсеров принялась изображать из себя броненосные и бронепалубные крейсера охранного ордера. Сам Степан Осипович с наступлением темноты вновь перешел на «Богатырь», который нынче и возглавлял колонну-приманку, тогда как «Новик» вместе со всеми систершипами ушел охранять и охотиться. Охранять свои миноносцы и охотиться на японские броненосцы.

Что же можно было сказать сейчас по результатам боя длившегося с перерывами в течение всей очень долгой ночи? Эта часть плана удалась. Японские истребители и даже крейсера терзали их колонну на протяжении почти пяти часов, вплоть до появления на горизонте первых лучей багрового солнца. Окажись на месте подставленных под удар крейсеров, броненосные корабли с их умаявшимися за время сражения экипажами, флот вполне мог недосчитаться к утру куда большего количества кораблей, столь дерзкие и самоубийственные атаки совершали японцы, стараясь пустить свои мины едва ли не с дистанции пистолетного выстрела. Причем, не смотря на все оказываемое противодействие, у одного даже получилось прокрасться на расстояние менее кабельтова и выпустить аж две мины до того как он был нащупан лучом прожектора и после разбит огнем шестидюймовок. Правда, убедиться в гибели этого пакостника не вышло, поскольку шедшему замыкающим «Наезднику» пришлось переключаться на атакующий его с кормы вражеский крейсер. Все равно сделанного было уже не воротить и одна из японских торпед угодила точно в район машинного отделения «Императора Николая I». Считающийся небольшим по меркам броненосцев, этот корабль все же обладал весьма солидными размерами, чтобы тут же не пойти на дно от подобного повреждения. Придись удар японской мины в район какого-либо другого отсека и таранный броненосец имел все шансы доползти если не до Дальнего, то хотя бы до мелководья ближайшего побережья. Однако машины встали уже спустя девять минут после подрыва торпеды, и лишившийся хода корабль оказался брошен на растерзание противнику. Оставаться охранять его силами всех прочих кораблей или предпринять попытку подать буксирные канаты, значило погубить еще кого-нибудь. Все это прекрасно понимали, отчего и не нашлось места героическим подвигам. Но и бросать своих, никто не собирался. Все же ситуация складывалась отнюдь не столь же трагическая, как в ночь после Цусимского сражения, когда каждый спасался по возможности. Потому, к борту обреченного броненосца весьма скоро были направлены «Полярный лис» с «Песцом», чтобы снять экипаж.

К сожалению, провести образцовую эвакуацию людей с лишившегося хода корабля в условиях ночной тьмы и находясь в ожидании постоянных атак японских кораблей, не было никакой возможности. Пагубную роль в этом деле сыграло и отсутствие достаточного количества маломерных судов. Еще до выхода из Дальнего с кораблей были сняты практически все шлюпки и катера, отчего со средствами спасения на борту броненосца дела обстояли не слишком хорошо, что привело к панике. Сотни моряков, поняв, что места в шлюпках им не хватит, принялись сигать в воду в надежде добраться вплавь до одного из подошедших спасателей. Не менее трех сотен подобных торопыг были подняты на палубы пограничных крейсеров, после чего отправлены отогреваться во внутренние отсеки. Еще примерно полторы сотни человек были приняты на верхние палубы со шлюпок и лишь после того, как последняя доставила капитана 1-го ранга Миклуха, Владимира Николаевича, забитые людьми, словно бочки сельдью, пограничники, погасив все огни, пошли к Бицзыво, надеясь, что утром удастся повстречать своих и освободиться от многочисленных пассажиров. Причем, что удивительно, не смотря на тяжелые обстоятельства, из всего экипажа «Императора Николая I» на следующий день не досчитались всего двадцати трех пропавших без вести матросов. Сам же оставленный экипажем броненосец погружался под воду до самого утра, пока не был обнаружен и добит истребителем «Хаятори», что занимался поиском спасшихся с тех кораблей японского флота, коим не посчастливилось пережить атаки на русские броненосцы. Так был потерян первый из взявших курс на Дальный кораблей, но отнюдь не последний, поскольку к атакам подключились подошедшие на огонек японские бронепалубные крейсера.

В общей сложности восемь японских бронепалубников навалились на оставшиеся с Макаровым корабли, то и дело предпринимая попытки выйти на дистанцию торпедного пуска. И многие выходили, причем не единожды. Но атака с максимальной дистанции, да еще в ночи, давала слишком мало шансов на успех, тем более что сохранившиеся орудия русских кораблей вносили свою лепту в дело отбития атак.

Вот только японцы оказались слишком упорными, а огонь русских кораблей недостаточно плотным, чтобы все закончилось без новых потерь. Первым был играючи сметен с пути, кинувшийся навстречу новому противнику «Медновский песец». По всей видимости, на его борту не смогли, как следует, разглядеть, на кого они пошли в атаку и в результате вместо очередного истребителя нарвались на «Такасаго». Получив в борт три 120-мм фугаса и даже один 203-мм снаряд, стреноженный пограничный крейсер, погасив все огни, поторопился укрыться во тьме. Его экипажу еще повезло, что японские крейсера потеряли друг друга в темноте и выходили в атаку на пестрившую огнями линию русских кораблей поодиночке, реже на пару с прибившимся истребителем. Находись же в этот момент рядом с «Такасаго» кто-нибудь из его боевого отряда, на один пограничный крейсер у Министерства финансов стало бы меньше. А так слишком рано показавший зубы бронепалубник мгновенно превратился в приоритетную мишень для орудий главного калибра броненосцев и, получив аж два крупнокалиберных привета, точно так же, как «Медновский песец», поспешил уковылять во тьму, дабы не быть добитым.

Тем временем, получил серьезные повреждения от артиллерийского огня пары японских бронепалубников и после был торпедирован подкравшимся истребителем шедший замыкающим «Наездник». Случайно прикрыл своим корпусом флагман и подорванный аж двумя самоходными минами, завалился на левый борт «Серебристый песец». Конечно артиллеристы «Богатыря», буквально засыпавшие японский истребитель шестидюймовыми фугасами, сумели отомстить убийцам пограничников, но вернуть тех это уже не могло. И как кульминация всего ночного сражения — минут за двадцать до восхода к «Ростиславу» смогли пробиться разом два прикрываемых крейсером истребителя, каждый из которых отметился одним удачным пуском мины. Прожили они после этого, как и их охранник, недолго, будучи разорванными в клочья сосредоточенным огнем всех прочих кораблей. И даже сам погибающий «Ростислав» успел отметиться под конец, всадив 254-мм снаряд в машинное отделение «Йосино». Пробив угольную яму и броневой скос, последний выпущенный с «Ростислава» снаряд разнес вдребезги цилиндр низкого давления правой машины крейсера, выведя ту из строя, отчего бронепалубник сразу потерял скорость и был добит «Петропавловском», чьи комендоры не промахнулись с 4-х кабельтовых и поразили японца всеми четырьмя 305-мм снарядами. Так некогда лучший ходок Императорского Флота Японии полностью лишился шанса на спасение и в течение последующих десяти минут был окончательно добит, получив еще полдюжины попаданий только крупнокалиберными снарядами — все же промахнуться, выпустив по столь крупной мишени со столь небольшой дистанции, почти сотню снарядов, было нереально, не смотря на тьму ночи, переходящую к этому времени уже в предутреннюю серость. Как смогли выяснить уже после окончания войны, не только «Йосино», но и «Судзуя», некогда бывший «Пьемонтом» и проданный Японии американцами вместе с рядом других кораблей, пошел той ночью на дно в результате повреждений полученных от артиллерийского огня огрызающейся броненосной линии русских. Этому бывшему трофею команды Иениша, что успел послужить во флотах аж четырех стран, сперва прилетело от кого-то из пограничников, потом досталось на орехи от еще находившегося в строю «Ростислава», а после он оказался буквально засыпан шестидюймовыми фугасами с «Витязя» и «Петропавловска». У получившего свыше тридцати пробоин корабля еще хватило запасов плавучести, чтобы отползти в сторону, но вскоре из-за затоплений котельных отделений он потерял ход и еще до рассвета ушел на дно.

Наступившее утро показало, что все победы дались японскому флоту немалой кровью. Так на борт «Аскольда», вернувшегося к месту гибели «Ростислава», со встреченных по пути шлюпок или просто из воды подняли три десятка японских моряков аж с трех истребителей. Еще два сильно поврежденных были обнаружены дрейфующими ковыляющим вслед за главными силами «Медновским песцом» и пущены на дно, пусть пограничный крейсер и получил от их огня новые повреждения. Он же впоследствии обнаружил и принял на борт всех уцелевших с «Наездника», которых набралось аж сто семьдесят три человека. Все они в уцелевшие шлюпки, конечно, не поместились, но спасательных кругов, жилетов и деревянных обломков оказалось достаточно, чтобы почти сотня человек смогла продержаться в течение нескольких часов на воде до прихода помощи. А вот с погибшего пограничника спасшихся обнаружилось всего девятнадцать человек. Слишком уж быстро он утонул, так что никто из находившихся во внутренних отсеках выбраться наружу не успел. Но как можно было догадаться, наибольшие потери в экипаже пришлись на долю уменьшенной версии «Полтавы». Пусть корабль и тонул относительно медленно, слишком многие оказались в ловушке, будучи отрезанными от путей наверх затопленными или затапливаемыми отсеками. Потому из шести сотен человек экипажа, утром были обнаружены только двести семьдесят семь. Так из всей 2-й бригады броненосцев сохранился лишь раскуроченный «Император Александр II», точно также как из всей 6-й бригады крейсеров обратно в Дальний, в конечном итоге, вернулся натыкавшийся лишь на пароходы нейтралов «Жемчуг». Экипажи остальных же оказались более расторопными в своих поисках и, выполняя приказ командующего, обеспечили прорыв ведомых миноносных кораблей, заплатив за их успехи самую высокую цену. А спустя несколько дней выяснилось, что далеко не все успехи русских миноносников оказались желанными, не только для Тихоокеанского флота, но и для всей Российской империи в целом.

Конечно, уцелевшие члены экипажей двух ушедших в эту ночь на дно английских крейсеров 3-го класса, что по официальной версии присматривали тогда за судами под английским торговым флагом, впоследствии не смогли точно показать, какие именно русские корабли атаковали их, отделавшись общими фразами о замеченных в лучах света прожекторов Андреевских флагах. Но английскому обществу хватило и этого. Тут же по всему миру оказалась поднята волна возмущений по поводу варварских действий русских, нарушивших все возможные морские законы, а в воды Балтики уже спустя две недели принялась втягиваться английская эскадра в два десятка вымпелов. Одновременно с этим началось блокирование в Средиземном и Красном морях малочисленных русских кораблей, командирам которых в ультимативной форме было предъявлено требование оставаться на якорях близ Пороса и Асэба соответственно. Что уж было говорить про те слова, что были услышаны офицерами русских рейдеров находившихся в дальневосточных водах. Ведь не на пустом месте началось сражение между русской «Славой» и английским «Пауэрфулом», весьма быстро закончившееся взрывом последнего, что стало причиной начала натуральной загонной охоты на русские крейсера.

Так две из числа наиболее сильных и влиятельных стран мира оказались на грани войны, но от одной мысли о возможности начала оной более всего тряслись не в Лондоне или Санкт-Петербурге, а в Париже, где совершенно не желали начинать выполнять свои союзнические обязательства перед Российской империей. Слишком уж мощный флот имела Великобритания, тягаться с которым в одиночку французам было не с руки. Те же невеликие силы Российского Императорского Флота, что удалось выдвинуть из Кронштадта навстречу английской эскадре, в силу своей малочисленности никак не могли повлиять на расклад сил в Европе. Так хитрым и расчетливым островитянам удалось создать все условия для приостановления боевых действий в целях вытаскивания из ямы своего азиатского ставленника, в которую тот ухнул, оставшись по итогам «Второго сражения в Желтом море» всего с двумя эскадренными броненосцами и одним броненосным крейсером против куда более многочисленного и целого Тихоокеанского флота русских.

Пусть никаких разговоров о заключении мира или даже перемирия между Россией и Японией не велось вовсе, всякие боевые действия и даже шевеления армий и флотов прекратились до разрешения возникшего кризиса, что дало японцам столь необходимое время для получения сотен тысяч тонн всевозможных необходимых задыхающейся экономике ресурсов, налаживания снабжения находящейся на континенте армии, и, конечно же, для достройки и ввода в строй «Цукубы» с «Ибуки», не говоря уже о получении из САСШ столь давно ожидаемой «посылки». Заодно по всей России заполыхал раздуваемый огромными денежными вливаниями «пожар революции», что привело к почти полной остановке всех мало-мальски значимых предприятий и забастовке железнодорожников. И если бы не ведшаяся многие годы предварительная подготовка к войне, все оказавшиеся в Маньчжурии русские войска грозили оказаться в полной изоляции без снабжения столь потребными продуктами питания, боеприпасами, фуражом, обмундированием и целым перечнем прочих средств, что были необходимы любым армии или флоту даже в мирное время.

Глава 6.1

Последний шаг, он трудный самый

Романов Николай Александрович пребывал в пресквернейшем настроении. Нет. Не так. Император всероссийский находился в бешенстве! Да. Именно так. Именно подобной фразой можно было охарактеризовать выражение лица монарха, что проявилось, стоило ему ознакомиться с ультиматумом, предъявленным сэром Чарльзом Хардингтоном, лишь недавно занявшим должность посла Великобритании в Российской империи. Мало того, что англичане самым наглым образом следили за всеми русскими кораблями, впоследствии передавая эту информацию японцам, и даже начали выделять в охрану идущим в Японию конвоям транспортных судов свои крейсера, что всячески препятствовали русским рейдерам, едва ли не кидаясь на них в попытках нанести таранный удар, так еще теперь они нашли в себе наглость обвинить моряков Российского Императорского Флота в пиратских действиях и потребовали выдать всех повинных в гибели английских кораблей и моряков для придания их суду. Особенно остро складывалась ситуация со «Славой», на охоту за которой, как сообщила разведка, англичане отправили все 4 своих мощнейших броненосных крейсера типа «Дрейк», каждый из которых по водоизмещению превосходил практически любой русский эскадренный броненосец.

Подобное язык не поворачивался назвать даже броском перчатки в лицо. Это был самый натуральный бандитский удар ногой в пах, ответить на который жертва нападения хоть и могла, причем, весьма неслабо, но в складывающихся обстоятельствах не имела никакого права, дабы не оказаться втянутой в новую войну, к которой Россия совершенно не была готова. Если уж для противостояния небольшой и откровенно посредственной в военном отношении Японской империи пришлось готовить всю страну в течение едва ли не десяти лет, то что уж было говорить о количестве ресурсов потребных России для того, чтобы схлестнуться, вдобавок, еще и с англичанами. Слишком сильной являлась зависимость едва ли не всех сфер жизни Российской империи от торговых, финансовых и политических связей с Великобританией. И порвать их все в одночасье, виделось невозможным. Но и просто так взять и утереться, тоже ни в коем случае было нельзя. Тем более что, исходя из текста ноты, озвученные английским послом требования являлись лишь первым шагом в ответной реакции Лондона и в дальнейшем стоило ожидать куда более сильного давления по абсолютно всем фронтам… на радость немцам. Да, да! Более всего от складывающейся ситуации выигрывали даже не японцы, а именно немцы. Что, естественно, не могли не понимать в Великобритании. И во Франции. И в Японии. И вообще во всех странах как-либо влияющих на общемировую политику. Ведь не воспользоваться столь удачным моментом, кайзер никак не мог. Разве что оставалось понять, в какую сторону склонится Германия — начнет шантажировать своего великого соседа или же, наоборот, примется помогать ему во всем ради улучшения отношений. Однако, полагаться на случай и волю германского кайзера в этом вопросе никто из политических и экономических мировых лидеров уж точно не собирался. Потому на сцену была выпущена ее величество, дипломатия.

Еще в первые годы своего правления Вильгельм II приложил немало усилий, дабы разрешить имеющиеся между Германией и Англией споры, касающиеся колониальных владений. И у него даже получилось! Вплоть до 1898 года, когда в Германии была принята программа строительства крупного военно-морского флота, у официального Лондона не было действительно сильных претензий к внешней политике кайзера. И лишь осознание того факта, что немцы начали создавать флот, в будущем должный стать едва ли не ровней «Королевскому флоту», привело к очередному витку ухудшения отношений двух стран. Ведь ни одному нормальному властителю не могли прийтись по душе посягательства на его права и свободы. А таковые для Великобритании обеспечивал ее флот. Флот, что теми или иными методами никогда не должен был сойтись в бою с равным противником. Но именно та причина, по которой обе страны ударными темпами строили все новые крейсера и броненосцы, и позволила английским дипломатам найти нужные точки соприкосновения для нагнетания напряжения в отношениях России и Германии.

Германская империя очень, очень сильно нуждалась в колониях, что могли бы стать, как потребителями промышленных товаров, производящихся на многочисленных немецких заводах, так и поставщиком дешевого сырья. Но все не способные постоять за себя страны и народы уже были поделены между теми, кто кинулся на данный пирог в первых рядах. И уж естественно отдавать свое, никто не собирался. На то оно и свое! А вот позволить германскому хищнику забрать чужое! Это был уже совершенно иной разговор! И, что было отнюдь немаловажно, это самое чужое имелось в солидных количествах у того, кто вскоре имел все шансы лишиться едва замиренных территорий. Ведь, оценив возможности остатков японского флота, что с начала войны с Россией сократился более чем вдвое, и те силы, что все еще могли кинуть в бой русские, не приходилось сомневаться в том, кто в конечном итоге одержит верх. А победитель, как известно, всегда забирает у побежденного все, что пожелает. Если у него, конечно, имеется в достатке сил, дабы отогнать всех тех голодных хищников, что завсегда вьются вокруг терзающих друг друга соперников. К сожалению, с учетом понесенных и даже пока еще не понесенных, но прогнозируемых, потерь, Россия впоследствии могла позволить себе сохранить слишком многое, что затребовала бы у Японии по праву сильного. Вполне естественно, что ни Японии, ни Англии, ни САСШ, ни даже Германии с Францией подобное развитие событий не было нужно. Всем им требовалось сдерживать малейшие попытки Российской империи укрепить свои позиции на мировой арене, дабы самим продолжать занимать на ней ранее выцарапанное место. Потому предложение англичан японцев хоть и не устраивало, в настоящий момент являлось для них меньшим из всех зол.

Естественно, сами японцы никогда бы не пошли на уступку своих исконных территорий. Эти упрямцы непременно вцепились бы зубами в свою землю и заставили бы русских умыться таким количеством крови, что даже одержанная победа была бы для последних пирровой. Ведь для завоевания любого из крупных островов Японской империи не могло хватить даже всей русской армии, которую в столь дальние края никто не стал бы и гнать, так как, ни доставить ее, ни впоследствии снабжать всем потребным, у русских не имелось никакой возможности. Все же одно дело — содержать сотню тысяч человек и совсем другое — полтора миллиона, а то и больше. На подобное у все еще изрядно закредитованной Российской империи не нашлось бы никаких возможностей. И помогать той деньгами, никто бы не стал. Уж об этом англичане позаботились бы. А для особо упертых нашлись бы, и правильные слова, и достойные аргументы. Но время подобных шагов еще не пришло, и потому японцам самим выпала доля расплачиваться за приведение внешней политики Германской империи в аморфное состояние хотя бы на ближайшие пару лет. Именно два года политического или же военного невмешательства в русско-японское противостояние, не считая новых заказов из Японии на артиллерийские орудия, винтовки, рельсы, станки, сталь, чугун и прочие припасы, дипломаты Вильгельма II смогли сторговать за право поднять свой флаг над Формозой. Причем не было никакой официальной продажи или же уступки прав. Вместо этого в один момент японцы через свои посольства уведомили мировое сообщество об оставлении ими Формозы, как не представляющих интереса территорий и снятия с этого острова своего протектората. Вот только вернуться в состав Империи Цин данным территориям, не было суждено. Уже спустя сутки свои права на Формозу предъявила Германская империя, поддержанная Великобританией, Австро-Венгрией, Италией, САСШ и даже Испанией. Лишь Россия официально выразила свое искреннее недоумение по поводу произошедшего и его полнейшее неприятие, да промолчала Франция, где все еще продолжали трястись от мысли, что им придется, либо воевать с англичанами, с которыми только-только успели поделить сферы влияния в Морокко и Египте, либо забыть о военном союзе с русскими, оставшись один на один с жаждущим завоеваний Вильгельмом II.

