Ричард Кадри

Убить Мёртвых

Сэндмен Слим — 2

Для Г и К

Где живо мёртвое, мертво живое,

Где чудищ отвратительных родит

Природа искажённая, — одних

Уродов мерзких; даже страх людской

Таких не мог измыслить…

«ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ», КНИГА 2

Я не хочу достичь бессмертия своими творениями; я хочу достичь бессмертия тем, что не умру.

ВУДИ АЛЛЕН

Представь, как с криком:

«С первым апреля!» пихаешь посох в задницу носорогу, надеясь, что носорог сочтёт это забавным. Примерно столько же весёлого и в охоте на вампира.

Лично я ничего не имею против пожирателей саванов[1]. Они просто ещё один вид наркоманов в городе наркоманов. Поскольку большинство из них начинали как гражданские, соотношение приличных вампиров к полным ублюдкам примерно такое же, как и среди обычных людей. Хотя прямо сейчас я охочусь на того, кто пытается получить нобелевскую премию, стараясь с головой залезть мне в задницу. Это не слишком весёлая работа, но она оплачивает счета.

Этого вампира зовут Элеонора Вэнс[2]. На отксеренной фотографии из паспорта, которую дал мне маршал[3] Уэллс, она выглядит лет на семнадцать. Наверное потому, что так оно и есть. Тип симпатичной белокурой чирлидершы с большими глазами и той самой улыбкой, из-за которой дотла сгорела Троя. Плохие новости для меня. Все юные вампиры — мудаки. Это часть их должностных обязанностей.

Я люблю старых вампиров. Стопятидесятилетние, двухсотлетние — они прекрасны. Самые умные из них в основном придерживаются трюков Эль Омбре Инвисибель[4], которые городские монстры вырабатывали веками. Они питаются лишь тогда, когда это необходимо. Когда не охотятся, они скучны — по крайней мере, на сторонний взгляд. Они выглядят как менеджер среднего звена или парень из винной лавки на углу. Что мне больше всего нравится в старых кровососах, так это то, что, когда ты загоняешь одного из них в угол, и он знает, что пришло время стать кормом для гроба[5], они ведут себя как славные раковые больные из телефильмов. Всё, чего они хотят — это умереть спокойно и с долей достоинства. Юные вампиры — не особо.

Все юные же выросли на видео «Слэйер»[6], фильмах «Лицо со шрамом», «Хэллоуин» и примерно миллионе часов японских анимэ. Все они считают себя Тони Монтаной[7] со световым мечом в одной руке и бензопилой — в другой. Элеонора, сегодняшняя нежить свидания мечты — тому хороший пример. У неё самодельный огнемёт. Я знаю это, потому что когда она пальнула по мне в гараже, то поджарила мне бровь и левый рукав моей новой кожаной куртки. Десять к одному, что она нашла схемы в Сети. Почему вампиры не могут просто качать порнушку, как обычные малолетки?

Сегодня воскресенье, примерно без четверти шесть вечера. Мы в Даунтауне. Я следую за ней по Саут-Хилл Стрит в сторону Першинг-сквер. До неё с полквартала. Элеонора носит длинные рукава и зонтик для защиты от солнца. Она весело прогуливается, словно воздух принадлежит ей, и все должны платить роялти, чтобы дышать. Только она не совсем на расслабухе. Я не могу считать сердцебиение или изменение дыхания соковыжималок, потому что ни того, ни другого у них нет. И она слишком далеко, чтобы увидеть, расширены ли у неё зрачки, но её голова непрерывно движется. Микроскопические подёргивания влево-вправо. Она пытается оглядеться, не глядя по сторонам. Надеясь засечь мою тень или отражение. Элеонора знает, что не убила меня в гараже. Элеонора — умная девочка. Ненавижу умных мёртвых девочек.

На углу Третьей улицы Элеонора выталкивает плечом старушку и, вероятно, её внука на дорогу перед тягачом с платформой с экскаватором. Водитель бьёт по тормозам. Старушка на земле. Знак для криков и визга шин. Знак для толпящихся вокруг и тычущих пальцем баранов, и спешащих на помощь Капитанов Америка. Они вытаскивают старушку с ребёнком обратно на тротуар, что здорово для тех, но ничем не помогает мне. Элеонора исчезает.

Но найти её несложно. Должно быть, человек пятьдесят видели, как она это проделала, и половина из них показывали пальцем, что она рванула по Третьей, прежде чем свернуть на Бродвей. Я бросаюсь вслед за ней. Я быстр, чертовски быстрее пытающихся догнать её плоскостопных гражданских, но не такой шустрый, как вампир. Особенно тот, который потерял зонтик и хочет убраться с солнца прежде, чем превратится в жареную курицу.

Когда я добрался до Бродвея, она исчезла. По воскресеньям эта часть города не так многолюдна. У меня широкий обзор в обоих направлениях. Никаких бойких блондинок, бегущих по улице в языках пламени. Здесь в основном магазины и офисные здания, но все офисы и большинство магазинов закрыты. Несколько дверей в маленькие магазинчики открыты, но Элеонора слишком умна, чтобы загнать себя в угол в одной из этих крошечных коробок для крекеров. Есть лишь одно место, куда отправится умная девочка.

И сказал Бог: «Да будет Свет и дешёвая китайская еда на вынос», и появился Большой Центральный Рынок. Это место располагалось на Южном Бродвее ещё до того, как разделились континенты. Часть мяса, которое они кладут в буррито и говядину по-сычуаньски, и того старше. Мне кажется, я раз видел отпечатки зубов Фреда Флинтстоуна[8] на рёбрышках гриль.

Внутри меня осаждают тако и пицца. Слева от меня винный магазин, а у дальней стены — мороженое. Все известные человеку специи смешались с запахом пота и готовящегося мяса. Не так много народу в это время дня. Некоторые магазины и киоски уже подсчитывают чеки. Я не вижу Элеонору ни в центральном проходе, ни в боковых. Начинаю с середины, поворачиваю направо и прохожу мимо рыбной палатки. Устанавливаю контакт. Прислушиваюсь, принюхиваюсь, ощущаю движение воздуха, стараюсь уловить малейшие вибрации эфира. Я становлюсь лучше в подобном виде охоты. Сидящего в засаде хищника, в отличие от моих старых движений тираннозавра-со-стояком, которые были хороши для арены, но совсем не годились для улиц Лос-Анджелеса.

Утончённая хота. Действуя по-взрослому, я в самом деле иногда скучаю по аду.

Папа-турист спрашивает меня, как им вернуться отсюда на шоссе в Голливуд. Я его игнорирую, и он что-то бормочет о своих налогах и почему нам не хватает копов, чтобы вычистить этих наркоманов.

Уже шесть месяцев прошло с новогоднего джем-сейшна в Авиле, а я всё ещё не привык к этому месту и людям. Во многих смыслах гражданские хуже жителей ада, потому что демоны по крайней мере знают, что они жалкие мешки дерьма со скотобойни. Всё больше и больше мне хочется, чтобы одному из этих смертных типов довелось столкнуться лицом к лицу с вампиром, ведьмой или шизанутым демоническим элементалем. Не призрачный проблеск в темноте, а необходимость глядеть прямо в красные мясорубочные глаза зверя, жаждущего душ безнадёжно невежественных.

Будь осторожен в своих желаниях.

Сверху льётся длинная оранжевая струя огня, а вот и Элеонора, стоящая поверх витрин из стекла и хрома у киоска со специями. Рабочий конец огнемёта — это маленькая штуковина, не больше полуавтоматического пистолета 45-го калибра[9]. Трубка от пистолета идёт к рюкзаку Астробоя[10], в котором хранятся газ и топливо.

Элеонора ведёт рукой по широкой дуге, поджигая товары, вывески и спины нескольких застывших с отвисшими челюстями рабочих рынка. Она улыбается нам сверху вниз. Демоническое дитя Энни Оукли[11] и Чарли Мэнсона[12], заведённая этим сладким особенным адреналином предчувствия убийства.

Затем она спрыгивает и бежит с тихим булькающим смехом, словно озорная шестилетка. Я бросаюсь вслед за ней, забегая всё глубже на территорию рынка. Она маленькая и быстрая, и секунду спустя сворачивает налево, пробегает по дальнему проходу, и поворачивает обратно к Бродвею.

Я не могу ни поймать её, ни отрезать путь, но у продуктовой палатки стоит пустая тележка. Я пинаю её ногой, отправляя через пустую обеденную зону. Летят столы и стулья. Тележка врезается ей в ноги в конце прохода, впечатывая её в прилавок «Гранд Сентрал Ликёр». Внезапно идёт дождь из стекла и «Патрон Сильвер»[13]. Как по команде, люди начинают кричать.

Элеонора снова на ногах за секунду до того, как я успеваю схватить её. Она больше не улыбается. Её левая рука изогнута под странным углом, а чуть ниже локтя торчит обломок кости размером с ножку индейки. Она поднимает огнемёт, но я двигаюсь прямо на неё. Я не собираюсь тормозить. Вместо этого ускоряюсь. Она нажимает на спусковой крючок, и меня заливает огонь.

Миллисекунду спустя я врезаюсь в неё. Я ничего не вижу, но знаю, что это она, потому что она единственная в магазине достаточно лёгкая, чтобы так летать. Моё зрение проясняется, но даже мне не хочется видеть этого. Когда она нажала на спусковой крючок, чтобы окатить меня из шланга, всё спиртное на её одежде и полу вспыхнуло. Элеонора — эпилептическая кукла театра теней, выписывающая пируэты в огненном озере виски.

Вампиры не кричат, как обычные люди. Я не знаю, как они вообще кричат без лёгких, но когда они дают волю чувствам, то это похоже на звук несущегося без тормозов поезда, наложенный на визг миллиона дерущихся кошек. Вы ощущаете его до почек и костей. Туристы ссутся и блюют от этого звука. Да и хер с ними. Элеонора никак не затихнет. А огонь начинает распространяться. Вспыхивает смазка на решётках соседних продуктовых магазинов. Взрывается баллон с пропаном, приводя в действие систему пожаротушения. Когда я оглядываюсь, Элеонора уже бежит с рынка обратно на Бродвей, всё ещё охваченная пламенем.

Гнаться за горящей девушкой по городской улице намного сложнее, чем это звучит. Гражданские как правило останавливаются и глазеют, что превращает их в кегли для боулинга. Медлительные скулящие кегли для боулинга. Можно подумать, что на каком-то примитивном животном уровне им хочется убраться к чёрту с пути горящей школьницы, кричащей достаточно громко, чтобы трескались окна магазинов и преследующего её тупого сукиного сына. Не то, чтобы я делал это ради них. Я занимаюсь этим ради денег, но они всё равно получают из этого выгоду.

Когда Элеонора перебегает Пятую улицу, она уже не горит. Она кусок тёмной вяленой говядины, кукла Барби, бегущая на обугленных ножках палочника.

Впереди заброшенные развалины кинотеатра «Рокси». Холл и зоны маркиз[14] были превращены в рынок под открытым небом. Элеонора мчится мимо стоек с поддельными футболками и токсичными резиновыми сандалиями. Проламывается прямо сквозь кусок фанеры трёхсантиметровой толщины, привинченный к дверям кинотеатра на том месте, где раньше было стекло. Я следую за ней внутрь, но задерживаюсь у выбитой двери, давая глазам привыкнуть к темноте.

Разумным оружием для подобного места был бы на’ат, но мне хочется из чего-нибудь пострелять. Кроме того, Элеонора не может знать, что такое на’ат, так что он не напугает её так, как мне хочется. Некоторое время назад я отправил в отставку Кольт Нэви[15] и заменил его на охотничий пистолет Смит и Вессон .460[16]. Эта штуковина такая большая и злая, что ей даже не нужны пули. Встав на стул, я мог бы забить ей Годзиллу до смерти. Пушка заряжена через один тяжёлыми патронами .460 и укороченными патронами для дробовика .410[17], все покрыты моим особым соусом Спиритус Дей[18] — серебро, чеснок, святая вода и красная ртуть. Он вмещает всего пять зарядов, но делает свою работу достаточно хорошо, чтобы мне никогда не приходилось перезаряжать его.

Когда вы идёте в куда-то вслепую, не зная плана или того, что ждёт внутри, место, в котором, как вы знаете, нравится болтаться Таящемуся, умный парень помедлит, обойдёт периметр и поищет ловушки и слабые месте. Я разгорячён, раздражён и спешу, так что это именно то, чего я не делаю. Кроме того, я всего лишь преследую одну тупую маленькую Кентукки фрайд блонди[19]. Теперь, будучи загнанной в угол, она не доставит особых проблем. Ага. Скорее всего именно это и говорили все те агенты ФБР о Бонни Паркер[20] как раз перед тем, как увидеть её «томми-ган»[21].

Внутри кинотеатра сауна. Лопнувшие водопроводные трубы в запечатанном здании. Я не двигаюсь, но потею, как адвокат у врат рая. Пахнет так, словно здесь изобрели плесень. Как, чёрт возьми, Элеонора, девочка из Долины[22], оказалась сквоттером[23] и поселилась здесь? Она не случайно забежала в этот кинотеатр. Она знала, куда направлялась. Судя по звуку разбитых пивных и винных бутылок у меня под ногами, здесь обитают много других людей. Поправка: «обитали», прошедшее время. Алкаши — вот чем, скорее всего, привлекло её это место. Кто не любит бесплатный обед? У меня такое чувство, что здесь уже не так много случайных сквоттеров.

Оказывается, я прав наполовину.

Эти сквоттеры не случайные. Они вампиры. Её друзья. Парень и девушка.

Они спрыгивают с балкона, и парень вламывает мне обрезком бруса между плеч. Я опускаюсь на колени на хрустящее стекло, но перекатываюсь от удара и поднимаюсь с взведённым .460. Тогда в меня врезаются другие друзья Элеоноры. Ещё два парня из-под сидений по обеим сторонам прохода. Я хватаю за горло того, что поменьше, и швыряю во второго. Девушка-вампир бьёт меня сзади и втыкает в руку разбитую бутылку. Я роняю пистолет; слишком темно, чтобы разглядеть, куда он делся. Я ударяю локтем назад и чувствую, как трещит череп девушки. Она подскакивает, как газель, и с воплем перекатывается через два ряда сидений. Это даёт мне секунду, чтобы рвануть по проходу к экрану и создать дистанцию между собой и мёртвыми друзьями Элеоноры.

Именно там меня и поджидала Элеонора. Она не только умна, но и обладает титановыми яйцами. Даже будучи охваченной огнём и пробегая сквозь заколоченные входные двери, она так и не выпустила огнемёт из рук. Когда она раскрывается, остальные кровососы отступают.

Тем выстрелом на рынке она просто представлялась. А это уже «е..ть вас на здоровье, доброй ночи» только для меня. Элеонора нажимает спусковой крючок и не отпускает, пока оружие не пустеет.

Раненый и оглушённый, тем не менее я не настолько туп, чтобы просто стоять на месте. Я ныряю вправо за ряд сидений. Огонь обволакивает их, словно тянется ко мне. Меня обжигает сверху и снизу, и я дымлюсь в кожаной куртке как свиной бургер. Даже когда огнемёт пустеет, горящие сиденья продолжают меня поджаривать, а от удара бруском слишком кружится голова, чтобы двигаться очень быстро. Я, пошатываясь, поднимаюсь по стене и пытаюсь бежать по проходу, но спотыкаюсь о мусорные сугробы и приземляюсь лицом в обёртки от конфет, иголки и банки из-под солодового ликёра[24].

Я превратился в Бастера Китона[25], и Элеонора со своими друзьями получают настоящий кайф при виде того, как я ползаю на карачках. Она обожжена до неузнаваемости, но она — соковыжималка, а они довольно быстро справляются с болью. Как и я, но я ещё далеко. Даже не в одной с ними временно́й зоне. Я сдаюсь и ложусь на липкий сладкий ковёр, чтобы сделать то, что должен был сделать в первую очередь.

Я вжимаю правую руку в разбитое стекло и наваливаюсь всем телом. Зазубренные осколки бутылки глубоко врезаются в мою ладонь, а я продолжаю давить, пока не чувствую, как стекло врезается в кость. Большинству чар не требуется кровь для работы, но немного красной субстанции — это как закись азота для форсажа, когда вы хотите, чтобы колдовство сработало мощно и быстро.

Элеонора берёт брусок у мальчика-кровососа и стучит им по каждому сиденью, направляясь ко мне.

— Эй Спиди Гонзалес[26]. Тебе нравится гоняться? Почему бы мне не пнуть твою голову через дорогу, чтобы ты мог погнаться за ней?

— Задай ему, Нелли. Взгляните на этот кусок дерьма в шрамах. Он слишком уродлив, чтобы пить. Прикончи этого педика.

Это говорит один из парней. Тот, который двинул мне деревяшкой. У него южный акцент. Что-то глубокое, старое и горячее. Практически слышна обволакивающая его слова кудзу[27].

Элеонора говорит: «Заткнись, Джед Клампетт[28]. Джетро[29] ждёт тебя на парковке, чтобы ты отсосал ему».

Все, кроме Джеда, смеются.

Пока Элеонора устраивает «Вечер Импровизации»[30] для своих дохлых друзей, я снова и снова повторяю демонический напев, держа руку на стекле и позволяя крови течь. В этот раз гортанное демоническое бормотание работает в мою пользу. Пропащие ребята[31] считают, что я жалуюсь.

«Зачем ты, мудак, следишь за мной? Тебя послала Мутти? Мама, в смысле? А Папа знает? Всё, что ей нужно, это надеть наколенники[32], и она может заставить его сделать, что угодно».

Из задней части кинотеатра задул начинающийся как бриз ветер, который мчится с балкона и срывает окружающие мёртвый киноэкран гнилые шторы. Как только ветер набирает силу, Элеонора бросает ломать комедию, а остальные замолкают. Теперь они едва держатся на ногах.

Несмотря на то, что я не могу читать мертвых, как живых, у вампиров всё ещё есть мысли, и я ощущаю Элеонорины. Не могу назвать вам её лотерейные числа или имя её котёнка, но могу уловить образы и ощущения. Она перешла от злости к нервозности и двигается от заноса к испугу. Она недостаточно долго была Таящимся, чтобы встречать на своём пути кого-то, обладающего настоящей силой худу[33], и не может понять, что происходит.

И у неё в голове тоже мамочка, чёрный сгусток гнева и страха. Возможно даже, что Элеонора дала себя укусить, лишь чтобы досадить ей. У неё тоже есть секрет. Она считала, что в конечном счёте он её спасёт, но теперь у неё появились сомнения.

По проходу невидимым кулаком проносится порыв ветра, сбивая с копыт и подбрасывая в воздух все их пять задниц. Элеонора теряет брусок и приземляется сверху на меня. Я чувствую запах страха сквозь её сожжённую кожу. Ветер не стихает, нарастая от урагана «Катрина» до выхлопа космического челнока.

Элеонора изо всех сил отталкивается от меня.

— Это он! Он это делает! — кричит она. — Что нам делать?

Джед Клампетт отрывает задницу от пола и ползёт ко мне, в качестве опоры используя спинки сидений. Я изменил заклинание, но он этого ещё не заметил.

Ветер с аэродинамической трубы меняется на крутящийся смерч. Я с трудом поднимаюсь на колени и сбрасываю кожаную куртку. Смерч отрывает от пола ковёр, подбрасывая в воздух целое облако битого стекла. Осколки кружат вокруг нас миллионом сверкающих бритвенных лезвий, что лишь раздражает Элеонору и её друзей. Они отмахиваются от стекла, словно от мух. Каждый из сотни их порезов заживает быстрее, чем наносится следующая сотня. Но и мне тоже достаются порезы. И вот несколько секунд спустя я уже фонтан у отеля «Белладжио», а всё это битое стекло исполняет синхронное плавание у меня в крови.

Когда я начинаю истекать кровью, кружащийся воздух становится розовым, что Джед и его подружка находят чертовски истеричным. Они высовывают языки и ловят капли моей крови, как дети снежинки. Спустя десять секунд оба уже кричат и раздирают ногтями себе горло. Затем это начинают ощущать и остальные трое. Они пытаются бежать, но ветер и стекло повсюду. Здесь теперь один большой кухонный комбайн, распыляющий мою испорченную кровь им в глотки и на миллионы ран.

Элеонора уже выглядит как чикен макнаггетс, так что трудно сказать, что происходит с ней, но остальные начинают шипеть и светиться изнутри, словно на спор проглотили аварийные дорожные факелы. Вот что происходит с вампирами настолько тупыми, чтобы напиться ангельской крови.

Через некоторое время они затихли, а затем быстро и жарко сгорели. Людской вариант флэш-бумаги[34]. Они несколько секунд шипят, и ужариваются до мелкого серого пепла. Я рычу конец заклинания, и воздух успокаивается. Все вампиры, кроме Элеоноры, мертвы. Во время смерча она сидела на корточках и держалась за меня. Моё тело в достаточной мере преграждало путь ветру, чтобы она смогла выжить. Но с трудом. Она шевелит потрескавшимися губами, словно пытается что-то сказать. Я подношу поближе ухо.

— Когда увидишь Мутти, передай ей, что мне жаль. Я сделала то, что сделала, лишь чтобы напугать её, как она иногда пугает меня и Папу.

Когда тебя нанимают убить кого-то, последнее, чего ты хочешь, это чтобы тебе пришлось отпускать им грехи. Вы хотите, чтобы они умерли быстро, а не лежали, прося вас побыть психотерапевтом. Хуже того, вы не хотите слышать ничего такого, что могло бы заставить вас чувствовать к ним жалость. Мне не нужны материнской травмы Элеоноры. Она такое же чудовище, как и я; но я хочу, чтобы она была мёртвым чудовищем, как и её друзья. Она отпускает мою ногу и делает вздох «скажи спокойной ночи, Грейси»[35]. Пару минут назад я хотел насадить её на вертел, и пока она будет гореть, жарить на ней маршмэллоу[36]. Теперь я закрываю рукой ей глаза и достаю чёрный нож.

— Не шевелись.

Я вонзаю лезвие ей между рёбер. Один чистый, хирургический, безболезненный укол прямо в сердце. Элеонора замирает, ярко вспыхивает и обращается в прах. Мёртвая девочка наконец-то мертва.

Я оглядываюсь вокруг, быстро составляя мысленную карту тел и проверяя, что мы всё ещё одни. Я слышу голоса снаружи. Теперь, когда ветер стих, какой-нибудь любопытный гражданский скоро сунет сюда нос. Мне нужно работать быстро.

Одежда Элеоноры практически исчезла, но я быстро обыскиваю её. На ней наполовину вплавившийся в её почерневшую грудь золотой медальон. С её пальцев упала пара колец со стразами, так что я забрал их. В карманах нет денег, зато есть плоская металлическая штуковина размером с пряжку ремня для родео. Одна сторона чистая. На другой — рычащий демон в окружении жуткого чудовищного алфавита. Хлам. Готские побрякушки. Ещё одна проблема с малютками Лугоши[37]. Друзья Элеоноры являлись безмозглыми беспризорниками, а она недостаточно долго была вампиром, чтобы какие-нибудь образованные кровососы подсказали ей, кем она являлась на самом деле. Смерть в стильных сапожках. Дьявольская восьмицилиндровая кукла, которая может взорваться, как крылатая ракета и укусить, как бронебойная акула. Глупенькая бестолковая малышка. Возможно, если бы она не разозлила того, кто вынудил Золотую Стражу объявить охоту, у неё было бы достаточно времени, чтобы выяснить это.

Доброй ночи, Элеонора. Уверен, что Мутти прощает тебя, и может даже скучает по тебе. Пока не узнает, чем ты занималась эти последние несколько недель. От меня она точно этого не узнает.

Я ещё раз бросаю взгляд на пряжку от ремня вурдалака. Она тяжёлая, как металлическая, но края со сколами, как у старого фарфорового блюдца. Даже самый тупой скупщик краденного в Лос-Анджелесе не дал бы за неё и десяти центов. Я швыряю её в темноту вместе с остальным хламом и принимаюсь за друзей Элеоноры, обшаривая их карманы, сумки и рюкзаки. Это не Таящиеся из Беверли-Хиллз[38], а лишь кучка попрошаек из Даунтауна[39], так что мне точно не светят королевские драгоценности. И всё же, сейчас туристический сезон, так что здесь примерно три сотни наличными, которые не сгорели, когда они обратились в пепел. Несколько косяков, корешков билетов в кино, ключи от машины, презервативы и ювелирные изделия для Элеоноры. Я выбрасываю всё, кроме драгоценностей и наличных. Грабить покойников может показаться жестоким, но это барахло им больше не требуется, а Стража не оплачивает сверхурочные. Кроме того, убивать монстров — моя основная работа. Вот как я на это смотрю — я ворую у мёртвых, как обычные люди прихватывают стикеры для заметок[40] по дороге из офиса.

Я выхожу на солнце и делаю вдох, чтобы очистить лёгкие от жирного дыма от сгоревшей плоти и пепла от тел. Я сижу на корточках, опустив голову и прислонившись спиной к сломанной двери кинотеатра, и просто дышу. Моё лицо и грудь покрыты тёмными кровоподтёками и изрядно перепачканы кровью, так что я выгляжу так, словно занимался борьбой сумо в кимоно из колючей проволоки. Моя обожжённая рука, которой досталось в гараже от Элеоноры, начинает шелушиться чёрной кожей. Когда я поднимаю голову, с меня не сводят глаз дюжина лиц, в основном пожилых мексиканок, держащих в руках футболки и оранжево-розовые шлёпанцы.

Я встаю, и женщины делают шаг назад, будто исполняют «Лебединое озеро». На вешалке в конце ближайшей стойки висит контрафактная футболка «Зловещие мертвецы». Я беру её. Женщина у рыночного кассового аппарата держит в руках неоткрытую бутылку воды. И её я тоже беру, и даю женщине двадцатку из тех наличных, что забрал у пожирателей саванов.

— Грациас[41], — говорю я.

— Де нада[42].

Она нервно кивает мне, к её лицу приклеена широкая улыбка «пожалуйста, убирайтесь отсюда к чёрту, пока мой мозг не взорвался». Я снимаю окровавленную рубашку, швыряю в мусорное ведро рядом с её кассой и надеваю новую рубашку. Прежде чем вернуться в кинотеатр, приканчиваю воду в три больших глотка.

В темноте зажигалка Мейсона вспыхивает с первой попытки, и как раз в тот момент, как сигарета начинает светиться, я слышу сирены.

Женщина из-за прилавка суёт голову в дверь.

— Эй, мистер.

Она указывает на улицу.

— Спасибо. Я слышу.

Она машет мне руками проваливать.

— Просто иди. Нет здесь неприятность.

— Здесь полно неприятностей, — говорю я ей, указывая внутрь кинотеатра, где оставил тела.

— Лос вампирос? — Нет неприятность. Беспокоить только туристас и пендехос[43].

Итак, они знали о стае. Лос-Анджелес из тех городов, где уживаются все. Эти дамы трудятся в дневную смену, а лос вампирос работают по ночам. Пока не тырят шлёпанцы, нежить, по всей видимости, является довольно приличными соседями. Грабители и дилеры научились держаться подальше. Чёрт, пока ты 24/7 носишь толстый шарф, это может быть одна из самых безопасных улиц Лос-Анджелеса.

Стоящая в дверном проёме женщина оборачивается к кому-то снаружи. Я слышу, как они общаются, но на самом деле не слушаю. Голос копа громкий и чёткий, и я знаю, о чём он спрашивает. Я достаю из кармана телефон, иду к телу Элеоноры и делаю подтверждающий ликвидацию снимок. Когда возвращаюсь в вестибюль, коп уже входит, держа руку на «Глоке». Увидев меня, он тянется к пистолету. Он довольно ловок, но для такой игры его тело совсем не подходит. Он много трудился над ним в тренажёрном зале, демонстрируя впечатляющие медленные мышцы[44], добиваясь сходства с Терминатором. Вероятно, он в состоянии выполнить подлый удушающий захват, но, держу пари, что даже эти старушки снаружи смогли бы его опередить. Я швыряю окурок, и тот отскакивает от его груди ещё до того, как он поднимает пистолет до уровня пупка.

Он кричит: «Замри!». Но я уже ускользаю в тень.

Попасть к Уэллсу — это всегда танец с бубнами. У ворот парни в костюмах проводят тщательный досмотр и проверку документов. Сканируют мою фотографию и отпечатки пальцев. Соскребают клетки с тыльной стороны руки для быстрого анализа ДНК и подтверждения вида. Затем им нужно позвонить внутрь для верификации, потому что у их ворот из тени может появиться ещё один парень.

Сегодня у ворот дежурят два агента. Один из них — обычный румяный новичок, который всегда у этих дверей, а второй — Дремлющий. Медиум на службе. Конкретно этот молод почти как охранник. Он тоже честолюбив. Я чувствую, как он оценивает меня. Большинству людей не нравится, когда читают их мысли. Меня это не беспокоит.

Когда я был ребёнком, то однажды взял на заднем дворе острый кусок дерева и ударил им одного из доберманов наших соседей. Пёс гнался за мной аж до конца квартала, а когда отстал, у меня по всей левой икре были кровоподтёки и окровавленные отметины от зубов. Мой отец был на подъездной дорожке, чиня старую «Импалу» моей матери, и всё это видел. Когда я спросил, почему он не остановил собаку, когда та кусала меня, он ответил: «Потому что ты это заслужил».

— Как звучала та фраза в «Мальтийском соколе»?[45]

— Прошу прощения? — спрашивает охранник. На его бейджике написано «Хьюстон».

— Богарт говорит: «Чем дешевле мошенник, тем цветастее его болтовня». Вы когда-нибудь думали об этом, обшаривая людей?

— Сэр, мы просто делаем свою работу.

— В курсе. Вот уже полгода я почти каждую неделю прихожу сюда. Ты в четырёхсотый раз очень тщательно рассматриваешь мои отпечатки пальцев и говоришь с тем же парнем внутри, который всегда даёт тебе один и тот же ответ. И меня всегда приглашают войти, верно?

— Сэр, мы должны установить вашу личность. Это обычная процедура.

— Ты знаешь, кто я такой. Или здесь появляется много людей, покрытых кровью и могильной пылью?

Это последнее заводит Дремлющего. Бездоказательное заявление личности. Кошачья мята для ищеек-медиумов. Я чувствую их, когда они просовывают свои призрачные пальцы мне в череп. Те щекочут у меня за глазами.

Есть два основных способа реагировать на шпика. Ты можешь отступить и очистить разум. Называть по именам всех президентов или пробегаться по таблице умножения.

Другой способ реагировать на медиумов, это приветствовать их. Открыв все двери и окна и приглашая в глубины своего разума. Затем хватай их за горло и тащи прямиком в Ад. Ну, я так поступаю. Это не обязательно. Дело в том, что как только вы завели их в свое сознание достаточно глубоко, то становитесь тем, кто сидит за рулём, а они оказываются пристёгнутыми к детскому креслу сзади.

Я устраиваю им грандиозную экскурсию по Даунтауну. Начинаю с первых дней в Аду, сплошное отвращение и паника. Даю им вкусить изнасилования психики. Эксперименты и выставки Человека-слона. Побыть лисой на конной охоте в лесах освежёванных пылающих душ. Затем несколько ярких моментов с арены. Убийства, одиннадцать лет убийств. Я даю им полное представление о том, что такое быть Сэндменом Слимом. Большинство из них не заходят так далеко.

Этому Дремлющему хватает моей первой недели в Даунтауне, когда пьяный демон-охранник вскрыл меня и попытался вытащить кишки, так как слышал, что именно там люди прячут свои души. Но я не даю Дремлющему так легко отделаться. Я держу его внутри достаточно долго, чтобы он почувствовал, как я убегаю от соседской собаки и оказываюсь с изжёванной ногой.

Когда я отпускаю его, Крисвелл вылетает из моей головы, словно гусь из реактивного двигателя. Он задыхается и вот-вот расплачется, когда связь наконец рвётся.

Хьюстон хватает его за плечо.

— Рей, ты в порядке?

Рей его не слышит. Он смотрит на меня.

— Зачем? — спрашивает он.

— Потому что ты это заслужил.

Рей достаёт из куртки ключ-карту, проводит ей над магнитным считывателем, и ворота распахиваются.

Проходя через них, я оборачиваюсь.

— Знаете, мне нет необходимости этого делать. Я мог бы выйти из тени по эту сторону ограды и не общаться с вами, мудаками. Но я стараюсь вписаться здесь, поэтому вежлив и пытаюсь играть по вашим правилам. Вы могли бы отрезать мне крошечный кусочек поблажки.

Я направляюсь к складу. Хьюстон продолжает спрашивать Рея, что случилось, а Рей не перестаёт твердить ему отъебаться. Интересно, Рей просто медиум-считыватель или ещё и проектор, и какую часть экскурсии он покажет Хьюстону, чтобы тот заткнулся?

Уэллс орёт на меня, когда я ещё на середине склада, так что все оборачиваются и видят, что я напоминаю тренировочный манекен палача.

— Проклятье, сынок. Ты по дороге сюда задержался, чтобы выпотрошить оленя, или всё это проделала та маленькая девочка?

Я поднимаю почерневшей рукой сгоревшую куртку.

— Твоя маленькая девочка сделала вот это. А остальное — работа четверых её дружков.

— Там стая?

— Была. Пятеро.

— Это не вяжется с данными нашей разведки.

Я достаю из кармана куртки четыре бумажника и швыряю их на стол.

— Вот твоя сраная разведка.

Уэллс рявкает: «Следи за языком».

— Я забрал это у приятелей Элеоноры. На них всё ещё их пепел. Может, и отпечатки.

— А как насчёт Элеоноры?

Я достаю сотовый из заднего кармана, тыкаю на фотоальбом и подношу так, чтобы Уэллс видел экран.

Он хмурится.

— Что ты с ней сделал?

— У глупышки был огнемёт. Она объе..лась — в смысле, облажалась, и подожгла себя. Затем выбежала под прямые солнечные лучи. Я был бы счастлив по-тихому забрать её сердце, но ей нужно было превратить всё в день Д.

— Останки всё ещё на месте?

— Ага.

— Мы пока обеспечим там охрану. Уборка не является приоритетом, если стая была зачищена.

— Я больше никого там не видел, да и они не похоже было, чтобы кого-то ещё ждали. По всей вероятности, это все, но не дам сто процентов. Как я уже сказал, я вошёл, полагая, что это там одна девочка.

— Мне нужна копия этой фотографии. Отправь по электронке на мой аккаунт.

— Только что.

Уэллс не глядит на меня. Он надевает нитриловые перчатки и исследует бумажники.

Он говорит: «Они пусты».

— Правда?

— Было что-то внутри, когда ты их нашёл?

— Откуда я знаю? Я убивал вампиров, а не проверял их документы. Я видал множество Таящихся, не пользующихся деньгами. Всё, что хотят, они крадут.

— Тогда зачем носить бумажник?

Дерьмо. Тонко подмечено.

— Спроси у психиатра. Мне платят за убийство всяких тварей.

— Верно.

Он поворачивается к стоящей справа от него женщине-агенту.

— Сложите их в сумку и отнесите вниз для идентификации.

— Да, сэр.

Уэллс машет мне следовать за ним. Мы направляемся через весь склад.

Мне нравится движуха штаб-квартиры Золотой Стражи. Здесь всегда есть что-то интересное, чтобы заценить и подумать о краже. Группа агентов в костюмах тайвек[46] и респираторах с помощью автопогрузчика запихивает массивного каменного идола в кузов грузовика. Идол лежит на спине и оттуда, где я стою, это сплошные щупальца и груди, но готов поклясться, что пока они опускают идола, некоторые щупальца слегка шевелятся. На другой стороне сварщики дорабатывают автомобили. Агенты достают из ящиков и изучают новое оружие. Один парень, такой же тощий, обтянутый кожей и выглядящий таким же старым, как мумия короля Тута[47], бродит по этажу и окропляет всё святой водой.

— Какой будет бонус за то, что я разобрался с четырьмя лишними кровососами?

— Судя по виду этих бумажников, мне кажется, что ты уже получил свой бонус.

— Тебе так кажется? Если я случайно и нашёл что-то на месте преступления, поверь, это едва хватит, чтобы покрыть расходы на замену куртки. Кроме того, с такой плохой разведкой, я заслушиваю дополнительных денег просто из принципа.

— Правда?

— Если только ты не знал, что находилось внутри этого здания.

Уэллс остановился и посмотрел на меня.

— Ещё раз?

— Если только ты не знал, что там стая, но отправил меня искать одну неопытную девочку. Разве не так ты бы сказал, если б подставил кого-то?

— Ты спрашиваешь или утверждаешь?

— Как там твоя подружка внизу?

— Не говори о ней так.

Всякий раз, как я упоминаю Аэлиту, Уэллс уходит в оборону. Он к ней неравнодушен, но ангел немного не в его лиге.

— Лады. Как поживает мисс Аэлита? Здорова? Счастлива? Не видал её с самой Авилы.

Аэлита — своего рода ангел сержант-инструктор. Она руководит Золотой Стражей, небесными пинкертонами[48]. Она знает, что я нефилим, и у неё для меня есть миленькое прозвище: «Мерзость». Я почти уверен, что ей хочется видеть меня мёртвым.

— Уэллс, ты послал конфеты и цветы на День Святого Валентина? Знаешь, это не возбраняется. Он был святым.

У него звонит телефон. Он отходит в сторону и тихо говорит в трубку. Мне кажется, что у ангела пылают уши.

Уэллс кивает и убирает телефон в карман.

— Тебе дают бонус в размере двадцати процентов к следующему чеку.

— Двадцать процентов? По-твоему, я кто, ваш официант? Я принёс пять вампиров, а не БЛТ[49].

— Двадцать процентов — это то, что я уполномочен предложить. Бери или откажись.

— Беру.

Он достаёт из куртки белый деловой конверт и протягивает мне. Чек за мой последний заказ от Стражи. В Помоне кучка пригородных друидов пыталась воскресить Инвидию, стайку божеств межпространственного хаоса. Те друиды были прикольными. Они выглядели как статисты из «Шоу Энди Гриффита»[50], в одинаковых белых халатах пытающиеся вызвать дьявола. И что ещё забавнее, их план почти сработал. Их сухопарый предводитель Барни Файф[51] находился на расстоянии одного убитого младенца от уничтожения Южной Калифорнии.

Интересно, если бы я слегка промедлил, и Барни смог бы высвободить Инвидию, мы бы действительно смогли заметить разницу?

Я смотрю на чек, а затем на Уэллса.

— Почему ты всё время впариваешь эту хрень?

— Какую? Соблюдаю закон?

— Я фрилансер, а ты вычитаешь всякие налоги и социальное страхование.

— Ты не похож на типа, который вовремя подаёт декларации. Я делаю тебе одолжение.

— Я не плачу налоги, потому что меня не существует. Ты полагаешь, я собираюсь в шестьдесят пять подать на соцобеспечение?

— Тебе захочется подождать до семидесяти. Дополнительные льготы того стоят.

— Я ничего не жду. Официально я мёртв. Почему я плачу всё это дерьмо собачье?

— Я велел тебе следить за языком.

— Пошёл ты на хер, мисс Манеры. Заставляешь меня убивать для тебя, а затем лишаешь меня денег.

— Эти деньги принадлежат правительству. Оно финансирует то, чем мы здесь занимаемся. Не нравится — баллотируйся на выборах.

Я не хочу никуда баллотироваться. Я хочу запихнуть этот жалкий чек-дешёвку так глубоко Уэллсу в задницу, чтобы он смог прочесть код банка обратной стороной глаз.

Но «Макс Оверлоуд» в настоящее время переживает трудные времена, а я не хочу, чтобы пришлось искать другое место для проживания. В Лос-Анджелесе домовладельцы не хотят, чтобы у вас были домашние питомцы. Что мне делать с дымящей как паровоз отрубленной головой? Гордость — это хорошо, но только деньги заставляют работать свет и душ.

Я наблюдаю за сварщиками, работающими на другом конце склада, поэтому мне не нужно смотреть на Уэллса, пока я складываю чек и кладу его в карман.

— В самом конце времён, когда ваша сторона проиграет, я хочу, чтобы ты вспомнил этот момент.

Уэллс сужает глаза.

— Почему?

— Потому что Люцифер, наёбывая тебя, не ждёт от тебя благодарности. Вот почему он победит.

Уэллс с минуту разглядывает пол. Закладывает руки за спину.

— Знаешь, когда я рос, моя мама много смотрела христианское телевидение. Торгаши адским огнём и серой рассказывают библейские истории и вопят о вечных муках, чтобы заставить дураков и стариков посылать им чеки с социального пособия. Я никогда особо не обращал на них внимания, но однажды, откуда ни возьмись, один этот пожилой морщинистый проповедник начинает рассказывать то, что называет персидской притчей. Так вот, это странно для баптистского привирателя Библии.

— Знаете, некогда в древней Персии в маленькой деревушке близ Кума жил человек с проблемами.

— Это история из твоего детства? Потому что я не хочу слышать о том, как вы с папой катались по бездорожью.

— Заткнись. Однажды этот человек с проблемами встал с постели, чтобы поработать на своих полях, и, может, его убили, а, может, он просто продолжал идти, но больше о нём никто не слышал. Когда человек выходил, солнце светило сквозь дверь и отбросило его тень на стену у домашнего очага или как он там назывался. Когда жена и дети этого человека вернулись домой и обнаружили дом пустым, жена увидела тень мужа и спросила, что это. Тень ответила: «Мужчина ушёл и стал для этого дома тенью. А я — тень этого человека, которая не ушла, а останется здесь». Тень осталась, а со временем стала человеком, и они с женщиной и её детьми жили вместе долго и счастливо.

Уэллс складывает руки вместе, словно в молитве. У меня мурашки по коже при виде этой его стороны.

— Позже, когда я услышал, что Золотая Стража была основана в Персии, я понял, что в тот день Бог говорил со мной через телевизор. Он говорил мне, что именно здесь я и должен находиться.

— Эта история даже не имеет смысла, и какое отношение она имеет к тому, о чём мы говорим?

— Это значит, что мы больше тысячи лет выполняем свою работу, так что можешь засунуть своё несогласие куда подальше.

— Маршал, это звучит как грех гордыни. Лучше беги-ка вниз, и пусть мисс Декабрь выпорет тебя. Сними это на веб-камеру и бери поминутную плату. И тебе никогда больше не нужно будет снова брать деньги у правительства.

Уэллс смотрит на меня. У него звонит телефон. Он его игнорирует.

Мне хочется послать его на хер.

— Закончил ныть? Готов поработать? У меня есть ещё кое-что для тебя.

Но мне это нужно.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я хочу, чтобы ты посетил со мной место убийства. Жертва был Саб Роза. Никакого насилия. Просто наблюдение.

— У тебя есть криминалисты. Зачем я тебе?

— Я пока не хочу, чтобы они слишком углублялись в это дело. Мне нужен ты.

— Почему?

— Потому что ты бывал в Аду.

— И что?

— Я хочу, чтобы ты взглянул на тело и сказал мне, что по-твоему это значит.

— Уверен, что это лишь одно тело, а не пять?

— Смешно.

— Я хочу полную оплату.

— Половина. Никто не просит тебя кого-либо убивать.

— Ты тратишь моё драгоценное время выпивки и курения. Мне нужна компенсация.

— Как ты только что отметил, нас финансирует государство. Это означает, что мы работаем по простой и заранее определённой тарифной сетке. Другими словами, глядеть и тыкать пальцем оплачивается не так, как охотиться и убивать.

— Вот что тебе скажу: отправляйся в Чайнатаун, найди клуб под названием «Тень Совы» и найми себе дэдхеда[52]. Эти угрюмые некроманты представляют собой кучку уродов «Сьюзи и Банши»[53] с заниженной самооценкой. Они будут из кожи вон лезть, чтобы помочь федералу устроить магическое шоу на месте убийства.

Уэллс достаёт из кармана телефон, смотрит на имя вызывающего абонента и хмурится.

— Слушай, можешь просто немного посыпать волшебной пыльцой[54] на месте преступления. Сотвори какую-нибудь чёртову магию, которая ничего не сломает, и я смогу добиться для тебя две трети обычной платы. Но это всё.

— Договорились.

Я протягиваю руку. Он подносит к уху телефон, так что ему не нужно её пожимать.

— Встретимся в три часа ночи, когда затишье, и бары закрыты. Я позвоню тебе и скажу адрес.

— Приятно иметь с вами дело, маршал. Наилучшие пожелания хозяйке.

— Убирайся.

На обратном пути я решаю пропустить шоу Рея и Хьюстона, так что проскальзываю сквозь тёмное пятно на стене снаружи склада. Выхожу в переулок через дорогу от «Бамбукового дома кукол».

То, что я полагал будет развлечением на одну ночь — спасение мной мира на Новый год, превратилось в шестимесячную затянувшуюся вечеринку. После того, как я швырнул Мейсона толпе в Даунтаун, казалось, что половина Саб Роза Лос-Анджелеса заявились в «Бамбуковый дом» поцеловать его задницу на прощание. Да так и не ушли. Карлос вполне счастлив. Саб Роза дают большие чаевые в местах для гражданских, где они могут зависать, не оказываясь частью развлекательной программы.

Большинство Саб Роза вы бы никогда не узнали. Они скучно выглядят как люди, являются людьми и изо всех сил стараются затесаться среди других людей, даже если иногда одеваются как денди из девятнадцатого века или жрецы майя. Другие в баре выглядят так, словно сошли с парового дирижабля с Нептуна. Они Таящиеся, и честным добропорядочным Саб Роза не нравится, когда они пачкают мебель в их клубах, поэтому они приходят сюда. Здесь суккубы и трансгендерная ламия[55]. Косматый волк-нагуаль[56] и человек-тигр смеются, словно парни из братства и складывают пирамиду из пивных банок, а затем опрокидывают её. И по новой. Группка белокурых голубокожих школьниц с проглядывающими сквозь косички рожками играет в какую-то азартную игру со скорпионами и чашками из слоновой кости.

Карлос — это главная причина того, почему «Бамбуковый дом кукол» ещё стоит. Он и глазом не моргнул, когда мерзкая половина магического подполья Лос-Анджелеса завалилась к нему, чтобы нажраться в стельку. Если бы Иисус был барменом, Он был бы лишь вполовину так невозмутим, как Карлос. При всей новообретённой прибыли, всё, что сделал здесь этот человек — приобрёл несколько барных стульев, лучшую звуковую систему и вычистил уборные, чтобы они чуть меньше напоминали калькуттский автовокзал. Хорошо, когда есть хоть что-то, что не сильно изменилось. Нам нужно иметь в жизни несколько якорей, чтобы не уплыть в пустоту. Как однажды сказал мистер Мунинн: «Квид сальвум эст си Рома перит?». Что безопасно, когда гибнет Рим?

В музыкальном автомате играет «Болотный огонь» Мартина Денни. Карлос подходит с чашкой чёрного кофе.

— Тебе не нужно было так наряжаться ради меня, — говорит он.

— Нравится прикид? Это из линии Кельвина Кляйна «Книга откровений».

— Хрустящая чёрная рука — довольно мило, даже при том, что у меня по всему полу валяется сброшенная мёртвая кожа, но эта сгоревшая куртка — ун педасо де басура[57].

— Пришло время отпустить её?

— Одного из вас нужно похоронить, а из моего мусорного бака открывается прекрасный озёрный вид на переулок. Давай я избавлюсь от неё.

Я подталкиваю обугленную груду кожи через стойку.

— Сделай одолжение, когда будешь выбрасывать, посыпь её солью и хлоркой.

— Это что-то магическое или полицейское?

— И то, и другое. Хлорка для ДНК. Соль для любых остатков худу, которыми кто-нибудь может воспользоваться для колдовства.

Он кивает и убирает куртку под стойку.

— Полагаю, раз ты даже не взглянул на кофе, то хочешь выпить.

— Красного пойла.

— Уверен?

— А Папа Римский живёт в красивом доме?

— Хотя бы поешь. Я только что достал из пароварки несколько тамале[58] со свининой.

— Может, еще немного риса?

— Замётано.

Заиграл «Город вуалей» Леса Бакстера. Безумные трубы и барабаны в начале, а затем всё скатывается к старомодным струнным и голливудской экзотике. Я прям ожидаю за угловым столиком одетого как пират Эррола Флинна[59], пытающегося уломать Лану Тёрнер[60] подрочить ему. Может, и увижу после красного пойла.

Я не слышал этой песни Элис с той самой ночи, когда она с грохотом вырвалась из музыкального автомата, словно гвозди, забиваемые мне в уши. Карлос попросил компанию доставить ему новый аппарат, просто чтобы я не сидел за стойкой бара, волнуясь и ожидая, что она снова прозвучит.

Позже я узнал, что этой песни даже не было в автомате. Это было одно из заклятий Мейсона. Он хотел увидеть, как я схожу с ума. Если бы он до отказа накачал меня ЛСД и запер в полной крыс вращающейся комнате с зеркалами, то не смог бы сделать лучше.

Это было шесть месяцев назад. Прошло полгода с тех пор, как я отправил Мейсона в ад вариться на медленном огне, и помахал на прощание его приятелям Кисси, когда те сгорели, и их унесло солнечными ветрами. Сто восемьдесят дней с тех пор, как я наблюдал, как прах Элис словно туман уплывает в Тихий океан. У меня всё хорошо, спасибо. Может, немного ушибов, но всё лекарство, что мне требуется, находится прямо здесь, в этом стакане.

Карлос ставит тарелку с тамале и наливает двойную порцию красного пойла в тяжёлый квадратный стакан, как мы прежде пили в аду. Царская водка такая красная, что почти чёрная, как кровь в лунном свете. Она проскакивает гладко, как бензин и перцовый спрей. Возможно, в Даунтауне она спасла мне жизнь. Когда я обнаружил, что могу глотать и удерживать в себе Царскую водку, демоны стали смотреть на меня по-другому. Думаю, именно тогда одному из них пришла в голову идея отправить меня на арену вместо того, чтобы убить. Как раз тогда, когда моя новизна поистёрлась, я снова стал интересен.

— Мне следовало убить его, когда у меня был шанс.

Карлос качает головой.

— Ты был недостаточно силён, чтобы убить его.

— Откуда тебе знать?

— Потому что ты мне рассказывал. Раз пятьдесят.

— Правда?

— Может, тебе стоит ограничиться кофе, или пивом. Тебе не нужно красное пойло.

Он тянется к моему стакану, и я отодвигаю тот от него.

— Да, я действительно так считаю.

— Ты не смог бы победить его. Он был слишком силён. Ты это знал, так что сделал всё, что было в твоих силах.

— Угу, но иногда речь не о победе и поражении. Речь о том, чтобы поступать правильно. Я поступил неправильно. Я не должен был просто так уходить. Люцифер был прав. Оставив Мейсона в аду, я дал этому херу именно то, чего он хотел.

— Ты жив и свободно разгуливаешь. Пока ты можешь сказать это о себе, правильные поступки остаются опцией. Просто не высовывайся, пока не выяснишь подходящее время и место.

— Спасибо, Карлос. Ты лучший отец, о котором только может мечтать мальчик. Усыновишь меня?

— Мне кажется, уже.

Карлос глядит мимо моего плеча и качает головой. Мне не нужно смотреть. Я их чувствую. Позади меня студентки с ручками и бумагой. Они хотят стать слишком близко и с придыханием попросить у меня автограф. Если я буду настолько туп, как раньше и подпишу, то через час смогу купить свой автограф на eBay. Я потягиваю пойло и ковыряюсь вилкой в тамале. Притворяюсь, что не замечаю, как Карлос машет им проваливать.

Настоящая проблема со студентками заключается в том, что обычно с ними студенты.

Секундой позже кто-то облокачивается на стойку справа от меня.

— Ты тот самый супергерой, который может проделывать трюк с порталом, верно? Покажешь?

Он выглядит как Зигги Стардаст[61] с обложки GQ[62]. Его костюм-тройку в полоску создали инженеры НАСА. Это настоящее произведение искусства.

— Это ты мне?

— Говорят, ты можешь ходить сквозь тень. Хочу посмотреть.

Он смотрит на меня со смесью высокомерия и скуки. Никогда не знаешь, что парень вроде него собирается сделать. Он держит одну руку в кармане. У него там может быть что-угодно, от косяка до водяного пистолета или канцелярского ножа.

— Прошу прощения. Не говорю по-французски. Или это китайский? Не понял ни слова из того, что вы сказали.

— Считаешь себя дохера крутым, потому что у тебя мультяшное прозвище, и твою спину прикрывает Золотая стража? Ты вообще знаешь, кто я такой? Ты знаешь, кто мой отец?

— Возможно тебе нужен мудацко-английский разговорник. Слышал, в Канзасе[63] есть несколько прекрасных книжных магазинов. Можешь отправляться в путь.

— Моя семья владеет этим местом. Этим городом. Лос-Анджелесом до Долины, и дальше в пустыню.

Карлос бросает на меня взгляд, и я отвечаю ему тем же. Он остаётся на месте, но начинает нарезать лаймы, так что у него есть повод держать в руке нож.

— Когда я говорю, меня слушают.

— Наверное, богатые действительно другие. Большинство происходят от обезьян, но от тебя отдаёт гремучей змеёй.

Зигги вместе с другом. Не таким красавчиком. Его костюм не так хорош. Тот пытается сохранять хладнокровие перед девушками, но примерно в шестидесяти секундах от того, чтобы удрать.

Его друг говорит: «Пожалуйста, парень, просто проделай этот трюк, и мы оставим тебя в покое».

— Я только что убил пятерых людей. Если хотите, покажу вам этот трюк.

Я возвращаюсь к своей выпивке и тамале. Зигги собирается предпринять ещё одну атаку, не зная, что как только откроет рот, я воткну вилку ему в глаз и заставлю плясать, как марионетку. Но девушки стают по обе стороны от него и тянут к двери.

Я слышу, как, уходя, одна из девушек говорит: «Папа сказал бы, что этот человек похож на собаку, убивающую овец».

Когда они вышли, Карлос тихо выругался, так быстро, что не могу сказать, по-английски, по-испански или на урду.

— Ненавижу это дерьмо.

Он протирает то место, где облокачивался Зигги.

— Ничего подобного. Ты его поощряешь. Взгляни на себя. Входишь сюда с обгоревшей рукой в заляпанной запёкшейся кровью футболке с принтом из фильма про чудовище, и не хочешь, чтобы тебя заметили? Нормальные люди коротают время, делая ставки на футбол или собирая марки. Твоё хобби — говорить людям отъебаться, но ты не можешь этого сделать, пока они не обратят на тебя внимание.

— Ты ведь понимаешь, что требуется от бармена? Я жалуюсь, а ты обеспечиваешь меня выпивкой и сочувствием. Не начинай пытаться меня образумить.

— Тебе нравятся эти маленькие стычки, потому что у тебя сейчас нет ни одной настоящей, вот всё, что я хочу сказать.

— Держу пальцы скрещёнными за Армагеддон.

— Не парься. Мне кажется, твоя звезда начинает угасать. Прибывают новые люди, но многие старые исчезли.

— Если я займусь вязанием, думаешь, остальные отвалят?

— Луи Тоудвайн — один из них, что забавно, потому что я должен ему денег.

Карлос наливает себе стакан сельтерской воды и бросает туда несколько ломтиков лайма.

— Прошлым вечером здесь была твоя подружка Кэнди.

Я копаюсь в тамале.

— Рад за неё.

Я не больше трёх раз виделся или разговаривал с Кэнди с тех пор, как мы спасли на Новый год кучку едва-не-принесённых-в-жертву ангелов. Тем вечером мы убили много людей, но ни одного, кто бы этого не заслужил.

— Она красивая девушка.

— Правда? Не очень помню.

С тех пор я видел её лишь пару раз с Видоком и один раз, когда попросил дока Кински откачать из моей руки яд, после того как один нага — похититель сумок, натравил на меня королевскую кобру. Кински — лечащий врач для многих Саб Роза и Таящихся. Большинство людей считают, что быть доктором — это большое дело, но Кински раньше был архангелом, так что в его случае быть врачом — это всё равно что переворачивать бургеры в Макдональдсе после того, как ты был президентом.

Кэнди милая. Спросила о делах. Как справляюсь с Саб Роза? Когда собираюсь, наконец, приобрести новые мелодии для музыкального автомата?

— Какое мне до всего этого дело?

Он пожимает плечами.

— Я считал, что вы двое друзья. А может, и больше, чем друзья.

— Где ты это слышал?

Карлос поднимает руки.

— Извини, старик. Не имел в виду ничего такого. Это просто то, что я слышал. В любом случае, она сказала, что они с Кински постоянно переезжали. Вот почему её здесь не было. Она направляется туда, где бы он ни был.

— Она упомянула, куда именно?

— Не-а.

— После Авилы она какое-то время болела. Для неё не очень хорошо находиться рядом со всей этой кровью. Она забавно действует на неё.

Кэнди — нефрит, это что-то типа вампира, только хуже. Она пытается перестать есть людей, но вовлечение в резню толкнуло её за грань, и она на какое-то время слетела с катушек.

— У меня ощущение, что она пришла сюда не для того, чтобы поговорить со мной. Она спрашивала, когда ты обычно приходишь. Пришлось ответить, что ты приходишь и уходишь, не придерживаясь определённого расписания.

Неужели Кэнди искала меня? Забавно, что она пришла в «Бамбуковый дом». Я подумал было подождать в торговом центре у клиники Кински, но это было бы больше похоже на преследование, чем на проявление дружелюбия.

— Рад, что ей лучше.

— Это из-за неё ты глушишь красное пойло?

— Я пью его, потому что оно у тебя есть. Знаешь, насколько редка Царская водка? Редкая — не то слово. Её не существует нигде за пределами ада. Мне придётся поблагодарить Мунинна, когда увижу его в следующий раз.

— Мне неизвестно, что она от Мунинна.

— Кто её присылает?

— Не знаю. Бутылка просто появляется время от времени. В первый раз, когда я нашёл её у двери, то попробовал на вкус. Она омерзительна, а ты больной маленький пинце[64], что пьёшь её. И ты слишком много её пьёшь.

— Иногда приятно знать, что я не сумасшедший. Знаешь, когда просыпаешься и с минуту не знаешь, где ты, и не уверен, проснулся или всё ещё спишь? Это напоминает мне о том, что реально. Кто я. Где я. Откуда у меня эти шрамы. Живя здесь, иногда нуждаюсь в этом.

— А ещё ты ею быстро нажираешься.

— И она напоминает мне о… Неважно.

Карлос тычет в меня пальцем.

— Произнеси это. Я ждал услышать, что ты скажешь нечто подобное. Давай. Произнеси это вслух, чтобы все тебя слышали. Этот яд из ада напоминает тебе о доме. Вот что едва не вырвалось у тебя изо рта, не так ли? На минутку задумайся об этом. Какой это пиз..ц.

— Извините. Простите, что прерываю. Один из тех людей сказал, что вы тот самый джентльмен, которого называют Сэндмен Слим.

Карлос и бровью не повёл.

— Ну, и зачем такой милой даме как вы, искать такого плохого парня?

Это настолько очевидно, что даже Карлос, самый немагический убер-гражданский всех времён, замечает это. Женщина не из Саб Роза. Ей около пятидесяти пяти, но она приняла зелье обольстительной красоты, так что может говорить людям, что ей тридцать. Она вырядилась, чтобы прийти сюда. На ней дорогой брючный костюм Хиллари Клинтон, но он немного не по фигуре. Симметрия не совсем правильная, но не настолько, чтобы большинство гражданских могли это заметить. Скорее всего, он из аутлета, и совершенно новый.

— Он не Сэндмен Слим?

— Я этого не говорил.

Карлос указывает на один из барных стульев. Женщина садится.

— Не желаете кофе?

У неё тёмно-серые глаза. Её зрачки — острия булавки. Этот бар не то место, где ей хочется быть.

Я отодвигаю рис и тамале. После гнева Зигги, всплеск её страха окончательно отбил мне аппетит. Я поворачиваюсь вполоборота и быстро осматриваю лица в зале. На девяносто девять процентов это Саб Роза и несколько гражданских прихлебателей и поклонниц. Если она нашла меня здесь, то должно быть задавала вопросы в таких местах, куда обычно бы не пошла. И, когда наконец услышала о «Бамбуковом доме кукол», люди должны были ей рассказать, что случается с незнакомцами, которые приходят сюда доставать меня. Но она всё равно это сделала.

Неплохо для неё.

— Зовите меня Старк. Никто не зовёт меня тем именем.

— Прошу прощения. Оно единственное, которое я знала.

— Нет проблем. Зачем вы меня ищете?

Она достаёт из сумочки фотографию и ставит передо мной. Это молодой человек, примерно моего возраста, когда я отбыл в Даунтаун. Он широк в плечах, как футболист. У него её глаза.

— Это мой сын. Его зовут Аки. Он финн, как и его отец.

— Симпатичный парень. Но я его не знаю, если вы здесь по этому поводу.

— Вы его не знаете, но он вас знает. Я имею в виду, таких, как вы. Он Саб Роза, как и вся семья моего мужа. Восемнадцать лет назад мы жили здесь, но, когда родился Аки, переехали в дом моей матери в Лоуренс, штат Канзас. Мы не были уверены, что хотим, чтобы он рос здесь…

Она замолкает и оглядывает комнату. Лысый мужчина в белом шёлковом костюме достаёт из кармана нечто, выглядящее как фляжка с виски, и щелчком открывает её. Внутри находится влажная почва и бледно-серые червяки. Он берёт червяка за голову и дует на него. Тот распрямляется, а когда твердеет, мужчина с помощью зажигалки поджигает один конец и курит его.

— Аки только что исполнилось восемнадцать лет, и он захотел вернуться туда, где родился. Конечно же, один. Молодой человек хочет чувствовать себя независимым. Разве могли мы ответить отказом?

Разгуливающий по Лос-Анджелесу полный деревенской магии вскормленный на кукурузе парень с канзасской фермы, что тут может пойти не так?

— Мой муж знает в этом районе ещё некоторых Саб Роза. Он попросил их приглядывать за мальчиком, но это большой город. Мы уже несколько недель ничего о нём не слышали. Я знаю, что он здесь с кем-то знаком. Он переписывался с девушкой Саб Роза. Забыла её имя.

— Письма у вас с собой?

— Нет. Они пропали. Должно быть, он взял их с собой.

— Вы уже говорили с друзьями мужа?

— Никто из них ничего не знает.

— Почему вы пришли с этим ко мне?

— У меня такое чувство, что с моим сыном что-то случилось. Я слышала, что вы делаете то, что другие люди не могут или не хотят делать. В начале этого года в городе произошло преступление. Кажется, некий культ планировал принести в жертву группу похищенных женщин. Вы их остановили.

Так теперь это описывают таблоиды? Это досадно близко к правде. Не сотрудничают ли они с какими-нибудь инопланетянами?

— Послушайте, Эвелин.

— Откуда вы знаете, что меня зовут Эвелин?

— Послушайте, Эвелин, я знаю, что вам нужна помощь, но не моя. Я не тот, кем вы меня считаете.

— И кто же вы?

— Я монстр.

Я дал ей секунду переварить услышанное. Она хорошая женщина, но Зигги в самом деле испортил мне настроение. Я приканчиваю стакан Царской водки.

— Не поймите меня неправильно, но если ваш муж действительно Саб Роза, то почему он не здесь, с вами, и не творит заклинания поиска? Или не отслеживает эхо? Обычно сырая магия глупого подростка оставляет жирный блестящий остаточный след по всему эфиру. Легко отследить.

— Мой муж мёртв. Это случилось совсем недавно и внезапно. Вот почему я пыталась связаться с Аки. Теперь, возможно, я потеряла обоих.

Она опускает взгляд на чашку кофе. Её сердце замедляется, но не потому, что она расслабилась. Моя обгоревшая рука начинает заживать. Она жжёт и чешется. Я не могу помочь этой женщине. Я не хочу здесь находиться.

Карлос говорит: «Мне кажется, вы слегка забегаете вперёд. Почему бы вам не отправиться к копам или не нанять частного детектива? Для таких вещей магия не требуется. И судя по тому, что я здесь видел, магия на самом деле не особо то помогает. Она всё только сильнее запутывает».

Он кладёт свою руку поверх моей.

— Вы спасли всех тех людей. Почему не хотите помочь мне?

— Карлос прав. Вам нужно обратиться к копам или нанять детектива. Я не Сэм Спейд[65]. Я не этим занимаюсь.

— Но вы спасли всех тех людей.

— Я никого не спас. Я просто убил ублюдков, которых нужно было убить. Понимаете? Я не спасаю хороших людей. Я убиваю плохих.

Мне хотелось произнести это спокойно и рассудительно, но, в действительности, я говорю слишком громко.

Эвелин выпрямляется и обращается в лёд. Она кладёт фотографию своего ребёнка обратно в сумочку и встаёт.

— Простите, что отняла у вас драгоценное время.

— Погодите минутку.

На этот раз я хватаю её за руку. Я оглядываюсь в поисках того, кто был здесь минуту назад.

— Титус. Иди-ка сюда.

Худощавый чернокожий парень в фиолетовом бархатном костюме и очках с круглыми жёлтыми тонированными линзами осторожно подходит к стойке бара. Я не отпускаю руку Эвелин.

— Титус, это Эвелин. Эвелин, это Титус Ишу, Скрипач. Знаете, кто это?

— Он читает предметы, разглядывая их.

— Верно. Он крутит предметы, а затем рассказывает вам всё о владельце. Он может даже использовать их в качестве волшебной лозы[66]. У вас есть что-нибудь из вещей сына?

— У меня его школьный перстень выпускника.

Я смотрю на Титуса.

— Это подойдёт?

Титус кивает.

«Хорошее начало», — говорит он Эвелин. А для меня добавляет: «А после того, как я это сделаю, ты будешь мне обязан, верно?».

— Верно.

Он улыбается, берёт Эвелин под локоть и ведёт к своему столику.

— Сюда, мэм. Давайте посмотрим, сможем ли отследить вашего блудного ребёнка.

Карлос говорит: «С минуту ты был настоящим мудаком мирового уровня. А затем в последнюю секунду выправил ситуацию и показал себя похожим на человека».

— Мне нужно убираться отсюда.

— Я шучу, приятель. Ты всё правильно сделал с пожилой леди.

— Да нет. Это мне наказание за то, что не убил Мейсона. Я больше не знаю, что делаю. Нет никакой причины для моего существования. Я убиваю тех, на кого мне плевать, для людей, которых ненавижу. Я кричу на пожилых леди. А теперь буду в долгу перед сраным Титусом.

— Я собираюсь завернуть еду, чтобы ты мог взять её с собой.

Я поворачиваюсь на стуле и гляжу на Эвелин и Титуса. Он держит в одной руке перстень Аки, фотографию — в другой. Его глаза полузакрыты, и он шепчет заклинание. Эвелин ловит каждое слово. Она не выглядит счастливой, но, возможно, более обнадёженной.

Внезапно я понимаю, что пока наблюдаю за Титусом, почти все остальные в баре смотрят на меня. Мне бы хотелось думать, что они пялятся благодаря моему раскалённому добела животному магнетизму, но я знаю, что я не Элвис. Я Мальчик-лобстер[67], услышьте мой рёв.

Карлос даёт мне тамале в пенопластовом контейнере.

— Спасибо и доброй ночи. Не забудь дать чаевые официанткам.

Я ухожу через тень возле пожарного выхода в подсобке.

Знаете, как тушат пожары на нефтяных скважинах, устраивая столь мощный взрыв, что тушит исходный огненный шар при помощи большего? Иногда единственный способ преодолеть что-то непроходимое — это разбить его c помощью его самого. Подобное убивают подобным. Когда живёшь с головой мертвеца, которая не затыкается и выкуривает все твои сигареты, единственный способ справиться с этим ужасом — сделать его столь ужасным, что даже странным образом привлекательным. Как полный фейерверков взрывающийся жираф. (Демоны реально знают, как устроить вечеринку в честь дня рождения).

Касабян зовёт его своей «шмаровозкой», но мне это название не очень нравится, так что я называю его «ковром-самолётом». На самом деле это платформа из красного дерева размером примерно с обеденную тарелку, поддерживаемая дюжиной шарнирных медных ножек. Когда я притащил её домой от Мунинна — частичная оплата за простую кражу со взломом — один конец платформы был заставлен призмами, зеркалами и приборами, которые, должно быть, когда-то были связаны с другим давно утерянным механизмом. Верхняя часть покрыта чем-то, похожим на отметины от зубов, и испачкана чем-то чёрным. Не хочу знать, что раньше приводило эту штуку в действие, или что с ней случилось.

После того, как открутил и отпилил всё лишнее, я позволил Касабяну устроить тест-драйв. Кто бы мог подумать? Его низкопробного третьеразрядного худу оказалось достаточно, чтобы обеспечить синхронность медных ножек, так что теперь он может передвигаться самостоятельно. Здорово, что больше не нужно повсюду его таскать, но это также означает, что каждый день я прихожу домой к дымящей как паровоз ханжеской сороконожке.

Он стоит на том, что раньше было столом для видео-бутлегерства, и при помощи своих медных ножек вводит цифры в ПК. Обретя мобильность, Касабян вновь занялся бухгалтерией «Макс Оверлоуд». Они с Аллегрой организовали в магазине небольшую беспроводную сеть, чтобы он мог совершать банковские операции и покупать онлайн товары. На мониторе рядом с ПК идут «Гонки с дьяволом», сносный трэш из середины семидесятых с Уорреном Оутсом и Питером Фондой, пытающимися оторваться от кучки деревенских дьяволопоклонников. С тех пор, как Касабян побывал в Даунтауне, он прётся от дьявольских фильмов. Голова не поднимает глаз, когда слышит, как я вошёл.

— Ну, как всё прошло? — Он поворачивается и смотрит на меня. — О, как всё плохо.

— Почти так всё плохо, Альфредо Гарсиа[68].

— Я говорил тебе не называть меня так.

— Мне пришлось разбираться с «Дикой бандой»[69] в кинотеатре. Оставь мне душевный настрой на Пекинпа.

— Тебе хотя бы заплатили?

— Да, вот большие деньги. Плюс обычные вычеты.

Я бросаю чек рядом с клавиатурой. Касабян зажимает концы чека между двумя своими медными ножками и поднимает, чтобы прочитать.

— Вот мудак. Он поступает так, просто чтобы унизить тебя. Это заставляет его чувствовать себя лучше по поводу неспособности делать то, что можешь делать ты, и необходимости в тебе для выполнения его грязной работы. Это чистая зависть.

— Ага, здесь, в Грейсленде[70], такая гламурная жизнь.

Я беру с прикроватного столика бутылку «Джека Дэниэлса»[71] и наливаю немного в стакан, которым пользуюсь уже три дня.

— И он пытается держать нас на крючке, моря голодом. Ты же это знаешь, да? Ты должен позволить мне заколдовать ему задницу.

Я делаю маленький глоток «Джека». Он хорош, но после Царской водки почти такой же крепкий, как вишнёвый «Кул Эйд»[72].

— Прибереги своё худу для настоящей работы. И, чисто технически, он морит голодом лишь меня. Если бы он узнал о тебе, то высрал бы собственное сердце.

— Отлично, тащи его сюда. Я сниму это на видео и выложу в YouTube.

— Забавнее было бы записать на плёнку Аэлиту. Я-то «мерзость», но даже не знаю, есть ли у ангелов слово для тебя.

— У одного есть. «Эй, дерьмоголовый».

— Люцифер никогда не лез за словом в карман. Он совсем как Боб Дилан, но без всего этого бесящего таланта.

— Очень смешно. Он обожает, когда ты так говоришь. Каждый раз, как ты это делаешь, он выкручивает температуру в Даунтауне вверх на десять градусов.

— Тогда он уже может готовить печенье на своих сиськах.

— Я попрошу у него для тебя.

— Нет, не попросишь. Когда ты загружаешь ему свой мозг, или воспроизводишь видео с самыми яркими моментами, или что ты там делаешь для старика, то показываешь ему лишь то, что хочешь, чтобы он увидел. Ты придерживаешь крохи, потому что когда знаешь что-то, чего не знает он, это даёт тебе власть. Точно так же, как утаиваешь что-то от меня. И я кое-что скрываю от тебя, а он — от нас обоих. Мы маленький бедлам лжецов.

Касабян кивает на пенопластовый контейнер, который я поставил на кровать, когда бросил оружие.

— Я чувствую запах тамале?

— Ага, хочешь? У меня нет аппетита.

Касабян опускается на колени на шесть из своих ножек и перевешивается через край стола. Он использует четыре свободные ножки, чтобы открыть дверцу мини-холодильника, который я установил, и оставшиеся две ножки — чтобы взять бутылку «Короны». Он откупоривает пиво, одновременно втягивая себя обратно на стол и помахивая мне пучком остальных ножек, точно похотливый омар.

— Дай мне немного багрового, Джимсон[73].

Я протягиваю ему контейнер.

— Не забудь своё ведро.

— А я когда-нибудь забывал?

— Просто не хочу, чтобы это случилось в первый раз.

Он не отвечает. Он уже погружается в пряные тамале Карлоса, орудуя пластиковой вилкой двумя передними ножками. После каждого кусочка пищи капля, выглядящая как бело-оранжевая замазка, просачивается из нижней части его шеи и падает сквозь отверстие, которое я просверлил в ковре-самолёте, в голубое детское пластиковое ведёрко. В конце стола стоит мусорная корзина с откидной крышкой. Касабян достаточно любезен, чтобы самостоятельно выбросить свой помёт, когда закончит, но он коротышка, поэтому ему нужно чтобы я нажал на педаль и открыл крышку. Приятно, когда ты нужен.

Сейчас я не в настроении для Цирка Блевотины, так что нахожу блокнот и карандаш и пытаюсь вспомнить, как выглядела Элеонорина пряжка от ремня с монстром. В нашей семье Элис была художницей. Даже мой почерк заставлял моих учителей рыдать. Когда я закончил, у меня был набросок, который можно было бы назвать вполне сносным, если бы я был полуслепым душевнобольным на последней стадии третичного сифилиса. Я поднял его так, чтобы Касабян мог его видеть.

— Узнаёшь это?

— Приятель, у меня обед.

— Просто взгляни на чёртову бумагу.

Он не отрывает голову от еды, лишь вращает глазами и щурится на изображение.

— Не-а. Никогда его прежде не видел. Кто это, какой-то монстр, которого ты должен убить, или ты снова начал встречаться?

— Это нечто, что я сегодня видел. Похоже на пряжку от ремня, либо икону, либо что-то ещё. В тот момент я недолго размышлял над этим, но сейчас он не выходит у меня из головы.

— Не узнаю его.

Плюх — падает замазка-тамале.

— Можешь проверить в Кодексе?

Теперь он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Он терпеть не может, когда я прошу его что-то поискать. Мне не положено даже знать о Демоническом Кодексе.

— Я так не думаю. Кто-то им сейчас пользуется. Окупадо[74], понимаешь?

— Чушь собачья. Я видел подобные штуки, когда был в Даунтауне. Может это и книга, но ты не читаешь её, как обычную книгу. Делаешь это умозрительно, ментально. Как мистическую базу данных.

— Если так много знаешь о ней, почему не поищешь сам?

Демонический Кодекс — это личная записная книжка, справочник, книга по стратегии, книга заклинаний, мудрости и всё-что-ты-можешь-ещё-придумать Люцифера.

— Кодекс предназначен для официальных демонских дел, и я пользуюсь им, лишь когда большой человек просит меня, потому что он слишком занят, чтобы найти что-нибудь самому.

Сатанинская Большая Малая Книга Засранца. Своего рода руководство бойскаута по миру Бизарро[75]. Высококачественное гностическое порно. Кодекс — второй по важности документ во Вселенной, сразу после Свитка Творения в личной библиотеке сами-знаете-кого.

— Чушь собачья. Каждый раз, как я выхожу из комнаты, ты копаешься в ней, пытаясь найти способ вернуть своё тело.

— Неправда.

— Кас, ты всегда был ужасным лжецом. Профессиональному жулику следует уметь врать получше.

— Оставь меня в покое. Поищу твоего монстра, когда будет свободная минутка. А теперь дай мне поесть, пока всё тёплое.

Я сажусь обратно на кровать и потягиваю стакан «Джека». На мониторе Питер Фонда палит с крыши мчащегося дома на колёсах по машинам, набитым захолустными любителями демонов.

— Ты смотришь это весь день?

Голова говорит в промежутке между двумя кусками еды.

— Нет. До этого был «Закричи на дьявола»[76], только в нём не было никакого дьявола.

— Нет. Это военный фильм.

— Почему бы не написать это на обложке? «Внимание: Ли Марвин может выглядеть взбешённым, но он не дьявол. Здесь нет ни одного долбаного дьявола».

— Смотри, что хочешь, но обещай мне, что я никогда не приду сюда и не увижу, как ты порешь себя под «Дьявола в Мисс Джонс»[77].

— Вот ты умора, Милтон Берл[78]. Теперь не скажу тебе хорошие новости.

— Какие хорошие новости?

Касабян откусывает последний кусок тамале и роняет его в ведёрко. Затем несёт ведёрко и пенопластовый контейнер к краю стола и ждёт. Я отрываю задницу от кровати и наступаю на педаль мусорной корзины. Когда та открывается, он швыряет пенопласт и опрокидывает ведёрко в неё.

— Какие хорошие новости?

Касабян возвращается туда, где работал, перевешивается через стол и ставит ведёрко под ним, рядом с мини-холодильником. Затем, наконец, смотрит на меня.

— У тебя есть настоящая работа. Начиная с сегодняшнего вечера. Кое-что гораздо лучшее, чем давить жуков для Уэллса.

— У меня уже есть работа на вечер. Честное консультирование Стражи. Никаких убийств.

— Когда ты должен этим заняться?

— Около трёх. А что?

— Хорошо. К тому времени ты скорее всего закончишь.

— Закончу что?

Он улыбается мне именно так, как вы не хотите, чтобы вам улыбался покойник.

— Большой человек в городе. Он хочет встретиться с тобой вечером в «Шато Мармон»[79].

Проклятье. Я допиваю стакан.

— Что Люцифер делает в Лос-Анджелесе?

— Почём я знаю? Я просто автоответчик.

— И информатор.

— И это тоже. Он каждый раз знает, когда ты дрочишь. Как и я, к несчастью. Тебе в самом деле нужно завести подружку.

— Когда я должен быть там?

— В одиннадцать. И не опаздывай. Он ненавидит опоздания. В его случае это действительно так.

— Боже. У меня даже куртки больше нет. Мне нужно привести себя в порядок.

— Приятель, не паникуй. У тебя ещё несколько часов. Это хорошо. Нам нужны деньги. Вечернее дело для Стражи и какая-нибудь новая работа от мистера Д. даст нам возможность ещё месяц не гасить свет.

Я иду в ванну, закрываю и запираю дверь. До недавнего времени я никогда не был стеснительным мальчиком.

Я стягиваю со своего чёрного плеча футболку со «Зловещими мертвецами». Розовая плоть под шелушащейся чёрной кожей выглядит как худший солнечный ожог со времён Хиросимы. Я скидываю ботинки и джинсы, и осматриваю себя в зеркало.

Приятное зрелище, не так ли. Я включаю свет над раковиной и наклоняюсь к зеркалу поближе, поворачивая голову из стороны в сторону. Тысячи крошечных порезов от летящего стекла в кинотеатре по большей части исчезли. Я наклоняю голову вперёд и назад. Пробегаю руками по лицу и шее, вглядываясь в тени от морщин и складок от шеи до лба, ощупывая знакомые контуры.

А может и не так знакомые.

Я и раньше чувствовал эти перемены, но за последний месяц они стали явными.

Я уверен, что мои шрамы затягиваются.

Единственное, чего я хотел из того, что вынес из ада. Единственное, на что рассчитывал. Я потратил одиннадцать лет и потерял тысячи фунтов крови, плоти и костей, чтобы отрастить себе броню, и после шести месяцев жизни на свету теряю её.

Ненавижу это место.

В аду всё просто. Там нет друзей, лишь вечно сменяющаяся череда союзников и врагов. Там нет жалости, верности или покоя. Ад — это двадцатичетырёхчасовые тусовщики, и приятель, с которым ты вчера делил окоп, сегодня — уже голова на конце шеста, как предупреждение всем, находящимся на расстоянии крика: «Оставь всякую надежду, бесящий меня».

А здесь, в этом мире, всё мягкое, белое, как рыбье брюхо, «нормальные» люди с желе вместо хребтов, и даже без главной почести арены, убей-или-будь-убитым. Небо Лос-Анджелеса не становится коричневым от смога. Метрические тонны дерьма вываливаются изо ртов людей всякий раз, как они открывают их, чтобы что-то сказать. Знаете старую шутку: — Как узнать, что адвокат лжёт? — Он шевелит губами. Здесь, наверху, каждый — Перри Мейсон.

Мало-помалу я готовился к этому моменту, когда больше не мог лгать самому себе.

Я модернизировал своё оружие. Легко.

До того, как сегодня днём мне надрали задницу лакающие крепкое пиво сопляки, моя новая рабочая политика заключалась в том, чтобы пригибаться, когда вижу приближающиеся ко мне пули, ножи и/или палки.

Я всё больше возвращаюсь к худу и чародейству, и всё меньше полагаюсь на мускулы. Это не так забавно, но до сих пор эта перемена помогала мне удерживать свои внутренние органы внутри, где они более уместны и не привлекают мух.

Горячий душ позволяет смыть с себя Элеонору и Зигги Стардаста. С помощью старого полотенца для рук я соскребаю с себя столько обожжённой кожи, сколько получается.

Я даже бреюсь. Это хорошее бездумное занятие, и я уверен, что босс оценит, что я выгляжу так, словно живу в домашнем тепле, когда отправлюсь в его отель.

Не стоило возвращать Уэллсу тот бронежилет после перестрелки в Авиле. В следующий раз, как буду в кукольном домике Стражи, нужно будет стащить какой-нибудь.

Конечно, чтобы носить броню на улице, мне понадобится новая куртка. Но не сейчас. Не в данную секунду.

Я возвращаюсь в спальню с обёрнутым вокруг талии полотенцем, оставляя одежду на полу ванной. Прах мёртвой девушки просеиваю на плитку. За исключением ботинок, сомневаюсь, что когда-нибудь снова надену эту одежду.

В спальне несёт сигаретами, виски и тамале. Я открываю окно.

Касабян снова работает за компьютером.

— Осторожно, из-за тебя Лос-Анджелес будет странно пахнуть.

Возвращаясь в кровать, я испытываю головокружение. Внезапно наваливается усталость. Я сгребаю оружие на край матраса, ложусь и наливаю немного «Джека».

— Сделай одолжение, смотри это в наушниках. Мне нужно прилечь на часок.

— Без проблем.

Касабян берёт наушники, втыкает их, и звук фильма обрывается. Он берёт ещё пива из мини-холодильника и откупоривает крышку.

— Прежде чем отключишься, ты слышал что-нибудь о Мейсоне?

С тех пор, как Касабян стал люциферовым каналом связи с адом, он научился подслушивать и «случайно» натыкаться на информацию, которой не должен обладать. Он личный призрак Люцифера, так что на самом деле его нет в Даунтауне. Даже демоны могут говорить правду, когда думают, что никто не слышит.

Он отвечает: «Не много. Он по уши увяз в делах с некоторыми старыми генералами босса. Изначальная компания Люцифера. Абаддон. Бафомет. Маммон. Они пытаются завербовать младших офицеров для полноценной революции. Но от самого Мейсона я ничего не слышал. Его неплохо изолировали. Он амбициозен, поэтому его держат от греха подальше.

— Это правда?

Касабян ставит пиво и смотрит на меня.

— Я не стану лгать тебе насчёт Мейсона. Я хочу, чтобы он сдох.

— Порядок.

— Поспи. Ты должен хорошо выглядеть для котильона[80].

— Медленный танец я оставлю тебе.

— Просто держи руки подальше от моей задницы.

— Какой задницы?

У меня есть этот виноватый сон. Включается и выключается на протяжении шести месяцев, с тех самых пор, как я бросил прах Элис в океан.

Мы в квартире, курим и разговариваем. По ящику идёт «Третий человек»[81], но звук выключен. Отчаявшийся Гарри Лайм бежит по канализации под Веной. Что я ненавижу в этом сне, так это то, что не могу сказать точно, помню ли я то, что было на самом деле, или что-то придумываю. Исповедь или оправдание перед живущим у меня в голове призраком.

— Сегодня на улице я сорвался на одном нарике. Он просто врезался в меня. От него несло мочой, и мне хотелось придушить его, что я почти и сделал.

— Твой отец выбивал из тебя дерьмо. Подобные мысли появляются у всех, подвергавшихся насилию.

Элис довольно великодушна, когда я становлюсь таким. Она практически во всех возможных отношениях лучший человек, чем я. Не знаю, смог бы я быть с кем-то, чьи основные темы для разговоров — это фильмы, и кого мне хотелось сегодня прибить.

«Тебе нужно держаться подальше от Мейсона и остальных. Они тебе не подходят», –говорит она.

— Да, ты права. Но я уже забил на мир Саб Роза. Если ещё выйду из Круга, то кто я? Должен притворяться, что не обладаю силой? Так я провёл всё детство. Прячась, чтобы люди не узнали, что я то, что мой дед называл «странным случаем».

— Ты не странный случай.

— И кто же я?

— Ты мой странный случай.

— Скажу тебе по секрету. Мейсон тоже странный случай, но ему плевать. Я чертовски восхищаюсь им за это.

Элис закатывает глаза, словно она звезда немого кино.

— Надень платье, королева драмы. Восхищаться чем-либо в нём — это просто пи..ец.

— Это определённо пи..ец. Но это правда. Он безжалостен. Он природная сила. И он всегда будет чуть лучше меня. Видела бы ты его коллекцию старинных книг. Половина из них на латыни и греческом. Он знает такую магию, о которой я даже никогда не слышал.

— Я полагала, тебе не нужны все эти книги и предметы, которыми он пользуется. Ты можешь вытягивать магию из воздуха.

— Возможно. Возможно, этого недостаточно.

— Судя по тому, что я видела и слышала, он завидует тому, что умеешь делать ты, что в свою очередь означает, что ты отлично справляешься.

— Он утверждает, что может вызвать ангела.

— А зачем ему это понадобилось?

— Чтобы обрести тайное знание. Узнать, как Вселенная управляется за кулисами. И доказать, что он может. Он уверяет, что разговаривал и с демонами.

— Ну, это просто чушь собачья.

— Наверное.

— Так вот откуда всё идёт? Зависть из-за демона и ангела?

— Ничего не могу с этим поделать. Полная хрень утверждать нечто подобное. А если он может это делать, то я не знаю. Он станет моим героем, и мне придётся повесить дома над кроватью его постер, как с Брюсом Ли.

— Надеюсь, тебе нравится этот диван, потому что ты уговариваешь себя спать сегодня ночью на нём.

— Мейсон говорит, что заключает сделку с какими-то демонами, чтобы обрести ещё большую силу.

— Я не верю в ангелов и демонов.

— Почему?

— Меня воспитали католичкой.

Она тушит сигарету и закуривает новую. До того, как я разозлил её, она была в настроении Роберта Смита[82], так что курит сигареты с гвоздикой[83]. В квартире пахнет как в туалете для девочек младших классов.

— Он худу из Беверли-Хиллз. Собирается стать крупной шишкой в Саб Роза. Он далеко планирует. Я в пролёте.

— И что? Раз Мейсон — твоя большая страсть, будь больше похож на него и строй какие-нибудь планы.

Я с минуту курю и смотрю, как Джозеф Коттон следует за подружкой Гарри Лайма по дороге от его могилы.

— Ты права. Я не могу всю оставшуюся жизнь просто полагаться на случай. Пришло время начать всё с чистого листа. Завтра начну всё планировать. Или послезавтра.

— Или после послезавтра.

— Может, со следующей недели.

— Ты лучше Мейсона, и очень хорошо разбираешься в людях. Если он начнёт размахивать членом и захочет устроить гри-гри[84] перестрелку в Додж-сити[85], ты заметишь это за милю и надерёшь ему задницу.

— Может, мне стоит обзавестись своими собственными демонами.

— На следующей неделе. Или через неделю.

— Ага. Всегда ведь есть время, верно?

Мне потребовались месяцы, чтобы начать думать об этой квартире, как о квартире Видока, а не моей и Элис. Эжен Франсуа Видок мой старинный друг. Ему двести лет, и он француз, но не ставьте это ему в укор. Я рад, что он занял это место после смерти Элис. За шесть месяцев квартира так преобразилась, что я не могу найти там и крупицы из нашей жизни, моей или Элис. Было странно, когда я впервые увидел её такой. Аллегра рассказала мне, что в древнем Египте, когда новый фараон крушил статуи и иероглифы старого, это была не просто добрая старая хулиганская забава. Новый фараон старался полностью вымарать старого из истории, стереть его из мироздания. Для египтян отсутствие изображений означало отсутствие человека. Вот как это было, когда я в первые вошёл сюда. Я чувствовал себя стёртым. Теперь было облегчением не вспоминать о своей прежней жизни всякий раз, как вхожу туда.

Видок с помощью Аллегры превратил это место в Александрийскую библиотеку, только французскую, с панковским налётом лос-анджелесской школы искусств. На книжной полке от пола до потолка стоит тридцатисантиметровая трёхтысячелетняя статуя Баст[86], которую Видок украл ещё во Франции у одного аристократического ублюдка. Рядом с Баст Аллегра поместила розовую куклу «Хелло Китти»[87] со щупальцами. Привет, Ктулху[88].

Всё остальное — это нагромождение старых манускриптов, хрустальной посуды, причудливых научных инструментов, зелий, трав и приспособлений для их нарезки, готовки и смешивания. Мастерская Мерлина с большим телевизором с плоским экраном и стопками фильмов, которые Аллегра приносит домой из «Макс Оверлоуд». Под диваном спрятана порнушка, но они не знают, что я знаю об этом. Думаю, они смотрят её вместе.

— Куда Видок сказал, он пошёл?

— За мазаринским[89] льдом.

— Звучит как охладитель вина. Что это?

— Когда он вернётся, то сможет сказать нам обоим.

Когда я повстречал Аллегру, её голова была гладко выбрита. Сейчас она дала отрасти короткой лохматой шевелюре. Она ей идёт. Очень мило.

Моя рубашка снята, и она размазывает рукой пахнущую жасмином зелёную мазь по обожжённому плечу. Где-то в Лос-Анджелесе есть какой-нибудь бедолага, мечтающий, чтобы хорошенькая девушка натёрла его мазью, но ни одна из знакомых ему девушек не станет этого делать. И вот я такой, исполняю главную роль вместо него, и даже не ценю этого.

— Болит?

— Всё нормально.

— Я не об это спросила.

— Сестра, какая-то сумасшедшая лепит своими волосатыми граблями куличики на моих волдырях, и мне больно.

— Вот так-то лучше, малыш. Зная, когда делаю тебе больно, а когда нет, я становлюсь лучше в этом деле.

— Ты прекрасно справляешься. Я счастливая подопытная морская свинка.

Аллегра ставит банку и с помощью крышки собирает с ладони излишки мази.

— Почему ты все эти дни приходишь именно ко мне, а не к Кински? Я не жалуюсь. Латать тебя — отличный интенсивный курс лечебного дела.

— У тебя тоже это хорошо получается. Когда люди узнают, ты уведёшь у дока весь бизнес.

Она кладёт поверх мази пару широких красных листьев и обматывает мою руку бинтом, а затем использует белый медицинский пластырь, чтобы закрепить бинт.

Я надеваю обратно рубашку. Рука всё ещё болит, но ей определённо лучше.

— Что же касается Кински, мне больше не нужны нервные ангелы. Аэлита хочет повесить на стену мою голову, словно чучело форели, а Кински — в своём собственном ремейке «Земные девушки легко доступны»[90].

— А то, что ты избегаешь Кински, никак не связано с Кэнди?

— Ты вторая, кто спросил меня сегодня о ней.

— Тебе следует ей позвонить.

— Кэнди здесь совершенно ни при чём. И я звонил. Она больше не отвечает на телефонные звонки. Какое-то время это делал только Кински. А теперь никто. Я уже несколько недель ни с кем из них не разговаривал.

— Ты теперь приходишь сюда, только когда истекаешь кровью. Ты не разговариваешь с Эженом. Кински исчез. Ты избегаешь всех, кто заботится о тебе. Всё, что ты делаешь, это запираешься с Касабяном, пьёте и сводите друг друга с ума. Говорю, как твой врач — у тебя серьёзные проблемы. Ты похож на тех стариков, которых видишь в закусочных, что весь день глядят в одну и ту же чашку кофе, просто сидят и ждут смерти.

— Сижу? Скажи это моим ожогам.

— Я не об этом. Ты вернулся, чтобы добраться до людей, которые причинили вред тебе и Элис, и ты это сделал. Отлично. Теперь тебе нужно найти следующее, что ты собираешься делать со своей жизнью.

— Типа, научиться играть на флейте или, может, спасать китов?

— Ты должен повзрослеть, привести себя в порядок и вести себя как порядочный человек.

— Я совершенно уверен, что не являюсь ни тем, ни другим.

— Кто это говорит?

— Бог. По крайней мере, все, кто на Него работают.

Аллегра задумчиво смотрит мимо меня в пространство.

— Если я дам тебе немного зверобоя, будешь его принимать? Он мог бы помочь твоему настроению.

— Дай его Касабяну. Это он сидит взаперти.

Аллегра тянет меня к окну и внимательно осматривает на свету.

— Ты считаешь, твоё лицо становится хуже?

— Дай определение слову «хуже».

— Перемены становятся заметнее?

— Я знаю, что я считаю. Скажи мне, что ты думаешь.

Она кивает.

— Становится хуже. Твои старые шрамы затягиваются, а свежие порезы не исчезают, как раньше. Ты по-прежнему быстро исцеляешься, просто не до смешного быстро.

— Можешь это остановить?

— Оставляю на твоей совести просить меня о прямо противоположном всему тому, чему я училась последние шесть месяцев.

— Мне нужны мои шрамы. Ну же, если ты можешь что-то починить, то должна уметь и ломать это, верно?

— Я могу выбить из тебя дерьмо гвоздодёром. Это будет легче, чем приготовить зелье шрамов.

— А как насчёт чего-нибудь, что хотя бы остановит дальнейшее исцеление?

— Я ничего такого не знаю.

Пока Аллегра говорит, открывается дверь.

— Зато я знаю, — говорит Видок.

Он входит с бумажным пакетом, полным чего-то, выглядящего как сорняки, жуки и органы животных, отвергнутые компанией по производству собачьего корма. В руке у него банка, полная бирюзовой жидкости.

— Голубой янтарь.

Он протягивает банку Аллегре, которая встаёт и чмокает его в щёку.

— Это мазаринский лёд?

— Уи[91]. Если заглянешь в «Енохианский Трактат», большую серую книгу возле старого перегонного куба, то найдёшь запись об эликсире Чашницы. Возьми этот янтарь и начни собирать остальные ингредиенты.

— Это вернёт мои шрамы?

— Нет, но мы могли бы остановить исцеление. Чашница варила и подавала богам эликсир, даровавший им вечную жизнь, сохраняя их такими, какими они были всегда. Её эликсир не лечит; он оставляет на месте болезни и инфекции. Тевтонские рыцари во время Крестовых походов привезли его из Святой земли для заразившихся проказой товарищей. Подозреваю, что раз он останавливает распространение болезни, то я смогу сделать так, чтобы он оставил на месте твои шрамы.

— Но ты не знаешь.

— Откуда мне знать? Только ан ом фу[92] просит способ остановить исцеление.

— Отфукай меня, парень. Дай мне шкуру, как у носорога. Пусть я выгляжу как Человек-слон[93].

— Может потребоваться некоторое время, чтобы всё получилось, но посмотрим, что можно сделать.

Видок с Аллегрой собирают на рабочем столе растения и зелья, кусачки и дробилки. Им не нужно много разговаривать. Лишь шепнуть слово-другое, чтобы второй понял, что им нужно. Они прекрасная команда. Бэтмен и Робин, но без педерастического подтекста. На секунду я действительно их люто ненавижу. У меня так же мог быть надёжный партнёр, а я застрял с Чудовищем, Которое Не Затыкается. Интересно, какими спокойными были бы эти двое спустя неделю касабяновых криков о порно и сигаретах. Нужно будет принести его на семейных ужин. У Видока где-то здесь наверняка есть кляп с шариком.

Чёрт возьми. Какой же я мелкий говнюк. Вот они тут, работают над спасением моей задницы, а всё, на что я способен, это скулить о бедном, несчастном себе. Мне нужно пойти и убить что-нибудь настоящее; не прикончить дохлых чирлидерш, а что-нибудь живое и мерзкое, что-нибудь такое, что заслуживает этого.

— Какая ирония, не так ли?

Я смотрю в глаза Видоку.

— Ты провёл все эти годы в аду, сражаясь за то, чтобы остаться в живых, калечась и зарабатывая свои шрамы. Затем ты возвращаешься домой в надежде уничтожить и своих врагов, и самого себя, но вместо этого оказывается, что ты исцеляешься и снова становишься прежним собой.

Я встаю и смотрю на свой телефон. Ещё есть время сделать пару остановок до того, как нужно быть в «Шато».

— На хер меня прежнего. У прежнего меня дебилы украли жизнь, а самого дорогого ему человека убили. Если я снова начну превращаться в того засранца, то сам сдеру с себя эти шрамы и приставлю дробовик ко лбу.

— Но как ты на самом деле себя чувствуешь? — спрашивает Аллегра.

— Спасибо, что подлатала меня. Увидимся позже.

— Куда это ты собрался?

— Нужно купить платье на выпускной.

Я сделал небольшую остановку в «Бамбуковом доме кукол». Вы не хотите слишком часто играть в «окажите услугу, я — рок-звезда», но когда за вами ходят по пятам, потому что вы знаменитость-убийца месяца, почему бы время от времени не пользоваться этим, например, когда вам нужен человек в паранормальном бизнесе, и у вас нет времени валять дурака?

Медиумы, экзорцисты и пожиратели грехов в «Бамбуковом доме» не из толстосумов, так что большинству из них приходится браться за случайную работу, чтобы оставаться на плаву. Когда вы всю ночь консультируете призраков по вопросам карьеры, трудно целый день отвечать на телефонные звонки или толкать латте яппи[94]. Большинство паранормальных людей склонны баловаться такими вещами, как азартные игры, сексуальные услуги и торговля краденным. Мне лишь нужно попросить пару людей найти хорошо упакованного вора. Он продаcт мне за сотню новую кожаную спортивную куртку и пальто стрелка, что дёшево даже по меркам магазинных воришек. Конечно же, теперь он может рассказывать своим клиентам, что у него покупает Сэндмен Слим, и задрать цены. Да не будет разорван круг славы[95]. Аминь.

У меня всё ещё есть время кого-нибудь убить, прежде чем нужно будет отправляться в «Шато Мармон», и мне неймётся. Я уже месяц не угонял ни одной машины. Лишь смерть и отсутствие развлечений делают Старка скучным парнем.

Голливудский бульвар длинный, и боковые улицы не всегда хорошо освещены. Вы удивитесь, какими скупыми могут быть богачи, когда дело касается парковки. Они скорее оставят «Ламборджини» за полмиллиона долларов на стоянке у аптеки после закрытия, чем заплатят пятнадцать баксов парковщику.

Их платежи по автострахованию сопоставимы с тем, сколько большинство людей отчисляет на ипотеку, и они платят их за привилегию быть глупыми, чтобы иметь возможность оставлять свою машину на улице одну и без защиты, словно четырёхколёсную Красную Шапочку, дожидающуюся волка вроде меня. Я оказываю таким людям услугу, забирая их автомобили. Каждый раз, когда глупых богачей обкрадывают, это заставляет их чувствовать себя лучше от ненависти к беднякам. Всё, что они сделали, это оставили эквивалент большой кучи наличных возле парковочного счётчика, а когда вернулись, то с ужасом обнаружили, что те исчезли. То, что они оставляют своё имущество на открытом месте, чтобы люди его украли, доказывает им, что люди хотят украсть их имущество. Для некоторых людей, особенно богатых, страх — это как свернуться калачиком под тёплым одеялом.

Должно быть, сегодня вечером мне сверху улыбается что-то дьявольское и полное тестостерона. Примерно в полуквартале от Сансет на бульваре Кахуэнга, припаркованный прямо на улице, словно бабушкина «Камри», стоит серебристый «Бугатти Вейрон 16.4». Беспечные два миллиона долларов в точной механике и сногсшибательной внешности. Если бы Хью Хефнер[96] спроектировал «Спейс Шаттл»[97], тот бы выглядел как «Вейрон». Люк Скайуокер был бы зачат на заднем сиденье этой машины, если бы у неё было заднее сиденье.

«Вейрон» нафарширован технологиями больше, чем ускоритель частиц, так что чёрный клинок не поможет мне пройти через электронный замок, не подняв тревогу всем своим пронзительным нутром. К счастью, это не первый случай, когда гений, которому принадлежит этот автомобиль, оставил его на открытом месте. Сверху его покрывает тонкий слой пыли. Мне как раз хватит. Я смотрю на запад и медленно веду пальцем по съёмной пластиковой крыше, стараясь не потревожить сигнализацию. Я заканчиваю завитком против часовой стрелки на символе Мурмура[98]. Мурмур это большеротый адский хер с голосом, как у двигателя 747-го, но когда вы переворачиваете его имя, то можете услышать падение булавки за милю. Закончив, я хорошенько пинаю машину. Она секунду раскачивается, мигая огнями, пока пытается включиться сигнализация, но сдаётся и стихает. Я проскальзываю внутрь сквозь тень, вставляю чёрный клинок в замок зажигания, и завожу её. Есть что-то жутко приятное в том, чтобы вонзить нож в сердце двум миллионам долларов.

Тишина Мурмума наполняет машину изнутри и снаружи. Моя голова начинает проясняться после долгого странного дня.

Что и хорошо, и плохо. Это вынуждает меня задать серьёзный вопрос, на который мне нужен ответ: что Люцифер делает в Лос-Анджелесе? Ничего из того, что я вытянул из Касабяна, не даёт мне подсказки, и он не может врать так же хорошо, как пятилетний ребёнок. Я недавно сделал что-то такое, что разозлило Люцифера или доставило ему особое удовольствие? Нет, насколько мне известно. Я вообще ничего для него не делал, кроме как брал его деньги. Его авансовые чеки — приличная сумма денег, и если бы я не спустил их в большую чёрную денежную дыру под названием «Макс Оверлоуд», то у меня всё было бы в порядке. Если бы я был обычной офисной мартышкой с обычной квартирой и подержанной «Хондой Цивик», то жил бы довольно неплохо. Но мне нравится мой маленький домик на дереве. Ещё чуть больше места, и я бы заблудился. Видок нашёл бы меня через неделю в кухонном уголке с голодными глюками. «Макс Оверлоуд» — всё, что мне нужно, или чего я хочу. Там есть кровать, шкаф, ванная и миллион фильмов на первом этаже. Я не для того выполз из ада, чтобы охотиться за распродажами подушек в «Бед, Бас & Биёнд»[99]. С меня достаточно и того, чтобы одежды хватало больше, чем на неделю.

Итак, какого чёрта нужно Чёрту? У меня нет с собой ни пистолета, ни нааца, что, наверное, к лучшему. У меня есть чёрный нож и камень, который Люцифер дал мне при последней нашей встрече. Я проверил его. Я испытал на нём все виды магии, какие только мог придумать, и, похоже, это просто камень. Не знаю, зачем я таскаю с собой эту чёртову штуку. Возможно, из-за суеверия. Когда дьявол говорит тебе, что нечто может тебе однажды понадобиться, полагаю, стоит прислушаться. В компании камня, ножа Азазеля, нааца, зажигалки Мейсона и головы Касабяна я начинаю ощущать себя любителем гностической помойки.

Пока я курсирую по улицам, мои мысли блуждают. Не очень хорошая идея. У меня в голове пытается сформироваться образ Элис, но я концентрируюсь на огнях, билбордах и других автомобилях, и он исчезает. Я все эти дни трачу изрядно времени и сил, стараясь не думать об Элис. С другой стороны, я всё время думаю о Мейсоне. Я знаю, что Касабян знает о Мейсоне больше, чем говорит мне. Мне бы очень хотелось какое-то время побыть наедине с Демоническим Кодексом, но не хочу, чтобы ради этой привилегии мне отрезали голову.

Я почти не думаю о Кисси, но они мне снятся. Их уксусное зловоние душит меня, пока их пальцы как костлявые черви роются у меня в груди.

Я нажимаю утопленную научно-фантастическую кнопку на подлокотнике, и одно из стёкол «Вейрона» бесшумно скользит вниз, словно тонированное привидение. Я сворачиваю с бульвара Голливуд на Сансет, проезжаю примерно полквартала и прямо посреди улицы совершаю разворот на сто восемьдесят градусов в стиле Джеймса Бонда. Снова топлю педаль «Вейрона» и жгу резину в сторону маленького торгового центра, где находится клиника дока Кински. «Вейрон» чиркает днищем, когда я сворачиваю на парковку. Парочка местных умников вломились в офис дока и выносят оттуда охапки барахла. Очень вовремя. Я как раз в настроении кого-нибудь избить.

Я распахиваю дверцу и обхожу машину, прикидывая, кому из них врезать первым, как всё веселье разом заканчивается. В конце концов, это не воры. Это Кински и Кэнди. Они грузят коробки со свитками и странными лекарствами и эликсирами доктора. Они так же удивлены, увидев меня, как и я их. Мы все просто стоим там и с минуту глазеем друг на друга, словно дети, застигнутые с рукой в банке с печеньем. Ради этого я выкинул в окно отличную сигарету. Док протягивает коробку Кэнди. Она продолжает грузиться, пока он подходит, чтобы поговорить со мной.

— Рад тебя видеть, док. Полагаю, ты не получил ни одного из тех порядка пятидесяти сообщений, что я тебе оставил? С большинством людей я бы перестал звонить, но раньше я считал нас друзьями. Затем, спустя какое-то время, я продолжал звонить, потому что был просто взбешён и думал поделиться своей радостью.

— Какой-то дурдом творился. Прости. У нас много работы вне клиники.

— Я заметил.

Кэнди носит в машину всё меньшие и меньшие коробки по одной за раз, чтобы не нужно было подходить. Я одариваю её широкой улыбкой ток-шоу.

— Привет. Как ты?

Она на секунду прекращает погрузку, но остаётся у задней части автомобиля.

— Ладно. Ты как поживаешь?

— Мне чуть не сожгли руку, а остального меня избили в говно вампиры. Я надеялся, что хоть один из вас ответит на мой звонок и поможет, так как полагал, что вы этим зарабатываете на жизнь. Но, не парься. У меня есть «Бактин»[100].

— То есть, проблема решена, — отвечает Кински.

— Надеюсь, ты занимаешься каким-то сверхтонким лечением, куда бы ни направлялся. Лучше бы тебе придумать, как лечить рак с помощью мороженного или ещё что-нибудь, потому что твоя репутация здесь катится к чертям.

Кински приближается ещё на шаг и понижает голос.

— В мире происходит много чего, не имеющего к тебе никакого отношения.

— И что это значит?

— Это значит, что тебя всегда будут сжигать. Или надирать задницу вампиры. Синатра поёт «Мой путь», а ты ломаешь себе рёбра. Ты ходячая катастрофа, и я не могу это исправить.

— Ко всем чертям спасибо, док. Ты настоящий осколок клятвы Гиппократа. Я бы попросил тебя дать направление к другому врачу, но в Лос-Анджелесе полно всяких придурков, так что будет несложно найти его.

— Хочешь совет? Начни угонять машины скорой помощи вместо крутых тачек. Аллегра может позаботиться о тебе, пока мы не вернёмся. Это всё, что я могу для тебя сделать прямо сейчас.

— Куда вы так торопитесь? У вас двоих всё в порядке?

— Нам с Кэнди нужно быть в другом месте. Мы должны быть там в ближайшее время, а стоя здесь и разговаривая с тобой, мы не приближаемся к цели.

Кински идёт к своей машине, Кэнди садится внутрь. Я подхожу с пассажирской стороны и смотрю на неё через окно. Она глядит на меня, отворачивается, и снова на меня. У неё в глазах что-то такое, чего я не могу понять. Это больше, чем неловкость из-за того, что мы целовались в Авиле, но не могу сказать, что именно. Неужели она опять слетела с катушек и кого-нибудь убила?

Кински заводит машину и газует. Он отпускает тормоз, и я отхожу в сторону, чтобы он мог вырулить на улицу. Я возвращаюсь в «Вейрон», когда слышу, как открывается и хлопает дверца машины. Секунду спустя Кэнди рядом со мной. Она обхватывает меня за шею.

— Я скучаю по тебе, но нам нужно ехать. Скоро всё будет в порядке. Увидишь.

Она чмокает меня в губы, разворачивается и возвращается в машину. Док выруливает на Сансет, где они растворяются в потоке.

«Шато Мармон» представляет собой огромный белый замок на зелёном холме, нависающий над Сансет, словно выпал из пролетавшего НЛО. Он вписывается в окружающий город со всей утончённостью крысы на именинном пироге. Французской крысы. В конце концов, это же шато.

Когда парковщик видит «Бугатти», он путает меня с кем-то, о ком должен позаботиться, и бросается к автомобилю. Его интерес длится, наверное, секунду, ровно столько времени мне нужно, чтобы выйти из машины. В подобных местах у людей кассовые аппараты в глазах. К тому времени, как мои ноги оказываются на земле, он уже точно подсчитал, сколько стоит моя одежда и стрижка, и я не прошёл проверку. И всё же, я езжу на машине за два миллиона долларов, так что могу оказаться эксцентричным иностранным режиссёром, только что прилетевшим на какие-то встречи и содомию, что означает, что он не может достаточно набраться храбрости, чтобы прогнать меня, словно бродячую собаку, только что нагадившую в большой головной убор Папы Римского.

— Добрый вечер, сэр.

— Сколько времени на твоих?

Он смотрит на часы.

— Без десяти одиннадцать.

— Спасибо.

Он рвёт парковочный талон пополам, одну половину протягивает мне, а вторую кладёт на приборную панель «Бугатти».

— Вы остановились в отеле?

— Нет. Встречаюсь с другом.

— Это будет стоить двадцать долларов, сэр.

Я рву парковочный талон и бросаю обрывки на землю.

— У меня идея получше. Оставь машину себе.

— Сэр?

Он хочет пойти за мной, но подъезжают другие автомобили, так что он отгоняет «Бугатти» в гараж.

Внутри я иду к стойке регистрации и тут меня осеняет, что у меня нет номера комнаты и никакого понятия, кого спрашивать. Очко в пользу Касабяна.

— Добрый вечер, сэр. Чем могу помочь?

Портье выглядит как Монтгомери Клифт[101] и одет лучше, чем президент. Он улыбается мне, но его зрачки расширяются, словно он думает, что я собираюсь начать красть мебель из холла. Прежде чем прийти сюда, я заныкал кожаную куртку в Комнате Тринадцати Дверей, и на мне сейчас пальто стрелка. Я считал, что он выглядит более классическим и официальным, но, возможно, ошибался.

— Здесь остановился один мой друг, но у меня нет номера его комнаты.

— Конечно. Как зовут вашего друга?

— Не знаю.

— Прошу прощения?

— Он не станет давать своего настоящего имени, и я не знаю, каким именем он пользуется. У него их много.

Администратор слегка приподнимает брови. Теперь у него есть повод выпустить своего внутреннего надменного гада.

— Ну, я не уверен, чем могу помочь. Наверное, вам и вашему другу следовало заранее решить эту проблему. Вы вообще уверены, что он здесь? Мы специализируемся на довольно эксклюзивной клиентуре.

— Он будет в вашем пентхаузе. Самом большом из тех, что у вас есть.

Администратор улыбается, словно я насекомое, и он решает, наступить на меня или прыснуть «Рейдом».

— Боюсь, вы ошибаетесь, если только ваш друг не саудовский принц со свитой из тридцати пяти человек.

— Снова проверьте ваш список. Я знаю, что он здесь. Может, принц выписался.

— Комнаты принца забронированы на всё лето, так что здесь нет никакой ошибки.

Я достаю телефон и набираю прямой номер в свою комнату над «Макс Оверлоуд». Я знаю, что Касабян там, но он не отвечает. Он знает, который час, и, наверное, танцует джигу сороконожки и смеётся надо мной, пока телефон всё звонит и звонит. Я кладу телефон обратно в карман. Администратор смотрит на меня. Выражение его лица не изменилось. Чего мне хочется, так это пробить дыру в фасаде стойки, протянуть руку, схватить его за яйца и заставить петь песенку «Клуба Микки Мауса». Но сейчас я работаю над теорией, что убийство всех, кто мне не нравится, может быть контрпродуктивным. Я учусь пользоваться внутренним голосом, как большой мальчик, поэтому улыбаюсь в ответ администратору.

— А вы уверены, что у вас нет другого пентхауза, расположенного где-то поблизости? Какое-нибудь неофициальное место, которое вы держите для особых гостей?

— Нет, я уверен, что у нас нет ничего подобного. И без имени или номера комнаты я вынужден попросить вас покинуть отель.

— Вынужден попросить меня уйти — это то же самое, что велеть мне уйти? Это очень запутанное предложение.

— Сэр, пожалуйста. Не вынуждайте меня вызывать охрану.

Нет, ты не хочешь звать их, потому что тогда мне придётся превратить тебя в тряпичную куклу.

— Хотите, предскажу вам судьбу?

— Прошу прощения?

Я беру со стойки ручку.

— Дайте на минутку вашу руку.

Он пытается спрятать обе руки, но я на милю быстрее, и мёртвой хваткой вцепляюсь в его правое запястье. Его сердце колотится, как двигатель «Бугатти». Он хочет позвать охрану, но не может даже открыть рот. Я не хочу, чтобы бедолагу хватил удар, так что рисую у него на ладони один-единственный демонический символ, а затем сжимаю её в кулак. Это ментальный фокус, который я несколько раз видел, как Азазель использует на своих более тупых врагах. Это всё равно, что в рот голему сунуть волшебное слово. Глаза администратора стекленеют, и он смотрит мимо меня, не глядя ни на что конкретно.

— Слышишь меня, красавчик?

Он улыбается мне. На этот раз очень мило. Словно он человек, беседующий с другим человеком.

— Да, конечно. Чем могу помочь?

— Мне нужно, чтобы ты сказал мне имена ваших особо важных гостей. Не принцев или кинозвёзд. Ваших по-настоящему особенных гостей.

Он отворачивается и что-то стучит на компьютерном терминале позади стойки.

— У нас есть только один гость, который похож на человека, которого вы ищете. Мистер Макхит[102].

Ещё очко в пользу Касабяна. Элис любила «Трёхгрошовую оперу», и я несколько раз проигрывал немецкую версию 1930-х годов, когда был слишком пьян и сентиментален. Должно быть, Касабян рассказал Люциферу. Интересно, что ещё я упустил, и что он мог передать своему боссу?

— Да, это наверняка он. Где его комната?

— Конкретно эта комната не «где». Она «когда».

— Повтори ещё раз, но более короткими словами.

Администратор слегка смеётся. Возможно, мне нужно оставить его таким.

— Вы подниметесь на лифте на верхний этаж. У восточной стены увидите очень красивые старинные дедушкины часы[103]. Откройте шкафчик, где качается маятник, и придержите тот в любой стороне. Досчитайте до трёх и войдите в шкафчик.

— Внутрь дедушкиных часов?

— Конечно, на самом деле вы не входите в часы, а проходите сквозь них. Своего рода открывающаяся в комнату временна́я мембрана. Я не знаю, в будущем или в прошлом находится эта комната, но уверен, что где-то там.

— Попробую. Спасибо.

— Вам спасибо. И мистеру Макхиту.

— Как себя сейчас чувствуешь?

— Замечательно, сэр. Спасибо, что спросили.

— Да, это скоро пройдёт, так что наслаждайся, пока оно длится.

— Спасибо. Обязательно.

Я иду к лифту и выхожу на верхнем этаже. Дедушкины часы там, где он и сказал. Я не улавливаю никакого исходящего от них худу, так что открываю переднюю дверцу и хватаю маятник.

Один. Два. Три.

Я отодвигаю маятник в сторону и делаю шаг вперёд.

И выхожу в комнату настолько большую, настолько напичканную золотыми статуями, мрамором и антиквариатом, что Калигула счёл бы это безвкусицей.

— Ты опоздал.

Люцифер стоит у мраморной колонны размером с секвойю. Какой-то портной наносит мелом метки на его костюм, делая последнюю примерку.

— Я был бы здесь раньше, если бы вы с Касабяном не играли со мной в имена.

— Тебе следовало раньше обратить внимание на эту маленькую деталь или заложить больше времени на то, чтобы разобраться, как доберёшься сюда.

— Кас сказал, что ты ненавидишь, когда люди опаздывают.

— Я ненавижу, когда люди, которым я плачу, работают не лучшим образом. Ты умнее, чем ведёшь себя, Джимми. Тебе нужно начинать серьёзнее относиться ко всему.

— Я серьёзно отношусь к этой комнате. Должно быть, так выглядели кошмары Либераче[104].

Люцифер оборачивается и смотрит на меня. Он ангел, так что я совсем не могу прочесть его.

Он слегка наклоняет голову и говорит: «Классное пальто. Направляешься в корраль О-Кей[105]?».

Я киваю.

— Ага, оно маленького Дока Холлидея[106], но неспроста называется пальто стрелка. Я могу спрятать под ним дробовик-двустволку. Или хочешь, чтобы я в тапочках и свитере-жилете отбивался от твоих врагов горячим шоколадом?

— Не сейчас, но когда вернёшься вниз, надеюсь, ты будешь именно так сражаться на арене.

— Ты здесь за этим? Вернуть меня?

Он хмурится.

— Нет, нет. Это была просто ужасная шутка. Прости.

Он поворачивается к портному.

— Мы закончили на сегодня.

Портной слегка кланяется и помогает Люциферу снять наполовину законченный пиджак и брюки. Внезапно я оказываюсь один на один в комнате с Князем Тьмы в трусах. Я бы и не подумал, что он носит бо́ксеры.

На самом деле, на нём ещё бордовая шёлковая рубашка, и он надевает висящие на спинке стула отглаженные брюки. Я не могу проникнуть в настроение или мысли Люцифера, как умею это с людьми, но вижу, как он двигается. Натягивая брюки, он делает едва заметное движение плечами. Он вздрагивает, словно от боли. Я перевожу взгляд на статую безголовой женщины с крыльями, прежде чем он оборачивается.

— Хочешь выпить?

Я не сразу поворачиваюсь.

— Звучит здорово.

— У меня есть немного Царской водки, но слышал, что для тебя сейчас это не такая уж редкость.

— Нет. Это ты присылаешь её наверх?

— Не будь глупцом. Я достаточно плачу тебе, чтобы ты сам заботился о своих пороках. Хотел бы я знать, кто её импортирует.

— А ты не знаешь?

— В настоящее время у меня невпроворот проблем с твоим другом Мейсоном, пытающимся повернуть против меня мои армии. Или ты не слышал?

— По правде говоря, когда он попал туда, революция уже шла полным ходом. Он просто запрыгнул в этот безумный поезд.

— И мне нужно тебя благодарить за это.

— Я не планировал того, о чем ты думаешь.

— Я бы никогда не обвинил тебя в том, что ты что-то планируешь. Подойди и сядь.

Я следую за ним в ту часть комнаты, где лицом друг к другу сгруппированы кресла и диваны. Сажусь в мягкое кожаное кресло. Это самый уютный предмет мебели во Вселенной. Моя задница хочет развестись со мной и выйти замуж за него.

— Ну что, Джимми, убил в последнее время кого-нибудь интересного?

— Не-а. Те, кого я сегодня убил, уже были мертвы, и просто нужно было им об этом напомнить.

— Уверен, что они это оценили.

— Никто не жаловался.

— Что это была за нежить?

— Вампиры.

— Молодые? Боже, ненавижу их.

Люцифер закуривает «Проклятие». Я знаю, он хочет, чтобы я попросил и себе, так что не делаю этого.

— Почему ты здесь, наверху? Разве ты не должен быть в Даунтауне, устраивая порку виновным и расправляясь со своими генералами? Или ты досрочно уходишь на пенсию, чтобы больше времени проводить с внуками?

— Ничего столь драматичного. Я сейчас в городе оказываю кое-какие консультации.

— Какого рода?

— А зачем все приезжают в Лос-Анджелес?

— Убивать людей.

— Нет, это только ты. Нормальные люди приезжают сюда, чтобы попасть в кино.

— Ты снимаешься в кино?

— Конечно же, нет. Я здесь в качестве технического консультанта. Один мой друг-продюсер осуществляет предварительную подготовку к съёмкам высокобюджетного фильма истории моей жизни.

— Пожалуйста, скажи мне, что в качестве режиссёра возвращаешь из мёртвых Эда Вуда[107].

— Это исключительно элитный проект. Я разочарован, Джимми. Думал, ты будешь очень рад. Ты же любишь кино.

— А зачем тебе понадобился байопик[108]? Примерно половина когда-либо снятых лент — это фильмы ужасов, а разве не все фильмы ужасов на самом деле о тебе? Так что у тебя уже порядка десяти тысяч картин.

— Но лишь метафорически. Даже те, в которых изобразили меня, это никогда не был на самом деле я. А это будет настоящая вещь. Подлинная история. История, рассказанная с моей стороны.

— Не пойми меня неправильно, но кого это ебёт? Неужели действительно хватает сатанистов и девочек в полосатых чулках, чтобы окупить подобную киношку?

— Джимми, это картина престижа. Иногда студия делает фильм, который понимают, что не принесёт прибыли в краткосрочной перспективе, потому что они знают, что это правильно с художественной точки зрения.

— Тебе принадлежит глава студии, не так ли? Кто-то продал тебе свою душу ради славы, власти и легкодоступных старлеток всех мастей, и это их расплата с тобой.

— Это только частичная оплата. Душа по-прежнему принадлежит мне.

Люцифер идёт к столу и возвращается с куском чёрного бархата в рамке, который мог бы принадлежать ювелиру. Тот покрыт маленькими блестящими предметами. Перочинный нож. Очки в проволочной оправе без одной линзы. Пара запонок «Шрайнер». Нэцкэ в виде спящей кошки. Он берёт маленькое золотое ожерелье.

— Я беру что-нибудь у каждого, чья душу держу у себя. Не так. Они сами выбирают то, что хотят мне дать. Это символический акт. Физическое напоминание о нашей сделке. Это безделушки от голливудских друзей.

Он поднимает золотое ожерелье повыше, чтобы я мог как следует её рассмотреть.

— Вот эта — Саймона. Саймона Ричи. Главы студии. Саймон воображает, что он очень умный. Большая ирония. Ожерелье принадлежит его первой жене. Это был её подарок на Первое Причастие. Чётки с прелестным маленьким крестиком. Конечно, когда она получила их, то была ещё совсем девочкой, поэтому в какой-то момент добавила золотой брелок в виде единорога. Милая вещица, хотя не уверен, что Церковь это одобрит.

— А что он или она получили за всё это?

— Саймон? Он получил чуть больше времени.

Люцифер глубоко затягивается «Проклятием» и кладёт ожерелье обратно вместе с остальными сувенирами душ.

— Это всё, чего вы, люди, вечно желаете. Чуть больше времени в мире, который все вы в глубине души тайно презираете.

— Я не делаю из этого секрета.

— И именно поэтому ты мне нравишься, Джимми. Мы во многом похожи. Плюс, ты так хорошо умеешь убивать всяких тварей. Вот что ты будешь делать для меня, пока я здесь. Не столько убивать, сколько предотвращать убийство, а именно моё. Ты будешь моим телохранителем всякий раз, когда я буду находиться в общественных местах.

— Ты дьявол. Ты играл Богу на кожаной флейте и остался жив, чтобы рассказать об этом. Зачем тебе понадобился телохранитель?

— Конечно, никто не может убить меня насовсем, но это физическое тело, в котором я обитаю на емле, может быть повреждено или даже уничтожено. Ведь будет неловко, если оно окажется изрешечённым пулями? Мы не хотим подобной негативной шумихи, едва производство сдвинется с мёртвой точки.

— Тебе нужен новый пиарщик, а не телохранитель.

— В наши дни все самые известные люди путешествуют с частной охраной, не так ли? А ты — моя. Рядом со мной Сэндмен Слим, готовый в мгновение ока сворачивать шеи. Это будет отличная работа на прессу. Для нас обоих.

— Это точно именно то, чего я хочу. Чтобы больше людей узнали, кто я такой.

Люцифер смеётся.

— Не волнуйся. Гражданские СМИ не увидят ни одного из нас. Это чисто ради людей нашего сорта.

— Саб Роза.

— Именно.

— Это тот, кто владеет студией?

— Нет. Это гражданский джентльмен, но большинство его сотрудников Саб Роза. У студии даже есть социально ориентированная программа, предоставляющая низкоквалифицированную работу Таящимся, которые хотят выползти из канализации в реальный мир.

— Саб Роза получают угловой офис, а Таящиеся должны чистить сортиры. Всё, как всегда.

— Джимми, это звучит как классовая борьба. Ты ведь не социалист?

— Учитывая, кто я и что я…

— Мерзость?

— Верно. Учитывая, что большинство Саб Роза скорее всего считают меня Таящимся, ты в самом деле хочешь видеть меня рядом, чтобы один из них мог сострить на вечеринке, и мне пришлось бы оторвать ему голову вилкой для креветок?

Кажется, что Люцифер на мгновение задумывается, ставит свой стакан и наклоняется в кресле вперёд. Он говорит очень тихо.

— Неужели ты хоть на секунду подумал, что я позволю кому-то из ходячих экскрементов, которыми кишит этот мир, оскорбить меня или кого-то из моих подчинённых? Может, ты и прирождённый убийца, но я специализируюсь на муках, которые длятся миллион лет. Ты считаешь, что повидал ужас, потому что был на арене. Поверь мне, ты понятия не имеешь, как выглядит настоящий ужас, и какие жуткие вещи я делал, чтобы удержать свой трон. Ты будешь рядом со мной, пока я нахожусь в Лос-Анджелесе, потому что в решении этой задачи, как и всех других, я такой же твой телохранитель, как и ты мой.

Именно в такие моменты, когда Люцифер распаляется, и слова и сила льются рекой, я понимаю, как один одинокий ангел убедил треть рабочих пчёл Небес перевернуть помойку. И лишь у трети были яйца последовать за ним. У меня такое чувство, что и многие другие ангелы прислушивались, но были слишком напуганы, чтобы присоединиться к вечеринке. Если бы я был каким-нибудь ангелом — промасленной обезьяной[109] из низших классов, попавшим под перекрёстный огонь спора между Люцифером и Аэлитой — о, подождите, я… я бы дважды подумал, прежде чем показать Богу средний палец и сбежать с Сатаной и Пропащими ребятами в «Страну Никогда-Никогда»[110]. Но я бы всё равно сбежал.

Мне хочется спросить, что означает та часть о том, что мы телохранители друг для друга, но, когда он становится таким, задавать прямые вопросы страшно, так что я иду другим путём.

— Что мне нужно делать в качестве твоего телохранителя?

Он снова берёт стакан и расслабляется, как будто ничего и не было.

— Немногое. Я не жду особых неприятностей, но в наши дни все крупные звёзды путешествуют со своей собственной охраной. Кого мне лучше держать рядом с собой, чем Сэндмена Слима. Всё, что тебе нужно делать, это не забывать носить брюки и время от времени делать грозный вид. На самом деле, ты будешь не столько моим телохранителем, сколько имиджевой составляющей, как Рональд Макдональд.

— С каждым разом звучит всё лучше и лучше.

— Ты уже получил много моих денег и не в состоянии их вернуть, так что не будем спорить. Ты знаешь, что возьмёшься за эту работу. Ты знал это ещё до того, как вошёл сюда.

— Когда приступать?

— Завтра вечером. Мистер Ричи, глава студии, устраивает для меня небольшую приветственную вечеринку. Тогда и состоится наш дебют.

— Сегодня вечером мне кое-что нужно сделать.

— Сегодня я никуда не собираюсь, так что можешь быть свободен.

— Касабян знает про всё это?

— А зачем мне посвящать его в свои дела? Его работа — поставлять мне информацию.

— И что он докладывал тебе обо мне?

— Что ты не в себе. Что ты в депрессии. Что ты почти всё время пьян. Что с тех пор, как посадил Мейсона, ты только и делал, что убивал тварей, курил и пил. Джимми, тебе нужно почаще выбираться. Это будет идеальная работа для тебя. Ты встретишь множество новых потрясающих объектов для ненависти.

— Надеюсь, ты лучше торгуешься, когда покупаешь души лохов.

Он наливает нам ещё Царской водки. Когда он протягивает пачку «Проклятия», я беру одну, и он прикуривает её мне.

— Я не торгаш. Да мне и не нужно им быть. Каждый день люди ежесекундно предлагают мне свои души. Они приносят их мне под дверь готовыми к употреблению. Это как доставка пиццы.

— Из-за тебя я проголодался. Тут есть еда?

— Хочешь перекусить со мной? Ты ведь не особо знаешь мифологию, верно? Историю Персефоны[111]?

— Кто это?

— Аид[112] похитил её и забрал в Подземное царство, где она съела единственное гранатовое зёрнышко[113]. Она смогла вернуться домой, но до конца жизни была вынуждена проводить полгода со своим мужем на земле и полгода с Аидом в Подземном царстве.

— Она была голодна, когда съела это зёрнышко?

— Думаю, да.

— Тогда в чём проблема? Однажды я съел омлет из тухлых яиц на стоянке для грузовиков близ Фресно и два дня блевал и дристал. Это было шесть месяцев ада прямо здесь.

Люцифер поднимает трубку стоящего рядом с креслом телефона.

— Позвоню в обслуживание номеров.

Позже у меня чирикает телефон. Это Уэллс шлёт мне адрес, где я должен с ним встретиться. Я выхожу из часов «Алисы в стране чудес» и спускаюсь в гараж, где выставлены топовые автомобили, словно рождественским утром на островке залоговых машин. Здесь есть красный «Ти-Бёрд 57»[114] с белым верхом. Я втыкаю нож в замок зажигания, завожу его и направляюсь наружу. Выезжая со стоянки, я киваю парковщику, которому отдал «Бугатти». Он поднимает руку и неуверенно слабо машет в ответ. Конечно же, он не сможет оставить себе «Вейрон» — копы и страховая компания позаботятся об этом, но я надеюсь, что у него получится немного повеселиться, прежде чем придётся бросить его.

Я еду на восток по Сансет. Сворачиваю на юг туда, что торговая палата называет Сентрал-Сити Ист, а остальная Вселенная зовёт Скид Роу[115]. Угол Аламеды и Восточной Шестой настолько скучен и неизвестен, что удивительно, что ему вообще дозволено быть на картах. Склады, металлические заборы, пыльные траки и горстка потрёпанных деревьев, которые выглядят так, словно их выпустили под залог из каталажки для деревьев. Я сворачиваю направо на Шестую и еду прямо, пока не обнаруживаю пустырь. Это несложно. У обочины припаркованы с полдюжины замаскированных «Супервэнов» Стражи, выглядящих слегка неуместно. Как летающие тарелки на родео.

Участок пустует не на сто процентов. Посередине стоит маленький домик, каркасно-щитовой сортир-переросток, настолько поглощённый сорняками, вьющимися растениями и плесенью, что я даже не могу назвать его первоначальный цвет. Он немногим больше лачуги. Пережиток тех дней, когда в Лос-Анджелесе было настолько вольготно, чтобы позволить себе фруктовые сады, нефтяные скважины и овцеводческие фермы. Не то, чтобы это место когда-то было одним из них.

Богатые Саб Роза не похожи на богатых гражданских. Гражданские носят своё богатство прямо на шее. Они покупают крутые тачки вроде «Бугатти». Часы за двадцать тысяч долларов, которые могут сказать вам, сколько времени нужно электрону, чтобы пёрнуть. И большие красивые особняки на холмах, вроде Авилы, подальше от Богом брошенных детей, обитателей равнин.

Богатство Саб Роза работает в общем-то на противоположной идее. Насколько тайными и невидимыми ты можешь сделать себя, своё богатство и свою власть? Успешные семьи Саб Роза не живут в Вествуде, Бенедикт-Каньоне или на холмах. Они предпочитают заброшенные социальные жилые комплексы и уродливые безымянные коммерческие районы с торговыми центрами и складами. Если им повезёт или они пробудут здесь достаточно долго, то смогут позволить себе каркасно-щитовой сортир-переросток на пустыре на Скид Роу. Скорее всего этот дом выглядел в точности таким заброшенным и жалким последние сто лет. До этого, вероятно, это была разрушенная бревенчатая хижина.

Я паркую «Ти-Бёрд» на другой стороне улицы и трусцой бегу к дому. Лишь несколько уличных фонарей и охранное освещение склада. И больше ничего живого. Ни одной фары в поле зрения.

На двери потускневший молоток. Стучусь. Дверь открывает женщина. Ещё один маршал. Она женский эквивалент уэллсовой моды людей в чёрном.

— Добрый вечер, мэм. Сбор средств для ЮНИСЕФ[116].

— Старк, верно? Входите. Маршал Уэллс ждёт.

— А вы?

— Та, кого вам не нужно знать.

Она впускает меня. Внутри всё так же прогнило и обветшало, как и снаружи. Она ведёт меня на кухню.

— Мило. Защита и моральное превосходство за две целых четыре десятых секунды. Новый рекорд скорости на суше.

— Маршал Уэллс сказал, что вы любите болтать.

— Я же душа компании.

— Это до или после того, как отрезаете людям головы?

— Я отрезаю головы только своим врагам. Друзьям я разбиваю сердца.

— То есть, получается, ноль разбитых сердец?

— До ночи ещё далеко.

Она останавливается у двери. Где должно было быть заднее крыльцо, если бы не развалилось ещё в те времена, когда Колумб отправился в своё большое плавание.

— Уэллс в рабочем кабинете.

— Спасибо, Джулия.

— Откуда вы знаете, что меня зовут Джулия?

Её сердечный ритм просто подскочил. Я здесь посреди ночи, и мне недоплачивают из-за Уэллса. Я не должен вымещать это на ней. Я улыбаюсь, стараясь выглядеть мило и успокаивающе.

— Ничего особенного. Просто безобидный трюк.

— Больше так не делайте.

— Было бы немного глупо угадывать чьё-то имя дважды.

Маршал Джулия прислушивается к чему-то в своём наушнике.

Она говорит в свою манжету: «Принято», — и смотрит на меня.

— Это ваш «Тандербёрд» на другой стороне улицы?

— Нет.

— Но вы на нём приехали сюда.

— Да.

— Вы приехали сюда на краденной машине?

— Уточните определение «краденной». Я же не собираюсь оставить её.

— Полагаю, у вас нет ключей?

— Шутите, правда?

— Она направляется обратно к входной двери, говоря с кем-то в наушнике.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь эвакуировал красно-белое купе «Тандербёрд» с места расследования на Шестой улице.

Я выхожу на задний двор, вполне уверенный, что маршал Джулия не будет моим тайным Сантой на рождественской вечеринке Национальной безопасности.

Сегодня вечером я уже проходил через одну кроличью нору в «Шато», так что не удивился, что у дома за дверью на заднее крыльцо нет ничего общего с теми развалинами, в которые я вошёл. Дом за дверью — это огромный старомодный калифорнийский особняк. Очень западный. Почти ковбойский. Много дерева. Высокие потолки в два этажа. Кожаная мебель прямо из старого фильма Крысиной стаи[117]. Большие панорамные окна выходят на пустыню и горы Сан-Габриель.

Этот спрятанный внутри другого дом Саб Роза кишит людьми Уэллса. В одной только гостиной не меньше дюжины экспертов-криминалистов. Они используют много странного оборудования, которое я никогда прежде не видел, больше похожего на таинственные ангельские технологии Стражи. В комнате полно агентов, скрытых за вспышками света, на коленях засовывающих пищащие зонды под мебель или прячущихся за незакреплёнными прозрачными экранами, демонстрирующими причудливые супер-увеличенные изображения волокон ковра.

— Эй, покойничек, сюда.

Это Уэллс кричит мне из дальнего конца дома. Он никогда не устаёт напоминать мне, что официально я мёртв и вне поля зрения копов и большей части правительства. Но лишь до тех пор, пока веду себя паинькой со Стражей. Это неплохая угроза. Без них моя жизнь была бы намного сложнее.

По пути в кабинет я встречаю ещё десяток агентов в коридоре, и ещё шестерых в самом кабинете. Посреди трескотни всасывающих улики пылесосов и снующих вокруг зондов в поисках следов эфира, я едва слышу свой собственный голос.

— Уэллс, за каким чёртом тебе столько людей?

Маршал не глядит на меня. Он уставился на что-то на другом конце комнаты.

— Ты делаешь свою работу, а мои люди пусть делают свою.

То, на что смотрит Уэллс, заслуживает того, чтобы зваться первоклассным зрелищем. Там алтарь, а над ним двухметровая статуя Санта Муэрте[118], своего рода пародии на Деву Марию Гваделупскую[119] в виде старухи с косой. Несмотря на её костлявый вид, она та, кому верующие в неё молятся о защите. Полагаю, тот, кому принадлежала эта статуя, не особо преуспел в этом. Похоже, половина его крови разбрызгана по Святой Смерти, алтарю и стенам. А остальная — в виде миленькой застывшей лужицы ржавого цвета желе вокруг того, что осталось от его тела. То, что лежит на полу, даже нельзя назвать трупом. Этого недостаточно. Выглядит так, словно пытался починить реактивный двигатель, а тот неожиданно завелся.

Я говорю: «Думаю, он мёртв».

Уэллс кивает, не cводя взгляда c бойни.

— Обязательно запишу это. Что-нибудь ещё?

— Это не была авария лодки.

Уэллс глядит на меня так, словно он пресс для мусора, а я бекон недельной свежести.

— Проклятие, парень. Здесь умер человек, и он был один из ваших. Саб Роза. И умер он ужасно. Можешь чем-нибудь поспособствовать нам в установлении того, что, чёрт подери, здесь произошло?

Я хочу подойти поближе к месту преступления, и для этого мне приходится обойти несколько агентов. Хорошо, что я не страдаю клаустрофобией.

Тело лежит, порезанное на куски, разбросанные внутри странным образом изменённого круга призыва. Острые края. Это не круг. Это шестиугольник, форма, используемая только в тёмной магии. Похоже, что часть нарисована кровью, хотя трудно точно сказать со всеми этими кусками парня, разложенными на полу словно блюда шведского стола. Повсюду разбросано много костей. Слишком много для одного. Скорее всего, он использовал их, чтобы усилить шестиугольник.

Мне приходится обойти всю комнату, чтобы вернуться к Уэллсу.

— Он не воняет. Сколько он там лежит?

— Не меньше двух дней. Очень слабый распад тканей. Нет яиц мясной мухи. Нет даже трупного окоченения в единственном найденном нами локтевом суставе.

— Обнаружили что-нибудь в следах эфира?

— Здесь определённо есть остатки тёмной магии. Мы ещё точно не знаем, какого рода.

Я возвращаюсь к телу и становлюсь так близко, как только могу, не прикасаясь к нему. Даже не прилагая усилий, я ощущаю нечто, исходящее от искалеченной плоти и костей. Но не могу сказать, что именно. Оно древнее и холодное. На мгновение я подумал, не Кисси ли проделали это, но нет уксусного запаха. Если команда Уэллса заткнётся на грёбаную секунду, скорее всего, будет несложно выяснить. Некоторые из ангельских устройств провоняли эфир, откачивая небесные энергетические поля.

— Можешь заставить этих людей заткнуться к чертям на минуту?

— Это первоочередная работа. Это большая команда, и все трудятся. Наколдуй чего-нибудь, Сэндмен Слим. Ты и прежде работал в шумных комнатах.

Я никак не могу уловить, что же это исходит от тела. Я касаюсь носком ботинка того, что мне кажется было частью руки. Переворачиваю её. Один из экспертов-криминалистов что-то говорит.

— Убери эту машину с моего пути, чтобы я мог работать, — отвечаю я.

Не уверен точно, как это прозвучало, но у половины команды Уэллса неожиданно нашлась работа в других частях комнаты.

Опустившись на колени, я внимательно разглядываю кожу без следов гниения. На ней забавные отметины. Старые. Он зататуировал их, словно пытался замаскировать. На костях тоже отметины. Новые.

Алтарь представляет собой свалку магических предметов. Святыни и чётки. Сфирот[120], сшитый из отдельных кусков пергамента и льна. Нарисованные на стикерах пентаграммы и свастики. Старая бутылка безымянного виски. Кости животных. Чашки, полные мета, косяков и попперсов[121]. Кора йохимбе[122]. Анатомия Грея[123]. И очень большой выбор фаллоимитаторов, кляпов, анальных пробок, зажимов для сосков и антикварных наручников.

Я подтаскиваю стул к тому месту, где стоит Уэллс. Команда криминалистов просто влюбляется в меня.

— Кто этот парень? Был этот парень? — Спрашиваю я.

— Енох Спрингхил.

— Спрингхил — это как Спрингхилы?

— Ага. Предположительно, первое семейство Саб Роза в Лос-Анджелесе. Наверное, пару сотен лет назад, когда здесь в основном обитали индейцы и койоты, они были местными заправилами. Но потом здесь обосновались другие семьи, и у Спрингхилов всё вроде бы разладилось. Потеряли большую часть своих земель. Потеряли свой статус. Национальная безопасность не знает, почему. Так же, как и Стража. Я надеялся, что может ты что-то знаешь.

— Будучи ребёнком, я большую часть времени старался сбежать от Саб Роза. Я знаю имена, но не особо историю семей.

— Какое счастье, что ты рядом.

Пока Уэллс жалуется, я забираюсь на стул, чтобы получше осмотреть комнату. Всякий раз, как я обращаюсь к своему разуму, сочетание того, что исходит от тела и сраных машин Стражи вызывают у меня головокружение. Но сверху что-то щёлкает у меня в голове, и сцена складывается, как серия снимков того, что я видел последние одиннадцать лет.

Кому нужны сверхспособности нефилима, когда у тебя в голове есть дьявольский слайд-проектор?

Я возвращаюсь к телу и отрезаю чёрным клинком кусочек кожи с костью. Потом плюю на надрезы. Это привлекает их внимание.

— Дайте соль.

Один из криминалистических дронов достаёт пузырёк из футляра с эликсирами и швыряет его мне. Я посыпаю солью то место, куда только что плюнул. Ничего не происходит. Затем появляются пузыри. Пар. Слюна начинает кипеть.

— Маршал Уэллс, вы много знаете о демонах? Что они такое? Как они действуют?

— Они элементали. Не такие как вы, пикси[124], или Таящиеся. Демоны — это примитивы. Как насекомые. Они довольно сильно заточены на одно единственное действие. Убийство. Разжигание похоти. Сеяние лжи.

— Они такие тупые, потому что являются фрагментами Ангра Ом Йа. Старых богов. Они могущественные, но безмозглые крохи того бога, из которого выпали.

— Мальчик, это богохульство. Не было никаких богов до Бога.

— Ладно, забудь об этом. Твоя команда обратила внимание на эти отметины на коже? Это следы зубов. Сеньор Жевательная Игрушка мог бы исцелить себя сам, но не сделал этого. Ему нравились эти шрамы. Он просто закрыл их татуировками, чтобы скрыть от других Саб Роза свой маленький грязный секрет.

Теперь Уэллс смотрит на меня.

— Продолжай.

— Если вы найдёте голову Еноха Шитхила[125], проверьте его зубы. Держу пари, вы обнаружите, что он сам нанёс себе некоторые из этих шрамов.

— Одержимость демоном?

— Гораздо проще. Слышал когда-нибудь об аутофагии?

— Нет.

— Готов поспорить, ты вообще никогда не видал порнухи Саб Роза. Это не для твоей песочницы, мальчик из хора. В книгах аутофагию называют психическим расстройством, но Спрингхил превратил её в фетиш. Он торчал от того, что поедал сам себя.

Уэллс неодобрительно косится на меня, но продолжает слушать. Его команда подбирается поближе, даже больше не делая вид, что работает.

— Санта Муэрте — это и смерть, и защита в одном лице. Гангстерская Кали[126]. Она вызывала стояк у Спрингхила.

— Следи за языком.

— Да пошёл ты. Сам привёл меня сюда. Я буду делать всё по-своему.

Пауза.

— Продолжай.

— Этот алтарь — секс-шоп тёмной магии. Всё, что вам нужно для того, чтобы устроить вечеринку столетия — это люциферово кольцо на член. Я говорю об этом лишь потому, что именно это хотел сделать Спрингхил. Оторваться на всю катушку.

Я подхожу и встаю в шестиугольнике, стараясь обходить липкие кусочки.

— Шестиугольник с кровью и костями вызывает тёмную силу. Йохимбе подмешивает сексуальную энергию, но это не является большим сюрпризом, учитывая все эти спиды[127] и попперсы на алтаре. Ну, разве что для вас. Взгляните вот на эту сторону шестиугольника. Здесь разрыв примерно в сантиметр, где края не соприкасаются. Если это защитная конфигурация, она не сработает. Что бы там ни вызывал Енох, оно сможет проскользнуть сквозь эту дыру. Это глупо и небрежно. Если только не умышленно.

— Что вызывал Спрингхил, и зачем он впустил его?

Я делаю шаг к нарушенной грани шестиугольника.

— Он должен был быть вот здесь, рядом с дырой. Он разбросал йохимбе. Скорее всего, нюхал мет и попперсы. Он начинает своё заклинание и призывает демона.

— Какого рода демона?

Я кончиками пальцев поднимаю одну из всё ещё дымящихся костей и указываю на нарушенную грань.

— Пожиратель. Пятьсот лет назад пожиратель был тем, кого вызывали, когда хотели, чтобы всё выглядело так, будто саранча пожрала урожай ваших соседей или волки перерезали их скот. Еноху хотелось чего-то более близкого и личного. Вот зачем разрыв в шестиугольнике. Спрингхил создал для себя космическую дыру блаженства[128]. Он был Торчун.

Уэллс хмурится. Он действительно хочет, чтобы я заткнулся. Я продолжаю.

— У него был стояк на демонов. На пожирателей. Спрингхилу хотелось просунуть как можно больше себя сквозь эту дыру блаженства, чтоб его обглодал первобытный дебилоид с десятью рядами акульих зубов. Только что-то пошло не так.

— Что именно?

— Будь я проклят, если знаю. Пусть ваши спецы сами разбираются. Спрингхил призвал пожирателя, потому что так он возбуждался. Но он облажался. Слишком широко разорвал круг, или укурок совершил какую-то глупую ошибку, полностью разрушившую защиту шестиугольника, и его сожрали.

— Уверен насчёт этой хрени?

— Кто ещё здесь жил?

— Никто. Он был последним из Спрингхилов.

— Совершенно один, и никто не заглядывает ему через плечо. Отличная обстановка для воплощения по-настоящему замысловатых фантазий. Есть ещё кое-что, что тебе, возможно, следует проверить.

— И что же?

— Если тупиковая ветвь развития Енох был последним членом дома, проделавшего путь от номера один до менее, чем нуля, то дать себя съесть могло не являться ошибкой. Это могло быть отвратительное одинокое маленькое самоубийство. Закоренелый игрок веселится напоследок, отваливая из этого бренного мира.

Уэллс поворачивается и отходит.

— Довольно. Как ты уживаешься со своей головой? Я не говорю, что ты ошибаешься, или что я не согласен с твоими выводами или с этим отвратительным сценарием, о котором ты, очевидно, много знаешь. Всё, что я хочу сказать, это остановиться. Не хочу ничего больше слышать. Ты сделал свою работу. Моя команда закончит остальное. Благодарю за неоценимый вклад в расследование. Теперь, пожалуйста, проваливай к чертям собачьим. Не желаю тебя видеть в ближайшее время.

Я видал, как Уэллс кричит, как сумасшедший, но не думаю, что когда-нибудь видел его расстроенным. Полагаю, когда ты влюблён в ангела, идея о том, что кто-то проводит свободное время в одиночестве, пихая свой член в глотки демонов, может показаться возмутительной. Добро пожаловать в мой мир, джентльмен. Я покажу тебе демонские хобби, на фоне которых Енох Спрингхил выглядит Джимини Крикетом[129].

Я возвращаюсь на крыльцо и иду на кухню. Маршал Джулия всё ещё одна там.

Увидев меня, она спрашивает: «Сделали свою работу?».

— Меня только что вышвырнули. Обычно это означает, что да, сделал.

— Ну и славно. Уверена, что маршал признателен вам за то, что вы для него сделали.

— Не совсем.

— Ваша машина пропала.

— Это была не моя машина.

— Вот почему она пропала. Вас подбросить?

— Это предложение?

Она с минуту молчит. Смотрит мимо меня через моё плечо.

— Что там происходит? Я знаю, что это место убийства, но я должна оставаться здесь и сторожить дверные ручки.

— Ты ведь новенькая, верно? Они дают тебе худшие часы, дерьмовые дежурства, и прикалываются над твоим нимбом?

Она почти улыбается.

— Что-то типа того.

— Да, это место убийства. К тому же довольно поганого. Тёмная магия плохо закончилась. Это даже расстроило твоего босса.

— Чёрт. Жаль, что я этого не вижу. Даже не представляете, насколько я хочу там оказаться.

— Остынь, Хани Вест[130]. Не надо так спешить увидеть то, что застрянет у тебя в голове. И больше не выйдет наружу.

— Мне всё равно. Мне нужно знать, что происходит в подобных комнатах. Я готовилась к этому всю свою жизнь. Теперь я здесь, но по-прежнему всё пропускаю.

Поскреби копа, найдёшь извращенца.

— Не переживай, — говорю я ей. — Психи в Лос-Анджелесе в ближайшее время не переведутся.

Я выхожу наружу. Ступеньки трещат и скрипят под моими ногами. Отличные спецэффекты.

Маршал Джулия говорит: «Вы так и не ответили мне, надо вас подбросить?».

— Не против, если я украду один из ваших фургонов?

На этот раз она действительно улыбается.

— В некотором роде, против.

— Тогда, пожалуй, я немного прогуляюсь. Подышу свежим воздухом.

Я прохожу по Шестой улице с полквартала, прежде чем убеждаюсь, что меня кто-то преследует. Кто бы это ни был, у него не слишком хорошо получается. Тяжёлые шаги говорят, что это он. И он подволакивает ногу. Он пинает и наступает на предметы. На секунду я даже подумал, не Джулия ли это, но никто из Стражи не будет таким дилетантом. Я дважды оборачиваюсь, но каждый раз улица пуста.

На углу Южного Бродвея я снова оглядываюсь. В полутьме под уличным фонарём стоит человек. В забавной позе, словно ему нужен спинной корсет, но он забыл его в автобусе. Он просто стоит там. Когда он пытается развернуться, то оступается о ногу, которую подволакивает. На долю секунды его лицо оказывается на свету. Могу поклясться, это Мейсон. Его лицо мертвенно-бледное и костлявое, кожа порвана. Но тогда, это не он. Никогда им не был. Я его не узнаю. К тому времени, как я подбегаю к тому месту, где стоит незнакомец, он уже отступает в темноту и исчезает.

Шипящие звуки автомобильных шин, катящихся мимо по Бродвею. Журчание воды в канализации у меня под ногами. И больше ничего. Я единственное живое существо на улице. Так мне и надо за то, что отказался ехать домой с людоедской вечеринки, пусть даже и с копом.

Я прохожу сквозь тень в Комнату и остаюсь там достаточно долго, чтобы выкурить сигарету. Я здесь нигде. Я вне пространства и времени. Вселенная грохочет вокруг меня, словно космический детский автодром. Где-то там рождаются одни звёзды и вспыхивают другие, поджаривая планеты и целые популяции. Несколько миллиардов здесь. Несколько миллиардов там. Люцифер обещает какому-то прыщавому парню за его душу десять лет на вершине музыкальных чартов. Конечно же, парень слишком туп, чтобы уточнить, каких именно чартов, и вот-вот обнаружит, что его синглы стали номером один в Монголии и Узбекистане. Бог наблюдает, как полный его верующих автобус теряет управление на гололёде, опрокидывается и загорается, заживо сжигая всех внутри.

Вселенная — это мясорубка, а мы просто свинина в дизайнерской обуви, постоянно занятая, чтобы иметь возможность притворяться, что мы все не направляемся на мясокомбинат. Может, всё это время у меня были галлюцинации, и нет ни Рая, ни Ада. Вместо того, чтобы выбирать между Богом и дьяволом, может, наш единственный реальный выбор сводится к связке сосисок или котлете?

Когда я возвращаюсь в свою комнату над «Макс Оверлоуд», то помещаю Касабяна в кладовку, куда раньше запирал его. Я построил ему там холостяцкую берлогу. Набил полки шкафчиками, где он может хранить пиво и снеки, и поставил ведро, куда он может сливать остатки. Внутри есть компьютер, так что он может шарить по интернету и смотреть любые фильмы, какие хочет. Она звуконепроницаема, так что я могу поспать, не слушая, как он смотрит «За зелёной дверью»[131]. Я знаю, что сегодня ночью мне будет сниться пережёванная туша Спрингхила, и мне не нужно, чтобы Касабян с Мэрилин Чэмберс[132] присоединились к вечеринке.

На следующий день я просыпаюсь почти в два часа дня. Потребовалось изрядно выпивки, чтобы заснуть прошлой ночью. Все подушки валяются на полу, а одеяла сбиты в узел у моих ног, так что я понимаю, что мне что-то снилось, но не помню, что именно. Возможно, Касабян знает. Он снова на столе у ПК, просматривает онлайн-каталоги с видео, делая вид, что не знает, что я проснулся. Думаю, Люцифер дал ему толику дара ясновидения, чтобы тот мог делать снимки моих мыслей. Ничего. В последнее время я намного больше игрался с колдовством, так что мне не всегда приходится идти за ножом или пистолетом. У меня есть кое-какие отработанные трюки, о которых он пока не знает.

Потеря «Бугатти» пробила в моём сердце дыру размером с автомобиль, поэтому я угоняю «Корвет» от «Пончиковой Вселенной» и еду к Видокам. Может быть, мне следует так начинать называть Видока с Аллегрой. Она всегда там, когда я прихожу. Не думаю, что она возвращается в свою квартиру для чего-то другого, кроме как переодеться.

Я ненавижу «Корветы», так что оставляю его перед самым очевидным наркопритоном в районе Видока и несколько оставшихся кварталов до его дома иду пешком.

Войдя внутрь, я поднимаюсь на лифте на третий этаж и иду по коридору. Я не могу найти свои сигареты, так что останавливаюсь в коридоре и обхлопываю карманы. Рядом со мной останавливается седой мужчина в зелёной ветровке и поношенных чиносах[133].

— Вы раньше здесь не жили?