И мало было этих, столь напрягающих всех информированных персон событий, что произошли за какой-то месяц — немыслимо короткий по меркам этого времени срок принятия столь грандиозных решений, так еще в Балтийское море вошел английский Флот канала, изрядно пополненный наиболее современными кораблями из Резерва, который, то ли под присмотром, то ли под почетным эскортом восьмерки немецких броненосцев береговой обороны дошел аж до самого Кронштадта, на рейде которого и встал на якоря. Учитывая тот факт, что Балтийский флот смог противопоставить столь грозной силе лишь четыре небольших броненосца береговой обороны с совершенно изношенным вооружением, да пару все еще не вошедших в строй трехбашенных броненосцев, не считая миноносцев и ряда абсолютно устаревших кораблей Учебного отряда, демонстрация силы англичанам удалась на все сто процентов. Наверное, единственным офицером русского флота, кто испытывал истинную радость от всего происходящего, был командир подводной лодки «Дельфин», лейтенант Черкасов, Анатолий Нилович. В свое время, находясь в одном шаге от отставки по причине ссоры с начальством, он был найден своим хорошим знакомым по минному и артиллерийскому классам капитаном 2-го ранга Беклемишевым и сманен обучаться на подводника, в число которых пока что принимали исключительно добровольцев. Точно так же, как и его старший товарищ, Анатолий Нилович прошел полный курс практики под началом Георгия Федоровича Керна, о чем, правда, узнал лишь спустя несколько лет после окончания войны с Японией. Но, в отличие от Беклемишева, чья «Минога» была отправлена на Дальний Восток, он вместе со своим подводным миноносцем был оставлен на Балтике, дабы теперь самому стать учителем будущих подводников. Чем он собственно и начал заниматься самым активным образом с приходом англичан, ведь иметь столько объектов для имитации атаки и не воспользоваться этим, было никак невместно. Причем уже вскоре едва ли не во всех ведущих газетах России, Франции и Германии начали появляться статьи о том, как именно тренировались русские подводники, и что именно могло ждать весь могучий английский флот, учитывая успехи их «коллег по ремеслу» в боях с японцами. Особенно хорошо смотрелась фотография демонстрирующая вид из перископа, в центре которой находился «взятый на прицел» флагманский броненосец пришедшего незваным флота. Это, конечно, была не столь же звонкая пощечина по самолюбию англичан, каковой стала для русских демонстрация морской блокады Санкт-Петербурга, но сам факт неотвратимости наказания совсем обнаглевших островитян, в случае нагнетания теми обстановки, изрядно грел душу.

Однако, если английские корабли не были удостоены визита какой-либо высокопоставленной персоны Российской империи, и даже официальный протест на их действия был передан молоденьким мичманом, то флагманский корабль немцев, наоборот, оказался аналогом Мекки в период хаджа. Причем в данном случае речь шла не о каком-либо из броненосцев, а об авизо «Гогенцоллерн», который по совместительству являлся императорской яхтой. Именно последнюю роль в составе германского флота он в момент прихода к Кронштадту и выполнял.

Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский, занимающий ныне престол Германской империи, помимо железной воли, выкованной весьма непростым детством и врожденными недостатками организма, с которыми он боролся всю свою жизнь, имел весьма неуживчивый характер. Канцлер попросту желал быть первым везде и во всем! Всегда! И то положение, в котором была вынуждена находиться его страна, изрядно тяготило германского монарха. Ему хотелось тех богатств, что давали Великобритании многочисленные колониальные владения. Ему желалось наложить руку на невообразимые русские просторы, что при должном обиходе могли спокойно прокормить весь мир. Ему требовалось выбить с мирового рынка хотя бы французские и американские промышленные товары, чтобы позволить вдохнуть полной грудью германским заводам и фабрикам, на налоги с которых создавались и содержались германские армия с флотом.

Вот только для всего этого требовалось продемонстрировать многочисленным конкурентам столь великую силу, которой у него не имелось. Пока не имелось! И это выводило Вильгельма II из себя. Ему… ЕМУ! Приходилось договариваться! Договариваться, как в делах внешней, так и в делах внутренней политики. Именно по этой причине он завидовал черной завистью положению своего племянника — императора всероссийского, обладавшего куда большей полнотой власти, от которой последний, к немалому удивлению кайзера, едва ли не сам отказывался, создавая Государственную Думу, что, правда, ныне пребывала в состоянии предсмертной агонии из-за разгоревшегося не первую неделю социального кризиса, терзающего все российское общество. Но какие бы страсти ныне ни творились в границах Российской империи, одной из величайших стран мира она быть не переставала и спускать немцам с рук их не самые добрососедские действия, Николай II явно не собирался. Вся его внешнеполитическая деятельность с момента воцарения на престоле буквально кричала о подобном. Потому, дабы, и на елку залезть, и при этом не сильно ободрать свой афедрон, кайзеру требовалось договориться со своим племянником о ближайшей судьбе их двух империй.

— Здравствуй, Ники. Я рад, что ты смог найти время для встречи, — оба монарха были хорошо знакомы с малых лет, потому никакого официоза в общении друг с другом у них не было и в помине. Более того, чтобы хоть капельку сгладить складывающуюся ситуацию, кайзер встретил Николая II на борту своей яхты, пребывая в форме адмирала Российского Императорского Флота, право на ношение которой ему в свое время и было даровано русским племянником.

— Здравствуй, дядя Вили. Извини, что задержался с визитом. Все же твое прибытие оказалось несколько неожиданным, — ответил крепким объятием на приветствие император соблаговоливший посетить «Гогенцоллерн» лишь на второй день с момента его прихода в Кронштадт.

— Ничего страшного, Ники. Я не в обиде. Сам прекрасно понимаю, что у тебя ныне преизрядно хлопот, так что в одночасье бросить все ради встречи со своим старым другом не представляется возможным, — сделав приглашающий жест, кайзер начал неторопливое шествие по палубе яхты, тем самым увлекая собеседника вслед за собой. И отказаться от следования «в кильватере», как бы неприятно это ни выглядело для него, русский монарх никак не мог. Вот только данный жест со стороны кайзера Германии никак не способствовал повышению к нему симпатии племянника, ибо последний со своей стороны был готов идти, либо чуточку впереди — все же именно он являлся императором всероссийским, тогда как неожиданный гость был обряжен в форму русского адмирала, отчего не имел права находиться впереди, либо плечом к плечу — как и подобает монархам двух великих стран. Но никак не таким вот образом! Однако сам Вильгельм II попросту не понимал, что в данный момент он поступил очень неприглядно, так как только за собой признавал право быть первым. Или же наоборот, понимал, и поступал так по той причине, что не считал для себя возможным действовать иным образом. Потому, продолжая свой ответ, даже не подумал удостовериться, последовал ли его собеседник вслед за ним, ибо иного развития ситуации даже не предполагал. — Как и тебе, мне, порой, приходится настолько зарываться в бумагах, что дня белого не вижу. Потому идея осуществления морской прогулки показалась мне отличным шансом сбежать от своих министров. К тому же я посчитал потребным присмотреть за моряками дяди Берти, чтобы они не учинили чего непотребного в наших водах, — он махнул рукой в сторону затянутого многочисленными дымами горизонта, где уже не первые сутки стояли на якорях два десятка английских кораблей. Все же ни одному из них не светило получить разрешение проследовать в порт Кронштадта, тогда как германский корабль оказался пришвартован у причальной стенки Военной гавани. Вот только от русского монарха не укрылось то, каким именно тоном было произнесено «наших водах». Все же о себе и своих интересах Николай Александрович тоже нередко говорил в третьем лице и потому был не согласен считать Балтику исключительно зоной германских интересов, как то в своих мечтах видел его нынешний собеседник. Но это было дело будущего. Во всяком случае, очень сильно хотелось на это надеяться, поскольку одновременного натиска англичан на море и немцев на земле, Россия точно не выдержала бы. Не сейчас, когда все свободные ресурсы были отданы делу противостояния японцам и предотвращению разжигания пламени революции. Потому разговор, ради которого он и прибыл на борт яхты своего царственного дяди, обещал быть очень серьезным и следить за своими словами, а также интонацией, требовалось, наверное, как никогда прежде. Впрочем, показывать какие-либо нотки слабости, было смерти подобно, потому отвечать требовалось исключительно с позиции силы и самоуверенности.

— О, не переживай, дядя Вили. За ними и так имеется, кому присмотреть. Пусть офицеров подводного флота у меня еще совсем немного, тем, что остались на Балтике, доселе было слишком уж скучно повторять раз за разом одни и те же эволюции. Нынче же, когда появилось столь великое множество добровольных учебных целей, — в точности повторяя движение собеседника, он махнул рукой в сторону английских кораблей, неподалеку от которых, между прочим, находились и немецкие, — моих подводников не выгонишь на берег. А уж в каких подробностях они в своих рапортах описывают выход на курс атаки очередного корабля потенциального противника или как пробираются внутрь всего ордера, к самым жирным мишеням, так вообще зачитаться можно! Аж соловьями заливаются! Я уже даже начал подумывать отдать приказ снять с подводных лодок боевые самоходные мины, оставив только учебные. Во избежание неизбежных на море случайностей, так сказать.

— Вот как? — по привычке сложив руки таким образом, чтобы в глаза не бросалась солидная разница в их длине, кайзер попытался удовлетворить свое любопытство, — И много ли там сейчас подводных лодок? — Относительно недавние новости о том, что в течение одного дня русская подлодка пустила на дно флагман японского флота и небольшой крейсер оказались весьма неоднозначными и до сих пор приводили к весьма эмоциональным и продолжительным спорам в среде моряков Кайзерлихмарине. С одной стороны, достижение экипажа этого подводного миноносца было немалым, учитывая тот факт, что ни одно из двух линейных сражений броненосных эскадр так и не закончилось гибелью от артиллерийского огня хотя бы одного броненосца. С другой стороны, коли это оружие оказалось столь эффективным, возникал вопрос, по какой причине русские до сих пор не перетопили весь японский флот. Уж не потому ли, что атаковавшая стоявшие на якорях корабли подлодка, как удалось выяснить, едва пережила тот боевой выход, после чего потребовала капитального ремонта, а еще одной такой же у русских моряков не нашлось, что бы они там ни говорили? К тому же, как докладывала разведка, находящиеся в Дальнем русские корабли также не единожды подвергались результативным минным атакам японских миноносцев, но противоторпедные сети завсегда показывали свою эффективность, не позволяя японским торпедам достать до их бортов, что в свою очередь аннулировало все достоинства подводных лодок в случае их нападения на военно-морские базы.

— Ты знаешь, — сложив руки за спиной, Николай II повернулся лицом в сторону залива, — до начала войны с Японией я полагал, что в моем флоте имеется один подводный миноносец, который еще только предстояло испытать в полной мере после доставки на Дальний Восток. — Сделав небольшую паузу, как бы осмысливая свои следующие слова, император продолжил прерванную речь. — После подлого нападения японского флота, я вдруг узнал, что на самом деле мы располагаем двумя боевыми подводными лодками с весьма опытными экипажами, поскольку во время первого сражения в Желтом море каждый из них добился попаданий торпедами в японские корабли, — российский император решил лично подтвердить достижения своих моряков, об успехе которых в свое время успели растрепать газетчики всего мира. — А теперь представь мое удивление, когда во время осмотра новейшего и сильнейшего корабля флота, названного в честь моего почившего батюшки, — он перевел взгляд в сторону хорошо просматриваемой с борта яхты пары русских трехбашенных эскадренных броненосцев, — я вдруг увидел еще одну подводную лодку прошедшую мимо него на учения. — Хмыкнув, вроде как от возникшего в голове воспоминания, самодержец повернул голову к внимательно слушавшему его собеседнику, дабы собственными глазами оценить реакцию того. — Нынче же мне докладывают, что полностью боеспособных подводных миноносцев в составе Российского Императорского Флота на самом деле четыре штуки. При этом на свой вопрос — сколько же их всего было спущено со стапелей, я так и не смог получить внятный ответ даже от Морского министра. Он только располагал слухами, что у завода, строившего подлодки, вроде бы имеется еще одна или две учебные субмарины, что, при необходимости, также могут нести самоходные мины. — Отчасти эти слухи имели под собой основание, поскольку незадолго до начала войны владельцы «Невского судостроительного и механического завода», в компанию к «Аргонавту-2», приобрели таки в Германии у господина Круппа первую и пока единственную подводную лодку его производства. Пусть крохотная «Форель» снаряжалась лишь одним не сильно мощным электромотором и обладала, как совсем малой автономностью, так и явно недостаточной скоростью хода, для первоначального обучения офицеров подводников и подготовки гальванеров, она подходила идеально, позволяя сохранять ресурс более крупных товарок. Правда, сперва ее, конечно, несколько доработали на мощностях собственного завода, устранив ряд критических недостатков, и вооружив парой отечественных внешних торпедных аппаратов. — Представляешь, какой там творится бардак, раз уж даже Морской министр не может получить достоверную информацию о количестве уже построенных подводных лодок! Я боюсь себе представить, что же будет, после того как на воду спустят все заказанные казной подводные миноносцы! Ведь, не приведи Господь, потеряют их, ироды, а после скажут, что тех никогда и не было! — Естественно никаких новых подводных лодок ни один из отечественных заводов не закладывал и не собирался это делать в ближайшее время по причине отсутствия такового заказа. Но знать этого немцы, уж точно не могли. А сам император не собирался менять ранее принятого решения по будущей, крупнейшей, кораблестроительный программе, даже учитывая те немалые потери, что успел понести флот в боях с японцами.

Во-первых, казна не располагала для подобного потребными средствами, а брать новый кредит после всех приложенных усилий императору претило, как бы ему на потребность подобного ни указывали многочисленные лоббисты чужих интересов. Впереди Россию ожидали аж две баснословно затратные программы по перевооружению, что за десять лет обещали поглотить не менее пары миллиардов рублей только на модернизацию производств и закупку нового вооружения, не считая втрое большей суммы, что была потребна для удовлетворения ежедневных нужд армейцев и моряков. Потому тратиться на то, что должно было абсолютно устареть уже через пару лет, не было никакого желания. Кстати именно по этой причине после спуска на воду «Императора Александра I», в большом каменном эллинге Балтийского завода был заложен не очередной боевой корабль, а ледокол «Святогор», являвшийся усовершенствованной версией доказавшего свою немалую значимость «Ермака». Да и то его заказали в большей мере по причине потребности дать достойную работу наиболее опытным работникам лучшей верфи страны, тогда как все прочие, за редким исключением, были вынуждены довольствоваться постройкой небольших портовых вспомогательных судов, а то и вовсе искать частные заказы.

Во-вторых, начавшееся в рабочей среде брожение не позволяло в должной мере продолжать работы даже на находящихся в достройке кораблях. Что уж было говорить о закладке новых? И речь в данном случае шла не столько о работниках верфей, сколько о тех десятках тысяч, что трудились на заводах и фабриках, обеспечивавших поставку сырья, узлов и агрегатов, из которых впоследствии рождался корабль. Пусть даже для создания подводной лодки требовалось на порядок меньше ресурсов, нежели для постройки хотя бы крейсера 2-го ранга, даже эти небольшие скорлупки вряд ли могли успеть на войну с японцами.

В-третьих, те, кто проектировал и строил ныне воюющие субмарины, в свое время уверяли его, что уже через пару лет такая мелочь, на которой моряки вынуждены ходить сейчас, окончательно устареет и растеряет все боевые возможности, так что строить надо будет гораздо более крупные, крейсерские, подводные лодки, для которых в перспективе даже океанские просторы не станут непреодолимым препятствием. Естественно, появиться на свет они могли далеко не сразу по окончании войны, а после вдумчивого разбора накопленного боевого опыта и после создания куда более мощных и совершенных торпед, поскольку простой носитель вооружения, не имеющий этого самого вооружения, мог считаться исключительно консервной банкой, но никак не боевым кораблем.

В-четвертых, по причине окончания очередной кораблестроительной программы и отсутствия новой, наиболее крупные и современные верфи страны начали подготавливать свои производственные площадки для постройки кораблей следующего поколения — линкоров. Как полагал сам император, участия в большой европейской войне России было не избежать, а одними минными полями, подлодками и старыми броненосцами подходы к столице было никак не удержать, кто бы ни стал ее главным врагом — Германия или Великобритания. Тем более что никак нельзя было допускать деградацию столь значимой для страны отрасли, как судостроение, тянущей за уши вверх по ступеням развития сотни прочих производств, в свою очередь дающих рабочие места в общей сложности сотням тысяч человек. И все эти сотни тысяч в ближайшие пару лет должны были прочувствовать на собственной шкуре, что значит отсутствие крупных казенных заказов. Так уже были разобраны большие деревянные эллинги Адмиралтейства, Галерного острова и Балтийского завода, что вдвое снизило производственные мощности казенных кораблестроителей Санкт-Петербурга. Не отставали от них и наиболее расторопные частники, в результате чего на Невском и Охтенском заводах не столько строили корабли, сколько активно перестраивали сооружения и устраивали новейшие производства. Но все эти тонкости совершенно точно не следовало знать нынешнему собеседнику русского монарха, и потому-то Николай Александрович откровенно блефовал, ибо ничего иного не оставалось.

— Хм, не так много, как крейсеров и броненосцев у англичан, — только и смог выдавить из себя кайзер, скрывая за показательно равнодушным тоном внутреннее напряжение. Он, конечно, осознавал, что Германия в этом вопросе непозволительно отстала от России, имея всего одну подводную лодку, да и та являлась 50-тилетним экспонатом в музее. Но при этом никак не мог предположить, что отставание оказалось настолько существенным. Ведь, если верить словам Ники, у русских вполне вероятно имелось под рукой полдюжины подводных кораблей, которые могли безбоязненно и в любой момент атаковать самый мощный броненосец, оставаясь необнаруженными до того момента, пока для выбранной жертвы не станет слишком поздно. И в свете подобной информации, а также потерь японцев, совершенно иными красками начинали играть доклады о гибели в своих базах кораблей южноамериканских государств. Уж больно все эти нападения походили на торпедные удары из-под воды, а не налеты неуловимых миноносцев. Это, в свою очередь, означало, что не одни русские уделили достаточное внимание данной теме. Да и сами факты подтверждали предположения кайзера, поскольку на вооружении флота САСШ имелось ничуть не меньшее количество этих подводных миноносцев, нежели располагали русские. Тех самых САСШ, с которыми у Германской империи в последние годы складывались не самые дружественные отношения в силу отстаивания своих интересов на Филиппинах и мировых рынках промышленных товаров. Не говоря уже о поставках дешевого зерна, что, наряду с русским, грозило уничтожением сельского хозяйства самой Германии. При этом не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, кто именно мог из года в год грызть военно-морские силы своих возможных конкурентов, заодно стравливая их друг с другом. Но что являлось еще более неприятным фактом — количество подводных лодок, состоящих на вооружении французского флота, уже сейчас переваливало за десяток. И, будучи ободренными успехами русских подводников, французы взяли курс на постройку новых, куда более крупных и потому опасных субмарин.