Я киваю, продолжая ощупывать карманы. Если я оставил сигареты в машине, то они уже у нариков, мать их.

— Давным-давно.

— С девушкой, верно? Симпатичной. И она осталась здесь после того, как вы съехали.

И зачем я делаю это с собой? Вот что случается каждый раз, когда я пытаюсь быть человеком. Я делаю что-то нормальное, например, вхожу в парадную дверь дома, и ко мне тут же цепляется Соседский Дозор[134].

— Да, она была очень симпатичной.

Он одаривает меня чуть заметной улыбкой только-между-нами-парнями.

— Что стряслось, друг? Она вышвырнула тебя за то, что приставал к её сестре?

Иногда нет ничего хуже правды. Она может быть тяжелее и горше, и ранить больнее, чем нож. Правда может очистить комнату быстрее, чем слезоточивый газ. Проблема с тем, чтобы говорить правду, заключается в том, что у кого-то на вас появляется что-то, что они могут использовать против вас. А хорошая часть заключается в том, что вам не нужно помнить, какую ложь вы кому говорили.

— Меня затащили в ад демоны из незапамятных времён. И пока я был там, то убивал монстров и стал наёмным убийцей для дружков дьявола. А как у вас дела?

Улыбка парня застывает. Он делает шаг назад.

— Не попадайся мне больше слоняющимся по коридорам, ладно? Мне придётся позвать управляющего.

— Нет проблем, Бренда. Есть сигаретка?

— Меня зовут Фил.

— Есть сигаретка, Чет?

Он отходит на добрые шесть метров, прежде чем бормочет: «Да пошёл ты», уверенный, что я его не слышу.

Я стучу в дверь Видока, чтобы дать ему знать, что я здесь, и вхожу.

— Привет, — говорит Аллегра из-за большого разделочного стола, на котором они с Видоком готовят свои зелья. Видок на кухне, варит кофе. Увидев меня, он поднимает турку.

— День добрый. Выглядишь так, будто ещё спишь.

— Я в порядке, просто не буди мой мозг. Мне кажется, он напился.

Аллегра подходит ко мне с говноедской ухмылочкой на лице.

— Нет, малышка, спасибо. Я не хочу покупать твоё печенье.

Её улыбка не дрогнула.

— Это правда? Люцифер действительно здесь, в Лос-Анджелесе?

Я смотрю на Видока.

— Гляжу, слухи в этих краях быстро расходятся.

Он пожимает плечами.

— У нас нет секретов.

Я снова поворачиваюсь к Аллегре.

— Я провёл вечер с парнем в магическом номере отеля размером с Техас и оформленном как Ватикан, если бы Ватикан был борделем. Думаю, есть отличный шанс, что это был Люцифер.

— Ты ведь знал его в аду, верно? Какой он?

Видок приносит мне чашку чёрного кофе, поднимая свою чашку в небольшом тосте.

— Приятель, девушки просто помешаны на плохих парнях. «Как нам соперничать с Князем Тьмы?» — спрашиваю я.

Он садится на потёртый диван и пожимает плечами.

— Мы уже проиграли это сражение. Мы признаём поражение и движемся дальше, опечаленные, но ставшие мудрее.

— Ну? — говорит Аллегра.

— Что я знаю из того, чего нет ни в Библии, ни в «Потерянном Рае»?

— А они верные? Насколько они точны?

— Может быть. Я не знаю. Я никогда их не читал, но они популярны.

Она забирает у меня чашку с кофе и ставит её на стол позади себя.

— Я хочу услышать это от тебя. Расскажи мне, какой он?

— Он в точности такой, каким ты его себе представляешь. Он симпатичный, умный и самый страшный сукин сын, какого только можно вообразить. Вот он мурлычет как кошка, а в следующую минуту он уже страдающий мигренью Лекс Лютор[135]. Он Дэвид Боуи, Чарли Мэнсон и Эйнштейн в одном флаконе.

— Звучит как горячая штучка.

— Ещё бы не горячая. Это его работа. Он тот парень, которого ты встречаешь на вечеринке, отвозишь к себе домой и трахаешь, хотя каждая практичная часть твоего мозга вопит не делать этого.

— А что в нём такого страшного?

— Он дьявол.

— Я имею в виду, ты когда-нибудь видел, как он делает что-нибудь дьявольское. Что-нибудь по-настоящему злое?

— Я живу с говорящей головой покойника. Я бы сказал, что это просто пиздец.

Она возвращает мне мой кофе, но явно не удовлетворена.

— Я не об этом.

— Я никогда не видел, чтобы он превращал город в соль или вызывал кровавый дождь. Он не занимается подобными вещами. Да и зачем ему это? Мы сами творим большинство дерьма в этом мире. Он может просто сидеть и смотреть нас, словно канал HBO.

Я делаю большой глоток кофе. Он обжигает мне язык и горло до самого низа. Это приятно и лучше на вкус. Аллегра подходит к окну и наклоняет голову в мою сторону.

— Подойди сюда.

Я ставлю кофе и иду к ней.

Он берёт руками моё лицо, вращает мою голову туда-сюда и рассматривает при солнечном освещении.

— Все твои порезы зажили, что для тебя вполне нормально.

— Почему это со мной происходит?

Видок говорит:

— Это могло быть проклятие или некий остаточный эффект от раны, нанесённой мечом Аэлиты. Я просто не знаю. Извини. Твой случай довольно уникален. Я всё ещё просматриваю свои книги.

— Твои шрамы не сильно изменились с тех пор, как я проверяла их в последний раз, — добавляет Аллегра. — Что бы там не происходило, мне кажется, это происходит с постоянной скоростью и не ускоряется. Как только мы остановим исцеление на каком-то уровне, то сможем решить, что делать дальше.

— И как мы это сделаем?

— Я приготовлю тебе магический коктейль. Это займёт всего несколько минут.

— И мои шрамы останутся?

— Пока что.

— Чем я могу помочь?

— Расслабиться.

Она гладит меня по щеке, возвращается к рабочему столу и перетирает ингредиенты с помощью ступки и пестика. Я остаюсь у окна.

Видок говорит: «Что говорит Золотая Стража по поводу общения с ле диабль?».

— Ничего. Откуда им знать? Я уж точно ничего им об этом не говорил.

— Ты действительно веришь, что Люцифер может появиться в Лос-Анджелесе, а Золотая Стража совершенно не подозревает о его прибытии?

— Кому какое дело? Я его должник. Я должен пойти с ним на вечеринку, чтобы он мог похвастаться Сэндменом Слимом.

— Уверен, Аэлита отнесётся к этому так же, когда ты так просто всё объяснишь.

Я поворачиваюсь к старику. Он выглядит более озабоченным, чем я видел его с того самого дня, когда Аэлита пронзила меня пылающим мечом. С того дня, когда он перестал работать на Стражу.

— Думаешь, она знает? Уэллс рассказал мне об их магическом радаре. Который должен отслеживать Саб Роза и любое значительное худу в городе, но я никогда не встречал сборище с меньшим объёмом информации.

— Технология Стражи, в лучшем случае, противоречивая, но у них есть экстрасенсы и Таящиеся, которые на запах и вкус могут ощущать изменения в эфире. Нужно полагать, что прибытие столь могущественного ангела, как Люцифер, вызовет изрядную рябь.

— Он здесь не ради чего-то такого, что их должно беспокоить. Он здесь из-за своего эго. Он считает себя Марлоном Брандо[136].

— И это всё?

— И он хочет держаться подальше от ада. Какая бы там не шла драка, думаю, он проигрывает. Может из-за Мейсона, может, просто пришло его время. У меня такое чувство, что он ищет любой предлог, чтобы в настоящий момент не находиться дома.

— Или у него совершенно другая повестка дня.

— Какая?

Видок качает головой и ставит чашку с кофе на стол.

— Понятия не имею, но мы говорим о Люцифере. Наряду с Богом, ярчайшем свете во Вселенной. Он может и не лгать тебе, но не думай, что лишь потому, что он говорит тебе правду, ты знаешь, что происходит.

— Не начинай так говорить. У меня уже разболелась голова.

Аллегра всё ещё сосредоточенно толчёт ингредиенты. Игнорируя нас. Очень мило иметь работу и точно знать, что ты делаешь, чего от тебя ждут, и что ты можешь сделать всё сам.

— Иногда я скучаю по арене. Скучаю по тому, как мне указывают на какого-нибудь монстра и напрямую говорят: «Ты или он, маленький дрищ». Никакого выбора. Никаких мотивов. Никаких угадаек. Только кровь и пыль. А потом я выпиваю галлон[137] Царской водки и отправляюсь спать.

— А что значит «маленький дрищ»? — спрашивает Аллегра.

Наверное, всё-таки слушает.

— Дрищ — это жук, который живёт в пустыне за Пандемониумом, столицей Люцифера. Дрищи похожи на песчаных блох. Они повсюду и проникают везде. Они живут в грязи, едят и высирают ежедневно свой вес на протяжении двух дней. Затем умирают. Они откладывают яйца в своё дерьмо, и оттуда появляются молодые особи.

— Ты скучаешь по тому, чтобы тебя называли дерьмовым жуком?

— Они так называют всех смертных, — говорит Видок. — Ангелы, даже падшие, вечны. А мы, как гласит история, созданы из праха. Мы едим. Мы гадим. Мы стареем и умираем. Мы рождаемся в грязи, разлагаемся и возвращаемся в грязь. Для них мы все маленькие дрищи.

Аллегра качает головой.

— Держу пари, Старк, ты был больным на голову маленьким ребёнком. Бедная твоя мама.

— Ты даже не представляешь.

Видок спрашивает:

— Как продвигается зелье?

— Я смешала все ингредиенты. Осталось лишь выварить.

— Покажи ему, чему ты научилась.

Аллегра оборачивается ко мне и удивлённо поднимает брови. Я иду туда, где она работает за столом.

— В алхимии вываривание чего-то означает просто его приготовление. Тебе нужен Фризан Нострум[138], чтобы остановить заживление твоих шрамов, верно? Стиракс, жидкий янтарь, является основой для остальных ингредиентов. Здесь также белый кедр, кости саламандры, измельчённый морской конёк. Всё, что медленно растёт.

— А что за вот этот другой порошок?

Она бросает взгляд на Видока.

— Не знаю. Что-то таинственное в старых банках с латинскими названиями. Эжен помог мне с этой частью.

— Здорово. Меня беспокоила латинская часть.

Видок наклоняется вперёд на диване.

— Не скромничай. Покажи ему остальное.

Аллегра вываливает все ингредиенты в серебряную чашу и ставит на настольную жаровню.

— Помнишь тот фокус с огнём, который ты мне показал?

— Тот самый, который ты использовала против Паркера? Ты спасла мне жизнь, так что, да, помню.

Аллегра улыбается как девочка, у которой есть тайна.

— Смотри.

Она дует на свои пальцы так же, как я показывал ей тогда, когда она была просто ещё одним гражданским. Язычки пламени оживают на кончиках её пальцев, но она продолжает дуть, медленно описывая рукой круг перед своими губами. В считанные секунды пламя двинулось с кончиков её пальцев и охватило всю ладонь. Она помещает руку под серебряную чашу с ингредиентами. Когда она дует, пламя поднимается, и стиракс начинает кипеть. От янтаря идёт пар, наполняя комнату запахом горелой сосны. Порошок и остальные ингредиенты быстро растворяются. Она снова подносит руку к губам, слегка дует, и пламя съёживается и исчезает.

— Чёрт возьми. Я показал тебе прикол, а ты взяла его и стала профессионалом. Ты практически Ивел Книвел[139].

— Я Макгайвер[140], детка. Будь рядом. Я сделаю тебе философский камень из кукол Барби и свечей зажигания.

Видок говорит:

— Она одарённая девушка. Учится гораздо быстрее, чем я в своё время.

— Док, что мне делать с этим змеиным маслом[141]?

Она переливает густую жидкость из серебряной чаши в пивную кружку и протягивает её мне. Жидкость потемнела от янтарно-золотистой до чего-то, более напоминающего кленовый сироп.

— Махни её залпом. До последней капли.

— Уверена? Мне кажется, я до сих пор вижу, что там движется какая-то саламандра.

— Пей.

На вкус она так же хороша, как вы можете представить себе вкус ящерицы и древесной коры. Она настолько густая, что мне приходится перевернуть кружку, чтобы собрать последние остатки.

— И это всё? Я исцелён?

— Даже и близко, нет. Но это на некоторое время поддержит неизменным твоё состояние. Мы с Эженом продолжим поиски долгосрочного решения проблемы.

— Спасибо. Вам обоим. Я серьёзно.

— Если ты действительно настолько трогательно признателен, возьми меня на сегодняшнюю вечеринку в качестве своей девушки.

Видок встал и принёс ещё кофе.

— Это ты её подбил?

Он наполняет свой стакан и прислоняется к кухонной стойке.

— Аллегра теперь одна из нас. Она должна видеть всё.

— Я хочу видеть всё, — подтверждает она.

— Некоторое время тому назад Видок мог бы взять тебя на суаре[142]. Знаешь, почему он теперь этого не сделает? Потому что Саб Роза не любят меня, но его они не любят ещё больше.

Она смотрит на него.

— Потому что ты не Саб Роза?

— Потому что я вор.

— Потому что ты крадёшь их дерьмо.

— Лишь потому, что они хотят того, что есть у других, но боятся сделать это сами. Я нужен им, чтобы забрать это, а Мунинн, чтобы выкупить обратно, потому что богатые и могущественные всегда предпочитают платить более низким по положению, чтобы те совершали за них их преступления.

Аллегра снова смотрит на меня.

— Возьми меня сегодня вечером с собой. Я хочу увидеть тех чокнутых, о которых вы двое всё время говорите. Я стану чистить зубы, носить нижнее бельё и всё такое.

— Поверь мне, с этой толпой ни одна из этих вещей не является обязательной. Но ты не можешь быть моей девушкой. Я пара Люцифера.

— Вздор. Ты ему нужен там, чтобы устрашать людей. Я буду девушкой Люцифера. Ты можешь маячить у нас за спиной, как плюшевый мишка с пулемётом Гатлинга.

— Я познакомлю тебя с Люцифером тогда, когда ад замёрзнет, а Иисус откроет секс-шоп в Мелрозском аббатстве.

— Не будь такой бабулей. Видок представил бы меня, если бы имел возможность.

— Нет, не представил бы.

— Нет ничего хорошего в том, чтобы прятать мир от тех, кто полон решимости увидеть его своими глазами, — говорит Видок.

— Мы говорим о Люцифере, а не о том, чтобы отвезти маленькую Сьюзи в Центр Планирования Семьи за противозачаточными.

— Когда ты по своей воле представляешься дьяволу, то лишаешь его власти удивить тебя.

— И кушай яблоко на ужин, и доктор не нужен. Кроме всех тех, кто заболел раком.

Аллегра кричит:

— Вот о чём я говорю. Вы двое спорите, словно меня здесь нет, о вещах, которых я никогда не видела. Я хочу узнать об этих тайных людях и местах, и сделаю это, с вашей помощью или без.

— Сегодня вечером ты не идёшь со мной. Может, позже я смогу взять тебя куда-нибудь ещё. Люцифер в городе ради съёмок фильма, и это может тянуться вечно, так что будет много других вечеринок со множеством магических мудозвонов, с которыми ты сможешь познакомиться. Но сегодня вечером ты не идёшь. И я не стану знакомить тебя с Люцифером. Не сейчас. Вообще никогда. И точка. Если хочешь заниматься алхимией, то ты в мире Видока, и вы двое можете делать это так, как вам заблагорассудится. Если ты приближаешься к Саб Роза или к чему-либо, связанному с демонами, то ты в моём мире, и я устанавливаю правила. Понятно?

Аллегра отворачивается и кивает.

— Поняла. Ладно.

Я беру чашку и иду к Видоку за кофе, чтобы сполоснуть рот от лекарства.

Аллегра говорит:

— Прошу прощения. Просто я не хочу оставаться в стороне от больших дел. Я расстроена, потому что вы с Эженом так много сделали и повидали. Мне кажется, что ты не хочешь, чтобы я что-то видела. Ты хочешь, чтобы я вернулась и была прелестной маленькой необразованной девочкой у кассового аппарата в «Макс Оверлоуд».

— Я был бы не против иногда видеть тебя там, но не собираюсь прибивать твои ноги к полу. Постарайся понять: если кажется, что Видок или я не хотим тебе что-то показывать, может, это потому, что мы не лучшие образцы для подражания. По сути, мы парочка больших факаперов, которым полагается быть мёртвыми. Эжен так накосячил со своим набором юного химика, что случайно сделал себя бессмертным. Он мог бы оказаться червяком или илом на стенке парижской канализации, но ему повезло. Теперь обо мне. Я настолько хорош в своём деле, что больше трети жизни провёл в аду. Иногда, если ты задаёшь вопрос, а мы не бросаемся сразу раскрывать тайны Вселенной, то это не потому, что мы считаем, что тебе это не по плечу, а потому, что у нас самих нет всех ответов.

Аллегра достаёт что-то из кармана и прячет за спину.

— Протяни руку, — говорит она.

Я выполняю просьбу, и она роняет что-то тяжёлое. По виду портсигар, но такой плотный, словно набит дробью.

— Что это?

— Электронная сигарета. Они есть у всех крутых парней. Они выглядят как обычные сигареты. Заряжаешь сигаретную часть от компьютера, а на том конце, где фильтр, расположен никотиновый картридж. По сути, ты просто всасываешь никотин и пар. Это как курить настоящую сигарету, но эта не убьёт тебя так быстро.

— Разве из-за этого отчасти не теряется весь смысл?

Она берёт пачку у меня из рук и засовывает в карман моего пальто.

— Иногда быть умным гораздо важнее, чем быть магом.

— Спасибо, что заботишься обо мне, — говорю я.

Она улыбается и пожимает плечами.

— А какой у меня выбор, если я хочу попасть на одну из этих вечеринок?

Видок встаёт и обнимает Аллегру за плечи.

— Думаю, настоящая причина, почему он не хочет знакомить тебя с Люцифером, это потому, что боится, что ты уже через неделю будешь заправлять адом, что сделает тебя его боссом.

При этих словах Аллегра оживляется и говорит: «Ну-ка, сучий потрох, сделай мне сэндвич!».

Я направляюсь к симпатичной тени сбоку от книжного шкафа.

— Позвоню тебе завтра и сообщу, что в этом году носят прекрасные люди. Спасибо за сигареты.

Курьер доставляет

пакет из «Шато Мармон». Он адресован «Дикому Биллу Хикоку»[143], что бесит, но это лучше, чем если бы был адресован Сэндмену Слиму.

Внутри коробки находится новёхонький смокинг, белая рубашка, носки и туфли. В маленькой шкатулке, обтянутой тёмно-зелёной змеиной кожей, лежат миниатюрные серебряные запонки Кольт .45. Добавьте шляпу и шпоры, и я мог бы быть одним из несущих гроб Роя Роджерса[144].

— Кому-то хочется, чтобы сегодня вечером ты симпатично выглядел, — говорит Касабян.

— Давай меняться. Ты отправляешься на вечеринку, а я останусь здесь пить пиво и смотреть «Волшебника страны Оз». Мы оба проведём вечер в компании ведьм и обезьян.

— Я пас. А ты повеселишься с прекрасными людьми. Держу пари, они скучали по тебе.

— Так же сильно, как я скучал по ним.

— Постарайся не наделать больших глупостей, ладно? Если ты выведешь из себя Люцифера, и тебя отправят обратно в ад, то я окажусь в угольной вагонетке прямо за тобой, а я не хочу ещё очень долго возвращаться туда.

— В следующий раз я вернусь в ад только тогда, когда сам захочу.

— Вот же чёрт, это утешает.

Я надеваю костюм дворецкого и новые туфли. Всё сидит идеально. Должно быть, Люцифер велел своему портному пошить его для меня. Ему требовалось изготовить его, видев меня лишь пару минут. Это впечатляюще даже для швеца шмоток из Саб Роза. Впрочем, когда тебе через плечо заглядывает повелитель бездны, это, наверное, ещё лучший мотиватор, чем корзина с фруктами для работника месяца.

Единственная проблема с этим костюмом в том, что пиджак для меня слишком тесен, чтобы носить пистолет и не выглядеть так, будто у меня есть сиамский близнец. Аллегра сводила меня в местный фетишистский магазин, и я попросил их сделать мне для нааца что-то вроде кожаной наплечной кобуры. Он отлично помещается под моей левой рукой, если только у мне вдруг не возникнет желания заняться на вечеринке джампинг джек[145], никто его не заметит. Если бы я сам разрабатывал дизайн костюма, то протянул бы от отворота брюк вверх по ноге тридцатисантиметровую липучку, чтобы можно было закрепить под ней чёрный нож. А пока я просто засовываю его за пояс за спиной. Я проверяю прикроватный столик на предмет чего-нибудь ещё, что мог бы захотеть взять с собой.

— Это что? — спрашивает Касабян.

— Это электронная сигарета. Считается, что она лучше обычной. Хочешь?

— Может, у меня больше и нет яиц, но всё ещё есть толика гордости, так что нет.

В десять звонит мой телефон. Прибыл лимузин, чтобы отвезти меня за Люцифером. Я спускаюсь по лестнице и выхожу через чёрный ход магазина, стараясь уйти так, чтобы меня никто не увидел. Знаю, глупо пользоваться дверью, когда я с лёгкостью могу просто выйти через тень, но мне нравится пользоваться дверью в «Макс Оверлоуд». Думаю, я единственный из знакомых мне людей, у кого всё ещё есть нормальная дверь.

Лимузин точно такой же, как вы видите в фильмах. Длинный, блестящий и чёрный. Водитель открывает передо мной заднюю пассажирскую дверцу и затем возвращается на водительское сиденье. За всю дорогу он не произносит ни слова, скорее всего потому, что его горло было перерезано от уха до уха и выглядит так, словно его зашил слепой человек с помощью проволоки. Похоже, предстоит интересная ночка.

Когда мы оказываемся в квартале от отеля, я набираю номер, который вчера вечером дал мне Люцифер. Ага, у меня дьявол на быстром наборе.

Слышится один звонок, и незнакомый мне голос говорит: «Он сейчас спустится. Ждите его в вестибюле». И вешает трубку.

Я велю водителю лимузина подождать на стоянке у входа в вестибюль. Похоже, персонал знает, что кто-то важный спускается вниз, потому что никто из них не говорит мне переставить машину. Никто из них даже не взглянул на меня. Неужели все в отеле у Люцифера в долгу?

Когда я вхожу в вестибюль, там уже тринадцать хорошо одетых людей. Я уверен, что знаю, что это значит. Они подтверждают это через несколько секунд, когда Люцифер выходит из лифта, и все тринадцать вскакивают, словно дети в последний день в школе. Свору возглавляет женщина в дорогом чёрном платье Джеки Кеннеди и шляпке-таблетке. У неё молодое лицо и идеальная кожа, но, когда она снимает перчатку, её руки похожи на когти канюка[146]. Старые, как король Тут, и сухие, как верхние клыки гремучей змеи из Долины Смерти.

— Хозяин, — с придыханием взволнованно произносит она. Шабаш на миллион долларов у неё за спиной бормочет это слово театральным шёпотом, словно заикающиеся призраки.

— Аманда, как я рад тебя видеть, — со всем дьявольским обаянием говорит Люцифер. — Мне нужно кое-куда, так что, боюсь, не могу остановиться поболтать.

Когда он произносит её имя, старуха с лицом Лолиты улыбается, как маньяк.

— Мы не хотим вас задерживать, Хозяин. Вы надолго в Лос-Анджелесе?

— Не уверен.

— Нам хотелось бы устроить специальную Мессу по поводу вашего прибытия.

— Не нужно. Но всё равно, спасибо.

Аманда разочарована, но продолжает улыбаться. Её сердце отбивает барабанное соло из «Ин-э-гадда-да-вида»[147]. Люцифер не касается канюковой руки женщины, и, хотя технически он, надо полагать, улыбается, чтобы удостовериться в этом, вам понадобится микроскоп. Его презрение к этим людям настолько очевидно, что у меня мурашки бегут по коже. Я не знаю, исполняю ли уже обязанности телохранителя, так что остаюсь на месте.

Аманда отдёргивает руку и лезет в чертовски огромную сумку, которую, кажется, носят все старушки. Я делаю пару шагов в её сторону, просто чтобы убедиться, что она не вытащит из сумочки ничего слишком острого или взрывчатого. Люцифер не мог бы принять более скучающего вида. Она достаёт резную беловато-жёлтую шкатулку и протягивает Люциферу. Беря её, он слегка ей кивает. Мушкетёры «Ребёнка Розмари»[148] позади неё снова начинают бормотать: «Хозяин». Люцифер на секунду переводит взгляд на меня. Теперь я на службе.

Я подхожу ближе, а Люцифер поднимает левую руку и касается макушки Аманды, словно благословляя её. Она в восторге, и, по правде говоря, мне тоже нравится этот жест. Священник благословил бы её правой рукой, но Люцифер нацепил свои дьявольские рога и стал левшой. Был бы у нас гороховый суп, могли бы поставить сцену из «Изгоняющего дьявола»[149].

Я поднимаю руку, и когда Люцифер убирает кисть с головы Аманды, встаю между ним и толпой, и держусь так, пока провожаю его до входной двери. Аманда кричит: «Хвала тебе, Хозяин! Хвала тебе!». Люцифер её игнорирует. Когда он садится в машину, водитель лимузина открывает и закрывает за ним пассажирскую дверцу, и садится впереди. Полагаю, теперь, когда большая шишка здесь, я не заслуживаю открывания двери. Полезно это помнить. Я снова с правящим классом, где каждый знает своё место. Кроме меня, но не думаю, что Люцифер постесняется сообщить мне, чью задницу целовать, а чью бить. Я открываю свою собственную дверцу и залезаю на заднее сиденье лимузина.

— Ты как все «Битлз» в одном флаконе. Вытащить тебя оттуда — это всё равно, как их со стадиона «Шей» в 65-м[150].

— Я был там тем вечером. Звук был ужасный.

— Ты знал их? Они ведь не заключали с тобой сделку?

Он смотрит на меня.

— Не смеши меня. Пит Бест[151] хотел тогда в Гамбурге заключить сделку, но к тому моменту он уже был не в группе, так что какая разница?

Я киваю на шкатулку, которую ему дала Аманда.

— Что за дела с дарохранительницей[152]?

— Ты знаешь, что это такое. Я впечатлён.

— Я пытаюсь серьёзнее относиться к худу. Начал читать кое-какие из книг Видока и подумывать, как сделать мою магию, ну не знаю, более организованной.

— Есть прогресс?

— Не особо. Но я тут подумал, что убивать всех подряд может быть контрпродуктивно. Поэкспериментировал с кое-какими оглушающими заклинаниями. Там на арене я не был большим фанатом оглушать, так что всё это для меня в новинку.

— Я снова впечатлён. Знаю, что размышления совершенно не в твоём характере, поэтому тот факт, что ты рассматриваешь новый подход к вещам, является добрым знаком.

— Знаком чего?

— Что ты на самом деле жив. Что ты станешь новым улучшенным монстром. Не убивать всех подряд означает, что если что-то случилось, то есть кого допрашивать из выживших.

— Конечно, всё это ни хрена не значит. Уэллс нанимает меня убивать тварей, как и ты. Думать — это как играть в оркестре, когда тебе пятьдесят. Это случается только по выходным и праздникам.

— Почему бы нам не согласовать новую политику, начиная с сегодняшнего вечера? Я не ожидаю никаких проблем, но если что-то случится, постарайся использовать магию вместо насилия. Я хочу поддержать идею обновлённого, лучшего тебя.

— Мы всё ещё говорим об убийстве, верно? Не о приучении к горшку.

Люцифер вертит в руках дарохранительницу.

— Там, в отеле, что это была за компания?

— Самый важный шабаш только из людей в городе. Они обладали огромной властью в былые времена, когда Лос-Анджелес только превращался из апельсиновых рощ в город, но сейчас по большей части это всего лишь кучка зануд.

— Всё захватили Саб Роза.

— Саб Роза всегда здесь были главными, но это позволяло иметь гражданских в качестве посредников между ними и политиками и бизнесом. В наши дни все уже вышли за рамки подобного «Чекпойнт Чарли»[153] мышления. Саб Роза могущественны, и на свете нет политика или бизнесмена, которому не хотелось бы водить с ними компанию.

— Итак, что в шкатулке?

Он протягивает мне дарохранительницу.

— Возьми её. Считай своим первым бонусом.

Интересно, насколько Аманде с когтями канюка не понравилось, что там, в отеле, её отшили? Может она из тех, кто в ответ в состоянии проявить неуважение к Люциферу? Подсунуть ему какой-нибудь дурной джу-джу[154] или бомбу в трусах? Я держу дарохранительницу на расстоянии вытянутой руки и открываю крышку. Ничего не происходит. Я заглядываю внутрь.

— Это ногти[155]?

— Да. И вдобавок, наверное, несколько ногтей с ног. Нет, тебе лучше не знать, откуда они взялись.

— Я как раз рассказывал Касабяну про то, что надеюсь, что сегодня вечером мне доведётся увидеть кучу вырванных ногтей. Полагаю, мечты действительно сбываются.

Люцифер закуривает «Проклятие».

— Шкатулка — греческая, из слоновой кости и очень старая. Отнеси её в хороший аукционный дом. Сможешь открыть дюжину видеомагазинов.

— Как думаешь, а за ногти сколько смогу выручить?

Водитель везёт нас на юг по Голливудской автостраде, сворачивает на Силвер-Лейк и направляется вверх по холмам к старому водохранилищу. Там по круговой бетонной дорожке крутой спуск к воде. Водитель останавливается на улице, граничащей с водохранилищем, выходит и открывает дверцу со стороны Люцифера. Никто из них не произносит ни слова, пока водитель закрывает дверцу, возвращается на переднее сиденье и уезжает.

Люцифер говорит: «Он вернётся, когда нам понадобится». И ведёт нас через типичную для Лос-Анджелеса пародию на парк — выжженная трава и ряд полумёртвых деревьев — к торчащей над водой дорожке.

В конце дорожки сгоревшее трёхэтажное бетонное хозяйственное здание. Технически, теперь оно всего лишь двухэтажное. Похоже, во время пожара верхняя часть обрушилась и провалилась на второй этаж. Город закрыл проволочными ставнями все окна первого этажа, чтобы дети не играли в этой смертельной ловушке. Естественно, большая часть их сорвана или отогнута достаточно для того, чтобы кто-нибудь тощий смог протиснуться внутрь. Передние двойные металлические двери закрыты на висячий замок и цепь, достаточно тяжёлую, чтобы привязать Лох-Несское чудовище к парковочному автомату.

Почему я не удивлён, когда Люцифер достаёт из кармана ключ, открывает замок и распахивает двери? Изнутри в нас ударяет порыв холодного влажного воздуха. Здесь пахнет, как в уборной Нептуна. Внутри спускающиеся по кругу к ватерлинии каменные ступени. Несколько старшеклассников сидят на корточках на лестнице за первым поворотом, пьют пиво из литровых бутылок и передают по кругу косяк. Они вскакивают, слегка пошатываясь в той панической манере укурков, когда и стукачи, и копы одинаково пугают. Полагаю, они не часто видят здесь смокинги. Люцифер кивает им, и один из парней кивает в ответ.

— Вы копы?

Пока мы минуем группу, Люцифер поворачивается к мальчику.

— Иногда. Но не сегодня вечером.

Не знаю, то ли из-за темноты, то ли из-за узких стен, а может из-за того, что впервые оказался в незнакомом месте, но лестница кажется чертовски долго ведёт вниз. По ощущениям, изрядно ниже ватерлинии. Когда мы достигаем дна, там ещё одна дверь. Вместо ржавого металла она обтянута красной кожей и имеет латунные петли. Рядом с ней стоит швейцар в позолоченном шёлковом мундире и коротких бриджах, весь усыпанный золотой филигранью, придающей Маленькому лорду Фаунтлерою[156] такой вид, словно он со скидками затаривается в «Уолмарте»[157]. Он открывает дверь, когда слышит нас. Мне кажется, стояние в темноте его не беспокоит. Его глаза кажутся чёрными и слепыми, а рот как будто зашит.

Я начинаю что-то говорить, но Люцифер обрывает меня пренебрежительным взмахом руки.

— Голем. Трофей с какого-то парижского поля горшечника[158]. Французские зомби — самый последний писк моды среди Саб Роза в этом году. Я бы не стал тратить свои деньги впустую. Големы — не более чем заводные игрушки. Открывать эту дверь можно было бы обучить и собаку, а ещё она могла бы приносить и лаять по команде. Эта мёртвая тварь будет открывать эту дверь отныне и до судного дня, но это всё, на что она способна. Абсурд.

— Ему хотя бы не нужно давать чаевые. Они все зашиты, как этот?

— Конечно. Големов лоботомируют, чтобы они не кусались, но их не так легко отозвать, если что-то пойдёт не так.

За дверью ещё один голем, на этот раз со скреплёнными степлером губами, но это ещё не самое смешное. Здесь также гондола, плавающая в подводном канале, освещённом парящими вдоль стен фосфоресцирующими сферами. Голем одет в полосатую рубашку гондольера, чёрные штаны и широкополую шляпу, словно билетёр на аттракционе в Диснейленде, если бы этот аттракцион был спрятан под водохранилищем Лос-Анджелеса и полон оживших трупов. В конце концов, это маленький мёртвый мир.

Люцифер спускается в гондолу, и я следую за ним. Голем, умело орудуя шестом, везёт нас по узкому каналу до Т-образного перекрёстка, где направляет нас в более широкий канал.

— Водитель лимузина, он тоже был порезан и зашит. Он что, голем?

— Нет, он живой. Просто достал.

— Ты перерезал ему глотку?

— Нет, конечно. Извиняясь за содеянное, он сам перерезал себе горло, чтобы доказать свою искренность.

— Полагаю, это лучше, чем закончить в коробке с ногтями.

— Я так и сказал.

— Где мы, чёрт возьми? Как далеко мы под водохранилищем?

— Мы больше не под водохранилищем. Наш безмозглый друг вывез нас в старый приток реки Лос-Анджелес.

— Ха! Мне никогда не приходило в голову, что река Лос-Анджелес — это нечто большее, чем просто грязный бетонный сток.

— Все здесь так думают. Только те, кто помнит те времена, когда река была дикой[159], ценят её.

— Мунинн должен помнить.

— Уверен в этом. Если я правильно помню, его пещера находится неподалёку от другого подземного канала.

— Он будет здесь сегодня?

— Сомневаюсь. Когда дело доходит до общения с Саб Роза, он ещё хуже тебя.

— Куда мы направляемся? Кто там будет?

— Вечеринку организует глава студии, Саймон Ричи. Мне кажется, я уже упоминал, что он гражданский, поэтому вечеринка устраивается в доме одного из по-настоящему выдающихся семейств Саб Роза, Яна и Коралин Гействальд. Прекрасные люди. Они приехали сюда аж из самой северной части Германии, ещё когда эта река ревела по поверхности.

— Получается, им по паре сотен лет?

— Уверен, что они ещё намного старше, но прибыли в Америку двести лет назад.

— Зачем?

— Они были честолюбивы, и у них хватило духу что-то предпринять. Европа кишмя кишела древними семействами Саб Роза, которые ещё столетия назад консолидировали всю власть. Если ты хотел продвинуться, единственным способом было основать свою собственную династию, а единственным способом сделать это — отправиться очень далеко и начать с нуля.

— Как Спрингхилы.

— Именно. Они были первыми. Они проделали очень долгий путь и отдали практически всё, чтобы попасть сюда.

— Думаю, никого из них сегодня мы не увидим.

— Почему?

— Чёрт. Я знаю кое-что, чего ты не знаешь. Меня ждёт приз?

— Довольствуйся своей шкатулкой.

— Причина, по которой ты не увидишь никого из Спрингхилов, заключается в том, что последний из них, крошка Енох, скончался пару дней назад.

— Каким образом?

— Произошёл серьёзный жевательный инцидент. Парень забавлялся с пожирателями.

Люцифер качает головой и швыряет «Проклятие» в воду.

— Это семейство пришло в упадок, и просто продолжало падение. Какой прекрасный способ уйти для последнего из них.

— Вот куда я направлялся, когда покинул тебя в отеле. Я встретился с Уэллсом в загородном доме Спрингхила, чтобы помочь выяснить, что там случилось.

— Ты часто делаешь магический криминалистический анализ для Стражи? Или это был вопрос национальной безопасности?

— Не знаю, есть ли для Уэллса какая-то разница. И это было впервые.

— И ты уверен, что это были пожиратели?

— Все признаки были налицо.

— Молодец. Поздравляю с новой работой. Не знал, что ты такой эксперт по демонам.

— А я и не эксперт, но как только начал разбираться, всё показалось довольно очевидным.

— И Уэллс согласился?

— Думаю, да. С ним трудно сказать наверняка. И его команда была повсюду. Это был чёртов Вудсток[160] на пятистах децибелах. Я едва мог соображать.

— Звучит как трудная работёнка.

— Это был ещё тот геморрой.

— Интересно, что он вызвал тебя ради того, чтобы ты работал в таких ужасных условиях.

— Это Уэллс. Наверное, это был тест. Как будто он издевался надо мной.

— Или отвлекал тебя.

— Что?

— Это то, что сделал бы я, если бы не хотел, чтобы кто-нибудь что-нибудь обнаружил. Я бы позвал кого-то новенького, а затем сделал бы так, чтобы он не смог выполнять свою работу. Ему было бы приятно, что я его попросил, и слишком неловко что-то сказать, когда он облажается.

— И зачем это Уэллсу?

— Понятия не имею. Я не сказал, что он это сделал. Я сказал, что я бы так поступил.

— Тебе намного больше есть чего скрывать, чем Уэллсу или Страже.

— Справедливо.

Мы выплываем из-за поворота, и пещера впереди открывается в освещённый сотнями факелов и свечей огромный мраморный зал. Это место прорезает дюжина других каналов, и в каждом есть по управляемой големом гондоле, провозящими гостей под арочными каменными мостами.

Существуют две знакомые мне Венеции, и одна из них — это отель в Вегасе. Другая — это пляж Лос-Анджелеса, на котором красивые девушки выгуливают своих собак, нося как можно меньше одежды, а мутантные куски загорелой постчеловеческой говядины потягивают ледяной стероидный латте и качают железо, пока их грудные мышцы не станут размером с «Фольксвагены». Эта Венеция чертовски далека от них. Это старая сказочная Венеция с Казановой, чумой и украденными костями Святого Марка, в том смысле, что это высококачественная худу-копия. Надеюсь, без чумы. Она не так велика, как настоящий город, и над нашими головами сводчатая крыша, так что мы, скорее всего, всё ещё находимся в части старой системы реки Лос-Анджелес.

Через каждые несколько метров есть причал с парой ведущих вверх от воды ступенек. Голем останавливается у одного из них, и мы с Люцифером выходим. Должно быть, здесь пара сотен человек. Людей и других существ. Известные Таящиеся и гражданские смеются и болтают с тяжеловесами Саб Роза. За спинами они могут дерьмово отзываться друг о друге, но если уж на то пошло, деньги — это единственная истинная раса, и все находящиеся здесь — цвета зелёных бумажек и высотой с горы.

Люцифер поправляет галстук и быстро окидывает меня взглядом, как будто с меня сталось бы переобуться в клоунские туфли во время лодочной прогулки. Он кивает и говорит: «Пойдём, выпьем».

Я слегка удивлён, что этот грёбаный абсолютный властелин, великий визирь и ночной управляющий ада может просто куда-то войти без того, чтобы нас атаковала толпа, как тогда в отеле. Но, конечно же, такие люди не делают ничего подобного, не так ли? Если бы по воде прогуливались Иисус, Джесси Джеймс[161] и стадо розовых роботов-единорогов, эта компания даже бы не взглянула. Интересно, Люцифер специально велел своему портному сшить мне слишком тесный, чтобы носить пистолет, пиджак, потому что меня так и подмывает начать палить для того, чтобы просто увидеть, подпрыгнет ли кто-нибудь.

Мимо проходит голем в белой форме официанта с подносом шампанского. Люцифер берёт один бокал и протягивает мне.

— Никакой нажираловки сегодня вечером. Ты на работе, так что можешь вежливо потягивать.

— Не беспокойся. Всем этим големам нужен хороший увлажняющий крем. Я не пью ничего, в чём могут оказаться чешуйки кожи покойника.

— Не волнуйся. Они все сертифицированы как гипоаллергенные.

— Кажется, я начинаю вспоминать, почему, блядь, ненавижу грёбаных Саб Роза.

Когда принёсший наши напитки ряженый труп отворачивается, он задевает моё плечо, и его поднос вместе с остальными напитками падает на землю. Несколько дюжин голов поворачиваются в нашу сторону. Итак, вот что требуется, чтобы привлечь их внимание. Пропавшее впустую бухло. Высокий грузный парень проталкивается сквозь толпу. Он крупный, но не толстый. Быть может, в какой-то бывшей жизни он был копом или боксёром. Он протягивает одну руку для рукопожатия, а другую кладёт Люциферу на плечо.

— Мистер Макхит, рад вас видеть. Пожалуйста, простите меня за этот беспорядок. Теперь, когда они столько популярны, так трудно найти по-настоящему хороших субнатуралов.

Люцифер тепло пожимает парню руку.

— Да не проблема, Саймон. Видел бы ты, с какого рода помощью мне приходится мириться дома.

Здоровяк смеётся. Не громким подхалимским лос-анджелесским смехом, а тихим расслабленным смешком. Его сердцебиение даже не особо участилось. Он явно слегка дунул, раз такой расслабленный рядом с Люцифером.

— Саймон, хочу познакомить тебя с моим коллегой. — Люцифер полуоборачивается ко мне, не сводя глаз с Просто Саймона. — Это Джеймс. Тебе он, скорее всего, известен как…

— Сэндмен Слим, — говорит Саймон. Он протягивает мне руку. Я пожимаю её, но ничего не говорю. Я не совсем уверен, какого рода поведения хочет от меня сегодня вечером Люцифер, но, полагаю, не яркого и жизнерадостного.

Люцифер улыбается.

— Джеймс, будь паинькой и поздоровайся.

— Привет.

— Я очень рад, что вы смогли прийти сегодня. Я так много слышал о вас, Джеймс. Или предпочитаете Сэндмена Слима?

— Старк. Просто Старк.

— Джеймс, это Саймон Ричи, глава студии, снимающей мой маленький фильм, — говорит Люцифер.

— Уже нашли кого-нибудь на роль его?

— Роль кого? — спрашивает Ричи.

Я киваю на Люцифера.

— Его. Вашу звезду. У вас уже есть Люцифер?

— Ещё нет. Вы, наверное, можете себе представить, какая это трудная роль.

— Без базара.

Я смотрю на Люцифера.

— Мистер Макхит, у вас в Даунтауне должно быть много актёров. Как насчёт Толстяка Арбакла[162]? Может, вы сможете отпустить его на насколько недель поработать?

— Какая интересная идея. И не подумаю.

Ричи смеётся и бросает на меня оценивающий взгляд, вероятно, гадая, действительно ли я тот монстр, о котором он слышал. Десять к одному, что до того, как пробиться в кинобизнес, он был лос-анджелесским полицейским. У него этот взгляд, который видит во всех виновных, пока не доказано обратное. Он хочет знать, настоящий ли я, или ещё одна голливудская декорация. Здорово. Это повышает вероятность того, что произойдёт какая-нибудь глупость, пока Люцифер в городе.

— Не желаете ли перекусить? Смею заверить, что в отличие от официантов, наши повара очень даже живые, и лучшие в городе.

— Спасибо, не нужно, — говорит Люцифер. — Думаю, мы просто погуляем и поздороваемся с несколькими людьми. Не желаешь присоединиться к нам?

— Сперва мне нужно потушить небольшой пожар. Наша новая импортная старлетка пошла в разнос. Нельзя позволять чехам бродить без присмотра. Они тут же организуют рабочих и устроят революцию.

— Знаешь, где Ян с Коралин?

— Вон там, в большом танцевальном зале, — отвечает Ричи, указывая направление через пару мостов. — Почему бы вам не пойти туда, а я вас догоню.

— Отлично, — говорит Люцифер. — Увидимся там.

Ричи протягивает мне руку.

— Приятно было познакомиться. Я бы как-нибудь с удовольствием порасспрашивал вас о ваших приключениях в подземном мире. Это может быть историей.

— Ну. Ладно.

Когда он уходит, я говорю:

— Если он позвонит, мне ведь не обязательно в самом деле говорить с ним?

Люцифер пожимает плечами и идёт дальше.

— Так было бы лучше. Если ты этого не сделаешь, это сделает кто-нибудь другой, и они всё переврут. Уж поверь мне. Я разбираюсь в таких вещах.

— Думаешь, они превратят меня в игрушку? Я бы хотел быть игрушкой.

— Только если она много болтает, и у неё нет выключателя.

Когда мы переходим через один из каменных мостов, я вижу кое-что забавное.

— Чёрт, я совсем забыл об этом.

— О чём.

— Вон там Элвис и Мэрилин Монро беседуют с какой-то пьяной блондинкой. Ненавижу всё это.

— Не будь таким предвзятым лишь потому, что это не твой тип развлечения.

— Людям не следует брать напрокат призраков для своих вечеринок. Призракам не следует иметь лучших агентов, чем живые люди.

— Никогда не думал, что ты такой пуританин, Джимми.

Эррол Флинн стоит на перилах моста и мочится в канал. Это ссыт всего лишь призрак, поэтому он не издаёт ни звука, но всё равно, когда заканчивает, получает взрыв аплодисментов.

— Чувак, этим богатым мудакам действительно нравятся покойники.

— Давай посчитаем. Большинство знаменитостей больше ценятся мёртвыми, чем когда-либо при жизни. Почему бы им не получить свою долю? В наше время почти у всех важных людей есть контракт на прекрасное голубое далёко. Они продолжают работать, и это отсрочивает то осуждение на вечные муки, которое, как знает большинство, ждёт их.

Я хочу курить, но устал клянчить у Люцифера «Проклятие». Ощупываю карман и нахожу электронную сигарету. Делаю пробную затяжку. Это не настолько ужасно, как я думал.

— Впервые слышу, как ты откалываешь шутку про ад.

— В аду очень весело, если ты там главный.

Танцевальный зал напоминает крысиную стаю Лас-Вегаса в тематическом парке «Восставшего из ада». Саб Роза, гражданские и Таящиеся щеголяют в смокингах и вечерних платьях, но даже здесь есть несколько уклоняющихся. Кабал Эш выглядит так, будто спал под протекающим контейнером для мусора, а пахнет и того хуже. Выглядеть омерзительно — семейная традиция Эшей. Знак их статуса в высшей лиге. И они ещё не самый худший клан. По крайней мере, они носят одежду.

На сцене играет оркестр, но никто не танцует. Мертвецы ещё туда-сюда, но, полагаю, металлическая группа — это слишком сурово для этой толпы. Мне потребовалась минута, чтобы узнать их сквозь шум.

— Это «Убийство овец в Скул-Вэлли»[163].

Люцифер ставит пустой стакан на поднос блуждающего голема.

— Да ну?

— Не та группа, которую я ожидал бы увидеть на подобной вечеринке.

— Это потому, что они были любимой группой моей дочери, а не моей.

Это голос женщины, глубокий, мелодичный с аристократичным немецким акцентом. Её кожа белая, как полная луна, а радужки глаз — золотистые.

— Коралин, я так рад тебя видеть.

Он берёт её за руку, а она целует его в обе щёки.

— Столько времени прошло, дорогой, — говорит она.

— Ты — одна из тех вещей, которые делают стоящим приход в этот глупый мир.

Она искренне смеётся.

— Как интересно, что твоя дочь выбрала группу на сегодняшний вечер. Думаю, Джеймс знал её.

— Это правда? Вы знали Элеонору?

— Не думаю, что в то время она пользовалась своей настоящей фамилией. Как она себя называла? Не Элеонора Вэнс?

— Да. Это была какая-то глупость из старой книги.

Она смотрит на меня.

— Вы знали Элеонору?

— Нет, мэм. Мистер Макхит ошибся. Я не знал её.

Это по-своему правда. Я совсем не знал её. Я просто утихомирил её. Прости, Элеонора. Я игнорирую твою последнюю просьбу. Я ни за что не скажу твоей маме, что ты украла то, что украла лишь потому, что хотела её взбесить. Не этой женщине. Не здесь.

— Ян где-то здесь?

— Он помогает Саймону отыскать его пражскую шлюшку.

— Некоторые у них получаются чертовски хорошими, — говорит Люцифер.

— Надеюсь, лучше, чем у французов их проклятые големы.

Коралин принимает сигарету, которую ей протягивает Люцифер.

— А вы, должно быть, тот самый маленький монстр, о котором я так много слышала. Тот самый, что пытался сжечь дотла Беверли-Хиллз.

— Только Родео-драйв. И это была не моя вина. Другой парень выстрелил первым. Извините, если я испортил кому-то из ваших друзей джинсы за тысячу долларов.

— Да пошли эти старые клуши со своими безмозглыми мальчиками по вызову. Мне жаль, что я пропустила всё веселье. В следующий раз, когда у тебя будет приступ геноцида, ты просто обязан, прежде чем приступить к нему, позвать меня.

— Это свидание.

Я смотрю в её золотистые глаза, но не могу их прочесть. Как и не слышу её сердца, и не могу прочувствовать её мысли. У некоторых Саб Роза над домами что-то вроде анти-худу плаща. Он сводит к минимуму чары и основные магические порчи. Держу пари, что этим вечером Гействальды врубили его на полную катушку. Самое волнительное, на что мы можем надеяться, это что Кабал настолько напьётся, что затеет драку с призраком Брюса Ли.

— А вот и мальчики, — говорил Коралин. — И они нашли маленькую потаскушку. Интересно, сколько членов она уже отсосала сегодня вечером?

Я смотрю на Люцифера, но он игнорирует меня и это высказывание.

Ян Гействальд настолько же тёмный, насколько светлая Коралин. У него тёмно-оливковый цвет лица и изрядно морщинистое лицо, как у того, кто слишком много времени провёл в пустыне, щурясь на солнце.

Ричи обнимает женщину за плечи и улыбается так, словно только что выиграл в лотерею.

Эта женщина — брюнетка, а её тёмные зрачки в ясных белках глаз похожи на пулевые отверстия в снегу. У неё идеальные точёные скулы, как у француженок, но нос, которого не касался пластический хирург, и полные губы выглядят скорее итальянскими или греческими.

Голливудская красота может заставить упасть ваш IQ, но тут тот другой вид, который словно конец света. Великолепие Армагеддона. Она входит в комнату, точно Ангел Смерти в мини-юбке, и всё, о чём вы можете думать, это: «Если бы мне сейчас выстрелили в голову, я бы умер с улыбкой».

Брюнетка криво ухмыляется мне. Я пялился, и она меня поймала. Уже вне игры.

— Ты нашёл дорогу домой, — говорит Коралин.

— Она заставила нас побегать, но мы её выследили, — отвечает Ян. — Бедный Саймон уже был весь в слезах.

— Это был пот, а не слёзы. Последнее время обычно другие люди занимаются для меня охотой и собирательством. — Говорит Саймон.

Брюнетка протягивает мне руку.

— Привет. Я Бриджит.

— Старк. Приятно познакомиться.

— И мне.

Ричи просыпается.

— Прости, дорогая.

Он берёт её за плечи и наводит на Люцифера, словно она артиллерия.

— Это Бриджит Бардо. Бриджит, это мистер Макхит. Ты будешь сниматься в его фильме «Несущий свет».

— Рада познакомиться, Макнож. Вы прихватили свой кинжал?

Люцифер кивает на меня.

— Я прихватил его. Он носит нож.

— Только потому, что не смог засунуть пистолет под этот чёртов пиджак.

Бриджит и Коралин улыбаются.

— Я рад, что ты здесь и заботишься о нашем особенном госте, — говорит Ричи. Он похлопывает Люцифера по спине.

— Слышал? Спенсера Чёрча нигде нет. — Говорит Ян.

— Пропал? — Спрашивает Ричи.

— Никто не знает.

— Спенсер Чёрч — наркоман, игрок и наркодилер, — говорит Коралин. — Он либо спит в канаве, либо похоронен в пустыне. Но сейчас не время и не место говорить о подобных вещах. Это же вечеринка.

— Почему бы нам не сделать круг по комнате? Я знаю, что многие здесь хотели бы выразить своё почтение. — Говорит Ян.

Люцифер кивает.

— Всегда любил немного коленопреклонения. Идём?

Люцифер, Ян, Коралин и Ричи прогуливаются впереди, выглядя впечатляюще и важно. Мы с Бриджит следуем в нескольких шагах позади. Достаточно близко, чтобы за всем приглядывать, но достаточно далеко, чтобы выглядеть парочкой шестнадцатилетних подростков, притворяющихся, что мы не с родителями.

— Итак, ты и есть знаменитый Сэндмен Слим. Полагаю, нам обоим для работы приходится иметь забавные имена. Ты же понял, что моё имя — это маленькая шутка?

— Ты имеешь в виду, как та Бриджит Бардо, французский суккуб с пропеллером из шестидесятых? Ставшая знаменитой в «И бог создал женщину». Получившая признание в «Презрении». Слегка чокнутая, но любит собак. Ещё есть Бардо, как буддистское состояние бытия. Жизнь, смерть, просветление и порция картошки фри. Да, думаю, я всё понял.

— Очень мило. Большинство американцев не понимают.

— Не сильно за меня радуйся. В Калифорнии все становятся буддистами на пятнадцать минут. Потом они понимают, что им нельзя есть хот-доги с чили, и просветление начинает звучать как бремя.

— Знаешь, я думала, ты будешь уродливее.

— Ха. Спасибо?

— Слышала, что ты весь в шрамах. На самом деле, выглядишь не так уж плохо.

— Похоже, ты разочарована.

— Ты до этого на меня пялился. Видел мою работу?

— Ричи сказал, что ты была актрисой во Франции. Приехала поработать в Голливуде?

— Саймон собирается помочь мне с фильмами другого рода, чем те, в которых я снималась дома.

— Ты что, застряла в тухлых римейках американских боевиков, которые там снимают?

— Нет, в порнографии. Я очень известна в Европе. И в Японии.

Эй, по крайней мере, она не сказала, что она мертва.

— За последние годы я встречал в клубах пару местных порнозвёзд. Так и не знаю, что для них хуже — не узнавать их, или узнавать слишком быстро.

Она улыбается.

— В любом случае, всё нормально. Всё, что имеет значение, это чтобы этот человек не был слишком груб или не слишком радовался встрече с тобой.

— Хорошее решение. Я и сам пытался справиться с нечто подобным.

— Знаю. Может, ты меня и не знаешь, но я узнала тебя и твой забавный ном де плюм[164].

— Не вини меня. Демоны дали мне его за моей спиной. Я даже не знал, пока один коп не сказал мне.

— Это лучше, чем «шлюха». Это то, что обычно говорят у меня за спиной.

— Большинство людей — идиоты. Нет ничего хуже высказывающих тебе своё мнение идиотов.

Я затягиваюсь своей фальшивой сигаретой. Она действительно не так уж плоха на вкус, но у пластика твёрдая фактура, словно всасываешь никотин через шпаклёвочный пистолет.

— Итак, ты снимаешься в «Несущем свет». Ты ангел, или как?

— Не будь глупым. Я Ева, разрушительница мужчин, а значит, и всего мира.

— И вот он я, без бокала, чтобы поднять за тебя тост.

— Видишь? Я гораздо хуже, чем ты мог бы быть, Сэндмен Слим.

— Люди обзывают тебя за спиной, но поверь, они бы называли меня и того хуже, если бы не боялись, что я спущу с них шкуру и буду использовать её вместо кухонных прихваток.

— Дружба с Люцифером должна помогать.

— Я не настолько туп, чтобы считать, что мы друзья, но мы и не враги. У нас есть некоторые общие интересы.

— Значит, ты именно тот, кем считают тебя люди?

— Что гласит теория этой недели?

— Что ты вроде вампира, но без крови. Ты силён, как вампир. Ты быстр. Ты исцеляешься и можешь заглядывать внутрь людей. Некоторые полагают, что ты был вампиром, но Люцифер исцелил тебя, и теперь ты его собственность.

Я по привычке стучу пальцем по сигарете, чтобы стряхнуть пепел. Болван. На куске пластика нет пепла.

— Я не являюсь ничьей собственностью. Мне платят за мои услуги, — говорю я. — А ещё я работаю фрилансером на Золотую Стражу. Они уж точно не на стороне мистера Макхита.

Впереди Кабал Эш вцепился в булки Люциферу. Думаю, парень откачал свою спинномозговую жидкость и заменил её текилой. Он эпически, роскошно пьян. Если бы у его пьянства были ноги, оно было бы Александром Великим и покорило весь известный мир. А затем бы его неделю рвало в унитаз из чистого золота, который оно украло из гостиной Зевса.

Прямо сейчас Кабал своей мёртвой хваткой на руке Люцифера делает вечеринку тухлой. Он качает её, словно думает, что добывает нефть. Женщина, одетая в такие же грязные лохмотья, что и Кабал, пытается оттянуть его под предлогом ещё выпить. Может, я должен вмешаться и оттащить парня, но это не моя вечеринка, и чертовски весело стоять прямо там, где я стою.

Подружке-оборванке Кабала наконец-то удаётся отодрать его грабли от Люцифера и поспешно увести пьянчугу в толпу c глаз долой.

— Приятно слышать, что ты никому не принадлежишь. У мужчин, особенно американцев, огромное желание покупать и продавать друг друга. В моём случае их влечёт то, что я модель и делаю всякие сексуальные штучки в журналах и фильмах, а потом, когда они меня заполучают — или думают, что заполучают — они хотят, чтобы я на ночь превратилась в маленькую мышку-домохозяйку.

— Я понимаю, как то, что ты делаешь, может напугать парня.

— Но мне кажется, что ты меня не осуждаешь.

— В этой жизни я весьма далёк от того, чтобы судить.

— Что это ты куришь?

— Не уверен. Думаю, это низкосортный крэк для несовершеннолетних роботов.

— Могу попробовать?

Она делает глубокую затяжку и вызывает приятное красное свечение светодиода в том месте, где должен быть горящий конец этой штуковины. Открывает рот буквой «О» и выпускает серию идеальных колец дыма. Улыбаясь, она возвращает мне сигарету.

— Вот что вы сейчас курите в Лос-Анджелесе? Не уверена, что одобряю. Пороки не должны быть безопасными. Они — это то, что напоминает нам о том, что мы живы и смертны.

Я швыряю штуковину, и она прыгает по полу в идущий вдоль стены один из притоков канала.

— Вот. Спасибо, что спасла меня от слишком долгой жизни.

— Значит, тебе не нравится, когда тебя называют Сэндмен Слимом. На твоей странице в Википедии сказано, что иногда тебя называют Диким Биллом.

— Я есть в этой чёртовой Википедии?

— Крошечная статья, полная примечаний, что никто не знает, правда ли хоть что-то из этого. Она весьма забавная. Тебе понравится.

— Почитай мне как-нибудь. У меня такое чувство, что на чешском она будет звучать лучше.

— Но всё это не даёт ответа на мой вопрос. Как мне тебя называть?

Впереди Люцифер, прижимая телефон к уху, отворачивается от своих поклонников. Судя по выражению его лица, кто-то получит в зад вилы размером с «Кадиллак».

— Зови меня Джеймс. Не Джимми или Джим. Просто Джеймс. А как мне тебя называть?

— Бриджит вполне сойдёт.

— А. Думал, мы исповедуемся в настоящих именах.

— Нет. Я лишь спросила, как тебя называть.

Теперь, когда вот уже пару секунд не получает королевских почестей, Ричи понимает, что Бриджит нет рядом с ним. Он оглядывается по сторонам, как выживший на «Титанике» в поисках спасательного жилета.

— Думаю, тебя вот-вот пригласят обратно на сцену.

Бриджит слабо вздыхает.

— Тебе везёт. Твой шеф не проводит все свои часы бодрствования в беспокойстве о том, что ты можешь трахать кого-то ещё.

— Он о таком не упоминал.

Она улыбается и машет рукой, чтобы привлечь внимание Ричи.

— Мне надо идти. Было приятно поговорить с тобой, Сэндмен. Пардон. Джеймс.

— И с вами, мисс Бардо.

Уходя, она легонько проводит пальцем по тыльной стороне моей руки.

Обычно я не думаю о девушках из порно, как об актрисах, но Бриджит может быть исключением. Когда она подходит к Ричи, то одаривает его улыбкой «Красотки», словно считает центром мира.

Похоже, центр мира Люцифера полетел в тартарары. Он манит пальцем, и мы покидаем танцевальный зал. Никаких прощаний. Никаких рукопожатий. Ничего. Должно быть приятно просто начать идти, зная, что все остальные последуют за тобой. Что в точности и произошло. Ян, Коралин и Ричи практически рванули за ним. Ричи тянет за собой Бриджит, словно щенка на поводке. Она смеётся. Я проталкиваюсь сквозь толпу, обхожу волосатого зверюгу нагуаля с парочкой ведьм, пожирающих сырое мясо с подноса голема. Волчок держит голема за руку, чтобы тот не мог сбежать.

Я догоняю их как раз в тот момент, когда все прощаются. Люцифер жмёт последние несколько рук, посылает несколько воздушных поцелуев, и мы снова двигаемся.

— Что происходит?

Он ещё раз смотрит в свой телефон и суёт его в карман.

— Мы возвращаемся в отель. Очевидно, Аманда со своим шабашем так и не ушли, и они не особо-то любезны с персоналом отеля, который слишком напуган, чтобы вышвырнуть её.

— Чьи последователи глупее, твои или божьи?

— Мои — дурачки, а его — самодовольные щёголи. Выбирай сам.

— Мне следовало догадаться, что маленький говнюк будет здесь.

Люцифер смотрит на меня. Я киваю на симпатичного молодого парня, хмуро выпивающего с краю группы других прелестных молодых особ. Это Зигги Стардаст, парень с дурными манерами из «Бамбукового дома кукол», который думал, что я дельфин, выполняющий трюки за рыбёшку.

— Это сын Яна и Коралин. Кажется, его зовут Ренье. Недовольный маленький зануда и бездельник.

— Сдаётся мне, типичный Саб Роза.

Люцифер направляется к первой гондоле, которую видит, опередив собиравшуюся сесть в неё недовольную женщину Саб Роза. Она собирается что-то сказать, видит меня и качает головой.

— Это Медея Бава, глава Инквизиции Саб Роза.

Я сажусь в лодку, и она говорит:

— О человеке судят по его компании.

— Согласен. Ты живёшь одна с тридцатью котами, и всех зовут Мистер Усатик.

Она стоит и хмуро глядит на меня, пока голем-гондольер увозит нас прочь.

— Твоя подруга? — cпрашивает Люцифер.

— Она то ли хочет сжечь меня на костре, то ли отключить мне кабельное. Точно не помню.

— Почему ты не убьёшь её?

Я смотрю на него. Не могу сказать, это он всерьёз или нет.

— Потому что она ещё ничего не сделала.

— Не будь идиотом. Если всегда будешь ждать, пока твои враги сделают первый ход, то будешь мёртв ещё до завтрака.

— Но это твои фанаты, а не враги, испортили тебе вечер. Ты просто не можешь победить.

— Мы могли бы поставить на паузу твою политику «не убий». Аманда и её люди могут быть неуправляемыми, но так или иначе с ними нужно разобраться.

— Ты хочешь, чтобы я зарезал тринадцать человек в вестибюле отеля?

Он пожимает плечами.

— Сделай это на парковке, если волнуешься за ковры.

— Это не сосущие серу демоны. Не обещаю никого убивать.

Он молча закуривает сигарету. На этот раз мне не предлагает.

— Если тебе нужно поиграть в гуманизм, разберись сперва с Амандой. Прикончи её, и остальные, скорее всего, слиняют по домам. Я разберусь с ними позже.

— Пока мы разбираемся с досадными ситуациями, охуенное тебе спасибо за Элеонору там, во время разговора со старушкой.

— Не будь таким серьёзным. Ты ненавидишь Саб Роза, потому что не знаешь, как на них оторваться.

— «Несущий свет» звучит забавно. Кстати, отличное название. На слух как из уст кузена Люка Скайуокера с заячьей губой. Может, они смогут нанять эвоков[165] на роль остальных падших ангелов.

Когда голем причаливает к лестнице водохранилища, Люцифер набирает шофёра и велит ему ждать нас там, где высадил.

Когда мы возвращаемся на улицу, его там нет. Этот кретин хочет, чтобы ему по кругу перерезали горло и сзади тоже, чтобы оно соответствовало передней части?

— Возвращайся внутрь. Я подожду, — говорю я.

— Успокойся. Вот он.

Лимузин прижимается к обочине, и Люцифер направляется прямо к нему. Я хватаю его за руку и держу, пока водитель не выйдет. Когда тот покидает машину, то я делаю то, что, уверен, прежде никто кроме Бога никогда не делал. Я сбиваю Люцифера с ног. У вылезающего из лимузина парня нет сердцебиения или нервного дыхания того, кто только что заставил ждать Повелителя мух. Он больше похож на меня, когда я охочусь.

За ним из машины выбираются ещё пять человек. На них чёрные комбинезоны, ботинки и балаклавы, типичный тактический трансовый прикид, но на костюмах нет знаков различия. Насколько мне известно, это может быть Департамент полиции Лос-Анджелеса, Доктор «Ноу» или Общество охраны животных.

В следующий раз, как бы ни тесен был этот чёртов пиджак, я возьму пистолет с собой.

Шестеро мужчин разделяются на две группы. Четверо с чем-то выглядящим нелетальным направляются к Люциферу. Двое с пушками идут на меня.

У того, что повыше, автоматический дробовик АА-12. У его приятеля что-то вроде штурмовой винтовки G3. Это означает, что они работают на людей, которые могут позволить себе лучшие игрушки, что в свою очередь означает, что они, скорее всего, профи. Проклятье. Я надеялся откупиться от них бесплатным прокатом фильмов. Попкорн из микроволновки в комплекте.

Парень с дробовиком начинает палить, едва переступив бордюр, тесня меня обратно к водохранилищу и стараясь отрезать, чтобы я не смог помочь Люциферу. Хороший план. Пока у него в руках эта бомбарда, я не побегу навстречу заряду двойной нулёвки[166] и не стану атаковать его. Я делаю в точности то, чего он хочет от меня. Падаю.

На оружейном языке это называется стрельба в падении. Вы падаете назад, одновременно поднимая оружие и стреляя. Если у вас хорошо получается, то падение — отличный способ стрелять в вооружённого нападающего, не схлопотав пулю в ответ. К сожалению, я в этом не силён. К счастью, попасть в темноте во что-то наацем намного проще, чем пулей.

Я щёлкаю наацем вверх и наружу, нанося ему отметину сбоку на горле. Судя по забившему оттуда красному фонтану, должно быть, я перебил сонную артерию. Удачный бросок. Вдвойне удачный, потому что его приятель с G3 поворачивается взглянуть и получает в лицо струю кровавого спрея. Ослеплённый, он вскидывает винтовку, но слишком боится попасть в Люцифера или одного из своих людей, чтобы стрелять. Он пытается вытереть глаза рукавом. На то, чтобы прочистить один глаз, у него уходит около десяти секунд. Достаточно долго, чтобы я успел сложить древко нааца и раскрутить его как хлыст, нанеся парню удар в центр груди. Его бронежилет не даёт наконечнику копья проникнуть глубоко, но то, как он заскрипел зубами, говорит мне о том, что есть контакт.

Я бросаюсь вперёд, доставая нож. Всё ещё полуслепой и раненый, он начинает панически палить. Это более достойно, чем просто стоять там. Мой пиджак расстёгнут, и ткань откидывается назад, когда пара его выстрелов проходит слишком близко от меня. Наконец он прочищает оба глаза, но я уже прямо рядом с ним, так что это не поможет. Я врезаюсь плечом ему в грудь прямо в то место, куда попал наац, и он с глухим стуком падает на спину. Прежде чем он успевает среагировать или врезать мне прикладом винтовки, я вонзаю чёрный клинок прямо ему в горло, пока не чувствую, как оно проходит через позвоночник.

Я оглядываюсь на Люцифера. Остальные четверо парней окружили его.

У двоих из тактической команды «тазеры»[167] размером с РПГ. Ещё у двоих нечто, выглядящее как промышленные сеткомёты. Эти двое застыли наготове, ожидая, пока электрические парни загонят Люцифера в их любящие объятия. Что означает, что они стоят там как парочка мачо-уток, которые прямо перед началом охотничьего сезона обдолбались и вытатуировали мишени по обеим сторонам голов. Но я не могу быть уверен, что в их оружии нет встроенных аварийных винтовок на случай, если не сработает нелетальная часть.

Я хватаю G3 и всаживаю две пули в голову ближайшей утки, чтобы посмотреть, станет ли кто-нибудь стрелять в ответ. Все смотрят на меня, но никто не стреляет. Я даю второй утке две пули в грудь и одну в голову, чтобы убедиться, что он уже не поднимется. Остальным двоим не так повезло.

Есть много теорий, посвящённых бою и приёмам ведения войны, от «Искусства войны» Сунь-Цзы до тотальной войны фюрера, «когда ты ‘ракета’, то ‘ракета’ до конца»[168]. У всех этих теорий есть одна общая мысль: знай своего врага. Его тактику, сильные и слабые стороны. Тогда в девяноста девяти процентах случаев ты заставишь его пищать как церковная мышь и драпать как Дорожный бегун[169]. Конечно, если ошибёшься, то станешь трёхметровым бананом, а парень, с которым бьёшься — Кинг-Конгом с голодухи. Это в своём роде описывает мерцающих близнецов[170] c «тайзерами»-переростками.

Видя, что остальные члены их команды мертвы, они делают единственное, что могут. Стреляют в Люцифера и не прекращают накачивать его зарядом бодрости, надеясь самостоятельно свалить с ног.

Насколько я видел, всё это время Люцифер только и делал, что наблюдал за происходящим, словно в зоопарке, гадая, что же такого смешного дальше собираются сделать обезьянки. Хотя, когда втыкаются дротики «тайзера» и начинает течь электричество, он вздрагивает. Затем застывает на месте, и секунду мне кажется, что его так сильно поджарили током, что у него замкнуло мозги. Мгновение спустя он вытягивает руки в жесте, вызывающим неприятные воспоминания. Телохранитель или нет, я к нему и близко не подойду.

Люцифер, некогда величайший из всех ангелов, вызывает не один, а два пылающих гладиуса[171]. Он делает ими плавный синхронный мах сверху-вниз, разрезая надвое обоих тайзеровцев. Мечи между стрелка́ми, и опущены вниз. Он поднимает руки под углом и бьёт бандитов чуть выше пояса, но не останавливается. Продолжает движение, пока мечи не проходят сквозь них. Их тела — не что иное, как груды горелого мяса, и они разлетаются на части, как террористы-смертники на барбекю на заднем дворе.

Люцифер стоит с опущенной головой, уставившись в землю и изучая тлеющее месиво. Интересно, как давно он последний раз пользовался этими мечами? Наверное, они и ему навевают забавные воспоминания. Наконец он поднимает голову и направляется ко мне.

Я инстинктивно вскидываю винтовку к плечу, целясь ему в левый глаз. Он замирает. Внимательно смотрит на меня, гадая, что я делаю и почему. Наконец опускает руки, и мечи гаснут. Я роняю винтовку к боку.

Он подходит, как будто собираясь что-то сказать, но в нашу сторону по улице с рёвом несутся два фургона без опознавательных знаков. Подкрепление для первой команды. Я отбрасываю пустую винтовку и несусь к лимузину, завожу его, включаю заднюю и давлю в пол педаль.

Фургоны разгоняются примерно до семидесяти, и я набираю столько же, когда мы врезаемся. Фургон номер один разносит мне задний бампер и взгромождается на багажник. Затем фургон номер два заползает прямо на задницу первого, толкая его и лимузин по дороге ещё на три метра. Хорошо, что я не делал ничего существенного со своими позвонками, а то у меня наверняка бы заболела шея.

Оба фургона затихли и дымятся, но люди внутри застряли ненадолго, а я не собираюсь ждать, пока Ли Марвин[172] со своей Грязной дюжиной[173] выберутся пострелять.

В полуквартале от нас у тротуара стоят два лимузина, чтобы развезти остальных гостей с вечеринки по домам. Я делаю жест Люциферу следовать к головной машине и пускаюсь за ним.

Теперь я это чувствую. Жар в моих мышцах и костях шепчет мне, как старый забытый друг. Я больше не работаю на Люцифера. Я не ночной уборщик Стражи, зачищающий кровососов и ёбарей демонов. Я снова на арене, где воздух пахнет кровью и пылью. Что-то кричит у моих ног, потому что я заставляю его кричать. А затем я заставляю его заткнуться. Я швыряю его голову на трибуны, чтобы напомнить толпе, как выглядит настоящий монстр, и это как вернуться домой.

Я первым добираюсь до лимузина и пробиваю кулаком окно со стороны водителя, чтобы вытащить шофёра. Ломоть размером с мармеладку моей лобной доли варит ровно настолько, чтобы напомнить мне, что водитель, скорее всего, просто перепуганный жлоб на дерьмовой работе. Я вытаскиваю его через окно и толкаю так сильно, что он приземляется на противоположный тротуар, от греха подальше. Люцифер уже в лимузине, когда я проскальзываю за руль. Стартовав, я слышу позади хлопки выстрелов. Толпа с вечеринки кричит и бежит обратно к воде.

Над головой слышится шлёп-шлёп лопастей вертолёта, и сверху на нас льётся свет прожектора. На дальнем конце водохранилища, перегораживая дорогу, припаркованы бок о бок два фургона. Я выключаю фары и смотрю на Люцифера.

— Надеюсь, это не твой любимый костюм.

— Почему?

Я вдавливаю педаль и выкручиваю руль вправо, юзом пуская лимузин через бордюр на траву. Пока мы ещё под деревьями, я толчком открываю дверь, хватаю Люцифера и выкатываюсь влево. Мы сильно ударяемся о землю, но не так сильно, как лимузин, когда тот врезается в воду. Капот откидывается и врезается в ветровое стекло. Потребовалось не больше нескольких секунд, чтобы автомобиль скрылся в маслянистой пене пузырей. Вертолёт зависает над местом крушения, яркий свет в его брюхе превращает сцену в вегасовское уличное шоу.

К тому времени, мы с Люцифером уже спрятались за автомобилями на противоположной стороне улицы. Пока фургоны и вертушка концентрируются на том месте, где машина въехала в водохранилище, мы по переулку направляемся в жилой район. Должно быть, я потянул мышцу или что-то в этом роде, когда мы выкатывались из машины. У меня свело и жжёт бок.

Где-то через квартал я замечаю старый «Джип Рэнглер» на подъездной дорожке любителя воскресного экстрима. Я открываю его ножом, но не завожу двигатель. Просто втыкаю нейтралку, и мы с Люцифером выталкиваем автомобиль на улицу. Затем запрыгиваем внутрь и катимся с горки. Он медленно едет без двигателя и фар. Я не лучше вас вижу в темноте, а мой бэтменовский прибор ночного видения, должно быть, потерялся на почте, так что мы практически ползём вниз с холма.

Когда мы выезжаем на Фонтейн, я завожу двигатель и сворачиваю на бульвар Сансет, где мы сразу же теряемся в стране чудес ночной жизни бампер-в-бампер города. Никогда в жизни не был так счастлив застрять в пробке среди миллиона других мудаков. Я бросаю взгляд на Люцифера, чтобы понять, как тот себя чувствует. Он хмурится и ощупывает пальцем место на манжете пиджака, где потерял пуговицу.

Вернувшись в «Шато», мы не сильно удивились, узнав, что Аманда со своими приятелями по шабашу убыли спустя несколько минут после нашего отъезда, и там никогда не было никаких проблем.

Мы поднимаемся на лифте на этаж Люцифера, выходим и протискиваемся сквозь часы «Алисы в Стране Чудес». Моя шея и левый бок, на который я приземлился после прыжка из машины, онемели, если не считать спазмов в виде покалывания. Правый бок пылает и сочится красным по всему моему прекрасному костюму. Я хочу выпивку и настоящую сигарету.

Я начинаю садиться, и Люцифер говорит: «Не пачкай кровью мой диван».

— Это не твой диван.

Я сажусь.

Почти на каждой плоской поверхности в номере есть чёрный гостиничный телефон. Люцифер садится напротив меня и берёт тот, что стоит на кофейном столике между нами.

— Администратор? Не могли бы вы позвонить в номер доктора Олвиссенда[174] и попросить его немедленно прийти в мой сьют? Благодарю.

— Если ты делаешь это ради меня, не беспокойся. У меня есть собственный врач.

— Ты имеешь в виду маленькую девочку или пропавшего старика?

— Похоже, Касабян отрабатывает своё содержание.

— Он рассказал мне о девушке. Что касается Кински, то это часть моих должностных обязанностей — отслеживать всех небесных отверженных. Никогда не знаешь, когда может понадобиться архангел.

— Может быть, ты сможешь нанять его для вечеринки, как у этих идиотов сегодня вечером. Он сможет обратить твоих гостей в соляные столбы.

Люцифер снимает пиджак и бросает его на кресло. Берёт на другом конце стола вырезанную из хрусталя бутылку, наполняет два стакана и пускает один ко мне по столу. Когда я тянусь к нему, то чувствую, как от живота к бёдрам растекается влага.

— Болит?

— Это Царская водка?

— Да.

— Тогда недолго будет болеть.

— Это из-за пули или прыжка из машины?

— Думаю, удачный выстрел из винтовки. Если б это был дробовик, я бы всё ещё лежал на спине. Не так всё плохо. Он попал мне в бок, так что пуля прошла насквозь. На этот раз никаких пуль внутри меня. Но, кажется, я теряю много крови.

— Врач скоро будет здесь.

— Хочу позвонить Кински.

— Милости прошу.

Обе мои руки покрыты кровью. Не очень помогает, когда пытаешься набирать на крошечной клавиатуре сотового.

Сюрприз, сюрприз. Меня встречает голосовая почта Кински.

— Чёрт возьми, док. Ты где? Я истекаю кровью, а всё, что у меня есть под рукой — это Люцифер, степлер и пара коктейльных салфеток. Ты говорил обращаться за помощью к Аллегре, но она не знает, как с таким справляться. Пожалуйста, перезвони.

Я иду обратно и плюхаюсь на диван.

— Приятно поболтал?

— Знаешь, где он?

— Нет.

— Я тебе не верю.

— У меня есть общее представление, но он могущественный парень. Ангелы очень хороши в том, чтобы быть невидимыми и неслышимыми, когда они этого не хотят.

— Тогда какой от тебя толк?

— Никакого. Мы, ангелы, пережили своё время. Мы стали ненужными. Но, полагаю, ты уже это знаешь.

— Дарохранительница исчезла. Осталась в лимузине. Вот тебе и мой бонус.

Я беру свой стакан. Что-то отражается в стекле, и на секунду я вижу лицо Элис. Я быстро оборачиваюсь, и боль в боку ослепляет. Там никого нет.

Почему я не могу ничего забыть, как обычные люди? Мой мозг до сих пор не разрушился лишь потому, что я нефилим? Я проглотил целый океан красного пойла и «Джека Дэниэлса», но по-прежнему всё помню. Каждая женщина похожа на Элис, и каждая сигарета пахнет как моя кожа, горящая внизу.

Воспоминания — это пули. Некоторые проносятся мимо и лишь нервируют тебя. Другие разрывают на части и оставляют от тебя лишь кусочки. Однажды ты словишь ту самую между глаз, и не будет шанса увидеть её приближение. Просто мелькнёт лицо, или почудится запах, или её прикосновение. А затем — бац, и ты готов. Самое разумное решение — это убить память. Добраться до неё прежде, чем она доберётся до тебя. Ещё одного глотка должно хватить. Раньше это не срабатывало, но какого чёрта, может, на этот раз мне повезёт. Я допиваю Царскую водку.

— Джеймс, я не хочу, чтобы ты волновался. Я прослежу, чтобы о тебе позаботились. Знаю, что при том, как работает твой разум, это должно звучать зловеще, но тебе просто придётся с этим жить.

— Ты беспокоишься лишь потому, что я должен тебе денег.

Он это игнорирует и указывает на мой живот.

— Ты всё ещё истекаешь. Тебе нужно прижать рану.

— Я не резиновый. Спереди я зажал, но не могу дотянуться до дырки в спине.

Он встаёт и обходит стол.

— Повернись, чтобы я мог взглянуть на твою спину.

Я плавно разворачиваюсь и чувствую, как он прижимает к ране одну из подушек.

— Я весь в крови, пьяный, и какой-то незнакомец держит надо мной подушку. Это снова напоминает летний лагерь.

— Ты отлично сегодня поработал. Раньше меня заметил нападение. Надеюсь, ты знаешь, как это меня смущает.

— Это будет наш маленький секрет.

— Столетие назад, я бы его не пропустил.

— Столетие назад они бы прибыли на речном пароходе и экипажах, запряжённых лошадьми. Их не смогла бы не заметить и Хелен Келлер[175].

Кто-то с кожаной сумкой проходит сквозь часы. Это старик в мятой рубашке и с жутко всклокоченными ото сна волосами.

Люцифер рявкает на старика.

— Ты не особо спешил, старый дурак.

— Ich schlief. Es tut mir leid, mein herr.[176]

— Позаботься о его ранах.

Старик кивает и ставит сумку на стол, а Люцифер возвращается в своё кресло. Я начинаю снимать пиджак, но доктор Олвиссенд машет мне остановиться. Он достаёт из сумки бритву-переросток для перерезания глоток и парой плавных махов Джека-Потрошителя разрезает пиджак и рубашку, так что может теперь просто снять их с меня. Не хотел бы я встречаться с дочерью этого парня. Он вытирает кровь с моих ран и достаёт из сумки несколько флаконов. Расставляет их на столе и начинает смешивать лекарство.

— Итак, кто из них это сделал? — спрашиваю я.

— Из кого?

Я заглядываю через плечо доктора, чтобы видеть его.

— Кто из всех, кто тебя ненавидит, тебя подставил? Мейсон? Аэлита? Какой-нибудь гражданский, который не хочет, чтобы его душа висела на крюке в адской мясной лавке? Может, Брюс Уиллис боится, что твой фильм будет иметь больший успех, чем его?

— Ты такой забавный. Понятия не имею.

— Предположи.

— Не Мейсон. Он бы не так это сделал. Он бы предпочёл что-нибудь более… баро́чное. Крылатые змеи. Огонь с неба.

— Да. Лиззи Борден[177] с лучами смерти.

— Именно.

— Сперва я подумал, что это была Стража, но — и не обижайся, я всего лишь гонец — ты не на радаре у Аэлиты. Она считает всех вас реликтом и сифилисом. Причудливым антиквариатом.

— Повезло мне.

— Остаётся только один кандидат. Кто-то с вечеринки. Саб Роза?

— Как это?

— Кто ещё знал, куда ты собираешься вечером?

— Только ты и Касабян.

— Касабян не знал, когда ты уходишь. Если бы я был тем, кто организовал нападение, то просто позволил бы тем парням захватить тебя. Это означает, что либо я устроил так, чтобы меня снова подстрелили, либо это был кто-то другой.

— На вечеринке было много людей. Включая гражданских.

— Да, но у скольких из них есть контакты, чтобы устроить подобное нападение? Они пришли за тобой с нелетальным оружием, так что ты им был нужен живым. Это значит, что у кого-то есть контакты, чтобы организовать хватай-и-тащи подобного масштаба, и яйца, чтобы полагать, что сможет удержать тебя. По мне, так это не похоже на гражданского. По крайней мере, не на самостоятельно действующего гражданского.

— Не думаю, что они хотели выкуп. С кого они будут требовать за меня выкуп?

— Один из твоих генералов? Мейсон? Бог?

Люцифер смеётся.

— Если бы я был нужен Отцу, он бы не стал посылать спецназ. Может быть, дождь из жаб или нашествие саранчи, но не детей в пижамах ниндзя.

— Как насчёт гражданского, который или которая хочет обратно свою душу?

— Гм-м.

Доктор наливает в руки приготовленное им зелье и мажет им мои раны. Оно густое и пахнет дизельным топливом. Он достаёт из потёртой деревянной коробки пару жирных блестящих жуков. Одного кладёт мне на живот, а второго на спину. Те начинают пожирать мазь.

— Дерьмо!

Я пытаюсь вырваться, но доктор хватает меня.

— Nicht bewegen.

— Он велит тебе не двигаться, — говорит Люцифер.

— Быть подстреленным — это одно. Но пищей для жуков — совершенно другое.

— Успокойся и принимай своё лекарство, как хороший мальчик.

Поедая мазь, жуки обгрызают омертвевшую кожу вокруг моих ран, оставляя за собой нить. Когда они заканчивают, обе раны закрыты чем-то вроде толстой заплатки из паутины.

Доктор убирает своих жуков и что-то говорит Люциферу.

— Он говорит, что внутреннее кровотечение у тебя уже прекратилось, и что у тебя не останется даже шрамов. Он говорит, что все твои шрамы, включая ожог на руке, очень хорошо заживают.

— Он знает способ остановить это?

Люцифер что-то говорит Олвиссенду. Доктор смотрит на меня и смеётся.

— Знаю. Только идиот не хочет исцеляться.

— Забудь, — говорю я.

После того, как доктор убирает инструменты, они с Люцифером пару минут беседуют. Олвиссенд глядит на меня и кивает на прощание.

Люцифер берет два «Проклятия», закуривает, и одно протягивает мне.

— Отвечая на твой вопрос, я не знаю, кому из Саб Роза или гражданских понадобилось бы меня похищать. Если они работают на одного из моих врагов, почему бы просто не убить меня? Я бы отправился прямиком в ад, туда, где нанявший их генерал смог бы со мной разобраться.

— Как насчёт того пропавшего парня, Спенсера Чёрча? Его душа у тебя?

— Нет, не уверен, что вообще встречал этого человека.

— Похоже, в городе пропали и другие люди. Практически все они — Таящиеся из «Бамбукового дома». Знаешь что-нибудь об этом?

— Нет.

Теперь, когда моему правому боку лучше, я сильнее чувствую шею и покалывание в левом боку.

— Тебе нужно быть осторожным. И тебе нужна бо́льшая помощь, чем моя. — Кто ещё у тебя здесь есть?

— Я сделаю несколько звонков. Но пока всё не разрешится, большую часть дел я буду вести из этого сьюта.

— Хорошо, потому что мне кажется, что на завтра мне захочется взять отгул.

— Конечно. Мы можем поддерживать связь по телефону и через Касабяна. Поговорю и дам тебе знать, когда ты мне снова понадобишься.

Я беру рубашку, которую разрезал доктор.

— Могу одолжить что-нибудь из одежды?

Люцифер встаёт и направляется в спальню. Это позволяет мне хорошенько его рассмотреть и подтверждает то, что мне, казалось, я видел ранее.

Он возвращается и бросает на стол стопку аккуратно сложенных шёлковых рубашек.

— Бери, какая нравится. И несколько запасных.

Я перебираю стопку рубашка за рубашкой, бросая каждую на стол.

— Тебе нравятся эти цвета, не так ли? Чёрный, тёмно-красный и багровый.

— А почему ты спрашиваешь?

— Это хорошие цвета, чтобы скрывать кровь. У тебя идёт кровь, так ведь?

Какое-то время он пристально смотрит на меня. Достаточно долго, чтобы я задумался, не сказал ли наконец что-то не то, и теперь ему придётся давать горничной дополнительные чаевые, чтобы та отодрала мой череп от потолка. В итоге он кивает.

— Да, это так.

— Но тебя ранили не сегодня вечером. Ты всегда носишь эти цвета, так что мне кажется, что у тебя эта рана уже давно.

Он улыбается.

— Продолжай. Ты произвёл на меня впечатление.

— Вот почему ты здесь, а не в аду. Ты пострадал в драке с одним из своих генералов, с которым поссорился, но не хочешь, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Лучше перебраться сюда и изображать эгоистичного мудака, чем оставаться в Даунтауне и скрывать всю эту кровь.

Он наклоняет голову и пыхтит «Проклятием».

— Не плохо. Ты не во всём прав, но ближе, чем я думал.

— В чём я ошибся?

— Никто в аду не делал этого. Я получил раны на Небесах.

Люцифер встаёт и расстёгивает рубашку. Большая часть его тела, от талии до груди, замотана в льняные бинты. Тут и там насквозь просочились кровь и жёлтая лимфа. Рядом с сердцем большое кровавое пятно. Это та кровь, что я заметил ранее.

— Есть вещи, которые не может выдержать даже ангел. Неодобрение Отца — одна из них. — Он садится и морщится. — Его молнии — другая.

Он застёгивает рубашку.

— Думаешь, о своих шрамах на арене? Видел бы ты моё лицо до того, как хирурги поработали надо мной. Конечно же, в те дни у нас в аду не было ни лекарств, ни медицинских инструментов. Мои врачи оказывали мне помощь отколотыми от стен обсидиановыми ножами и упавшими с Небес вместе с нами обломками клинков мечей.

— Ты всегда был таким? Всё это время, что был в аду?

— Папочка указал мне на дверь с горящим огнём лицом.

— Твои генералы знают, что ты ранен?

— Они сражались рядом со мной. Конечно же знают.

— Раз они знают, это значит, что и Мейсон знает.

— Полагаю, что так.

— Рана становится всё хуже, не так ли? Она кровоточит сильнее, чем раньше, и тебе пришлось уйти, чтобы скрыть это. Что случилось? Тебя сглазили?

Люцифер жестом указывает на стол.

— Выбери рубашку и оденься.

Я беру красную, настолько тёмную, что почти чёрную. Пока я её надеваю, он пристально смотрит на меня.

— Портье вызовет тебе такси.

Он вытягивает из кармана несколько сотенных и протягивает мне.

— Это поможет тебе добраться домой и купить выпивку, чтобы заглушить боль. Поговорим позже.

Я иду к часам и наклоняюсь, чтобы пройти сквозь них. Останавливаюсь и гляжу на него.

— Ты сам сказал мне стать умнее в своих поступках, так что не нервничай из-за того, что я начинаю задавать вопросы.

Я толкаю дверь с другой стороны часов и переступаю порог, когда он говорит: «Мне кажется, ты мне больше нравился, когда просто убивал тварей».

— Как и мне, — говорю я, закрывая дверь.

Это то, чего я уже давно не испытывал. Это боль. Настоящая боль. Сквозь швы на моих пулевых ранах прогрызают себе путь огненные муравьи. Одни используют свои жвала, а другие, дёрганные психи на спидах, делают это с помощью бензопил и отбойных молотков. Я помню это чувство с моих первых дней в качестве человеческой боксёрской груши в Даунтауне, и позже, на арене. Я не люблю это вспоминать и уж точно, бля, не люблю испытывать. Это то, что чувствуют обычные люди, а не я. Я дома, и моё тело постепенно приобретает свой собственный разум. Оно считает, что у него есть право голоса в вопросе, как здесь всё устроено. Оно хочет, чтобы мои шрамы затянулись, и лишает меня самого основного оружия — моей брони. Моё тело устраивает революцию, и больше не признаёт меня своим великим и прославленным диктатором. Боль олицетворяет сжигание моего чучела.

Это не только пулевое ранение, но и асфальтовая болезнь от выпадения из лимузина. Я даже не обратил на неё внимание прошлым вечером, когда был занят тем, что вовсю заливал украденный джип и отель. Мои брюки изодраны в клочья, а рубашка Люцифера стала жёсткой от засохшей крови. Возможно, мне нужно пересмотреть свои приоритеты. Возможно, придётся отложить принцип не-убивать-всех-подряд, пока я работаю над защитными заклинаниями. Получать удары без своей брони больше не весело.

Как бы мило это не было, я не могу вечно лежать здесь, свернувшись в большой клубок пошло-всё-в-жопу.

Был бы я по-настоящему умён, то зашёл бы в Интернет, прошёл тест на определение способностей и полностью сменил карьеру. На работу с мягкими предметами и подальше от пуль. На фабрике маршмэллоу или потогонном производстве плюшевых игрушек. Может, нарядиться клоуном и научиться делать животных из воздушных шаров для детских вечеринок. Я знаю несколько зверьков, о которых детишки и не мечтали.

— Проснулся, — говорит Касабян.

— Как скажешь, Альфредо Гарсиа.

— Что случилось с твоим красивым платьем для воскресной школы?

— Выпрыгнул из машины.

— Кто бы сомневался.

Я медленно вылезаю из кровати и ковыляю в ванную поссать и почистить зубы. Умываюсь холодной водой, но легче не становится. Я так же зомбирован, как вчерашние големы. Надеюсь, кто-нибудь соизволит сжечь мой изжёванный безголовый труп, когда я умру. Мысль о том, чтобы в итоге оказаться куклой-марионеткой у какого-нибудь миллиардера, вызывает у меня желание перестрелять всех Саб Роза, до которых смогу только добраться, начиная с Восточного Лос-Анджелеса, далее на запад, не останавливаясь, пока не упрусь в океан. Для перевозки такого количества пуль мне понадобится пикап. Интересно, сможет Касабян ездить на механике?

Всё ещё на автопилоте, я плюхаюсь обратно на кровать. Это больно, но мне ещё долго не нужно будет шевелиться. Я рад, что сказал Люциферу, что беру отгул.

Когда я был ребёнком, то выдёргивал магию из воздуха. Даже не задумываясь. Это было так же естественно, как дышать. Прошлым вечером я оказался голым без своего пистолета. Я не могу жить без своего оружия и никогда не откажусь от него, но и не могу рассчитывать, что пушки вытащат меня из любой передряги. Мне нужно подружиться со своим внутренним ребёнком, вернуться в то время, когда магия — это было так же просто, как быть покусанным соседской собакой. С тех пор как вернулся, я находился в режиме арены. Там я приобрёл привычку к оружию, а здесь мне нужно от неё избавиться.

Пора выпить. Чего-нибудь, чтобы расслабиться и выпустить маленького Старка из подвала, где его заперли играть в пятикарточный стад[178] с мамочкой Нормана Бейтса[179]. Конечно же, та жульничает. Мёртвые думают, что им всё сойдёт с рук, потому что тебе будет их жалко. Если играешь в карты с мёртвыми, позаботься о том, чтобы быть на сдаче, и не позволяй им покупать тебе выпивку. Они подсунут тебе рогипнол[180] и вытащат золотые пломбы из зубов.

Я наливаю стакан «ДД» и делаю большой глоток. Виски не очень хорошо сочетается с зубной пастой, но я уже наполнил стакан, а как только виски выпущен на свободу, тебе приходится с ним разбираться, как с любовью или бешеной собакой.

На полу валяется смятый пакет из «Пончиковой Вселенной». Я пью, а Касабян любит глазированный шоколад с пудрой. Мы отбросы, которые никогда не встречались Дороти в Стране Оз.

Я отрываю от пакетика квадратик и складываю его снова и снова, пытаясь вспомнить последовательность. Когда заканчиваю, у меня в руках кривобокий журавлик-оригами. Я кладу его на прикроватный столик, отрываю ещё один квадратик и начинаю складывать. Требуется пара попыток, но, наконец, у меня получается что-то вроде талидомидного[181] кролика. Теперь я в ударе и делаю рыбку, собаку и слона с чересчур длинными ногами. Словно сбежавшего с картины Дали.

Я расставляю своих животных-выродков вокруг стакана с виски, как карусельных зверей, и шепчу им несколько слов, не на демоническом, а на тихом английском, словно пытаюсь выманить кошку из-под кровати.

Моя мать однажды рассказала мне историю, которая, по её словам, была вычеркнута из Библии. Про то время, когда Иисус был маленьким мальчиком. Он тайком сбегает с полей, где трудится Его семья, и Мария находит Его на берегу реки, делающим птичек из грязи. Маленькие скульптуры сохнут на солнце, выстроившись рядом с Ним. Мария кричит на Него и велит возвращаться к работе. Иисус встаёт, но, прежде чем уйти, проводит руками над птичками из грязи, и те оживают и улетают. Отличный способ дать понять своим предкам, что не собираешься заниматься семейным бизнесом.

Животные-оригами начинают шевелиться. Слон делает шаг. Журавлик опробует крылья. Я наклоняюсь ближе и дую на них. Дело сделано. Они маршируют и порхают вокруг стакана, как в специальном диснеевском мультике. Я беру их, ставлю на пол и указываю на Касабяна. Они начинают долгий поход к Ноеву ковчегу через всю комнату.

Я делаю ещё один глоток и вижу камень Люцифера на столе рядом с деньгами, которые он дал мне прошлым вечером. Может это всевидящий камень? Жвачка? Может, мне нужно начинать таскать с собой пращу, потому что он знает, что мне придётся столкнуться с великаном, который никогда не ходил в воскресную школу и не знает, чем заканчивается эта история? Я пристально смотрю на него, и камень взмывает с моей ладони и парит примерно в пятнадцати сантиметрах над ней. Я стукаю по нему пальцем, и он начинает вращаться. Может, Люцифер должен забрать у меня камень, как Дэвид Кэррадайн[182] в «Кунг-фу». А может он стебётся надо мной, и это тупо камень.

— Что за дерьмо? — спрашивает Касабян.

Звери пересекли комнату, поднялись по ножам стола и начинают карабкаться на скейтборд Касабяна.

— Убери их от меня!

— Парень, не шевелись.

Я сгибаю палец и представляю себе пукалку. Когда дёргаю пальцем, кролик слетает с платформы Касабяна, словно наступил на мину-оригами. Рыбка и собака получают такие же смертельные выстрелы. Когда я пытаюсь сделать снайперский выстрел в слона, он, кажется, это замечает, и выстрел опрокидывает пиво Касабяна тому на клавиатуру. Он пинает бутылку со стола, а слон сматывается в окно. Может, журавлик и комковатый и не слишком аэродинамичный, но отнюдь не тупица. Он выпархивает в окно вслед за слоном.

— Да мать твою, какая муха тебя укусила? — кричит Касабян.

К счастью, пивная бутылка была почти пуста. Я указываю на неё.

— Давай! Кидай, я открыт!

Его не нужно долго упрашивать. Касабян делает полуоборот и шестью из своих ног пинает в меня бутылку. Та, кувыркаясь, летит мне в голову.

Когда она в тридцати сантиметрах, я рявкаю что-то на демоническом, и бутылка взрывается миллионом осколков. Ладно, это не совсем магический щит, но я не пострадал.

— Даже и не мечтай просить меня убрать это стекло.

— Попрошу горничную. Давай. Пни что-нибудь ещё. Мне нужно попрактиковаться.

Мне не нужно повторять ему дважды. Он пинает в меня пустой футляр от DVD, проволочную подставку для ручек и стопку картриджей для принтера.

На этот раз я сдерживаюсь и мысленно разбрасываю вокруг себя маршмэллоу. Футляр от DVD отскакивает и рикошетит от потолка. Подставка для ручек отскакивает и улетает в ванную. Я блокирую два из картриджей для принтера.

— Мои крылья подобны стальному щиту![183]

Я так доволен собой, что пропускаю третий картридж, и он попадает мне в глаз.

— Тачдаун! — Кричит Касабян.

— Чёрт. Больно.

Я делаю ещё глоток из своего стакана. Боль в животе и боку не проходит, но постепенно отдаляется. Словно я гляжу на неё с третьего этажа. Звонит мой сотовый. Снова звонит. Касабян снова работает за компьютером. После третьего звонка телефон замолкает. Секунду спустя звонит телефон на столе Касабяна. Он поднимает трубку и смотрит на меня.

— Да, он здесь. Конечно, звонил. Он просто ведёт себя сегодня как маленькая сучка.

Я догадываюсь, кто на другом конце провода. По большей части Касабян слушает и время от времени что-то ворчит.

У него на мониторе проигрывается «Чёрное воскресенье»[184] с выключенным звуком. Какие-то очень плохие люди прибивают дьявольскую маску ведьмы к прелестному личику Барбары Стил. Я видел, как это делали в реальности. Рад, что эта версия чёрно-белая.

Парочка «ладно», за которыми следует «да», и Касабян вешает трубку.

— Угадай, кто это был, — говорит он.

— Если только речь шла не о том, что я выиграл в лотерею, то мне плевать.

— Люцифер велит тебе отвечать на чёртов телефон.

— Чего хотел?

— Сегодня ты ему не нужен, и может быть, завтра тоже. Ричи с какими-то шишками приезжают в «Шато» на встречу.

— Он всех их знает? Он им доверяет?

— Он сказал, что ты спросишь об этом, и велел не волноваться. Ему принадлежат все их души. Они не осмелятся обманывать его.

— Это как раз те люди, которые и собираются надуть его.

— Он говорит, что у него всё под контролем.

— Надеюсь, он весело проводит время и соглашается лишь на благородную наготу.

— Знаешь, ты последнее время много пьёшь, даже по твоим меркам.

— «Самогон, самогон, чтоб дьявол жажду утолил. Клялись законом взять его, но дьявол всех опередил». Это написал Роберт Митчем для «Дороги грома»[185], в год господа нашего 1958.

— Ты не Роберт Митчем, это не «Мыс страха»[186], и дьявол зол на тебя. Ты мог бы подумать о том, чтобы чередовать «Джека» с, ну не знаю, чем-нибудь, что не «Джек».

— Слышал что-нибудь новое о Мейсоне?

— Не-а.

— Слышал когда-нибудь о парне по имени Спенсер Чёрч?

— А должен?

— Скорее всего, нет. Это пропавший богатый нарик.

— Что-то новенькое.

— Как насчёт Саб Роза? Семейств? Они есть в Кодексе?

— Всё есть в Кодексе.

— Кроме того, что мне нужно.

— Попробуй задавать правильные вопросы.

— Значит, это моя вина. Ты ничего от меня не скрываешь.

Касабян игнорирует меня и смотрит свой фильм.

— Что в нём говорится о семействах?

— Скука. В основном истории. Родословные. Кто кого породил. Есть один забавный факт, который следует знать и рассказать. Всякий раз, когда много семейств находятся в одной и той же географической области, каждая семья специализируется на своём виде магии. Это как франшиза. Чтобы удерживать деревенщин от междоусобиц.

— Спрингхилы были голубых кровей, так что, полагаю, у них должно быть право первого выбора. Какой вид у них?

— Голубая кровь в прошедшем времени. К концу у них почти ничего не осталось. Не знаю, с какой магии они начинали, но даже в конце они были довольно уважаемыми изготовителями оберегов. Амулеты. Талисманы. Защитные руны.

— А что насчёт Гействальдов?

— Ясновидящие. Гадалки. Если спросите меня, то всё это так называемое искусство является посмешищем. Я встречал может пару-тройку ясновидящих, у которых в кармане наскребалось пятицентовых на четвертак. В отношении других я в покере договаривался с дилером и забирал все их деньги. Они даже не смогли заметить, что я жульничаю. Что же за провидец-то такой? Всё это так называемое искусство — для лохов.

— По Гействальдам видно, что у них всё в порядке. Их дом размером с долину Сан-Фернандо. Кто-то сказал, что они дают советы студиям, какие фильмы снимать.

— Всё равно звучит как бред.

— А что говорится об Эшах? Кабале и его сестре.

— Ещё одно старое семейство. Они провернули какие-то тёмные делишки в Старом Свете, пустились в бега и очутились здесь. Никто не знает наверняка, кем Кабалу приходится Косима, та тёлка — сестрой или женой. Чёрт, скорее всего, они уже и сами не помнят, что делает зрелище ещё противнее, если ты когда-нибудь их видел.

— Довелось.

— Мои соболезнования. Эши в Чёрном Солнце. Магии хаоса. Технически, речь идёт о контроле над элементалями, чтобы приносить удачу вам и невезение вашим врагам. Силовая йога для правящего класса. Она нравится магнатам и политиканам. Это в общих чертах, но никто не подвергался нападению, так что всё законно. Все знают, что крупные сделки Эши заключают неофициально. Месть. Изгнание. Может даже дутая продукция[187].

— Они торговцы душами?

— В Лос-Анджелесе торговля душами — это больше чем проституция и наркотики, вместе взятые. Так много людей потеряли свои, либо те, что у них есть, настолько прогнили, что нуждаются в пересадке.

— Думаешь, они убили бы кого-нибудь ради конкретной души?

— Есть такое мнение.

— Работа с элементалями означает, что в списке их рождественских открыток скорее всего есть крутые демоны.

— Наряду с их размером футболки и любимым битлом.

— Знаток демонов, их когда-нибудь ловили на грязной игре?

— Инквизиция предпринимала несколько шагов, но так и не смогла найти ничего для того, чтобы сделать большее, чем просто оштрафовать их. Эши — одно из старейших семейств в мире. Они знают, как заметать следы.

— Если только и не собирались заметать следы. Если только не хотят сделать из кого-то пример.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего.

Я мысленно прохожусь по дому Спрингхила, от того месте, где тянула лямку швейцара маршал Джулия до стоящей на страже над костями и хрящами Санта Муэрте, к разорванному магическому кругу, который на самом деле был шестиугольником, нарисованным для призыва тёмных сил. Одной тёмной силы. Пожирателя. Может, Кабал с Косимой знали, что Енох Спрингхил Торчун, и отправили ему нечто особенное? Но зачем это нужно? Судя по тому, что все говорят, Спрингхилы были настолько мелкими, насколько только можно пасть, и при этом ещё иметь в доме водопровод. Если вы хотите кого-нибудь убрать, чтобы заявить о себе, почему бы не заняться Гействальдами? Но Эши слишком умны для этого. И если бы просто хотели развлечься, то выбрали бы гражданских лохов, а не другого Саб Роза. И всё же, есть мёртвый парень и сожравший его демон.

Я даже не знаю, почему меня это волнует. Я не знал этого парня. Я не знаю никого из этих людей. Но я не люблю, когда мне лгут, особенно если из-за это лжи в меня стреляют. Спрингхила сожрали. На Люцифера устроили засаду. Ещё один Саб Роза по имени Спенсер Чёрч пропал. Карлос потерял своего приятеля, Тоудвайна, а у той женщины в «Бамбуковом доме» пропал ребёнок. Скорее всего, всё это не имеет ко мне никакого отношения, но раз Люцифер собирается втянуть меня в миллиардерскую помойку Саб Роза, я знаю, что мне в затылок уже нацелен пистолет.

— Дай мне Уолтера Кронкайта[188] по аду. Какая погода там внизу?

Касабян отворачивается от фильма и смотрит на меня. Вздыхает.

— Тут нечего рассказывать. Обычный бардак. Парни мочат парней. Женщины мочат парней, который только что замочили парней. Там внизу сезон повторных показов. Ничего нового.

— На днях я бродил по Восточному Лос-Анджелесу и на секунду мне показалось, что я видел Мейсона.

— Показалось. Это невозможно.

— Значит, он там внизу. Ты это видел.

— Мне не обязательно это видеть. Я знаю.

— От Люцифера?

— Просто знаю.

— Этого недостаточно. Мне необходимо знать, что происходит. Люцифер здесь по какой-то причине, и это не съёмки чёртова фильма.

— Ничем не могу помочь. Кстати, о кино, заткнись. Два путешествующих врача собираются открыть гроб Барбары Стил и вернуть её к жизни.

Раз уж угрожаешь, делай это по-крупному. Когда делаешь это по-крупному, убедись, что готов идти ва-банк, если кто-нибудь бросит тебе вызов.

Я иду к столу и бью по кнопке питания монитора Касабяна.

— Эй, я смотрю.

Я беру под мышку Касабяна с его платформой, открываю дверь и несу его вниз по лестнице.

Он громко шепчет:

— Опусти меня! Верни обратно!

Я выношу Касабяна через заднюю дверь в переулок. Если какие-нибудь посетители мельком увидят голову на платформе, то просто подумают, что я выбрасываю манекен или старую рекламу фильма.

Касабян довольно сдержан, учитывая его положение. Он не начинает кричать, пока я не закрываю заднюю дверь.

— Парень, какого хера ты творишь? Верни меня внутрь.

— Пора тебе, Твитти[189], покинуть гнёздышко. Весь мир у твоих ног. Я видел табличку «Требуется помощь» у «Пончиковой Вселенной». С твоими организаторскими способностями ты уже к концу недели будешь управлять этим местом. Вайя кон Диос[190], Альфредо Гарсиа.

— Ты спятил? Что если нас кто-нибудь увидит?

— Люди будут платить кучу баксов, чтобы увидеть тебя. Может, тебе стоит отправиться в Гриффит-парк и записаться в контактный зоопарк. Чёрт, ты будешь их звёздным аттракционом.

— Это из-за денег? Я не присваивал их. Я инвестировал их для нас. Чувак, магазин на последнем издыхании. Нам понадобятся финансы, когда он пойдёт ко дну.

— Дело не в деньгах, не в отношении и не в том, что ты высираешь пиво из дырки в шее. Ты перерос это место. Ты одинокий волк, а не командный игрок, и я не собираюсь тебя удерживать.

Я лезу в карман, комкаю одну из сотенных Люцифера и швыряю ему.

— Ступай и купи себе туфли на платформе. Высокие люди всегда получают лучшие предложения о работе.

Когда я возвращаюсь в дом, он всё ещё сидит там с открытым ртом, а сотня лежит у его металлических ног.

Я закрываю за собой дверь и жду. Сразу же слышу царапание, словно бродячая кошка пытается проникнуть в дом после того, как была выставлена за дверь на ночь. Касабян сквозь дверь сыпет проклятиями, но не настолько громко, чтобы услышал кто-нибудь ещё. Он этого не хочет. Удары ногами и проклятия продолжаются тридцать-сорок секунд, становясь всё громче. Затем прекращаются. Я прислушиваюсь. Ничего.

Ладно. На это я как-то не рассчитывал. Этот жадный до денег фонарь из тыквы ведь не настолько безумен, чтобы обогнуть дом и направиться к передней двери?

Я взбегаю по лестнице достаточно высоко, чтобы меня не увидели посетители, и прохожу через тень в переулок.

Сперва я его не вижу. Затем слышу царапание над головой. Ебать. Эта маленькая сороконожка уже на полпути вверх по стене, карабкаясь к окну ванной на своих цепких ножках. Он движется медленно, но уверенно. Я понятия не имел, что он на это способен. Что-то ещё, что он скрывал, наряду со всей остальной информацией, которую держал под замком?

Я пытаюсь что-то сказать. Когда он глядит вниз, его глаза расширяются. Он кричит и начинает падать. Я вскидываю щит, который использовал ранее в комнате. Касабян прямо над мусорным контейнером, так что я запрыгиваю внутрь и ловлю его, когда он отскакивает от щита.

Он кричит:

— Выбирайся! Немедленно выбирайся!

— Успокойся. Ты бывал во множестве более грязных мест, чем это.

— Мудак, посмотри вниз.

Я отодвигаю в сторону платформу Касабяна и смотрю себе под ноги. На дне контейнера, на груде бутылок «ДД», коробок и потёртых футляров от DVD лежит мужская рука. Несколько сантиметров кости торчат из изорванного и разодранного запястья. Похоже, у крыс был воскресный фуршет.

— Пожалуйста, верни меня внутрь.

— Чем ты так расстроен? Она не твоя.

Я выбираюсь из мусорного контейнера и ставлю его на землю.

— Извини. Я не могу снова тащить тебя голым по коридору. На этот раз у тебя будет маскировка.

В контейнере поверх мусора лежит диснеевская коробка. Я беру её, надеваю на Касабяна и заношу его внутрь, а затем отношу наверх, в комнату. Включаю питание на мониторе и ставлю его перед ним. Всё ещё идёт «Чёрное воскресенье». Он с минуту пялится на него, словно впервые в жизни видит кино, а затем выключает.

— Пиво осталось? — спрашивает он.

— Думаю, да.

Я беру бутылку из мини-холодильника, откупориваю и задвигаю под него его ведро. Касабян всё ещё пялится в пустой экран монитора.

— Видел эту хуйню?

— Она была практически у меня на ноге.

— Как думаешь, откуда она?

— От руки какого-то парня.

— Я имею в виду, узнал её? Выглядит знакомо?

— Она выглядит как рука. Хочешь поизображать Шерлока Холмса? Могу бросить тебя обратно и хоть весь день играй с ней в ладушки.

— Разбросанные части тел. Это плохое предзнаменование для меня. Я не могу позволить себе потерять что-нибудь ещё.

— Это точно. Вселенная сделала остановку возле нашего мусора, чтобы лично доставить тебе послание из Великого Запределья. Возьми себя в руки. Наверное, какой-то алкаш сдох в округе, и собаки добрались до него. Или снова на пляж выбросили медицинские отходы, и дети растащили по всему городу ноги и глазные яблоки.

— Какое расточительство. Рука в идеальном состоянии, как эта.

— Поищу ещё одну. Сможешь носить их, как ангельские крылья.

— У меня больше такого не будет. Люцифер никогда этого не допустит.

— Ты имеешь в виду тело?

— Знаешь, это унизительно. Вся эта ситуация. Я даже не собака. Я половина собаки. Более того, моё окружение состоит из вас с Люцифером, грызущих мою задницу, словно это филе миньон. Вам обоим нужна информация, и я знаю, что однажды скажу одному из вас то, что вам не понравится, и вы без раздумий бросите меня в дробилку для древесных отходов.

— Я не могу помочь тебе с телом. Чёрный клинок — это гнусная демоническая колдовская машина. Что бы он ни отрезал, оно остаётся отрезанным, и вся королевская конница, вся королевская рать не может, ну, ты знаешь.

Касабян отхлёбывает пиво. Оно вытекает из его шеи прямо в ведро со звуком, напоминающим что-то среднее между лёгким летним дождиком и как будто кто-то писает в бумажный стаканчик.

— Итак, мой выбор: я могу вернуться в ад на вечное проклятие и муки, но, по крайней мере, у меня будет тело, либо я могу вечно быть здесь с тобой в качестве Зардоза[191] на скейтборде. Ты бы подумал, что это лёгкий выбор, но это не так.

— А в Кодексе говорится что-нибудь о том, что кто-нибудь в твоей ситуации собрал тело обратно?

— Нет, но я скажу тебе одну вещь, которую узнал. Любое заклинание может быть разрушено. Любое разрушенное заклинание может быть восстановлено.

— Если хочешь, я могу поговорить с боссом.

Он качает головой и бросает бутылку в мусорное ведро.

— Забудь. Офисные интриги — это последнее, во что мне нужно ввязываться.

— Я могу понять, насколько отстойная твоя ситуация, но, на тот случай если ты не заметил, никто из нас не волен отправиться пить Май-Тай на Мауи. Возможно, если мы не будем шпынять друг друга в ду́ше, то сможем что-нибудь сделать для улучшения этой дурацкой ситуации. Я не знаю, что именно, но, может быть, хоть что-то.

— Собираешься что-то улучшить? Пиздец, прям гора с плеч. Только не забудь сказать Санте, что мне понадобится стремянка, когда он на следующее Рождество подарит мне ту пони.

Я встаю и начинаю искать какую-нибудь незапятнанную кровью одежду. Когда я натягиваю ботинки, Касабян говорит: «Вельзевул — единственный из крупных генералов, который ещё не присоединился к шайке Мейсона. У того все остальные генералы, но армия Вельзевула почти такая же большая, как все остальные вместе взятые. Но если его прикончат, или он переметнётся, на этом всё. Мейсон победил.

— И Люциферу некуда идти.

— Аллегра может обучить его работе на кассе. Он сможет быть ночным менеджером, а мы станем его боссами.

Я проверяю ящики прикроватной тумбочки в поисках чего-нибудь покурить. Ищу в карманах электронную сигарету, а затем вспоминаю, что швырнул её в канал в танцевальном зале. Иногда мы делаем глупости, чтобы позабавить женщин.

— Есть кое-что ещё.

— Не говори мне. У Мейсона есть герпесный пистолет. Или бомба, дающая всем жирную задницу, и они впадают в депрессию и садятся весь день есть мороженое, пока он не возьмёт верх.

— Всё верно, Мейсон кое над чем работает. У него есть свой собственный Манхэттенский проект, над которым вместе трудятся алхимики, колдуны, ведьмаки и демоны. Один из шпионов Вельзевула выяснил это и передал весточку. Из того, что я слышал, сразу же после этого он оказался в Тартаре.

— Ты можешь слышать, как Люцифер общается с другими демонами?

— Не всегда и не всё. Но я слышал достаточно.

Я пожимаю плечами и прекращаю поиски курева. Всё нормально. Мне нужно прогуляться, чтобы избавиться от шишек в ногах и боку.

— Это не новость. У Мейсона всегда одновременно два-три дела.

— Ага, но раньше ничего подобного.

— И что же это?

— Он пытается сделать новый ключ от Комнаты Тринадцати Дверей.

Не знаю, что я ожидал услышать, но только не это. Но в этом есть смысл. Хуже всего то, что этот хрен достаточно талантлив и непреклонен, чтобы на самом деле это сделать.

— Ты это не хотел мне рассказывать?

— Ты стрелял в меня однажды. Ты грозил сбросить меня в океан и бросить на съедение койотам, так что я слегка опасался, что ты слишком остро отреагируешь.

— И ты не потому скрывал, что считал, что можешь заключить сделку с Мейсоном?

— Заключить сделку с парнем, который взорвал меня и оставил вот таким? Он на самом верху моего списка людей, которым можно доверять.

— Ладно. Спасибо, что признался.

— Ты довольно спокойно воспринял это.

— Нет. Отнюдь.

Я направляюсь к тени рядом с дверью кладовки, останавливаюсь и поворачиваюсь к Касабяну.

— За нами никто не присмотрит, кроме нас самих. Мы просто букашки на ветровом стекле Бога. Тебе нужно стать серьёзнее и работать вместе со мной над этим, иначе мы оба окажемся в Тартаре.

— Что за хрень в этом Тартаре? Даже в Кодексе ничего не сказано.

— Не знаю, но я уяснил, что всё, что пугает демонов, должно пугать и меня. Нам необходимо ещё поговорить, но мне нужно какое-то время побыть одному, чтобы прояснить голову.

— Мне тоже.

— Кстати, что это было на заднем дворе? Я бы не оставил тебя там.

— Оставил бы.

— Только в том случае, если бы решил, что ты собираешься вечно меня наёбывать. Тогда бы да, но только тогда.

— Повезло мне, что какой-то лох потерял руку.

— Видишь, ты ошибался. Оказывается, это было доброе предзнаменование.

Касабян поспешно разворачивается и нажимает кнопку извлечения на DVD-проигрывателе.

— На сегодня достаточно фильмов про дьявола?

— У меня неожиданно пропало для них настроение. Может, посмотрю «Великое молчание»[192].

— Посмотри ещё один фильм про дьявола. «Ослеплённый желаниями»[193]. Оригинал. С Люцифером проще общаться, если представляешь его в дурацком плаще в британской забегаловке.

— Может, так и сделаю.

— Я позже зайду в «Бамбуковый дом». Принести тебе чего-нибудь?

— Буррито. Карнитас. Острые. Не те для старушек, что тебе дают. Много сальсы и зелёного перца.

— Что-нибудь ещё, босс?

— Спасибо, что не нашинковал, когда я рассказал тебе о том, что Мейсон замышляет новый ключ.

— Ты выбрал удачное время. Я собирался попробовать не убивать всех остальных людей в мире, но отложил этот вопрос, так как они пытаются убить меня. Что означает, что ты становишься моим проектом «не убий».

— Повезло мне.

— Повезло нам. Может мы и обречены, но хотя бы не являемся ошмётками в мусорном контейнере.

Я выхожу из тени в коридоре возле квартиры Видока. Видока с Аллегрой. Мне нужно начинать думать о ней именно так. Я люблю старика, но раньше меня беспокоило, что он болтается здесь в одиночестве. Теперь, когда он с Аллегрой, всё по-другому. Не знаю почему. Хотя, знаю. Не хочу, чтобы это место тоже было тем, что разрушил Мейсоном.

Я стучу в дверь квартиры, и отвечает Аллегра. Она смотрит на меня.

— С каких это пор ты стучишься?

— В прошлый раз, когда я был здесь, ты сказала, что я прихожу только тогда, когда нуждаюсь в лекарстве или меня нужно заштопать, поэтому я решил прийти и попробовать вести себя какое-то время как обычный человек.

Она делает шаг назад и шире открывает дверь.

— Входи.

Подходит Видок, вытирая руки о чёрную тряпку, которая, подозреваю, изначально была не такого цвета. Он заключает меня в медвежьи объятия.

— Рад тебя видеть, мой мальчик. И смотри-ка, никакой крови. Нам нужно вино, чтобы отпраздновать.

— Благодарю.

Беря из буфета бутылку вина и бокалы, он говорит:

— Аллегра собиралась тебе звонить. Скажи ему.

Она улыбается мне.

— Эликсир Чашницы готов. Мы закончили его с час назад.

Видок возвращается с бутылкой, протягивает бокалы и наливает все вина.

— Аллегра догадалась. Зачастую, когда те старые ведьмы записывали свои зелья, они пропускали шаг-другой, чтобы сберечь секреты. Мы работали всю ночь, но смесь не становилась однородной. И тут Аллегра интуитивно нашла решение. Ты желаешь сохранить своё тело, так что его мы и добавили в неё. Я нашёл в мусорном ведре одну из твоих окровавленных рубашек, отрезал клочок и бросил туда. В этом весь фокус. Эликсир должен готовиться для каждого индивидуально. И конкретно этот — твой.

Он протягивает мне маленькую старинную аптекарскую бутылочку янтарного цвета. Что-то типа той, которой пользовалась Мэтти Эрп, чтобы прятать от Уайетта[194] лауданум[195].

— Спасибо. Я не шучу.

Видок встаёт рядом с Аллегрой, обнимает её и целует в висок.

— Она скоро заменит нас всех. А ты, ты снова станешь самим собой, в рубцах и морщинах, как мошонка Люцифера.

Что можно сказать на это? Я поднимаю свой бокал.

— За яйца дьявола.

Аллегра и Видок поднимают свои.

Он говорит:

— Пу ле бурсе дю диабль[196].

Мы с Видоком осушаем бокалы. Аллегра вежливо пригубливает из своего и спрашивает:

— Кстати, о дьяволе: это правда, что ты работаешь на него?

Я прикладываю руку к ране, где вошла пуля.

— Похоже на то. Прошлым вечером я спас засранцу жизнь.

Аллегра глядит на меня с видом разочарованной училки, но Видок наклоняется, чтобы получше рассмотреть пулевое отверстие.

— Шёлк Сан-Рафаэль. Ле петит арейни[197] прекрасно делают свою работу, не так ли?

— Даже не знаю. Мои глаза были закрыты.

Он смеётся и наливает нам ещё вина.

— Я тебя не виню. Они мерзкие маленькие твари.

Когда он предлагает налить Аллегре, она качает головой.

— Как ты можешь на него работать?

— Я работаю на него, потому что он мне платит, как и Стража.

— Тебя не беспокоит брать у него деньги?

— А брать у меня, когда я тебе плачу? Часть твоей зарплаты идёт из тех средств, что он даёт мне. Зарплаты за работу, которую ты даже больше не делаешь.

— Я не святоша, но не думаю, что это правильно.

— Совсем недавно ты умоляла меня познакомить с ним. Теперь ты вдруг Коттон Мэзер[198]. С чего бы это?

— Хотеть увидеть его — это не то же самое, что работать с девяти до семнадцати на того, кто является сущим злом.

— Это не он отправил меня в ад. Он не тот, кто хочет уничтожить мир, Небеса и всё, что между ними. Это Мейсон. Люцифер всегда предельно открыто вёл себя со мной. Меня беспокоят люди. Кроме того, он выдал мне гонорар практически сразу, как я вернулся, так что я ему должен.

— Ты действительно считаешь, что его волнует, что он задолжал тебе? Думаешь, он не обманет тебя, чтобы забрать твою душу?

— Меня не волнует, что он сделает. Меня воспитали платить свои долги. Кроме того, я же Пиноккио, помнишь? Не совсем настоящий мальчик. Никто не знает, есть ли вообще у нефилимов душа.

— Всё верно, папенькин сынок, заступись за старика.

— О чём ты?

— Ты сказал, что Люцифер помог тебе, когда ты охотился на Мейсона и Круг. До сих пор он платил тебе деньги только за то, чтобы ты ничего не делал, а только пьянствовал. Теперь он здесь с работой, которую легко мог поручить другим людям, что означает, что это всего лишь повод держать тебя рядом.

— Прошлым вечером я вытащил его задницу из огня, и в доказательство этого во мне есть дырки.

— Как думаешь, сколько копов принадлежат Люциферу? Сколько политиков, солдат, шпионов и корпоративных миллиардеров в одной лишь Калифорнии? И ты единственный, кто может защитить его?

— Думаешь, не могу?

— Подумай вот о чём. Твоя мама была красивой одинокой женщиной, а твой отец был ангелом.

Видок вдыхает аромат вина в своём бокале и пожимает плечами.

— Несомненно, возможность того, что Люцифер твой отец, приходила тебе в голову и раньше.

— Мне много чего приходит в голову, но глупости я отсеиваю.

Аллегра подходит и кладёт ладонь мне на руку. Я знаю, что она пытается быть доброй, но ощущение такое, словно это коп собирается защёлкнуть браслеты.

— Чем больше ты с ним, тем сильнее он будет засасывать тебя в свой мир, так что ты действительно начнёшь вести себя как его сын, а сделав это, ты будешь таким же как он, и больше не будешь Старком.

— Для того, кто говорит, что он не святоша, ты чересчур хорошо разбираешься в теме дьявола.

— Мне нет дела до дьявола. Я беспокоюсь о тебе. Он станет манипулировать тобой, обманывать тебя и превращать тебя в то, что ты ненавидишь.

Я убираю руку из-под её ладони и наливаю себе ещё вина.

— Тебе просто завидно, что всем известно имя моего отца, а о твоём никто даже не слышал.

— Это не шутки.

— Всё является шуткой, если смотреть на это с правильной точки зрения, и именно с этой точки зрения я рассматриваю данный разговор.

Я залпом проглатываю вино и ставлю бокал.

— Я провёл одиннадцать лет в Даунтауне, и ты полагаешь, что Змейка Джейк собирается обвести меня за те несколько недель, которые потребуются для съёмок фильма? Мне плевать, если он мой отец. Это означает лишь то, что он трахнул мою маму. Я вырос с другим парнем, который трахал мою маму и каждый день моей жизни желал мне сдохнуть. Чёрт, во всемирном конкурсе на звание самого лучшего папы Люцифер побеждает хотя бы потому, что не хочет, чтобы я лежал с медяками на глазах. Как я уже говорил, он не тот, из-за кого я не сплю по ночам. Меня беспокоят люди.

Видок встаёт между нами и кладёт руки нам на плечи.

— Почему бы нам всем не присесть, не выпить ещё вина и забыть этот разговор о дьяволах и отцах. Ни одна из этих тем никогда не ведёт ни к чему приятному.

Я гляжу на Аллегру. Её сердце бешено колотится, а зрачки расширены. Дыхание ровное, но ей приходится работать над этим.

— Спасибо, но мне нужно кой-куда.

— Пожалуйста, не уходи, — говорит она.

Она снова кладёт ладонь мне на руку. Я высвобождаюсь и иду к двери.

— Ещё раз спасибо за эликсир. Что мне с ним делать?

— Просто выпей, — отвечает Видок. — Но сперва смешай с чем-нибудь. На вкус он слегка напоминает скипидар.

— Возьму немного «Маргариты» с маленькими зонтиками. Спасибо.

— Возвращайся поскорее, ладно? — Говорит Аллегра.

Я открываю дверь и выхожу в коридор. Мне нечего ей сказать, поэтому не говорю ничего.

Конечно же мне приходило в голову, что Люцифер может быть моим отцом, но как вообще подобное может укладываться в голове? Неужели он тайна всей моей жалкой жизни? Почему у меня было так много силы, когда я был ребёнком, и почему я ни черта с этим не сделал, когда повзрослел? Неужели всё так просто? Может, вот почему Мейсону было так легко отправить меня в ад. И почему регулярно убивают или ранят всех, кто мне дорог. Самое худшее — это быть вынужденным признать, что Аэлита, возможно, права. Может, я и есть Мерзость. Папенькин сынок, просто щепотка старой серы.

Спустя десять минут я беседую с Карлосом в «Бамбуковом доме кукол». В музыкальном автомате звучит «Бали Хай» Така Шиндо.

По шкале от одного до десяти, насколько злобно я себя веду? Скажем, один — это Санта печёт печенье для сироток, а десять — это Гитлер ест младенцев с Фредди Крюгером.

— Ты уж точно не Санта. Но я не вижу, чтобы ты макал младенцев в салатную заправку. Для меня то, насколько злобно ты себя ведёшь, целиком зависит от того, сколько следов крови ты оставляешь на моих полах.

— Ты же не считаешь, что я обманом пытаюсь заставить тебя стать серийным убийцей, или работать на налоговую службу, или совершить ещё что-нибудь ужасное?

— Нет. Тебе просто нужно не забывать вытирать ноги где-то в промежутке между убийством тварей и тем, когда приходишь сюда.

— Рад слышать. Я доверяю тебе, потому что ты бизнесмен, и я знаю, что ты бы не хотел, чтобы вокруг твоего бара ошивался Ганнибал Лектер[199].

— Какое мне дело? Благодаря бизнесу, который ты приносишь, я смогу рано уйти на пенсию. Если для этого тебе нужно съесть несколько человек, я отвернусь.

— Ты святой. Ты мать Тереза[200] со счастливым часом[201].

— Я просто называю вещи своими именами. Братан, может ты и чокнутый, но не такой уж злобный.

— Спасибо. Я просто хотел узнать второе мнение.

— Хочешь чего-нибудь поесть?

— Может просто немного риса с чёрной фасолью. И мне понадобится буррито на вынос. Достаточно острое, чтобы расплавить блок цилиндров двигателя. Это другу, не мне, так что я заплачу тебе за него.

Карлос качает головой.

— Не глупи. Хочешь немного красного пойла?

— Двойную. Сегодня я пью за двоих. За себя и свои шрамы.

Карлос приносит бутылку и стакан, и наливает мне две приличные порции. Я достаю аптекарскую бутылочку и гляжу сквозь янтарное стекло.

— Что за дрянь?

— Лекарство.

— Ты болен?

— Ненадолго.

Я переворачиваю бутылочку и выливаю всё содержимое в Царскую водку.

— Лехаим[202], — говорит Карлос.

— Де нада.

Я опрокидываю стакан одним глотком. Мои рот, горло и желудок очень этим недовольны. Я стискиваю губы, чтобы всё не вышло обратно.

— Так хорошо?

— Хуже. Словно собака с раком сожрала крысу с проказой и высрала её мне в глотку.

— Мне как-то давали такое в Эль-Пасо. Нужно было запивать его козлиной мочой, но я оклемался.

— В другой раз.

— Та пожилая леди вернулась.

— Какая пожилая леди?

— Ну та, с пропавшим ребёнком.

— Аки.

— Да, тем самым. Она закончила с Титусом. Надеюсь, он не стащил все деньги этой женщины.

— Он всегда оставляет им достаточно, чтобы оплатить его выпивку.

— Серьёзно, мне не нравится, когда люди связываются со старушками. У ми мадре[203] был рак, и она отдала все свои деньги по социальной страховке некоему целителю.

— И что случилось?

— Он дал ей гомеопатическое лекарство, и она почувствовала себя лучше. Конечно, эта гомеопатия была просто сладким вином с имбирём и чуточкой низкосортного морфия. Когда у неё закончились деньги, лекарство перестало поступать. Она вернулась к обычному врачу, но к тому моменту рак был уже повсюду. Позволь сказать тебе, что болеть раком — херово, но быть на мели и болеть раком — самая дерьмовая участь, которая может выпасть на долю человека.

— Приятель, мне жаль. Хочешь, пойду и поговорю с Титусом?

— Не парься. Просто болтаю вслух. Я приглядываю за ним.

— Титус может слегка всё затягивать, но он хорош в своём деле. Если кольцо настоящее и малыш здесь, он отыщет его.

— Пусть лучше его ищейки лают, если он хочет продолжать выпивать здесь.

Карлос удаляется обслуживать других клиентов. Я вижу, как некоторые из них пялятся на меня в зеркало за стойкой бара. Сегодня хорошая публика. Никто не пытается заговорить со мной.

Я допиваю остатки коктейля из собачьего дерьма и ставлю стакан, чувствуя тошноту. Вот на что мы готовы, чтобы оставаться уродливыми. Я проверяю свои руки, надеясь, что может смогу увидеть, как шрамы обратно вырастают прямо у меня на глазах, как волосы Лона Чейни младшего[204] в «Человеке-волке»[205]. Ничего. Я не могу жить без шрамов. Бьюсь об заклад, если вежливо попрошу, то кто-нибудь из присутствующих привяжет меня к своему заднему бамперу и протащит несколько кварталов. Я как восстанавливающийся после травмы марафонец. Только мне, чтобы восстановить свою дыхалку, нужно снять несколько слоёв кожи. Разве я так много прошу? Где Мейсон и Аэлита, когда ты нуждаешься в них? Они бы протащили меня в Аламогордо[206] и обратно.

Враги убивают тебя ножом в спину. Друзья убивают добротой. В любом случае ты покойник.

Мне не следовало так наезжать на Аллегру, но я не мог просто стоять как истукан, когда она открыла рот. Есть вещи, которые ты думаешь, и вещи, которые произносишь вслух, и это очень разные штуки. Можно было ожидать, что кто-то вроде неё, полгода изучающий худу, должен бы это знать. Ты никогда не говоришь вслух: «Дьявол — твой папочка». Неважно, что так думаешь ты и все остальные в комнате. Ты не произносишь эти слова. Слова — это оружие. Они проделывают большие кровавые отверстия в мироздании. И слова — это кирпичики. Произносишь что-нибудь вслух, и оно начинает твердеть. Произносишь это достаточно громко, и оно становится стеной, через которую тебе не пробиться. Последнее, что мне нужно, это большой кирпичный Люцифер у меня на пути.

Какой ребёнок захочет иметь отцом Люцифера? Он бы дарил тебе самые дерьмовые на свете рождественские подарки. С другой стороны, он бы устраивал отличные вечеринки на Хэллоуин.

Карлос возвращается с бутылкой.

— Хочешь ещё, чтобы смыть привкус во рту?

— Половину. Спасибо.

Какая-то женщина что-то говорит парню на соседнем со мной стуле.

— Та симпатичная рыженькая в блузке от Гуччи. Она смотрит на тебя всё время, что я здесь. Почему бы не подойти и не поздороваться?

Парень оглядывается и встаёт. Женщина скользит на его место.

Узнаю этот акцент. Оборачиваюсь и смотрю на неё.

— Бриджит?

— Мне бы хотелось сказать тебе, что тебя нелегко найти. Что мне пришлось рыскать по закоулкам Лос-Анджелеса, чтобы выследить тебя. Правда в том, что тебя до смешного легко найти. Все друзья Саймона знают, где ты пьёшь.

— А они знают, где я беру свои донатсы?

— Не вполне уверена, что знаю, что это такое.

— Глазурь и жир, а между ними маленькое пирожное. Иногда сверху шоколад. Иногда в них кладут промышленные отходы, которые по вкусу напоминают вишню или яблоки. Это как есть сахарные мины.

— А-а. Ты имеешь в виду кобли. Да, я их обожаю.

— Нет. То, что ты ела дома, наверное, напоминало еду. Ты не в Америке, пока не съешь американский донат.

— Значит, мне нужно попробовать. Возьмёшь меня с собой?

— Если пообещаешь не рассказывать друзьям Ричи. Мне всё равно, что они знают о местечке Карлоса. Ему больше денег. Но человек должен иметь возможность спокойно наслаждаться оладьями.

— Это будет наш секрет. Это красное вино? Помираю с голоду. Не возражаешь?

— Это не вино.

Она фырчит и отплёвывается. Ругаясь по-чешски.

— Что это за жуткая дрянь?

— Царская водка. На любителя.

Появляется Карлос со стаканом воды.

— Выпейте, иначе к утру у вас не будет никаких вкусовых рецепторов.

— Бриджит, это Карлос. Карлос, Бриджит.

— Приятно познакомиться, Бриджит. Мы где-то встречались?

— Она снимается в фильмах. Возможно, ты видел один из них. Она известна под именем Бриджит Бардо.

— О, да.

Он кивает. С полуулыбкой, очевидно, не зная, что делать со своим лицом.

— Конечно. Ладно.

Другой посетитель делает ему знак принести выпить.

— Думаю, ты заставила его покраснеть, — говорю я.

— Как мило. Не думала, что калифорнийцы способны краснеть.

— Это исчезающий вид. Правительство окольцовывает их как кондоров и панд.

— Ты совсем не такой, как я ожидала. Ты ужасно глупый, Джеймс.

— Я происхожу из давнего рода сказителей небылиц. Наш фамильный герб представляет собой пули над скрещёнными пальцами, а под ним надпись: «Чушь собачья юбер аллес[207]».

Она достаёт из сумочки сигареты, но Карлос её останавливает.

— Прошу прощения. Здесь нельзя.

— Я в баре, полном вампир и ведьм, но чего люди опасаются, так это моей сигареты.

— Добро пожаловать в Америку, где все живут вечно и все прекрасны, если у вас есть деньги.

— Зачем ты пьёшь этот ужасный напиток?

— Дурная привычка, которую я приобрёл по ходу дела.

— Когда ты пропадал?

— Пропадал, ага.

— И ты продолжаешь его пить? Мне казалось, тебе должно хотеться забыть о том месте.

— Нет. Я не хочу ничего забывать. Ни единой секунды.

— Почему?

— Потому что кое-кто должен мне за это. За каждую секунду, что я был там. За каждый удар. За каждую дурную привычку и каждый дерьмовый сон. И за Элис.

— А вот и ты. Тот человек, которого я искала. Он прятался в твоих глазах. Глазах убийцы.

— Что ты здесь делаешь, Бриджит? Разве Ричи не должен покупать тебе Францию или что-то в этом роде?

— Саймон прямо сейчас с мистером Макхитом. Я не жду его возвращения в ближайшее время. Он говорит, что они обсуждают фильм, но мне кажется, что он лжёт.

— Он пытается пересмотреть условия сделки со своей душой? Я бы с удовольствием послушал этот разговор.

— Саймон может быть очень убедительным.

— В это я верю.

Меня чертовски бесит, какая она красивая. Я видел, как друзья проходили через это. Влюблённость в порноактрис может оказаться сродни подсаживанию на Твинки[208]. Обычно это скорее пристрастие, чем еда. И те и другие такие сладкие и ох как неотразимые, и с этим ничего нельзя поделать. Потом ты начинаешь ревновать, либо ей наскучивает, и сладкому форсажу приходит конец. Раздаётся треск, и вот ты подавленный, беззубый, одинокий и с крошками на простынях. Мне не нужно вести Бриджит в «Пончиковую Вселенную». Она и есть «Пончиковая Вселенная».

А может я просто говнюк, напуганный её баллистической красотой и ищущий повод сбежать, как ребёнок, который никогда не мог понять, как разговаривать с девочками.

— Ты так и не сказала, зачем пришла.

— Хотела увидеть Лос-Анджелес не только из окна лимузина. И наш разговор на вечеринке прервали. Слышала, что пропустила всё веселье, когда вы с мистером Макхитом ушли.

— Веселье вроде дырки от пули в боку.

Её глаза расширяются.

— Правда? Дай взглянуть.

Ладно. Может, я был слишком резок. В конце концов, возможно, она нечто большее, чем донатсы.

Я встаю и задираю рубашку. Она поднимается со стула и присаживается на корточки, чтобы получше рассмотреть повреждение. На нас глядят со всех уголков бара, и на этот раз я их не виню. Эта публика, наверное, считает, что порнозвёзды каждую ночь устраивают мне медосмотр. Лучше так, чем они будут знать, что большая часть моей светской жизни проходит в пьянстве и совместном просмотре с головой покойника «Убийц».

— На тебе всегда всё так быстро заживает?

— В последнее время нет. Но я надеюсь, что исправил это.

— Я тоже.

— Ты знаешь что-нибудь о том парне, о котором говорили на вечеринке, Спенсере Чёрче?

— Почему ты им интересуешься?

Я пожимаю плечами.

— Потому что я долгое время был пьян и выпал из жизни, так что пропустил пару сотен вещей. Сюда приходит женщина и спрашивает меня о своём пропавшем ребёнке. Затем я слышу, что, оказывается, пропали и другие люди. По правде говоря, Спенсер Чёрч мне по барабану, но следующим вечером кто-то пытался заставить исчезнуть моего босса, и меня из-за этого подстрелили. Если Чёрч пропал, то я хочу знать, кто его похитил, или может он сделал это по собственной воле.

— Боюсь, я не очень хорошо его знала. Знаю, что некоторые из друзей Саймона покупали у него наркотики.

— Он разозлил кого-нибудь из них? Взял деньги и не привёз?

— Насколько мне известно, нет.

— Никогда прежде не слышал о наркодилере из Саб Роза. Я предполагал, что они должны быть, но до этого момента никогда не задумывался об этом.

Карлос ставит рядом два стакана коричневого пива и подходит к нам.

— Я слышал, вы говорили о Спенсере Чёрче?

— Знаешь его?

— Да, чёрт побери, я знаю этого мудака. Он торговец коксом, причём низкопробным. Он раньше толкал своё дерьмо рядом с моим баром, а значит, их жалобы клиентов приходилось выслушивать мне, а не ему. Ему абсолютно, стопроцентно запрещён вход в любое здание, в котором я нахожусь.

— Отличная политика.

— За исключением того, что этот крысоёбаный конча[209] и кусок дерьма только что сюда вошёл.

— Спенсер Чёрч здесь?

— Пару минут назад. Он в самом конце бара. Ты его не пропустишь. Тощий черноглазый торчок, похожий на страдающее мигренью пугало.

Я смотрю на Бриджит.

— Пойду поговорю с этим парнем.

— Думаешь, он тебе что-нибудь скажет?

— Ричи не единственный, кто может быть убедительным.

Я проталкиваюсь сквозь толпу в конец бара. Чёрча нетрудно заметить. Он занимает много недвижимости. Никто не хочет к нему приближаться. Когда-то давным-давно его одежда была лучше, чем у Кабала Эша, но пахнет он хуже и выглядит так, словно неделю спал под эстакадой автострады. Обе его руки плашмя лежат на стойке бара. У него длинные, грязные и ломаные ногти. Его пристальный взор устремлён на тысячу метров за заднюю стену. Посреди сотен бубнящих голосов и музыкального автомата, он не слышит, как я подхожу. Я делаю Карлосу рукой знак подойти и привлечь его внимание.

Я стою прямо позади Чёрча, когда Карлос пристально смотрит на него.

— Парень, какого чёрта ты здесь делаешь? Я же говорил, что тебе здесь не рады.

Чёрч не двигается. Не моргает. Он просто смотрит прямо перед собой. Я киваю Карлосу попробовать ещё раз.

— Эй, засранец. Тебе нужно убраться. Как сейчас. Как пять минут назад. И не возвращайся.

На этот раз Чёрч, кажется, заметил, что на него кричат. Он медленно поднимает голову, как пробуждающийся после тысячелетнего сна Сфинкс. Шевелит губами и что-то шепчет.

— Что? — Спрашивает Карлос и придвигается ближе. — Что?

Чёрч рычит и едва не перепрыгивает через стойку, хватая Карлоса грязными когтями. Его рот открыт, и он вытягивает шею, словно хочет укусить его. Карлос кричит и упирается руками в барную стойку. Чёрч издаёт булькающее рычание. Пространство расчищается, когда люди пытаются убраться подальше от этого хаоса.

Чёрч щёлкает чёрными зубами в сантиметрах от лица Карлоса. Я хватаю Чёрча за затылок и врезаю его головой в стойку бара. Я чувствую, как хрустит его челюсть, но это даже не замедляет его. Он оборачивается и бросается на меня. Рычит и кусает воздух, только теперь его рот работает не слишком хорошо. Раздробленная нижняя челюсть болтается, как мешочек с овсянкой. Его зубы и язык черны как дёготь. Должно быть, кто-то подсунул нечто интересное ему в шприц. Но даже от мета рот так быстро не сгниёт. Что с ним?

Чёрч хватает меня за руки и открывает чёрную яму рта. Для тощего парня он силён. Должно быть, за последние тридцать секунд он выкачал годовой запас адреналина.

У меня появляется слабый намёк на приступ паники. Что, если Чёрч только кажется сильным, потому что сработал эффект волос Самсона[210], и я становлюсь слабее по мере того, как мои шрамы исчезают?

Его зубы клацают у моего уха.

Есть лишь один способ выяснить.

Я хватаю мистера Овсяная Челюсть за плечо, разворачиваю и швыряю, словно мешок с мусором. Он летит через весь бар и вмазывается в заднюю стену, оставляя в штукатурке крайне отрадную вмятину. Пока я любуюсь своей работой, испытывая тёплое головокружительное чувство облегчения от того, что всё ещё в состоянии причинять неоправданно серьёзный вред своему ближнему, Чёрч перекатывается на бок и встаёт. Он держит тело под странным углом. Похоже, он сломал спину, когда врезался в стену. Его левое плечо сильно вывихнуто. Рука повисла плетью, такая же обмякшая, как и челюсть. Если ему и больно, он этого не показывает. Он покачивается, восстанавливает равновесие и бросается на меня.

Его голова резко дёргается назад, и затем взрывается. Не вся. Только задняя часть. Сквозное ранение.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто стрелял. Это Бриджит, стоя на коленях на барной стойке, полицейской хваткой держит двумя руками странный маленький пистолет. Из ствола вьётся белая струйка CO_2.

У меня мелькает мысль: «Когда, чёрт подери, ты превратилась в Эмму Пил?[211]». Но, прежде чем успеваю озвучить её, в зал вваливаются ещё два голодных пугала с чёрными ртами. Бриджит поворачивается и стреляет в одного из них, едва тот успевает сделать три шага внутрь. Другой бросается к женщине у музыкального автомата. Блондинке-гражданской, одетой в кожаную куртку слишком большего размера своей подруги. Её счастье, что её девушка — байкерша. Пугало вцепляется ей в плечо, но не может прокусить толстую кожу. Подруга блондинки тянет её в одну сторону, а я обхватываю парня за горло и тяну в другую. Это не помогает. Он не задыхается и не отпускает куртку.

— Сломай ему шею!

Это Бриджит.

— Не дай ему оцарапать её! Сверни ему шею!

Я убираю руку с его шеи, хватаю за нижнюю челюсть и затылок, и резко кручу. Слышно, как хруст позвонков и хребта перекрывает музыку. Я знаю это, потому что все находящиеся в баре одновременно охают. Он оседает на пол рядом с пугалом, которое подстрелила Бриджит. Плачущая блондинка падает на свою подругу, которая тянет её прочь. Они врезаются в стол, и одна из бутылок разбивается о пол. Этот звук срабатывает как выстрел стартового пистолета. Все в баре решили ёбнуться одновременно, и сбивая друг друга с ног в панике ринулись к выходу. Менее чем через минуту остались только Бриджит, Карлос, эти трупы и я. Не считая парочки пьяных дэдхедов, развалившихся за угловым столиком в пурпурных одеждах некромантов.

Менее пьяный, глядя на нас, качает головой.

— Ничего особенного. Футбольные матчи в школе некромантов были жёстче.

— Мы закрыты, — говорит Карлос.

Дэдхеды, пошатываясь, уходят, пока мы с Бриджит оттаскиваем трупы к задней двери. Карлос подходит к дверям и запирает их.

— Может один из вас сказать мне, что это, чёрт возьми, только что было? — спрашиваю я.

Я смотрю на Бриджит.

— Не волнуйся. Что бы ты ни думал, что видел, сегодня вечером здесь никто не умер. — отвечает она.

— Ты говоришь о том, что Чёрч и остальные уже были мертвы? — спрашивает Карлос.

Бриджит кивает.

— Хочешь сказать, что это была шайка Бродяг с высоких равнин[212]? — интересуюсь я.

— Высоких равнин?

— Зомби.

— Да.

— Как ты узнала, что Чёрч с друзьями собираются сюда?

— Я не знала. Я пришла сюда в поисках тебя.

— Ты повсюду разгуливаешь с этим пистолетом?

— Конечно.

— Почему?

— Это часть того, зачем я приехала в Лос-Анджелес. Моя настоящая работа. Я убиваю мёртвых.

Карлос склоняется над телом Чёрча.

— Ваши друзья начинают протекать на мой пол. Мне следует беспокоиться?

— Задняя дверь не заперта?

Карлос кивает.

Я хватаю Чёрча и одного из оставшихся Бродячих за лодыжки, а Бриджит хватает третьего. Мы выволакиваем их в переулок за баром. Мусорный контейнер полон примерно наполовину, но я могу уместить их, если как следует утрамбовать.

— Не стоит, — говорит Бриджит.

— Почему?

Бриджит идёт к следующему зданию. Из уличного крана капает вода. Она открывает его сильнее и моет руки. Когда она заканчивает, я следую её примеру и помещаю руки под струю, давая холодному потоку смыть чёрную дрянь с моих ладоней. Когда мы заканчиваем, я вытираю руки о джинсы. На Бриджит красная футболка с названием чешской группы, чёрная мини-юбка и сапожки.

Она вопросительно смотрит на меня.

— Валяй, — говорю я ей.

Она не стесняется. Радостно вытирает руки о мои джинсы и даже опускается на колени, чтобы почистить между пальцами моими манжетами. Жаль, что я до этого не додумался.

— Я так понимаю, ты не особо много знаешь о восставших? — спрашивает она.

— До вчерашнего вечера даже никогда не видел.

— Знаешь, как их убить?

— Кажется, я только что это сделал.

Она качает головой.

— Мы не убили ни одного из них. Лишь их мозг. Остальное всё ещё живо и скоро очнётся. Вот почему бессмысленно выбрасывать их в мусорный контейнер. Они просто выберутся оттуда. Восставший без мозга по-прежнему может удерживать тебя, пока другие нападают и убивают. Либо кусают или царапают, передавая свою заразу.

— Ладно. Как ты их убиваешь?

— Нервы — это ключ. Ты должен полностью уничтожить их нервную систему, вырвав позвоночник.

Нужно было мне остаться дома и посмотреть с Касабяном «Ослеплённого желаниями».

— Однажды я проделал это с одним демоном. Содрал всю кожу с пальцев и суставов, и это было очень больно.

Бриджит делает «зачем заморачиваться, пытаясь научить идиота жонглировать?» лицо.

— Не тупи. Для этого есть инструменты. Мои сейчас не при мне, но смотри сюда.

Она берёт обломок доски от ящика из-под апельсинов и что-то рисует на земле. Это похоже на копьё, но с чем-то вроде когтя и длинными загнутыми назад зубьями на одном конце, напоминает руку с загнутыми не туда пальцами.

— Ты пользуешься демонским оружием. Наац? Можешь придать ему похожую форму?

— Никогда не пробовал, но, скорее всего. Дай пару минут.

— Не затягивай. В зависимости от повреждений, восставшие оживают через пять-десять минут.

Она ходит взад-вперёд, пока я переконфигурирую наац. Стук её сапожек эхом разносится по переулку. Она не напоминает ту женщину, с которой я беседовал в баре. Скорее тигрицу, ждущую возможности съесть убитую ей антилопу.

— Что это был за пистолет? — Спрашиваю я.

— На сжатом углекислом газе, как в парке развлечений. Мой более мощный, и стреляет заострёнными покрытыми серебром стрелами из нержавеющей стали.

— Зачем серебро?

— Для восставших в этом нет необходимости, но серебро позволяет использовать их также против вурдалаков, зверолюдей, и прочих нежелательных элементов.

— Ты должна дать мне как-нибудь попробовать.

— После того, как сводишь меня в свой магазин донатсов.

— Ты действительно здесь для того, чтобы сниматься в фильмах?

— Конечно. Я давно хотела перебраться в Голливуд, но была нужна дома. Моя эротическая карьера шла хорошо. Я зарабатывала деньги, и у меня было достаточно времени для настоящего занятия моей семьи. А теперь я нужна здесь. Было нетрудно добиться, чтобы Саймон пригласил меня. Я собираюсь сниматься в высокобюджетном голливудском фильме, и у меня по-прежнему будет время заниматься другой своей работой. Это то, что вы называете беспроигрышным вариантом, да?

— Думаешь, вокруг есть ещё Бродячие?

— Если здесь их трое, то их гораздо больше. Сколько — это вопрос. Мы считаем, что с численностью нужно разбираться немедленно, пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Моя семья веками выполняла эту работу. В Старом свете и Новом. Я рома́.

— Цыгане.

— Мой дедушка пристрелил бы тебя за это слово.

— В меня стреляли и за меньшее.

— Я слышала.

— Давай убедимся, что я всё правильно понял. В город только что вошла кавалерия, и это чешская порнозвезда-убийца зомби. Я всё правильно понял?

Она скрещивает руки и смотрит на меня так, словно если бы мы не были в графике, то она надрала бы мне задницу.

— Простите. Не думала, что моя жизнь покажется такой странной ковбою-алкоголику, наёмному убийце на службе у Люцифера.

— Я не критиковал. Просто пытаюсь разобраться в резюме каждого. Вчера вечером ты была милашкой на вечеринке, а сегодня уже женщина-кошка.

Она пожимает плечами.

— Быстро раскрытые секреты часто кажутся более важными, чем они есть на самом деле.

— Всё важно, когда появляются пушки и зомби.

Она стучит по запястью.

— Часики тикают, Дикий Билл.

— Готово. Как выглядит?

Я протягиваю ей наац. Она берёт его и легко вращает, делая выпады и нанося уколы в воздух. Она приседает в сильном выпаде вперёд, делая жест, будто пронзает им тело и выдёргивает обратно. Кем бы она там ещё ни была, с оружием обращаться она умеет.

— Чёрч придёт в себя первым. Принеси его мне, и я покажу тебе, как это делается.

Я отшвыриваю в сторону остальных двоих и поднимаю Чёрча. Он уже начинает подёргиваться.

— Прислони его лицом к стене.

Я так и делаю, и становлюсь позади неё.

— Твоё оружие ещё не идеально сконфигурировано, но ты это исправишь, когда я покажу тебе настоящее. Лучше всего войти через спину, так тебе не придётся вырывать грудную клетку и органы. Движением вверх втыкаешь оружие в спину на уровне сердца, чтобы оно скользнуло между рёбер. Постарайся, чтобы оно не вышло из передней части тела. Лезвия раскроются внутри тела и захватят позвоночник. Вращаешь лезвия, чтобы отсечь соединительную ткань, и резко тянешь, используя вес своего тела. Только когда позвоночник вырван, восставший мёртв.

Зомби стонет. Его тело выпрямляется, насколько это возможно, но остаётся лицом к стене. В отсутствие мозга ему и в голову не приходит развернуться.

— Ты можешь заняться следующим, — говорит она.