— С этим не поспоришь, — тяжело вздохнул Николай II, прерывая не самые радужные думы своего дяди. — И, что самое грустное, ни я, ни ты, никогда не сможем догнать Великобританию в плане постройки такого же количества крупных кораблей. Как бы мы ни старались, сколько средств ни вкладывали бы, англичане всегда будут впереди просто в силу наличия огромного числа верфей, машиностроительных заводов и великого множества высококвалифицированных работников. Ну и деньги играют немалую роль, конечно! Куда уж без них! В то время как мы ежегодно выделяем сотни миллионов на содержание огромных армий, они, в силу относительной малочисленности сухопутных войск, имеют возможность вкладывать средства в устройство, постоянное обновление и содержание громадного флота.

— И кому понадобятся эти крупные корабли, когда в море окажется с полсотни подводных лодок? — племянник был, несомненно, прав. Континентальным державам виделось невозможным угнаться за островитянами. Однако идея, пришедшая на ум кайзера, противопоставить громадному дорогущему броненосцу небольшую и потому непременно дешевую подводную лодку, виделась ему более чем здравой. Потому желательно было узнать мысли того, кто уже получил определенные дивиденды от вложения в столь рисковые активы.

— Не скажи, дядя Вили, — не стал спешить оправдывать ожидания собеседника русский император. — Ни одна подводная лодка никогда не сможет заменить броненосец или крейсер, — заранее начинать неограниченную подводную войну Николай II явно не собирался сам и не желал подталкивать к идее об оной других. — Подлодка хороша при охране своей военно-морской базы, дополняя батареи береговой обороны и минные поля. А вот выходить в открытое море им чересчур опасно. Так что моря и океаны будут продолжать оставаться исключительно вотчиной крупных артиллерийских кораблей. Ведь даже ту субмарину, что пустила на дно «Микасу», к месту будущей боевой славы доставлял специальный транспорт, располагавший возможностью поднять ее из воды к себе на борт. Сам же подводный миноносец, как мне докладывали, непременно погиб бы еще в пути к Цинампо, в силу своей недостаточной мореходности. И ты знаешь, именно в подобные моменты мне становится легче дышать от осознания того факта, что у России нет колониальных владений. Ведь нам попросту не требуется иметь огромный флот для защиты далеких земель. Хватит и того, что сможет отбить нападения на собственные берега. Потому это новое оружие, наряду с минными заградителями, будет смотреться в составе российского флота вполне логичным, тогда как тем же англичанам подлодки почти не нужны. Точнее, не нужны в том же количестве, как, к примеру, крейсера. Ни достаточной скоростью, ни хорошей автономностью, ни наличием артиллерийского вооружения, они похвастать не могут. Про достаточную мореходность вообще говорить не приходится. Вот и выходит, что это исключительно оружие береговой обороны, как миноноски, к примеру. Так что показать себя во всей красе они смогли лишь по той причине, что японцы сами сунулись в весьма небольшую акваторию Желтого моря. А после того как в мире будет разработано и внедрено оружие против скрывающихся под водой миноносцев, все их достоинства и вовсе сойдут на нет. Во всяком случае, так говорят мои инженеры, что сперва разработали проекты самих подводных лодок, а ныне закончили создавать систему их обнаружения и уничтожения, — постарался он еще более нивелировать уровень опасности, представляемый подводными лодками. — Это в ближайшие два — три года скрытые под водой миноносцы все еще будут иметь немало преимуществ, не смотря на все недостатки присущие любой новой технике. Потому те жалкие остатки японского флота, что уцелели после второго сражения в Желтом море, можно сказать, уже обречены на уничтожение. А к тому моменту, как мой флот примет на вооружение полностью отработанную систему противолодочной обороны, вряд ли кто успеет построить хотя бы пару десятков подобных кораблей.

— Если рассматривать вопрос с этой стороны, то ты прав, Ники, — произнесенные слова вовсе не значили, что глава Германии отказался от идеи построить собственный подводный флот, тем более что Крупп уже выдвигал подобное предложение, имея определенный опыт. — Но в сложившейся ситуации, здесь, на Балтике, у англичан, как по моему мнению, не будет шанса на какой-либо успех. Разве что в случае дальнейшей эскалации той напряженной ситуации, что сложилась на Дальнем Востоке, количество кораблей противостоящих твоему флоту на пороге русской столицы может изрядно возрасти. — Не надо было слыть гением, чтобы понять весь подтекст сказанного. Не просто же так эти слова довел до сведений русского монарха именно кайзер Германии, чьи корабли сейчас также находились на рейде Кронштадта, и кто столь нагло взял под свою руку Формозу, что уже совсем скоро могла оказаться в числе трофеев русской армии и флота.

— Как бы мне ни был неприятен данный факт, но дело обстоит именно подобным образом. Количество противников имеет немало шансов увеличиться уже в самое ближайшее время. И совершенно не по моей вине, — Николай II бросил обвинительный взгляд на своего дальнего родственника, который тот постарался не заметить. — Вот только развязывать войну континентальных держав, на радость тем же англичанам и американцам, я бы не желал. Пусть у наших империй имеется целый вал нерешенных проблем, многие десятилетия мы являлись добрыми соседями. И рушить все это одним махом из-за какого-то острова находящегося в неведомых далях, лично мне было бы обидно. А тебе, дядя? — император предпринял попытку загнать своего собеседника в угол. Все же действия немцев как нельзя лучше подходили под описанные им действия.

— Империя может существовать ровно до того момента, пока имеет возможность расширяться, — не принял высказанного обвинения Вильгельм II, одновременно постаравшись оправдать решения своих дипломатов, которые он полностью одобрил.

— Или пока ей позволяют существовать остальные империи. — Николай Александрович вновь перевел свой взгляд в сторону расположения английского флота. — Полагаю, пример Священной Римской империи будет наиболее показателен в плане доказательства моих слов. Ведь именно она, подтачиваемая из века в век, окончательно прекратила свое существование в результате одной большой общеевропейской войны, что с некоторыми перерывами длилась свыше полутора десятков лет, — привел он весьма показательный и болезненный для главы Германской империи пример. — И, насколько я могу судить, определенные силы ныне предпринимают изрядные усилия, дабы развязать конфликт между нашими странами, чтобы спасти от окончательного уничтожения своего ставленника. А ты, дядя, в этом им всячески потворствуешь. Неужели сиюминутная выгода для тебя оказалась куда важнее выстраиваемых многие годы отношений?

— Означают ли твои слова, что нам никак не выйдет избежать определенного рода конфронтации? — внутренне скривившись от настроя своего собеседника, уточнил Вильгельм II. Все же, направляясь, в составе небольшой части своего флота в гости к русскому императору, он, опираясь на факт непростого международного положения России, полагал возможным как закрыть вопрос принадлежности Формозы, так и склонить русских к согласованию нового, куда более выгодного Германии, торгового договора в обмен на политическую и экономическую поддержку. А может, чем черт не шутит, даже склонить того к союзу против англичан, учитывая нынешние действия последних. Потому слова племянника о конфронтации, к которой уже почти подошли их империи, оказались хоть и ожидаемыми, но все равно неприятными и несвоевременными, ведь сама Германия в полной мере еще не была готова к развязыванию войны с союзом России и Франции. Ведь последняя, хоть и отсиживалась ныне в стороне, не смотря на все союзнические обязательства, в случае начала войны России с Германией, непременно вмешалась бы всеми имеющимися силами.

— Если все будет идти в том же ключе, что мы имеем неудовольствие наблюдать ныне — она неизбежна. И ты сам должен был прекрасно понимать данный факт, забирая то, что по праву уже очень скоро должно было стать моим. Ведь точно так же как и ты, я, как правитель великой империи, не имею права показывать слабость. Иначе очень скоро все подряд вместо того, чтобы испрашивать у меня что-либо, начнут требовать, а то и брать без спроса. Допустить подобное — значит признать себя несостоятельным, что смерти подобно. Потому, дядя, либо мы в ближайший месяц, пока Япония не будет окончательно разгромлена, нащупаем удобоваримый путь решения вопроса принадлежности Формозы, либо столкновение наших армий и флотов окажется неизбежным. На радость всем англосаксам.

— Так может, стоит заранее раздавить этих самых англичан, пока не стало слишком поздно? И уже из числа полученных трофеев произвести удовлетворяющий всех расчет за Формозу. — Не готовый к развязыванию войны с Россией, что так и не сняла со своей западной границы ни одного полка для ведения боевых действий на Дальнем Востоке, Вильгельм II попросту не смог не предпринять попытку забросить удочку на предмет союза двух сильнейших континентальных держав. Тем более что тот, против кого предлагалась дружба, нынче самым наглым образом топтался по мозолям Российской империи. — Пусть у англичан и большой флот, совместными усилиями мы сможем его одолеть, после того как вы приведете свои корабли в норму и пополните боекомплект.

— Ты знаешь, дядя, в одном я с тобой точно соглашусь. Империя может существовать ровно до того момента, пока имеет возможность расширяться. Но также я считаю потребным напомнить тебе об истории древних римлян. Ведь они в точности следовали озвученному тобой постулату. И поплатились за это, откусив много больше, чем имели силы переварить. Я, — выделив интонацией данное слово, Николай Александрович показал свое личное отношение к данному вопросу, — сыт. Слава моим великим предкам, своими деяниями они смогли прирастить империю столь обширными территориями, развивать и обживать которые будут еще лет двести, если не больше. Потому новые завоевания, мне абсолютно не интересны. Но сколь бы велики ни были мои предшественники на российском престоле, все они, зачастую, совершали одну и ту же ошибку — ввязывались в чужие распри, обрекая сотни тысяч русских солдат и моряков на смерть ради чужих интересов. Слишком часто Россия делала это. И каждый раз оставалась в дураках. Я не желаю повторять их ошибок. Но и спасать англичан не намерен, если ты ограничишься ведением боевых действий только на море и в колониях. — По давно уже произведенным расчетам, подобное противостояние могло занять экономику двух европейских хищников на добрые полтора десятка лет. Чего только стоило потребное, взрывное, усиление флота для немцев и развертывание десятков новых армейских полков для англичан. Все это требовало многих лет напряженного труда и сотен миллионов золотых рублей, которые еще требовалось откуда-то достать. Потому любая война Германии с Англией, боевые действия которой не затрагивали бы земли Европы, были на руку всем, кроме англичан, что уже давно отвыкли обходиться исключительно собственными силами. Чего только стоило их противостояние бурам! — И потому, даже если французы, которые уже заключили или в ближайшее время заключат «тайный» — на этом слове Николай Александрович усмехнулся, давая своему собеседнику понять, насколько тайным для него является эта новость, — оборонительный союз с англичанами, попрут на Германию всей своей армией, твои генералы ограничатся исключительно оборонительными боями и ни при каких обстоятельствах не станут заходить за границы Эльзаса и Лотарингии. Только при соблюдении Германией этих условий, ты можешь рассчитывать на мой нейтралитет и даже пополнение германского флота русскими кораблями.

— То есть, русский флот присоединится к моим силам? — внутренне кривившийся в течение всего монолога русского монарха, Вильгельм II аж подался вперед, услышав в словах собеседника готовность к совместным действиям. Ведь, независимо от того, что сейчас говорил племянник, впоследствии русских всегда можно было втянуть в куда более серьезные столкновения. Главное — сделать первый шаг.

— Нет. Как уже было сказано ранее, я не стану посылать своих людей на гибель, — не оправдал надежды кайзера Николай II. — Но, чтобы нивелировать превосходство англичан в кораблях, Германия, в течение ближайших 5 лет выкупит ряд русских кораблей, из числа находящихся сейчас на Дальнем Востоке. Включая броненосные крейсера и эскадренные броненосцы. Более того, у меня сейчас простаивают верфи на Черном море, на которых видится вполне возможным строить крейсера или броненосцы по немецким заказам. Полагаю, это будет достойной платой за Формозу.

— Что? — Вильгельм II аж опешил от подобной наглости, в точности повторяющей недавние действия его дипломатов.

— Так же как и ты, дядя Вили, я не имею права отдавать свое кому бы то ни было, если хочу оставаться у реальной власти. Забирая под свою руку этот остров, ты не мог не понимать данного факта. Хотя и тебя я могу понять. Понять, но не простить! Согласись, ты принял некрасивое решение. Выгодное! Но некрасивое! А в нашем несовершенном мире за все приходится платить.

— Я честно занял ничейную землю, — пребывая в жуткой обиде, кайзер аж порывисто отвернулся от своего собеседника.

— Тогда, как честному человеку, предлагаю тебе заплатить за то, что, по праву, уже совсем скоро должно было стать моим. Люди мы не чужие и достаточно умные, чтобы прийти к консенсусу. И мы оба понимаем, что без должного взаимодействия, никак не сможем разрешить назревающий кризис в отношениях наших империй. Как бы ни сложилась ситуация в будущем, нашим странам в любом случае необходимо сохранить и преумножить уже имеющееся, что без взаимовыгодной торговли видится нереальным. Прежний-то торговый договор, считай, завершил свой срок, а нового, как не было, так и нет, — проигнорировав реакцию кайзера на высказанное требование по покупке и строительству кораблей, Николай II перешел к обсуждению следующего, не менее животрепещущего, вопроса, задавая курс, по которому он готов двигаться в плане ведения переговоров.

— И в чем проблема? Давай подпишем тот, проект которого мой канцлер не единожды предлагал господину Витте, — все еще выражая голосом немалую обиду, тут же предпринял попытку выжать максимум из складывающейся ситуации кайзер.

— Ты знаешь, дядя Вили, по какой-то причине мне куда ближе редакция договора, что как раз господин Витте передавал на ознакомление графу фон Бюлову. — То, что бывшие китайские владения Вильгельм добровольно не вернет, было ясно с той самой минуты, как на берег Формозы ступила нога немецкого военного моряка. Осознавать это было весьма неприятно, ведь обворованный человек ни в коем случае не мог испытывать удовольствие от свершившегося факта кражи. А Николай Александрович чувствовал себя именно что обворованным, пусть даже в дальнейшем он не собирался оставлять Формозу за Россией, вернув остров обратно Китаю за определенные преференции. Тут едва хватало сил и средств для удержания континентальных владений, что уж тогда было говорить про столь сильно удаленный остров, для защиты которого требовалось бы заложить еще не менее десятка броненосцев и крейсеров. Но и просто так отдать фактически свое, значило продемонстрировать всем и каждому полную беспомощность, что было смерти подобно в том серпентарии, коим являлся внешнеполитический мир. Прекрасно понимал это и кайзер. Потому и прибыл в гости к своему племяннику, чтобы не только разойтись миром, но еще остаться при этом в добрососедских отношениях. — К тому же ряд статей Берлинского конгресса более не отвечают условиям современного состояния дел и потому требуют скорейшего пересмотра…

В силу весьма затянувшейся беседы уже спустя четверть часа оба монарха покинули верхнюю палубу, расположившись в шикарном салоне императорской яхты, заодно вызвав себе в качестве подмоги не менее десятка человек каждый, в число которых входили, в том числе, министры финансов со своими помощниками и самые высокопоставленные сотрудники МИД, благо кайзер, проявив изрядную прозорливость, изначально взял данных персон с собой на борт. Так «Гогенцоллерн» на целых семь дней превратился в арену ожесточенных схваток, что не могло не радовать, поскольку если бы замолкли голоса высоких договаривающихся сторон, вполне вероятно уже совсем скоро могли заговорить орудия. Однако поскольку здесь и сейчас к большой войне не были готовы, ни немцы, ни русские, ни англичане, ни французы, что самым активным образом принялись обивать порог кабинета императора всероссийского, стоило тому вернуться с борта «Гогенцоллерна», нащупать пусть не золотую, но, как минимум, бронзовую середину требовалось всем. А ведь впоследствии все принятые решения еще каким-то волшебным образом требовалось протащить через голосования в Рейхстаге и Государственной думе! Причем баталии в последних ожидались не менее напряженные, нежели имевшие место на борту яхты германского кайзера.

Ну а пока на западе Российской империи решалась будущая судьба мира, на ее восточных границах продолжалось противостояние с Японией, наряду с начавшейся необъявленной войной, ведшейся между русскими и английскими моряками. Если прежде англичане ограничивались лишь шпионажем, да недопущением русских рейдеров к некоторым, особо важным, конвоям, то с момента гибели их крейсеров, просвещенные мореплаватели, как с цепи сорвались. Количество ситуаций, когда англичане бросались на таран или имитировали минные атаки, перевалило за три десятка и уже стоили обеим сторонам двух поврежденных крейсеров, когда командир «Телбота», то ли пошел на принцип, то ли попросту не рассчитал маневр, а может свою роль сыграл эффект взаимного притягивания кораблей. Трагедии, к счастью, удалось избежать, но вышедший на разведку «Витязь» вынужден был вернуться в Дальний с помятым правым бортом, затапливаемыми угольными ямами и четырьмя раздавленными орудиями. Его «обидчик», конечно, отделался никак не меньшими повреждениями, однако, это не способствовало поднятию настроения вице-адмирала Макарова, чей флот, по сути, оказывался заперт на своей базе военно-морскими силами все еще считавшейся нейтральной Великобритании. Вот только мир в водах Желтого моря держался, можно сказать, на волоске и остатках выдержки командующего Тихоокеанским флотом, тогда как в зоне действия рейдеров уже вовсю звучал гром артиллерийских выстрелов.

Как раз во время ведения переговоров двух императоров с Дальнего Востока пришла информация, что один из английских броненосцев, шедший в охране особо крупного конвоя, позволил себе открыть прицельный огонь из орудий главного калибра по сунувшемуся наперерез транспортам «Славе». Находись в тот момент русский броненосный крейсер в гордом одиночестве, вполне возможно все закончилось бы самым настоящим сражением, ведь помимо «Альбиона» конвой стерегли еще три крупных бронепалубных крейсера, что легко могли повиснуть на хвосте русского рейдера. Потопить «Славу» им, конечно, не было бы суждено. Однако сбить ход виделось вполне возможными. А после в противостояние вновь могли включиться 305-мм орудия броненосца. Но, как говорится, не сложилось. Ответный предупредительный огонь десятидюймовок покинувших таки Владивосток «Пересвета» с «Ослябей», чьи снаряды легли четко по курсу движения флагмана английского отряда, заставил последнего задробить стрельбу. Впрочем, своего тот добился и находившийся на «Пересвете» контр-адмирал Кузьмич отдал приказ оставить конвой в покое, за что впоследствии получил устную благодарность от самого императора, которому война с Англией не была нужна от слова «совершенно». По этой же причине Николаю II очень скоро пришлось смириться с крушением прежних грандиозных планов на войну с Японией и вызвать на беседу того, кто, не привлекая внимания, должен был решить вопрос существования японского флота. И чем быстрее, тем лучше!

— Если джентльмен не может выиграть по правилам, он меняет правила, — невесело усмехнувшись, только и смог что прокомментировать все происходящее приглашенный на беседу барон Иванов. — Дело, можно сказать, привычное. Так чему удивляться, ваше императорское величество? Англичане могут себе позволить потерять деньги. Могут позволить себе потерять корабль. А то и десяток кораблей! У короля, как говорится, много! За это, образно выражаясь, никто не станет в них тыкать пальцем и называть неудачниками, так как у львиной доли подобных тыкальщиков нет, ни того, ни другого. Но вот лицо… Потерять лицо они себе позволить никак не могут, поскольку, если не сразу, то очень скоро начнется самая натуральная цепная реакция и вздувающиеся годами, а то и десятилетиями, гнойники прорвет один за другим. Опять вспыхнет какое-нибудь освободительное восстание в Китае, заполыхает Индия, поднимут головы не до конца добитые буры, получат от кого-нибудь горы оружия племена Африки и Ближнего Востока. С каждым из подобных очагов англичане справятся. Не сразу, но справятся обязательно. Они даже наскребут достаточно сил, чтобы единовременно разобраться со всеми ними вместе взятыми, пусть и потеряют на этом баснословные деньги, десятки тысяч солдат и несколько лет мирной жизни. Вот только кто же, пребывая в здравом уме и твердой памяти, допустит подобный сценарий развития событий? Господа с Туманного Альбиона совсем не дураки. Они уж точно не будут ждать, пока их ставленник, их временная марионетка, окажется раздавлена русской военной машиной, словно улитка паровым катком. Для их имени, это будет слишком большим уроном. Через неудачи своих взращенных боевых псов они продемонстрируют и собственную несостоятельность. И я более чем уверен, что то же самое, но более правильными словами вам, ваше величество, уже было донесено нашим министром иностранных дел. Все же не мне тешить себя мыслью, что я могу превзойти на этом поприще Владимира Николаевича. Пусть у вас с ним имеются серьезные разногласия, как по вопросам внутренней политики, так и по японскому вопросу, да и спиной к нему в бане поворачиваться не стоит, человек он достаточно умный, опытный и, что немаловажно, готовый работать. Поэтому я, честно говоря, не совсем понимаю, каким образом могу оказаться полезен, — Иван Иванович аж развел руками в стороны, демонстрируя свое недоумение.

— Вы правы, господин барон, — Николай Александрович не любил этого человека, что на протяжении многих лет исподволь оказывал серьезное влияние на его жизнь. Разумом он, конечно, понимал, что все действия гостя из будущего были направлены на исправление тех ошибок, что должны были совершить все они, истинные дети данного времени. Но при этом кем являлся он сам? Кто даровал ему право вещать, что верно, а что нет? Все же его мнение, основанное на знаниях слишком малого количества фактов, далеко не всегда являлось истинной в последней инстанции. Да, он знал будущее и знал, к чему стоит стремиться в тех или иных областях. Но и только! Во всем остальном — ничем не примечательный человек, которому просто повезло попасть в струю и быть вынесенным ею на Олимп. Ну, хорошо! Еще он работал! Работал много и продуктивно. И польза от его начинаний тоже была немалая. Однако особого расположения императора этот человек не заслуживал, просто потому что сам монарх решил для себя именно так. Вот только порой наступали времена, такие как сейчас, когда ему приходилось отставлять свои личные неприятия в сторону и доверяться тому, кто обладал необходимыми навыками и ресурсами, коими не могли похвастать все прочее множество советчиков и советников, что кружились вокруг престола. — Дело обстоит именно так, как вы его описали. По этой причине армия и флот оказались повязаны по рукам и ногам. Но и топтаться на месте у нас нет никакого права! Потому сейчас на первые роли должны будут выйти персоны, кои могут творить историю, не имея за спиной непосредственную поддержку тех сил, каковыми располагает империя. Вы входите в этот краткий список лиц. — Сделав небольшую паузу, дабы позволить собеседнику проникнуться и осознать, сколь высокое доверие ему оказывает сам император, хозяин кабинета продолжил — В отличие от всех остальных, вы не скованы нормами нашего времени. Вы идете к достижению результата теми средствами, что не всегда приемлемы с моей точки зрения и не всегда могут быть видимы всеми другими. Но они все же оказываются действенными! И вот сейчас мне нужен результат. Мне важен результат!

— И какой же результат вам необходим, ваше императорское величество? — потер занывшие от боли виски барон Иванов. Пусть война и приносила компании, в которой он занимал далеко не последнее место, изрядные прибыли, проблем с ее началом тоже вылилось немало. Очень много рабочих «Невского судостроительного и механического завода» пришлось командировать в Дальний и, чтобы люди согласились, выплачивать им аж тройные оклады, что самым пагубным образом сказывалось, как на постройке последней пары заказанных еще до войны крейсеров, так и на материальном состоянии завода в целом. К тому же началась очередная подковерная борьба за казенный заказ на сотни паровозов, которую их завод имел немалые шансы проиграть, что накладывалось на потребность начала коренной модернизации всех производственных мощностей, что обещало влететь в копеечку. В результате, один из крупнейших активов компании превратился в бездонную яму, в которую то и дело приходилось вливать средства всевозможными хитрыми способами, ведь по имеющемуся законодательству владельцы завода не имели права просто перевести на его счет средства, принадлежащие их прочим предприятиям. Так что приходилось выкручиваться и подкидывать деньги путем заключения договоров на постройку судов для пароходства Иениша и китобойной компании. Естественно со сдачей не в ближайший год или два, а в гораздо более отдаленном будущем.

Честно говоря, если бы не все то множество захваченных призов, этот завод мог пустить по миру их всех. К тому же, с началом боевых действий резко активизировались недобитые в свое время браконьеры, и у острова Медный даже случился самый настоящий морской бой со стрельбой, тараном и абордажной схваткой. Вооруженный парой скорострельных малокалиберных орудий пароход предпринял попытку прикрыть отход браконьерских шхун от обнаружившего их веселую компанию «Лисенка», в результате чего небольшой пограничный крейсер получил несколько подводных пробоин и, в силу собственного скромного вооружения, не имея возможности как-либо иначе остановить противника, пошел на таран. В результате полученных повреждений «Лисенка» пришлось выбрасывать на ближайший берег, где, попав на подводные камни, он впоследствии оказался полностью разбит накатывающими волнами. В той схватке из 15 членов экипажа пограничного крейсера смогли уцелеть лишь девять. А когда вести добрались хотя бы до Владивостока и к лежбищам прибыл вооруженный на скорую руку вспомогательный крейсер, оказалось, что работа последних лет по увеличению численности морских котов едва не пошла их сухопутным собратьям под хвост. Оставшиеся браконьеры, увидев гибель пограничного крейсера, не только вернулись назад и сняли со своего тонущего охранника экипаж, они явно решили возместить все понесенные за последние годы убытки, вырезав не менее семи тысяч зверей, при том, что их общая популяция в этих краях не превышала двух десятков тысяч.

Чуть лучше дела обстояли у китобойной флотилии. Вот только денег у японцев, за исключением стремительно обесценивающихся бумажных иен, более не имелось и потому наиболее весомую часть товара, которую не представлялось возможным продать куда-либо еще, приходилось отдавать в долг, дабы не выбрасывать за борт или не отправлять на производство удобрений. Вдобавок пропало одно китобойное судно, по всей видимости, подорвавшееся на сорванной с якоря мине. А может это подсуетились конкуренты, которым было откровенно больно смотреть на успехи русских. И ко всему этому теперь добавилась всероссийская забастовка рабочих, а также отказ англичан отправлять в Россию первый комплект турбин для «Воеводы», что грозило изрядным затягиванием с выполнением государственного заказа и вполне возможными штрафами. Это к казенным заводам морское ведомство выдвигало вполне божеские требования, а вот со всех частников драло по три шкуры за малейшую оплошность, будь то перевес конструкции, недобор скорости или срыв сроков поставки. О том, что ныне творилось в Государственной Думе, не хотелось вспоминать вовсе. Хотелось только стрелять и вешать, вешать и стрелять. Вот имея такой настрой, он и прибыл к императору на аудиенцию.

— Мне надо, чтобы Япония проиграла войну. Быстро! — от избытка чувств император аж прихлопнул ладонью по столу, а после погладил пальцами один из прикрытых волосами шрамов на голове, что в свое время оставил меч японского полицейского. — И чтобы англичане при этом не смогли как-либо вмешаться! Нам не нужна новая война! Но эти гордые сыны Туманного Альбиона должны получить такую пощечину, чтобы звон от нее разнесся по всему миру! Пусть видят, что для выставления мне и всей России ультиматума, надо иметь достаточные силы! Пусть весь мир увидит, что таковых сил у них нет!

— Я вас понял, ваше императорское величество, — едва сдержав тяжелый вздох, кивнул головой барон. — Но при чем тут я, гражданский человек? У меня ведь нет под командованием, ни пехотной дивизии, ни эскадры непобедимых броненосцев.

— В том-то и дело, что их у вас нет! И никогда не было! Но пустить на дно четыре чилийских и аргентинских корабля это вам не помешало! Или скажете, что это американцы постарались? — самодержец принялся сверлить гостя из будущего полным подозрений взглядом.

— Всем другим, если кто будет интересоваться, непременно так и скажу, ваше императорское величество, — едва заметно сглотнув, Иван поспешил дать ответ на весьма щекотливый вопрос. — А сейчас, с вашего дозволения, лучше промолчу.

— И правильно сделаете, господин барон! Сейчас не время для слов, но время для дел! И если с японцами в Корее найдется, кому сражаться, помимо русской армии, то специалистов, что могли бы, оставаясь незамеченными, достать японские корабли на их базах, у меня, увы, нет.

— Пока нет, ваше императорское величество, — сделал немаловажное уточнение посетитель. — Но отдайте приказ и лет через пять, десятки таковых профессионалов могут пополнить списки флота, наряду со всем потребным для их, так сказать, работы, снаряжением.

— Это, несомненно, радует. Однако давайте пока оставим в стороне дела будущего и сосредоточимся на настоящем, — внутренне изрядно удивившись подтверждению своих подозрений насчет этой «пиратской братии», Николай Александрович все же смог не показать лицом, ни своей заинтересованности данной темой, ни своего негодования тем фактом, что все это находится под контролем какой-то частной лавочки. — Сколько времени вам потребуется, чтобы решить проблему существования японского флота? Естественно, не всего, а хотя бы броненосных кораблей.

— Если вы позволите составить мне текст приказа и впоследствии завизируете его, японский флот будет уничтожен в течение 3-х месяцев. Только этот приказ я доставлю куда и кому следует самолично. Во избежание, так сказать.

— Извольте — только и произнес император в ответ, предоставляя барону листы бумаги и письменные принадлежности. — Только сроку вам, месяц. Максимум — полтора. И это не обсуждается. Слишком уж сильно на нас давят.

— Постараемся, — только и осталось, что тяжело выдохнуть Ивану Ивановичу, прежде чем приступить к бумагомарательству. — А что касается их армии на континенте… — спустя пару минут тишины прерываемой разве что скрипом пера по бумаге произнес казалось бы сосредоточенный на составлении приказа посетитель, — Может лучше ее вовсе отпустить с миром, чтобы не терять своих людей, раз уж план использования всей японской армии для организации исхода китайцев из Маньчжурии пошел прахом? Жаль, конечно, что расстроилась столь многообещающая многоходовка и теперь придется, либо самим мараться, либо ждать, пока Империя Цин прекратит свое существование, чтобы после подобрать то, что сможем удержать. Но я просто более не вижу смысла в дальнейшем кровопролитии, коли мы прервем всякую связь Японии с Кореей.

— Так,… вы знали об этом плане? — приподняв в удивлении правую бровь, поинтересовался монарх.

— Об использовании японской армии для организации голода и эпидемий в Маньчжурии? — оторвавшись от своего дела, уточнил барон и, получив в ответ утвердительный кивок, тут же сдал себя с потрохами, — Конечно знал! Это ведь была моя идея, которую я озвучил еще вашему покойному отцу. Ему она, конечно, не пришлась по душе, но, насколько я могу судить, забыта не была.

— Страшный вы человек, господин барон, — только и смог что произнести Николай II, рассматривая сидящего перед ним посетителя, будто увидел того впервые в жизни. — Я, конечно, тоже не агнец божий, но, честно говоря, не собирался доводить ситуацию в Маньчжурии то того кошмара, что был описан в документах найденных мною в сейфе отца.

— Это не я страшный. Я просто очень хороший ученик. А примеры покорения Америки прославленными мореплавателями и недавней войны в Южной Африке, можно сказать, стоят перед глазами. — Внутренне поморщившись от осознания того факта, что нынешний император в очередной раз был готов остановиться на середине пути, побоявшись довести очередное кровавое деяние до логического завершения, гость из будущего, тем не менее, и сам мысленно перекрестился. Насколько бы прагматичным ни выглядел предложенный им еще многие годы назад вариант присоединения Маньчжурии, становиться в один ряд с личностями, которых Иван Иванович и сам бы с удовольствием удавил своими собственными руками, ему совершенно не хотелось. Не смотря ни на какие государственные интересы. Потому-то его последующие слова оказались буквально пропитаны чувством облегчения. — Но, скажу честно, после ваших слов мне даже дышать стало легче. Как камень с души упал, от того, что больше нет задачи, брать на себя столь тяжкий грех. Все же война — это одно, а геноцид — совершенно другое. Победителем в первой быть, и выгодно, и почетно. Добиться успеха во втором, лишь выгодно. И то исключительно в тех случаях, когда имеется достаточно сил, чтобы никто не смел тыкать в сторону победителя пальцем, обзывая его всякими нехорошими словами, да выкручивать ему руки всевозможными санкциями…

Прикидывавшийся мирным китобоем «Лейтенант Дыдымов», наконец, покинул свои охотничьи угодья в Охотском море и в преддверии осенних штормов взял курс к берегам Кореи, где его экипаж уже не первый год вел промысел до наступления весны. Правда на сей раз судно заскочило в Находку, чтобы сменить проведший несколько месяцев в море экипаж и прихватить в путь все то множество «орудий лова», что были потребны для промысла куда более опасных морских зверей, нежели киты. Да и флаг пришлось сменить на Андреевский, во избежание будущих нападок международного сообщества. Все же «Лейтенанту Дыдымову» так и не выпала честь стать троянским конем, ограничившись вполне официальной ролью носителя подводной лодки.

С самого начала войны, что «Аргонавт II», что миноносец № 113, скрывались в гавани принадлежащего компании Иениша порта, заодно охраняя этот дорогостоящий актив от какого-нибудь залетного японского крейсера. И, стоило отметить, один таковой даже нашел свой конец в близлежащих водах. Правда, не полноценный, а всего лишь вспомогательный. Тем не менее, даже такая победа являлась желанной хотя бы по той причине, что позволила экипажу субмарин получить бесценный боевой опыт и лишний раз подтвердить свою высочайшую квалификацию.

Вынужденные скрываться под чужими личинами до самого последнего дня своего существования, что сами корабли, что составляющие их экипажи люди, попросту не могли показать себя во всей красе в деле уничтожения основных сил Объединенного флота. Во всяком случае, так было прежде, пока сложившиеся обстоятельства не оставили не у дел практически все силы Тихоокеанского флота. Однако даже сейчас, в целях маскировки, экипаж лейтенанта Строльмана был вынужден передать свою «пиранью» в не менее заботливые руки срочно доставленных в Находку подводников капитана 2-го ранга Керна, чья субмарина до сих пор находилась в ремонте.

Естественно, при этом никто не собирался запихивать в одну небольшую лодку вдвое большее количество моряков. Вот только действовать с подводного миноносца, во избежание возможных в будущем неудобных вопросов, предстояло морякам, состоящим на действительной службе — то есть экипажу миноносца № 150, тогда как людям Строльмана выпала честь отыгрывать уже знакомую им роль подводных диверсантов, благо, и соответствующий корабль, и все потребное оборудование, и отработанная тактика, и определенный опыт, имелись уже у всех. Дело оставалось за малым — в очередной раз воплотить в жизнь планы командования, зачастую вызывающие у моряков активное шевеление волос на голове. Но, да им было не привыкать! Тем более, что контр-адмирал Романов получил приказ, подписанный самим императором и готовился по полной отыграть роль, отведенную находящейся по его командованием эскадре.

Глава 6.2

Наверное, лишь старожилы Владивостока могли припомнить те времена, когда город оставался практически без прикрытия флота, как это случилось в день ухода всех крупных кораблей на тяжкий и решительный бой. Во всяком случае, именно такие слухи мгновенно облетели город, отчего последний босяк знал, что моряки держат курс к Цусиме, где в заливе Асо ждали своего часа последние уцелевшие корабли Объединенного флота. Ушел даже старичок «Владимир Мономах» назначенный нянькой и последней линией обороны для тихоходного носителя субмарины. Благо между старым броненосным крейсером с его подопечным и неприятелем встали аж девять крейсеров, включая пришедший на соединение «Славу», и восьмерка контрминоносцев — сила более чем достаточная, как для выманивания японских броненосцев на их последний бой, так и для разгона многочисленной английской мелочи, наводнившей воды Японского моря и Корейского пролива. Уж слишком много кораблей, в общей сложности свыше сотни канонерок, шлюпов, крейсеров 2-го и 3-го класса, нагнали англичане в омывающие Японию воды. Потому проскочить мимо них обладающему весьма уникальным силуэтом «Лейтенанту Дыдымову» не представлялось возможным, что и привело к ситуации, когда русские крейсера не столько вели разведку по курсу всей эскадры, сколько оберегали бывшего китобоя, построив вокруг него натуральный охранный ордер. Они, конечно, не топили все встречные английские корабли, львиная доля которых ничего не смогла бы противопоставить даже одиночному русскому крейсеру 2-го ранга. Вполне хватало и того, что те, обнаружив корабли под Андреевским флагом, сами кидались, либо от них, либо вдогонку — в зависимости от общего состояния корабля и адекватности командира. Все же лезть на рожон против современного крейсера на 30-тилетнем шлюпе или не менее древней канонерке, виделось не столько отважным, сколько откровенно безрассудным шагом. Тем не менее, находились и сорвиголовы, что успели одуреть от стационарной службы в каком-нибудь богом забытом уголке мира, выбраться из которого уже и не рассчитывали. Вполне естественно, что таковым для внесения значительных изменений в свою жизнь и карьеру требовалось проявить себя, раз уж командование предоставляло таковую возможность. Вот они-то и повисали на хвосте русского отряда, выжимая из дряхлых машин своих кораблей все возможное. А немногочисленные обладатели устройств беспроводной связи принялись посылать в эфир одно сообщение за другим, предупреждая своих сослуживцев и, естественно, японцев о неторопливом приближении к Цусиме крупного отряда русских крейсеров. Что и требовалось экипажу «Аргонавта II», который, пользуясь малой осадкой лодки, ее внешним сходством с небольшой шхуной, особенно с установленными на псевдомачты парусами, еще за неделю до выхода русской эскадры из Владивостока замаскировавшись под китобоев взял курс к месту своей грязной работы, продвигаясь вдоль побережья Корейского полуострова вместе с еще парой судов графа Кейзерлинга. А после того как на горизонте показался остров, чье наименование в не ведомом им будущем стало олицетворением трагедии и позора Российского Императорского Флота и всей страны в целом, первые подводные диверсанты Российской империи принялись за ту работу, опыт которой они в течение пары лет нарабатывали у берегов Южной Америки. Разница состояла разве что в необходимости сохранить секрет своего существования, при этом причинив противнику как можно более сильный ущерб.