Бриджит сворачивает наац до минимально возможного размера. Встаёт под углом сорок пять градусов к телу Чёрча, перенеся основной вес на заднюю ногу, а затем раскручивает наац над головой. На третьем обороте она щёлкает им, словно выбрасывая лезвие. Оружие в секунду удлиняется, пронзая Чёрча в спину. Это его пробуждает. Он стонет и извивается, как рыба на леске, тянясь назад единственной здоровой рукой, чтобы ухватиться за наац. Бриджит резко дёргает наацем вправо. Чёрч застывает. Лезвия изображают кухонный комбайн в его мёртвых внутренностях. Бриджит приседает и подпрыгивает, что не так-то легко в её сапожках. Опускаясь, она что-то кричит по-чешски и откидывается всем весом назад. Спина Чёрча разрывается, и его позвоночник выскакивает наружу, словно рычаг однорукого бандита. На этот раз он падает и остаётся лежать.

— Теперь ты.

Бриджит складывает наац и протягивает мне.

Второй Бродячий одет в коричневые шорты и рубашку. Какой-то курьер. Перебирая руками, он пытается подняться на ноги, используя в качестве лестницы мусорный контейнер. Его спина повёрнута ко мне. Когда он выпрямляется, я раскручиваю и бросаю наац.

Тот выходит у него спереди, и один из шипов цепляется за край мусорного контейнера.

Когда я тяну наац, мусорный контейнер тоже движется, и Бродячему приходится отбивать чечётку, чтобы удержаться на ногах.

Бриджит вздыхает и идёт к мусорному контейнеру. Бродячий кидается к ней, а она спокойно с разворота встречает его боковым ударом ногой в голову. Пока он оглушён, она забирается на крышку мусорного контейнера и пинком освобождает наац.

— Благодарю.

— Не болтай. Прикончи его.

— Возможно, это самые чудесные слова, когда-либо сказанные мне женщиной на первом свидании.

Я дёргаю запястьем, как это делала она, но шипы всё ещё торчат снаружи передней части тела парня. Вращение помогает зарыться ему в грудь, но я застреваю в грудной клетке. Я толкаю и таскаю парня по всему переулку, словно худший кукловод во Вселенной.

— Ты всё обосрал. Никакого изящества. Используй свою силу. Просто выдери его.

Я делаю полшага вперёд, а затем резко отступаю назад, тяня всем своим весом. Спина Бродячего взрывается, и его грудная клетка, лёгкие, сердце и позвоночник вываливаются на асфальт переулка. Вонь хуже, чем в демонском сортире.

— Теперь ты знаешь, почему мы стараемся так не делать, — говорит Бриджит.

— Спасибо, сестра Рэтчед[213]. Тащи другого. Я начинаю входить во вкус.

Бриджит приводит в вертикальное положение третьего. Он делает один пьяный шаг в её сторону. Отступая назад, она наступает каблуком левого сапога на кусок печени курьера. Бриджит лишь на секунду потеряла равновесие, но этого оказалось достаточно, чтобы Бродячий ринулся вперёд и схватил её за запястье.

Она набрасывается на парня с кулаками, коленями и локтями, молотя его и крутя рукой, стараясь высвободиться из его хватки. Живой парень отпустил бы её просто от боли. Проблема в том, что Бродячие не чувствуют боли, а ни один из её ударов недостаточно силён, чтобы уложить его, потому что она всё ещё устраивает фигурное катание на кишках другого Бродячего.

Я делаю взмах наацем и бросаю. Он попадает Бродячему прямо в спину, и на этот раз остаётся внутри. Дёргаю запястьем и тяну. Его позвоночник выскакивает из спины, как костяной чёрт из табакерки.

Я бегу туда, где Бриджит, прислонившись к мусорному контейнеру, соскребает с сапог кусочки лёгких, мышц и Бог знает чего ещё.

— Мне очень жаль.

— Знаешь, сколько стоят эти сапоги? Конечно, нет, потому что если бы знал, то обосрался.

— Прости. Денег у меня нет, но я могу войти в любой магазин в мире и стащить тебе другую пару.

— Мне плевать на эти сапоги. Саймон купит мне столько грёбаных сапог, сколько я только пожелаю. Меня беспокоит, что я скажу ему, что случилось с ними.

— Он не знает о твоём хобби?

— Саймон может быть милым человеком, но девяносто девять процентов его IQ сосредоточены в его члене. Я его секс-трофей, и он не может воспринимать меня никак иначе.

— Слишком плохо. Он кое-что упускает.

Бриджит обводит взглядом залитый кровью переулок.

— Я видала более аккуратные убийства, но также видала и худшие.

— Мне нужно кое-кому позвонить по поводу случившегося. Я не могу оставить кучу трупов валяться у задней двери Карлоса. Я знаю кое-кого, Золотую Стражу. У них есть все виды ресурсов. Они могут справляться с подобными вещами.

— У меня тоже есть люди. Они знают, как избавляться от восставших. Кроме того, мне не слишком по душе ваша Стража.

— Что ты имеешь против них?

— Они правительство. Полиция. Этого достаточно.

С этим не поспоришь. Я позволяю ей позвонить своим людям.

Я возвращаюсь в бар. Карлос закрывается, ставит стаканы в посудомоечную машину, сбрасывает лёд в раковину и протирает барную стойку.

— Бриджит заканчивает на заднем дворе. Тела скоро исчезнут.

— Никогда не думал, что увижу здесь что-то страшнее тех скинхедов, что раньше приходили сюда, но ты всегда умудряешься удивлять меня.

— Не волнуйся. Мы собираемся с этим покончить и убедиться, что этого больше не повторится.

— Эстачидо[214]. Буду признателен.

— Наверное, не самое лучшее время спрашивать, но можно мне всё-таки буррито на вынос?

Карлос секунду смотрит на меня.

— Посмотрю, что можно сделать.

Я иду в мужскую комнату и осматриваю себя в зеркало. Выгляжу не так уж плохо, но кровавых брызг больше, чем я надеялся. Стягиваю рубашку и вешаю на крючок на тыльной стороне двери одной из кабинок. Включаю кран в одной из раковин и жду, пока польётся горячая вода.

Минуту спустя входит Бриджит, захлопывая крышку сотового телефона.

— Мои люди уже в пути.

— Кто твои люди?

— Друзья.

— Ромалы?

— Некоторые.

Она проходит через ту же процедуру, что и я только что. Смотрит в зеркало. Не удовлетворена увиденным и включает воду в другой раковине.

— Куда ты повесил свою рубашку?

— На дверях туалета есть крючки.

Она снимает блузку и возвращается к раковине лишь в лифчике и юбке.

Я держу свои глаза при себе, оттирая с рук и лица последние капли мёртвого парня. Наверное, мне также стоит что-то сделать со своими ботинками, но я бы чувствовал себя глупо, начищая обувь рядом с полуобнажённой женщиной. Я могу подождать, пока не вернусь домой.

Бриджит сушит лицо бумажным полотенцем.

— Как я выгляжу?

— Как Мона Лиза, убивающая ради острых ощущений.

— Да нет же, дурень. Приглядись поближе. Есть ещё кровь? У меня на шее? На руках? Проверь спину.

— Ты в порядке.

— Отлично, — говорит она и мокрыми руками откидывает назад волосы.

— Теперь ты.

Она поворачивает меня к свету и проверяет лицо.

— Ты пропустил пятнышко.

— Где?

— Наклонись.

Она стирает большим пальцем что-то с моей щеки. Потом со лба. Её пальцы перемещаются мне на затылок. Её руки пульсируют там, где мышцы работают под кожей. Так непохоже на ту милашку на вечеринке у Гействальдов. И оставленное нами только что в переулке протухшее мясо. Её сердцебиение и дыхание участились. Она проводит другой рукой по моей груди.

— Мне нравятся твои шрамы.

И вот, мы целуемся.

Мои руки скользят по её спине и бёдрам. Я едва могу вспомнить, каково это — быть так близко к другому телу, не пытаясь пнуть или пырнуть его. Кожа Бриджит гладкая, что в каком-то смысле является совершенно новым ощущением. Неужели любая кожа такая? Неужели я в самом деле позабыл о телах всё, что не имеет отношения к их убийству?

Я веду руками вверх по животу Бриджит, чтобы взять в ладони её груди. Она тянется назад, чтобы расстегнуть лифчик, и бросает его на раковину. Мы ловим себя в зеркале, и как же нелепо мы выглядим. Лижемся в туалете. Оставляя на полу запёкшуюся кровь. Бриджит улыбается мне и с удивительной силой толкает в кабинку, где я повесил свою рубашку.

Я сажусь на унитаз, и она следует за мной внутрь, закрывая и запирая за собой дверь. Она опускается мне на колени, широко расставив ноги, и мы снова целуемся. Её юбка задралась, и она елозит бёдрами вверх-вниз по стояку, который одиннадцать лет прятался в моих штанах.

Возможно, она отчасти телепат, потому что тянется вниз, расстёгивает мне молнию и даёт моему члену выскочить и прижаться к животу. Она наклоняется и обхватывает его рукой.

— А как же твой приятель Ричи?

— Слишком много болтаешь.

Она отпускает мой член, встаёт, лезет под юбку и стягивает трусики, балансируя по очереди на каждой ноге, с уверенностью и отработанным движением берущего прицел снайпера.

— Ты должна знать, что я давно этим не занимался.

— Заткнись.

Она опускает бёдра, хватает мой член и направляет в себя. Ощущение одновременно знакомое и странное, точно так же, как всё происходящее одновременно знакомо и странно. Хорошая новость заключаются в том, что тела есть тела, и даже если твой мозг на перезагрузке, сенсорная память берёт верх, когда ты чувствуешь, как начинает двигаться её тело. После пары неуклюжих попыток мы попадаем в плавный ритм, и кажется, что наши тела синхронизировались. Бриджит опускается всё глубже и глубже, когда я двигаюсь вверх в неё.

Мои руки снова скользят по её телу, берут в ладони её груди и щиплют соски. Она откидывается назад, упираясь руками и локтями в стенки кабинки и одновременно с силой вжимаясь бёдрами вниз. Каждые несколько ударов я кладу руки ей на талию и удерживаю её, находясь глубоко в ней, а затем отпускаю, и мы возвращаемся к нашему ритму.

Мы оба тяжело дышим и покрылись потом. Потрошение Бродячих было прогулкой по пляжу. Это может нас убить.

Что-то орёт с другого конца комнаты, отражаясь от кафельных стен. Это короткий отрывок из песни Джонни Кэша «Кольцо Огня».

Бриджит на секунду замирает.

— Дерьмо.

Она хватает меня за волосы, а толчки её бёдер становятся всё сильнее и быстрее. Она стонет, обхватывает меня руками за шею и крепко целует. Её дыхание становится прерывистым. Её ногти впиваются мне в плечи. Как раз, когда Джонни в последний раз напоминает нам, что всё горит, горит, горит в кольце огня, Бриджит сильно вжимается в меня и остаётся так. Её руки стискивают мне плечи, и она вот-вот пустит кровь. Затем она медленно расслабляется, издаёт протяжное хриплое «ох» и снова начинает нормально дышать. Мы какое-то время остаёмся так, упёршись лбами. Сперва это мило. Мы оба в истоме, но пот продолжает заливать нам глаза и жечь. Она смеётся, гладит меня ладонью по щеке и встаёт, протягивая руку между ног, чтобы выпустить меня из себя.

Бриджит отпирает кабинку и направляется прямо к своему телефону. Мне нет необходимости спрашивать, на кого стоит рингтон «Кольцо Огня». Я засовываю обмякший член обратно в штаны и направляюсь к раковине, чтобы снова вымыться.

Бриджит смотрит в телефон, читая сообщение.

— Звонок был не важным, но в сообщении мои люди пишут, что грузовик поблизости. Нам нужно куда-нибудь уйти, прежде чем они приступят к работе.

— Меня это устраивает.

Бриджит подходит к раковине, чтобы помыться рядом со мной. Она толкает меня плечами. Я толкаюсь в ответ. Это очень странное ощущение, не видеть голой женщины все эти годы, а теперь находиться рядом с той, чья профессия — быть голой, поэтому она полностью расслаблена и не спешит снова натянуть одежду. Но она играет. По-прежнему расслабленная. По-прежнему довольная. И я понимаю, что половина её удовольствия от осознания того, что она сделала, и это взрывает мне мозг.

— Ты всегда заканчиваешь охоту на зомби, совращая девственника?

Она улыбается мне в зеркале.

— Сколько времени ты этим не занимался?

— Одиннадцать лет.

— Бог мой. Теперь можешь рассказывать своим друзьям в школе, что видел настоящую живую голую девушку.

— Я не разговариваю с большинством людей, которых знаю. Остальные либо не люди, либо мёртвые.

— Можешь рассказать Карлосу.

— Думаю, он знает.

— Ты ещё не вернулся, да?

— Да.

Она улыбается.

— В следующий раз нам нужно что-то с этим сделать.

Мы идём в бар. Стулья подняты, свет выключен. Передняя дверь открыта. Карлос курит снаружи.

— Я думал, ты бросил, — говорю я.

— Снова начал. Сегодня вечером. Я знал, что всё это — выезжать за твой счёт и делать на тебе деньги — было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я просто не думал, что всё закончится тем, что меня чуть не съедят в собственном баре.

Бриджит подходит к Карлосу и обнимает его за плечи.

— Тайный мир за кулисами мира поначалу всегда выглядит странным, но видеть друзей Джеймса должно быть тоже странно, да?

— Это верно.

— Не бойся за свой бизнес. Клиенты вернутся. К концу недели ты будешь зарабатывать больше денег, чем когда-либо. Люди любят экзотику, но ещё больше они любят опасность. А опасность, которой они избежали — лучшая из всех.

— Ты так думаешь?

— Я видела это своими собственными глазами. У тебя будет очередь снаружи. Тебе понадобятся швейцар и смазливые официантки.

Он оглядывается через плечо на меня.

— Мне никогда не нравились бархатные верёвки[215], но, полагаю, бывает и худшая судьба.

— Определённо.

Как закончить в мусорном контейнере. Видел это дважды сегодня. Ни у одного из суши на заднем дворе не отсутствуют конечности, так что кто-то ещё за последние пару дней потерял руку у «Макс Оверлоуд». Интересно, она принадлежала едоку или съеденному?

— Мне нужно идти. Саймон меня ждёт. — Она поворачивается ко мне. — Я тебе позвоню. Нам много о чём нужно поговорить.

Она чмокает Карлоса и меня в щёку и садится в ожидающее у светофора на углу такси.

— Интересная ночь, — говорит Карлос.

— Можно и так сказать.

— Не забудь своё буррито.

Он протягивает мне коричневый бумажный пакет.

— Спасибо. До завтра.

— Смотри, чтобы тебя не съели по дороге домой.

— В этом и состоит моё программное заявление.

К тому времени, как я свернул за угол, уровень адреналина падает, и вся та боль, с которой я проснулся, резко возвращается. Пулевая рана пульсирует, и я проскальзываю в нишу, наполовину скрючившись. Даже с этой болью, я рассуждаю разумнее, чем прежде. Прислоняюсь к стене и напеваю какое-то исцеляющее худу. Ничего слишком мощного. Я просто хочу приглушить боль на несколько децибел, но не стереть её. Я не хочу забыть, что мне больно, но и не хочу спотыкаться, как калека. Глупо, что я не подумал воспользоваться этим заклинанием, как проснулся. Что со мной такое, что для того, чтобы прочистить мозги, мне требуется резня.

По дороге домой я останавливаюсь у «Пончиковой Вселенной» и беру кофе и пакет традиционных глазированных. Пока жду сдачу, вспоминаю канун Нового года и как целуюсь с Кэнди посреди тел, крови и запаха кордита[216] в ту ночь, когда мы уничтожили Авилу, и гадаю, почему меня влечёт только к женщинам, которые получают удовольствие от кровавой бойни.

Я сижу в постели

с Элис. Она курит и листает журнал.

— Вчера вечером кое-что произошло. Я встретил женщину.

— Знаю. Я мертва. А не слепа, дорогой.

— В том-то и дело. Ты мертва, но я всё равно ощущаю вину. Словно изменял тебе.

— Ты такой идиот. Вот почему я люблю тебя. Прошло одиннадцать лет с тех пор, как мы в последний раз прикасались друг к другу, и я точно не умерла королевой-девственницей. В том смысле, что я ждала тебя и надеялась, но через какое-то время стало ясно, что ты не вернёшься. Девушка не может вечно полагаться на свою Волшебную Палочку Хитачи[217].

— Ты всегда изменяла мне с техникой.

— Техника гораздо надёжнее мальчиков или девочек.

— Тебя не беспокоит то, что случилось?

— Ты жив, а я мертва. Конечно, не беспокоит.

— Спасибо. Такое ощущение, будто я выхожу из шестимесячного запоя. У меня в голове ещё не прояснилось.

— Ты и выходишь из запоя. Хочешь, открою тебе, в чём секрет жизни?

— Нет, пожалуй.

— Все в мире — Чарли. Фишка в том, чтобы понять, каким Чарли ты собираешься стать. Чарли Мэнсоном. Чарли Старквезером[218]. Или Чарли и шоколадной фабрикой.

— Чарли Чаплином[219].

— Чарли Паркером[220].

— Чарли.

— Кто это? — спрашивает она.

— Дебил из «Цветов для Элджернона».

— «Дебил» — некрасивое слово.

— Откуда тебе, дебилу, знать?

— Как скажешь, Чарли Браун[221].

— Я не Чарли Браун.

— Ни — это не просто река в Египте[222], Чак.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что в детстве мне показалось, что я видел ангела?

— Что случилось?

— Я опять оставил свой велик на газоне, и старик наорал на меня, чтобы я его убрал. Я вышел на улицу и увидел женщину, которая смотрела на меня с противоположной стороны улицы. Очень пристально. У неё была тёмная кожа и ярко-зелёные глаза. На секунду я подумал, что умер во сне, и она пришла забрать меня на Небеса, но она просто покачала головой, повернулась и ушла.

— Почему она так сделала?

— Мне кажется, она знала, кто я такой, и была там, чтобы сказать мне, что независимо от того, что я делаю, Небеса не заинтересованы.

Элис качает головой.

— Что за больной маленький ублюдок. Бедная твоя мама.

— Мама была хуже меня. Она повсюду видела ангелов. Она выискивала их, как другие соседские женщины искали распродажи два-по-цене-одного на складе алкоголя у автострады.

— Ангелы Чарли.

— Забудь. Ангелы Чарли — это три человека, и ни один из них не Чарли.

— Я хотела сказать, что твоя подружка Мейсон — это Чарли Мэнсон, но это слишком снисходительно для него. Он Чарли Гондон.

— Это именно то, кто он есть.

Она целует меня. Я ощущаю вкус сигареты, её губ и языка.

— Когда тебе показалось, что тем вечером ты видел Мейсона, это был не он. Но он продолжает тебя искать. Ты должен найти его первым.

— Я в самом деле с тобой разговариваю?

— Сомневаюсь. Не со всеми этими мёртвыми делами, и всё такое.

— Ага.

— Но это не значит, что я не могу сказать тебе реальные вещи.

— Например?

— Что грядёт что-то плохое.

— Что ты имеешь в виду?

— Что-то очень плохое.

— Она права.

Бриджит сидит в дверях спальни на одном из барных стульев Карлоса и одной из моих старых футболок чистит свой пистолет.

— Грядёт что-то плохое, — говорит она.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто помни, кто ты, — говорит Элис.

— О чём нахрен вы обе говорите? Почему все сны и пророчества так чертовски туманны?

— Потому что, тупая задница, если бы что-нибудь из них прямо сказало тебе, что грядёт, ты бы попытался остановить или изменить это. Есть вещи, которые невозможно остановить. Тебе просто нужно пройти через них. По крайней мере, с подсказкой ты сможешь узнать их, когда они произойдут.

— Если меня собьёт автобус, я уж точно это замечу. Но было бы гораздо полезнее, если бы вы сказали мне, когда убраться с дороги.

— Джеймс, ты много просишь, — говорит Бриджит.

— Иногда нужно, чтобы тебя сбили, — говорит Элис. — Это может помешать случиться чему-то ещё худшему.

— Теперь вы обе пытаетесь вывести меня из себя, но это ничего, потому что я ощущаю гораздо меньше вины, чем когда этот сон начался. Спасибо за это.

— До встречи, Чарли.

— Доброу ноц[223], Сэндмен.

Едва проснувшись, я сбрасываю ногами простыню и скатываюсь с кровати. Я всё ещё голый после долгого душа, который принимал вчера вечером. Касабян пялится на меня со стола, его маленькие ножки зависли над клавиатурой.

— Доброе утро, солнышко.

— Ты чувствуешь какой-то странный запах?

— Нет. Да что с тобой?

Я знаю, что это у меня в голове, но, клянусь, я всё ещё чувствую, что весь провонял Бродячим.

— Ничего. Просто странный сон.

— Ну и хорошо. Оденься. Не хочу, чтобы твои причиндалы пялились на меня, пока я пытаюсь работать.

— Как только я добираюсь до жидкости для зажигалок, вчерашняя одежда сгорает дотла. Я нахожу пару джинсов, брошенных на спинку стула, и одну чистую сложенную футболку в ящике комода. Спасибо богам прачечной за сервис стирки-и-глажки.

— У тебя с прошлого вечера остались донатсы, но кофе остыл.

Смятый пакет с донатсами валяется на полу у изголовья кровати. Я открываю его, достаю один из традиционных и откусываю. Я не ощущаю вкуса. Я боюсь дышать, потому что могу почувствовать запах Бродячего. Иду в ванную, полощу горло и умываюсь холодной водой.

— Ты почти не разговаривал, когда вернулся вчера вечером. Ты не забавный, когда ложишься спать трезвым.

Пулевая рана в боку всё ещё выглядит довольно свежей. Она не болит, но к этому времени должна была уже превратиться в ещё один шрам. Надо будет спросить Аллегру про это. Если она разговаривает со мной.

Сажусь на кровать и доедаю остаток донатса. Теперь я вроде как чувствую его вкус.

— Что случилось вчера вечером? Когда вернулся, ты только ворчал, а затем всю ночь во сне бежал марафон. Снова гоняешься за кроликами, Лесси?

— Есть в Кодексе что-нибудь о Бродячих?

— Полно. А зачем?

— Думаю, я вчера вместе с подругой убил нескольких.

— Вот чем занимаются в Голливуде вместо аэробики? С кем охотился на гробовых жокеев?

— Только что с ней познакомился. Зовут Бриджит Бардо. Она вроде как актриса из Европы.

Касабян с минуту смотрит на меня.

— Ты что, издеваешься? Звезда «Космонавтов Содома» Бриджит Бардо?

— Понятия не имею.

— Ты должен её знать. У неё татуировка в виде ангела, которая начинается на животе, а крылья обнимают её и заходят за спину.

— Я не смотрел на её живот.

— Ох, чувак. Эта сцена с двумя другими цыпочками.

— Я не хочу слышать об этом от тебя.

— Нет, послушай. Все эти цыпочки-космонавтки уходят из космической программы и присоединяются к бродячему цирку. Они все одеты, как клоуны, только вместо носов у них дилдо…

— Тормози прямо сейчас и расскажи мне о Бродячих.

Он пристально глядит на меня. Если бы у него были обычные руки, он бы показал мне средний палец.

— Хотя бы добудь мне её автограф.

— Если пообещаешь не говорить о клоунской ебле, я попрошу её отксерить для тебя свою задницу.

— Думаешь, я могу с ней познакомиться?

— С ума сошёл? Она убивает Бродячих. Что она сделает с тобой?

— Я не зомби.

— Ты нежить. Она решит, что ты новая модель, которую только что изобрёл Люцифер.

— Ты вообще хоть что-то знаешь о зомби?

— Ага. Когда вытаскиваешь их позвоночник, они пахнут, как заброшенная скотобойня.

— Знаешь о позвоночниках. Уже начало есть. Что ещё ты хочешь знать?

— Всё. Но мне не нужна докторская диссертация. Просто дай мне версию для викторины.

— Ладно.

Он смотрит на меня.

— Ты в самом деле собираешься добыть мне её автограф?

— Божусь.

— Забудь. Расскажи мне о тех зомби вчера вечером.

— Они воняли. Они были тупыми. Они пускали слюни, хрюкали и пытались укусить нас.

Он кивает.

— Зеты и Зоты.

— Что?

— Профессиональный жаргон зомби. Они нули. Тупейшие из тупых. Не более чем рот с ногами. То, что большинство людей называют големами.

— Звучит так, что есть что-то ещё, помимо големов.

— Видишь? Кто сказал, что у тебя неспособность к обучению?

— Да, кто это сказал?

— Есть ещё один вид зомби. Лакуны. Лучше тебе с ними не встречаться.

— В чём разница?

— У лакун остались некоторые мозговые функции. Они могут говорить, ходить и самостоятельно одеваться. Ты можешь даже не заметить их в толпе. Но не приближайся настолько, чтобы почувствовать их дыхание. На самом деле, они не могут самостоятельно думать, но могут выполнять приказы. Ещё один факт — они злые. В старину их звали питомцами святого Георгия[224]: типа всё, что функционирует у них в чердаке — это речевые центры и мозги ящерицы. Из-за того, что они такие маленькие говнюки, их в основном используют для физической работы.

— Как Мейсон с Паркером.

— Именно. Обычно их не замечают, если только дэдхеды не устраивают войну за территорию, но иногда они зарабатывают тем, что сдают их в аренду или продают уличным бандам. Лакуны — практически идеальные убийцы.

— Как их убить?

— Как и других. Позвоночник.

— И всё. Больше никак?

— Всё, что расхерачит нервную систему. Пропусти их через дробилку для древесных отходов. Поджарь в микроволновке. Гони их по улице, как разъярённая толпа в «Франкенштейне», и сожги.

— Интересно, смогу я смонтировать спереди «Бугатти» дробилку для древесных отходов?

— Что вчера вечером произошло между тобой и мисс Бардо?

— Ты быстрыми темпами удаляешься от автографа.

— Задница.

Я предлагаю Касабяну последний донатс, но он качает головой. В пепельнице лежит наполовину выкуренный сигаретный бычок, и я раскуриваю его. От этого он, конечно, не отказывается. Я даю ему сделать пару затяжек, а затем тушу.

— В Кодексе не говорится, откуда взялись зомби?

Он качает головой.

— Не совсем. У демонов много слепых пятен и собственных баек, чтобы заполнить недостающие фрагменты. Большинство демонов говорят, что Каин был нулевым пациентом. После того, как он убил Авеля, Бог отправил его вечно скитаться по земле и поставил на нём метку, чтобы никто не прекратил его скитания и мучения. Демонские интеллектуалы считают, что этой меткой был зомбизм. Когда Каин ввязывался в разборки с назойливыми гражданскими, то просто кусал их. Они стали первыми големами и Лакунами.

— Те, кто не считает, что это был Каин, что они говорят?

— Это херня, чувак. Есть факты и есть сказки. Ничто из этого не поможет тебе легче убивать их.

— А кто говорит, что я их собираюсь убивать? Вчера вечером я убил тех, потому что они напали на нас. Я не имею ничего против того, чтобы отправиться на сафари на Бродячих, но хотелось бы, чтобы это оплачивалось.

— Чёрт возьми, нельзя вести себя как ребёнок, когда речь идёт о зомби. Они как кролики. Делают новых зомби, едят всё, что видят, а затем мигрируют дальше по дороге и делают это снова.

— Какое тебе дело, Альфредо Гарсиа? Ты больше ничего не должен этому миру.

— Нет, но так уж случилось, что я здесь живу, и я люблю пиво, буррито и сигареты. Когда я справлялся в последний раз, зомби не осуществляли доставку.

Ко мне возвращаются голоса Элис и Бриджит. Они говорят, что грядёт что-то плохое. Это оно самое? Надеюсь, что нет. Это было бы самое отстойное пророчество в истории. Я точно не нуждаюсь в видении, чтобы понять, как грустно было бы, если всех, включая меня, съедят. Нет, это не может быть то самое, и это плохие новости. Это означает, что грядёт нечто ещё худшее.

— А что за другая история о Бродячих?

— Ты как собака с костью. Брось её. Погоняйся за мячиком. Потрахай ногу прохожего.

— Расскажи мне эту историю, и я так и сделаю.

— Историю? Ты и есть эта история. Ты и тебе подобные. Вы, грёбаные ангелы. В Кодексе говорится, что когда армия Люцифера была изгнана с небес, один из падших не смог проделать весь путь до ада, а вместо этого приземлился в долине на земле. Он был обожжён и изломан, но люди всё равно узнали в нём ангела. Местные аристократы отправили своих докторов помочь ему, но к тому времени ангел был уже болен, и раздулся как клещ. Он нападал на любого, кто приближался к нему. Все эти люди в конечном итоге превратились в зетов. Эти зеты нападали на свои семьи и друзей. Те, кого они не съедали, становились зетами и нападали на других людей. Жившие на холмах люди увидели, что ситуация выходит из-под контроля, так что разожгли костры и спалили всю долину. Они думали, что добились своего, но, предположительно, некоторые из зетов укрылись в пещерах. Обычно они остаются под землёй, но время от времени кто-нибудь из них случайным образом выбирается наружу или оказывается вызванным некромантом. Вот и всё. И все они, бля, жили долго и счастливо. Конец.

Я отмахиваюсь от него.

— Ты был прав. От этого никакой помощи. С таким же успехом можно сказать, что это сделали куклы-марионетки.

— Ты спросил, я ответил. Ты всё ещё должен мне автограф.

— Получишь ты свои каракули. Интересно, кто мне больше заплатит за охоту на зетов и зотов? Люцифер или Стража?

— На самом деле тебе вовсе нет необходимости всё время говорить «зеты и зоты». Ты можешь говорить или то, или другое.

— Буду придерживаться Бродячих. Остальные имена звучат как названия конфет.

— И Люцифер, и Стража заинтересованы в том, чтобы люди вообще и жители Лос-Анджелеса в частности оставались в живых. Заставь их обоих платить.

— Я тоже об этом подумал. Но меня беспокоит одна вещь.

— Какая?

— Когда эти Бродячие вошли, я узнал одного из них. В том смысле, что я знал, кто он такой. Парень по имени Спенсер Чёрч. Я услышал об этом парне лишь накануне, когда кто-то сказал, что он пропал. Я справился о нём у пары человек. Затем этот парень появляется из ниоткуда в «Бамбуковом доме», как будто это место — салат-бар для зомби.

— Чертовски странное совпадение.

— Не так ли? И раз големы не могут думать…

— То это значит, что кто-то послал его туда. Скорее всего, подвёл прямо к двери и втолкнул внутрь.

— Кто-то, знавший, где я нахожусь, и у кого по счастливой случайности оказалось под рукой несколько лишних Бродячих.

— Ты знаешь самых интересных людей.

— Похоже, у меня всё-таки есть личный интерес в этом деле. Но я всё равно хочу получить оплату.

— Да, чёрт побери.

— Мне нужно назначить встречи Страже и Люциферу.

Мой телефон жужжит на тумбочке. Я беру его и слушаю. Это короткий звонок.

— Круто. Увидимся там.

— Кто это был?

— Говоришь о дьяволе. Он сейчас в студии. Хочет, чтобы я заскочил и с грозным прищуром посмотрел на помощников.

— В следующий раз он захочет, чтобы ты заполнил его налоговую декларацию.

— Я никогда не бывал на киностудии. Как думаешь, сколько пушек они позволят мне пронести внутрь?

— Тебе? Сколько пожелаешь.

Пистолет.460 калибра слишком велик, чтобы носить его на ремне, так что я ношу его на бедре на поясе для инструментов, который покрасил маркером «Шарпи» в чёрный цвет и переделал в тактическую кобуру. Я могу выхватить его и взвести курок прежде, чем ангел успеет сказать «аминь».

Нож и наац удобно висят внутри подкладки пальто.

— В Кодексе говорится что-нибудь о том, что у Люцифера есть семья?

Касабян одаривает меня любопытной ухмылкой.

— Типа, есть ли миссис Люцифер?

— Ага. Или дети.

— Не то, чтобы я когда-либо встречал упоминание, но Кодексом не так-то просто пользоваться. Он весь состоит из историй и аллюзий, а не является презентацией PowerPoint. Но если хочешь, я могу поискать. Конечно, Люцифер с момента Падения трахался на земле напропалую, так что, скорее всего, у него есть целая куча отпрысков, зарабатывающих на хлеб в качестве полководцев и священников. Хочешь потрахаться с Антихристом?

Я качаю головой и иду в ванную. Осматриваю себя в зеркало, чтобы убедиться, что выгляжу презентабельно, и что оружия не видно.

— Нет. Просто ещё одна мелочь. Собираюсь пойти прокатиться.

Я закрываю дверь, когда Касабян говорит:

— Можешь представить его в роли отца?

— Хм. Нет.

— Он такой придурок, что девяносто девять процентов времени это было бы пыткой, но, слушай, родительское собрание было бы прикольным. — Маленький Бобби забрал у половины класса деньги на обед. — Только у половины?

Я киваю ему.

— Раздобуду сигарет.

На севере Ла-Брея стоянка старинных автомобилей. Впереди большой стеклянный шоурум. На стоянке полно классики, а прямо за углом сервис-центр. Машины выезжают со стоянки, сразу сворачивают направо и паркуются в два ряда у гаража, пока не выезжает другая машина. В такой ситуации всё сводится к шоппингу и слаженности. Я не люблю ни «Ти-Бёрды», ни «Корветы». Однако, когда механик паркует вторым рядом красный GTO ’67[225], я начинаю переходить улицу.

Я бормочу небольшое демонское заклинание. Вдоль стены гаража сложены ждущие вывоза мусора коробки. Пропитанный маслом и бензином картон быстро разгорается. Чтобы очистить гараж, работникам требуется около тридцати секунд, некоторые тупо таращатся, другие сбивают пламя огнетушителями.

В тот момент, когда они оказываются снаружи, я уже за рулём GTO, нож воткнут в замок зажигания, а восьмицилиндровый V-образный двигатель рычит как Тираннозавр Рекс. Я вывожу зверя на проезжую часть и сворачиваю за угол, пока на улицу выползает белый дым от догорающего огня.

Я выруливаю на Голливудскую автостраду, направляясь на север, в сторону Бербанка. На моём телефоне 3 часа дня. Может, следует позвонить Бриджит? Весьма вероятно, что она вместе с Ричи на студии, так что я решаю обождать.

Это не долгая поездка. Мне немного жаль, когда я вижу съезд к студии. Секунду я думаю, может, не сворачивать. Просто нажать на газ и направиться на север, пока некуда будет дальше ехать. Что первое меня остановит: лось, нефтепровод или ледник? Я сидел бы на берегу Северного Ледовитого океана, и пусть бы меня в моём иглу GTO заваливало снегом. Свернуться калачиком на заднем сиденье, настроить радио на новостную станцию, и слушать до скончания времён.

У ворот студии пост охраны. Когда я подъезжаю, из сторожки высовывается устало выглядящий парень в синей форме охранника.

— Клёвая тачка. У нас на стоянке теперь не так много V8. Всё больше гибриды с колхозным тюнингом.

— Через двадцать лет Лос-Анджелес окажется под водой[226]. Как американец, полагаю, я должен внести свой посильный вклад.

Он сверлит меня взглядом, прежде чем решить, что я шучу. Берёт со стены своей хибары планшет.

— Имя?

Я понятия не имею, какое имя назвали парню Ричи или Люцифер.

— Старк.

Охранник просматривает список и кивает. Он протягивает мне пластиковой парковочное разрешение размером с книгу в твёрдом переплёте.

— Держите это на виду на приборной панели.

Он достаёт с обратной стороны планшета белую бумажную карту студии и протягивает мне, указывая ручкой на ориентиры.

— Следуйте по объездной дороге вдоль края студии. Нужный вам съёмочный павильон находится в самом конце. Рядом несколько бунгало продюсеров. Там можете припарковаться.

— Спасибо.

— Похоже, там идёт какая-то адская съёмка.

— Так и было задумано.

Я следую по объездной дороге вдоль внешней границы территории. Слева от меня автострада. Со стороны студии вилочные погрузчики и потные парни возводят леса снаружи съёмочных павильонов. Мимо них на гольф-карах проезжают мужчины и женщины в брюках цвета хаки и рубашках на пуговицах. Съёмочные павильоны похожи на эллинги для дирижаблей, огромные горбатые ангары из гофрированного железа с громадными постерами новых релизов студии. В этом месте столько же гламура, сколько в стоматологической хирургии.

Я паркую автомобиль у бунгало, вытаскиваю нож из замка зажигания и сую обратно внутрь пальто.

Съёмочный павильон через дорогу. Снаружи сотни людей разгружают грузовики, объясняют другим людям, как разгружать грузовики или сидят в грузовиках, ожидая, пока их разгрузят. Ричи и Люцифер на краю этого хаоса, Ричи указывает на какие-то бумаги, а затем на площадку, где они возводят что-то огромное. Старухи в богато украшенных одеждах разносят ладан среди рабочих. Другие ходят вдоль периметра с бутылками в обеих руках. Из одной они окропляют землю священным маслом. Из другой тем, что пахнет как кровь животных.

Ричи машет мне рукой. Когда я подхожу, кивает на машину.

— Красавица. Давно она у тебя?

— Плюс-минус полчаса.

— Знаешь, если будешь всё время оставлять окна опущенными, обивка выгорит на солнце.

— Ничего страшного. Я вожу машины только один раз.

Ричи переводит взгляд с меня на машину и обратно. Ему потребовалась минута, но в конце концов до него дошло.

— Я понял.

— Хочешь, оставь её себе. Она едет как мечта. Ключей нет, но уверен, что кто-нибудь здесь сможет перебить VIN и вставить новый замок зажигания.

Люцифер наблюдает, как старухи выписывают круги. Взгляд Ричи падает на мою талию. Он замечает пистолет и улыбается.

— Ты когда-нибудь раньше бывал на съёмочной площадке?

— Не припомню, вроде нет.

— Тогда тебе должно быть довольно интересно.

— Ладно.

— Позволь устроить тебе экскурсию. Сначала мы снимаем все сцены в раю, это то, что строится прямо сейчас. Полагаю, тебе лучше поверить мне на слово, потому что ты лучше знаком с другим местом.

— В раю лучше климат, зато в аду лучше компания.

— Кто это сказал?

— Марк Твен. Или Джим Моррисон. Или Сталин. Кто-то из них.

Люцифер поворачивается ко мне.

— Давно ты начал цитировать Твена?

— Это было печенье с предсказанием. Я запомнил цитату.

Люцифер делает паузу и смотрит на Ричи.

— Саймон, позволь мне показать Джеймсу окрестности. Нам нужно обсудить кое-какие рабочие моменты.

— Да, очень нужно.

— Отлично. Рад был повидаться. Зайди попрощаться перед отъездом. Мне всё ещё хочется расспросить тебя о жизни в жаркой стране внизу.

— Прежде чем уйдёшь, хочу вас обоих кое о чём спросить. В чём конкретно в данный момент заключается моя работа? Я здесь целый день каждый день, пока вы снимаете? Как это будет выглядеть?

Ричи качает головой.

— Ты не нужен нам всё время. Мистер Макхит не каждый день будет на съёмочной площадке. Если только он не захочет тебя видеть, тебе не обязательно находиться здесь всё время. Уверен, ты заметил, что мы привезли целый самолёт китайских ведьм ню-ву в качестве особой охраны. Злые старые суки, но они знают трюки и чары старее, чем мир. Вещи, о которых большинство местных талантов даже никогда не слышали.

— Я здесь хорошо защищён, — говорит Люцифер. — В основном, ты мне нужен всё время, когда я на публике, а не в отеле или на площадке.

— Может, когда ты не здесь, тебе следует оставаться в отеле. Я имею в виду, что ты практически королевская особа. Люди могут сами приходить к тебе.

— Учитывая ту драму после вечеринки, мне необходимо светиться на публике. Не хочу, чтобы люди считали меня Говардом Хьюзом[227].

— Ладно. Просто выбирай с умом, когда и где.

Ричи смотрит на часы и с кислой миной оглядывается по сторонам.

— Вы двое, развлекайтесь. А мне нужно найти кое-кого и узнать, не могут ли эти чёртовы парни из профсоюза ещё медленнее разгружать мои грёбаные грузовики.

Люцифер направляется к павильону, и я следую за ним внутрь. Райские декорации в значительной степени ещё схематичны, но всё равно впечатляют. Пол из фальшивого мрамора выложен сложными звёздными узорами. Золотой сводчатый потолок инкрустирован драгоценными камнями и слабо переливающимися огнями. В центре фальшивого зала находится трон, украшенный причудливыми небесными, животными и растительными фигурами.

— Так вот как это выглядит? — спрашиваю я.

— Ни в малейшей степени. Но для целей фильма это поразительно точно.

— Ты доверяешь охрану Ричи и его импортным Золотым девочкам[228]?

— Саймон знает, что делает. Он долгое время защищает себя и своих звёзд. И он знает, что на кону его душа.

Я следую за ним, пока мы обходим недра павильона.

— Ему когда-нибудь доводилось защищать кого-нибудь от Бродячих?

Люцифер поднимает брови.

— Здесь зомби?

— Вчера вечером. Трое ввалились в «Бамбуковый дом кукол». Хуже всего то, что одним из них был Спенсер Чёрч, парень, о котором я слышал на твоей вечеринке, и о котором наводил справки. Рискну предположить, что это не случайное совпадение. Что означает не только то, что у нас есть Бродячие, но и что кто-то ими управляет.

— Подобная ситуация прямо сейчас может оказать очень дурную услугу. Если происходит что-то экстраординарное, пока я в городе, то, в конечном счёте, обвинят в этом меня.

— Тогда найми меня заняться ими. Возьми то, что платил мне до сих пор, добавь бонус, и я найду и избавлюсь от них за тебя.

— Ты убил троих?

— На самом деле, я убрал только одного. Остальных двоих убил друг.

— Может, мне нужно нанять твоего друга.

— Ричи это не понравится.

— Почему?

— Это была Бриджит. Оказывается, начинающая актриса и порнуха — это она всё играет в Кларка Кента[229]. Остальное время она квалифицированная убийца Бродячих.

Люцифер кивает.

— Я заметил, что вы двое подружились на вечеринке. Когда вы не убивали вместе зомби, вы же не занимались ничем безрассудным и глупым, не так ли?

— Когда это я так поступал?

— Не советую делать Саймона своим врагом. У него много ресурсов и скверный характер. Здесь на студии повсюду зарыты тела, и он несёт ответственность за изрядную их часть.

— Не волнуйся. Никто не несётся в Вегас на свадьбу с Элвисом[230].

— Хоть раз включи башку. Помни, ты всё ещё работаешь на меня.

— По поводу этого. Что на самом деле происходит? Зачем ты нанял меня для этой работы? Есть что-то, о чём я должен знать? Или я всё ещё твой научный проект, как Иисус в пустыне[231]?

— Искушения — это скучно. Я играл в эту игру только с этим парнем и несколькими наиболее раздражающими святыми. Почитай Книгу Иова. Одной из моих обязанностей было испытывать для Отца самоуверенных смертных, но все очень кстати об этом позабыли.

— Это то, что собирается исправить этот фильм.

— Помимо прочего. Я рано понял, что искушать людей, нет необходимости. Как поётся в той песне? «Я жду своего братана, двадцать шесть баксов в руке…»[232]. То, что у меня есть, лучше крэка, героина, денег или любви. Мне нет необходимости это продавать. Люди приходят ко мне покупать.

— И что же ты продаёшь?

— То же, что и Отец. Надежду. На лучшую жизнь. На светлое будущее.

— Только обратная сторона твоих сделок довольно неприятная.

— Я могу сделать твои мечты реальностью здесь и сейчас, или можешь задержать дыхание, трижды ударить каблуками и надеяться, что, когда умрёшь, будут сплошные круизные лайнеры и сэндвичи. Это на сто процентов твой выбор.

— А что насчёт мира? Как насчёт войн, голода и СПИДа? Наблюдать за гибелью миллионов людей для тебя, наверное, это как двойной сеанс Братьев Маркс[233].

— «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это»[234]. Это Отец говорит о Себе, не обо мне. И я никогда не начинал войн, за исключением той, которую проиграл Ему.

— Довольно трудно в это поверить.

— Я не говорю, что я невинен, но на земле я никогда напрямую не провоцировал и не стрелял со злости.

— То есть, значит, это только мы.

Когда мы спускаемся по короткой лестнице на нижний уровень павильона, Люцифер толкает меня плечом. Я оступаюсь и едва не падаю.

— Какого хрена это было?

— Вот что я делаю. Слегка подталкиваю. Это предел моих обширных полномочий в делах человечества. Я слегка подталкиваю. Я пинаюсь. Я нашёптываю.

— За твоими подталкиваниями стоит чуть больше, чем когда это делают гражданские.

— Верно. Но, как я уже сказал, это всегда твой выбор. Это единственное правило, которое я никогда не нарушал. В ваших старых сказках я всегда обманываю или жульничаю с людьми, но это как раз то, что я отказываюсь делать. Жульничать с вами было бы признанием слабости. Я никогда не доставлю Отцу такого удовольствия.

Наступает короткое молчание.

— Когда ты решил податься в лояльную оппозицию? Общепринятая мораль — не твоя сильная сторона, — спрашивает Люцифер.

— Ничего подобного. Это просто то, что сказал кое-кто.

— Дай, предположу. «Почему ты работаешь на Лукавого?»

— Что-то типа того.

— И что же ты ответил.

— Что должен тебе денег.

— Вот о чём я и говорю. Ты сделал свободный выбор и заключил со мной сделку. Но, в отличие от некоторых людей, ты решил оплатить долг. Тебе не приходило в голову, что принятие ответственности за свои поступки само по себе является нравственным поступком? Несомненно, это делает тебя лучшим человеком, чем дураки вроде Ричи, которые полагают, что могут заключить сделку и спланировать свой выход из чего угодно.

— Как думаешь, сколько человеческих женщин ты трахнул за прошедшие годы?

— Это похоже на тебя прежнего. Как всегда, тактичный.

Дерьмо. Я не собирался это сболтнуть.

— Забудь. Так как насчёт того, чтобы дать мне работу по Бродячим? Между мной и Бриджит, мы можем быстро зачистить твою проблему с зетами и зотами.

— Тебе не следует больше видеться с Бриджит, даже по работе.

— Знаю, но собираюсь это сделать. Дай нам что-нибудь, чтобы скоротать время. Возможно, это убережёт нас от занятия чем-нибудь безрассудным и глупым.

— Я подумаю насчёт этого.

Снаружи раздаётся сигнал тревоги. Не сигнал. Это похоже на визг одновременно заблокированных пятидесяти комплектов тормозов грузовика. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это людские голоса, которые сплелись в ужасающий звериный вой. Старые китайские ведьмы вопят и бегут, направляясь к одной точке периметра павильона, где они разбрызгали масло и кровь. Солнце отражается от поднятых ножей и белых знамён, на которых нацарапаны древние заклинания.

Ричи врывается в павильон и бросается прямо к нам. Крупный мужчина; он больше, чем когда либо, напоминает бывшего полицейского. Не говоря ни слова, он одной рукой обнимает Люцифера за плечи и наполовину тащит, наполовину толкает его к задней части павильона. Я присоединяюсь с другой стороны и заталкиваю их в небольшой кабинет в конце. Ричи пинает ногой кресло у дальней стены, открывая бегущую по шву между двумя панелями едва заметную трещину. Он хлопает внутренней стороной запястья по точке на полпути вверх по стене, и она открывается. Ричи втаскивает Люцифера внутрь. Я следую за ними, и Ричи захлопывает дверь.

Ричи, тяжело дыша и согнувшись, выдыхает свои слова.

— Здесь ты будешь в безопасности.

Люцифер медленно поворачивается по кругу. Удобные кресла. Стойка с двадцатилитровыми флягами с водой. Пакеты с сушёной едой. Две большие надувные кровати. Шкаф у дальней стенки с надписью «МЕДИКАМЕНТЫ». Я открываю его. Шкаф разделён на два высоких вертикальных отделения. В левой части достаточно лекарств и медицинского хлама, чтобы открыть собственную больницу. Правая часть вся заполнена оружием. В основном роскошным железом из боевиков. Автоматические Хекклер-Кохи, Беретты, Дезерт Иглы. На дне шкафа тридцатисантиметровая стопка боеприпасов.

— Блин, со всем этим барахлом можно неплохо провести уикенд в Вегасе, — говорю я, но никто не подхватывает.

Люцифер кивает. Ричи плюхается в офисное кресло напротив набора видеомониторов.

— Саймон, никогда не думал, что ты из поклонников комнат страха.

— Тебя не было здесь во время бунта в 92-м. Голливуд напоминал Дрезден после бомбёжки. Мы всё ждали, что толпа зайдёт так далеко на север, но у них не вышло. К счастью для нас. Тогда наша охрана состояла из ворот, нескольких полицейских не на дежурстве и новой системы пожаротушения. Всё, от чего мы были защищены, это от мелких воришек и курящих в уборной людей. Я поклялся, что больше такого никогда не повторится.

— Молодец, — говорит Люцифер. — Мне нравятся ответственные тру́сы.

Ричи щёлкает тумблером на консоли, и все видеоэкраны оживают, давая обзор на 360 градусов снаружи и внутри павильона. Ведьмы на центральном экране. Они занимаются рукоприкладством по отношению к тому, кто выглядит почти как человек, но не совсем. Слишком длинные руки и ноги. Слишком плоский череп. Сквозь толпу проталкиваются охранники в форме, надевают на Таящегося наручники и уводят его под конвоем. Старухи продолжают кричать и хлопать его по плечам, когда он проходит мимо.

Спустя пару минут на пульте чирикает телефон. Ричи снимает трубку.

— Да? Уверены? Отведите его в одну из этих специальных камер внизу. Никто не должен туда входить или выходить, пока я не приду.

Он поворачивается в кресле и улыбается нам.

— Похоже, ложная тревога. Подсобный рабочий из Таящихся, один из водяных, которых мы держим под рукой, чтобы чистить трубы, решил, что хочет поближе взглянуть на съёмочную площадку и пересёк защитный круг старух. Мы допросим его и скорее всего отпустим с предупреждением.

— По крайней мере, ты знаешь, что не зря потратил деньги на старушек, — говорит Люцифер.

— Что мешает магу или кому-нибудь из твоих ведьм подойди к двери и забросить сюда чары? — cпрашиваю я.

Ричи качает головой.

— Комната защищена от внешних заклинаний. Мы как феомонная ловушка для тараканов. Магия выходит наружу, но не проникает внутрь.

— Что делает нас тараканами, — говорит Люцифер.

— Полагаю, да, — отвечает Ричи.

— По крайней мере, они выжили.

— Мы здесь закончили, или нам нужно показать разрешение учителю? — подаю я голос.

Ричи кивает на пистолет у меня на бедре.

— Притормози. Не все из нас обвешаны пушками, как ты.

— Вот почему я ношу его с собой. Так мне не придётся при каждом пуке пикси тащить нашего босса в Форт-Нокс[235].

— Парни, зачехлите свои члены, — говорит Люцифер. — Всё прошло гладко. Все сделали свою работу, и не пришлось ни в кого стрелять. Если только вам не нужно, чтобы чувствовать себя полезным, приделать кому-нибудь крылышки.

Он смотрит на меня. Я смотрю на Ричи.

— Интересно, устоит твоя комната, если в неё постучатся несколько Бродячих? Она звуконепроницаема?

Глаза Ричи расширяются.

— Зомби? На вечеринке их не было. Ты видел зомби на улицах?

— Менее, чем в квартале от Голливудского бульвара. Просто несколько шамблеров[236], так что не ссы. Мистер Макхит нанимает меня найти и уничтожить весь хоровой кружок, верно?

— Поглядим.

Ричи уставился на мониторы. Снаружи всё в значительной степени вернулось в норму. Старухи накладывают новый слой масла и животного пунша там, где Таящийся смазал их круг. Потные парни снова разгружают грузовики, а стоявшие до этого тут и там офисные типы быстро вернулись к тому, чтобы стоять тут и там. Ричи качает головой. Не думал, что эта новость так сильно поразит его, но он не похож на моих друзей и привык к подобному дерьму.

— У нас не было ни одного ходячего мертвеца с той поры, как я был ребёнком. Не бродили по улицам. Это длилось всего несколько дней. Предположительно, они выползли после землетрясения из старой золотой шахты в Пасадене.

— Что значит «не бродили по улицам»?

Он пожимает плечами.

— Как и любая тёмная магия, они всплывают время от времени. Но всегда остаются в ограниченном пространстве, а не двигают в «Виски Гоу-Гоу»[237].

— Когда кто-нибудь в последний раз использовал Бродячих, чтобы уладить спор?

— Последнее, о чём я слышал, это когда Регина Мааб и Кабал Эш набросились друг на друга. Не знаю, по поводу чего. Что-то, имевшее отношение к делам ещё в Старом Свете. Может из-за этого всё зашло так далеко. Ты же знаешь этих европейцев. Какие-нибудь казаки пятьсот лет назад стащили у бабушки свёклу, а они всё ещё ноют по этому поводу.

— А где сейчас Регина Мааб?

Ричи пожимает плечами.

— Исчезла. Её уже много лет никто не видел. О чём бы ни был спор, полагаю, Кабал победил.

— Эш из худу Чёрного Солнца. Думаешь, он связался с Бродячими?

— Не напрямую, но магия хаоса привлекает множество уродов. Он бы не побрезговал нанять алкоголика дэдхеда, который не в состоянии платить за квартиру. Видит Бог, их полно вокруг.

Люцифер исследует лекарства в шкафу Ричи, притворяясь, что не слушает нас.

— Готов нанять меня разобраться с этим?

Он c минуту молчит.

— Меня больше интересует, кто стрелял в нас, когда мы покидали вечеринку у Гействальдов. Найди мне что-нибудь про это.

— У тебя есть связи среди копов. Они занимаются людьми. А я монстрами.

— Кто говорит, что они не связаны?

— Найми меня, и выясним.

Он суёт в карман пузырёк с таблетками, а остальные кладёт обратно.

— Ступай поговори с Кабалом, а затем позвони мне. Тогда и решу.

— Отлично. Хочешь остаться здесь или хочешь, чтобы я прокатился с тобой обратно в отель?

— Пока останусь здесь. Ты найдёшь клан Эша в больнице Линда Виста[238]. Тебе она понравится. Она много лет как закрыта, но там до сих пор снимают фильмы и передачи. Ты попадёшь в дом Кабала через большой холодильник в морге.

— Я зайду в отель после того, как поговорю с ним.

— Сперва позвони. И прими душ и переоденься, прежде чем приехать. Вполне достаточно нюхать Кабала каждые десять или вроде того лет. И ещё.

— Ага.

— Возьми с собой своего нового партнёра. Кабал может быть сложным, но он важный человек. Может, твой друг сможет удержать тебя от пальбы в его доме.

— У неё тоже есть пистолет, так что я бы на это не рассчитывал.

Теперь у меня две задачи. Три, если разбить их на части:

Вытянуть информацию из Кабала.

Убивать Бродячих, зетов, лакун и прочую дрянь.

Получить оплату. Эта — моя собственная, и о ней следует позаботиться в первую очередь.

Я не в том настроении, чтобы тратить время на мартышек на входе, так что прохожу сквозь тень и выхожу на территории Стражи. Один из охранников на воротах видит меня и начинает что-то вопить в рацию. Я дружески машу ему рукой и направляюсь внутрь. Может, ты и быстро жмёшь кнопки, но в этом году не рассчитывай на повышение, приятель.

От тёплого желеобразного худу-барьера в дверях склада у меня каждый раз мурашки по коже. За ту секунду, что требуется, чтобы пройти сквозь него, возникает ощущение, будто вас похитили для съёмок в немецком фетиш-видео с овсянкой.

Люди видели меня здесь раньше, так что никто и глазом не моргнул, когда я проник внутрь. Я иду так, словно направляюсь на встречу в один из кабинетов на другом конце здания. И это тоже у меня почти получилось.

Со всех сторон меня окружает толпа дежурных Стражи. Они целятся в меня из пистолетов, и настроены решительно, но слишком дисциплинированы, чтобы начать палить. В отряд входит маршал Джулия, та новенькая из дома Спрингхила. Я подхожу к ней. Её сердцебиение учащается, но я сохраняю между нами достаточную дистанцию, чтобы она не слишком дёргалась и не начала стрелять.

— Рад вас видеть, маршал. Они уже дали вам взглянуть на какие-нибудь трупы, или мальчики всё ещё заставляют носить им кофе и играть в пьяные игры старшеклассников, потому что крутые парни думают, что блевать весело, и только сосунки умирают от алкогольного отравления?

— Старк, почему ты не можешь войти в здание, как нормальный человек? Это бы упростило всем жизнь.

— Моя жизнь проста, а с каждой минутой становится ещё проще. Никогда не задумывалась, мужчин они здесь изводят так же, как женщин?

— Ты вторгся на запретную федеральную территорию. Если хочешь, чтобы тебя арестовали, почему бы сперва не пойти не совершить что-нибудь интересное?

— Я платный консультант этой организации, который срезал путь. Меа кульпа[239]. Позовите сюда Уэллса, и он может написать какую-нибудь гадость в моём личном деле.

— У тебя нет личного дела, потому что ты не личность.

Это Уэллс. Он позади меня.

— Ты существо. И близко не то же самое, что человек.

— Почему бы твоей команде не опустить пистолеты? У меня к тебе деловое предложение.

— Забавно, потому что у меня тоже есть для тебя деловое предложение.

Он появляется в поле зрения и останавливается передо мной. Выглядит усталым. Словно последними ночами часто работал. Жестом велит джентльменам опустить оружие.

— Всё в порядке. Возвращайтесь к своим занятиям.

Он бросает взгляд на маршала Джулию, как та убирает пистолет в кобуру и уходит.

— Не разговаривай с моими людьми так, словно знаком с ними. Особенно с новичками. Это сбивает их с толку. Это заставляет их думать, что ты на нашей стороне.

— Я и есть на вашей стороне, когда мне платят. Я делал всё, о чём ты меня просил.

— Как и моя собака, когда я ей говорю. Она делает трюк и получает печенье, как и ты.

— Ты вычитаешь из этого налоги и социальное страхование? Сколько печенья ей стоит это в месяц?

Уэллс направляется к краю склада. Я следую за ним. У стены сложены серые пластиковые упаковочные ящики, помеченные ромбовидными предупреждающими наклейками о химикатах. Он присаживается на один из них и смотрит на часы.

— Ты сказал, что хочешь о чём-то поговорить со мной.

— Ага. О Бродягах с Высоких Равнин и о том, что вы хотите, чтобы я с ними сделал.

— В Лос-Анджелесе? Невозможно. Я бы слышал об этом.

— Ты так думал. Забавно, что ты не в курсе. Я полагал, что у вас есть какой-то сверхпроизводительный радар, который отслеживает нас, магических типов. Или это была очередная байка Стражи?

— Это всё так. Я знаю, куда ты идёшь, с кем ты идёшь, и что ты делаешь.

— Тогда почему ты не знаешь о мертвецах, забредших в «Бамбуковый дом кукол» за суши из людей?

— Невозможно. Я бы слышал об этом, и мы были бы начеку.

— Похоже, всемогущество уже не то, что раньше. Но я могу исправить это для вас. Я уже убил троих Бродячих. Дай мне контракт, и я доберусь до остальных. Их, скорее всего, очень много, там что я мне должны заплатить за сверхурочную работу.

Уэллс хмурится. Он оглядывается по сторонам, словно кого-то ждёт.

— Если ты убил троих, то где тела?

— Одна подруга избавилась от них за меня.

— И куда эта подруга дела их?

— Я не спрашивал. У неё есть люди, которые знают, как избавиться от пожирателей людей.

— Минуту назад ты работал с одним человеком, а теперь это уже люди. Сколько точно людей?

— Не могу сказать.

Он устало вздыхает и трёт глаза.

— Итак, ты позволяешь кому-то, кого я не знаю, звать людей, которых ты не знаешь, чтобы забрать останки нескольких самых опасных из ходящих по земле существ. И ты хочешь, чтобы я нанял тебя перебить всё стадо. Как думаешь, сколько ещё осталось? Один? Дюжина? Пятьдесят? Как ты собираешься поступить с этими телами? Возможно, друзья твоей подруги могли бы отвезти их на фермерский рынок и продавать кости туристам. Вы можете организовать кооператив. Делать браслеты дружбы и ветряные колокольчики, и делить прибыль.

— Заместитель Дог[240], позвольте вас кое о чём спросить. Если Стража не занята Бродячими, то что не даёт вам спать по ночам?

Его хмурый взгляд переходит в улыбку, и снова сменяется хмурым взглядом.

— Скоро всё изменится. В этом городе и за его пределами. Далеко за его пределами.

— Что? Собираешься устроить облаву на всех хипстеров Долины, устраивающих свингерские вечеринки с привидениями? Скажи, нужно пользоваться презервативами с существами из эктоплазмы? Всегда интересовал этот вопрос.

— Как там твой кинобизнес? Уже подружился со звёздами? Возможно, твой новый лучший друг сможет подобрать тебе агента и роль в своём фильме, тогда сможешь всё это бросить.

— В чём дело? Ревнуешь к Люциферу? Не сердись, детка. Ты же знаешь, что это не было эксклюзивным соглашением. Мы договорились, что можем встречаться с другими людьми.

— Я пытался дать тебе кредит доверия. Думал, что твоё сквернословие и дерьмовое поведение являлись частью посттравматического стрессового расстройства из-за возвращения за землю. Теперь я задаюсь вопросом, на чьей стороне ты на самом деле? Света или тьмы?

— Почему ты можешь говорить «дерьмо», когда злишься, а на меня из-за этого начинают кричать?

Двое людей Уэллса в чёрном вкатывают на металлической тележке хрустальный шар размером с «Фольксваген Жук». Внутри шара едва различимы смутные очертания демона, когда тот бьётся о стенки.

— Почему ты работаешь на такое животное, как Люцифер?

Я качаю головой.

— Сегодня у меня один раз уже был этот разговор, и я не собираюсь заводить его снова с тобой.

— Я собираюсь тебе кое-что сказать, а затем кое о чём спросить. Я хочу, чтобы ты внимательно выслушал и то, и другое, как будто от этого зависит твоё будущее, потому что так оно и есть.

— Тогда говори.

— В соответствии с положениями Патриотического Акта США[241], Министерство внутренней безопасности объявило Люцифера незаконным иностранным боевиком, а также подозреваемым в ряде террористических актов по всему миру. У меня федеральный ордер на его арест. Ты поможешь мне вручить ордер.

— Я?

— Я понимаю, что это ситуация, связанная с повышенным риском, и не ожидаю, что ты сделаешь это бесплатно. Работай со мной. Вручи ордер и помоги мне арестовать Люцифера. С твоим уникальным опытом и способностями, могу предложить тебе штатную должность на самом высоком государственном уровне оплаты труда.

— А сюда входит стоматология и служебная машина?

— Это разовое предложение. Можешь быть моим другом или моим врагом. Выбор за тобой.

— Это идея Аэлиты? Если ей так скучно, наймите меня отыскать то, что осталось от Кисси, и вернуть их обратно. Она может развлечься, сражаясь с ними.

— Ты вообще слушал? Это не дело Стражи. Это МВБ.

— Чушь собачья. В Лос-Анджелесе это одно и то же.

— Допустим, ты прав. Это не меняет ситуацию. Новая политика МВБ гласит, что мы больше не можем сотрудничать с сомнительными внешними подрядчиками.

— Я был прав. Это всё Аэлита.

— Имя Люцифера занесено в национальный список террористов. Который засекреченный. Твоё ещё нет, но ты будешь счастлив узнать, что твой друг Кински тоже там.

— За что?

— Мы не можем позволить падшим ангелам разгуливать по окрестностям, как не можем позволить террористам разъезжать на фургонах, забитых керосином с удобрениями[242].

— Когда я попаду в этот список?

— Всё зависит от того, друг ты мне или враг.

— Это не вы устроили нам засаду тем вечером после вечеринки?

— Это не были Маленькие Негодяи[243].

— Какое-то время я считал, что это мог быть ты, но затем вспомнил, что сказала Аэлита. Что тебе плевать на Люцифера. Его время безвозвратно ушло.

— Не пытайся думать. Тебе это не идёт.

— С тех пор я пытаюсь понять, кто был бы лучшим кандидатом. Я было подумал на Ричи — тот парень, который управляет студией. Он нанимает в службу безопасности копов не на дежурстве, и у него есть деньги, чтобы устроить собственную засаду в стиле «Апокалипсис Сегодня»[244]. Но это с самого начала был простой ответ. Поделом мне за то, что проявляю творческий подход.

— Ты всё ещё не ответил на мой вопрос.

— Я думал, что вы, народ, занимаетесь поддержанием баланса во Вселенной, а не созданием перевеса одной из сторон. Это определённо идея Аэлиты. У тебя кишка тонка мыслить столь масштабно. Итак, что она получает от этого? Более яркий ореол? Перевод с этой скалы?

— Ответь на вопрос.

— Я дал Аэлите свой ответ шесть месяцев назад. Я не принадлежу никому из вас. Давай, вноси меня в свой список.

Его губы растягиваются в лёгкой улыбке.

— Я уже набросал отчёт. Я знал, что ты не можешь разумно ответить на разумное предложение. Ты совсем как моя собака. Вполне предсказуем.

— И что теперь? На меня уже нацелены ваши снайперы? Или мы вдвоём выйдем наружу и устроим перестрелку в Тумстоуне? Если бы ты сказал мне, что мы собираемся на вечеринку, я бы захватил пистолет Дикого Билла.

— Ничего такого. Просто уходи отсюда и больше никогда не возвращайся. В своё время мы с тобой это уладим, но сейчас у взрослых есть более крупная рыба, чем ты.

Он встаёт и кому-то кивает, а затем направляется обратно в свой кабинет. Когда я оборачиваюсь, вокруг меня уже растянулись полукругом шестеро его людей. Никто не направляет на меня оружие, но вместе они выглядят как маленькие Мрачные Жнецы[245], реинкарнировавшиеся в вышибал из яппи-бара в Беверли-Хиллз.

— Признайтесь. Вы кладёте себе в мартини консервированные оливки.

Ничего. Гробовая тишина.

Возможно, Уэллс прав, и пришло время выбрать сторону. Если бы я сказал ему «да», думаете, кто-нибудь из этих мрачных хуесосов выдавил бы из себя хотя бы вежливую улыбку? Не особо на это рассчитываю. Люцифер тоже бы не рассмеялся, но, хотя бы, не потому, что морально выше этого.

Мы просто букашки на ветровом стекле Бога. Я никому не принадлежу.

Эти добрые и праведные люди сидели на своих жирных задницах и позволили Мейсону с Паркером убить Элис, а меня отправить в ад. А затем дали ему выкрутиться. Может я прежде и не был хорошим парнем, но я любил кого-то и не был разбит на миллион маленьких кусочков. Я не был так пуст и мёртв внутри, как оболочка саранчи.

Я знаю, на чьей я стороне.

На своей.

Я выхожу наружу и покидаю это место через главные ворота, педики Уэллса тянутся за мной вереницей чёрных утят.

Телефон звонит четыре раза. Я уже собираюсь вешать трубку, когда она отвечает.

— Эй. Чем занята?

— Ничем особенным. Читаю сценарий «Несущего свет», пытаюсь выучить свои реплики. Как думаешь, что можно сказать о мире, в котором у меня меньше слов в роли Евы, чем когда я снимаюсь в порнофильмах?

— Не хочешь пойти поговорить с парнем, у которого репутация того, кто использует Бродячих для своих грязных делишек?

— Бродячих?

— Зетов. Големов. Тех вчерашних трупаков.

— А. Ты имеешь в виду, праздни[246].

— В слове «зет» меньше слогов, так что я выиграл. Хочешь встретиться с этим парнем?

— Кто он?

— Кабал Эш.

Она выдаёт что-то по-чешски. Я не понимаю, но не думаю, что это радостный возглас.

— Конечно.

— Ты где?

— У Саймона. А ты где?

— В «Макс Оверлоуд». Могу взять машину и подобрать тебя.

— Нет уж, спасибо. Саймон поведал мне о тебе и машинах. Я за тобой заеду.

— Ладно. Не забудь захватить ту игрушку, которую собиралась мне показать. Выдёргиватель костей из Бродячих.

— А! Я ждала, что ты скажешь что-нибудь сексуальное. На мгновение мне показалось, что всё, что ты помнишь о том вечере, это дела снаружи бара.

— Я помню и дела внутри бара. Всегда помнишь, как потерял девственность.

— Славный мальчик. Увидимся через полчаса.

— Я буду снаружи.

Когда я выключаю телефон, Касабян поднимает глаза. Пока я болтал, он притворялся, что работает.

— Это ведь была она?

— Кто?

— Не умничай. Поднимись с ней сюда, когда она приедет.

— Может, в следующей жизни.

— Пусть она хотя бы подпишет вот это.

Он протягивает пару DVD-дисков, которые прятал на столе.

— Я нашёл парочку её фильмов с тех времён, когда бутлегерствовал дисками, чтобы сводить концы с концами.

— Бедолага. Был вынужден тырить порнуху.

— Эй, то были не американские версии. Сплошные европейские. В формате PAL. Неверный код региона. Переформатируя их, я выполнял общественно полезную работу.

— Для озабоченных стариков и тупоголовых подростков.

— А кому, как не им, нужна помощь?

— Я не приведу её сюда. Но попрошу подписать твои диски.

— Попроси написать «для Олдоса».

— Уверен, что не хочешь «для Альфредо Гарсиа»?

— Пошёл ты. Это старинное семейное имя.

— Это будет нашим маленьким секретом.

— Дважды пошёл на. Я не приму оскорблений от того, кого называют Сэндмен Слимом. Звучит как название диетического коктейля с рогипнолом.

Я смотрю, как он сидит на столе, положив маленькие ножки на клавиатуру. Он хмурится мне в ответ, дерзкая голова на хвалёном скейтборде.

Ненавижу, когда Касабян прав. Я беру DVD-диски и кладу в сумку «Макс Оверлоуд».

— Ты жестокий человек, ты знаешь это, Олдос?

— Мне было бы насрать, если бы ты не сбегал с любовью моей жизни.

— Любовью этой недели.

— Это само собой.

Бриджит заезжает за мной на совершенно новеньком бледно-голубом «Порше Тарга». На ней джинсы и футболка, плюс кожаная куртка для защиты.

Когда я сажусь, она приветствует меня страстным поцелуем. Я целую её в ответ, но держу ухо востро. Должен признаться, что после Люцифера и Уэллса мне уже кажется, что надо мной кружат чёрные вертолёты[247]. Ричи, похоже, из тех помешанных на контроле, кто вполне может следить за Бриджит. Или это может быть Стража. Ричи я могу растереть в дроблёную пшеницу или превратить в наградной кубок по боулингу, но, если Уэллсу попадёт вожжа под хвост, мир довольно быстро превратится в отстой.

Бриджит стирает большим пальцем помаду с моей нижней губы. Возможно, цыгане все-таки медиумы, потому что она говорит: «Расслабься. Никто не следит. Ты не единственный, кто обучен искать такие вещи».

— Принял к сведению.

— Куда мы едем?

Я зачитываю ей с телефона адрес больницы на Саут-Сен-Луис. Она вбивает его на приборной панели, и мы выдвигаемся. Я всегда считал, что эти коробки — для лузеров, но они показывают нам быстрый прямой маршрут сквозь траффик. Я мысленно делаю пометку в будущем угонять машины только с этими коробками.

Через дорогу от Линда Виста припаркованы фургоны телевидения. Можно в этом городе проехать хотя бы десять минут и не встретить какого-нибудь идиота, бегущего по улице в оснастке «Стедикам»[248], словно с гигантским робочленом наперевес? Надеюсь, в больнице есть призраки, потому что, когда режиссёр заставляет кинооператора увеличить изображение действительно интересного кровавого пятна на полу, он получает поздний рождественский сюрприз-визит от хозяина этой крови.

— Раз они снимают, там будет охрана. «Как мы проникнем внутрь?» — спрашивает спутница.

— Я нашёл онлайн-план этого места. Можем воспользоваться моим трюком для попадания в определённые места, не пользуясь дверьми. Но ты не должна задавать никаких вопросов.

— Теперь ты просто обязан мне его показать.

Мы переходим улицу, тыча пальцами в здание, словно парочка туристов. Я велю Бриджит делать снимки на телефон, пока ищу укромные тени. Мы находим нужную у старого въезда для машин скорой помощи.

— Возьми меня за руку и не отпускай, пока не окажемся внутри.

— Хорошо.

Она немного сопротивляется, когда я тащу её в тень. А затем снова, когда вытаскиваю её из Комнаты через Дверь Неуёмного Жара.

— Что это было за место?

— Что я сказал насчёт вопросов?

— Ты бука.

— Это точно.

Мы по плану идём в заднюю часть больницы, обходя то место, где работает съёмочная группа. В боковом зале свет, камеры ведут съемку в широком центральном коридоре. Режиссёр кричит: «Мотор!». Визжит женщина. Стонут голоса. Мимо пробегает окровавленная медсестра, которую преследует толпа грязных завывающих пациентов. Ебать-копать! Они снимают фильм про зомби.

Ещё поворот, и мы в морге. Белые кафельные стены в грязных разводах и трещинах. У одной стены стоит разбитая каталка. Кто-то вспорол ножом обивку и разбросал её по полу, как белые перекати-поле. Не хочу знать, что находится внутри выдвижных холодильников в стенах.

Мы направляемся в большую морозильную камеру. Она внутри тёмная и — сюрприз-сюрприз — свет не работает. Только я пытаюсь придумать какое-нибудь худу, которое даёт свет, ничего не взрывая, как становится светло. Бриджит включила маленький светодиодный фонарик, который лежал у неё в кармане.

— Что мы ищем? — интересуется она.

— Не мы. Я. Если только кто-нибудь не оставит дверь открытой, тебе нужно быть Саб Роза, чтобы это обнаружить.

Я ощупываю одну стену, затем другую. Это находится между швами, идущими вдоль одного ряда плитки. Стена бесшумно распахивается.

Бриджит воркует.

— Я люблю магию. Ты должен показать мне ещё.

— Думаю, до того, как это закончится, ты ещё насмотришься.

Дверь за нами захлопывается, и мы оказываемся в низком каменном коридоре. Жёлтый свет очерчивает занавес впереди. Я прохожу первым и придерживаю его для Бриджит.

Кабал понимает толк в шике Саб Роза. Это место ещё дерьмовее лачуги Спрингхила. Напоминает дом месяца в «Лучшие дома и монстры». Тёмные каменные стены. Огромный камин с железными подставками для дров размером с парковочные счётчики. Мебель сделана из старого заляпанного красного дерева. Большая часть лака с подлокотников кресел стёрлась, и они покрыты разводами воды, битым стеклом и ожогами от сигарет. Все поверхности комнаты усеяны недоеденной едой и пустыми бутылками из-под спиртного. На стенах висят гобелены с охотничьими партиями и военными сценами. На одном всадники с ятаганами кромсают деревню с женщинами и детьми. Мужчины уже мертвы и брошены в костёр в правом нижнем углу гобелена. Кабал добивался сходства с Владом Цепешом[249], но в итоге у него получилась обложка альбома «Слэйер»[250].

Косима — то ли сестра Кабала, то ли жена, то ли и то и другое — проходит через занавес, который тянется по всей длине одной из стен. На занавесе изображено колесо Чёрного Солнца. Древний хардкорный худу, которое, по общему мнению, даёт тёмным мистикам власть над материальным миром. Нацисты обожали колесо Солнца. Конечно, в их случае всё сработало не так хорошо, может, они забыли воткнуть его в розетку или что-то в этом роде.

— Ты не можешь просто войти сюда без приглашения. Кабалу это не понравится. — вещает Косима.

— Мы познакомились на вечеринке у Гействальдов.

— Я знаю, кто ты, и ему всё равно это не понравится.

— Мне не нравится, что пришлось сюда приходить, и ещё меньше, что придётся отсюда выходить, так что можешь сообщить ему, что я здесь, или это сделаю я.

Косима оглядывает Бриджит с ног до головы и возвращается за занавес. Мы идём следом.

Следующая комната похожа на ту, которую мы только что покинули, но мебель гораздо удобнее. Плюшевые диваны, удобные кресла и подушки на полу. По всему помещению в полной отключке валяется дюжина человек, некоторые одеты, другие — нет. Похоже, отрывались по полной. Интересно, что они праздновали?

Кабал выходит из двери, которая выглядит так, будто её стащили из чулана Люцифера. На нём немного похожий на рясу чёрный запятнанный халат до пола. Он выглядит тощим в своих лохмотьях и чище, чем был у Гействальдов, но всё равно пахнет так, словно в качестве лосьона после бриться использует нечистоты. В одной руке он держит полупустую бутылку вина. Кабал улыбается, демонстрируя большие жёлтые зубы, и протягивает руку. Он знает, что я не горю желанием её пожимать. Я уже встречал таких парней. Они все анализируют. Пожму руку? Не разозлюсь ли, когда он отпустит глупую шутку в мой адрес, и не расплачусь ли, когда оскорбит меня? Альфа-самцовая хрень. Но я не могу слишком злиться. Я и сам много раз так делал. Трясу его руку так, словно мы только что купили Манхэттен за горсть M&M и блок «Лаки Страйк».

Кабал приглашает нас вернуться в другую комнату, подальше от его храпящих гостей. Он спотыкается и шатается, стараясь перешагивать через них, и едва не проливает вино на спящего в туфлях для гольфа голого парня.