Не смотря на все те катастрофические потери, что понес Объединенный флот с начала войны, остававшихся у Японии сил еще вполне хватало для противодействия всему Владивостокскому отряду крейсеров вместе взятому. Так, благодаря самой активной помощи англичан и самоотверженной работе кораблестроителей, флот смог таки получить изрядное подкрепление в виде «Цукубы» с «Икомой», что пришли из Куре на соединение с основными силами всего за десять дней до выхода русской подлодки из Находки.

Конечно, достраиваемые в необычайной спешке, оба этих крейсера-броненосца обладали немалым числом всевозможных недоделок сказывавшихся на боеготовности кораблей, но зато они могли похвастать наличием высококлассных экипажей, чью основу составили уцелевшие моряки с «Микасы» и «Ясимы». Да и принять первый бой им предстояло в, так сказать, щадящих условиях. Все же Владивостокский отряд крейсеров по своей боевой мощи заметно уступал основной эскадре Тихоокеанского флота, нынче вынужденной сидеть в Дальнем под приглядом десятков английских кораблей. Учитывая же отсутствие в стане приближающегося противника двух сильнейших вымпелов этого самого отряда — «Пересвет» и «Ослябя» продолжали нервировать англичан в водах Восточно-Китайского моря, у давшего микадо обещание отсрочить свой добровольный уход из жизни вице-адмирала Того появлялся неплохой шанс несколько уровнять шансы его страны на будущих мирных переговорах, в скором начале которых он ничуть не сомневался. От его моряков всего-то и требовалось, что пустить на дно как можно больше русских крейсеров, постаравшись при этом не отправиться в том же направлении самим.

Как показали все прежние сражения, русские ничуть не уступали выучкой и навыками лучшим экипажам Императорского Флота Японии. Да и корабли, не смотря на несколько худшие характеристики, не спешили взрываться или тонуть, принимая в борта десятки снарядов крупного и среднего калибров. Но именно эти сражения указали ему на тот верный путь, по которому с самого начала войны шли сами русские, поставившие своей основной целью уничтожение вражеских крейсеров, а не могучих броненосцев. Вот и сейчас оба сохранившихся эскадренных броненосца — «Асахи» с «Хацусе», выдвинувшиеся в компании «Цукубы» с «Икомой» навстречу противнику, должны были стать той дубиной, что окончательно сокрушит опаснейшие из русских крейсеров, задачу стреножить которые получил ушедший вперед крейсерский отряд возглавляемый броненосным «Идзумо». Потому не было ничего удивительного в том, что на подходе к островам Цусимского пролива шедшие в авангарде русского отряда «Алмаз» с «Яхонтом» наткнулись не только на очередные корабли под английским флагом, но и на остатки всего японского флота. Три полноценных боевых отряда — дюжина крейсеров, начиная от не сильно удачных малышей национальной постройки типа «Сума» и «Ниитака», заканчивая броненосным «Идзуми», даже без поддержки броненосцев имели немало шансов в противостоянии с русскими одноклассниками. Если бы не наличие у их противника грозной «Славы». Но именно из-за присутствия этого корабля вице-адмирал Того и ставил контр-адмиралу Камимуре задачу не уничтожить русских, а лишь сбить им ход. Если бы еще он знал, что именно этого их противник и добивался, демонстрируя столь наглое и очень неторопливое дефиле по Японскому морю. Ведь вместо того, чтобы пробираться на внутренний рейд одной из вражеских военно-морских баз, ежесекундно рискуя подорваться на якорной мине или сесть на мель, русским морякам-подводникам куда сподручнее было дождаться, пока очередную жертву подведут им под прицел те сослуживцы, что предпочитали ходить над водой. Во исполнение чего в пасть к врагу и сунулись экипажи русских крейсеров. Но прежде с борта ничем не примечательного китобойного судна под датским флагом была послана шифровка об удачном исполнении диверсантами их части плана.

Что же можно было сказать о последовавшем сражении крейсерских отрядов? В какой-то мере обе стороны сумели добиться поставленных целей. Русские выманили на глубокую воду самые ценные корабли японцев, а экипажи японских крейсеров с честью выполнили свой долг, изрядно пустив крови своему противнику.

Вытянувшиеся в одну кильватерную колонну девять русских крейсеров уже спустя полтора часа с начала сражения были вынуждены снизить скорость до 14 узлов, чтобы не бросать на произвол судьбы старичка «Адмирала Корнилова», который после полугода крейсерства с трудом и на короткое время мог выдать всего 17 узлов. А после того как его трубы и корпус испятнали пробоины, оставленные десятками японских снарядов, он окончательно превратился в гирю на ногах крейсерского отряда. Лишь тот факт, что замыкающим шел мощнейший «Слава», ставший объектом атаки для каждого прошедшего мимо него японского крейсера и впоследствии вынужденный противостоять аж четырем японским бронепалубникам одновременно, позволил экипажу «Адмирала Корнилова» не терять бодрости духа.

Не лучшим образом обстояли дела на тройке крейсеров 2-го ранга. Все же эльсвики заметно превосходили их, что по водоизмещению, что по мощности вооружения. Во всяком случае, в бою 1 на 1 даже наиболее крупной и хорошо вооруженной «Светлане» не следовало рассчитывать на победу. Что уж было говорить про систершипы «Новика», которые изначально создавались лишь как разведчики, да лидеры эскадренных миноносцев? Вот только за неимением иных кораблей, даже им пришлось встать в линию, чтобы уравнять шансы всех прочих мателотов. Но за все их повреждения, за гибель десятков моряков их экипажей сторицей заплатил экипаж «Кацураги». Бывший китайский «Хай-Ци» являлся отличным ходоком и вполне мог догнать, а после разбить огнем своих 203-мм и 120-мм орудий любой русский бронепалубник 2-го ранга. Даже быстроногий «Новик» имел очень мало шансов удрать от этого изделия эльсвикских верфей. А уж отбиться от куда более сильного противника, у русского крейсера и вовсе не было шансов. Вот только в данный момент именно японский крейсер познавал на собственной шкуре, что означает термин «подавляющее превосходство», поскольку ему выпала незавидная доля оказаться в линии напротив «Громобоя», тогда как «Идзумо» обменивался ударами с возглавлявшей русскую колонну «Россией». И если у флагманского броненосного крейсера дела обстояли вполне неплохо — полтора десятка поразивших его снарядов не заставили замолкнуть ни одно орудие и не привели к появлению подводных пробоин, у державшегося следом за ним «Кацураги» практически полностью вышел весь запас живучести. Обладавший вооружением такого же калибра «Громобой» мало того, что был забронирован на славу и более чем втрое превосходил по водоизмещению своего нынешнего соперника, так еще ощетинился орудиями, будто линкор времен парусного флота. Во всяком случае, именно такие мысли приходили в голову чудом уцелевшему под градом русских снарядов капитану 1-го ранга Такеноучи, всякий раз, когда он наблюдал очередной залп орудий русского рейдера. А тот, наряду со своим флагманом, бил не вразнобой, а именно залпами! И бил очень прицельно, с каждой минутой превращая красавца «Кацураги» во все более разбитую, полыхающую пожарами и садящуюся в воду развалину. Все же залп семи восьмидюймовок, не считая никак не меньшего количества 120-мм орудий, не оставлял больших надежд на спасение любому японскому бронепалубнику, чей командир осмелился бы напасть на этот броненосный рейдер. Вот только сам Хэйтаро не обладал возможностью решать связываться ли ему со столь опасным противником или нет. За него все решил вице-адмирал Камимура ныне находившийся на своем неизменном «Идзумо».

В общей сложности не менее дюжины 203-мм фугасов и, наверное, вдвое большее количество снарядов меньшего калибра поразило борта, надстройки и верхнюю палубу «Кацураги», прежде чем пораненный в обе руки, но продолжавший оставаться на мостике находящегося в одном шаге от гибели корабля, Хэйтаро Такеноучи отдал приказ покинуть линию и скрыться за корпусами своих менее пострадавших одноклассников. Именно этот шаг впоследствии позволил ему стать свидетелем крушения всех остающихся надежд японских моряков.

В тот момент, когда мимо плетущегося на семи узлах курсом к Цусиме изувеченного бронепалубного крейсера, на борту которого уцелевшие моряки боролись одновременно с многочисленными пожарами и не менее многочисленными затоплениями, проходили броненосцы, у левого борта шедшего третьим «Цукубы» взметнулись два высоченных фонтана воды, ставших результатом мощнейших подводных взрывов. Подбитый корабль младшего флагмана 1-го боевого отряда мгновенно окутался облаком аварийно стравливаемого пара на несколько секунд почти полностью скрывшись из вида, а после того как вновь предстал взглядам затаивших дыхание моряков Объединенного флота, стал хорошо различим быстро нарастающий на левый борт крен.

Невозможно описать словами то чувство обиды и вселенской несправедливости, что вспыхнуло в душе вице-адмирала Того спустя миг после осознания факта потери им очередного корабля линии. И не когда-нибудь, а именно сейчас — за пару часов до столь необходимой флоту победы! Ведь там, впереди, всего-то в 7 милях прямо по курсу, вели бой с русскими одноклассниками его крейсера, командиры и экипажи которых в точности исполнили приказ своего командующего. Еще каких-то полчаса и его броненосцы уже могли вступить в бой, обрекая на погибель если не все, то большую часть русских кораблей. Однако, как показала жестокая реальность, командующий крейсерским отрядом русских не был чрезмерно самоуверенным дураком. Он не просто так, абсолютно не таясь, лез совершенно неподобающими силами в «логово зверя». Он выманивал последние крупные корабли японского флота на себя, дабы подставить те под атаки подводных хищников, что уже не единожды смогли доказать свою эффективность. Именно подобные мысли проскочили в голове вице-адмирала, стоило ему осознать, какие именно повреждения получил едва вошедший в строй «Цукуба». А спустя еще полминуты Того получил очередное подтверждение наличия поблизости русской субмарины. Причем, скорее всего, не одной, так как очередные два подводных взрыва сотрясли палубу уже его флагманского корабля.

Что же, русские выложили свой джокер, побив им за раз аж два туза японского флота и потому единственное, что нынче требовалось от Хэйхатиро Того, это постараться разыграть свои оставшиеся карты с максимальной эффективностью. Именно по этой причине на державшийся следом за флагманом «Хацусе» был передан приказ продолжить преследование на максимальной скорости, каковой капитан 1-го ранга Накао и исполнил, уводя вслед за собой «Икому», тогда как полдесятка истребителей миноносцев, вышедших вместе с броненосцами, устремились к бортам гибнущих кораблей, чтобы снять с них как можно большее количество людей. К тому же, если броненосный крейсер уже вряд ли виделось возможным спасти — слишком уж быстро тот оседал в воду, одновременно заваливаясь на пострадавший борт, то теряющий ход «Асахи» никак не выказывал признаков скорой неминуемой гибели. Естественно, вода уже полностью затопила все поврежденные отсеки и даже начала просачиваться в смежные, но построенный на славу броненосец демонстрировал поразительную живучесть, так что даже имелся немалый шанс отбуксировать его до Цусимы. Благо расстояние было относительно небольшим.

В одном был прав командующий Объединенным флотом — оба его броненосных корабля стали жертвами русских подводников. Ошибался же он в способе нанесения тем повреждений. Да, оба получили пробоины от подрыва подводных мин. Вот только те отнюдь не являлись самоходными. Ведь еще за несколько дней до выхода кораблей из залива Асо, они стали объектами атаки русских подводных диверсантов.

В отличие от торпедных подводных лодок отечественного флота и вообще всех подводных лодок мира, экипажам которых приходилось действовать под водой исключительно вслепую, «Аргонавт II» сохранил такую конструктивную особенность «Аргонавта I», как носовой наблюдательный пост с множеством иллюминаторов, откуда открывался отличный вид прямо по курсу, если, конечно, вода являлась достаточно прозрачной. А в случае необходимости на подмогу носовому штурману-наблюдателю приходил довольно мощный прожектор, так что, неторопливо продвигаясь вперед практически по самому дну, диверсанты заранее обнаруживали прикрывавшие подступы к японской военно-морской базе якорные мины и просачивались сквозь них, не тревожа рогатую подводную смерть. Конечно, ресурсов подводной лодки едва хватало на 20 часов нахождения под водой, чего было совершенно недостаточно для выполнения поставленной задачи на все сто процентов. Но конструктивные особенности данной конкретной субмарины позволяли многократно увеличить этот срок, для чего в ночное время лодка отрывалась ото дна и всплывала на перископную глубину, после чего над водой показывались две трубы, по одной из которых тут же начинался забор свежего воздуха, а из второй принимался валить шлейф удушливых выхлопных газов газолиновых двигателей. К сожалению, без ежесуточной подзарядки электрических батарей, обеспечивавших не только подводный ход, но и поддержание относительного комфорта на борту подлодки в течение всего светового дня, обойтись было никак невозможно. Да, пусть большую часть времени субмарина спокойно лежала на морском дне, опираясь на полозья, что заменили собой чугунные колеса, на которых, по замыслу Лэка, его творение должно было ездить по дну, электроэнергия все равно расходовалась и ее остатков никак не могло хватить на обратный путь. Потому диверсантам и приходилось рисковать, то и дело покидая столь уютное дно залива, ведь справиться за пару часов со всем объемом работ не представлялось возможным.

Аж трое суток ушло у экипажа «Аргонавта II» на проникновение в залив, доставку и крепление под двумя японскими броненосцами магнитных мин и последующий уход с «места преступления». К сожалению, большего количества зарядов взять с собой не позволяли размеры субмарины, а минировать каждый корабль всего одним «смертоносным подарком» не позволяло осознание возможности отказа новой, еще толком не отработанной системы подрыва. Все же, в отличие от тех зарядов, которыми подрывали аргентинские и чилийские корабли, эти имели не просто часовой механизм. На сей раз заряды должны были сработать лишь спустя полтора часа после того, как корабль наберет скорость свыше 12 узлов. В теории. Во всяком случае, хитрая система постановки новых мин на боевой взвод была завязана на скорость встречного потока воды, так что даже сильное встречное течение могло привести к преждевременному взрыву. Потому подрывы кораблей и не были синхронными, что они достигли той самой критической скорости с некоторым временным промежутком. Правда проявленная диверсантами перестраховка стоила жизни многим морякам Российского Императорского Флота, ведь в противовес ожиданиям, столь значительный успех людей Стольмана привел как раз к обратному эффекту. Так, вместо поспешного отступления, экипажи «Хацусе» и «Икомы», которые и прежде были готовы сложить свои головы в бою с русскими, став свидетелями подлого удара из-под воды, воспылали столь великой жаждой мести, что даже прямой приказ императора вряд ли заставил бы их вернуться обратно на базу до тех пор, пока не будет потоплен последний русский крейсер.

Первым под огонь накатывающего с кормы японского броненосца попал замыкавший русский строй «Адмирал Корнилов». После того как 152-мм бронебойный снаряд с несостоявшегося «Хамидие», перекупленного Японией у Турции вместе с систершипом, проломился через 60-мм броню скоса в кормовое котельное отделение, крейсер более не мог поддерживать скорость свыше 7 узлов и капитан 1-го ранга Нельсон-Гирст приказал покинуть строй, дабы более не тормозить державшийся за его кормой «Славу». Лишь после этого он смог разглядеть накатывающие с кормы японские корабли линии, но поделать что-либо уже не представлялось возможным. Ни убежать, ни отбиться, не оставалось никакой возможности. Да и надеяться на помощь Протопопова не стоило. Это в среде крейсеров его «Слава» считался царем и богом. А вот в противостоянии эскадренным броненосцам даже столь мощный броненосный крейсер вряд ли мог выжить. Потому не было ничего удивительного в том, что на «Славе» даже не предприняли никаких попыток прикрыть обреченного собрата. Единственное, что в складывающейся ситуации оставалось делать командиру «Адмирала Корнилова» — отвернуть на девяносто градусов от прежнего курса, да постараться отползти подальше, параллельно молясь, чтобы японцы не позарились на устаревший корабль и продолжили преследование основных сил эскадры.

К сожалению, предпринятая попытка уйти с пути «Хацусе» удалась лишь частично. С борта последнего по русскому крейсеру сделали не более полусотни выстрелов из орудий всех калибров, после чего вдогонку за охромевшим бронепалубником бросился «Икома», что, обладая большей скоростью хода, впоследствии даже смог догнать своего старшего товарища и присоединиться к избиению прочих крейсеров Владивостокского отряда.

Действовавшие весьма уверенно и профессионально артиллеристы японского броненосного крейсера менее чем за полчаса последовавшего сражения не только подавили два последних стреляющих на корму орудия «Адмирала Корнилова», но и загнали бронебойный 305-мм снаряд прямиком в румпельное отделение русского крейсера, лишив его возможности маневрировать. Спустя еще десять минут и три пробивших кормовую карапасную палубу крупнокалиберных снаряда, все было кончено. Старый бронепалубник вовсе лишился хода и начал быстро садиться кормой в воду, а с его объятой многочисленными пожарами верхней палубы посыпались в воду все, кто умудрился уцелеть в аду развернувшегося сражения. Ни о каком порядке или же спасении раненых в этот момент не могло быть и речи. Потому и выживших с крейсера впоследствии набралось всего семнадцать человек, которых спустя двое суток мотания по волнам в единственном уцелевшем вельботе вынесло на японский берег, где их и взяли в плен. Остальные же, либо утонули, либо замерзли насмерть в холодных осенних водах Японского моря, поскольку командир «Икомы» тут же увел свой корабль в погоню за куда более достойной добычей, не заботясь о спасении русских моряков. Так «Адмирал Корнилов» стал первым из русских крейсеров, что погибли в этот день. Но его экипаж хотя бы смог добиться полноценной победы, ведь их прежний противник пережил своего убийцу всего на какие-то полтора часа, уйдя на дно, перевернувшись через испещренный пробоинами правый борт. А вот к гибели «Яхонта» японские «тяжеловесы» не имели никакого отношения. Этому, едва успевшему на войну, крейсеру 2-го ранга попросту сильно не повезло получить аж пять подводных пробоин от попаданий 203-мм снарядов выпущенных с борта «Касаги» и он был оставлен командой примерно за четверть часа до того как с «Хацусе» начали пристрелку по сильно дымящей и местами активно горящей «Славе».

Что ни говори, а противостояние аж четверке бронепалубников не могло пройти без последствий даже для столь крепкого и мощного корабля. Пусть «Акаси» взорвался и скрылся под водой менее чем за минуту, а «Сума» и «Цусима», полностью исчерпав запасы прочности, были вынуждены отвернуть, оставляя «Отову» один на один с этим русским «убийцей крейсеров», сам «Слава» успел лишиться одной башни левого борта, получил с полсотни пробоин выше ватерлинии, а также лишился связи и двух дальномеров из трех имевшихся на борту. Вот таким погрызенным он и вступил в противостояние с «Хацусе», заодно продолжая вести огонь по японскому бронепалубнику. Это Протопопову и всему его экипажу еще сильно повезло, что огонь по ним вели лишь два 305-мм орудия носовой башни броненосца с дистанции в 55 кабельтовых и фугасными снарядами, а «Икома» присоединился к веселью и вовсе с опозданием в полчаса. Тем не менее, до того как свое веское слово сказал экипаж крохотного, по сравнению с рвущими друг друга стальными гигантами, подводного корабля, в русский крейсер успело влететь аж полдесятка крупнокалиберных снарядов, один из которых вызвал заклинивание кормовой башни. А после к звукам артиллерийской канонады добавились нотки очередных подводных взрывов. Не даром ведь экипажи русских крейсеров в течение всех этих часов терпели вражеский огонь, выводя противника прямиком под торпеды субмарины.

Ох, кто бы знал, скольких сил стоило капитану 2-го ранга Керну раз за разом пропускать мимо своей затаившейся «пираньи» один японский крейсер за другим, при этом ежесекундно рискуя попасть под дружественный огонь. Все же немало русских снарядов ложились перелетами по отношению к кораблям противника, а сами подводники были вынуждены занять позицию в каких-то полутора кабельтовых по левому борту проходящих мимо японцев. Слишком уж высокой была скорость хода обеих колонн, и потому при расположении на большей дистанции имелся высокий шанс не успеть подойти на расстояние гарантированного поражения. Вот и приходилось терпеть, то и дело вздрагивая вместе со всей лодкой от особенно близких разрывов.

Но годы службы под началом Иениша и бесценный опыт, полученный на этой самой службе, позволили ему проявить достаточное хладнокровие, дабы не сорваться раньше времени и не потратить столь немногочисленные торпеды впустую. Как раз в тот момент, когда с борта «Хацусе» открыла огонь и кормовая башня, подводный миноносец, наконец, вышел на позицию атаки. Четыре пущенные веером 381-мм торпеды, преодолев чуть более полутора кабельтов, обеспечили аж два результативных попадания, тем самым подписав японскому броненосцу смертный приговор. Пройдя по инерции еще не менее четырех миль, он практически полностью замер, превратившись в великолепную мишень для «кинувшегося» на 5 узлах вслед за своей недобитой добычей Керном. Пусть изначально его субмарине отводилась роль приманки, что в будущем должна была стать объектом охоты многочисленных репортеров, так как именно на эту подводную лодку собирались свалить все успехи диверсантов, свою немалую роль в разгроме японского флота ее экипаж и командир все же сыграли, тем самым обеспечив неофициальному начальству немало головной боли. Ведь тому же барону Иванову теперь предстояло найти логичное объяснение того, каким именно образом тихоходная субмарина смогла отметиться при уничтожении аж трех японских кораблей линии. Но конечный результат того стоил. Мало того, что от гарантированного уничтожения оказались спасены, как минимум, «Аврора» с «Палладой», которые вместе со «Славой» тут же навалились на оставшийся в гордом одиночестве «Икому», так еще помимо добитого одной торпедой «Хацусе», он прежде умудрился уничтожить второй перекупленный японцами у осман бронепалубник, на борт которого начали принимать экипаж обреченного эскадренного броненосца.

Как впоследствии принялись поговаривать подводники русского флота — «Георгий Федорович к основному блюду завсегда берет что-нибудь на десерт.». А как могло быть иначе, если он в очередной раз умудрился уничтожить броненосец и бронепалубный крейсер в придачу? Но это было все, чем оказался способен подсобить своим сослуживцам лучший экипаж подплава, поскольку торпед на борту их подводного миноносца более не имелось и проковылявшую мимо «Отову» не отлипавший от перископа Керн смог разве что проводить суровым взглядом. Потому дальнейшая судьба экипажей русских крейсеров отныне находилась исключительно в их руках. Тех самых руках, что подавали из погребов снаряды, наводили орудия, закидывали уголь в топки котлов, тушили пожары, подпирали распорками выгибающиеся переборки затопленных отсеков и, то и дело, совершенно непроизвольно осеняли тела моряков крестным знаменем, когда осколки очередного разорвавшегося японского снаряда проходили мимо.

Что же касалось остатков крейсерского отряда японцев, то после выхода из линии «Кацураги», канониры «Громобоя» перенесли огонь своих орудий на однотипный «Мусаси» и совместно с артиллеристами «Светланы» смогли пустить его на дно, вколотив в бедолагу свыше полутора сотен снарядов среднего калибра.

Не суждено было вернуться обратно на базу и флагману 2-го боевого отряда после того как он остался в гордом одиночестве против «России» и «Громобоя», что сблизились со своим противником на дистанцию в 20 кабельтовых. Даже исходя из простых статистических расчетов, отныне каждую минуту в «Идзумо» должно было влетать минимум по одному 120-мм и одному 203-мм снаряду. На деле же тех снарядов оказалось куда больше и когда фугасы заменили бронебойными, тому пришлось ой как несладко, ведь с такой дистанции лишь броня башен и главного пояса в центральной части могли сдержать удар 88 килограмм стали и взрывчатки. Но даже так, находясь под огнем аж двух русских броненосных рейдеров, «Идзумо», как когда-то «Рюрик», на зло врагам демонстрировал свою невероятную живучесть. Еще целых два часа он смог продержаться, огрызаясь в сторону «России» из все меньшего количества орудий, что выходили из строя не только от огня русских кораблей, но и в результате преждевременных подрывов собственных снарядов. Однако чуда не случилось и в конечном итоге количество полученных повреждений перешло в качество. Замолкающие одно за другим орудия, появляющиеся все новые подводные пробоины в менее защищенных броней оконечностях, взрывы от детонирующих на борту собственных боеприпасов, пожары, затопления внутренних отсеков и как следствие — потеря скорости в конечном итоге превратили отличный броненосный крейсер в беспомощную жертву, которую добивали огнем практически в упор.

Так «Идзумо» стал единственным за все время войны броненосным кораблем японцев погибшим в результате воздействия артиллерийского огня, как и «Рюрик» был единственным для русских. Но за столь важную победу пришлось расплатиться тяжелейшими повреждениями, как «Славы», так и обеих «богинь». Причем «Паллада», после того как полыхающая развороченной носовой башней «Слава» на время скрылась за бортами своих мателотов, ставшая основной целью для артиллеристов «Икомы», получила аж два 305-мм бронебойных снаряда в машину левого борта и была возвращена в строй лишь спустя 3 года после окончания войны. Вообще, впоследствии, осматривая полученные этим крейсером повреждения, многие недоумевали, каким образом он вообще смог дойти до Владивостока, столь плачевным оказалось его состояние. Ведь та же «Светлана», что, судя по отчетам уцелевших членов экипажа, отделалась куда легче, так и не смогла доползти до родного порта и была оставлена примерно в полутора сотнях миль от Владивостока. Хорошо еще, что после развала общей колонны рядом с ней постоянно держался «Алмаз», на борт которого и приняли всех моряков с тонущего корабля.

И как бы впоследствии японцы ни расписывали удаль своих моряков, давших от ворот поворот сунувшимся к ним русским, как бы командир «Икомы» ни стенал по поводу трусости сбежавшего от него противника — крышка цилиндра высокого давления правой машины крейсера-броненосца оказалась с дефектом и раскололась в самый неподходящий момент, что и позволило оторваться избиваемым русским крейсерам, голые цифры оставляли победу за Владивостокским отрядом крейсеров. Потеряв три не самых ценных бронепалубника, русские моряки смогли записать на свой счет вдвое большее количество японских, а также три броненосных корабля.

К сожалению или же счастью экипажей уцелевших русских крейсеров, после гибели «Идзумо» командиры остававшихся при нем японских бронепалубников оставили в покое «Светлану» с «Алмазом» и отвернули назад, не желая подставляться под огонь «России» с «Громобоем». И обвинять их в трусости было никак нельзя, ведь новость о подрыве «Хацусе» они успели получить, а о месте нахождения «Икомы» можно было судить лишь по едва заметному угольному шлейфу едва угадываемому на горизонте. Нет, находись их корабли в изначальном состоянии, еще можно было бы попытать счастья в атаке на израненные русские рейдеры. Вот только «Касаги», «Читосе» и «Соя» после 5 часов сражения сами представляли собой весьма удручающую картину, щеголяя почерневшими от пожаров палубами, разбитыми трубами и раскуроченными орудиями.

Из всей этой троицы лишь наименее пострадавший «Читосе» впоследствии смог взять на буксир обездвиженный и скособоченный «Асахи», тогда как все остальные сами требовали получения экстренной помощи. Но даже такая помощь не смогла спасти японский флагман от опускания на дно, пусть это уже и произошло на мелководье в заливе Асо. Требующий многомесячного ремонта броненосец, не смотря на целостность орудий и механизмов, уже ничем не мог помочь практически уничтоженному Объединенному флоту, ведь поднять его и заделать пробоины в имеющихся условиях не представлялось возможным. Во всяком случае, в какие-либо разумные сроки. А спустя три недели после боя в Цусимском проливе над заливом Асо разнесся гулкий грохот сильнейшего взрыва, и многочисленные свидетели могли воочию наблюдать гибель последнего боеспособного броненосного корабля Императорского Флота Японии.

Судя по тому, что «Икому» фактически разорвало на две части, а крыша кормовой башни, взлетев в воздух на добрые полсотни метров, ухнула в воду в кабельтовом от отломившейся и мгновенно ушедшей на дно кормы, в бомбовом погребе орудий главного калибра явно произошла детонация снарядов, что являлось смертельным приговором для любого корабля, сколь бы большим и крепким он ни был.

К величайшему сожалению экипажа вновь прокравшейся на рейд военно-морской базы острова Цусимы русской диверсионной подлодки, в данный момент позволить себе нечто большее они попросту не могли, дабы не выдать всему миру самого факта своего существования. Потому, ни уцелевшие в боях бронепалубники, ни притопленный «Асахи» не познали на своих стальных шкурах возможностей русских диверсантов.

Все же подрыв одного корабля, учитывая нестабильность используемой японцами взрывчатки, не должен был вызвать особых подозрений в причастности к нему кого бы то ни было. Да и количество заложенной взрывчатки — аж тонна мелинита, не должно было оставить после себя каких-либо улик, превратив всю корму намеченной жертвы в перекрученный под неимоверными углами обломок стали. Но даже этого оказалось достаточно для выполнения поставленной барону Иванову императором задачи. Отныне японский флот, как военная сила, перестал существовать, так как, даже собравшись все вместе, сохранившиеся корабли не смогли бы прогнать пару русских броненосных крейсеров, что перекрыли единственный судоходный выход из залива.

Естественно, не желавшие признавать поражение японцы предприняли несколько попыток организации ночных минных атак, но, потеряв в них все остававшиеся в строю истребители миноносцев, не смогли добиться ровным счетом ничего — заранее прибежавшие на охрану тяжелых артиллерийских кораблей пограничные и вспомогательные крейсера, надежно прикрыли основные боевые единицы Владивостокского отряда крейсеров от любых опасностей. И, тем не менее, один корабль едва не был потерян, когда японцы решились выложить свой последний козырь. Но было предпринятая попытка отплатить русским их же монетой — то есть совершением атаки подводной лодкой, закончилась только повреждением «Пересвета», что, получив одну подводную пробоину, смог дойти до немецкого Циндао, где и интернировался, дабы не вводить в искушение своим небоеспособным видом жаждущих отмщения моряков английского флота.

Не одни русские обратили внимание на предлагаемые Лэком к продаже подводные лодки. Вот только если людям барона Иванова в свое время приходилось действовать инкогнито, осуществляя дорогостоящую полноценную операцию прикрытия, растянувшуюся на несколько лет, то приобретению японцами отвергнутого американским флотом «Протектора» негласно способствовали официальные власти САСШ. Так первая исключительно боевая лодка конструкции Лэка и оказалась в Японии, в то время как в Америке по заказу японцев заложили еще пять штук. Вот только на войну они, кроме самой первой, уже не успели. Да и сам «Протектор» смог похвастать лишь одним результативным боевым выходом, попав на выставленное русскими минное поле уже спустя два дня после повреждения «Пересвета».

От подрыва якорной мины, первую и единственную японскую подводную лодку на какую-то долю секунды даже выбросило на поверхность, после чего ее искореженный корпус камнем ушел на дно, с которого был поднят лишь спустя полгода и впоследствии отправлен в утиль, так как восстановлению он не подлежал совершенно. На этом, собственно, и закончилась первая страница существования японского подводного флота. А вместе с ней закончилось и морское противостояние двух империй — русские корабли даже не предпринимали попыток сунуться под огонь орудий батарей береговой обороны японских военно-морских баз, тогда как японцы не решались высунуть с них носа, дабы не потерять последние сохранившиеся крейсера. Отныне противостояние России и Японии должно было происходить исключительно на сухопутных участках боевых действий или же, скорее всего, в кабинетах дипломатов.

Глава 7

Железо и люди

Ох, сколько недовольных контр-, вице-, и просто адмиралов породило окончание Русско-Японской войны, что стало реальностью лишь 13 декабря 1904 года с подписанием в Париже представителями обеих империй Мирного договора. Русские адмиралы негодовали от того, что всякие выскочки из числа лейтенантов и капитанов 2-го ранга, которые и командовали миноносными кораблями, нанесшими противнику наибольшие потери, своими действиями не позволили проявить себя во всей красе истинным строителям победы, коими они, естественно, полагали исключительно себя. При этом «убеленные сединами старцы» даже не желали принимать во внимание тот факт, что из числа экипажей миноносцев, контрминоносцев, подводных лодок и крейсеров 2-го ранга, к концу войны в живых оставалось не более двух третей от числа тех, кто встретил ее начало на Дальнем Востоке. А офицеров уцелело и того меньше. Чего только стоил тот факт, что лишь четыре командира миноносных кораблей, имевших право на победу над броненосцем или же броненосным крейсером противника, смогли пережить эту войну, тогда как большинство канули в морскую пучину вместе со своими кораблями и экипажами. Так, помимо обоих подводников, каким-то чудом смогли уцелеть капитан 2-го ранга Юрасовский, Константин Константинович, командовавший 3-им дивизионом контрминоносцев, чей «Бодрый» после получения критических повреждений исключительно чудом и молитвами экипажа доковылял до берега Корейского полуострова, где и нашел свое последнее пристанище, да лейтенант Непенин, Адриан Иванович из 7-го дивизиона, тонущий контрминоносец которого на следующее после ночного боя в Желтом море утро обнаружил английский пароход. Сам избитый японскими снарядами «Строгий» так и не пережил буксировки, уйдя на дно уже спустя три часа, зато почти весь его экипаж уцелел, хоть и был вынужден интернироваться в Шанхае, куда их доставили англичане. Конечно, это вовсе не значило, что командиры всех остальных не вернувшихся на базу миноносцев, контрминоносцев и крейсеров непременно погибли. Вовсе нет! Кому-то хватило места в шлюпке, кто-то продержался на воде достаточно долго, чтобы дождаться спасения, кто-то так же, как Юрасовский, умудрился выбросить свой корабль на берег или же посадить тот на подводные камни, что дало время на спасение экипажа. Но, как уже было сказано ранее, лишь они четверо претендовали на победы над броненосными кораблями японцев. Хотя в их компанию еще смело можно было добавлять капитана 2-го ранга Беляева, мичманов, что управляли торпедными катерами добившими броненосец «Ясима» в Чемульпо, а также капитана 2-го ранга Лушкова, кому под командование была отдана «Плутовка», но из них всех официально наградить представлялось возможным только бывшего командира «Корейца». Да и то, чистую победу ему так и не засчитали. Вот только даже на его фоне львиная доля адмиралов, принимавших непосредственное участие в боевых действиях, не добившись ни одной яркой победы, выглядели откровенно блекло. Причем, мало того, что у них не было показательных побед, многочисленная толпа завистников из-под шпица сделали все возможное, дабы свалить вину потери огромного числа кораблей, в том числе броненосцев, именно на них. Вот и выходило, что Тихоокеанский флот вышел из противостояния с равным противником победителем, но, помимо самого Макарова, ни один контр- или вице-адмирал не имел возможности поведать публике о своих невероятных достижениях, поскольку таковых, к сожалению, не имелось. Конечно, справедливости ради, стоило отметить, что Владивостокский отряд крейсеров также с честью выполнил свою основную задачу, прервав все японское торговое судоходство. Если бы это не выводило из себя высокопоставленных военных моряков еще больше. А дело состояло в том, что все лавры данного успеха доставались даже не контр-адмиралу Кузьмичу, которого можно было бы быстро спровадить в почетную отставку по состоянию здоровья, а молодому и чересчур энергичному великому князю контр-адмиралу Романову, твердо вставшему на рельсы ведущие прямиком к званию и должности генерал-адмирала. Тому самому Романову, которому они всей дружной компанией не единожды вставляли палки в колеса, на корню пресекая его попытки привнести в военное дело что-либо новое. А ведь назвать любого из великих князей не злопамятным человеком мог только большой глупец. Потому и скрипели зубами «столичные» адмиралы в ожидании скорых ответных репрессий.

Причину же недовольства японских адмиралов — тех, кто остался в живых, наверное, можно было не озвучивать вовсе. И так все было ясно, как божий день. Мало того, что виновной стороной в поражении империи были назначены именно они, так еще «перехватившие бразды правления» армейцы принялись отпихивать моряков от всех возможных «кормушек», что означало очень нескорое восстановление даже того куцего флота, что отныне, по условиям мирного договора, дозволялось иметь Стране Восходящего Солнца. Уж чего это стоило русским в их переговорах с немцами, французами и англичанами, японским дипломатам узнать так и не удалось, но в ближайшие 25 лет Императорский Флот Японии по суммарному водоизмещению своих кораблей не имел права превышать цифру в 100 тысяч тонн. Причем помимо ограничения общего тоннажа, также были введены лимиты на классы кораблей. Так отныне им дозволялось иметь не более шести броненосных кораблей, лишь половина которых могли являться эскадренными броненосцами, что в одночасье низвергало столь активно рвущуюся в высшую лигу Японию на позиции даже не вторых, а третьих стран мира.

Конечно, с учетом балансирующей на грани краха экономики, обязательств по многочисленным кредитам и наложенной русскими контрибуции, что превышала миллиард золотых рублей, говорить о скором построении нового флота не стоило вовсе. Тут бы хватило средств на сохранение и приведение в порядок всего сохранившегося. Но, поставленные победителями рамки, в будущем грозили немалыми бедами, поскольку те же китайцы, не смотря на ничуть не меньшее количество проблем, уж слишком активно начали интересоваться ценами на боевые корабли. Те самые китайцы, что все последнее десятилетие холили и лелеяли мысль об отмщении за позор десятилетней давности.

Французские адмиралы кривили лица по причине озвучивания русскими на весь мир фактов, что и так были им хорошо известны, но при этом старательно не замечались. А все дело состояло в том, что корабли французских проектов и сборки, по словам воевавших на них русских моряков, оказались гораздо хуже немецких. Катастрофические просчеты в конструкции, что могли привести к гибели кораблей, воспроизведи французы в них все то, что они предлагали русскому заказчику изначально. Паршивое качество изготовления машин и механизмов — с трудом выдержавшие переход на Дальний Восток броненосцы требовали среднего ремонта паровых машин после каждого выхода, а башни главного калибра то и дело выходили из строя даже без огневого воздействия противника. Валкость на волне и проблемы с удержанием курса на крейсерских скоростях. Ну и огромные проблемы с исправлением повреждений броневых листов, конечно. В погоне за визуальной красотой линий, французские инженеры принесли в жертву ремонтопригодность, что можно было смело отнести к особенностям абсолютно всех французских броненосцев и броненосных крейсеров. И, что являлось действительно катастрофой, в отличие от русских, с их сырыми «Цесаревичем» и «Ретвизаном», весь флот Французской республики состоял из подобных кораблей, а то и более посредственных, о чем отныне знал весь мир.