Кабал указывает рукой на большой стол и опускается в кресло во главе. Мы с Бриджит садимся рядом друг с другом. Он предлагает нам бутылку.

Бриджит протягивает руку, а я качаю головой.

— Чем заслужил честь столь неожиданного, но очаровательного визита?

— Хотел спросить тебя кое о чём.

— Миленько. Люблю двадцать вопросов[251].

— Можешь перестать прикидываться пьяным. Если бы ты был пьян, я учуял это в твоём поту. Ты всего лишь отхлебнул из бутылки и прополоскал рот, чтобы дыхание пахло вином.

Он подмигивает мне.

— Умный мальчик. Перейдём сразу к делу? Нечего ходить вокруг да около, не так ли, юная леди? Не расслышал ваше имя.

— Бриджит Бардо.

— Конечно. Малышка Ричи. Простите, дорогая. Я знаю вас только по вашей работе и не узнал без члена или двух во рту. Приятно наконец увидеть вас во плоти.

— И вас.

— Не откажетесь удовлетворить моё любопытство, есть в вас хоть капля цыганской крови?

— Не откажусь. И да, есть.

— Я так и думал. Ваш народ играет просто великолепную музыку. Конечно, там, откуда я родом, вас не особо ценили. Скорее всего, всё дело в воровстве.

— Если что-нибудь пропадёт после нашего визита, отправь счёт Саймону, и я позабочусь обо всём.

Он смеётся и делает большой глоток из бутылки.

— Нравится твой нацистский занавес, — говорю я.

Кабал оборачивается в кресле и смотрит на Чёрное Солнце так, словно никогда его прежде не видел.

— А, это. Нужно создавать антураж. Клиенты ждут, чтобы было немножко страшно-страшно, когда обращаются ко мне.

— Так вот почему у тебя на стене висит вырезанная деревня?

— Он переводит взгляд на гобелен.

— К сожалению, нет. Это скорее семейный портрет. Мы не те, кто на лошадях, а те, кто в огне.

У него достаточно сильный магический барьер вокруг мыслей, так что не могу сказать, что это — грустная проклятая история или довольно эффектная ложь.

— Я хотел поговорить с тобой о Бродячих.

Кабал качает головой.

— Это разбивает мне сердце, разочаровывать тебя, но восставшие не входят в сферу моих деловых отношений. Я тружусь на более прозаичной ниве демонов и элементалей.

— Но ты ведь использовал их, не так ли? Возможно, не на регулярной основе, но как насчёт своего рода аренды с правом выкупа?

Он пожимает плечами.

— Как я уже сказал, нужно поддерживать антураж. Когда конкурент или светский выскочка переступает чётко очерченные границы моей сферы влияния, с ним будет решено быстро и настолько кардинальным образом, насколько потребуется, чтобы он послужил наглядным уроком другим со столь же безрассудными наклонностями.

— Значит, ты использовал Бродячих против своих врагов.

— Раз или два. Не стану отрицать.

— Когда это было в последний раз?

— Не могу вспомнить абсолютно чётко. Приходит старость. В наши поздние годы жизни многое из того, что было так кристально ясно в юности, становится туманным и трудным для извлечения из глубин. Хотя я и стараюсь изо всех сил сохранять видимость, боюсь, что я уже не тот человек, что был когда-то.

— По моему опыту, именно так говорят мужчины, которые остались в точности такими, какими были когда-то, в надежде отрицать это в возрасте и оправдаться этим в юности. — замечает Бриджит.

Кабал изображает короткие лёгкие аплодисменты.

— Хорошо сказано, юная леди. Заманили меня в ловушку изящной уловкой. Что, к несчастью для вас, не меняет того факта, что я на протяжении многих, многих лет не общался с восставшими, ни преднамеренно, ни неумышленно.

— Регине Мааб не легче от того, что это было давным-давно. Съеденная не перестаёт быть съеденной, а смерть не перестаёт быть смертью. — говорю я.

— Регине? Она-то здесь при чём?

— Не причём, если не считать того, что, когда она наступила тебе на ногу, ты отправил к ней нескольких Лакун с банкой соуса для барбекю и угольными брикетами.

Его глаза сужаются, и он садится ровно. Все следы пьяного поведения как водой смыло.

— Молодой человек, слушай меня внимательно. Это не тот случай, когда я стану терпеть шёпот у себя за спиной, ни от вас, ни от любой другой души в этом солнечном городе. Да, у нас с Региной были разногласия. И однажды настал момент, когда потребовалось преподать ей урок, который она запомнила бы на молекулярном уровне. И да, я сдуру самодовольно использовал стаю восставших, чтобы, говоря на профессиональный манер, проучить её. Но когда мисс Мааб покинула Лос-Анджелес, она была чрезвычайно и досадно жива.

— Почему я должен тебе верить, когда все остальные уверены, что ты прикончил её?

Он снова откидывается в кресле, достаёт из кармана коробочку, открывает её и вытаскивает нечто, похожее на извивающегося дождевого червя.

— Огоньку не найдётся?

Я лезу за зажигалкой Мейсона, а Кабал берёт дождевого червя и несколько раз проводят грязным пальцем по всей длине его тела. Червяк выпрямляется и застывает, пока не становится похожим на розовую палочку для еды. Я протягиваю зажигалку и щёлкаю ею. Кабал наклоняется, берёт меня за запястье и помещает голову червяка в огонь. Делает несколько затяжек, и конец червяка занимается, начиная светиться вишнёво-красным. Пока Кабал курит, он достаёт маленькую чёрную книжечку и карандаш. Листает книжечку, что-то записывает и бросает мне через стол листок бумаги.

— Это номер Регины в Мумбаи. Это далеко, в стране под названием Индия. Возможно, ты слышал о ней. Если решишь позвонить ей, пожалуйста, передай старушке наилучшие пожелания от меня.

Я протягиваю номер Бриджит, и она смотрит на него. Я отдаю его ей на сохранение, потому что её одежда, скорее всего, не так часто уничтожается, как моя.

— А какие проблемы были у тебя со Спрингхилами?

Он выглядит искренне озадаченным. Это застало его врасплох, и я чувствую, как он просеивает в голове воспоминания.

— Никаких. Они как срущие на улицах Катманду буйволы. Для меня, как и для любого коренного жителя этого славного города, они были тем, на что никогда не обращаешь внимания, и чем не особо интересуешься.

— Когда-то они были влиятельным семейством.

— Когда-то чрезвычайно важными считались жертвоприношение девственниц и кровопускание, но когда те изжили себя, то были преданы забвению наряду с другим мусором более раннего, хотя и в некоторых отношениях более изящного времени.

— Вас, старинных семейств Саб Роза, сильно волнует ваше положение в социальной иерархии. Спрингхилы были первым семейством в Америке. Ты не думал, что подобная история может чуточку затмевать тебя?

— Спрингхилы были пыльной диорамой. Музейной экспозицией, иллюстрирующей первые грубые попытки неандертальца контролировать огонь и не обсираться при каждом случае. Единственная причина, по которой семейство Спрингхилов продолжало своё существование, это дань ностальгии и сентиментальности. Может они и хорошо начали свои дни в этой юной зелёной стране, но в результате вероломного планирования и блестящих махинаций ухитрились из древней королевской семьи превратиться в копающихся в грязи деревенщин. Они несли моему дому угрозу не больше, чем этот светящийся червяк.

Он поднимает свою розовую сигарету.

— Что с ними случилось?

— Время. Мир. Чарльз Спрингхил, тот самый, который репатриировал семью в Калифорнию, разрабатывал и изготавливал изящные амулеты, защитные предметы, талисманы и тому подобное. В глубине души он был жестянщиком. И довольно блестящим, но сидеть в своей башне из слоновой кости и возиться с лилипутскими шестерёнками и всякими штуковинами — не лучший способ сохранить своё положение в этом мире. Многие из нас годами покупали хитроумные изобретения Чарльза для того, чтобы поддерживать в старике ощущение нужности, и чтобы хоть чуточку поправить ухудшающееся финансовое положение семейства. Но сделать можно не так уж много. Решившийся прогуляться со скалы дурак отыщет путь в обход даже самых труднопреодолимых баррикад.

Я учусь по-настоящему ненавидеть Кабала. Я не хочу верить словам, слетающим с его бледного как череп лица, но после виденной в доме Спрингхила душераздирающей и, возможно, тщательно спланированной сцены смерти, не могу поспорить с тем, что он говорит об этом семействе.

— Учитывая, что ты наш местный эксперт по демонам, Енох Спрингхил спрашивал у тебя когда-нибудь совета по тому, как призывать или контролировать их?

— Енох редко с кем разговаривал. И уж точно, не со мной. Те несколько раз в году, когда снисходил до того, чтобы появиться на суаре Саб Роза, он производил отчётливое впечатление человека, заблудившегося в Сахаре собственной души.

— К кому бы мы пошли, если захотели узнать о Бродячих или, может, нанять одного из них? — интересуется Бриджит.

Кабал качает головой.

— В наши дни никто не желает возиться с восставшими. Слишком рискованно. Сделаешь себя уязвимым перед настоящей лавиной опасностей, как со стороны семейств, так и со стороны нашего очаровательного местного Инквизитора, Медеи Бава.

— Значит, в Лос-Анджелесе нет экспертов по Бродячим?

— Есть несколько; однако, публично согласившись с такой сомнительной практикой, они бы приставили пистолет к своим драгоценным черепушкам. Выражаясь прямо, чтобы ты понял, они не станут с тобой разговаривать. Я не настолько невежественен, чтобы называть себя экспертом, но более чем слегка разбираюсь в теме восставших. Ты хочешь узнать что-то конкретное?

— Если только ты не знаешь кого-то в городе, кто работает с ними, то нет.

Кабал бросает на пол последние несколько дюймов горящего червяка и давит голой ногой.

— Мне интересна глубина ваших познаний о наших голодных друзьях. Если бы я знал степень вашего понимания, возможно, смог бы ускорить ваше расследование.

— По доброте душевной?

Он улыбается.

— Чтобы ты отвалил от меня на хер.

Я смотрю ему в глаза. Не похоже, что он лжёт. И он искренне заинтересован услышать, что я скажу.

— Бриджит — эксперт, но она будет рассказывать дольше, а я спешу, так что вот, что мне известно. Есть Бродячие и Лакуны. Одни тупы, как пробка, другие могут обладать разумом домашнего пуделя. Они кусаются, и не остановятся, пока не выдернешь им позвоночник.

Кабал смотрит на Бриджит. Она прочищает горло.

— Я могла бы процитировать тысячелетия традиционных знаний и список анатомических и биологических отличий видов, но для целей нашей миссии Джеймс прав.

Кабал допивает вино и бросает бутылку на пол.

— Вижу, всё же я могу помочь вам, детки, в ваших поисках. Когда я отдам эту безделушку знаний в ваши жадные руки, то буду бесконечно признателен, если вы тихонько выйдете тем же путём, что вошли, и оставите меня моим гостям.

— Замётано.

— У большинства Саб Роза не больше вашего понимания о восставших. Они запоминают несколько ярких фактов и роняют их в разговорах на коктейльных вечеринках, чтобы казаться более интересными, чем они есть на самом деле. Я знаю это, потому что большинство людей считают восставших бинарными видами, но правда состоит в том, что они троичные. Вы упомянули големов, или Бродячих, как вы их называете, и Лакун. Это грозная парочка, но есть также третий вид, известный тем, кто обладает более глубокими познаниями, как Сапиры, а обывателям — как Учёные. Опасность в случае конкретно этого восставшего заключается в том, что зачастую ты не осознаёшь его истинную природу, пока он не сожрёт твои потроха «о-гратен»[252]. Учёные создают впечатление полностью функциональных членов братства людей. Они могут трепаться, работать, самостоятельно одеваться и обладают, или кажутся обладающими, мыслительной способностью, столь же ясно и опьяняюще, как мы с тобой.

— То есть, Учёный — это Лакуна, который может заказать доставку пиццы. Не понимаю. Почему они такие особенные, что о них никто не знает?

— Первая, самая очевидная причина, это паника. Признание существования вида восставших, невидимых даже для адептов Саб Роза, имело бы неприятные последствия. История человечества усеяна трупами тех, кто был втянут в устроенные толпой панические бойни. Это особенно справедливо в том случае, если человек или люди воспринимаются широкими слоями населения как другие. Согласна, маленькая цыганочка?

— Точно.

— Это была очевидная причина. А другая?

— Сапиры особенные, потому что природа, Бог или какая-то другая сущность решили сделать их такими. Видишь ли, в любой конкретный момент времени в мире их ровно двадцать семь. Ни больше. Ни меньше. Если уничтожен один из них, где-то ещё появляется новый. Тогда на тех из нас, кто, выражаясь твоими словами, в теме, ложится бремя найти его. Это мало чем отличается от того, как буддийские монахи ищут каждое новое воплощение ламы после смерти старого.

— Это всё?

— Ты одна из тех тёмных душ, которых невозможно удовлетворить, да?

Он хочет вступить в полемику. Я лишь улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Количество Сапиров, по всей видимости, неслучайно. Если сложить два и семь, получится девять. Девять — святое число. Три раза по три. Троица раз Троица. Я мог бы продолжить, но ты видишь закономерность.

— Что это значит?

— Понятия не имею. И никто не имеет. И это ещё одна причина, по которой существование Сапиров так тщательно держится в тайне. Мы понятия не имеем, как они вписываются в повседневную жизнь этого мира.

— Как знание всего этого поможет нам найти вчерашних Бродячих или того, кто ими управляет?

— Мы заботимся о Сапирах, стратегически рассаживая их по всему земному шару. Если одного из них уничтожают на Суматре, остальные будут оставаться в безопасности, пока мы прочёсываем земной шар в поисках его замены. Три ближайших Сапира находятся в Нью-Йорке и Мехико. Догадываетесь, где третий?

— В Лос-Анджелесе, — отвечает Бриджит.

— Белиссима. Уверяю вас, эти двадцать семь городов были выбраны не как попало. Каждый представляет собой магический перекрёсток. Каждый — место силы, а Лос-Анджелес явно активное.

— Думаешь, если мы найдём этого Учёного, он нам поможет?

— Если захочет.

— Как нам заставить его захотеть?

Кабал ухмыляется, как скверный мальчишка.

— Дайте ему то, что он хочет. Чего хотят все восставшие.

— Грёбаный шутник.

— Я не говорю тебе выпотрошить какую-нибудь несчастную душу. Ступай на скотобойню. Ступай к буше[253]. Они жаждут просто свежей плоти. Люди, конечно, более предпочтительная плата, но свинья довольно близка к человеческой плоти.

— Как нам найти этого Учёного? — спрашивает Бриджит.

— Позвоните по номеру на том клочке бумажки, что я вам дал.

— Ты сказал, что это номер Регины в Мумбаи.

— Я солгал.

— А где Регина?

— Ну, она определённо не прикована цепями в моём подвале. Это было бы неправильно с моей стороны. Тем не менее, Регина склонна вызывать желание запереть её где-нибудь глубоко в темноте с более чем излишним количеством пауков.

Я смотрю на Бриджит. Она качает головой. Я снова смотрю на Кабала.

— Если ты посылаешь нас в западню, это не сработает. А даже если и сработает, то, что я буду мёртв, вовсе не означает, что не смогу добраться до тебя.

— Я прекрасно осведомлён о твоей репутации, Сэндмен Слим. Телефонный номер настоящий, и не ведёт ни в какую известную мне ловушку. Ты скоро захочешь позвонить. Если кто и может указать тебе направление на истинный север, так это Джонни Сандерс[254].

— Певец?

— Нет. Зомби, тупица. Джонни Сандерс и есть ваш Учёный.

— Няньки Джонни всё объяснят. — Он устало машет на меня рукой.

Если Кабал лжёт, то заслуживает плюшевого мишку с верхней полки и приза тотализатора «Паблишерс Клиринг Хаус»[255]. Мне доводилось слышать наглую ложь мирового класса, да и самому несколько раз озвучивать, но этот парень способен сделать из говна конфетку.

А может, он открыл нам с Бриджит один из самых загадочных секретов в мире. Если он лжёт, это послужит весёлым предлогом вернуться и наделать дырок в замке Серого Черепа[256]. Но если говорит правду, это сильно облегчит жизнь.

— И ещё, — говорит Кабал. — Есть ещё кое-кто, с кем вы могли бы поболтать о восставших. Ренье Гействальд, сын Яна и Коралин. Он умный мальчик, хотя и настоящий негодник, и его мозги гораздо острее, чем он хочет показать. Однажды он станет важным человеком.

Кабал встаёт. На этот раз он не протягивает руку.

— Я мог бы сказать, что это было очаровательно, но сегодня уже выдал вам одну ложь. Я не вынес бы, если бы вы полностью утратили веру в меня. Вы знаете, где выход. Не стесняйтесь не задерживаться. Та-та.

Он поворачивается, и не оглядываясь скрывается за занавесом с колесом Солнца.

— Думаешь, он посылает нас к людям, которые попытаются нас убить? — спрашивает Бриджит.

— Даже не знаю. Что его больше повеселит? Сразу убить нас или посмотреть, как мы врезаемся в предметы и обдираем колени?

— И правда. Хочешь, чтобы я позвонила по этому номеру?

— Лучше я. Это мой город. Я должен первым входить в закрытые двери.

— Какое рыцарство.

— По-французски это значит «глупость», не так ли? Всё нормально. Если у нас будет время, я покажу тебе рыцарский поединок в чистом виде.

Мы выходим через Комнату и возвращаемся к её машине. На этот раз она не задаёт вопросов.

Когда мы снова оказываемся у дверей «Макс Оверлоуд», Бриджит наклоняется поцеловать меня, и на этот раз я, не стесняясь, целую её в ответ. Представление Кабала высосало из меня весь параноидальный мандраж. Иногда раздражение продолжает держать тебя, когда и выпивка, и страх, и надежда умерли, как Биг Боппер[257].

— Если хочешь, я могла бы ненадолго подняться к тебе, — говорит Бриджит.

— Я-то хочу, но тебе это не понравится. У меня есть сосед по комнате.

Она улыбается.

— Ему нравится подсматривать?

— Он был бы в восторге. Но в некотором роде он шпион, а это значит, что и Люцифер тоже будет подсматривать за нами.

— А мне-то что? У Люцифера в его кабинете в аду скорее всего есть мой календарь.

— Мне было бы неловко.

Как объяснить кому-то, кого ты хочешь трахнуть, что не можешь делать это на глазах у дьявола, потому что не хочешь, чтобы твой папочка следил за тобой?

— Ладно. Наверное, мне всё равно пора возвращаться. Но ты мне должен.

— Пока не забыл, моему соседу по комнате ты нравишься больше, чем пиво и сигареты. Не подпишешь это для него?

Я протягиваю ей DVD-диски. Она улыбается и достаёт ручку из бардачка.

— Для кого подписать?

— Для Олдоса.

— Какое милое старое имя.

— Я передам ему твои слова. Это возбудит его на неделю.

— Там есть кое-что для тебя под сиденьем.

Я протягиваю руку и ощупываю ковёр, пока не натыкаюсь на коробку. Вытаскиваю её и открываю. Внутри лежит сложенное металлическое оружие.

— Подарок на все времена.

Бриджит протягивает мне DVD-диски.

— Я собираюсь в ближайшее время вернуться в дом Спрингхила и осмотреть его. Хочешь со мной?

— Там есть спальня?

— Не видел, но ты можешь помочь мне поискать.

— Тогда рассчитывай на меня.

Она посылает мне воздушный поцелуй, выжимает сцепление и под визг резины выруливает обратно на Голливудский бульвар.

Когда я возвращаюсь, Касабян просматривает онлайн-каталоги видео. На другом мониторе идёт «Смерть скачет на коне»[258].

— Не забыл про сигареты?

— Мы не дошли до магазина. Стрельнул сигаретку у одного из парней на кассе.

— У кого именно?

— Понятия не имею. Они для меня все на одно лицо.

Я кладу DVD-диски ему на стол.

— И не говори, что я никогда тебе ничего не давал.

Он хватает их своими маленькими металлическими лапками.

— Чувак, ты мой чёртов герой.

— Вычёркиваю ещё один пункт из своего списка, что нужно успеть сделать в жизни.

Диски приводят Касабяна в хорошее настроение, и я пока не хочу его портить. Не буду торопиться сообщить ему, что Уэллс уволил меня, и что либо я начинаю грабить бензоколонки, либо мы открываем магазин в мусорном контейнере по соседству.

— Как прошло свидание?

— Это было не совсем свидание. Мы беседовали с парнем, который ныл так, словно его хором трахали динозавры. Сплошное представление, но он много практиковался. Не думаю, что я раньше встречал человека, который мог бы так уныло тянуть кота за яйца. Однажды я убил демона, говорившего подобным образом, просто чтобы он заткнулся.

— Когда Бриджит тебя бросит, может, ты не захочешь включать в свою персональную рекламу «убиваю людей, которые много умничают».

— С чего ты взял, что Бриджит собирается меня бросить?

Он наклоняет голову в мою сторону.

— Даже и не знаю. Она встречается с миллиардерами, а ты живёшь на чердаке над видеомагазином. Она хочет попасть в большое кино, а ты можешь предложить ей бесплатное пиво и тако. Ты чудовище, а она человек. Если хочешь увидеть остальные пятьсот причин, могу отправить тебе табличку на электронную почту.

— Она меня не бросит.

— И почему же?

— Она не сказала мне своё настоящее имя, а я не сказал ей, что такое Комната.

Он достаёт пиво из холодильника под своим столом и откупоривает.

— Итак, ты наконец-то перестал сохнуть по Элис. Давно пора.

Пиво Касабяна летит через всю комнату и врезается в стену ещё до того, как я успеваю осознать, что это я выбил бутылку из его руки.

— Никогда, блядь, не произноси её имени. Ни сейчас, ни когда-либо, если только не хочешь вернуться в чулан. И пока ты играешь в шпиона, передай Люциферу, чтобы и он не вздумал проворачивать со мной подобное дерьмо. За ним охотятся, и всё, что мне нужно сделать, это выйти за сэндвичем, и будь что будет.

Касабян глядит на меня, перепуганный до усрачки. Голова оленя в свете фар. Он молчит, кажется, целую минуту.

— Прости, парень. Я перешёл черту.

Я достаю сигарету оттуда, куда засунул её за ухо, и закуриваю. Делаю пару затяжек. Касабян по-прежнему не сводит с меня глаз. Я подхожу и протягиваю сигарету фильтром к нему. Он секунду не двигается, а затем осторожно затягивается.

— Спасибо.

— Ага.

Мы докуриваем в тишине.

Я беру из холодильника пиво, даю одну бутылку ему, а другую захватываю с собой в кровать.

С чего я сорвался? Я не слышал имени Элис вслух с тех пор, как отправил Мейсона в Даунтаун. Я стараюсь не думать о ней каждый раз, когда закрываю глаза или принимаю решение. Ведь не думать о ней — это то же самое, что отпустить её?

— Скажи мне кое-что. Когда ты ранее излагал Зомби 101[259], почему не рассказал мне об Учёных? — Спрашиваю я.

— Что за Учёные?

Я смотрю на него. Он не лжёт.

— Просто слышал кое-что. Может быть ложный след, а может, и нет. Будешь в Кодексе, смотри в оба, нет ли чего об Учёных или Сапирах.

— Конечно. Между тем, мне кажется, что я знаю кое-что, что заставит тебя почувствовать себя лучше.

— И что же это?

— Что бы ты ни сказал Люциферу в студии, это бутылочной ракетой выстрелило ему в задницу. Он весь день посылал меня в Кодекс. Просматривая разделы, о существовании которых я даже не подозревал. Копаясь в сносках, дневниках и комментариях. Некоторые из записей очень старые. Старые, словно с начала времён. Некоторые из них написаны ангельским алфавитом, которого, держу пари, даже Мейсон никогда не видел. Думаю, это может быть самый первый алфавит. Изначальный. Первые записи на первом языке во Вселенной.

— Аллилуйя. Когда всё кончится, куплю херувимам приватный танец. Но прямо сейчас я по уши увяз в коротких фактах из печенек с предсказаниями и не знаю, как собрать их воедино.

— Есть кое-что. Большой босс велел мне устроить в отношение тебя разгрузку мозга[260] и увидел тот твой рисунок твари с пряжки для ремня. Знаешь, что произошло?

— Он заказал такую же в телемагазине?

— Он до усрачки перепугался. Так сильно, что я это почувствовал. В том смысле, что у нас должна быть односторонняя система связи. Я отправляю, он принимает. Но когда он увидел тот рисунок, отдача от его мозга прошла по всему каналу обратно ко мне.

— Так что это такое?

— Пока не знаю. Надпись по краям больше смахивает на тот древний ангельский алфавит. Я пока не могу её прочесть, но разберусь.

— Что бы это ни было, это значит, что Люцифер знает, что я знаю об этой пряжке.

— Да, но я могу утаивать от него информацию. Он знает лишь то, что ты видел это изображение. Он не знает, что ты вживую видел это штуковину или знаешь, где она. На твоём месте я бы пошевелил задницей и раздобыл её. Чем бы она ни была, эта пряжка достаточно необычная, чтобы напугать Люцифера, и определённо связана с зетами.

— Как только допью пиво.

— Конечно. Конец света может подождать.

Нет, боюсь, что не может. Допивая последние остатки пива, я с бутылкой в руке прохожу сквозь тень в заколоченный кинотеатр. Внутри царит мёртвая тьма. Должно быть, владельцы постарались изо всех сил, запечатывая это место после визита копов. Остаётся надеяться, что они не делали уборку. Я швыряю бутылку в стену и жду звона. Но не дожидаюсь. Только глухой стук, когда она ударяется во что-то мягкое. Я достаю зажигалку Мейсона и щёлкаю.

Внезапно пиво пытается вернуться мне в горло. Это не похоже на позыв к рвоте. Скорее, это выглядит так, будто пиво умнее меня и хочет смыться, оставив мою тупую задницу там, где она стоит.

Бутылка не разбилась, потому что не попала в стену. Она не попала в стену, потому что попала в зета. Или Лакуна. Я не совсем могу отличить, но это было бы отличное место получше узнать о них, потому что тут около сотни Бродячих, сбившихся в кучу примерно в шести метрах от меня.

Я отшатываюсь обратно в тень, когда понимаю, что в этом нет нужды. Никто из этих шаркунов даже не смотрит в мою сторону. Даже тот, в которого я попал бутылкой. Они просто стоят большим кругом между сидений. Некоторые тихо стонут, но не похоже, что это имеет какое-то отношение ко мне. Они все глядят вниз в одно и то же место на полу. Думаю, я знаю, на что они смотрят.

Пистолет с наацем не сильно мне помогут в этой тесноте, а я на всякий случай не хочу пользоваться никаким худу, так как есть шанс нарушить гипнотическое влияние пряжки на эти мясные палочки. Что мне действительно нужно, это примерно пятьдесят килограммов C4, но, должно быть, я оставил их в другом пальто. Я достаю чёрный клинок. Будет сложно им орудовать, но это лучше, чем ничего. Если пряжка ремня находится в центре этой толпы, чтобы достать её, нож мне придётся убрать. Но до тех пор, пока не буду уверен, я остаюсь готовым резать вдоль и поперёк.

Я приближаюсь к толпе на пару шагов. Это разношёрстная компания. Некоторые умерли совсем недавно. Они похожи на не спавших ночь-другую обычных гражданских. Другие — не более чем хрящи и кости в гнилых лохмотьях. Многие из более старых безглазые, так что привести их сюда могло лишь очень могущественное худу.

Сейчас я прямо позади них. Я мог бы коснуться стоящего передо мной, не вытягивая руки. На нём шорты, сандалии и оранжевая футболка «У меня и в мыслях нет, что ты так же пьян, как я».

Я приставляю нож к основанию его шеи. Если он хотя бы дёрнется, я могу отрезать ему голову и накромсать его соседей в количестве, достаточном для того, чтобы остальные спотыкались о них, когда двинутся ко мне. Но мне ничего не приходится делать.

Я медленно и неуклонно проталкиваюсь между вонючими мертвецами, медленно пробираясь к центру зала. Я держу нож наготове, но никто из них не проявляет ко мне ни малейшего интереса. Они все загипнотизированы тем, что лежит на полу.

Кажется, требуется целая неделя, чтобы добраться туда, куда все они смотрят. И вот она, покоится на алтаре из битого стекла и раздавленных банок из-под солодового ликёра Мики. Элеонорина пряжка для ремня.

Прости, Элеонора, что когда-то сомневался в тебе. Мне следовало догадаться, что тот трюк на публике с огнемётом и безумная пробежка домой в кинотеатр были не случайны. Ты хотела, чтобы тебя поймали. Ты хотела, чтобы кто-нибудь нашёл тебя и то, что ты украла, и убил тебя за это, чтобы Мамочка и остальные Саб Роза узнали, что ты наделала, и что с тобой случилось. Слишком много боли для ребёнка, чтобы таскать её с собой. Поэтому я не против, что ты так сильно поджарила мне руку. Я знаю, каково это, когда хочется спалить весь мир. Прости, что я не понял этого раньше, но, как бы то ни было, теперь я здесь, и если в ближайшие несколько минут не угожу в чизбургер, то заберу твою пряжку и что-нибудь с ней сделаю. Если же меня всё-таки сожрут, ну, куплю тебе в аду Хэппи Мил[261].

В центре толпы Бродячие стоят так плотно, что мне, чтобы протиснуться, приходится сбить с ног одного из зетов ударом в лицо. Я замираю, ожидая, что толпа ринется на меня. Но зет на полу просто встаёт и возвращается к глазению. Я знаю, что они чуют меня. Я потею, как трёхногая скаковая лошадь, но даже сейчас, когда я собираюсь подобрать их святой грааль, они меня игнорируют.

Я слишком глубоко увяз, чтобы отступать. Убираю нож обратно в карман пальто и подношу зажигалку ближе к полу, чтобы, не теряя времени добраться до пряжки. Согнувшись, я касаюсь края, готовый при малейшей реакции Бродячих отступить. Ничего. Я обхватываю пряжку рукой и медленно приподнимаю на несколько сантиметров, затем на полметра. По-прежнему никакой реакции. Либо я ошибался насчёт пряжки, либо мозги Бродячих так медленно обрабатывают информацию, что им требуется некоторое время, чтобы заметить, что фамильные драгоценности исчезли. Надеюсь, второе.

Я опускаю пряжку в карман, но одну руку держу под пальто. Медленно пробираюсь сквозь Бродячих обратно туда, откуда пришёл. Они не двигаются, хотя стоны стали громче.

Они все разом без предупреждения делают шаг вперёд. Они чувствуют, что талисман исчез, и хотят подойти поближе туда, где он был, и впитать остаточное худу. Их там сотня или больше, пытающихся втиснуться в пространство размером с телефонную будку. Я наклоняюсь вперёд и врезаюсь в них плечом. Мне приходится прикладывать весь свой вес, чтобы двигаться вперёд. У меня получается, но чем дальше я пробираюсь, тем сильнее они напирают.

Настроение меняется. Когда я попал сюда, это место было храмом. Спокойным и созерцательным. Забрать пряжку было ненамного лучше, чем протискиваться к сцене в хардкор[262]-клубе. Теперь атмосфера ухудшается. Становится тревожной из-за паники и смятения. Мне это знакомо. Я знаю, что будет дальше. Пора уносить задницу из этого места.

К херам собачим тесноту. Я достаю из кобуры .460 и стреляю на уровне плеча между двумя зетами, которых хочу подвинуть. Выстрел сбивает с ног одного из них и отрывает другому руку, так что она повисает на нескольких нитях сухожилий. С единственной болтающейся конечностью на моём пути, я, не замедляясь, проталкиваюсь мимо них. Мне нужно как можно скорее выбраться отсюда, и я вхожу в ритм. Делаю шаг. Проделываю брешь. Шаг. Выстрел. Шаг. Выстрел. Это работает. Теперь я продвигаюсь быстрее. Единственная моя забота — не поскользнуться на трупной жидкости или оторванной руке.

Когда я уже практически покидаю круг, он сжимается. Пригвождает меня на месте. Я даже не могу поднять руку, чтобы выстрелить.

И тут толпа успокаивается. Магия в центре комнаты исчезла, и у них больше нет причины толпиться там. Я вырываюсь и направляюсь к стене. Мне потребовалось больше времени, чтобы выбраться, чем я рассчитывал. Уйма времени даже для этих гнилых мозгов, чтобы понять, что что-то происходит и осмотреться по сторонам в поисках источника. У меня плохое предчувствие, что если я обернусь, то прямо на меня и на то, что у меня в кармане, будет нацелена сотня пар мёртвых глаз.

— Ты, мать твою, кто такой?

Я знаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать. Оборачиваюсь и смотрю.

Так вот как выглядит Лакуна. Кабал был прав. Я бы не обратил на него внимания в толпе. На нём двубортный серый костюм, и, если бы не запёкшаяся кровь на пиджаке из-за рваного укуса на шее, я бы не взглянул на него дважды. Он смотрит на меня, как голодный волк. Словно пытается прочитать театральную вывеску сквозь мою грудь. Шаркуны с пустыми глазами позади него поворачиваются в мою сторону.

— Я спрашиваю, ты кто, блядь, такой?

Я делаю шаг назад и поднимаю зажигалку, чтобы он мог видеть моё лицо.

— Тебе меня не поймать, я Пряничный человечек[263].

Он бросается вперёд, и толпа следует за ним; на меня обрушивается цунами чёрных сломанных зубов и гнилого мяса.

Но каким бы болтливым и сметливым не был Лакуна, он всё равно тупой дохлый кусок дерьма. Когда он бросается на меня, я уже стою спиной к стене и прохожу сквозь неё. Он не успевает вовремя. Он станет самым умным на бойне куском деликатеса, когда остальная сотня Бродячих словно автомобильный пресс впечатает его в стену. Счастье, что он мёртв, а то было бы больно.

Дом Ричи находится на Лорел Каньоне[264]. В шестидесятые здесь жили богатые хиппи, киномагнаты и знаменитые группы. С травкой, друзьями-байкерами, фанатами Мэнсона и всей этой свободной любовью, которая на самом деле никогда не была свободной, это место превратилось в «Поля смерти»[265] с саундтреком «Джефферсон Эрплэйн»[266]. Не хотите кого-нибудь полюбить? Они были красными кхмерами в дизайнерских джинсах, и когда травка и деньги закончились, каньоны и пустыни расцвели над телами, которые они там хоронили.

Я еду по извилистой дороге по адресу, который дала мне Бриджит. Я в угнанном «Лексусе», потому что сегодня вечером хочу быть скучным. И не хочу снова тащить Бриджит через комнату, если можно обойтись без этого. В итоге она начнёт задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать.

Примерно в 2 часа ночи я останавливаюсь у ворот Ричи. Я вижу дом в конце длинной круговой подъездной аллеи. Он выглядит так, словно игровой автомат-хватайка в пассаже выдернул итальянскую виллу с римского холма и сбросил вниз посреди манзанит и койотов. Усадьба красивая, но смотрится здесь нелепо. Как что-то, построенное, чтобы выиграть пари в баре.

Бриджит ждёт меня в тени эвкалипта. Она плотно кутается в кожаную куртку, чтобы уберечься от каньонного холода. У неё должно быть что-нибудь потеплее, но когда ты выскальзываешь из дома посреди ночи, словно девочка-подросток, сбегающая потискаться на заднем сиденье со своим бойфрендом, ты просто не можешь тратить время на то, чтобы натягивать на себя доспехи Ланселота.

Забравшись внутрь, она быстро целует меня и тотчас начинает играться с обогревателем.

— Как это работает?

— Понятия не имею. Как это Ричи не заметил, что ты ушла?

— Я подмешала порошок ему в выпивку. Старый семейный рецепт, и совершенно безвредный. Он бы, наверное, одобрил, если бы знал. Всё органическое.

Я везу её вниз с холма тем же путём, которым прибыли, а затем направляюсь к дому Спрингхила. Обогреватель работает, и она начинает расслабляться. Она открывает бардачок и вытряхивает его содержимое на колени, словно ребёнок, перебирающий свои конфетки на Хэллоуин. Я замечаю пачку сигарет.

— Удача.

— Забирай их. Я бросила перед тем как приехать в Лос-Анджелес. Богачам нравится, когда их девочки целомудренны внутри и снаружи.

— Дорогая, целомудренность не имеет никакого отношения к тому, почему Ричи подбивал к тебе клинья.

— Ты понимаешь, о чём я. Трофейные подружки должны красить тебя перед твоими друзьями. Здесь это означает не курить. Следующее место, куда я отправлюсь на охоту, будет где-нибудь во Франции или Японии. Туда, где не считают, что будут жить вечно, если откажутся от всего, доставляющего удовольствие.

— Кстати, о твоей охоте, я всё ещё мало что о тебе знаю. Ты как Ван Хельсинг в женском платье, но ведёшь полноценную публичную жизнь на видео. Как твоя жизнь пошла этим руслом?

— Чего ты не понимаешь? Восставших или порнографию?

— С порно мне всё ясно. Многие Саб Роза и Таящиеся здесь этим занимаются. Но я никогда раньше не встречал профессионального истребителя Бродячих. Как это стало семейным бизнесом?

— Гуситы съели мою бабушку.

— Это станет моей второй догадкой. Что за гуситы?

— Протестанты. Им не нравилась коррупция в Церкви, и Церковь воздала им, сжёгши на костре их лидера, Яна Гуса. Моей деревне было всё равно. Для нас все они были дураками. Но гуситы и правительство развязали войну, а с ними пришли и чудовища, которые больше всего любят хаос. Однажды вечером в нашу деревню наведался отряд гуситов. Они забрали столько еды, сколько смогли унести, а ещё несколько коз, и ушли. Мы проклинали их, но если бы знали, что нас ждёт впереди, то приберегли проклятия. Снова пришли солдаты, но эти были другими. Они были в лохмотьях, и от них разило смертью. Некоторые представляли собой практически одни кости, и никто из них не разговаривал. Бабушка была чародейница[267]. Ведьма. Она и другие старухи вместе с монахинями из местного монастыря отправились изгнать солдат-призраков. Те несли Библии, а моя бабушка и старухи — зелья и магические предметы. Никто из них не вернулся.

— Чёрт.

— Спустя два дня, несколько старух и монахинь вернулись, включая бабушку. Но это была не совсем она. Она была обнажена. Плоть с её груди, живота и ног была съедена. Большая часть лица исчезла, но дедушка узнал её и подошёл к ней. Она выдавила ему глаза и сожрала его в главном зале нашего маленького дома, прямо под распятием, которое её мама подарила им на свадьбу.

— Тебе ведь не пришлось самой убивать их?

— Это случилось шестьсот лет назад, так что нет, не пришлось, но мы по-прежнему помним.

— Итак, ваш народ решил преследовать этих солдат-призраков.

— Самые смелые, самые отважные мужчины отправились той ночью за ними. Все они были съедены или сами обращены в восставших. Другим удалось поймать несколько этих зверей, и со временем мы научились их уничтожать. После этого моя семья перестала быть фермерами. Мы были убийцами. Как ты. И как ты, мы делаем всё, чтобы жить и продолжать свою работу.

— Тебе не нужно ничего мне объяснять.

— Знаю. Вот почему я тебе это рассказываю. Обычные люди вроде Саймона этого не поймут.

— Ты определённо победишь в конкурсе больших тёмных секретов. Я никогда ничего так хорошо не скрывал.

— А как же твоя магия? Ты должен был хранить эту тайну.

— Когда я был ребёнком, то ничего не понимал, а к тому времени, как разобрался, было слишком поздно.

— Бедняжка Джимми. Полон магии и счастлив ею пользоваться. Обречён побеждать мальчиков во всех их играх и показывать фокусы девочкам, чтобы заслужить их поцелуи.

— У меня не было машины. Приходилось как-то выкручиваться.

— Поставлю за тебя свечку.

— Не трать зря воск. Они больше не отвечают на мои звонки.

Я прошу Бриджит подержать руль, пока достаю сигарету, закуриваю и делаю глубокую затяжку. И тотчас становлюсь доком Холлидеем, пытающимся выкашлять свои лёгкие.

— Боже. Они ментоловые.

Я выбрасываю в окно остаток пачки, включая ту, что закурил. Избавляясь от этих сигарет с нервнопаралитическим газом, я делаю владельцу «Лексуса» одолжение. Он будет ныть, когда поймёт, что они пропали, но иногда жестокость из милосердия — единственный выход.

Улица напротив пустыря на Восточной Шестой пуста. Я выключаю двигатель и фары, и мы с минуту сидим, наблюдая за местностью. В лунном свете лачуга Спрингхилов выглядит как оставленная под дождём картонная фигурка. Я не вижу никакой охраны.

Бриджит перегибается через меня и смотрит в окно.

— Это дом влиятельного семейства?

— Когда-то самого влиятельного.

— Мне кажется, что у вас, Саб Роза, отличное от других людей представление о красоте.

— К этому привыкаешь. Как к герпесу или отсутствию ноги.

— Мне хочется заглянуть внутрь.

— Не сейчас. Сперва мне нужно кое-что сделать.

Я беру сумку с заднего сиденья, вылезаю из «Лексуса», обхожу его и встаю с пассажирской стороны. Бриджит наблюдает, как я вываливаю кучу порошков, растений и кусочек свинца, который я использую для некоторых видов кругов.

— Как мило. Я увижу магию?

— Ты увидишь магию. Надеюсь, эти ингредиенты ещё годные. Они принадлежат Касабяну. Моему соседу по комнате. Он давно не практиковал такое худу.

— А какое он практикует?

— Срёт из шеи.

Бриджит таращит глаза.

— Позже объясню.

В сумке есть ступка и пестик. Я передаю их Бриджит вместе с пакетиком ингредиентов.

— Возьми эти листья с семенами и разотри в порошок. Мне нужно добыть да Винчи.

Я беру кусочек свинца и в тени автомобиля рисую круг таким образом, чтобы его трудно было заметить, проходя мимо. Изображение несложное. Обращённая на север пентаграмма внутри двойного круга. Снаружи круга я пишу слова на латыни, древнееврейском и демоническом. Не заклинание. Скорее что-то вроде дружелюбного «привет, спасибо, что заглянули». Это достаточно произвольное худу, но работает оно лучше, чем звучит. Если думаете, что так легко сказать на демоническом что-то, что не будет звучать как завуалированная угроза, то ошибаетесь. Я не силён в магии молока-с-печеньем, но мне нужно привлечь как можно больше живности, не взрывая её.

— Твой порошок готов. Что за магию мы творим?

Стража должна была поставить на дом сигнализацию. Скорее всего, ангельскую, которая настроена на разумную жизнь. То есть, животных, насекомых и нас. Всё, что может проникнуть внутрь или магически управляться с целью проникнуть внутрь. Мы не можем вырубить эту сигнализацию, но можем вызвать у неё мигрень.

Порошок отправляется в центр круга, и я склоняюсь над ним, чтобы нашептать отрывок приветственной магии, который вроде как наполовину помню. Бриджит улыбается, стараясь не рассмеяться. Я выгляжу так, будто шепчу нежности куче грязи, не совсем то энергичное худу, на которое она рассчитывала.

Когда мне надоедает ворковать тротуару, я высыпаю на кучу порошкообразную серу и перемешиваю всё руками. Достаю зажигалку Мейсона, щёлкаю ею, и со всей силы подбрасываю месиво в воздух. Касаюсь пламенем хвоста облака, и сера занимается, воспламеняя шестиметровый столб пламени.

Огонь гаснет так же быстро, как возник, но к тому времени, как последние тлеющие угольки порошка падают на землю, я уже слышу то, на что надеялся.

Вокруг нас и над нами слышится шелест. Первыми прибывают птицы, рассаживаясь на пустыре возле дома, чирикая, каркая и клюя землю. Из сточных труб и складов выбираются крысы и мыши, за ними следуют насекомые. Землю сплошным волнистым ковром покрывают ползучие твари, а с неба чёрным блестящим кулаком падают летающие насекомые. Последними прибывают коты и собаки, самые умные из скопища животных, поэтому их труднее всего убедить. Они направляются прямо к дому, окружают его, метят доски и забираются на крышу. Птицы и насекомые, наконец-то, улавливают идею и направляются в ту же сторону. Как только они приходят в движение, я хватаю Бриджит за руку, и мы пускаемся бежать. Животные знают, что мы идём. Да, они тупые, но это худу, и это было бы довольно дерьмовое заклинание, если бы в конечном счёте оказалось, что ты передавил всю живность, которую только что вызвал.

Жуки, мыши и крысы расступаются, как Красное море, и мы с Бриджит бежим через поле к дому. К тому времени, как мы добираемся туда, стены и крыша представляют собой сплошную массу перьев, меха и блестящих панцирей. Без шансов, что сигнализация сможет считать и разделить такой объём живности за раз. Когда мы поднимаемся по лестнице, я достаю наац и вырезаю замок. Дверь распахивается сама по себе. Внутри темно. Бриджит достаёт фонарик. Мы проходим сквозь дом на кухню и выходим через отсутствующее крыльцо. У неё дух захватывает, когда она оказывается в просторном ранчо Спрингхилов.

— Как здорово.

— Разве что ты Рональд Рейган.

— Я имею в виду саму идею. Скрытая за трухой красота.

— Конечно. Я тоже именно это имел в виду.

Я нахожу выключатели, пока Бриджит бродит по гостиной, касаясь мебели, а затем направляется к большим окнам с видом на пустыню.

— Мне бы хотелось увидеть пустыню.

— Туда не трудно добраться из Лос-Анджелеса. Может быть, я как-нибудь тебе покажу.

— Может быть.

У стены напротив окон стоит большой столик. Я роюсь во всех ящиках. Я не ищу улики. Я ищу завалявшуюся полпачки «Мальборо Лайтс», которую нахожу в среднем ящике. Делаю глубокую затяжку и влюбляюсь.

— Нарик, — говорит Бриджит.

— У меня нет зависимости. Мне бы просто хотелось иметь возможность впрыскивать их прямо в мозг.

— Мы ведь пришли в дом не для того, чтобы ты мог его обчистить?

— Нет. Я разгадал демона на месте гибели Спрингхила. Просто хочу убедиться, что был прав.

— А почему ты мог оказаться не прав?

— Было многолюдно и шумно. Хороший способ отвлечь внимание, если хочешь, чтобы кто-нибудь чего-нибудь не нашёл.

— С чего бы тебя приглашать и просить что-то осмотреть, если не хотели, чтобы ты докопался до истины?

— Мне самому интересно. Возможно, это был тест, чтобы проверить, насколько хорошо замаскировано место преступления. Возможно, меня подставили, чтобы я оказался козлом отпущения, если это там были не демоны.

— У меня с собой есть инструменты, которые скажут нам, были ли там восставшие.

Мы направляемся в комнату, в которой Еноха Спрингхила сжевали, словно вяленое мясо из человечины. Я наблюдаю за Бриджит, когда включаю свет. Стража слегка прибралась, но магический секс-алтарь Спрингхила всё ещё там, а кровавое пятно на полу — шириной с кровать «королевского» размера. У Бриджит не дрогнул ни один мускул на лице. Её сердце и дыхание сохраняют каменное спокойствие. Она бывала в местах с гораздо большим кавардаком, чем здесь. Это значит, что она говорила правду. Это также означает, что с чем бы мы ни столкнулись, мне не придётся с ней нянчиться.

— Что за демоны причиняют такие повреждения?

— Пожиратели.

Она кивает.

— Это не первый раз, когда перепутали демонов и восставших. Или использовали одно, чтобы скрыть другое.

— Для меня это будет в первый раз, и лучше бы и последний.

Бриджит видит алтарь Спрингхила и направляется прямо к нему.

— Всё это для очень тёмной магии. Делай, что собирался делать. Я хочу посмотреть.

— Это не сложная, но довольно грязная работа. Может, тебе лучше отойти.

Она идёт и становится у двери. Я достаю пластиковый пакет с сухой кожей, которую соскрёб с касабяновой Руки Славы[268], делаю порез у себя на ладони чёрным клинком и роняю несколько капель крови в пакет. Сжимаю пакет, чтобы кровь впиталась в кожу, выливаю получившуюся массу на ладонь, а затем разбрасываю её по магическому шестиугольнику. Беру с алтаря Спрингхила бутылку виски, набираю полный рот и распрыскиваю на прах Руки Славы. Жду. Спустя несколько секунд от пола начинают подниматься зелёные и чёрные клубы дыма, словно степной пожар в миниатюре.

Я гляжу на Бриджит и пожимаю плечами.

— Зря потратил твоё время. Я был прав. Здесь были демоны.

Бриджит достаёт из кармана стеклянный пузырёк размером с футляр от губной помады. Встряхивает его и говорит: «Выключи свет».

Как только я выключаю свет, она бросает сосуд. Пузырёк разбивается где-то в другом конце комнаты, и что-то начинает светиться. Бледно-голубые пятна тускло светятся на полу, словно брызги крови. Они разбросаны по всему шестиугольнику и тянутся дальше в тёмную комнату.

— Что это?

— Оставленная восставшим эссенция.

— Здесь были и демоны, и Бродячие? Можешь сказать, как давно?

Бриджит опускается на колени рядом со светящимся узором и проводит по нему пальцами.

— Несколько дней. Меньше недели. Это всё, что я могу сказать.

— То же самое и со следами демона.

Я включаю свет.

— Мне бы хотелось знать, кто здесь был первым, а кто пришёл потом.

— А это важно? Теперь у тебя есть доказательство, что ты был прав, — говорит Бриджит.

Я делаю снимок дыма на телефон.

— Но я и ошибался. Демоны, когда их не призывают, исчезают в нематериальном мире, но если здесь были Бродячие, то где они?

— Они могли отправиться прогуляться, или их увели.

— Что, чёрт возьми, происходит? В этом нет никакого проклятого смысла.

— Давай обсудим это где-нибудь в другом месте.

— Где, например?

— Где-нибудь в более уютном месте. Здесь мы закончили, но Саймон не проснётся ещё несколько часов. Отвези меня домой. Я хочу посмотреть, где ты живёшь.

Она протягивает руку и хватает мой член через джинсы, привстаёт на цыпочках и целует меня. Я наклоняюсь к ней, обхватываю рукой её зад и прижимаю к себе.

Я вижу, как бутылка с пивом Касабяна врезается в стену, а я кричу: «Не произноси её имя».

Нет. Я не собираюсь чувствовать себя виноватым каждый раз, когда прикасаюсь к другому человеческому созданию. Я тот, кто всё ещё топчет эту землю. Я не стану извиняться за то, что время от времени хочу чувствовать себя человеком.

Но даже я не настолько ебанутый, чтобы миловаться в комнате, где несколько дней назад кого-то разорвали на куски и сожрали. Мы стоим там, где чёрным заварным кремом запеклась его кровь.

— Я не могу заниматься этим здесь.

— Ты уверен, что ты тот самый человек, который прожил в аду все те годы? Временами ты ужасающе чувствительный.

— А ты довольно чёрствая. Тебя что-нибудь трогает?

— Не это. Когда мне было семь лет, я помогала отцу охотиться. Я видела тела во всех мыслимых состояниях.

— Ну, я бывал растерзанным парнем на полу. Не хочу целовать тебя здесь. Давай уйдём. Я принесу Касабяну пива и сигарет, и он может провести ночь в кладовке.

Я обнимаю Бриджит за плечи и направляю к двери. Мы уже практически ушли, когда она останавливается.

— Что?

— Хочу взглянуть на кое-что на стене.

Она наполовину прикрывает дверь и с минуту не двигается.

— Это очень древний символ. Клана восставших. Людей, в мечтах о бессмертии принимавших восставших в свои семьи.

— Дай-ка взгляну.

Я отхожу назад, и вот он символ. Надпись другая, но дизайн во многом похож на Элеонорину пряжку от ремня. Но с этим рисунком что-то не так. Всё остальное в комнате, каким бы странным оно ни было, подобрано со вкусом. Большая зубастая морда монстра на стене была быстро и небрежно нарисована из баллончика, как будто ребёнок разрисовывал в обеденный перерыв свою школу.

— Уверена? — Спрашиваю я.

— Определённо.

Я захлопываю дверь, чтобы рассмотреть получше. Когда она закрывается, раздаётся резкий металлический щелчок. От верха дверной рамы через весь потолок идёт тонкая металлическая нить. Растяжка настроена так, чтобы срабатывать, когда деревенский дурачок закроет дверь, чтобы взглянуть на стену. Вот почему я ненавижу работать с другими людьми. Они всё видят. Я не смотрю, так что не попадаю в ловушки. Не любопытство кошку сгубило. А другие люди.

Раздаётся скрежет, вибрирует пол, и часть дальней стены ускользает прочь. В глубокой темноте моргают флюоресцентные лампы. Это просто подвал. Потайная комната Спрингхила. Стены выглядят так, будто высечены из цельного камня. Там внизу кто-то работает. Стена разрушена, и по полу разбросаны свежая грязь и камни.

Я поднимаю телефон, чтобы сделать снимок комнаты, но кто-то мне мешает, и это не Бриджит.

Мне не нужно смотреть, чтобы понять, кто. Я чувствую их запах.

Зеты вытекают из подвала, словно защищающая свою территорию армия муравьёв. Мне как раз хватает времени, чтобы достать наац и свернуть его до полуметровой длины, оставив торчащие шипы, так что, когда я машу им, он напоминает моргенштерн[269].

Я встречаю первого восходящим ударом, дробя ему лицо и впечатывая челюсть в подглазья. Второй получает нисходящий удар. Один из шипов цепляет череп чуть выше лба, его голова открывается и всё содержимое вываливается наружу. После этого я больше не отмечаю отдельные удары. Я машу наацем, словно дворник метлой, стараясь расчистить немного места на полу, чтобы иметь возможность по-настоящему сражаться. С каждым взмахом нааца во все стороны летят кости и мясо.

— Открой дверь, — говорю я Бриджит.

— Уже.

Их просто слишком много, и ещё больше выливается из комнаты. Я мог бы рубить и крушить весь день, и в итоге бы всё равно оказался там, где нахожусь сейчас.

Я ору: «Ложись!» — и рявкаю одно худу с демонской арены.

Весь воздух в комнате всасывается в центральную точку над нашими головами, увлекая за собой Бродячих. Я знал, что это произойдёт, так что отклонился в другую сторону, и когда вакуум слабеет, падаю на пол. Бриджит уже лежит.

— Закрой глаза и задержи дыхание.

Весь всосанный к верху комнаты кислород взрывается у нас над головами. Огненный шар падает с потолка, поджаривая всё, что находится выше, чем в полуметре от земли.

Из-за вспышки даже c закрытыми глазами я вижу пятна. Бродячие представляют собой груду хрустящего подёргивающегося мяса мэнвич[270]. Я озираюсь в поисках Бриджит. Она лежит на полу там, где упала. Одаривает меня закопчённой убийственной улыбкой. Конечно, она не видит приближающуюся к ней сзади маленькую девочку.

Девочке по виду пять-шесть лет. Она в длинном розово-жёлтом вечернем платьице, а в растрёпанных волосах — увядшая розовая роза. Когда Бриджит поднимается на колени, то оказывается как раз на уровне головы принцессы.

Я несусь, но понимаю, что не успею. Принцесса слишком близко. Она широко раскрывает рот и впивается гнилыми зубами в тыльную часть шеи Бриджит, словно собака, старающаяся сломать хребет крысе. Бриджит падает и кричит, а маленькая девочка оказывается на ней сверху.

Я делаю наацем мах, словно бейсбольной битой. Принцесса в бешенстве рычит, а наац врезается ей в рот, отбрасывая голову назад и срезая по верхней челюсти. Верхняя часть её головы укатывается, но остальная часть тела продолжает висеть на Бриджит. Для неё это заканчивается не слишком хорошо. Бриджит упирается ногами в пол и впечатывается спиной в стену, пригвождая обезглавленную принцессу. Она изворачивается и достаёт CO_2 пистолет, прижимает извивающееся тело ребёнка к стене коленом и пускает стрелу прямо в позвоночник малышки-Бродячей. У той лопается спина, и она перестаёт двигаться.

Это хорошие новости. Плохие же заключаются в том, что из подвала валят новые Бродячие. Некоторые спотыкаются о сожжённые тела своих товарищей. Другие падают на колени и глодают их. Часть поджаренных тварей на полу начинают двигаться. От груды спалённых тел отделяются обугленные руки и ноги и как пауки расползаются по полу. Вот почему драться с трупами такой отстой. Они слишком тупые, чтобы понять, когда проиграли, и достаточно мёртвые, чтобы им быть плевать.

— Она меня укусила.

Это Бриджит.

— Джеймс, она, блядь, меня укусила. Она убила меня.

— Нам нужно выбираться отсюда.

Я говорю вполне здравую мысль, но рассудок Бриджит уже помахал на прощание ручкой. Она набрасывается на Бродячих, пиная ногами и нанося удары пистолетом по точкам опоры. Других хватает, когда те появляются из подвала, и посылает стрелу за стрелой им в головы. Я даю ей прострелить несколько черепов, полагая, что это её успокоит, но падающие тела лишь сильнее сводят её с ума, так что я хватаю её за плечи и тащу к двери. Она стреляет, пока пистолет не пустеет.

Я успеваю довести её до гостиной, прежде чем она теряет сознание. Она сильно истекает кровью. На спинке старого кресла висит что-то вроде шали. Я отрываю длинный кусок, обматываю шею Бриджит как шарфом, беру её на руки и направляюсь к тени. Но там нет двери. Просто стена. Должно быть, грёбаный Спрингхил накинул на дом анти-худу покров. Я выношу её через кухню.

Позади нас шаркающей походкой в гостиную втягиваются Бродячие сильной прожарки по оригинальному рецепту. Большинство их них теряются среди мебели и скачут, как шарики для пинбола, но некоторые из сообразительных, что могут двигаться по прямой, ковыляют за нами. В конечном счёте шарики для пинбола тоже проложат себе путь наружу через входную дверь. Сейчас я ничего не могу с этим поделать. Я сажаю Бриджит в «Лексус» на пассажирское сидение и пристёгиваю. Добираюсь до водительского места, кляня Кински за то, что тот исчез. Сейчас бы, мудила, нам пригодился ты и твой магический кристалл.

По пустырю блуждают с дюжину Бродячих, и ещё больше позади них. Этот район сплошь состоит из складов и довольно пуст даже в середине дня, но у них не займёт много времени, чтобы забрести в жилые районы. Кто-то оставил их здесь, словно фугас. Однажды он должен был рвануть, и я тот самый недоумок, которому несказанно повезло привести его в действие. Сколько ещё бомб оставил по всему городу нарисовавший из баллончика?

Бриджит стонет. Я жму на газ и направляю «Лексус» в сторону дома Видока и Аллегры.

Я оставляю «Лексус» наполовину на тротуаре перед зданием, подбегаю со стороны Бриджит и вытаскиваю её. Уличный фонарь отбрасывает густую тень на одну из стен. Я делаю шаг в неё и выхожу в квартире.

Я не знаю, который час. Наверное, часа три или четыре. Свет везде выключен. В моей голове комната всё ещё такая же, как и тогда, когда я покинул её одиннадцать лет назад, но это не моё место, и Видок всё поменял. Я хочу положить Бриджит на диван, но всё время спотыкаюсь о стулья и стопки книг. Пошло всё на хер. Я начинаю пинать всё, что издаёт шум.

— Просыпайтесь! Просыпайтесь! Просыпайтесь!

В спальне загорается свет. Выползает Аллегра в футболке «Макс Оверлоуд» размера XXL. Следом за ней Видок, завязывая халат.

— Который час? Что происходит? — спрашивает Аллегра, протирая глаза.

Теперь, когда могу видеть, я несу Бриджит туда, где они стоят.

— Она ранена и потеряла много крови.

— Кто она? Если ей нужна кровь, вези её в отделение неотложной помощи.

— Её ранение не для больницы. Её ранение по части Кински, но он пропал, так что сегодня ты Кински.

— Что с ней произошло?

— Там была херова срань Бродячих. Один из них её укусил.

— Какого чёрта? Что за Бродячие?

— Бродяги с высоких равнин.

Видок прочищает горло.

— Он имеет в виду восставших. Зомби.

Аллегра хмурит лоб.

— Зомби действительно существуют? Почему мне никто про это не рассказывал?

— Они чрезвычайно редки. Я лишь однажды видел вспышку в этой стране, и она была быстро подавлена.

— История потом. У неё отсутствует кусок шеи.

Аллегра указывает мимо меня.

— Положи её на кухонную стойку.

Они с Видоком сгребают тарелки, столовые приборы и разделочную доску и швыряют на соседний стол. Когда появляется чистое место, я кладу Бриджит лицом вниз. Аллегра откидывает волосы с раны Бриджит. Я кладу под неё кухонное полотенце, чтобы лицо не лежало прямо на кафеле.

— Эжен, принеси из ванной аптечку. И фараоновых червей.

Он уходит. Аллегра включает металлическую настольную лампу, которую держит там для чтения кулинарных книг и зелий. Осторожно ощупывая пальцами края раны Бриджит, она держит лампу у её лица.

— Кто она? Она что, из магазина? Готова поклясться, что где-то её видела.

— Она Бриджит Бардо. Вы скорее всего смотрели несколько фильмов с ней вдвоём.

Она на несколько секунд замирает.

— Точно. Так и есть. — В её голосе звучит лёгкое смущение. — Что она здесь делает?

— Снимается в фильме Люцифера.

— Люцифер снимает порнофильм?

— Она обученная охотница на зомби, но для этого ей не нужно раздеваться, так что это не приносит особо денег.

Аллегра протягивает мне лампу, идёт к раковине и моет руки. К тому времени, когда она заканчивает, Видок возвращается с канопой[271] и маленьким белым металлическим футляром с красным крестом. Она открывает пластиковую бутылочку Бетадина[272] и орошает им рану, затем берёт пару больших марлевых тампонов из аптечки и осторожно очищает её. Закончив, она прижимает ухо к спине Бриджит.

— Похоже, кровотечение остановилось, но ты прав. Судя по цвету кожи и сердцебиению она потеряла много крови. Я могу дать ей обычный лечебный эликсир для ран и восстанавливающее средство от кровопотери.

— Её укусил чёртов зомби. Как насчёт чего-нибудь от этого?

Аллегра не обращает на меня внимания. Она снимает крышку с канопы и мне в нос ударяет запах, напомнивший о Бродячих у Спрингхила. Она переворачивает банку и оттуда вываливается куча жирных извивающихся червей. Каждый размером с мой большой палец.

— Что это?

— Фараоновы черви. Они как личинки мясной мухи. Поедают мёртвую кожу и оставляют чистые здоровые ткани, и они примерно в десять раз быстрее личинок.

Аллегра кладёт несколько червяков на рану Бриджит. Они направляются прямо к её обесцветившейся плоти. Видок кладёт свою ладонь на мою руку и поднимает её, чтобы я держал лампу под лучшим углом для работы Аллегры.

— Спасибо, дорогой.

— Конечно.

Я смотрю на Видока. Подсвеченный снизу лампой, он выглядит старым и усталым.

— Приятель, ты здесь уже около двухсот лет. Скажи мне, что знаешь, как это вылечить.

— Кое-что я действительно знаю. Но я знаю, что то, чего ты хочешь, не существует. От укуса восставшего нет лекарства.

— У тебя есть все эти книги. Откуда ты знаешь, что ничего не упустил?

— Я много раз читал все эти книги, и даже более того. Я путешествовал по миру, надеясь вылечить собственное невольное бессмертие. Я учился у замечательных алхимиков, ведьм и магов. Тема восставших возникала несколько раз, и все был единого мнения. Лекарства не существует. Лучшее, что можно сделать, это оставить заражённого в Зимнем саду.

— Ни за что.

— А где этот Зимний сад? — Спрашивает Аллегра.

— Это не где. Это что. Он хочет погрузить Бриджит в грёбаную кому. Как анабиоз в научно-фантастическом фильме.

— Это не даст инфекции поглотить и убить её. Это остановит её превращение.

Аллегра убирает пару червяков и спрашивает:

— Как долго можно держать её в таком состоянии?

— Теоретически, вечно. Это даст нам время поискать другие возможности.

— Ты только что сказал, что никаких возможностей нет, — говорю я.

— Их и нет. Но это не значит, что нам не следует искать.

— Мне это не нравится.

— Никому не нравится, но больше ничего не остаётся. Если только ты не хочешь ничего не делать, дождаться её превращения и самому освободить её.

Пока Аллегра обкладывает рану ватой, Бриджит открывает глаза. Аллегра мягко придерживает её за плечи, чтобы она не пыталась встать.

— Джеймс?

— Бриджит.

— Где мы?

— У друзей. Всё в порядке. Они тебя починят.

— Чушь собачья. Меня укусили. Убей меня, Джеймс. Ты можешь это сделать.

— Нет, не могу.

— Я бы сделала это для тебя. Пожалуйста. Сделай это, пока я не изменилась.

— Нет.

— Сколько людей ты убил? Скоро я стану ещё большим монстром, чем ты. Убей ещё одного. Пожалуйста.

— Возможно. Но не сейчас.

Бриджит закрывает глаза. Я смотрю на Видока.

— Давай. Заморозь её.

— Старк?

Это Аллегра. У неё странный голос.

— Что?

— У тебя течёт кровь.

Я смотрю на свои руки. Обе искусаны и поцарапаны. На левой ладони не хватает длинной узкой полоски кожи. Все раны закрыты и покрыты коркой.

— Как насчёт этого?

— Джимми, мы должны сделать это немедленно. Вы оба должны отправляться в Сад. — Говорит Видок.

— Взгляни на неё и на меня. Её кожа синеет. Её глаза налиты кровью. Она умирает. Взгляни на меня. Разве я выгляжу не так, как раньше?

— Нет.

— Я чувствую себя отлично.

— Пока что, — говорит Аллегра. — Что, если ты ошибаешься и изменишься позже?

— Тогда у вас есть моё разрешение убить меня. Вы должны будете убить центральную нервную систему. У вас нет нужных инструментов, так что проще всего вам будет отрезать мне голову и сжечь вместе с телом.

— Это проще всего? Здорово.

Видок берёт лампу и светит мне в глаза. Обследует лицо.

— Может быть, есть простое объяснение, почему ты не меняешься. Эликсир Чашницы.

— Думаешь, он не даёт его телу меняться?

— Вполне возможно. Есть свидетельства о подобных случаях. Во время Великой Чумы были истории о людях, которые пили этот эликсир от различных недугов. Эти люди выжили, в то время как вокруг них умирали целые города. Возможно, с тобой всё будет в порядке.

Аллегра идёт к уставленным зельями и алхимическими микстурами полкам и возвращается к стойке с несколькими бутылочками. Она смотрит на меня и качает головой. Не знаю, то ли потому, что я не позволяю Видоку усыпить меня, то ли потому, что я свалил ей на колени полумёртвую женщину, то ли потому, что кто знает, что на самом деле на уме у этого ребёнка дьявола?

— Моё предложение остаётся в силе. Если посчитаете, что со мной всё плохо, заберёте у меня голову. Но прямо сейчас я не собираюсь мола сложить лапки. Кое-кто сказал мне, что любое заклинание может быть разрушено, а любое разрушенное заклинание может быть восстановлено. Кто-то всё это устроил, и держу пари, они могут всё это отменить.

— А что, если у тебя не получится? — спрашивает Аллегра. — Что, если Бриджит застрянет в таком состоянии навечно?

Я смотрю ей в глаза.

— А что бы ты предпочла? Хотела бы на следующую тысячу лет стать Спящей красавицей, пока кто-нибудь не придумает, как тебя вылечить, или хотела бы побыстрее покончить с этим?

— Не знаю.

— Ты женщина примерно её возраста, так что подумай об этом и скажи, что бы ты выбрала.

— Я не хочу такой ответственности.

— Очень жаль.

Я направляюсь обратно к стене, через которую пришёл ранее.

— Аллегра, позже мне может понадобиться, чтобы ты пошла со мной и ещё раз сыграла в Кински, но просто взглянула. Резать никого не нужно.

— Всё, что угодно. А пока мы с Эженом посадим твою подружку в Саду.

— Напиши мне, когда закончите. И ни за что не покидайте квартиру. Снаружи скоро станет опасно. Поговорю с вами позже.

Оказавшись снова на улице, я набираю Карлоса.

— Ола[273]-Ула. Вы позвонили в «Бамбуковый дом кукол». Говорите.

— Карлос, это Старк. Тебе нужно меня выслушать.

— Как дела, чувак? Один приятель только что принёс мне свежие сесос[274] прямо из мясной лавки. Заскакивай. Вы, гринго, ни хера не знаете о еде, пока не попробуете аутентико[275] уличное тако с мозгами.

— Заткнись и слушай. Кое-что случилось. Закрой бар. Не знаю, полетит ли всё здесь полностью в тартарары, но шанс очень велик.

— Это из-за вчерашних ушлёпков? Тех дохлых долбоёбов?

— Ага. Их гораздо больше, и я не знаю точно, сколько именно. Пока я их не найду, держись подальше от улиц. Когда закроешься, если кто-нибудь из твоих друзей захочет пойти домой, пусть идут. Но как только они уйдут, запрись, забаррикадируйся и не впускай их обратно.

— Ай Диос мио[276].

— Ага, так и есть.

Я выхожу из тени возле секции аниме в «Макс Оверлоуд». Это спугивает двоих детей, копающихся в бумажной коробке, куда свалены пользованные и дополнительные диски по паре баксов каждый. Они смотрят на меня скорее удивлённо, чем испуганно. Я сгребаю пару пригоршней фильмов и раздаю каждому из детей.

— Берите и ступайте домой. Оставайтесь там и никого не впускайте. Скоро начнутся удивительные вещи.

Я провожаю их до двери, так что никто из продавцов не пытается их остановить.

— Мы закрываемся рано, — говорю я ближайшему парню, работающему за кассами. Это бледный симпатичный юноша с косой стрижкой, которая свисает на один глаз. На нём футболка с надписью «ПРАВИТЕЛЬСТВО УБИЛО ТУПАКА[277], А У МЕНЯ ЕСТЬ ЛИШЬ ЭТА ПАРШИВАЯ ФУТБОЛКА». Я никогда его раньше не видел.

— Пусть эти люди забирают эти чёртовы фильмы. Просто выпроводи их отсюда. Затем ты и остальная команда свободны. Вам заплатят за полную смену. Если у вас хватит мозгов, то вы отправитесь домой. Если куда-то пойдёте, убедитесь, что знаете, где все выходы. Уходя, заприте дверь.

Он просто смотрит на меня.

— Кто ты такой, чёрт возьми?

— Я владелец этого места.

Он поворачивается к парню, работающему на другой кассе.

— Это правда он?

Второй парень бросает на меня взгляд.

— Ага.

— Круто.

Пока я поднимаюсь наверх, второй парень что-то шепчет первому. Они не знают, что мой слух лучше их.

— Я рассказывал тебе о нём. Он бойфренд мистера Касабяна. Видел все эти шрамы? Они никогда не спускаются вниз. Никто не знает, чем они там занимаются целыми днями, но в мусорном ведре всегда валяется порванная окровавленная одежда.

Поднявшись наверх, я запираю дверь.

— Твои агенты по борьбе с незаконным оборотом алкоголя торгуют самогоном?

Я подтаскиваю прикроватный столик и подпираю им дверную ручку. Достаю из верхнего ящика свой кусочек свинца и рисую на двери и на столике защитные круги.

— Парень, что происходит?

Я открываю кладовку, то бишь спальню Касабяна.

— Я знаю, что самое большое худу, которое ты практиковал всё это время, это рулил своей доской, но можешь ты ещё что-нибудь изобразить, вроде оружия или рунических камней против духов?

— О чём ты говоришь? Что происходит?

Я сажусь на кровать, внезапно ощутив усталость.

— Сегодня ночью мы наткнулись на засаду кучи Бродячих. Бриджит укусили. Я вытащил её и отвёз к Видоку. Но бо́льшая часть Бродячих выбралась на улицы. Не знаю, сколько, но к утру их станет намного больше. Я буду носиться, стараясь разобраться с этим, что означает, что тебе придётся самому о себе позаботиться.

— Чтоб меня.

У меня жар и голова раскалывается. Я швыряю пальто, ремень и пистолет на кровать и иду в ванную. Половина моего лица измазана сажей от поджаренных зетов. Я набираю воду в раковину и умываюсь. Пока обсыхаю, я вспоминаю о ранах на руке. Я достаю из медицинского шкафчика эластичный бинт и перевязываю их. На самом деле, мне это не нужно. Все порезы уже зарубцевались, но я давным-давно усвоил, что раны на руках и ободранные костяшки пальцев заставляют людей нервничать. Так как отчасти он телесного цвета, люди могут не обратить внимания на эластичный бинт. И с этим меньше возни, чем накладывать на руку чары и стараться поддерживать их, когда стучишь кому-то по мозгам.

— Чем ты там занят? Говори со мной.

Я беру с собой большой пузырёк пепто[278], возвращаюсь в кровать и глотаю залпом половину розовой жижи. Затем тянусь и роняю пузырёк на пол, потому что передвинул чёртов ночной столик к двери. Перекатившись, чтобы поднять пузырёк, я чувствую головокружение.

— Что это у тебя на руке?

Может, Касабян и туповат, но отнюдь не дурак.

— О, дерьмо. Тебя тоже укусили.

— Я в порядке.

— Я должен убираться отсюда.

— Куда? Собираешься вызвать такси, чтобы тебя отвезли в аэропорт Лос-Анджелеса? Может, авиакомпания даст тебе скидку, потому что ты можешь поместиться на багажной полке.

Он глядит на меня.

— Холодно, чувак. К твоему грёбаному сведению я отправляюсь в чулан. Ты думаешь, я все эти шесть месяцев не ждал, когда ты съедешь с катушек, чокнуты ты пьяный мудила? Я нацарапал на стенах заклинания. И всякий раз, когда заказывал видео, я загружал из Интернета защитные чары. Я Форт-Нокс, чувак. Я чёртова Звезда Смерти.

Он смотрит на меня. Я киваю.

— Вообще-то, это довольно разумная идея. Ступай и запрись. У тебя там есть телефон?

— Угу.

— Хорошо. Оставайся там до тех пор, пока я не сообщу тебе, что всё чисто.

— А что, если ты не вернёшься?

— Попрошу Аллегру или Видока прийти и забрать тебя, если со мной что-нибудь случится.

— Они вообще знают обо мне?

— Вроде как, нет.

— Здорово.

— Не волнуйся насчёт этого. Со мной ничего не случится. Я ведь не человек, помнишь?

— Частично — да.

— Не настолько, чтобы это было существенно. Всё, что имеет значение, это то, что у меня мигрень. Сейчас ты мне кажешься не более аппетитным, чем когда я встретил тебя в первый раз.

— Ты тоже всегда была свиданием моей мечты, Пенелопа. Просто оставайся там на кровати, покойничек.

— Не помнишь, куда я спрятал ту пряжку от ремня?

Касабян закатывает глаза.

— Ты действительно в хорошей форме. Она под матрасом в изножье кровати.

Я отодвигаю матрас и достаю её. Сую в пальто. Я не знаю, что с ней делать, но хочу, чтобы она была под рукой.

— Ты выяснил, что значит надпись на этой штуке?

— Немного. Люцифер может её прочесть, и я воспользовался теми крупицами, что вытащил из его головы, чтобы найти побольше таких вещей.

— Что там написано?

— Это предупреждение и блокирующее проклятие. Оно удерживает что-то от проникновения куда-то. Но я не знаю, кого или куда.

— Бродячих?

— Или свидетелей Иеговы. Или переписчиков. Или представителя «Фуллер Браш»[279].

— Когда выяснишь, дай мне знать.

— Конечно.

Я иду к тумбочке и нахожу аспирин в верхнем ящике. Вытряхиваю четыре штуки и сижу там с минуту.

— Если забыл, твой «ДД» под кроватью.

Я качаю головой.

— Не хочу. У тебя в холодильнике есть вода?

— Вот дерьмо. Ты и правда покойник.

— У тебя есть вода?

— Есть пиво. Это вроде воды.

— Нет. Это вроде пива.

Я возвращаюсь в ванную, глотаю насухо таблетки и запиваю водой из сложенной чашечкой ладони.

— Вот. Я буду в порядке, как только они подействуют.

— Так сказал Джеффри Дамер[280], когда врач дал ему валиум.

Я нахожу свой телефон и набираю номер, который дал мне Кабал.

— «Маккуин и сыновья», залоговые облигации[281]. Мы не можем сейчас подойти к телефону. Оставьте свой номер, и мы свяжемся с вами при первой возможности. Если у вас уже есть наше поручительство, даже и не мечтайте о выезде из страны. Приятного дня.

Я возвращаюсь в ванную и пью ещё немного воды. Затем снова набираю номер. Ровно то же самое сообщение.

Я направляюсь обратно в комнату и ложусь.

— Ты собираешься сообщить Люциферу новости об этом дерьме, — говорю я.

— Правда?

— Ага. Я Грязный Гарри[282]. Ты Пол Ревир[283]. Это называется разделением труда.

— Это называется марсианскими познаниями в истории.

— Просто сообщи ему.

— Я имею в виду, что ни один из этих людей даже не реальный.

— Конечно, они реальные. Я видел их по ящику.

Я снова набираю залоговые облигации и прослушиваю сообщение. Ну и хер с ними. Мне нужно закрыть глаза.

— Я собираюсь лечь и ждать обратного звонка. Тебе лучше пойти и запереться.

Касабян, изображая жука, сползает на пол и на своих маленьких ножках подходит к кладовке. Останавливается у двери.

— Серьёзно, чувак, ты собираешься стать чокнутым каннибалом?

Я сажусь.

— Когда я оставил Бриджит, она уже превращалась. Я выгляжу мёртвым или голодным?

— Я не хочу, чтобы ко мне ломился новый сосед по комнате, вот и всё, что я хочу сказать.

— Не открывай дверь никому, кроме меня. Секретное слово — «рыба-меч».

Он закрывает дверь, и я слышу, как он щёлкает замком. Раньше он никогда этого не делал. Включается телевизор. Я ожидаю услышать Луча Либре[284] или старый фильм, но, похоже, идут новости.

Я закрываю глаза и несколько минут дрейфую в темноте, давая пепто и таблеткам делать своё дело. Я уже чувствую себя лучше, хотя голова всё ещё пульсирует в районе глаз. Скоро это прекратится. Я знаю.

Я солгал Касабяну. Я чувствую, что умираю внутри, но лишь та часть, что является Старком. Он то появляется, то исчезает из фокуса, как затухающий стробоскоп. Тёмные интервалы становятся всё длиннее и длиннее. Скоро вспышки прекратятся, и Старк исчезнет.

Звонит телефон. Я его игнорирую.

Покойся с миром, говнюк. Может, кто и будет скучать по тебе, но точно не я.

Телефон замолкает, а затем через секунду снова начинает звонить. Я беру трубку.

— Да что, чёрт возьми, с тобой не так, парень? У тебя всё время уходит на то, чтобы подставлять людей? Клянусь, ты мог бы открыть чёртову франшизу.

Я сажусь и спускаю ноги на пол.

— Привет, док. Чего хотел? Я просто слегка занят.

— Я архангел, помнишь? Внезапно эфир начал пахнуть кровью, и это шло с твоей стороны. Сегодня ночью пострадала какая-то из твоих девушек, верно? И это была не Аллегра, — говорит Кински.

— Тебе не кажется, что прямо сейчас уже поздновато вытаскивать твою маленькую чёрную сумку? У тебя есть секреты, которые ты хочешь сохранить, меня это не напрягает. Я могу это уважать. Но не нужно звонить мне, когда путешествуешь по тёмной стороне луны, становясь всё выше-и-могущественнее. Я считал тебя одним из немногих, на кого могу положиться, но оказалось, что это лишь ещё одно напоминание о том, что мне никогда не следует доверять ангелу.

— А тебе никогда не приходило в голову, что последнее, чего мне хотелось, это срываться посреди ночи и тащить за собой Кэнди? Что для этого мне потребовалась какая-то весьма весомая причина?

— Типа чего? Потребовалось перетянуть струны на арфе?

— Типа того, что кто-то пытается нас убить. В основном, меня, но, похоже, они не против того, чтобы убить кого-нибудь из моего окружения.

— С Кэнди всё в порядке?

— С нами обоими всё в порядке, но нам повезло, а так не может продолжаться вечно.

Он с минуту молчит. Я никогда раньше не слышал такого напряжения в его голосе. В трубке позади него слышен шум. Ветер и грохот. Похоже, что он звонит с обочины автострады.

— Что именно произошло?

— Как-то вечером мы были в тайском заведении, которое нам нравится, и вошли шестеро громил в масках. Они делали вид, что хотят ограбить это место, но я мог читать их и знал, что они пришли для чего-то другого. Они велели девушке на кассе отдать деньги, но постоянно ей мешали. Они велели посетителям не двигаться, но всё время спотыкались о них. Всё это было спектаклем, чтобы появился повод стрелять. Когда никто не заглотил наживку, они завелись по-настоящему и принялись палить во все стороны. Эти парни не были ворами. Они были группой наёмников.

— Откуда ты это знаешь?

— У уличной шпаны нет винтовок с «Дыханием Дракона»[285] и квантовых «уборщиков»[286]. Повсюду вокруг нас люди сгорали и распадались на субатомные частицы.

— Дерьмо, похоже на снаряжение Стражи.

— Или Люцифера. У него целое стойло передовых друзей. Хотя почему они пришли за мной спустя столько лет, я не могу сказать.

— Я знаю, что ты мистер Самоконтроль, а Кэнди не сделала ничего, чтобы взбесить их?

— Когда началась стрельба, она перешла в режим абсолютной ведьмы и да, было непросто её затормозить. Она завалила парочку из них, прежде чем мне удалось её остановить. Всё, чего я хотел, это вытащить нас двоих оттуда, пока мы ещё держались на ногах. Чем дольше мы там находились, тем больше гражданских оказывалось сопутствующим ущербом.

— Вы в безопасности там, где сейчас находитесь?

— Пока мы в безопасности, потому что продолжаем двигаться. Это одноразовый телефон, но всё же я не в восторге от столь долгого разговора.

— Зачем ты позвонил?

— Сказать тебе убираться оттуда. Скоро этот город накроет самая дерьмовая буря столетия. Я это чувствую. Мертвецы и раньше бродили, и Саб Роза всегда с этим разбирались, но сейчас всё по-другому. Не знаю, смогут ли они закупорить бутылку на этот раз.

— Насколько по-другому? Что ты знаешь?

— Это будут не несколько выбравшихся из какой-то заброшенной шахты зетов и Лакун. Тут всё масштабнее. Я никогда прежде не чувствовал ничего подобного. Это чертовски велико, чтобы ты справился самостоятельно, и не говори мне, что не собираешься пробовать, потому что это именно то, чем ты занимаешься.

— Спасибо за предупреждение, но мне нужно кое-что тут сделать. Здесь эта раненая девушка, помнишь?

— Чёрт возьми, парень. Сейчас не повод упираться, как баран. Говорю тебе, хватай Эжена с Аллегрой и убирайся из Лос-Анджелеса. Если нужно, бери и другую девушку.

— Я передам им твои слова, но сам собираюсь задержаться.

— Ты однажды уже спас этот город. Тебе не нужно делать это привычкой ценой жизни.

— Поверь, я знаю. Но остаюсь в любом случае. Видишь ли, я курил ночью сигарету из зета, и меня цапнули.

На этот раз воцаряется долгое молчание.

— Тогда и пострадала та девушка?

— Угу. Её зовут Бриджит. Её тоже укусили. Видок высадил её в Зимний Сад. У меня есть ощущение, что таскаться с ней в таком состоянии небезопасно.

— Ладно, но быть укушенным не обязательно что-то значит для кого-то вроде тебя, — говорит он. Он говорит тихо. Я едва слышу его сквозь шум на линии.

— Я как раз объяснял это кое-кому. Но правда заключается в том, что я не хочу рисковать. И даже если нефилим не начинает видеть в каждом закуску, сейчас я чувствую себя неважно и не слишком хорошей компанией. Для всех будет лучше, если я останусь.

— Может, нам с Кэнди стоит вернуться.

— Ага, то, что вас двоих подстрелят, всё исправит.

— Я не собираюсь просто бросить тебя там.

— Док, держись к чертям подальше от Лос-Анджелеса. Это больше не твой город. Он мой, и я спалю его дотла, если придётся. Позаботься о себе и Кэнди. Спасибо, что позвонил, и спасибо за предложение. Передавай Кэнди привет от меня.

Я вешаю трубку прежде, чем он скажет ещё какую-нибудь глупость насчёт возвращения. Я не боюсь. Следовало бы, но моя голова немного странная, так что не боюсь.

У меня ясная голова, не такая ясная, какой была до того, как выпивка вышла из-под контроля. Ясная, как никогда в жизни. Я чувствую себя слепцом, выторговавшим новые, лучшие глаза. Мир никогда не выглядел таким, как сейчас. Как глубоководная рыба со дна океана. Они так далеко внизу, что там совсем нет света, и их кожа стала прозрачной. Вы одновременно видите рыбу и сквозь рыбу. Вот каким я вижу теперь мир. Я вижу его, а также внутри и сквозь него. Вот каким видят мир ангелы. Реальным, но лишь настолько, насколько реальны души практически мёртвых перед тем, как стать совсем мёртвыми. Для них мы мир призраков. Вот как ангелы могут превращать города в соль, а реки в кровь. Для них мы уже на 90% трупы, а та часть, что жива, сделана из стекла. А стеклу суждено быть разбитым.

Когда Старк исчезнет, останется один ангел.

Посмотрите на меня, мальчики и девочки. Я становлюсь Смертью. Разрушителем миров.

Я снова набираю залоговые облигации.

Линия щёлкает.

— Да?

Похоже на женский голос.

— Это «Маккуин и сыновья»?

— А это тот парень, который названивает посреди ночи и только дышит мне в голосовую почту?

— Наверное, это был я.

— Ваш номер мне не знаком, а определитель говорит, что вы звоните не из камеры. Что вам нужно?

— Мне нужно встретиться с Джонни Сандерсом. Не говорите «нет». Сначала я не вспомнил ваше имя, но теперь вспомнил: оно было на спичечном коробке, который был у меня в кармане, когда я выполз из ада. Мы как-то связаны. Вы добьётесь для меня аудиенции у Папы[287] Джонни, потому что в противном случае весь этот город погибнет, и я гарантирую, что вы будете в числе первых.

Кто-то ещё что-то говорит. «Маккуин и сыновья» прикрывает микрофон рукой. Приглушённый разговор продолжается. Затем она возвращается.

— Приходите в офис к девяти тридцати. Знаете, что принести с собой?

— Я знаю, что принести.

— Отлично. Не скупитесь на мармеладки.

Я набираю номер Аллегры, и она снимает трубку на втором гудке.

— Прости. Я тебя разбудил?

— Чёрта с два. С таким другом, как ты, никто не ждёт, что ночью получится поспать больше нескольких часов.

— Бриджит уже там?

— Угу. Эжен присматривает за ней. Чтобы убедиться, что зелье действует, и с ней всё в порядке.

— Спасибо.

— Без проблем. Но с тебя история о том, как ты подцепил Пусси Галор[288].

— Не вопрос. Слушай, мне надо снять с кое-кого показания счётчика. У тебя есть анимаскоп?

— Парочка разных видов. Но я думала, ты гоняешься за зомби. Зачем тебе анимаскоп?

— Я встречаюсь кое с кем новым, и мне нужно знать, мёртвый он или живой. Если у меня будет анимаскоп, тебе не нужно идти со мной. Так будет безопаснее.

— На хрен. Вы с Эженом собираетесь оберегать меня до самой смерти. Если тебе нужен анимаскоп, я та, кто будет с ним работать. Таковы условия.

— Ладно, но тебе придётся сказать Видоку. И не опускай ту часть, где я сказал, что ты можешь остаться дома.

— Когда мне тебя ждать?

— Я должен встретиться с этим контактом в Голливуде сегодня утром в девять тридцать. Зайду за несколько минут до этого.

— Я буду готова.

Большой Центральный Рынок открывается только в девять, то есть через несколько часов. Я ложусь на кровать, закрываю глаза и снова погружаюсь в ангельскую темноту. Я уже чувствую себя здесь как дома. Место, где я должен был находиться всю свою жизнь. Если бы, когда был ребёнком, я видел и чувствовал так же, как сейчас, то из меня не вырос бы тот, кто позволил Мейсону так себя одурачить. Я бы не потерял в аду треть своей жизни. Меня не украшали бы шрамы, и я бы не жил с покойником на чердаке. Обычно, когда я прокручиваю в голове, как я пустил свою жизнь по пизде, мой мозг превращается в болотный газ, а зрение наливается кровью. Мне требуется сигарета и выпивка, чтобы сердце не выскочило из груди. Но сейчас моё сердце бьётся ровно. Я не хочу ни стакана красного пойла, ни закурить. Мир — идеальный белый бриллиант. Прозрачный. Грани светятся внутренним отражённым светом. И чтобы разбить всё вдребезги, требуется лишь один удар в нужное место.

Я встаю

за несколько минут до девяти и прохожу через тень, чтобы выйти на углу Большого Центрального Рынка. Я не видел этого места с того дня с Элеонорой. Оно выглядит намного приятнее, когда не охвачено огнём.

Я покупаю сумку-холодильник и сухой лёд в винном магазине, где Элеонора сожгла себя. Мне приходится сделать остановку в трёх разных мясных лавках, чтобы убедиться, что у меня достаточно свиных потрохов, чтобы подкупить Джонни. На филиппинском рынке рядом со входом с Хилл-Стрит я по дешёвке приобретаю свиной крови, чтобы дополнить банкет.

Конечно, если бы я так себя чувствовал раньше и не облажался нужным образом, чтобы оказаться именно там, где оказался, в нужное время и в нужном месте, возможно никогда бы не встретил Элис. А без этого зачем мне вообще что-то делать?

Я покупаю пару полукилограммовых пакетов мармеладок и шагаю в другую тень.

И выхожу в гостиной Аллегры и Видока.

Они сидят вокруг кухонной стойки и пьют кофе. Аллегра одета, но что-то не так с её пропорциями.

— Пока меня не было, ты набрала десяток кило?

— Его спрашивай, — отвечает она и кивает на Видока.

— Я просто хочу, чтобы она была как следует упакована, если твой дружок попытается сделать из неё снек.

— На мне три рубашки, свитер и пальто.

Я смотрю на француза.

— Может, проще было окропить её святой водой, или репеллентом против акул, или что там отпугивает Бродячих?

— Это я тоже сделал. Но чары можно разрушить. Зельям противодействовать. Я лучше предпочту, чтобы она какое-то время не выглядела такой хорошенькой, если это означает, что она вернётся домой.

Аллегра улыбается и наклоняется через стойку, чтобы чмокнуть его в щёку.

— Где Бриджит?

— Пока что в спальне, пока я не найду для неё надёжное и более постоянное место.

— Спасибо.

— Не стоит.

— Я бы тебя пригласил, но и так рискованно брать с собой ещё одного человека. Не думаю, что укротители этого парня пойдут на двоих.

Видок отмахивается от комментариев.

— Мне всё равно нужно остаться присмотреть за твоей Спящей Красавицей. И, как мне несколько раз за утро объяснила моя дорогая, ей нужно увидеть и испытать то, что испытал я, чтобы стать алхимиком, которым она когда-нибудь станет.

— Хороший ответ, — говорит Аллегра.

— Готова идти? — спрашиваю я.

Она встаёт и хлопает по перекинутой через плечо нейлоновой сумке курьера.

— Анимаскоп на месте.

Я протягиваю ей пакетики с мармеладками.

— Это для чего?

— Дань.

— А что в холодильнике?

— Скоро увидишь. Тогда пожалеешь, что спросила.

Она обходит стойку и целует Видока по-настоящему. Он смотрит на меня.

— Ты ведь будешь присматривать за ней так же, как присматривал бы за Элис, правда?

— Я не позволю, чтобы с ней что-нибудь случилось.

— И с тобой. Хорошо себя чувствуешь?

— Я в порядке. Ты был прав. Эликсир Чашницы не даёт мне ни капельки измениться.

— Отлично.

Аллегра берёт меня за руку. Мы проходим сквозь тень на стене и выходим на Голливудский бульвар.

Залоговые облигации «Маккуин и сыновья» находится в конце квартала, рядом с магазином подержанных медицинских товаров. Протезы рук и ног висят на верёвках и стоят в витрине, словно товар дня в худшей в мире мясной лавке.

Мимо с мигалками проносится пара машин полиции Лос-Анджелеса. Интересно, они направляются схватить каких-нибудь гангстеров или проверить первые сообщения о странных убийствах каннибалами?

Офис залоговых облигаций является клоном всех унылых отделений Департамента транспортных средств и автостанций мира. Это одна просторная комната с люминесцентными лампами и белым кафельным полом. Помятые металлические столы, заваленные бумагами, которые так и не удосужились подшить последние, кто пользовался столом. По всей комнате висят доски объявлений, увешанные флаерами о занятиях, дешёвых переездах и консультантах по наркотической зависимости, у которых есть лишь номер 800 и веб-сайт. Всё остальное — календари и плакаты «Разыскивается». Если выстрелить времени в живот, оно приползёт умирать сюда.

Похоже, это место только открылось. За столом в дальнем конце комнаты сидит и разговаривает по телефону кто-то в белой рубашке с закатанными рукавами.

— Билли, заставь отдать тебе деньги или забери его машину. Я знаю, что это незаконно, ну и что, чёрт подери?

Я узнаю голос женщины, с которой сегодня разговаривал рано утром.

— Единственный способ привлечь внимание освобождённого под залог — это пригрозить позвонить его надзирателю или показать ему, что его яички являются футбольными мечами, а ты — Дэвид Бекхэм. Бекхэм. Это британец, который лупит по мячу за миллиард долларов в год. Слушай, просто забери деньги, которые он должен, или можешь не появляться в офисе.

На ней белая рубашка, чёрные «дикис»[289] и чёрный галстук, который она словно стащила с трупа Джо Фрайди[290]. У неё широкие плечи и верхняя часть туловища, как будто кто-то ещё в довольно юном возрасте обучал её боксу. Она не любит нас, незнакомцев, в своём офисе. Она не любит тех, кто не готов передать право собственности на свою машину или свой дом.

Я cдвигаю холодильником какие-то бумаги и ставлю его ей на стол. Теперь я ей действительно нравлюсь.

— Должно быть, ты Маккуин, но я не вижу никаких сыновей.

Она пристально смотрит на меня.

— Маккуин был мой отец, и он умер. И нет никаких сыновей. Папочка был оптимистом, но всё, что ему досталось — это я.

— Мне знакомо это чувство.

— Я не говорила, что ты можешь поставить это сюда, — говорит она, указывая ручкой на холодильник. — От него останется круг.

— Значит, нам пора идти.

Она выгибает шею, чтобы взглянуть на болтающуюся в шаге позади меня Аллегру.

— Я приглашала Власа. Не помню, чтобы приглашала и Еника[291].

— Она мой технический консультант. Я не знаю ни тебя, ни твоего бойфренда-Бродячего. Она здесь, чтобы подтвердить, что он тот, за кого вы с Кабалом его выдаёте.

Она кивает.

— Тебя прислал Кабал. Не удивительно, что у меня начала гореть задница, как только ты вошёл. Этот парень — один большой ректальный зуд, как и его дружки. Почему я должна позволить тебе увидеть Джонни?

— Ты не расслышала? Я Кларк Кент, и я здесь, чтобы спасти мир.

— Забота о мире не входит в мои обязанности. Я забочусь о Джонни.

— Представь меня, и, возможно, я смогу помочь в этом.

— Мы не нуждаемся в твоей помощи.

Офис по-прежнему остаётся всё тем же оставь-всякую-надежду бункером, который я увидел, когда вошёл, но для моего нового ангельского зрения он рентгеновский снимок мерцающих вибрирующих молекул. Всё состоит из одинаковых микроскопических частиц, и они почти невесомы.

Я оборачиваюсь и вручаю холодильник Аллегре, поворачиваюсь обратно к «Маккуин и сыновьям», подцепляю двумя пальцами край стола и подбрасываю его в воздух. Он поднимается достаточно высоко, чтобы задеть потолочные плитки, и приземляется в перевёрнутом виде с глухим тяжёлым металлическим «бум». Следом за ним на пол падает снег из бланков освобождения под залог.

«Маккуин и сыновья» смотрит на меня со своего рабочего кресла.

— Полагаю, ты действительно тот парень, о котором они говорили, что придёшь.

— Кто говорил?

— Ректальный зуд.

Я киваю и забираю у Аллегры сумку-холодильник.

— Извините за такую встречу, но вы не первые, кто приходит сюда и объявляет себя святым Георгием, ангелом Гавриилом или самим дьяволом, и начинает задавать вопросы. — Говорит Маккуин.

— Я думал, что Джонни — это секрет.

— Должен быть. Отсюда и такая встреча.

— Понимаю. Если хочешь, поставлю стол на место.

Она качает головой.

— Пусть этим займётся Билли. Это будет его епитимья за смертный грех ущербности.

— Привет. Я Аллегра.

Мы оба оборачиваемся.

— «Маккуин и сыновья», это Аллегра. Она алхимик и мой медицинский специалист, — говорю я.

Аллегра хмуро смотрит на меня и поворачивается к Маккуин.

— Если ты в ближайшее время не скажешь ему своё настоящее имя, гарантирую, он до конца наших дней станет звать тебя «Маккуин и сыновья».

— Трейси.

— Привет, Трейси, — говорит Аллегра.

Трейси снова переключает внимание на меня.

— Итак, ты действительно тот самый Сэндмен, о котором говорят люди.

— Даже не знаю. Я не со столь многими разговариваю.

— Ты действительно проделал весь этот путь из ада ради женщины?

— А ты бы не стала?

— Блин, чувак. Я делаю это каждый день.

Трейси запирает офис и ведёт нас за угол к жилому зданию в паре кварталов отсюда. Это один из тех своеобразных лос-анджелесских комплексов, опирающихся на ряд металлических опор, с открытой парковкой внизу и парковкой наверху. Выглядит так, будто Ганнибал Лектер нанял архитектора спроектировать что-то, гарантированно превращающееся в человеческий пресс для мусора в случае любого землетрясения выше 3.0 баллов.

У неё угловая квартира на верхнем этаже. Скорее всего, это было жильё старого владельца или управляющего дома, потому что оно выглядит так, словно кто-то снёс стену и превратил две маленькие квартиры в одну приличного размера.

Нас впускает маленькая блондинка.

— Это он? Я думала, придёт только один человек.

— Всё в порядке, крошка. Эта чикса — доктор, и она принесла конфеты.

Трейси впускает нас и закрывает за нами дверь.

— Это Фиона, — говорит она, подходя к блондинке. — Фиона, это Старк и Аллегра.

— Привет.

— Спасибо, что приняли нас так быстро, — говорит Аллегра.

Фиона нервно улыбается ей.

— Просто у Джонни не так много посетителей, и мы знакомы с большинством тех, кто приходит к нему.

— Итак, зачем вы здесь и хотите увидеть Джонни? — спрашивает Трейси.

— Потому что Джонни может и лучший в своём классе, но его друзья прогуливают школу, и они голодные, — отвечаю я.

Она напрягается:

— Будет вспышка?

— Уже началась, но ещё не поздно. Возможно, Джонни сможет помочь нам не дать ей выйти из-под контроля.

— Мы ничего не слышали о бродячих зетах, а мы знакомы с некоторыми важными Саб Роза, — говорит Фиона.

— Люди исчезают уже несколько недель, но лишь по одному-двое за раз. Прошлой ночью был первый прорыв Бродячих на улицы. Раз Саб Роза не болтают об этом, то скорее всего потому, что кто-то из Саб Роза за этим стоит.

— Уверен?

— Да.

— Кто?

— Я думаю, что это Кабал. У него есть предыстория, семейная ссора за плечами, и его публичная пьяная выходка напугала большинство других семейств. И не зря. То, что Кабал притворяется сумасшедшим, не означает, что он им не является.

Трейси достаёт из холодильника бутылку синей мексиканской газировки, откручивает крышку и бросает в раковину.

— Если никто не говорит о сбежавших зетах, откуда ты об этом знаешь?

— Потому что я их выпустил. Они укусили мою подругу и сбежали, пока я вытаскивал её.

— Ты их выпустил? Так что всё это твоя вина.

— Они выбрались, когда я пытался спасти подругу. Я тот, кто обошёл полмира, чтобы остановить то, что происходит, и спасти все ваши задницы. Вы хотите начать разбираться, чья это вина, что Бродячие выбрались прошлой ночью, а как насчёт того, чтобы сперва выяснить, кто их туда поместил?

— Да, наверное, — говорит Трейси. — Где они были?

— В доме Спрингхилов.

Трейси с Фионой переглядываются, но ничего не говорят.

Я поднимаю сумку-холодильник.

— Она становится всё тяжелее. Как полагаете, мы можем увидеть Джонни?

Трейси ставит газировку на стойку и жестом приглашает нас следовать за ней к закрытой двери в дальнем конце квартиры.

— Не входите, пока я не скажу, и ничего не говорите, пока я не скажу ему, кто вы такие. Учёные своего рода обсессивно-компульсивные[292] личности. Не принимайте близко к сердцу, если он будет вас игнорировать какое-то время.

— Понял.

Она открывает дверь и говорит: «Джонни?». Словно беседует с нервным шестилетним ребёнком.

— Здесь несколько друзей хотят тебя увидеть. Могу я позволить им войти?

Я ничего не слышу, но Трейси приглашающе машет нам рукой.

— Джонни, это Аллегра и Старк. Они принесли тебе подарки.

Она кивает нам поставить сумку-холодильник и мармеладки на пол рядом с Джонни.

Джонни Сандерс сгорбился над металлическим раскладным столиком с увеличительной маской на гладкой белой голове. Он изучает что-то микроскопическое в левой руке, а его правая рука парит над предметом с тонкой кисточкой. На нём лишь чёрные треники, и ничего больше. Он похож на готового нанести удар богомола-альбиноса. Джонни не просто тощий. Он тощий, как из Освенцима. Можно пересчитать все его рёбра. Практически чиркнуть по ним спичкой. Но он не выглядит больным или слабым, скорее отдельной породой людей-минималистов, созданных с целью занимать в мире как можно меньше физического пространства.

— Джонни, можешь поздороваться?

— Минутку, — бормочет он.

Его правая рука двигается почти незаметно. Я не уверен, что Аллегра или Трейси видят это. Я едва уловил движение, а ведь я могу видеть вплоть до кварков в его ногтях.

Джонни удерживает свой микроскопический объект на расстоянии вытянутой руки, секунду рассматривает, дует на него и кладёт в перевёрнутую крышку от маленькой коробки. В крышке дюжины других предметов размером с блоху. Явно удовлетворённый, Джонни поворачивается и глядит на нас. Он улыбается и на мгновение становится похожим на человека.

— Привет. Я Джонни.

Он встаёт и протягивает руку. Это рефлексивный жест. Что-то, чему он научился или помнит из другой жизни. Аллегра пожимает, и я следом. Он держит мою руку и смотрит на меня, склонив голову набок, как собака, прислушивающаяся к странному звуку.

— Они принесли тебе кое-какие вкусности, — говорит Трейси.

Джонни трогает ногой сумку-холодильник и пакетики с конфетами.

— Спасибо.

— С радостью, — говорю я. — Не возражаешь, если мы присядем?

— Нет, конечно.

Трейси достаёт из кладовки пару складных стульев.

Джонни скрещивает длинные ноги и ждёт, когда мы начнём. Я слышал, что покойники обычно терпеливы. Что им ещё остаётся?

Аллегра достаёт из наплечной сумки старый «Полароид».

— Не возражаешь, если я тебя сфотографирую?

Джонни улыбается и садится ровно.

— Так хорошо? — Спрашивает он.

— Идеально, — отвечает Аллегра. Она нажимает кнопку и срабатывает вспышка. Моторчик камеры скрипит и выбрасывает снимок. Аллегра берёт фотографию и кладёт на колени, пока та проявляется.

— Джонни, ты знаешь о других мёртвых людях в городе? — спрашиваю я.

— Не особо.

— Прошлой ночью некоторые выбрались на улицы. Скорее всего, они доставят много неприятностей.

— Мне жаль. Но я о них ничего не знаю. Я знаю, что я один из двадцати семи, но я мало что знаю о других восставших.

Было мало шансов, что эти умные могут иметь представление о или психическую связь с тупыми.

— А что такое эти двадцать семь?

— Не знаю. В моём понимании никто не знает.

— Тебе здесь нравится? Хотел когда-нибудь выбраться из этой комнаты?

— Мне нравится здесь. Трейси и Фиона замечательные, и другие люди, которые приходят в гости, в основном очень милые.

— В основном, но не всегда. Кто не был милым? Кабал?

Джонни пожимает плечами.

— Он старался быть милым, но я не думаю, что это в его характере. Мне кажется, он очень сложный человек.

— Кабал хотел забрать тебя отсюда, от Трейси с Фионой?

— Нет. Мы просто беседовали.

— О чём?

— Не помню.

Так вот как я могу кончить, если умрёт моя старкова часть? Пускающим слюни на торазине[293] психическим больным. Или я буду чем-то другим? Думаю, я уже нечто другое. Не то, чтобы это сильно помогало. Чем сильнее становится это ангельское видение, тем глубже я могу заглядывать в предметы. Но я всё ещё не могу быть уверен, является ли Джонни хорошо говорящим Бродячим или жульничеством Ф. Т. Барнума[294].

Аллегра наклоняется и протягивает мне фотографию. Встроенный в камеру анимаскоп может запечатлеть на плёнке жизненную сущность. Джонни на ней нет. Фотография представляет собой обычный снимок скучной комнаты, за исключением чёрной дыры в форме Джонни посередине. Значит, это правда. Джонни мёртв, как корн-доги[295].

Интересно, что покажет эта камера, если я разрешу Аллегре сфотографировать меня?

— Джонни, ты когда-нибудь кусал кого-нибудь? Ты когда-нибудь убивал кого-нибудь и превращал в своё подобие?

— Это переходит всякие границы, — говорит Трейси.

Джонни поднимает руку.

— Всё в порядке. По правде говоря, я не знаю. Думаю, я был мёртв довольно долго, прежде чем проснулся и стал тем, кто я есть сейчас. Полагаю, я мог причинить вред каким-нибудь людям, когда был зетом.

Я не ожидал, что он вообще знает это слово, не говоря уже о том, чтобы использовать его.

— Никто не забирал тебя отсюда недавно? Даже если это было совсем ненадолго.

— Я бы это запомнил. Зачем мне куда-то идти? Здесь у меня есть всё, что я хочу.

— Но не выращенная на воле плоть. Тебе нравятся Трейси с Фионой, и ты никогда не причинишь им вреда, но что насчёт незнакомца? Что если кто-нибудь выведет тебя отсюда и спустит на кого-то, с кем ты не знаком?

Он глядит в пол. Скрещивает ноги и ёрзает на стуле, как будто ему внезапно стало неудобно.

— Я не уверен, — говорит он. — Но как я уже сказал, я довольно давно не покидал эту квартиру.

— Возможно, пора сделать перерыв, — говорит Трейси.

— Только ещё один вопрос. Если обычного человека вроде Трейси укусит кто-то вроде тебя или, может быть, зет, существует какой-то способ это исправить?

— Ты имеешь в виду сделать так, чтобы она не умерла и вернулась?

— Да.

— Нет. С этим ничего не поделаешь.

Трейси подходит и встаёт между Джонни и нами.

— Пока что хватит. Давайте дадим Джонни перекусить, и если он захочет, то сможет ответить ещё на несколько вопросов.

Пока Трейси говорит, Джонни снимает крышку сумки-холодильника и заглядывает внутрь. Он идёт к буфету, достаёт сверху пластиковую плёнку и расстилает на полу, словно одеяло для пикника. Он отрывает верх одного из пакетиков с мармеладками и высыпает конфеты в свиные потроха и кровь, перемешивая их пальцами. Смотрит на нас и скалит зубы.

— Я сладкоежка.

— Пойдём пить кофе и давайте дадим Джонни поесть, — говорит Трейси, выпроваживая нас из комнаты и закрывая дверь.

— Ему нравится есть в одиночестве. Он знает, что его еда смущает живых людей. Это его способ быть вежливым.

— Он не такой, как я ожидал. Он как ребёнок.

Фиона включила кофеварку, пока мы были у Джонни. Пахнет хорошо. Она наливает всем по чашке.

— Он не всегда такой. Никто из восставших из мёртвых не спит, но у них по-прежнему есть тела, а телам нужен отдых. Каждые несколько недель Джонни впадает в своего рода состояние фуги[296]. Сонный. Рассеянный. Необщительный. Словно внезапно становится аутистом. Спустя пару дней он начинает приходить в себя. Это то, что он делает сейчас, так что он немного более медлительный, чем обычно.

— А как его память?

— Слушай, если ты всё ещё думаешь, что его кто-то умыкал, то можешь забыть об этом. На Джонни один из этих браслетов на лодыжки для содержащихся под домашним арестом. Если бы он попытался выйти отсюда или кто-то попробовал увести его, повсюду бы сработала сигнализация.

— Кто-нибудь мог отключить её при помощи инструментов или магии.

— Угу, но они должны были бы знать о ней. Браслет у него не на лодыжке. Он в нём. Зашит внутри брюшной полости.

Проклятье. Кабал, использующий Джонни в качестве тупого орудия, был отличным аккуратным комплектом, но, похоже, Джонни снят с крючка. С другой стороны, Кабал по-прежнему является для меня королём бала. Мне просто нужно соединить ещё несколько точек.

Аллегра наливает себе в кофе сливки с сахаром.

— Почему его назвали Джонни Сандерс?

Фиона улыбается, как мать, вспоминающая первый шаг своего ребёнка.

— Когда его привезли сюда, Джонни был в одном из своих состояний фуги. Мне кажется, ему сложно было передвигаться, когда он был в отключке. Он несколько дней игнорировал нас и не разговаривал. Просто пялился в стену. Мы привыкли оставлять включёнными телевизор или музыку, когда нас не было в комнате, чтобы у него была компания. Обычно одна из нас находилась в квартире, но той ночью у Трейси сломалась машина, и мне пришлось ехать за ней. Когда мы вернулись, Джонни скакал вверх-вниз, подпевая стереосистеме. Это была песня «Джонни Сандерс» группы «Городские дьяволы убийства».

Я пью кофе неразбавленным. Приятно пить кофе ради него самого, а не как лекарство после прошедшей ночи.

— Почему, когда мы вошли, он таращился на свои руки через увеличительное стекло?

Трейси наливает себе кофе.

— Он не таращился. Он работал. Как я уже говорила, Учёные зациклены. Они очень хорошо что-то делают, и делают это снова и снова. Полагаю, они будут делать это вечно.

— Джонни любит слова и геологию. Он переписывает на песчинки весь «Оксфордский словарь английского языка». Когда я интересовалась в последний раз, он был на слове «сборный».

Я беру свой кофе, возвращаюсь к двери Джонни и открываю её. Он стоит на коленях, склонившись над сумкой-холодильником с пригоршней свиных потрохов в каждой руке. Его рот и грудь перепачканы кровью и наполовину растворёнными мармеладками. Не совсем фото для ежегодника, но в Даунтауне я видал и похуже. Чёрт, я делал и похуже. Заметив меня, Джонни улыбается.

— Это действительно здорово. Спасибо.

— До того, как Трейси сказала мне принести конфеты, я даже и не знал, что Бродячие могут чувствовать вкус.

— Так считает большинство людей. Они приносят вонючее мясо и старую свернувшуюся кровь. То еда зетов. Эта намного лучше.

— Всегда пожалуйста. Кто к тебе ходит?

Он пожимает плечами.

— Несколько Саб Роза. Думаю, важные, но не слишком интересные. Они всегда спрашивают о том, что я помню. Я отвечаю им то же самое, что и тебе. Я ничего не помню из того, что было до того, как проснулся. Но полагаю, они считают, что если продолжать спрашивать, то я вспомню, и они выиграют приз или что-то в этом роде.

— Даже если ты что-то помнишь, тебе не нужно ничего им рассказывать. Это твои воспоминания, а не их.

Он кивает и запихивает в рот ещё потроха.

— Если не возражаешь, я допью кофе и вернусь, и мы ещё немного побеседуем.

— Ладно, — говорит он с набитым ртом.

Я возвращаюсь на кухню, и Фиона наливает мне ещё кофе.

Трейси пристально смотрит на меня.

— Должно быть, ты ходишь по треклятой воде. Джонни никогда так запросто не разговаривает с людьми, особенно когда ест.

— Я довольно неплохо лажу с монстрами.

— Джонни не монстр, — заявляет Фиона таким тоном, что я понимаю, что больше не получу от неё кофе.

— Ага, он самый. Выгляни в окно. Джонни — худший кошмар, который когда-либо являлся большинству этих людей.

— Это лишь потому, что они его не знают.

— Они не хотят знать его. Или тебя. Вы кормите монстра и прячете его объедки в мусорном контейнере под коробками из-под пиццы. Не поймите меня неправильно. Я люблю монстров. Но для людей, которые их не любят, те, кто помогают монстрам — сами монстры.

— К чему ты клонишь? — спрашивает Трейси.

— Как вышло, что вы стали мачехами Джонни?

— Дедушка был Саб Роза, но папа родился без дара, как и все мы. После того, как дедушка умер, семья скатилась в полную задницу. Слышал об Енохе Спрингхиле?

— Угу.

— Он был дальним кузеном. Раньше его ветвь семьи присматривала за Джонни. Когда остался один Енох, тот не мог позаботиться о самом себе, не то, что об Учёном. Вот когда он достался нам.

— Пойду посмотрю, закончил ли Джонни, — говорит Фиона и идёт в его комнату.

— Некоторые из крупных семейств предложили платить нам, чтобы мы присматривали за ним. — продолжает Трейси. — Они это обставили так, словно делают нам одолжение, потому что все мы, Спрингхилы, такие лузеры. Правда же заключается в том, что никто из них не хочет держать Джонни рядом с собой. При всех своих деньгах и власти, они просто кучка ссыкунов.

Она оглядывается через плечо.

— Не говорите Фи, что я так сказала.

— Мы сохраним твою тайну, — говорит Аллегра.

Трейси смотрит на моё пальто, затем на меня.

— Ты упакован?

— Всегда.

— Можно посмотреть?

Я достаю Смит и Вессон, и протягиваю ей рукояткой вперёд. Она взвешивает в руке .460.

— В кого ты собираешься из этого стрелять?

— Никогда не знаешь, когда Ганнибал вернётся со своими слонами.

Она возвращает мне пистолет.

— Много лет назад я была копом. Рада, что мне больше не нужно таскаться с этим.

— С Бродячими на свободе, возможно, тебе захочется пересмотреть это. По крайней мере, на ближайшие несколько дней.

Она пожимает плечами.

— Подумаю насчёт этого.

Фиона возвращается с пластиковым мусорным пакетом, наполненным чем-то мокрым.

— Джонни закончил и привёл себя в порядок. Можете поговорить с ним ещё несколько минут, но потом, полагаю, на сегодня будет достаточно.

Она намекает, что хочет, чтобы мы убрались отсюда, но слишком вежлива, чтобы сказать это.

Мы возвращаемся в комнату Джонни и садимся. Он выглядит намного лучше, чем когда мы вошли в первый раз. Бдительный и бодрый.

— Я лишь хочу спросить тебя ещё о паре вещей, и затем мы оставим тебя в покое.

— Всё в порядке. Мне нравится беседовать с вами.

— Трейси сказала, что раньше ты жил в доме Спрингхилов. Я тоже там бывал. Ты когда-нибудь спускался в подвал за стеной?

— Всё время. Еноху нравилось, чтобы мы там играли.

Я серьёзно ничего не хочу знать об играх, в которые может играть с зомби чокнутый аутофаг.

— Прошлой ночью из этого подвала выбралась группа Бродячих. В одной из стен была здоровая дыра. Она выглядела новой и как будто вела в туннель. Знаешь, куда он ведёт?

Многие дома старых семейств были построены над пещерами на случай, если им придётся бежать. Конечно, больше ими не пользуются. Еноху не хватало здравого смысла, но даже он не стал бы туда спускаться. Живые никогда не ходят в Хребет Шакала.

— Джонни, расскажи мне об этом Хребте Шакала.

— Там живут мертвецы. Все там живут.

— Что ты имеешь в виду под «все»?

— Все, кто умирает в Лос-Анджелесе, попадают в Хребет Шакала и остаются там. Если только не находят один из ведущих наружу туннелей, или кто-нибудь не приходит и не забирает их, как меня. Думаю, сейчас там довольно тесно.

У меня в животе поднимается тошнотворный холодок.

— Когда ты говоришь «все», то имеешь в виду всех людей на кладбищах? А как насчёт тех людей, что были до этого? До того, как здесь появился город. Они тоже там?

— Все. Хребет Шакала давно уже здесь.

— А что, если кого-то не похоронили? Что, если их кремировали, а пепел развеяли над океаном?

Он на мгновение задумывается.

— Не знаю. Я лишь немного помню о пещерах с того момента, как проснулся, и до того, как меня забрали. Остальное я узнал от приходивших поговорить со мной людей.

— Вроде Кабала.

— Он много знает о них. Он сказал, что есть кто-то, кто знает ещё больше и рассказал ему о Хребте после того, как он что-то для них сделал.

— Ты помнишь, что он сделал?

— Нет.

— Если бы я захотел отправиться в Хребет Шакала, пошёл бы со мной? Ты мог бы показать мне, где проснулся.

— Я не очень хорошо это помню.

— Возможно, вспомнишь, если вернёшься.

— Возможно.

— Пойдёшь со мной?

— Эй, — говорит Трейси. — Ты не можешь его об этом просить.

— Не думаю, что тебе следует идти в Хребет. Это не кажется правильным.

— Мне придётся. Кто-то использует Бродячих для убийства людей, которые им не нравятся, а теперь некоторые свободно разгуливают по городу. И у меня есть чувство, что их станет ещё больше. Мне нужно понять, почему это происходит. И есть кое-кто, кого мне нужно поискать, нет ли её в Хребте.

— Ты не сможешь найти конкретного человека. Там их около миллиона.

— Всё равно я должен попытаться. Пойдёшь со мной?

— Джонни, не слушай. Ты не хочешь выходить наружу, где люди будут тебя бояться. — говорит Трейси.

— Никто не узнает, что я здесь, если я отправлюсь в Хребет.

— Ты не можешь уйти, — говорит Трейси. — И точка.

Она резко оборачивается и тычет пальцем мне в лицо.

— И ты, мудило. Я знала, что не следовало тебя впускать. Убирайся.

— Джонни один из двадцати семи. Думаю, если он чего-то хочет, он должен это получить. Включая возвращение домой.

— Убирайся.

— Джонни, это твой выбор.

— Ты должен немедленно уйти.

Я оборачиваюсь. Это Фиона. Она настроена очень решительно. Наверное, в этом ей помогает автоматический .45 в руке.

Я поворачиваюсь к Трейси.

— Дай угадаю. Твоя старая полицейская пушка, верно?

— Снаружи большой плохой мир. Леди необходимо знать, как защитить себя, не так ли, Фи? — говорит Трейси.

— Себя и близких. Вам двоим нужно уйти.

Аллегра застыла на стуле. Думаю, для неё это был довольно долгий день. Я беру е за руку и поднимаю.

— Ладно, мы уходим. Поосторожнее с этим.

Фиона взводит курок.

— Иди к чёрту.

Аллегра дёргает меня за пальто.

— Идём.

Мы направляемся к двери. Фиона следует за нами, рассерженная праведная мамаша, защищающая свой выводок.

— Фи?

Это окликает Джонни.

— Да?

Фиона подталкивает нас последние несколько метров и отодвигает засов, чтобы выпустить нас.

— Думаю, я хочу пойти.

— Нет, не хочешь, Джонни. Это опасно, и ты не можешь доверять этим людям.

— Думаю, я хочу пойти.

— Поговорим об этом после того, как они уйдут.

— Не думаю, что я хочу говорить об этом. Я хочу пойти.

Фиона держит нас на мушке. Она оглядывается на Джонни, стоящего в дверном проёме своей комнаты.

— Я хочу пойти, — говорит он.

— Ты не можешь.

— Старк прав. Я один из особенных. Иногда я должен сказать то, что должен.

— Джонни, двадцать семь — это выдумка. Это способ держать всех умных вместе и под контролем, — возражает со вздохом она.

— Я всё равно хочу пойти. Мы пойдём сегодня вечером. Сейчас снаружи слишком светло. У меня от этого болят глаза. Возвращайся вечером. Трейси, во сколько темнеет?

— Темнеет поздно, дорогой. И ты захочешь, чтобы было очень темно, если выйдешь наружу. Не выходи раньше одиннадцати.

— Возвращайся в одиннадцать, — говорит Джонни.

— Я буду здесь.

Джонни возвращается в свою комнату и секунду мне кажется, что Фиона может пристрелить нас из принципа. Наконец она кладёт пистолет на кухонную стойку. Трейси обнимает её одной рукой.

— Уёбывайте отсюда, — говорит она.

Когда мы выходим на улицу, Аллегра хочет бежать, но я придерживаю её. Даже когда имеешь дело с людьми, бег заставляет тебя выглядеть добычей, а мы не хотим выглядеть добычей в глазах рассерженной мамочки с .45.

— Теперь ты кое-что знаешь из того, что видели мы с Эженом. Что думаешь?

Аллегра прижимает руку ко рту. Я чувствую, как она дрожит под всеми этими рубашками и свитерами, которые заставил её надеть Видок. Готовлюсь к слезам. Готовлюсь к тому, что её вырвет. В таких случаях всегда так бывает. Люди уходят от опасности, начинают расслабляться, и всё сразу выходит наружу.

Она опускает руку.

— Это была самая потрясающая вещь на свете.

Она хватает меня и обнимает, как никто другой.

— Идём домой. Мне хочется вынести мозг Эжену.

Мы направляемся обратно к бульвару. Я осматриваю задние стены магазинов и стены жилых зданий в поисках защищённой от взгляда с улицы подходящей тени. В это время дня солнце такое чертовски яркое, что отбеливает тени до слабых серых пятен. Эти бледные тени не годятся для попадания в Комнату, но они великолепны. Я могу видеть каждый горящий фотон и проследить весь его путь вплоть до того места, откуда он появился из Солнца.

Мы могли бы вызвать такси, чтобы добраться домой, но по утрам в этой части Голливуда можно прождать его битый час. Я мог бы угнать машину, но ещё одно яркое приключение для Аллегры могло оказаться перебором. Я скорее поплыву домой по канализации на плоту из медицинских отходов, чем сяду в автобус.

Пошло всё на хрен. Я смотрю взад-вперёд в поисках подходящей машины. Это отвлекает моё внимание от остальной части улицы, пока они не оказываются прямо над нами.

Я чую их запах за три метра, но слишком рассеян, чтобы посчитать, что это залежалый ресторанный мусор. Я осознаю, какой я конченый грёбаный идиот, когда слышу, как вскрикивает Аллегра.

Здесь двое Лакун. Мужчина и женщина, если можно их так назвать. Совершенно очевидно, что они мертвы. Их кожа выглядит как помятая наждачная бумага, обёрнутая вокруг жира и мышц. На мужчине камуфляжная бейсболка. На женщине плотно прилегающие тёмные очки. У обоих ножи, и они держат их у горла Аллегры.

Пусть даже он прижат к её сонной артерии, я знаю, что мог бы вырвать нож у одного из них и вскрыть им его череп, прежде чем он сможет причинить ей вред. Но не уверен насчёт двоих. Особенно двоих, не чувствующих боли, туповатых и не боящихся оказаться мертвее, чем они уже есть.

— Собираешься что-то сделать, крутой парень? Спаси ситуацию, хуесос. — говорит женщина.

— Нет. Думаю, что буду стоять прямо здесь и наслаждаться видом.

— Хороший хуесос. Умный хуесос. Первая умная мысль, сказанная тобой за неделю, — говорит мужчина.

— Это всё? Вы заглянули, чтобы ранить мои чувства, или теперь грабителям платят словом?

Женщина стоит рядом с Аллегрой, прижимая её руку к боку, и одновременно прижимая остриё ножа к её горлу. Мужчина держит Аллегру сзади. Он обхватил её за шею рукой, готовый перерезать лезвием ярёмную вену. Он сильнее прижимает нож к её шее.

— Следи за своим тоном, хуесос. Один из нас может дёрнуться.

— Ничего личного. Я просто пытаюсь поддержать разговор и понять, чего вы, ходячие мусорные кучи, хотите.

— Мы хотим, чтобы ты поехал в Дисней-мир, — говорит женщина.

— Он называется Диснейленд, тупая ты пизда, — говорит мужчина.

— Нет. Есть ещё один. Думаю, во Флориде.

— Если вы двое хотите сходить за картой, мы можем вернуться позже, — говорю я.

— Заткнись, — рыкает мужчина. — Тебе нужен отпуск. Бросай всё, чем сейчас занимаешься, и уезжай. Прямо сейчас. В эту сраную минуту.

— Я вроде как зарезервирован. Как насчёт Дня труда? Мы сможем все вместе слетать на Гавайи. Арендуем домик на берегу и используем вас двоих в качестве дров.

Женщина нервничает. Ей действительно не нравится никого не резать. Когда мне придётся сделать ход, она сделает первой.

— Это неправильное поведение. Для тебя и для неё, особенно для неё. Ты же не хочешь, чтобы её порезали на кусочки, как Скрипача?

— Не знаю ни одного скрипача, но я никогда и не был фанатом кантри. Кто-нибудь из вас слышал когда-нибудь «Убийство овец в Скул-Вэлли»? Вот это музыка.

— Он слишком туп, чтобы понять. Прирежь её. — приказывает женщина.

— Нет. Не надо. Не двигайтесь. Стойте там, где стоите, — говорю я.

Я слегка удивлён и испытываю огромное облегчение, когда они подчиняются.

— Опустите ножи. Отпустите её и отойдите.

Лакуны и это делают. Я хватаю Аллегру, оттаскиваю её и толкаю себе за спину.

— Бросьте ножи на улицу.

Они швыряют их.

Я оборачиваюсь к Аллегре.

— Ты в порядке?

Она становится рядом со мной.

— Нормально. Кто они? И почему просто стоят?

— Сделай глубокий вдох. Чуешь запах? Это Лакуны, Бродячие питбули. И мне кажется, они застыли по той же причине, по которой Джонни сказал, что пойдёт со мной вечером. Из-за вот этого.

Я достаю из кармана Элеонорину пряжку ремня и демонстрирую ей.

— Что это?

— Понятия не имею, но для Бродячих это мёд. Они не могут ею пресытиться и, похоже, она имеет над ними какую-то власть.

— То есть, ты не знал, что они тебя послушаются, когда начал обзывать их?

— После того, как Джонни так быстро согласился, у меня было предчувствие.

— Я почти уверена, что прямо сейчас возненавидела тебя.

— Но не на 100 процентов. С этим ещё я могу жить.

Аллегра идёт к сточной канаве и достаёт ножи Лакун. Убирает в карман тот, что принадлежал мужчине, но придерживает тот, что принадлежал женщине, чёрный ка-бар[297]. Она указывает остриём на мужчину.

— Что они имели в виду, когда говорили, что не хочешь, чтобы я закончила как Скрипач?

— Это своего рода худу. Титус Ишу — скрипач, и эта груда личинок только что сообщила мне, что он мёртв. Титус разыскивал ребёнка одной леди, и за это его убили. Ещё один попавший под раздачу человек.

— Как они узнали, где мы будем?

— Хороший вопрос. Ты, Тёмный Феникс[298], как вы узнали, где мы?

Женщина достаёт из кармана что-то размером со спичечный коробок и протягивает мне.

— Что это? — Спрашивает Аллегра.

— Это трекер. Технология Стражи. Должно быть.

Я поднимаю руки вверх.

— Обыщи меня. Посмотрим, есть ли что на мне.

Аллегра становится позади меня и пробегает руками вдоль рук, по бокам и вокруг моих ботинок. Она начинает одну ногу, но останавливается.

— Здесь что-то есть на нижней кромке твоего пальто.

— Дай посмотрю.

Я чувствую рывок, и она протягивает это мне.

Оно размером с мой ноготь большого пальца. Матово-чёрный жук с шестью клешнями. Я проверяю экран спичечного коробка, который дала мне Лакуна. GPS-карта показывает наше точное местоположение. Здорово. Теперь Стража имеет дело с Бродячими. Интересно, они ведут это шоу или просто присосались к чьему-то чужому апокалипсису, воспользовавшись возможностью убрать людей, которые им не нравятся, и обставить всё так, словно в этом виноват кто-то другой?

— Что будем делать с ними? — спрашивает Аллегра.

В нашу сторону движется мусоровоз. Похоже, он собирает технические отходы из магазинов и жилых зданий.

— Идите сюда, — говорю я Бродячим, а затем веду их на стоянку, примыкающую к складу самообслуживания. Там стоит двойной мусорный контейнер для технических отходов, укрытый от улицы низким забором из штакетника.

— Открой рот, — говорю я Лакуне-мужчине.

Он выполняет приказ. Я бросаю трекер ему в глотку.

— Закрой рот, и оба полезайте в контейнер.

Я смотрю на Аллегру.

— Возвращайся на улицу. Дай знать, когда грузовик будет близко.

Она знает, что я просто хочу, чтобы она отошла подальше, и рада подчиниться. Когда она скрывается из виду, я достаю наац, проворачиваю его, чтобы обнажить самый острый край, поднимаю и с силой опускаю вниз, разрубая Лакуну-мужчину от головы до паха, позаботившись о том, чтобы рассечь его позвоночник пополам. Две половинки падают на мусорные мешки. Его кровь уже давно превратилась в тёмную жижу, так что брызг почти не было.

Я проделываю то же самое с женщиной, и когда уже их тела валяются в мусоре, разрубаю пополам в области талии. Меньшие части легче спрятать и сложнее опознать, если какой-нибудь горожанин окажется рядом. Шипы на нааце прекрасно подходят для того, чтобы цеплять мусорные мешки. Я утрамбовываю потрошёных Лакун в мусорный контейнер и маскирую сверху мусором.

На всякий случай, если они не сдохли, я наклоняюсь над мусорным контейнером и говорю: «Если вас не спрессуют и отвезут на мусорный полигон, то вы должны оставаться там, где вас вывалят. Вы не должны никого кусать или царапать. Просто лежите там и ждите, когда вороны обглодают ваши кости».

Мы с Аллегрой переходим улицу и подходим к агентству по продаже недвижимости. Проверяем телефоны. Оглядываемся. Проверяем наручные часы, которых никто из нас не носит. В общем, старательно делаем вид, будто кого-то ждём.

Грузовик с грохотом останавливается через дорогу. Двое скучающих загорелых мужчин спрыгивают сзади и подкатывают мусорный контейнер так, чтобы гидравлический подъёмник грузовика смог его опрокинуть. Когда он оказывается на высоте шести метров, мусор соскальзывает в большой уплотнитель. Мне кажется, я увидел, как мелькнула нога Лакуны-женщины, но, похоже, больше никто не заметил. Один из мужчин нажал кнопку, активировавшую уплотнитель. Тот выполняет свой цикл, останавливается и возвращается в исходное положение. Водитель заводит двигатель, и грузовик движется к следующему месту погрузки.

Меня тошнит от обычных людей, которые не видят, из чего сделан свет. Мне всё равно, что они подумают или отчего у них могут быть плохие сны. Я беру Аллегру за руку и втягиваю в тень в дверном проёме агентства по продаже недвижимости. Агент внутри видит, как мы приближаемся и открывает дверь как раз в тот момент, когда мы исчезаем.

После того, как забросил Аллегру обратно домой, я несколько часов бродил по улицам. Я не могу вернуться в «Макс Оверлоуд». Касабянов страх будет сочиться сквозь дверь и вызывать у меня головную боль. Очень плохо. Я бы хотел его видеть. Я определённо вижу за пределами обычного спектра. Возможно, я могу видеть в темноте. Улицы сделаны из света. Люди — это самое интересное для наблюдения. Их сияние разное. Их свет исходит не от частиц физической оболочки, а от серебристых шаров плазмы внутри каждого из них. Думаю, это их души. Мне бы хотелось посмотреть, не прыгает ли у Касабяна в глазах один из этих шаров. Пока иду, я тщательно избегаю зеркал и витрин. Я не желаю видеть своё отражение и то, что там может быть, а может и не быть.

Я дохожу до Уилшира и иду по нему до Сансета, где он огибает холмы, ведущие к каньонам и цитаделям старых супер-богатеев.

Я набираю на сотовом номер Люцифера. После нескольких гудков включается голосовая почта.

— Стража использует Бродячих. Двое из них едва не добрались до меня. Оставайся внутри и никого не впускай. Если тебе придётся кого-то впустить, убедись, что это тот, кого ты знаешь на сто процентов. Я загляну позже.

Если город рухнет, элите будет лучше или хуже в их особняках на вершинах холмов, чем нам остальным здесь на равнинах? Бродячие сперва зачистят нас, но, по крайней мере, существуют возможные пути бегства по автострадам и даже океану. Когда мертвецы покончат с нами, они побредут в холмы, а каньоны заполнятся новообращёнными Бродячими. Гражданским там наверху некуда будет идти. Особняки не сдержат натиск, а леса превратятся в смертельные ловушки. Будущее в очередной раз нас обмануло, потому что у нас так и не появились реактивные ранцы, которые нам обещали в детстве.

Я набираю Касабяна. Он не отвечает, когда видит, что это я, но я оставляю сообщение насчёт Стражи и велю ему продолжать вызывать Люцифера, пока не достучится.

Я делаю круг и возвращаюсь в Голливуд. «Бамбуковый дом кукол» закрыт, так что я направляюсь в «Пончиковую Вселенную».

Кто-то курит на парковке. Та часть меня, что не Старк, чувствует запах создавших сигарету промышленных процессов, впрыснутого никотина, облака канцерогенов. Старкова часть меня чует виски, музыку и красивых девушек. Довольно скоро она исчезнет.

— Что есть свежего? — спрашиваю девушку за стойкой.

Весь персонал «Пончиковой Вселенной» носит пружинные антенны. Когда она отвечает, её антенны очаровательно покачиваются.

— Только что испекли яблочные пончики и рогалики.

— Возьму пончик и чёрный кофе.

Пока она несёт мой заказ, я думаю, стоит ли говорить ей, что происходит. Что ей следует выключить свет и раньше закрыться, но я знаю, что она подумает. Концепция орд зомби — это то, что обычным людям надо испытать, чтобы поверить. Возможно, она окажется одним из тех счастливчиков, которым удастся понаблюдать за этим издалека и вернуться домой в целости и сохранности. А может завтра я вырву ей позвоночник. Надеюсь, что сперва она попадёт домой. Было бы отстойно оказаться убитой и реанимированной с этими корпоративными антеннами. Хотя и не так плохо, как оказаться реанимированным, одетым как краб или тако, потому что когда умер, ты работал уличным промоутером нового ресторана. Есть разница между плохой смертью и тем, что Вселенная заглянула, чтобы вывалить на тебя большую кучу дерьма.

Я расплачиваюсь и присаживаюсь в кабинку у окна в дальнем конце зала, где тихо. Делаю глоток кофе и снова набираю Люцифера. Нет ответа.

Вдали слышны сирены. Копы и пожарные. В южной части города к небу поднимаются три, а затем четыре шлейфа чёрного дыма. Эфир дёргается и извивается, издавая металлический запах паники. Если я затаю дыхание и сяду неподвижно, то могу услышать, как под землёй перемещаются Бродячие. Они издают звуки, словно муравьи, скребущие утрамбованные земляные стены своих пещер, прокладывая новые туннели и делая в почве подкопы, пока не утянут весь город вниз в Хребет Шакала.

— Вы в порядке?

Я оглядываюсь по сторонам. Рядом с кабинкой стоит девушка с антеннами.

— Что?

— Вы в порядке? Вы знаете, что сидите здесь уже два часа и ни разу не шевельнулись? Я имею в виду, совсем не шевельнулись.

Я поднимаю взгляд на часы над стойкой. Она права. Прошло два часа. Мои кофе и пончик давно остыли.

— Задумался. Слишком много мыслей.

— Похоже на то. Раньше никогда не видела, чтобы кто-нибудь сидел так долго неподвижно. Никак не могла решить, ты под кайфом или медитируешь.

Я улыбаюсь.

— И то, и другое. И ни то, ни другое. Если я расскажу тебе кое-что невероятное, выслушаешь и не станешь убегать?

— Ладно.

— Слышишь те сирены? Видишь тот дым? Кое-что произойдёт. Может, сегодня вечером. Может раньше. Но кое-что произойдёт, кое-что плохое. Отправляйся домой. Запри дверь и включи телевизор. Позвони друзьям и скажи сделать то же самое. Большинство не станут слушать, но некоторые прислушаются, и позже ты узнаешь, что спасла их.

Она щурится.

— Ты коп?

— Никогда в жизни.

Она кривит губы в улыбке.

— Может, ты мой ангел-хранитель.

— Может быть. Конечно, не все ангелы созданы равными.

— Что это значит?

— Есть те ангелы.

Я указываю вверх.

— И те ангелы.

Я указываю вниз.

Она прислоняется бедром к столу.

— А ты из каких?

— Ещё не определился. Возможно, не из тех, не из других. Но пожалуйста, не говори папочке, что я так сказал.

— У ангелов тоже проблемы с папочками?

Ты даже не представляешь, девочка с антеннами. Серебристый свет внутри неё ярко светится.

— Ты думаешь, что я сумасшедший. Что ещё ты можешь подумать? Но то, что я сумасшедший, не означает автоматически, что я не прав. Оставайся вечером дома в безопасности. Что ты теряешь? Всего одну ночь. К завтрашней ночи всё так или иначе закончится.

— Все ангелы такие серьёзные, как ты?

— Я трезв, и мне кажется, что я только что бросил курить. Это кого угодно вгонит в депрессию, даже ангела.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты ещё и веган.

— Даже сам Господь Бог не веган.

— Какое облегчение.

Она смотрит на меня. В её голове вращаются колёсики. Я почти слышу её мысли, но не совсем.

— Ладно, Джонни Эйнджел[299]. Может, сегодня вечером я закажу доставку китайской еды. Как такое?

— Или можешь купить что-нибудь по дороге домой. Не хотим ведь подвергать курьера опасности?

— Отлично. Ступай, скажи Фредди, что я велела заново налить тебе кофе. Тот, что у тебя, превратился в лак для покраски.

— Береги себя, Джанет.

— Откуда ты знаешь, что меня зовут Джанет?

— На тебе всё ещё бейджик с именем.

Она смотрит на свою блузку. Отстёгивает бейджик.

— На секунду я подумала, что ты ясновидящий.

— Нет. Я просто люблю донатсы.

Над головой пролетает вертолёт, направляясь на юг в сторону дыма. Джанет надевает висящую у неё на руке куртку, слегка машет мне рукой и уходит.

Я стучу в дверь квартиры ровно в одиннадцать.

Трейси открывает и впускает меня, не говоря ни слова. Фиона стоит у кухонной стойки, подозрительно близко к пистолету, который сегодня утром направляла на нас с Аллегрой. Я подхожу к ней.

— Я не задержусь надолго, так что если собираешься им воспользоваться, то можешь начинать.

Она качает головой.

— Иди к чёрту.

Она хочет помешать мне забрать Джонни. Старкова часть меня понимает её желание защитить того, кто ей дорог. Не-старкова знает, как легко было бы убить её и Трейси, и как просто было бы найти оправдание. Чего стоят их глупые жизни в сравнении с целым городом. Но до этого не дойдёт. Они не попытаются остановить меня. В их глазах и позах читается, что они смирились. В их дыхании. Для них это непросто. Они обе храбры и хотят быть героями, но знают, что уже проиграли. Джонни сказал, что хочет пойти, и они знают, что я могу забрать его. Пистолет — это всего лишь жест. Больше для них, чем для меня. Это то, что сделал бы Старк. Воспользовался бы блефом и пустыми угрозами, чтобы скрыть то, что он знает, что не может сделать.

— Я готов идти.

Джонни стоит рядом со своей дверью в чистом спортивном костюме и кроссовках. На голове надвинутая почти до бровей шерстяная шапочка. Он похож на переставшего принимать лекарства парня-эмо.

— Хорошо выглядишь, Джонни. Рад, что ты идёшь.

— Я тоже. Я не видел Хребет с тех пор, как меня забрали оттуда.

— Помнишь дорогу?

Он смеётся.

— Я помню, где Беверли-Хиллз. У тебя есть машина?

— Смогу раздобыть.

— Отлично.

Он поворачивается к Фионе и Трейси.

— Как я выгляжу? Сойдёт?

— Джонни, ты хорошо выглядишь, — говорит Фиона. — Держись ближе к Старку, особенно если рядом есть люди. И ни с кем не разговаривай. Если что-то случится, возвращайся сюда. Ладно?

Трейси глядит на меня.

— Он не выходил без нас с тех пор, как попал сюда. Я не знаю, был ли он вообще когда-нибудь на улице без одной из своих нянек. Ты ведь позаботишься о нём?

— Мы отправляемся на его территорию, так что с ним будет всё в порядке. А в промежутке отсюда дотуда я пригляжу за ним.

Трейси подходит ближе и шепчет.

— Насколько я знаю, Джонни никогда не видел, как приканчивают кого-то из его вида. Если ты выпотрошишь зета у него на глазах, я не знаю, как он отреагирует.

— Не думаю, что до этого дойдёт. Я добился определённых успехов в общении с Бродячими.

— Надеюсь.

Я стараюсь не обращать внимания на их сентиментальное прощание. Я смотрю в окно и слушаю, как трупы выкапывают Лос-Анджелес из-под наших ног. Возможно, нам лгали все эти годы. Разлома Сан-Андреас не существует. Возможно, землетрясения — это просто мёртвые ворочаются во сне.

Джонни рядом со мной.

— Идём?

Я киваю.

— Конечно.

Он следует за мной на улицу. Мгновение спустя дверь закрывается, и кто-то задвигает засов. Мы с Джонни спускаемся по лестнице, и я угоняю припаркованный на стоянке у «Маккуин и сыновья» «Хаммер». Обычно я ненавижу эти городские сухопутные баржи солдата Джо, но сегодня, похоже, подходящая ночь, чтобы окружить себя тремя тоннами металла.

— Куда?

Он называет мне адрес на Западном Пико на краю Беверли-Хиллз. Я втягиваюсь в поток и направляюсь к Хребту Шакала.

Пожары уже не только на юге. Они распространяются по всему городу. Небо разрывают прожекторы вертолёта департамента полиции Лос-Анджелеса. Я включаю радио. Это именно то, чего ждёшь во время конца света. Паническая трепотня о массовых убийствах. На улицах разыгралось что-то новенькое и плохое. Может, это неудачный эксперимент ЦРУ — распространённый в «нежелательных» районах супер-крэк — или новый штамм бешенства из Книги Откровений? Автострады забиты под завязку. Всё стоит. Просто один сплошной шведский стол в коробочках для пожирателей плоти. Полицейские машины и кареты скорой помощи прорываются через город, словно закинувшиеся колёсами банши. Я выключаю радио. Люди по одному, по двое пробираются сквозь поток. Иногда небольшими группками. Они не направляются никуда конкретно. Они просто бегут.

Звонит мой мобильник. Я знаю, что это Касабян или Люцифер, так что не утруждаю себя посмотреть имя вызывающего абонента.

— Где ты? Почему не дома? — раздаётся грубый голос.

— Док?

— Нет. Это призрак Джима Моррисона, — отвечает Кински. — Скажи мне, что не носишься там посреди этого чёртова безумия.

— Я не ношусь посреди безумия. Я за рулём. Скажи мне, что ты не в Лос-Анджелесе.

— Мог бы, но тогда бы солгал. Ты знаешь, что у тебя в кладовке живёт голова? И она довольно злая.

— Это Касабян. Будь с ним поласковее. У него и так достаточно непростое существование.

— С ним всё в порядке. Мы поболтали с ним насчёт возможности подыскать тело, чтобы ему не пришлось вечно ползать по этой комнате.

— Где Кэнди?

— Пьёт с головой пиво. Он рассказывает истории о тебе. Он тот ещё хохмач.

— Док, почему вы в городе? Я велел вам держаться подальше.

— Мы с Кэнди вернулись, чтобы вытащить отсюда твою задницу. Ты не можешь остановить то, что грядёт. Дело не в зомби, не в Страже и не в Люцифере. Дело в том, что город пожирает сам себя. Этот поезд давно уже в пути, и ты не захочешь оказаться здесь, когда он врежется в здание вокзала.

— Спасибо, док, но мы с приятелем-покойником держим путь в Хребет Шакала за выпивкой и приватным танцем.

— Чёрт возьми. Если ты войдёшь туда, то никогда не выйдешь. Ты это понимаешь? Тебя укусили. Ты уже на полпути к тому, чтобы стать одним из них. Возвращайся, и мы посмотрим, что сможем для тебя сделать.

— Ты ошибаешься, и ещё раз ошибаешься. Я выберусь из Хребта, и я собираюсь остановить происходящее, потому что кто бы это не устроил, он по-настоящему меня взбесил. И насчёт другого ты тоже ошибаешься. Я не превращаюсь в зета. Я превращаюсь в тебя. Попрощайтесь со Старком. Через день-другой останется только ангельская часть.

Это заставляет его замолчать.

— Послушай. Ты должен прекратить делать то, что ты думаешь, что делаешь, и прямо сейчас вернуться сюда. Мы сможем это исправить и сделать тебя снова таким, как ты был.

— А зачем мне это? Увези Видока с Аллегрой из города. Если не можешь забрать Бриджит или Касабяна, тогда спрячь их в безопасном месте.

Он ничего не отвечает.

— Док?

— Привет, Старк.

— Кэнди?

— Тебе нужно возвращаться домой. Мы с Касабяном выпьем всё твоё пиво.

— Просто не забывай опустошать его ведёрка каждые одну-две бутылки.

— Я скучала по тебе.

— Хобби — хороший способ забыть о своих проблемах. Слышал, рукоделие действует расслабляюще.

— Док говорит, что ты болен.

— Нет. Я был болен. Теперь мне всё лучше. Скоро буду чувствовать себя идеально.

— Пожалуйста, возвращайся.

— Не могу. Мы на месте.

Я паркуюсь напротив адреса, который дал мне Джонни. Мы возле десятиэтажного офисного здания в форме коробки из-под торта, стоящей поверх коробки из-под обуви. Единственное, чем интересно это место, это, похоже, полным отсутствием окон.

— Прощай, Кэнди, — говорю я и вешаю трубку. Прощайте все. Был рад знакомству.

Джонни наклоняется и смотрит на здание с таким же любопытством, как и я.

— Знаешь, как попасть внутрь?

— Ты раздобыл нам машину. Я думал, ты и это можешь сделать.

— А ты бодрее, чем был утром.

— Да. Почти стал самим стариной покойником собой. Та закуска, что ты принёс, пришлась по вкусу.

— А ты сладкоежка.

— Ещё какой сладкоежка.

Я оглядываю здание, размышляя, как лучше всего попасть внутрь. Я никогда не пытался провести мертвеца через Комнату, и похоже не самое подходящее время включать Эйнштейна и проводить эксперименты.

— Наверное, вы, двадцать семь Бродячих, действительно особенные. Как твою душу вернули обратно внутрь, когда сделали тебя Учёным?

Он переводит взгляд со здания на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Я могу видеть души, и у тебя она есть.

Я указываю на шар света у него за рёбрами.

— Как её вернули обратно внутрь, после того как ты умер?

— Никто её не возвращал. Она никогда никуда не девалась. Я уже говорил тебе. Мёртвые живут в Хребте Шакала. Все, кто когда-либо умер в Лос-Анджелесе, находятся там.

— Верно. Я это понял.

— Если все находятся там, где ещё быть их душам? Какой смысл держаться за тело, если у тебя нет души? Хребет расположен здесь, потому что Лос-Анджелес — это место силы. Мы здесь, потому что ему нужно питаться.

— Он питается душами.

— Именно это я и сказал.

— А что происходит с душами, когда город высасывает их досуха?

Он пожимает плечами.

— Они исчезают. Пуф. Пыль на ветру.

— Я доставлю нас внутрь.

Я завожу «Хаммер», выкручиваю руль и давлю на газ. «Хаммер» перелетает через бордюр, несётся вверх по каменной лестнице и разносит стеклянные передние двери. Ага, я только что включил херову тучу сигнализаций, но Департаменту полиции Лос-Анджелеса сегодня вечером есть чем заняться, кроме как проверять взлом с проникновением. Джонни выбирается из «Хаммера» с большой ребячьей ухмылкой во всё лицо.

— Круто.

— Отсюда ты ведёшь.

Мы проходим через вестибюль и панельные двери, которые выглядят так, словно ведут в деловые офисы. Но там не офисы на другой стороне. Там машины. Интерьер здания пуст, и оно заполнено генераторами и трубами. Огромными грёбаными трубами, которые выходят из-под земли и обвиваются друг вокруг друга, словно кишки гиганта.

— Где мы, чёрт возьми?

Улыбка Джонни становится ещё шире.

— В насосной станции. Прямо над Хребтом.

— Что она качает?

— Нефть. Я поискал информацию. Это самая большая станция, но на этом месторождении девяносто семь действующих скважин, качающих почти миллион баррелей в год. Одна из них расположена прямо рядом с футбольным полем Средней школы Беверли-Хиллз.

— Я позвоню своему брокеру, когда мы вернёмся. Отведи меня туда, где мертвецы.

— Конечно.

Он спускает нас на пару уровней в самый низ здания. Ступени и перила забрызганы засохшей кровью. На мостике над нами валяются кости и разодранная одежда.

Должно быть, нефтяные насосы либо глубоко вкопаны, либо хорошо звукоизолированы. Я подошвами ног чувствую работу машин, но на нижнем уровне тише. С другой стороны, пахнет гораздо хуже. Наверное, это всё зомби.

Это похоже на пересменку на Центральном Покойницком Вокзале. Бродячие прибывают со всех сторон. Они выходят из кабинетов и служебных помещений. Из-за машин. Лакуны, чуть более ловкие, чем ваши обычные шаркуны, карабкаются по глубоко врытым в землю трубам. Бродячие проталкиваются вверх по пандусу к большой комнате наверху. К погрузочной площадке. Стальные двери вынесены, и Бродячие высыпают на улицы.

Никто из них даже не смотрит на Джонни. Они не торопятся разорвать меня на части, но время от времени на меня обращают внимание. Один останавливается, скалит зубы и стонет. Я крепче сжимаю пряжку ремня и говорю: «Шагай дальше». Он подчиняется.

— Хороший фокус, — говорит Джонни.

— Спасибо. Потом я начну делать животных из воздушных шаров. Давай двигаться.

— Самый быстрый путь — вниз по трубам.

— Есть другой путь? Мне нравится видеть, во что я иду, чтобы мог осуществить стратегическое бегство, если это будет слишком напоминать мясорубку.

— Конечно. Можешь взглянуть, откуда я вылез.

Я достаю Смит и Вессон, и следую за ним в помещение, выглядящее как кабинет начальника смены. Там ряд видеомониторов и световой план здания на стене. Письменный стол в центре комнаты завален бумагами, жёсткими от засохшей крови. Должно быть, её источником явилась груда костей и хрящей на полу. Думаю, мы нашли начальника смены. Похоже, он соблюдал правила техники безопасности, и был в каске, когда его съели. Хорошие новости для компании. По крайней мере, их страховые тарифы не вырастут.

— Сюда, — говорит Джонни.

Он стоит у отодвинутого на полметра от стены шкафа с картотекой. Там дыра в полу. Я остаюсь на месте, ожидая, не решит ли кто выползти наружу. Когда ничего не появляется, подхожу и отодвигаю шкаф в сторону. Джонни вежливо отошёл в сторонку и ждёт меня.

— Ни за каким хером я не пойду первым. Ты, Лазарь[300], идёшь первым.

Джонни кивает, наклоняется и прыгает в дыру. Мне не хочется следовать за ним, но я всё равно это делаю. Бриджит необходимо то, что может оказаться там внизу. А если и Элис здесь… ну, я разберусь с этим, если найду её. Но если она здесь, это означает, что с этого момента всем, кого мне придётся убить, суждено умереть вдвое медленнее, чтобы они помнили это, когда очнутся в Хребте.

В туннеле нет света. Здесь достаточно темно, чтобы я ничего не мог видеть, но я вижу. Каждое вращающееся электронное облако вокруг каждого атома каждого объекта в Хребте испускает тусклое неоновое свечение. А здесь чертовски много атомов. Стены светятся, как Новый год на Тайм-сквер. Даже Бродячие сделаны из света. Уродливого, вонючего, гнилого, сухо-костного, жаждущего плоти света. Я сжимаю пряжку и посылаю общее сообщение: «будьте как Красное море и расступитесь». И они убираются с дороги.

Я не на сто процентов купился на все эти «нас магическое число двадцать семь», но начинаю верить. Люди вытаскивают новых Учёных из Хребта, а через это место определённо прошёл большой людской траффик. Стены покрыты символами худу и костяными фресками. Что не смогли бы провернуть эти фабрики личинок с мёртвыми мозгами.

По всей длине туннеля идёт ряд канделябров из берцовых костей. В стенах вырезаны и облицованы костями ниши. В некоторых нишах лежат черепа. В других вазы или догоревшие канделябры. На первом туннельном перекрёстке стоит огромное костяное распятие. Иисус-скелет — чистый Андре Гигант[301]. Должно быть, его соединили проволокой из костей двух или трёх человек. Кто-то прикрепил к черепам сочленённые кости рук и развесил их вокруг головы Иисуса, словно кладбищенских херувимов.

Большинство Бродячих направляются вверх и наружу, в противоположную сторону от того места, куда мы идём. Их тысячи. Они заполняют все туннели, в которых мы находимся, и все туннели, которые мы проходим. Единственная причина, по которой мы с Джонни не раздавлены всеми этими телами, это то, что здесь гораздо больше места, чем на полу насосной станции.

Замечают нас лишь немногие из Бродячих. Я расслабляюсь. Старк быстро исчезает. Мне не нужно продолжать поступать так, как поступает он. Я прячу в кобуру Смит и Вессон.

— Мне кажется, меня привели оттуда снизу, — говорит Джонни и начинает спускаться по вырубленной в скале лестнице.

Ступени ведут к металлическому мостку, прикрученному к стене в сотнях метров на тем, что выглядит как подземный Гранд-Каньон. Дюжины других мостков тянутся под нами и усеивают дальнюю сторону пещеры. Как глубоко уходит вниз это место? Сколько всего людей умерло в Лос-Анджелесе? Или умерло вдоль реки ещё до того, как Лос-Анджелес стал городом, посёлком или хотя бы апельсиновыми рощами? Никогда не задумывался об этом, пока не увидел Хребет. Племенные народы и путешественники, вероятно, умирали здесь тысячи лет. Это целый город-побратим из трупов, и у каждого из них внутри кожистого убежища бьётся душа. В раю и аду должно быть полно свободных мест. Арендные расценки должны быть отличными.