Практически в одинаково бессильной злобе выражали на удивление общий протест англичане с немцами, чьи пришедшие к русской столице эскадры, впоследствии опозоренные газетчиками на весь мир, в одночасье оказались заперты в ловушке. А всему виной была обида, поселившаяся в сердце императора всероссийского, который, после беседы с бароном Ивановым, несколько не сдержался и воспользовался таки оброненным тем советом. В результате, только-только переделанные в минные транспорты бывшие «Минин» и «Князь Пожарский», а также дюжина доработанных на скорую руку миноносцев типа «Сокол», используя новейшую, рельсовую, систему постановки мин, средь бела дня, прямо на глазах тысяч моряков, заперли английские и немецкие корабли, выставив вокруг них две линии мин. Естественно, не за один заход и применяя исключительно муляжи. Но, и тем, и другим, вполне хватило одного вида вытворяемого русскими безобразия, чтобы кинуться проверять насколько хорошо якоря удерживают корабли на месте, дабы имеющиеся течения не снесли их прямиком на подводную смерть. И все это взбешенным морякам и дипломатам было объявлено учениями Балтийского флота, которые будут продолжены вплоть до затягивания вод Финского залива непроходимым льдом. Да-а-а, плевок в лицо, возомнившим себя вершителями судеб мира, вышел знатный. Особенно на фоне окончательного решения вопроса существования японского флота! Вот только доводить ситуацию до абсурда никто не стал, и англичанам с немцами их русскими коллегами великодушно было дозволено провести масштабные учения по тралению, если те, конечно, не желали задержаться в гостеприимных водах Финского залива на зимовку, намертво вмерзнув в лед. Ух, сколько было смеха, когда находящиеся на грани паники англичане, за две недели непрерывных работ не сумевшие выловить ни одной из сотен установленных прямо на их глазах мин, с помощью водолазов, в конечном итоге, смогли обнаружить на свободном от ила дне утяжеленную чугунной болванкой кое-как сколоченную деревянную тележку, к которой короткой цепью были прикреплены остатки выполненного из папье-маше корпуса якорной мины. Без отставок с позором тогда обошлось лишь по той причине, что сей конфуз приключился, и с английскими, и с немецкими, моряками. То есть одинаково глупо выглядели оба претендента на морское владычество.

Но если бы ситуация зашла слишком далеко, и орудия кораблей вынуждены были бы заговорить, достоянием общественности непременно стало бы то катастрофическое положение, что ныне имело место быть в Королевском флоте. Самый крупный, самый мощный, самый плавающий, по факту английский флот к концу 1904 года представлял собой колосса на глиняных ногах. Чего только стоил тот факт, что заявившаяся в Балтийское море грандиозная эскадра не имела никакой возможности вести боевые действия. Составленная на скорую руку, как из едва сданных флоту крейсеров, так и из уже мало на что годных броненосцев старых проектов, она еще смогла осуществить переход, на чем ее возможности, собственно, и заканчивались. Чудовищная нехватка офицеров и матросов не позволила набрать даже самый минимум экипажей для всех этих кораблей, отчего львиная доля орудий остались вовсе без потребной прислуги. Так что, сорвись русские и начни бой, еще было не ясно, кто в конечном итоге вышел бы из него победителем. Это у русского флота одной из основных проблем являлась катастрофическая нехватка кораблей и переизбыток военных моряков, многие из которых вынуждены были годами ожидать распределения, прозябая на берегу. Английский же флот все последнее десятилетие страдал как раз от переизбытка кораблей и жесточайшей нехватки даже простых матросов, не говоря уже о подготовленных офицерах. Так по самым скромным подсчетам уже сейчас Королевскому флоту требовалось откуда-то достать не менее восьми тысяч подготовленных матросов и офицеров, чтобы набрать полноценные экипажи хотя бы на корабли, построенные в последние полтора десятилетия. Порой дело доходило до совершеннейшего абсурда, когда едва принятый в состав флота корабль, тут же переводился в резерв, где и ржавел годами, лишь изредка выходя на непродолжительные учения. И при всем при этом изрядно напуганный нагнетенными германофобскими настроениями электорат требовал от правительства принятия все больших мер по защите интересов их страны, что в случае с Великобританией означало закладку все новых и новых кораблей. А итоги морских сражений Русско-Японской войны не замедлили сказаться на их конструктивных особенностях и вооружении. Так резко поднялись акции небольших крейсеров-скаутов и эскадренных миноносцев, которые ценой своей гибели, фактически, обеспечили превосходство русского Тихоокеанского флота. Не были забыты и башенные броненосные крейсера, что японские, что русские. И те, и другие, вполне достойно показывали себя в линейных сражениях, воюя против полноценных броненосцев. Пусть в конечном итоге они получали куда более серьезные повреждения, нежели тяжело бронированные корабли, ставить их в линию при необходимости виделось вполне реальным. Дело оставалось за осознанием, чей проект оказался более жизнеспособным — английский для японцев с разнокалиберной артиллерией, или немецкий для русских, несущий только орудия главного и противоминного калибров. Оба варианта имели, как ярых сторонников, так и ярых противников, что вылилось в очередной раунд противостояния занявшего должность первого лорда адмиралтейства, сэра Джона Арбетнота Фишера и старых адмиралов.

Впрочем, успех русских обеспечил ему не только изрядное количество новой головной боли, но и поспособствовал в разрешении давно назревшей проблемы реформирования офицерского корпуса Королевского флота, который по своей разобщенности и кичливости, на голову превосходил таковой Российского Императорского Флота, при том, что последний назвать демократичным попросту не поворачивался язык. Также весьма быстро и безболезненно удалось продавить решение о списании сотен устаревших кораблей всех классов, несколько десятков из которых впоследствии оказались проданы японцам по цене металлолома, что на время позволило англичанам решить проблему нехватки моряков. А вот вопрос всевозможных экспериментов в части кораблестроения, ярым сторонником которых и являлся Фишер, не то, что оказался в подвешенном состоянии, но в конечном итоге был растянут во времени. Так что чуда создания первого линкора за какие-то полтора года более не случилось. Более не было 12-тичасовых рабочих дней с одним выходным в неделю, не было приоритетного финансирования постройки именно этого корабля, не было передачи механизмов и вооружения, предназначенных для строящихся параллельно броненосцев. Отныне все шло в обычном рабочем порядке.

Слишком сильно было напугано все английское общество, как укреплением немецкого флота, для которого, по сведениям разведки, даже русские в скором времени собирались заложить на своих верфях минимум два броненосных крейсера, что могло свидетельствовать лишь о полной загруженности немецких верфей, так и удачами русских в отгремевшей войне. Последние, безвозвратно потеряв в общей сложности семь далеко не самых лучших устаревших броненосцев и броненосных крейсеров, умудрились уничтожить аж вдвое большее количество современных кораблей японцев аналогичного класса, в основном построенных на английских верфях и не уступающих кораблям Королевского флота, ни в броневой защите, ни в вооружении. Да и скоротечная гибель «Пауэрфула», являвшегося сильнейшим бронепалубным крейсером в мире, в бою со сходной по водоизмещению броненосной «Славой», а также та резня, что устраивал этот же самый русский крейсер японским бронепалубникам, наглядно продемонстрировали неспособность слабо бронированных кораблей обеспечить защиту торгового флота. А ведь таковых кораблей в составе Королевского флота было большинство! И все они в одночасье превратились в плавающие мишени для броненосных рейдеров, которые как раз и строились, как немцами, так и французами. И даже собственные броненосные крейсера, включая новейшие, также одномоментно сдали свои позиции в силу лучшей вооруженности «Славы», обладавшей вдвое большим количеством орудий главного калибра, нежели любой из ныне строящихся, а также уже утвержденных к закладке в 1905 году, английских одноклассников. Потому, хоть новейший «Дредноут» все же оказался в планах на закладку в 1905 году, прежде английские верфи получили заказы на дополнительные четыре броненосца типа «Лорд Нельсон», а также на полдюжины броненосных крейсеров типа «Инвинсибл», что, по сути, являлись несколько увеличенными «Минотаврами» с двумя 234-мм орудиями главного калибра в каждой из шести башен. Последний факт можно было смело отнести к полной удаче той диверсии в мировом кораблестроении, что столь долго готовили Иванов с Иенишем, создавая «Славу». Да и действия всего русского флота в только-только отгремевшей войне дали немало доказательств к доводам Филиппа Уоттса, главного строителя Королевского флота последних лет, в его споре с сэром Джоном Арбетнотом Фишером. Если последний придерживался мнения, что броненосные крейсера непременно должны были выполнять функции кораблей линии, дополняя собой броненосцы, отчего на них следовало ставить такие же 305-мм орудия, то Уоттс ставил во главу угла их возможность защищать торговые пути и вести разведку, для чего требовалась солидная скорость. Потому-то, в целях максимально возможного облегчения кораблей подобного класса, он настаивал на применении 234-мм орудий главного калибра. И выиграл спор, отчего впоследствии проиграл весь английский флот.

Но не только немцы с англичанами заглотили наживку. В течение последующих двух лет по всему миру оказались заложены аж полтора десятка шестибашенных броненосных крейсеров с 203-мм, 210-мм, 234-мм, 240-мм и даже 254-мм орудиями, тогда как на закончившем модернизацию производственных мощностей Балтийском заводе в середине 1905 года начали собирать кили двух кораблей нового класса — линейных крейсеров. Правда, дабы не множить сущности, по бумагам они проходили, как трехбашенные турбинные броненосцы, являвшиеся дальнейшим развитием типа «Император Александр III» и считавшиеся учебными кораблями. То есть кораблями, на которых судостроители должны были научиться создавать тяжелые суда с новой силовой установкой, а экипажи впоследствии осваивать это новшество, дабы выявить все детские болезни. И это даже было правдой! Частичной. Ведь помимо четырех комплектов турбин Парсонса общей мощностью аж в 80000 лошадиных сил, для «Иоанна Златоуста» и «Евстафия» заказали изготовление шести трехорудийных башен главного калибра и нефтяных котлов. Про совершенно иную форму корпуса можно было даже не говорить. Так что новшеств, о которых мало кто знал, в этих кораблях было куда больше, нежели можно было предположить.

Однако беда пришла, откуда не ждали. Что называется, нашла коса на камень. Так, если изрядно возвысившийся на войне вице-адмирал Макаров в открытую говорил о сильнейшей необходимости срочного пополнения флота десятками новых броненосцев, не говоря уже о куда большем количестве крейсеров и миноносных кораблей, а контр-адмирал Романов изо дня в день вливал своему шурину в уши сказки о десятках потомках «Славы», что непременно должны бороздить просторы всех океанов, барон Иванов, на заданный императором вопрос о пути будущего развития флота, дал весьма нелицеприятный ответ.

— Если вы желаете иметь настоящий флот, ваше императорское величество, а не то сборище кораблей, с которым мы были вынуждены вступить в войну с Японией, то будьте готовы потратить на его создание втрое больше средств, нежели за последние пятнадцать лет. А после ежегодно утверждать вдвое больший бюджет, чем сейчас, на его содержание. — За то, что гость из будущего более чем успешно выполнил поставленную задачу по уничтожению последних броненосных кораблей Объединенного флота, император выдал ему кредит своего личного доверия, что предопределило возможность увеличения количества их бесед с глазу на глаз. И вот когда назрела, и даже перезрела, необходимость начала работ над новой программой усиления флота, он не смог отказать себе в возможности узнать о веяниях будущего от человека, обладающего конкретными знаниями. Потому, пусть не самый известный, но один из богатейших депутатов Государственной думы, ныне пребывал в рабочем кабинете Николая II. — Как вы уже могли знать, ознакомившись с рядом документов составленных Виктором Христофоровичем Иенишем перед его трагической кончиной, эпоха броненосцев подошла к концу. Потому, не пройдет и пяти лет, как наличие в составе флота броненосцев, а также броненосных и бронепалубных крейсеров, перестанет играть столь же весомое военное и политическое значение, как сейчас. С одной стороны, для России это будет являться благом, поскольку те же Англия, Германия и САСШ в одночасье окажутся на одном уровне с нами. Ни мы, ни они, не сможем мгновенно построить, спустить на воду и принять в состав флота новейшие линкоры и линейные крейсера. Даже англичанам потребуется не менее трех лет на воплощение первых образцов в металле. Потом еще столько же уйдет на сбор данных обо всех допущенных проектировщиками и заказчиками ошибок, после чего на свет появятся действительно могучие корабли нового поколения, что смогут щелкать старые броненосцы, как орешки. Но вот начальные условия, на которых находится Российская империя, никак не позволят нам удерживать тот же темп кораблестроения, который смогут показать наши основные конкуренты. Потому лично я полагаю, что нам ни в коем случае не следует гнаться за недостижимым, дабы не надорвать экономику страны. Тем более что эпоха линкоров продержится от силы два десятка лет, сменившись эпохой авианосцев. Это вовсе не значит, что мы не должны будем строить корабли новых классов, — тут же поспешил уточнить барон, дабы своими словами не вызвать у монарха недоумения. — Нам, просто, сперва будет потребно определить основной вектор развития флота на ближайшие два десятилетия, чего столь сильно не хватало в прежние времена. Определить главного противника, для противостояния которому следует строить флот. А также учесть при этом экономические, трудовые, производственные возможности страны, дабы, наконец, перестать зависеть от зарубежных поставок. Нам нужны не столько десятки новых бронированных гигантов, сколько современные предприятия, умные головы и золотые руки мастеровых. Хотя чего я об этом говорю? Вы это и без меня прекрасно знаете! Но, ваше императорское величество, — проникновенно посмотрел он собеседнику в глаза, — знать — мало! Надо делать! Надо делать самому и заставлять делать других то, что не получается делать самому! А мы, как в прежние времена, все надеемся на светлое будущее и заграницу, что непременно нам поможет. К чему данная политика привела — вы могли видеть сами во второй половине прошлого года. Стоило только Англии, САСШ и Германии взбрыкнуть, как мы лишились возможностей создавать что-либо сложнее молотка! Ладно бы еще время было мирное! Так ведь нет! Десять лет своей жизни я отдал делу подготовки России к войне с крохотной Японией. У меня было все — знания, верные товарищи, одобрение и поддержка с самого верха! И даже так мы справились с трудом! С напряжением всех возможных сил! Теперь представьте себе, сколь великие свершения потребуется притворить в жизнь, дабы за следующие десять лет приготовиться к противостоянию со странами, что по всем аспектам в десятки раз превосходят Японию. При этом я попрошу вас учитывать тот факт, что наша сухопутная армия находится в еще большей разрухе, нежели та, в которой до конца прошлого века пребывал флот. Потому, как бы вы ныне ни благоволили ставшим строителями победы морякам, не позволяйте увлечь себя игрой в кораблики. Я вас очень прошу, ваше императорское величество. Все равно до момента превращения России в индустриальную державу на этом поле нам не выиграть.

— Это было весьма эмоционально, — наконец, прервал монолог своего посетителя хозяин кабинета. — Но среди множества умных и верных слов я так и не услышал ответа на заданный вопрос. А мне было бы весьма любопытно узнать его. Потому, господин барон, будьте любезны, поделитесь вашими соображениями. Не возьмусь утверждать, что начну неукоснительно следовать им. Все же вы, как и я, слишком далеки от военно-морской науки. Но мне было бы интересно узнать, кто из адмиралов оказался ближе всего к тем мыслям, что витают в вашей голове, — по-доброму, улыбнулся Николай II в конце своей речи, как бы подбадривая собеседника к откровениям.

— Что же, если вы так желаете, ваше императорское величество, то извольте. Балтика… — сделав паузу и будто посмаковав это слово на языке, Иван Иванович высказал столь крамольные слова, за которые его четвертовали бы все без исключения адмиралы. — Балтика более не должна играть роль основной базы флота. Ведь кто бы ни стал нашим противником в будущем — немцы или англичане, Датские проливы окажутся полностью закрытыми для нас. Потому боевые действия ограничатся лишь Балтийским морем, которое окажется слишком тесным для линейных кораблей нового поколения, что, впрочем, вовсе не означает, что их тут быть не должно вовсе. Ведь задачу обороны столицы и защиты минно-артиллерийских позиций еще никто не отменял. Вот только строить, а после содержать огромные корабли только для того, чтобы они боялись высунуть нос дальше Финского залива, лично мне видится слишком расточительным. Для подобной задачи вполне хватит того десятка эскадренных броненосцев типа «Полтава», «Цесаревич» и «Император Александр III», что имеются в составе флота. Тем более что последние с некоторой натяжкой можно причислять к настоящим линкорам первого поколения. Пусть встречаться в полноценном сражении с линкорами, скажем так, второго поколения, им будет противопоказано, для дуэлей на сверхдальних дистанциях и срыва работ тральщиков даже аналогов «Полтавы» окажется более чем достаточно. Особенно после замены орудий главного калибра и снарядов на более современные образцы. Так что по моему скромному мнению максимум на Балтике пригодятся два не сильно крупных, но быстрых и хорошо бронированных, линейных крейсера для проведения набеговых операций, а также два — три десятка подводных лодок новых проектов. Ну и некоторое количество турбинных крейсеров с эскадренными миноносцами. Полдюжины первых и пару дюжин вторых, как по мне, окажется более чем достаточно, учитывая, что их основной задачей будет нахождение в свите новых линейных кораблей. Все равно, как бы мы ни напрягали возможности отечественных кораблестроителей, переплюнуть в этом деле немцев или англичан нам не выйдет. Так что на Балтике нам в любом случае придется играть от обороны и в основном полагаться на ведение активной подводной войны, время от времени покусывая транспортные коммуникации противника. Это если мы будем воевать с Германией. В случае же начала противостояния с Англией, нашим морским щитом автоматически станут немцы. И флаг им на это свершение в руки! К тому же не следует забывать о морской авиации, делу становления которой отныне следует уделять немалое внимание, как и развитию самолетостроения в целом. Денег там потребуется на порядок меньше, чем для постройки множества громадных кораблей, а отдача должна оказаться весьма впечатляющей. Что же касается Черного моря, я бы предложил держать в нем примерно такие же силы. Только там, за неимением удобных оборонительных позиций и десятка эскадренных броненосцев, следует делать ставку уже на два — четыре полноценных линкора, в прикрытие которым можно отрядить все имеющиеся в составе флота «старые» крейсера немецких проектов. Ведь, если для сопровождения линейных крейсеров их скоростей уже не будет хватать, то бегать в охране не столь быстрых линкоров они вполне себе смогут еще не одно десятилетие. Правда, на случай появления в тех водах вражеских линейных крейсеров, также было бы желательно иметь парочку своих, не говоря уже о подводных лодках с турбинными эсминцами. А вот создающийся Северный и доказавший свое право на существование Тихоокеанский флоты по своему составу должны будут отличаться кардинально, как друг от друга, так и от уже описанных ранее. Первый мы еще лет пятнадцать не сможем нормально развивать и содержать, пока в тех краях не будет воздвигнута вся потребная инфраструктура. Потому думать о линкорах для него — слишком рано. Но пару действительно крупных линейных крейсеров, этаких «океанских гончих», которые спокойно смогут ходить в Атлантику и Средиземное море, иметь там стоит. Как и с десяток очень крупных, океанских, подводных лодок. Все равно, что немцы, что англичане, при наличии большого желания, смогут пригнать туда в разы большие силы, потому служить там должны такие корабли, что смогут удрать или скрыться от любого сильного противника, при этом имея возможность уничтожить любого слабого. Либо же надо будет изначально создавать столь мощных и потому безумно дорогих стальных монстров, от одной мысли о встрече с которыми экипажи вражеских линкоров теряли бы сон и начинали прудить в штанишки. Вот только я сильно сомневаюсь, что у нас найдутся верфи способные построить корабль водоизмещением в 50 тысяч тонн и заводы готовые создать морские орудия в 18 дюймов и более, не говоря уже о прочих машинах и механизмах. Любой же старый корабль, переброшенный в те воды, непременно окажется уничтожен. Так что полумерами тут отделаться не выйдет. Либо все, либо ничего. На Дальнем же Востоке многое опять же будет зависеть от противника. Но только в плане действий на море, поскольку никто, за исключением японцев, не сможет выставить в тех краях солидную сухопутную армию. Вспомните хотя бы, что происходило во времена Боксерского восстания! Что немцы, что англичане, лишь к самому концу боевых действий едва смогли нарастить свои силы до одной пехотной дивизии! Потому любая десантная операция на наши земли, несомненно, закончится поражением для любого противника. Если, конечно, японцы сдержат свои обязательства по нейтралитету в ближайшие четверть века. Опять же, случись война, первым делом англичане с немцами схватятся в районе Филиппин за контроль над торговыми путями в Китай, а мы будем, так сказать, на подхвате. Но я сильно сомневаюсь, что, и те, и другие, смогут держать там значительные силы. Слишком это расточительно и далеко от будущего основного театра боевых действий. Так что самый максимум, с чем мы сможем там столкнуться, это пара линкоров и два — четыре линейных крейсера.

По этой причине я не вижу потребности иметь там большие силы. Те же два линкора для солидности, но только крупнее черноморских, а также обладающих хорошей мореходностью и четыре линейных крейсера для действий в Тихом океане, Индийском океане и Красном море. Плюс, опять же, легкие крейсера, эсминцы, подлодки. Итого получается, что за десять лет флоту потребуется дать от четырех до шести линкоров и от восьми до двенадцати линейных крейсеров, не говоря уже о сотне более легких кораблей и подводных лодок. Не сильно шокирующие цифры для Англии и вполне приемлемые для Германии с Америкой. Но для нашего кораблестроения — это едва достижимый результат, даже если найдутся деньги. Вот все, что я могу ответить на заданный вами вопрос, ваше императорское величество. Именно по этой причине лично я предпочел бы сосредоточить внимание на нуждах армии, развитии транспортной инфраструктуры, да укреплении береговой обороны стратегических объектов новыми башенными установками с орудиями крупного калибра, отодвинув флот на вторые роли. Это, если говорить кратко. Более же развернутый доклад, подтвержденный конкретным фактами и цифрами, я смогу предоставить вам завтра в письменной форме, поскольку уже давно подготовил его. Находись я заранее в курсе предмета разговора нашей встречи — несомненно, принес бы сей труд с собой. Однако, не вдаваясь в подробности, я довел до вашего сведения основные тезисы, которые, полагаю, не сильно соотносятся с пожеланиями наших моряков.

— Да уж, не сильно, господин барон, — грустно хмыкнул император, припомнив, что только крупных броненосных крейсеров типа «Слава», то есть линейных крейсеров, его великокняжеский родственник желал бы иметь под рукой в количестве не менее двух десятков, в то время как, наконец, отошедший от идеи строительства огромных безбронных кораблей и вновь ставший самым ярым поклонником минной войны Степан Осипович, тем не менее, настаивал на доведении до трех десятков количества крупных эскадренных броненосцев, считай линкоров, по дюжине которых следовало держать на Балтике и Дальнем Востоке. Небольших же торпедных крейсеров, эсминцев и подводных лодок он и вовсе жаждал видеть сотни штук. — Но я бы не сказал, что вы ушли так уж далеко. Ваши максимальные предложения всего лишь вдвое не дотягивают до минимальных пожеланий наших героических моряков. А это что-то да значит! — Нельзя было сказать, что император шокировал своего посетителя данным откровением. И, тем не менее, определенное удивление проступило на лице барона, полагавшего, что моряки постараются по максимуму воспользоваться своим положением национальных героев и начнут требовать чего-то совсем уж запредельного — вроде постройки флота не слабее английского. — Потому ваш доклад будет изучен мною с величайшим тщанием и, непременно, принят во внимание при утверждении новой кораблестроительной программы. Кстати, не подскажете, когда флот сможет получить первые турбинные крейсера, что ныне строятся на Невском заводе? Как вы сами прекрасно знаете, на войне у нашего флота выявилось немало упущений, как технического плана, так и организационного. Потому начало скорейшего освоения господами офицерами и нижними чинами новейшей техники станет едва ли не важнейшим шагом к построению нового флота. Ведь, как мы теперь прекрасно знаем, мало уметь перемещаться из точки «А» в точку «Б». Надо еще уметь довести туда свой корабль без аварий, а после смело пойти на нем в бой, будучи полностью уверенным в технике.

— К моему величайшему сожалению, ваше императорское величество, англичане изрядно подгадили нам, задержав поставку главных машин вплоть до завершения нашей войны с Японией. Нынче же Финский залив намертво закован льдом, а доставить столь габаритный и тяжелый груз по железной дороге из Архангельска не представляется возможным. Ни железнодорожное полотно не выдержит подобных нагрузок. Ни пролеты мостов состав пройти не сможет. Так что раньше конца апреля, а то и начала марта ждать столь потребные механизмы не приходится. Это в свою очередь означает, что сроки постройки кораблей мы будем вынуждены продлить, в лучшем случае, не менее чем на полгода. Что, конечно, является катастрофой. Однако поделать что-либо не представляется возможным. Собственный цех по изготовлению паровых турбин будет запущен не ранее конца этого года. А первая судовая турбина отечественного производства и вовсе появится ближе к концу 1906-го, после чего еще год уйдет на ее тестирование и наладку серийного производства. Но даже если все благополучно завершится в указанные мною сроки, в первые годы наших мощностей будет хватать от силы на полдюжины комплектов силовых установок в год. И это будут установки для небольших крейсеров и эсминцев, но никак не для кораблей линии. Потому тому же Балтийскому заводу, или Металлическому, или Путиловскому, или еще кому другому, уже сейчас требуется дать заказ на устройство потребных производств, коли мы желаем самостоятельно создавать подобные механизмы.

— А сами что же? — изрядно удивился император. — Не желаете поучаствовать в разделе столь крупного пирога? Линкоры мы все равно будем строить. Так что работы хватит всем. При этом мне прекрасно известно, что вы и ваши партнеры работать умеете. Не без некоторых огрехов, кончено. Но ведь никто не совершенен.

— Увы, ваше императорское величество, и рады были бы послужить родине на сем поприще, однако на все наших сил никак не хватит. — Пройденные в свое время курсы повышения квалификации, на которых офисных сотрудников учили правильно отказывать клиентам и партнерам так, чтобы не вызвать с их стороны какого-либо негатива, уже не единожды помогали Ивану Ивановичу подбирать правильные слова в беседах с высокопоставленными лицами. Не стал исключением и данный разговор. Их дружная компания и так успела нажить себе изрядное количество врагов и завистников, отчего множить их никак не входило в дальнейшие планы. К тому же Бог велел делиться. Вот барон и следовал данной мудрости, тем более что, ни человеческих, ни финансовых, свободных ресурсов у них под рукой действительно не имелось. Слишком большой объем работы по ремонту и подъему кораблей предстояло сделать филиалу их судостроительного и механического завода на Дальнем Востоке. Так, к примеру, оба катамарана уже были переоборудованы в спасательные суда и даже сумели поднять со дна залива Талиенван два японских истребителя миноносцев, тогда как не менее трети заводских работников, не говоря уже о десятках флотских водолазов, занимались работами по подъему «Микасы». И ведь это было только начало! Очень уж много судов и кораблей кануло в морскую бездну менее чем за год боевых действий. Так что предварительные расчеты гарантировали занятость получившему государственный подряд на эти работы пароходству «Иениш и Ко» на ближайшие 5 лет. При этом все прочие дела, в которых Иван Иванович имел свою долю и интерес, также начинали требовать куда большего внимания. А ведь в сутках имелось всего 24 часа и не минутой больше! Да и связь, не говоря уже о транспорте, оставляли желать много лучшего. Потому, ни он сам, ни его партнеры, не стремились объять необъятное, вполне довольствуясь тем, что есть. Тут и так имелось куда расти и развиваться! А действительно тяжелой промышленностью пусть продолжают заниматься те, кто привык работать с крупногабаритными механизмами. Как и вооружением. Разве что новомодный автомобильный транспорт в скором времени обещал украсть у господина барона последние жалкие крохи свободного времени и средств. Но, прежде в этом деле следовало заручиться поддержкой государя, ибо в ближайшие десятилетия именно казна могла стать единственным крупным клиентом отечественных автопроизводителей. А уже после получения монаршего одобрения можно было свалить все на имеющихся в стране уникумов, помогая тем собственными, не сильно глубокими, познаниями в деле развития мировой автомобильной индустрии. И ведь, что было обидно, авиация, без его самого активного вмешательства, также имела немало шансов намертво застрять уже на первых шагах, отчего уже сейчас требовалось планировать все свое время на годы вперед, чтобы хотя бы к концу первого десятилетия нового века получить возможность уделить новому делу изрядное внимание. Но, да это были темы разговоров будущих встреч с монархом, потому здесь и сейчас гость из будущего ограничился лишь малой частью всей правды, не забыв при этом проявить должный патриотизм и служебное рвение. — Разве что прикажете. Тогда, конечно, поднапряжемся, затянем пояса, поищем людей, глядишь, и станем в этом вопросе на один уровень с нынешними промышленными гигантами. Но, сильно опасаюсь, что, в конечном итоге, начнем делать непозволительные ошибки, да упустим все дело. Я говорю не только про создание турбин, а вообще про все предприятия, коими мне и моим компаньонам было высочайше дозволено заниматься. Чего, конечно, не хотелось бы. Ведь до начала войны с японцами едва-едва успели все наладить. Теперь же опять, если не все, то многое, приходится переиначивать, перераспределять имеющиеся ресурсы, дабы продолжать приносить державе изрядную пользу. А это все время! И не месяцы! Годы! Потому не хотелось бы прослыть очередным жадиной, что поспешил откусить куда больше, чем способен проглотить.

— Что же, Иван Иванович, ваша позиция четко выражена и не может не вызывать должного понимания с нашей стороны, не говоря уже о восхищении. Весьма отрадно, что у страны есть такие люди, способные четко очертить собственные возможности, потребности и желания в канве своего максимально возможного служения государству. Однако, пусть не как император, но как простой человек, желаю просить вас уделить побольше внимания синематографу. В мире, конечно, начинаю появляться картины заслуживающие похвалы. Но мне все же больше по душе работы, созданные при вашем непосредственном участии. Потому, сделайте милость, покажите себя вновь во всей красе в деле несения искусства в массы.

— Не извольте беспокоиться, ваше императорское величество. В последнее время мне пришлось изрядно поездить из одного конца страны в другой, так что удалось набросать сценарии аж трех новых фильмов, что, несомненно, окажутся шедеврами. Да и герои войны никак не могут быть забыты! Потому уже в этом году народ увидит, как нелегко защищать отечество. И чем их отцам, братьям, сыновьям, приходится жертвовать, в то время как враги народа и несознательные элементы привносят смуту, тем самым засаживая нож в спину защитников отечества. Полагаю, с идеологической точки зрения, именно картина подобной направленности должна появиться в первую очередь. А после можно будет пустить что-нибудь легкое — про любовь или комедию какую.

— Иного ответа от вас и не ожидал, дорогой мой друг, — подняв под конец аудиенции статус гостя с простого докладчика до дорогого друга, император поднялся со своего кресла и крепко пожав барону руку, даже изволил проводить того до выхода из кабинета. — Надеюсь, что вы и в дальнейшем сможете меня исключительно радовать, давая надежду на светлое будущее страны и народа. А также не будете хранить зла, коли придется пребывать ко мне по срочным вызовам. Понимаю, что дел у вас, как и у меня, впереди невпроворот. Однако, порой, мне будет полезно узнать мнение по тому или иному вопросу со стороны. И ваша сторона мне импонирует куда более многих прочих. Потому не говорю «прощайте», а говорю — «до скорого свидания».

Эпилог

Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский, кайзер Германской империи, пребывая в невеселых думах, заканчивал просмотр нового, только-только доставленного ко двору, русского художественного фильма со странным названием «Горец».

С одной стороны, лента, повествующая о жизни среди простых людей уникальных бессмертных, что вынуждены сражаться друг с другом ради сохранения своей головы и получения чужой силы, вызывала у него жгучий интерес, как у простого зрителя. И сам сюжет, и игра актеров, и спецэффекты, все было сделано на славу. С другой стороны, нельзя было не заметить того отсыла к мировой внешней политике, что давала эта лента по ходу своего повествования. Ох, не просто так бессмертный шотландец на протяжении аж трех с половиной часов киносеанса мотался по всему миру, то и дело размахивая своим палашом. Сперва он расправился с китайским собратом, тронувшимся умом от обильного воскурения опия, а после изящно стравил японского бессмертного с русским, что не смогли закончить свою дуэль лишь по причине начала неожиданного ружейного обстрела. Будучи поранены пулями, оба порскнули в разные стороны и смогли скрыться среди узких улочек пригорода Шанхая, пообещав друг другу напоследок еще встретиться для завершения начатого.

Что удивительно, снятый в России фильм не стал выпячивать на первый план именно русского бессмертного, который, вернувшись в Европу, хоть и остался жив после неожиданной дуэли с австрийцем, но лишился кисти правой руки и вновь вынужден был бежать, скрываясь от неизвестного стрелка, что, казалось, следовал за ним по пятам. А его последующее выслеживание древним немецким рыцарем, заставшим еще 2-й крестовый поход, что жаждал отомстить за обезглавленного друга, закончилось гибелью аж трех бессмертных — бельгийца, турка и серба, которые, как впоследствии оказалось, в одной компании с китайцем и японцем охотились на старую знакомую Дункана Маклауда, которая сотни лет жила исключительно кражами, не обделяя вниманием не только простых смертных, но и своих собратьев по бессмертию. Вот ради ее спасения, спасения женщины, к которой он имел нездоровое влечение, горец и стравливал взявших ее след охотников с сильными бойцами, надеясь разрешить проблему чужими руками.

Вот только финал картины оказался весьма неожиданным, когда вмешавшийся в сражение вновь скрестивших клинки немца и русского, горец отсек голову крестоносца прежде успевшего столь сильно искалечить своего русского противника, что опасаться последнего более не следовало. Показавшаяся из темного окна рука с зажатым в ней револьвером слегка дернулась от отдачи, и попавшая в спину, под левую лопатку, пуля поразила шотландца точно в сердце.

«Прости, кузен. Но в конце должен остаться только один.» — именно эта фраза стала последними словами, что достигли слуха горца, прежде чем сабля американца опустилась на его шею. Вот только сперва револьверная пуля успела пробить сердце искалеченного, но все еще живого русского бессмертного. — «А тебя я, пожалуй, оставлю на десерт.» — обратился он к бездыханному телу, прежде чем сила убитого шотландца принялась втекать в его тело.

— В конце должен остаться только один, — тихо повторив главную фразу всего фильма, устало прикрыл глаза терзаемый невеселыми думами кайзер. На дворе едва вошел в свои права 1910 год и очередная морская гонка вооружений, наконец, закончила свой разбег, выйдя на тот прямой участок, где каждый участник должен был выложиться на полную катушку. К величайшему сожалению, экономика Германии сходу обозначила невозможность удержания в течение продолжительного срока темпа лидера этой самой гонки. Еще год, максимум два, и англичан уже никак не удастся даже нагнать. Не то, что перегнать! Это сейчас у обоих в постройке и достройке находилось по 10 линкоров, что создавало некий паритет в силе их флотов к 1912 году. А после того как пришлось исполнить свое обязательство перед русским племянником и выкупить полдюжины броненосных кораблей из числа участников русско-японской войны, определенный паритет наметился и в количестве броненосцев. Учитывая же восьмерку броненосцев береговой обороны, англичане и вовсе теряли всякое превосходство в кораблях этого класса. Тем более что им требовалось держать броненосные эскадры по всему миру, тогда как немцы вполне могли обойтись Немецким морем и Филиппинами. Конечно, по количеству броненосных крейсеров Кайзерлихмарине проигрывал аж вчетверо. И что-либо поделать с этим не представлялось возможным по причине сильнейшего сопротивления Рейхстага в плане выделения все новых средств на постройку новых кораблей. Но в дальнейшем ситуация обещала становиться все хуже и хуже, ведь островитяне, по сообщениям разведки, уже заложили первую пару больших многобашенных крейсеров с двенадцатидюймовками, тогда как четверка построенных для его флота русскими броненосных крейсеров несли всего лишь 210-мм пушки и только несколько увеличенный «Фон-дер-Танн» мог похвастать аж восемью 240-мм орудиями главного калибра. Да, пятерки этих крейсеров могло вполне хватить для противостояния полудюжине английских потомком русской «Славы». Но вот остальные немецкие броненосные крейсера, построенные при жесточайшем финансовом ограничении, являлись для английских одноклассников исключительно мальчиками для битья, отчего отпускать их далеко от броненосцев не представлялось возможным. И, тем не менее, именно в ближайшие пару лет у его страны еще оставался шанс на равных померяться силами с англичанами. После же шансы на удачное завершение такого предприятия, как война за колонии, принимались падать все ниже и ниже с каждым новым годом.

— Эх, и чего Ники не хочет раздавить этих зазнавшихся лайми совместным ударом, — принялся вслух жаловаться на свою жизнь Вильгельм II. — С его оставшимися броненосцами и крейсерами мы и вовсе могли превзойти англичан, тем более что успевших повоевать офицеров у него едва ли не половина флота. Да и французов сразу можно было бы выкинуть из уравнения в обмен на обещание не трогать их вовсе. Во всяком случае, в ближайшие лет десять. Но ведь как хитер племянник. Хитер! Всех умудрился обмануть со своей кораблестроительной программой! И ведь он тогда совершенно не врал, говоря о намерениях лишь защищать свои территории. А то, что защита может быть очень гибкой, никто и не подумал. Вот и трясутся нынче англичане, узнав настоящие характеристики четверки новых русских больших крейсеров, что по весу бортового залпа превосходят любой из их линкоров. Да и моих тоже. Заполучить бы этих красавцев! Тогда и воевать не страшно. Такие корабли точно смогут парализовать все торговое судоходство в любом океане. Да ведь не уступит. И так он своих моряков сильно обидел с продажей старых броненосцев. Новой сделки ему точно не простят. А ведь года через три он получит еще не менее восьми линкоров. И тогда точно придется пересматривать все планы. Слишком уж сильным станет русский флот на Балтике, чтобы оставлять его за спиной. Не-е-е-т, — протянул последнее слово кайзер, — надо решать здесь и сейчас. Иначе другие решат за меня.

Примечания

1

ИДА — изолирующий дыхательный аппарат.

2

СУАО — система управления артиллерийским огнем.

3

Подобный осколочный снаряд появился в реальной истории лишь в 1907 году по результатам Русско-Японской войны.

Content

Константин Буланов
Вымпел мертвых
Книга 4
Балтийские патриоты

Пролог

Глава 1 Казус белли

Глава 2 Молот и наковальня

Глава 3.1 Незваные гости

Глава 3.2

Глава 4 Кто не спрятался, я не виноват

Глава 5.1 У пограничной реки битва или опять Ялу

Глава 5.2

Глава 6.1 Последний шаг, он трудный самый

Глава 6.2

Глава 7 Железо и люди

Эпилог

Примечания