Джонни уводит нас с мостка в другой туннель. Впереди странный резкий свет. Он лазерным лучом прорезается сквозь внутреннее атомное свечение пещеры и играет на телах всех проходящих Бродячих. Что-то выхватывает и изучает их. Очертания становятся чётче. Это человек, одетый в изотермический костюм, чтобы скрыть тепло своего тела от шаркунов. Резкий свет — это инфракрасный луч от очков ночного видения.

Я открываю рот, чтобы крикнуть, когда в меня что-то врезается. Всё, что я вижу, это зубы и царапающие мне лицо ногти. Это Лакуна. Мистер Лазерные Глаза отвлёк меня от пряжки и Бродячих на время, достаточное для того, чтобы придать целеустремлённость одному из самых умных. Я впечатываю его в каменную стену одним из тех заклинаний, которые практиковал на Касабяне. Он начинает подниматься, и я без раздумий вытаскиваю Смит и Вессон, и тремя короткими выстрелами вышибаю ему позвоночник через спину.

Дерьмо. Похоже, внутри осталось больше Старка, чем я думал.

Я ищу взглядом мистера Лазерные Глаза, но тот уносит зад в противоположном направлении. Я хватаю Джонни и пускаюсь бежать.

У Лазерных Глаз изрядное преимущество перед нами, но моё забавное ангельское зрение улавливает следы тепла тела, просачивающегося по краям его костюма. Я одной рукой держу пряжку, а другой — Джонни. Ему трудно поспевать за нами. Не думаю, что ему доводилось бегать в последнее время, но, похоже, он получает удовольствие, как и от всего остального сегодня ночью.

Спустя пару минут мы оказываемся в другой пещере. Большой, но не такой большой, как та бездонная воронка, которую я видел с мостка. Такое впечатление, что мы совсем выбежали из Хребта.

Пещера выглядит как запасник музея или самая большая в мире лавка старьёвщика. Джонни хочет задержаться и поглазеть на вещи. Мне приходится тянуть его за собой, как плохо обученного чихуахуа. Мы проходим по узкому каньону, образованному из горгулий с одной стороны и храмовых собак с другой, и выходим к краю каменного лабиринта. Я отпускаю Джонни и бегу к высеченной в скале знакомой каменной лестнице в сотне метров от меня.

На расстоянии плевка от ступеней я кричу: «Мунинн!», и эхо уносится на много миль в даль.

Я жду и прислушиваюсь. Справа от меня из-за полок, заваленных мексиканскими тающими сахарными черепами, раздаётся звук.

Из-за края выглядывает маленький человечек. Он держит над головой внушительный железный моргенштерн.

— Планируешь отбить несколько стейков? Устроим барбекю?

Он опускает оружие.

— Старк? Что, во имя всех живых и мёртвых богов, ты здесь делаешь? И как ты оказался в Хребте?

Мистер Мунинн, наверное, самый старый человек в Лос-Анджелесе. Я надеюсь на это. Парень рассказывает о ледниковых периодах так же, как большинство людей рассказывают о ланче. Он торговец звёздами и знаток эзотерики. Он может найти для вас всё старое, выброшенное или забытое, а также некоторые вещи из миров, о которых я даже не хочу знать.

— Собирался спросить тебя о том же. Зачем ты вырядился как дайвер Дэн[302] и проводишь медосмотр Бродячим?

Мунинн любит шёлковые халаты и элегантные маленькие костюмы. Сейчас же на нём облегающий резиновый прикид, напоминающий костюм аквалангиста. На его круглом маленьком теле он придаёт ему вид варёного яйца с ножками.

Мунинн качает головой, бросает в сторону прибор ночного видения и моргенштерн. Достаёт с полки бутылку и бокалы, и наливает пару бокалов вина. Я подхожу и сажусь напротив него.

— Ты напугал меня до смерти, молодой человек. За все столетия, что я присматриваю за мёртвыми, я никогда не встречал ещё одно живое существо. Когда ты представился с помощью пистолета, мне следовало догадаться, что это ты.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. Чем ты там занимался?

Мунинн расстёгивает верхнюю часть своего костюма и делает глоток вина.

— Я искал образцы. Ты же знаешь, что я собираю и храню эфемеры из внешнего мира. Когда я понял, что Хребет может полностью опустеть, то отправился на поиски каких-нибудь интересных примеров этих потерянных душ, чтобы сохранить их для архивных целей.

— Так ты что, вроде смотрителя за шаркунами?

— Что-то вроде того. Восставшие в техническом смысле мёртвые, но всё ещё одушевлённые существа. Кто-то должен присматривать за ними время от времени, тебе не кажется? Теперь позволь мне задать тебе пару вопросов. Как ты нашёл дорогу в Хребет, и зачем тебе понадобилось туда идти? О, и есть ещё один небольшой вопрос на тему того, почему тебя не съели живьём.

Я нюхаю вино. Старк хочет его выпить, но не-Старк — нет, к тому же он всё ещё раздражён применением пистолета. Вино остаётся на месте.

— Джонни вон там — вот как я сюда попал.

Я киваю в сторону Джонни, который направляется туда, где мы сидим. Он хорошо проводит время, осматриваясь вокруг. В одной руке у него пластиковый конструктор «Строение Мужчины», а в другой — старый словарь в кожаном переплёте.

Мунинн пристально глядит на него.

— Привет, мой мальчик. Ты не похож на живого, но какой интересный выбор сделал. Ты случайно не Сапир?

Джонни кивает и ухмыляется, но ничего не говорит. Он потрясён безделушками Мунинна.

— Мне ни разу не доводилось видеть близко ни одного. Конечно, Сапиры покидают Хребет. Они не приходят.

— Джонни делает мне одолжение. Я пытаюсь узнать о Бродячих всё, что только можно.

— Зачем?

— Потому что кто-то использует их в качестве оружия. И один из них укусил мою подругу.

Мунинн ставит стакан на стол.

— О. Мне жаль. Она?..

— Превратилась? Нет. Видок держит её в Зимнем Саду.

— Уверен, что для неё это лучший вариант.

Я с минуту гляжу на стол. Мой мозг бурлит вопросами и ответами, которые не стыкуются и не имеют никакого смысла.

— Мистер Мунинн, знаешь, что творится в Хребте или наверху, в городе?

— Боюсь, что нет. Время от времени несколько мёртвых выбираются, но никогда прежде в таком количестве. Как ты и твой друг Сапир нашли друг друга?

— Кабал Эш послал меня к его нянькам.

— А, Кабал, — хихикает Мунинн.

— Какой очаровашка. Должно быть, последнее время он чувствует себя великодушным. Недавно выплатил солидный долг. Это совсем на него не похоже. У меня было впечатление, что он переживает трудные времена.

— Он не сказал, где взял деньги?

— Мне и в голову не пришло спросить. Думаешь, он имеет какое-то отношение к нашим мигрирующим антилопам гну?

— Определённо. Я думал, что он выпустил Бродячих, чтобы свести какие-то старые счёты, но раз он внезапно оказался при деньгах, возможно, он сделал это для кого-то другого.

— Кому это могло понадобиться?

— Если бы я мог понять, чего они хотят, возможно, я бы понял, кто за этим стоит. Выпустив всех этих мёртвых ублюдков в туннелях, будет сложнее сказать, кого заказали, а кто просто бегал недостаточно быстро. Сперва я подумал, что это вышедшая из-под контроля междоусобица Саб Роуз, но сегодня на меня напала пара Лакун, и я практически уверен, что их послала Золотая Стража.

— Странное сотрудничество.

— Что это? — спрашивает Джонни.

Он держит в руках скульптуру, выглядящую как тарантул с крыльями.

Это паучье божество, которому поклоняются туземцы маленького острова между Японией и Россией. Раньше они ловили больших пауков, пришивали им к спинам крылья и бросали со скалы, чтобы те могли улететь в небо к великой Паучьей Матери. Пауки, конечно, не столько летали, сколько плюхались в море. Они были не особо умными людьми и исчезли вместе со своим островом в результате вулканического несчастного случая.

— Есть ещё кто-нибудь, кто недавно выплатил тебе долг?

— Был один странный случай на днях. Ты знаешь Коралин и Яна Гействальд?

— Конечно.

— Их сын, Ренье, некоторое время назад купил у меня несколько зелий. Позже пошли слухи, заставившие меня забеспокоиться по поводу оплаты, но потом он появился из ниоткуда и погасил весь долг каким-то очень красивым этрусским золотом.

— А что в этом такого странного?

Мунинн допивает вино и наливает себе ещё один бокал.

— Это странно, потому что мне говорили, что мальчик умер.

— Уверен?

— Вполне. Я уверен, что своими собственными глазами видел молодого Ренье в Хребте.

Позади нас Джонни переходит с места на место. Роясь в полках Мунинна. Перекладывая вещи и смеясь над своими находками. А можно трупу давать риталин[303]?

— А что он покупал?

Мунинн пожимает плечами.

— Набор зелий. Несколько редких растений и экстрактов. Ничего особо плохого. У меня сложилось впечатление, что он покупал их не для себя, поскольку, похоже, не знал, для чего каждое из этих веществ.

— Я видел малыша Гействальда на вечеринке у его родителей все несколько ночей назад. Уверен, что именно его ты видел в Хребте?

— Настолько, насколько можно быть уверенным в туннелях. Мёртвые так быстро появляются и исчезают. Но я уже встречал этого парня раньше и уверен, что это был он.

— Значит, если малыш действительно мёртв, тогда тот Ренье, который заплатил тебе, выдаёт себя за него. Если он может одурачить тебя и семью, должно быть, он использует довольно мощные чары. Это какое-то сильное худу.

— Может, и не такое уж сильное. Некоторые из зелий, которые я ему продал, в сочетании с другими более распространёнными ингредиентами могли быть использованы для создания очень мощной маскировки, более мощной, чем твой обычный молодой Саб Роза мог бы наколдовать при помощи простой разговорной магии.

— Мне нужно поговорить с ним и Кабалом. Создание заклинания для мошенника — работа, хорошо подходящая для Кабала. Раз он расплатился с тобой, значит, он выполнил какую-то работу для кого-то, а похоже, у фальшивого Ренье есть маленько деньжат.

Мунинн тихо смеётся себе под нос.

— Ты становишься настоящим детективом, не находишь? Когда Эжен впервые представил тебя, я думал, что ты способен только на то, чтобы проходить сквозь стены и очень жёстко лупить людей, но вот ты здесь, ломаешь голову, словно адвокат, перебирая подсказки. Если бы мы пили чай, то практически были бы Холмсом и Ватсоном.

— Последнее время я чувствую себя и тем и другим. Недавно со мной произошёл несчастный случай, и у меня в голове теперь крутится парочка разных «я». Иногда это я, а иногда — этот лучший, более сильный, более умный я, но ещё более злой и с воткнутой в зад огромной палкой.

— И с кем из тебя я сейчас разговариваю?

— Я не всегда точно знаю, но почти уверен, что это не Старк-я собирает вместе все эти подсказки, потому что всякий раз, когда это начинается, я в каком-то смысле мысленно выхожу за сигаретой и позволяю общаться не-Старку.

— Очаровательно.

Сзади нас раздаётся громкий треск.

— Простите, — говорит Джонни.

— Ты ведь знаешь, что, если сломаешь Святой Грааль, тебе придётся платить за него?

— Не будь к нему слишком строг. Он милый мальчик. Гораздо интереснее тех высоких, тёмных, молчаливых типов в туннелях.

— Вот что действительно сводит меня с ума, это то, что, похоже, ничего из этого не приближает меня к тому, как помочь Бриджит.

— Это та, которую, ты сказал, укусили?

— Та самая.

— А почему ты просто не вылечишь её?

— Лекарства не существует. Ты сам мне это сказал.

Джонни оборачивается и озадаченно смотрит на меня.

— Я? Ух ты. Должно быть, я действительно был не в себе.

— Ты хочешь сказать, что существует лекарство от укуса зомби?

— Конечно. Всё просто. Это моя кровь. Ну, кровь любого Учёного.

— Что с ней делать?

Джонни роняет голову дьявола из папье-маше, которую держал в руках, и подходит к столу.

— Это супер легко. Просто смешиваешь мою кровь с небольшим количеством Спиритус Дей и могильным прахом — кладбищенской землёй — и кипятишь всё это на костре из белого дуба. Зачерпываешь плавающую сверху прозрачную жидкость и делаешь этим укол ей в сердце.

— Джонни, можно мне немного твоей крови?

Он смотрит на Мунинна и на меня.

— Конечно. Я ей не пользуюсь.

— Принесу тебе банку, — говорит Мунинн, направляясь к полкам. — Думаю, нож у тебя есть.

Я встаю и уступаю Джонни место в кресле. Пока я достаю чёрный клинок, он изучает модель «Строение Мужчины».

— Наверное, тебе лучше перерезать бедренную артерию вот здесь, возле бедра.

Он указывает на бедро модели.

— Если я правильно помню, здесь много крови, а кожу легко прокусить, так что ножом должно быть ещё проще.

— Спасибо, Джонни. Я ценю это.

— Всё в порядке. С тобой весело.

Мунинн возвращается с гладким перламутровым чёрным флаконом с золотой пробкой.

— Это выглядит так, словно стоит больше, чем космическая программа. У тебя нет простой бутылки?

Мунинн качает головой.

— Мальчик прав. Ты забавное дополнение к нашему рушащемуся городу. Если тебе от этого легче, считай этот сосуд подарком для бедной спящей Бриджит.

— Я опускаюсь на колено возле ноги Джонни и закатываю его треники. Он по-прежнему изучает модель.

— Готов?

— Конечно.

Я прикладываю клинок к внутренней поверхности бедра и надавливаю. Он не реагирует. Я давлю сильнее, пока не прорываю кожу. По-прежнему ничего. Наверное, его поверхностные нервные окончания давным-давно мертвы. Я пихаю клинок внутрь, пока он не натыкается на кость, затем режу вдоль его бедра, пока кожа не расходится. Он даже не вздрагивает.

Кровь Джонни тёмная и густая, словно чёрный кленовый сироп. Выдавливать её не так-то легко, да и набрать в сосуд так же непросто. Мне приходится в некотором смысле выскабливать её. Я не хочу слишком сильно врезаться в ногу Джонни. Ему по-прежнему нужно уметь ходить. Дело движется медленно.

— Не стесняйся, — говорит он. — Я не знаю, сколько тебе нужно, так что бери побольше.

Я выскабливаю его вены и артерии, пока бутылка не становится практически полной. Закончив, я смотрю на Мунинна. Я понятия не имею, что делать с рассечённой ногой. Мунинн протягивает мне моток клейкой ленты.

— Можешь стянуть кожу?

Джонни кладёт модель и соединяет две половинки своего бедра. Я обматываю лентой ему ногу от промежности практически до колена. Когда я заканчиваю, он наклоняется и кивает.

— Как новенькая.

Я закупориваю бутылку и вдавливаю пробку, чтобы убедиться, что она плотно села.

— Мистер Мунинн, у меня такое чувство, что твой почерк лучше моего. Не запишешь, что Джонни сказал сделать с кровью?

— Конечно.

Он достаёт гусиное перо, фиолетовые чернила, старый флаер Филмор Вест[304] и записывает на обороте формулу.

Я едва могу соображать. У меня в животе урчит что-то вроде облегчения, но я подавляю его. Мне не до этого, пока я не увижу, что случится с волшебным соком Джонни. Я не видел Элис в Хребте, и это одновременно разочарование и облегчение. Не знаю, что бы я делал, если бы она была там. Не уверен на сто процентов, что смог бы пережить это. Должно быть, осталось гораздо больше Старка, чем хочет признать ангел, потому что у меня в черепушке ёрзают вина́, страх, гнев и безнадёга, заставляя игнорировать чувство облегчения, которое я испытал до этого. Мне нужно собраться и продолжать думать. Мне хочется поубивать всё на своём пути, чтобы разобраться со всем этим бардаком, но на этот раз так не сработает. Охота на Мейсона была простой. Погоня за Кисси была простой. Я знал, кто они такие и чего хотят. Сейчас же я затерялся в море, но мне нужно довести всё до конца. Слишком много людей, которые мне дороги, заперты в своих квартирах, надеясь, что переживут эту ночь. Я не хочу больше терять друзей. Кисси убили официантку в «Пончиковой Вселенной» на прошлый Новый год, чтобы привлечь моё внимание. Я не хочу ещё мёртвых пончиковых девушек на своей совести.

— Готово, — говорит Мунинн.

Он берёт флакон, прижимает к нему записку и перевязывает их шёлковым шнуром.

— Ступай и помоги своей подруге. А когда наконец выяснишь, что это за дела, твоим единственным долгом будет вернуться и рассказать мне всю историю.

— По рукам.

Джонни кладёт «Анатомию Мужчины».

— Оставь себе, — говорит Мунинн. — Мы не можем отправить тебя домой с пустыми руками.

— Спасибо.

— Идём, Джонни. Мне нужно отнести это Бриджит и отвести тебя домой.

— Нет, спасибо. Я лучше останусь здесь.

— Уверен?

Он кладёт руки на колени и смотрит в пол.

— Да. Не знаю, что будет дальше, но мне кажется, я устал быть живым. Я буду скучать по Трейси и Фионе и никогда не закончу словарь, но мне здесь нравится. Здесь тихо. Я не думаю, что хочу больше отвечать на чьи-либо вопросы. Я хочу понюхать землю и побыть какое-то время в темноте.

— Ты можешь остаться здесь со мной, — говорит Мунинн. — У тебя будет доступ ко всем моим игрушкам, а Хребет всего в нескольких шагах.

Джонни оглядывает груды хлама, которые, кажется, тянутся бесконечно во все стороны.

— Ты хочешь задавать мне вопросы?

— Я давно уже здесь, и ещё пробуду какое-то время. Жизнь и смерть не особо меня интересуют.

Джонни кивает.

— Ладно. Я останусь.

Он поворачивается ко мне.

— Передашь Фионе и Трейси, что мне жаль, что я буду скучать по ним, и чтобы они не волновались обо мне?

— Конечно. Ещё раз, спасибо, Джонни. Когда вернусь, принесу тебе немного мармеладок.

— Было бы здорово.

— Спасибо, Мунинн. Если от меня не будет вестей в ближайшие пару дней, ищи меня в Хребте.

Вот хорошая тень у подножия лестницы. Я прохожу сквозь неё и оставляю позади самого милого мертвеца из всех, которых когда-либо знал.

Я выхожу в старой квартире. Видок с Аллегрой изучают стопку книг.

— Джимми, ты в порядке? — Спрашивает Видок. — Аллегра рассказала мне о том, что случилось с восставшими.

— Я в порядке. Всё хорошо. Это для вас обоих, но для тебя в особенности.

Я протягиваю Аллегре флакон.

— Хочешь быть целителем? Вот твой шанс стать знаменитым. Следуй инструкциям на бумаге, и ты будешь единственным живым существом, который смог излечить укус Бродячего.

Её глаза расширяются.

— Что здесь? Где ты это взял?

— Мне пора идти. Пообедаем после апокалипсиса. Пусть твои люди позвонят моим людям[305].

Я возвращаюсь тем же путём, которым пришёл.

Я выхожу на углу перед зданием, просто чтобы посмотреть, как там на улице. Не ахти.

С того места, где я стою и до следующего угла видно пару дюжин Бродячих. Большинство просто по-покойничьи шаркают, но за припаркованными машинами ползает на животе парочка тупорылых гражданских. Да что такое с простыми людьми? Похоже, они не понимают, что с ними может случиться что-то чрезвычайно плохое, пока не окажутся под огнём на дне канавы. Или в наручниках в задней части полицейского фургона по пути в центральную тюрьму к своей первой ночи в качестве тюремной невесты для 150-килограммового наркодилера.

Плюс, они не знают, как что делается. Эти гении думают, что могут перебегать, как крабы, и их не заметят. Хорошее передвижение по-пластунски — медленное и непрерывное, как у древесного ленивца. Почему? Потому что ты одновременно движешься и прячешься на хер от грёбаного врага. Может у зетов и кошачий наполнитель вместо мозгов, но я видел их в действии, и как все хищники, они обладают хорошим обонянием, а их глаза улавливают движение ещё до того, как заметят что-то ещё. Гребущая по-собачьи от «Фольксвагена-Жука» к «Камри» парочка дебилов посылает все известные из справочника сигналы добычи. Просто приглашают Лакуну, который их замечает и карабкается на капот «Камри».

Кто бы ни владел машиной, он держит её в хорошем состоянии. Должно быть, она натёрта воском, потому что Лакуна скользит туда-сюда и приземляется между машинами прямо на голову. Пусть он и неуклюжий, но достаточно быстрый, чтобы сбить парочку паникующих идиотов.

Когда гражданские поднимаются, Лакуна встаёт на ноги, что предупреждает остальных Бродячих, которые направляются к ним. Я вытаскиваю Смит и Вессон, и превращаю голову Лакуны в красивое облако розово-костяного цвета, привлекая тем самым всеобщее внимание.

— Бегите домой, придурки. И больше не выходите, или я сам скормлю вас этим мешкам с дерьмом.

Мне не нужно повторять им дважды.

В этот момент я мог быть просто воспользоваться пряжкой Элеоноры, чтобы заставить Бродячих лечь, раскроить друг другу черепа или станцевать кадриль. Но я поступаю по-другому. Убираю пистолет, достаю наац и жду, когда они подойдут ко мне.

Я не слишком утончён, но и не слишком жаден. Я потрошу лишь несколько штук. Ангел внутри меня становится нетерпеливым, но Старку нравится звук, с которым ломается их позвоночник, и нравится наблюдать, как они складываются пополам, когда верхнюю половину тела больше ничего не поддерживает. Видеть, как Бродячий идёт на тебя, работая лишь ногами, а всё остальное от талии и выше волочится по земле, как мешок с грязным бельём — это зрелище, которое я рекомендую всем, у кого есть возможность его посмотреть.

Но ангел в конце концов побеждает в споре, и я хватаю пряжку и говорю Бродячим: «Сидеть», и они повинуются. «Хорошие собачки. А теперь ждите, пока кто-нибудь не придёт и не сожжёт вас, как святочное полено.

Я прохожу сквозь тень под уличным фонарём и выхожу возле больницы, которая является входом в дом Кабала. Довольно темно, так что я могу различить лишь очертания больницы с помощью ангельского зрения. Темнота простирается на несколько кварталов во всех направлениях. Блэкаут. Это означает отсутствие приличных теней, чтобы попасть внутрь. Нет проблем. У этого места есть и стеклянные двери.

Замки крепкие, но двери из обычного дерьмового алюминия, как в большинстве учреждений. Один хороший пинок, и они распахиваются, как двери салуна в «Моей дорогой Клементине»[306].

Я на полпути в морг, когда звонит сотовый. Это Касабян.

— Друдж Аммун.

— Гезундхайт[307]. Наверное, хочешь усыпить змей. Ты говоришь тарабарщину.

— Так и есть. Друдж Аммун — это с того же древнего ангельского языка, что я видел на твоей пряжке ремня. Это значит «Бдительная Эгида[308]». Это защитная печать, которая была на вратах Рая.

Я пригибаюсь и обхожу телекамеры и заграждения из микрофонов, оставленные в холле съёмочной группой.

— Защита от чего?

— От кого ещё? Люцифера и падшей братии. Бог наложил её, чтобы не дать им проникнуть обратно в Рай. У любого павшего, который попробует приблизиться к ней, наступает пиздец мозгу. Превращает их в марионетки.

— Ты нарыл всё это в Кодексе?

— Ну, Кински помог. Он прекрасно знал, что это такое, когда я показал ему рисунок. А позже я выяснил остальное.

— Итак, что Друдж Аммун делает здесь?

— Ты же знаешь, как Кисси любят небольшой хаос себе к утреннему кофе? История гласит, что они украли его с врат и забросили на землю, просто чтобы посмотреть, что будет.

— Ладно. Это всё ещё не объясняет, как он оказался у Элеоноры или почему он оказывает влияние на Бродячих.

— Не знаю насчёт Элеоноры, но с зетами всё логично. Помнишь историю, что первыми зомби стали гражданские, на которых напал приземлившийся на землю падший ангел? Должно быть, это правда. Зеты были созданы кровью и слюной того умирающего ангела. У них прямая кровная связь с демонами, так что Друдж влияет на них так же, как и на любого Отверженного Небес.

Я добираюсь до морга, но не вхожу внутрь, так как могу потерять телефонный сигнал.

— Отличная работа. Полезно знать, что это за штуковина. Мне бы не хотелось оказаться загрызенным до смерти из-за того, что сели батарейки.

— Эй, парень. Не знаю, видишь ли ты общую картину. Ты не только можешь не давать этим гробовым наездникам ебашить черепа туристам, но Друдж — это криптонит[309] для демонов. Что означает, что ты можешь прогуляться в ад, заставить одного из люциферовых генералов сказать тебе, где Мейсон, отправиться прямо к сукину сыну и всадить ему пулю в башку, и никто не сможет тебя остановить.

Я достаю пистолет, толкаю ногой дверь морга и оглядываюсь по сторонам. Не хочу никаких сюрпризов, когда войду внутрь. Комната пуста.

— Кстати, насчёт прогулки в ад, ты говорил с Люцифером?

— Нет. Он не отвечает на телефон. Я оставил сообщения, но при таких обстоятельствах даже не знаю, прошли ли мои звонки.

— Ладно. Спасибо за страшную сказку. Забегу в «Шато Мармон», когда закончу делать бобо Кабалу.

Я вешаю трубку и толкаю стену, ведущую в аттракцион Дом с Привидениями Дядюшки Кабала.

Я успеваю сделать не более нескольких шагов в гостиную, как моё сердце оказывается разбито. Мне не нужно делать Кабалу бобо. Кто-то меня уже опередил.

Тело Кабала разбросано примерно на пятьдесят частей по столу, где мы с Бриджит в первый раз беседовали с ним. Если это сделали не Бродячие, то кто-то, постаравшийся произвести впечатление на пять с плюсом. Я иду по следу из костей и разнесённой в щепки мебели сквозь занавес в комнату, где в последний раз, когда я был здесь, спали гости вечеринки Кабала.

Та же самая история. Искромсанные тела разбросаны по полу, мебели и забрызгали стены. Один Бродячий остался. Женщина в дальнем конце комнаты. Она склонилась над телом нагого мальчика. Его грудная клетка вскрыта, и кто-то обглодал обнажённые рёбра. У женщины в руках сердце мальчика, и она усердно работает над ним, стараясь прокусить крепкую мышцу. Парочка её зубов вонзилась в блестящее мясо. Проходит добрых несколько секунд, прежде чем она видит меня и готовится напасть. В этот момент я вижу её лицо. Это Косима. Я заклинанием пригвождаю её к дальней стене и быстро извлекаю наацем позвоночник. Пусть я по-настоящему никогда и не знал Косиму, раздирать на части того, чьё лицо тебе знакомо, не так весело, как потрошить незнакомца. Прикинь.

Бутылки разбросаны по мебели и телам. Я достаю из глубин кресла-мешка нераспечатанную бутылку «Джека Дэниэлса» и бутылку вина из заплесневелой стопки итальянских журналов «Вог»[310]. Возвращаюсь в комнату, где покоится Кабал. Он был достаточно любезен, чтобы умереть на другом конце комнаты и не забрызгать кровью и мясом моё кресло.

Старк и не-Старк сцепились у меня в черепушке. «Джек Дэниэлс» против безымянного вина. Старк слишком слаб. Вино побеждает. Я срезаю верхушку бутылки чёрным клинком и поднимаю тост за моего мёртвого хозяина.

— Ты был мудаком и жуликом, но никто не заслуживает уйти так, как ушёл ты. Надеюсь, всё закончилось быстро, и на вкус ты весь был как одна сплошная задница. Аминь.

Вот тебе и подозреваемый номер один. При другим обстоятельствах я мог бы подумать, что то, что Кабал оказался в горячем кармашке[311], это результат плохого джу-джу или кармы по принципу «не рой другому яму, сам в неё попадёшь», но он был слишком хорошим магом, чтобы позволить каким-то тупым Бродячим забрести сюда. И на него только что свалилась куча бабла, что звучит так, будто он сотворил для кого-то какую-то сомнительную магию. Я уверен, что именно он продал чары Ренье, что делает того подозреваемым номер один в смерти Кабала.

Но Кабал не единственный Саб Роза, трахнутый Бродячими. Кто-то спустил целую комнату пожирателей на Еноха Спрингхила. Стража послала двоих за мной. Держу пари, что кто бы ни науськивал их на Кабала и Спрингхила, это он одолжил Аэлите мою парочку.

Затем этот бедолага Титус. Парень никогда никому не причинил вреда. Худшее, что когда-либо делал Титус, это приписывал лишние часы, когда его клиент был при деньгах. И он был мелкой сошкой. У него никогда в жизни не было крупных или опасных дел. Он просто делал работу с обратной стороны упаковок молока[312]. Должно быть, он увидел то, чего не должен был видеть. Что это было? Может, у кого-то есть местная зомби-франшиза? И теперь по всем улицам города шатаются Бродячие на любой вкус. Было ли так и задумано с самого начала, или кто-то устраивает большой беспорядок, чтобы скрыть беспорядок, обнаруженный Титусом?

Зачем кому-то понадобилось убивать лузера вроде Еноха Спрингхила? И — извини, Кабал — убирать другого неудачника вроде Кабала? Кабал мог смешивать хорошие коктейли из чар, но он не может быть единственным Саб Роза в городе, кто это умеет. Видок мог бы сделать это и во сне. Должны быть и другие, столь же хорошие, как Кабал, и более надёжные. Итак, чары могли быть лишь половиной причины, почему покупатель обратился к Кабалу.

Чего общего было между Кабалом Эшем и Енохом Спрингхилом? Ничего, не считая того, что они были главами двух важных семейств Саб Роза. Но кого это ебёт? Неудивительно, что Шерлок Холмс подсел на кокс. Математика — сложная наука.

Я достаю сотовый и набираю Касабяна.

— Слушай, есть что-нибудь в Интернете или Кодексе о старых семействах Саб Роза?

— Ага. Что тебе нужно?

— Спенсер Чёрч. Чёрчи — крупные шишки? В истории Лос-Анджелеса?

— Подожди.

Тишина на линии. Я слышу стук клавиатуры и тихие голоса.

— Да. Чёрчи были одним из первых четырёх семейств в этой местности.

— Так я и думал.

— Что ты ищешь?

— Связи. Кабал мёртв. Как и Спрингхил. Чёрч пропал, а затем объявился мёртвым и голодным в «Бамбуковом доме». Что у них общего? Они все из семейств высшей лиги. Кто-то использует Бродячих для охоты на изначальные семьи.

— Зачем?

— Зависть? Социальное восхождение? Я не знаю, что в голове у этих людей. Но если я прав, это значит, что Гействальды могут стать следующими. Чёрт, даже без Бродячих они в опасности. Похоже, что их сын — самозванец. Аферист. Может, именно он стоит за всем этим баллистическим пиздецом.

— Знаешь, иногда я рад, что никогда не покидаю эту комнату.

— Я собираюсь заглянуть в «Шато», прежде чем отправиться к Гействальдам.

— Не дай себя съесть, приятель. Твои друзья милые, но они никогда не слышали об «Однажды на Диком Западе»[313] или о «Самурае»[314].

— Не могу обещать.

Я выхожу через разбитую входную дверь. Здесь нет ни теней, ни подходящих для угона колёс, так что я пешком направляюсь обратно к городским огням. Как обычные люди вообще куда-то добираются?

Я чуть не падаю вниз головой в открытый люк перед больницей. Ещё один люк открыт дальше по улице. А дальше и ещё один. Мне хочется разозлиться на умников тинейджеров, которые способны на такое, но не могу, потому что это как раз тот самый мудацкий поступок, который я посчитал бы забавным, когда мне было пятнадцать.

Пустые улицы впереди становятся многолюдными, но никто никуда не идёт. Здорово. Благотворительная вечеринка Бродячих. Они выползают из канализации, но в этой части города кроме меня есть нечего, а я не вхожу в меню. Я передаю через Систему Экстренного Оповещения Друдж общее послание «Отъебись». Шаркунам ничего не остаётся, кроме как шаркать дальше. Они похожи на маленьких детей на первых уроках танцев, описывая бесформенные круги, раскачиваясь взад-вперёд и натыкаясь друг на друга. Если бы не убийства, каннибализм и пойманные в ловушку томящиеся души в их гниющих тушах, они бы смотрелись почти мило.

Я мог бы обойти Бродячих, но даже ангельская моя часть начала выходить из разумного поведения, когда дело касается их. Я иду вдоль белой линии посередине улицы, расталкивая с дороги Бродячих, сбивая с ног самых медлительных и переступая через них.

Ещё больше открытых люков, и ещё больше выползающих наружу Бродячих.

Быть злодеем на окладе, должно быть, действительно отстой. Лексу Лютору и доктору Думу[315] приходится выдумывать безумные планы, но затем какому-то жалкому лоху нужно в реальности собрать в одном месте гигантских радиоактивных муравьёв или поместить точно отмеренное количество яда в конкретные очистные сооружения в точно назначенное время. А у злодея начального уровня, скорее всего, даже нет вертолёта. Ему приходится возить яд от очистного сооружения к очистному сооружению по улицам города в подержанной «Цивик», надеясь, что движение не перекроют стая утят или сломавшийся минивэн.

Примером этого является лузер впереди, открывающий монтировкой очередной чёртов люк. Интересно, у него есть перчатки? А есть на нём поясничный корсет, как у складских рабочих? Что закон об охране труда говорит о приспешниках супер-злодеев?

— Поднимай с помощью ног, а не спины. Доктор «Ноу» ничему тебя не научил?

Он поднимает взгляд и пускается наутёк. Прямо в стену Бродячих. Я примерно в две секунды сокращаю отставание. Он пару раз машет монтировкой. Я ловлю её на третьем махе, вырываю у него из рук и втыкаю в череп ближайшего зета. Да, это слегка показное, но такой шаг может избавить вас от необходимости тратить время на множество нудных угроз.

Он упал на задницу, когда я схватил монтировку, так что я хватаю его за куртку и поднимаю на ноги. Мне требуется минута, чтобы понять, на что именно я смотрю. Одно лицо, наложенное на другое, словно два призрачных лица, наложенные поверх друг друга. Ангельский взгляд выхватывает и отделяет его настоящее лицо от наваждения. Одно я сразу же узнаю. На второе требуется чуть больше секунд. Я улыбаюсь, но Головорез Номер Шесть[316] не улыбается в ответ.

— Прекрасная ночь, фальшивый Ренье. Как оно ничего?

Он ничего не говорит. Его руки шарят по поясу. У него есть ещё одно оружие. Я позволяю ему поискать его.

— Ты так впустил Бродячих в дом Кабала, или сам их привёл? Я знаю, что ты был там, потому что именно он наложил те чары, которые ты сейчас носишь. Я не смог этого увидеть тогда на вечеринке, но теперь вижу оба твои лица.

Наконец он вытаскивает своё запасное оружие. Симпатичный маленький Зиг Зауэр P232. Это компактный похожий на игрушку пистолет, который на ближней дистанции проделает в вас солидные дырки. Я даю ему достать пистолет из-за пояса, но хватаю его за руку, когда он вскидывает его, чтобы выстрелить. Фальшивый Ренье — это большой комок дёрганного страха, так что, когда я хватаю его, пистолет выстреливает и проделывает дыру у него в ноге. Он кричит, и я даю ему упасть. Беру Зиг и кладу в карман.

Я оглядываюсь по сторонам и замечаю бьющегося о сетчатый забор на другой стороне улицы Бродячего. Он выглядит новеньким, словно его укусили и обратили сегодня ночью. Я подхожу, срываю с него рубашку и возвращаюсь к Ренье.

Он сидит на земле, раскачиваясь взад-вперёд, скуля и обеими руками сжимая ногу.

— Расслабься. У тебя есть ещё одна нога.

— Иди на хуй, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

— Возможно, ты захочешь следить за своим языком с человеком, который может или перевязать тебя, или дать истечь кровью до смерти.

— Отвали от меня. Ты знаешь, кто моя семья?

— Ага, и Гействальды не твоя настоящая семья, да, Аки?

Он моргает, глядя на меня. Его руки сжимаются и разжимаются вокруг кровоточащей ноги. Я рву рубашку Бродячего на полосы и заматываю рану.

— Я помню тебя по «Бамбуковому дому кукол». Ты подошёл к барной стойке, словно сопливый маленький принц, и приказал мне проделать трюк с порталом. Когда я велел тебе убираться, а ты начал упираться, едва не возник скандал. Но всё это был спектакль, не так ли, Аки? Твоя мама была там, надеясь найти кого-нибудь, кто сможет разыскать её пропавшего мальчика. Кто-то сказал тебе, что она собирается пойти туда. Ты был в баре не для того, чтобы произвести впечатление на своих друзей или действовать мне на нервы. Ты проверял свои чары. Ты знал, что, если сможешь пройти мимо собственной матери, и она тебя не узнает, значит, ты свободен. Все видели лишь Ренье Гействальда.

— Продолжай трепаться, говнюк. Ты покойник.

Я туго стягиваю повязку и заставляю его поморщиться.

— Раз Кабал так хорошо потрудился над чарами, зачем тебе понадобилось его убивать?

— Ты помнишь, как пах этот парень? Кроме того, я никогда никого не убивал.

— Верно. Ты просто открыл дверь и позволил своим дружкам делать грязную работу. Держу пари, ты даже не заходил внутрь, чтобы понаблюдать за весельем. Ты стоял у двери, пока не стихли крики, а затем выпер своих дружков обратно на улицу. Один момент. Я знаю, почему Бродячие не едят меня, но почему они не едят тебя?

Парень пожимает плечами. Поражает меня весьма профессиональной усмешкой. Держу пари, он практиковался перед зеркалом.

— Может быть, я хорошо учился в воскресной школе, и Иисус возлюбил меня.

— Или кто-то набросил на тебя защитное заклинание.

Он пожимает плечами.

— Сейчас столько всего происходит, кто может упомнить?

Я щёлкаю пальцем по его кровоточащей ноге.

— Ты так и не сказал мне, зачем убил Кабала. Не против, если я попробую угадать? Кабал с Косимой переживали трудные времена, так что, когда он обнаружил на пороге своего дома зрелого молодого деревенщину вроде тебя, просящего помочь с незаконным худу, ему пришлось согласиться. Не ради платы, а чтобы потом иметь возможность тебя шантажировать. Разве не так всё было? Он угрожал разболтать, что ты не настоящий Ренье?

Аки качает головой.

— Ты понятия не имеешь, что происходит.

— Я знаю, что ты выдаёшь себя за сына Гействальдов, и что кто-то охотится за старыми семействами. Должен отдать тебе должное. Довольно ловко, прятаться со старым семейством, пока убираешь остальные. Ты уже добрался до Кабала, Спрингхилов и семьи Спенсера Чёрча. Скорее всего, и других, о которых я даже не знаю. Скажи мне, а когда дойдёт черёд до Гействальдов?

— Ничего себе, я не знаю. Это у тебя есть опыт убийства Гействальдов. Ты скажи мне.

Я гляжу на него и не отвожу взгляд, пока он не отворачивается.

— Ты не Гействальд, так что не устраивай мне семейных сцен из-за Элеоноры. И она была вампиром. Когда я добрался до неё, она уже была мертва.

— Но она по-прежнему ходила и говорила. Это нормальная разновидность покойников. Не самая лучшая, потому что ей нужна была кровь, чтобы продолжать жить, но это лучше, чем ничего. И тебе нужно было отнять это у неё. Может, ты ревновал, что при всём своём предполагаемом могуществе, всё равно умрёшь, как все те безымянные бараны в городе? Тебе следовало быть более умным, и дать Элеоноре укусить себя. Или ты что-то имеешь против того, чтобы жить вечно?

Интересный вопрос. Я не думал о смерти Элеоноры, иначе как ещё о чём-то, о чём сожалел. Но Аки поднял интересную тему.

— Я ничего не имею против бессмертия, но и не молю о нём. А ты? Так вот к чему всё это? Тебе кажется, что ты нашёл способ обойти смерть? Как? Как одна из этих тварей? Господи, малыш, надеюсь, твоя гениальная идея не заключается в том, чтобы как-нибудь превратиться в Учёного.

— Ты ни черта не понимаешь, что происходит.

Ангел что-то шепчет мне на ухо.

— Уверен, Аки? Если ты не ходишь в вечернюю школу, чтобы стать Бродячим, то что Элеонора делала с Друдж Аммуном? Где она его взяла? У тебя?

— Откуда тебе вообще о нём известно?

Аки вертится. Едва не хватается за меня, прежде чем снова упасть.

— Ты мёртв. Ты, блядь, покойник. И не как Элеонора. Ты будешь среди тех, чья душа заперта в гниющей плоти, пока город высасывает её досуха. Лос-Анджелес принадлежит Рождённым Смертью. Так было всегда, и так будет всегда.

Это уже интересно.

— Аки, кто такие Рождённые Смертью? Не ты. Ты просто сопляк из пригорода. Ты выучился магии за просмотром «Заколдованного»[317]. Кто такие Рождённые Смертью?

— Ты не жилец, чувак. Поверить не могу, насколько ты, блядь, покойник.

Ангел снова заговорил, и всё встало на свои места.

— Как дела у Мутти? Не у твоей биологической мамы. У твоей шуточной мамы. Коралин. С ней всё в порядке? Надеюсь, она где-то в целости и сохранности.

Он моргает, медленно.

— Элеонора хотела, чтобы я извинился за неё перед её мамой. Передать ей, что Элеонора сожалела, и взяла Друдж только для того, чтобы напугать маму, как Мама пугала её и Папу. Верно то, что сказала Элеонора? Мутти владела Друджем? Она контролировала Бродячих? Это она стоит за всем? Чего она хочет? Она тоже хочет присоединиться к Рождённым Смертью?

Аки отворачивается. Он выболтал слишком много, и знает это.

Я рявкаю пару слов на демоническом. Бродячий позади Аки вспыхивает пламенем. Я повторяю слова, и загорается ещё один зет. Я велю всем мертвецам в округе двигаться к нам. Я начинаю жечь их всех. Мы с Аки находимся посреди ходячего костра.

Я с силой толкаю парня и прижимаю его к асфальту, в то время как температура поднимается.

— Она ведь знает, что ты не Ренье? Что у неё на уме? Чего она хочет? Говори!

Голова Аки болтается взад-вперёд, и он издаёт нечто похожее на пронзительный стон, от которого у меня болят уши.

Я поднимаю его на ноги и разворачиваю, чтобы он мог видеть собирающихся вокруг нас горящих Бродячих. Ещё тридцать секунд, и в круге уже охуенно неуютно. Воздух колышется, и жирный дым от трупов при каждом вдохе причиняет боль. Парень обмякает у меня в руках и начинает реветь.

— Это Мама. Мама всем заправляет. Кто же ещё? Папа бесполезен. Прячется и оплакивает бедняжку покойную Элеонору. А-а-а-а.

Я разворачиваю Аки так, чтобы видеть его. Его дикий страх превратился просто в чистое безумие. Он рычит, когда начинает говорить.

— Скоро это место будет принадлежать нам, а вы остальные либо уедете, либо станете едой.

Я мог бы отпустить парня и развернуть Бродячих, но не делаю этого. Я держу его и даю им приблизиться. Моя кожа краснеет и начинает покрываться волдырями. Как и у Аки. Старк любит боль. Ангелу всё равно.

Аки снова начинает панически стонать, так что я бросаю его и выкрикиваю ещё одно слово на демоническом. Бродячие падают на землю, шипят и развеиваются пеплом. Серые хлопья, всё ещё красные по краям, уплывают прочь, словно грязный снег.

Я пинаю Аки ногой.

— У тебя здесь машина?

— В квартале отсюда.

— Вставай. Я отвезу тебя в надёжное место, а затем мы пригласим Маму на чай.

— Она знает, кто ты такой. Ты же понимаешь, она не боится тебя.

— Пока. Но если узнает, что у меня её маленький мальчик, придёт. А если нет, я убью тебя и найду её сам. Где твоя машина?

Он показывает нам за спину.

— Серебристый «Бумер».

— Дай ключи.

Он подчиняется. Я поднимаю его и перекидываю через плечо на манер пожарного.

«БМВ» представляет собой серебристое четырёхдверное купе. Я открываю заднюю дверь со стороны водителя и запихиваю Аки внутрь, чтобы он мог выпрямить ногу и истекать кровью куда-нибудь не на меня.

Забавное ощущение заводить машину ключом. Почти богохульство. У кого вообще может возникнуть желание владеть чем-нибудь типа «БМВ»? Тебе придётся заботиться о нём, как о домашнем питомце. Меня тошнит от самой идеи чем-нибудь владеть.

Я поправляю зеркала и оглядываюсь на Аки на тот случай, если у него под сиденьем спрятан ещё один пистолет. Если и есть, он его не достаёт. Лежит на спине, обливаясь потом и побелев как полотно.

— Не хочу ездить на воняющей блевотиной машине, так что, если тебе понадобится, чтобы я остановился, так и скажи.

— Ладно, — говорит он. — Спасибо.

Я включаю зажигание, и мы направляемся в «Шато Мармон».

От больницы до отеля один сплошной ураган влажного дерьма. Бродячие и гражданские заполнили улицы. Гражданские бегут, а медленно передвигающиеся Бродячие как гиены сбивают их в группы. Они хватают людей на автозаправках и в круглосуточных супермаркетах, из автобусов, из автомобилей, преследуют по крышам соседних зданий.

Стая — вот настоящее оружие Бродячих. На перекрёстке коп на мотоцикле ухитряется ускользнуть от одной группы и въезжает прямо в руки другой. Просто их чертовски много. Мне приходится проехать по тротуару и нескольким знакам остановки, чтобы объехать все брошенные машины. «Бумер» достаточно тяжёлый, чтобы из него получился неплохой таран, так что по пути я разбрызгиваю по капоту как можно больше Бродячих. В основном я выбираю Лакун, злобных мелких гадёнышей. Их легко вычислить. Зеты ковыляют как заводные игрушки, но Лакуны могут бегать, лазать и охотиться на конкретных людей. И они достаточно умны, чтобы понять, что происходит, когда я давлю колёсами им хребты и черепа. К тому времени, как я добираюсь до «Шато Мармон», передняя часть машины представляет из себя картину в стиле спин-арт[318] со скотобойни.

Всякий раз, когда машина врезается во что-то, Аки стонет и скулит.

— А-а-а-а! Я теряю здесь много крови.

— Если бы ты терял много крови, то не смог бы болтать, так что не стесняйся быстрее истекать кровью.

Я сворачиваю на парковку отеля. Минус фары, и гораздо больше вмятин на капоте и фрагментов черепа в радиаторе, чем когда мы начинали. Ебать мой лысый череп за то, что слишком хорошо провёл время по дороге сюда. Я не замечаю преследовавшие нас фургоны, пока не заглушил двигатель, а фургоны не перекрыли единственный выезд на улицу.

— Кавалерия уже здесь. Не желаешь сдаться, малыш?

Аки подтягивается с помощью подголовника переднего пассажира, и переводит себя в сидячее положение. Смотрит наружу через лобовое стекло.

— Кто это?

— Это комбо-пакет правоохранителей. Золотая Стража и Национальная безопасность.

— Золотая что?

— ФБР Господа. Если тебе кажется, что это я плохой, увидишь, что будет, когда эти федералы и небесные пилоты доберутся до тебя.

— Ни за что, приятель. Никаких копов, и никаких проповедников.

— Хоть в этом мы согласны. Опусти голову, и ни звука.

Двери по бокам фургонов Стражи отъезжают в сторону, и они устраивают большое шоу по выводу своей армии. Там дюжина ревностных людей в чёрном. Никто из них не держит оружия, но у всех отчётливые выпуклости курток, говорящие о том, что они упакованы. Крупнокалиберная артиллерия остаётся в фургонах.

Я узнаю тех двоих охранников на воротах, которых видел несколько дней назад. Я устроил Дремлющему, Рею, экскурсию на американских горках по Даунтауну. Большинство других я узнаю по тому времени, когда Уэллс вышвырнул меня из своего клуба и вычеркнул из платёжной ведомости Стражи. Даже маршал Джулия здесь, хотя выглядит так, словно предпочла бы оказаться на плавучей льдине на реслинге с белыми медведями.

Уэллс стоит впереди, сложив руки за спиной, доморощенный Наполеон.

— Оставайся на месте, Старк. Положи руки за голову и отойди от машины.

— Ты меня арестовываешь?

— Охрененно уверен в этом, малыш.

— За что?

— Общий долбоебизм перед лицом Господа и разума.

— Знаешь, то, что ты влюблён в того ангела, прячущегося в твоём фургоне, совсем не означает, что ты должен быть её обезьянкой на цепи.

Он качает головой.

— Слыхал истории о Гуантанамо? У нас есть тайные тюрьмы в Арктике, по сравнению с которыми Гуантанамо — пентхауз в «Белладжио»[319].

— Континентальный завтрак включён в стоимость?

Аэлита выходит из фургона в зелёное флюоресцентное освещение стоянки. В этом безжизненном свете все похожи на трупы. Лишь Аэлита выглядит живой. Похоже, дрожащий флюоресцентный свет не оказывает на неё влияние, как на остальных нас. Он как бы обтекает её, позволяя казаться более живой и похожей на человека, чем кто-либо на стоянке.

— Добрый вечер.

— Ничего доброго. Ты случайно не заметила, через что мы только что проехали? Зачем вы играете со мной в игры, когда вашим войскам и огневой мощи следует выжигать этих Бродячих?

— Лос-Анджелес больше не наша забота. С этими заблудшими душами будет иметь дело Бог Или не будет.

Она заговорщически мне подмигивает. Мне кажется, что не будет.

— Теперь каждый сам за себя? Должно быть, я пропустил эту Заповедь. Зачем ты послала за мной тех Лакун? Они едва не порезали мою подругу.

— Кем бы ни была та подруга, уверена, она это заслужила. И я не отправляла за тобой никаких големов. Маршал Уэллс был достаточно любезен, чтобы поместить на тебя жучок, но это всё. Поверь, если бы я кого и послала, то не для того, чтобы припугнуть тебя.

Она говорит правду. Я не могу читать ангелов, как гражданских, но ангел внутри меня может, и он не фиксирует никакой лжи. Итак, кто же хотел, чтобы я перестал делать то, что делаю? Кабал? Аки? Его мама или кто-то, работающий на неё? Возможно. А может, это люди Бриджит хотят, чтобы я не лез в их дела. Чёрт, Фиона и Трейси могли переговорить с кем-то из других нянек зомби. У всех есть причины не желать подпускать меня слишком близко к Учёным. Не то, чтобы действительно стоило волноваться насчёт этого. Кабал уже мёртв. У Аки, Коралин или кто бы ещё это ни был, не будет другого шанса устроить на меня засаду. Сегодня ночью всё заканчивается. Все долги оплачены. Все счета закрыты. Сегодня конец чьего-то мира. Если моего, то будет весьма неприятно.

Уэллс поворачивается к кому-то из своей команды.

— Маршал Сола, арестуйте этого человека.

Маршал Джулия выглядит ещё более смущённой. Но лезет под куртку и достаёт наручники.

Аэлита качает головой.

— Нет. Мы это уже обсудили. Мы не будем этого делать. Не с ему подобными. Он ходячая ересь. Мерзость, и всё, где он находится или куда его помещают, поражает порча, даже тюрьму. Убейте его.

Уэллс с минуту смотрит на неё, потом на меня. Он поворачивается к своим людям и слегка кивает. Внезапно я уже гляжу на стволы уймы пистолетов.

— Ты забыла, о чём мы говорили несколько месяцев назад за донатсами? Об аварийном выключателе и Митре?

Она кивает.

— Да, если ты умрёшь, Митра вырвется на волю и предаст огню всё мироздание. Я помню. И знаю, что ты лжёшь. Ты слишком привязан к этому миру, чтобы дать этому случиться.

— Глупая сука, ты собираешься убить всех в Лос-Анджелесе, потому что слишком хороша, чтобы помочь им? Сколько это Смертных Грехов? Гордыня. Гнев. Алчность. Может, и Зависть тоже?

Аэлита отворачивается от меня. Я делаю пару шагов в её сторону, и пуля распарывает мне правую руку. Это лёгкая месть Рея, Дремлющего. Я гляжу на него, и, кажется, он удивлён не меньше остальных, что выстрелил. Без устного приказа остальные маршалы не уверены, должны ли последовать его примеру.

Пуля Рея всего лишь прошла по касательной. Она содрала изрядно кожи в районе дельтовидной мышцы. При поверхностных ранениях могут быть разорваны множество нервов, и в девяти случаях из десяти боль сильнее, чем при смертельных выстрелах. Конкретно эта рана жжёт, словно прижатая к моей руке от плеча до запястья раскалённая проволока. Мне неприятно это признавать, но боль застаёт меня врасплох. Она приходит достаточно быстро, чтобы я рефлекторно закрыл глаза, когда она наносит удар. Я не вижу, как Аэлита поворачивается к своим людям, но слышу её голос.

— Вы Золотая Стража. Святые Крестоносцы на задании Небес. У вас нет причины или права колебаться. Убейте Мерзость.

Меня поражает её голос, а не угроза. Некая глубокая и вневременная уверенность её тона. Как будто она озвучивает мою смерть со дна колодца на другом конце галактики в миллиард миль глубиной. Когда она велит маршалам убить меня, в действительности она отдаёт приказ убить этот мир. Она ангел. Она видела, как приходят и уходят звёзды и миры. Мы просто живущие на этой планете мухи-однодневки. Может быть, люди действительно созданы по образцу и подобию Господа. От этого нас труднее убить, но и приятнее. Ангелы жаждут мести. Всё сущее жаждет мести, даже если просто за страдание бытия. Звук смертного приговора мне и всему, что я когда-либо знал, о чём заботился или ненавидел, грохоча и лязгая в моём черепе, становясь интенсивнее с каждой секундой, вбирая в себя вес всех эпох, потребовавшихся, чтобы добраться от Большого Взрыва до моих ушей, обрушивается на меня. Господь взял на себя такие хлопоты, создав Вселенную, ангелов, звёзды и этот мир лишь для того, чтобы убить нас. Элис, меня и всех остальных.

Даже ангелы жаждут мести. Всё сущее жаждет мести.

В тот момент, как выкристаллизовалась эта мысль, Аэлита побеждает. Солнечные ветры и замораживающий пустоту между звёздами смертоносный вакуум выдувают остатки Старка. Он падает во тьму. Он не издаёт ни звука. Он не удивлён. Он предвидел, что этот момент настанет. Падая, он не сводит с меня глаз. Это последнее, что я вижу от него, отражающийся в его глазах свет, когда они переходят от белых сфер к остриям булавок, и далее в ничто. Затем он исчезает, и я остаюсь один.

Остался лишь ангел. Людям здесь не место.

Мои глаза всё ещё закрыты. Мир наэлектризовался. Я слышу шорох ткани и растяжение мышц и сухожилий, когда маршалы меняют позы. Страх в их сердцебиении и дыхании сменяется покорностью. От их пальцев словно волны в пруду расходится рябь, когда они увеличивают давление на спусковые крючки пистолетов. Металл движется по смазанному металлу. Мышцы их рук напрягаются. Они уже предвкушают взрывы, когда пистолеты выстрелят. Звук. Вспышку выстрела. Отдачу. Приятный запах кордита.

Я не злюсь и не беспокоюсь. Время медленно и холодно, и оно никогда не останавливается. Что должно случиться, то случится, и ничто этого не остановит.

Моя рука пылает, и этот жар пульсирует до самой кости.

Я слышу грохот взрывов, когда маршалы открывают огонь.

Я не боюсь. Я наблюдаю всё происходящее со дна колодца на другом конце галактики в миллиард миль глубиной.

Боль в руке заставляет меня согнуться пополам. Я горю заживо.

Когда я открываю глаза, пули маршалов медленно скользят ко мне. Я провожу по ним рукой, а моя рука сделана из огня. Пули светятся красным, затем синим, затем белым, и исчезают, словно сделаны из пара. Я машу рукой в обратную сторону, и дюжина людских лиц таращатся на меня. Я гляжу на свою руку. Она не горит, а светится красным от жара пламенного гладиуса[320] в моей руке. Оружие ангела. То, что Старк никогда бы не смог призвать, а тем более держать, но оно моё по праву рождения.

Маршалы не знают, что делать. Они здесь за Старком, но Старк не должен обладать способностью являть меч. Они не знают, что я больше не Старк. Я бы попытался им это объяснить, но они заняты тем, что давят на спусковые крючки, наполняя воздух новыми медленно плывущими металлическими снежинками. Я отмахиваюсь от них, словно от мотыльков, и продолжаю двигаться.

Первым я убиваю Рея. Он начал эту вечеринку пуль, так что заслуживает первого танца. Его глаза широко раскрываются. Он ожидает верхнего удара, что я рассеку его сверху, так что я делаю мах огненным клинком снизу вверх, отрубая ему ноги. Ещё до того, как его торс касается земли, я снова делаю мах и наношу нисходящий удар, на который он нарывался. За то время, что требуется колибри, чтобы взмахнуть крыльями, я приканчиваю ещё двоих агентов Стражи. Я разрезаю каждого их них пополам в районе талии и даю им рухнуть друг на друга, верхняя половина каждого человека пытается удержать другого, чтобы не последовать за ним вниз. Я встречаю следующего маршала уколом в живот. Он успел занять огневую позицию, пока я убивал первых троих, и когда я наношу ему удар, его пистолет стреляет мне в ухо. Выпущенный снаряд отскакивает от моего виска. Ещё до того, как он падает на пол, я вытягиваю клинок вверх и наружу через его голову. Пока я убиваю остальных, каждый из них делает по одному-два выстрела. В суматохе большинство их пуль попадают друг в друга. Выпущенные снаряды описывают в воздухе дуги и отскакивают от моих щёк и груди. Последние несколько маршалов стреляют одновременно. Те пули, от которых не могу увернуться, я испаряю клинком. Когда одиннадцать мертвы, я направляюсь прикончить последнего, но, когда заношу гладиус, мои руки остаются поднятыми. Она не такая, как другие.

Я мгновение пристально гляжу на маршала Джулию и опускаю пылающий меч к боку.

— Ты Саб Роза, — говорю я.

Она кивает.

— Мы стараемся быть похожими на них. Чтобы везде было по несколько глаз, как у них, — говорит она, кивая головой в сторону Уэллса и Аэлиты.

Я смотрю на пистолет у неё в руке. Стальной ствол чёрный и холодный. Ни следа тепла. Она не стреляла. Когда она видит, что я заметил, то качает головой.

— Я бы не причинила тебе вреда. Ты один из нас.

— Нет.

Это её пугает, но я не этого добивался.

— Теперь тебе нужно уйти, — говорю я ей.

— Нет, не нужно.

Я поворачиваюсь и вижу Уэллса с направленным мне в голову большим Дезерт Иглом .50. Он одаривает меня взглядом Клинта Иствуда. Он до смерти напуган, но достаточно дисциплинирован, чтобы это не имело значения. Если я ему позволю, он убьёт меня без колебаний и сожалений.

— Раз она шпионка пикси, то может заживо гнить в тюрьме и рядом с тобой в аду, когда умрёт. Ты убивал моих людей, а она просто стояла. Идите оба вы на хуй, — говорит он.

Я бегу к нему с гладиусом на уровне горла, но Аэлита уже движется в его сторону, а она ближе. Она так же быстра, как и я, так что в то время, как для остальных она представляет собой размытое пятно, для меня она выглядит обычной женщиной, идущей к мужчине и вырывающей из его руки пистолет. Она держит пистолет стволом вверх, показывая, что не собирается стрелять. Я останавливаюсь, но не опускаю гладиус.

В реальном времени, человеческом времени, маршал Уэллс смотрит на свою пустую руку и вздрагивает. Он оборачивается в поисках своего оружия.

Аэлита демонстрирует ему, что оно у неё. Он не говорит ни слова. Его взгляд столь же озадачен, сколь и уязвлён.

— Мы закончили здесь, — говорит она ему.

— Что? — кричит Уэллс.

Она отбрасывает пистолет в сторону и указывает на меня.

— Он может являть гладиус. Как такое возможно? Ответ: невозможно. Но вот он здесь, и меч здесь. Это божественный знак.

— Мы не можем позволить ему уйти. Ты сказала, что с исчезновением остальных, остановить его становится самым важным.

Аэлита улыбается. Она подходит к Уэллсу, кладёт руку ему на щёку.

— Всё изменилось. Взгляни на него. От него нет пользы. Он не переживёт то, что грядёт. Очень скоро он вернётся в ад, где ему и место. Другие бесконтрольные ангелы были опасны, и с ними разбираются.

Я двигаюсь с ангельской скоростью и хватаю Уэллса. Держу гладиус перед его лицом.

— Что с другими ангелами? Что вы сделали?

— Этот день давно приближался. Я знаю, что маршал всё это объяснял тебе. Я слышала, как он рассказывал тебе историю. Ту, про Персию, о человеке с проблемами, который ушёл и бросил свою семью. Но его тень осталась и стала главой семьи и позаботилась о них. Я гляжу на тебя, Мерзость с гладиусом, и знаю наверняка, что наш Отец действительно оставил нас. Но я та тень на стене. Я стану Отцом и никогда не брошу свою семью. Отец с проблемами сбился с пути, и с ним надо разобраться: милосердно, с любовью, но разобраться.

— Где Кински и Люцифер?

— Насколько мне известно, были живы, но довольно скоро оба умрут. Один, возможно, уже и мёртв. Кто знает? От моей руки погибнет только один.

Я ближе прижимаю гладиус к горлу Уэллса. Пламя опаляет волосы сбоку у него на голове. Он инстинктивно пытается отодвинуться, но я ему не даю.

— Кого ты собираешься убить?

— Иди в комнату своего хозяина, и сам посмотри.

Я швыряю Уэллса через парковку и нападаю на Аэлиту. Она являет свой меч, легко делает им мах и встречает мой клинок. Удар отбрасывает меня обратно на багажник «Бумера», где я оставляю вмятину размером со Старка. Я скатываюсь на землю со звёздочками перед глазами.

— То, что у тебя есть гладиус, ещё не делает тебя настоящим ангелом. Это лишь подтверждает, что ты уродец.

Аэлита помогает Уэллсу подняться. Он выглядит так, будто всё ещё хочет всадить пулю мне в голову, но для этого ему нужно стоять без поддержки, а остаток ночи он практически ни на что не будет способен.

— Старк, я знаю, что ты не поверишь мне, когда я скажу тебе спасибо, но я говорю это искренне. Пелена спала с моих глаз. Ты открыл Дорогу Славы и показал мне, что пришло время действовать. Я всегда буду благодарна тебе за это. Будь благословен.

Она ведёт Уэллса обратно к головному фургону и помогает ему забраться на пассажирское сиденье. Он хромает и прижимает одну руку к груди. Я хватаюсь за бампер «Бумера» и поднимаюсь на ноги. Мой гладиус исчез, так что я вытаскиваю Смит и Вессон. Он пуст, но всё равно выглядит устрашающе.

— Я не собираюсь позволить тебе уйти и убить ангела.

Аэлита улыбается мне. Именно такую благодетельную улыбку вы жаждете от Божьего избранника.

— Я закончила с этим миром, тобой и падшими ангелами, которые барахтаются вместе с тобой в грязи человечества. Грешите, уничтожайте и развращайте этот мир, сколько душе угодно. Я призвана для чего-то более прекрасного, чем ты можешь себе представить. Я стану Отцом и позабочусь о своей семье. Но перед этим я отправляюсь домой убить Бога.

Аэлита закрывает дверь Уэллса, обходит машину, садится за руль, заводит двигатель и уезжает.

Я вытаскиваю Аки из «БМВ» и толкаю его впереди себя в вестибюль. Он хромает и скулит, и я всерьёз подумываю нанести ему ещё парочку ран, но вестибюль «Шато» заставляет его заткнуться.

Это место представляет собой мясной рынок. Улицы выглядели плохо, но видеть в замкнутом пространстве останки должно быть от двадцати до тридцати человек, это шокирующее зрелище даже по меркам того, что я наблюдал в Даунтауне. Картина становится совсем весёлой, учитывая, что отдельные группы зетов всё ещё трудятся над человеческими объедками. Они замечают, как входим мы с Аки, бросают бёдра, печени и мозги, которыми закусывали, и направляются к нам. Я посылаю с помощью Друджа приказ «Сидеть, Стоять», и они возвращаются к поеданию гостей отеля.

Я замечаю у стойки регистрации металлическую трость, и протягиваю её Аки.

— Пользуйся ей и веди себя тихо.

Прежде, чем мы поднимаемся в комнату Люцифера, я нахожу кладовку уборщика в нише в дальнем конце вестибюля. Я набиваю мусорный мешок клейкой лентой, четырёхлитровой бутылью жидкого мыла и всеми лампочками, какие нахожу. Я выталкиваю Аки из кладовки и направляюсь к лифтам.

Я говорю: «кис-кис, сюда», и Бродячие движутся к нам, но на этот раз под моим контролем. Я толкаю Аки к задней стенке лифта, загоняю Бродячих внутрь и втискиваюсь последним. Нажимаю кнопку этажа Люцифера и оглядываюсь через плечо на Аки. Он так сильно зажмурил глаза, что я удивляюсь, как они не лопаются.

Мы выходим на третьем этаже. Я оставляю зетов в коридоре и провожу Аки через дедушкины часы в комнату Люцифера. Даже несмотря на сильную боль, Аки впечатлён. Может он и Саб Роза, но до этого видел лишь провинциальное худу.

— Это потрясающе, — говорит он, ковыляя по кругу, осматривая комнату Люцифера.

Я указываю на крепкое деревянное кресло с подлокотниками.

— Сядь.

Аки медленно подходит и садится.

— Тебе не нужно этого делать. Я точно не собираюсь сбегать. Что, если те твари проберутся сюда?

— Не волнуйся. Проберутся. Но не сейчас.

Я отбираю у него трость и швыряю её в другой конец комнаты. Не торопясь, прикручиваю его липкой лентой к креслу, но не особо думаю об этом. Я гадаю, почему Люцифер не показался или не крикнул нам из другой комнаты. Сьют большой, но я не пытаюсь вести себя тихо. Он должен был слышать, как мы вошли.

Когда малыш зафиксирован, я оттаскиваю кресло на середину комнаты на твёрдый мраморный пол и оставляю там.

Я осторожно направляюсь в спальню. Я низко пригнул голову и держу в руке нож. Несмотря на темноту, каждый предмет чётко очерчен. Тем не менее, две скомканные кучи чего-то на полу недостаточно различимы, чтобы рассмотреть их подробно. Я нахожу выключатель и включаю свет.

У изножья кровати Люцифера два тела. Портного и доктора Олвиссенда. В каждого выстрелили три раза. Дважды в грудь и один раз в голову. Трипл-тап. Слегка чересчур, учитывая, что один — прославленный швец, другой — знаменитый костоправ. Ни следа Люцифера, кроме кровавого пятна на кровати.

Я сажусь и гляжу на тела. До сих пор мне не приходило в голову, что слуги Люцифера могут быть людьми. Хотя я и знаю, что никто из демонов не может выползти из Даунтауна на землю, в глубине души я всегда представлял себе, что они Саб Роза или хотя бы Таящиеся. Но эти два человека на полу — всего лишь пара обычных простых повседневных покойников. Должно быть, их души принадлежали Люциферу. А может они были членами культа Аманды фанатиков дьявола. Кем бы они ни были, больше они ими не являются. Я хотел бы испытывать к ним жалость. Старк бы испытывал, но с того места, где я сижу, они слишком маленькие и человечные, чтобы до них было дело.

Я возвращаюсь в гостиную. Аки снова стонет.

— Чувак, мне действительно больно. Можно мне чего-нибудь выпить?

— Скажешь ещё хоть слово, и я зашью тебе губы степлером. Понял меня?

Он кивает, кусая губы, словно это прилипшие к его лицу инопланетные существа, и ему нужно держать их, пока они не наделали глупостей.

Я кружу по комнате в поисках чего-нибудь, что могло бы подсказать мне, где Люцифер. Лампочка на его телефоне не мигает, так что у него нет сообщений. Его письменный стол чист, и в ящиках нет ничего интересного. Большая часть содержимого мусорной корзины — это заметки и эскизы для «Несущего свет». Здесь был кто-то из студии. И они обедали. Я чувствую запах сэндвича с индейкой и жареного цыплёнка. Это сужает круг подозреваемых до всех в Лос-Анджелесе, кто ест мясо.

На столике возле дивана, где Люцифер показывал мне свои раны, стоит открытая бутылка вина и его лоток для хранения драгоценностей, полный предметов, конфискованных у людей, чьи души принадлежат ему. Часы, зажигалки, очки для чтения и кольца разложены аккуратными рядами. Но там есть пустое место. Кое-что пропало. Детское ожерелье с чётками и золотым брелоком в виде единорога.

Я достаю бутыль жидкого мыла и полностью разливаю вокруг кресла Аки. Затем швыряю лампочки, и Аки оказывается окружён рвом из мыла и стекла.

— Я ненадолго ухожу, но вернусь. Не думаю, что ты сможешь выбраться из этого кресла, но на тот случай, если у тебя получится, со своей больной ногой ты поскользнёшься на мыле, упадёшь на всё это битое стекло, и получится кровавое месиво. Рано или поздно у тех Бродячих в коридоре получится найти путь сюда. Думаю, того, что ты лежишь на полу, беспомощный и окровавленный, будет достаточно, чтобы преодолеть то худу, которое не даёт Бродячим съесть тебя. Так что, ты можешь попробовать высвободиться, проползти по мылу и стеклу, проскользнуть мимо зетов в коридоре и вернуться домой, не растеряв конечностей, или можешь сидеть здесь, как хороший мальчик, и когда я вернусь, мы позвоним твоей мутти, позовём её сюда и заключим сделку, чтобы закончить всё это. Ты понял меня?

Аки кивает, всё ещё кусая губы.

— Теперь можешь говорить.

— Ладно. Да, я понял.

— Вот и славно.

— Ты оставляешь меня здесь, чтобы отправиться за Люцифером? Зачем ты это делаешь?

— Потому что семью надо спасать. Даже мудацкую семью.

Прежде, чем он ляпнет что-то, я отрываю кусок липкой ленты и заклеиваю ему рот. Мне нет нужны это делать. Вокруг нет никого, кто может его услышать, если он начнёт кричать. Я делаю это потому, что мне это нравится.

Я проверяю, что он надёжно привязан к креслу. Затем через тень выхожу возле студийного бунгало, где бросил GTO. Павильон «Несущего свет» находится на другой стороне широкой парковки, полной строительной техники.

Я пробираюсь мимо машин в павильон к маленькому кабинету, где, как я помню, расположена комната страха. Кресло, которое Ричи оттолкнул с дороги, когда мы были здесь в прошлый раз, лежит на спинке в другом конце комнаты. Я прислоняюсь к стене в том месте, где она открывается, и прислушиваюсь. Я ничего не слышу, но чувствую что-то живое прямо за потайной дверью. Свет отбрасывает тени на стену. Я проскальзываю внутрь и оказываюсь в комнате страха.

Люцифер лежит на спине на полу. Его рубашка расстёгнута, выставляя напоказ сочащиеся повязки и раны. Он выглядит одурманенным, но я практически уверен, что то, что удерживает его в лежачем положении, это торчащий у него между рёбер серебряный кинжал атаме[321].

Ричи сидит своей толстой задницей копа на краю консоли управления, закинув ноги на офисное кресло. Он курит сигареты одну за одной, и весь обливается потом. В воздухе висит густой дым «Мальборо». Он стряхивает пепел и бросает окурки на Люцифера. У него на коленях лежит штурмовая винтовка Хекклер-Кох. Он выглядит растерянным. Смотрит на часы. Качает головой. Он выглядит так, словно ждёт кого-то.

Я говорю тихо, чтобы не напугать его настолько сильно, чтобы он начал стрелять.

— Не думаю, что Аэлита придёт.

Это не срабатывает. Ричи вздрагивает и спрыгивает с консоли, поливая комнату из Хекклер-Коха в автоматическом режиме.

Мне не нужно ни бить его, ни хватать, ни вообще что-то делать. Я просто падаю на пол и остаюсь там.

Выстрелы, которые не попадают в мебель и видеомониторы, рикошетят туда-сюда от бронированных стен. Ричи только что изобрёл новую игру. Баллистический гандбол. Жаль только, что мяч — это он.

Я прижимаю голову к прохладному бетонному полу, пока он выпускает весь магазин. Ричи слишком буквально воспринимает название «комната страха».

Восьмисантиметровый кусок тяжёлого стекла отлетает от одного из мониторов мне в руку чуть ниже того места, куда стрелял Рей. Покрытие на обратной стороне стекла вызывает зуд и жжение. Стрельба длится лишь несколько секунд, а затем у Ричи кончаются боеприпасы.

Когда он прекращает стрельбу, в комнате воцаряется неестественная тишина. У меня в ушах стоит звон от грохота выстрелов Хекклер-Коха в замкнутом пространстве. Единственное, что я слышу — это медленное затруднённое дыхание Ричи. Он лежит на полу рядом с Люцифером. Ричи весь в дырках о собственных пуль. Ему должно быть чертовски больно. Бо́льшая часть того, что попало в него, срикошетило от железобетонных стен, так что на него обрушились летевшие быстрее реактивного истребителя тяжёлые сплющенные свинцовые диски размером с четвертак.

Я иду туда, где он лежит, и забираю винтовку. Ощупываю его и достаю из-за пояса .45. Затем оставляю его на полу истекать кровью.

— Кстати, с Бриджит всё в порядке. Она получила то, что ей было нужно. Или ты даже не заметил и не переживал, что она пропала?

Ричи ничего не отвечает, да я и не жду от него ответа. Он лежит на спине, открывая и закрывая рот, сплёвывая кровь и ловя воздух ртом, словно рыба.

Я вытаскиваю из руки осколок монитора и бросаю так, что он отскакивает от его лба, прежде чем разбиться о стену.

Я хватаю Люцифера за ногу и выволакиваю из сигаретного пепла и крови, а затем вытаскиваю серебряный кинжал из его рёбер. Внезапно раздаётся звук всасываемого воздуха, и он начинает тяжело дышать и кашлять, словно вытаскивание ножа запустило его лёгкие. Когда он кажется достаточно пришедшим в себя, чтобы сесть, я помогаю ему забраться в офисное кресло. Он берёт атаме с того места, где я положил его на консоль управления.

— Спасибо, — говорит он. — А то уже становилось не по себе.

Он аккуратно кладёт нож обратно на консоль.

— Что это было? Он ждал, когда Аэлита придёт и прикончит тебя?

— Да. Но она так и не появилась.

— Как, чёрт возьми, ты позволил этому мудаку сделать это с тобой?

— Мы мило болтали в «Шато» о фильме, и он застал меня врасплох. Это моя вина, что я принял его страх за покладистость. Аэлита дала Ричи этот атаме. Это не совсем обычный нож. Он из личного арсенала Михаила. Она могла бы убить меня им. По-настоящему убить. Не просто это тело. Но она пропустила встречу, и бедолага Ричи постепенно всё больше и больше впадал в панику.

— Ричи не кажется мне типом, способным помогать ангелу по доброте душевной.

— Аэлита обещала ему обратно его душу, если он выведет меня из строя.

Я киваю, поднимаю с пола один из окурков Ричи, нюхаю и снова бросаю. Он пахнет горячей смолой и раком. Слабое эхо нужд Старка.

Люцифер наклоняет голову и искоса смотрит на меня.

— Что это с тобой? Джеймс, ты разговариваешь по-другому.

— Джеймса здесь нет. Теперь здесь только я.

Люцифер закатывает глаза.

— А я всё гадал, когда это случится. Нефилимы такие нестабильные. Теперь пришло время тебе сделать небольшую психотическую[322] перемену и вообразить, что ты настоящий ангел. Как мило. Печально, но мило.

Я присаживаюсь на консоль рядом с Люцифером.

— Ты знал о Гействальдах. А может быть даже, что Аэлита воспользуется хаосом, чтобы что-нибудь извлечь, не так ли?

Люцифер кивает.

— Ты никогда не собирался снять «Несущего свет». Этот фильм был просто предлогом ошиваться здесь и понаблюдать, что из этого выйдет. Скажи мне, что ты не знал, что это будет дерьмовая буря Бродячих.

Он лезет в карман, достаёт пачку «Проклятий», находит не сломанную и закуривает.

— Ты меня допрашиваешь? Помни, с кем разговариваешь.

— С полудохлым стариканом, прячущим свои сочащиеся раны и окровавленные повязки под тёмными рубашками.

— Не правда ли, забавно играть в ангела? Чувствуешь себя могущественным. Всесильным. Не дай этому засесть у тебя в голове. Даже если старкова часть тебя исчезла, это не делает тебя ангелом. В лучшем случае, наполовину. Ты инновационная игрушка, вроде говорящей куклы или морских обезьянок[323].

Я беру атаме и сую обратно между рёбер Люциферу. Он сгибается пополам и падает на пол. Я оставляю его там и иду к оружейному шкафчику Ричи, чтобы поискать патроны. Нахожу нужные на верхней полке и перезаряжаю Смит и Вессон. Беру эту и ещё одну коробку патронов и кладу в карман.

— Ты всё знал об этом. Ты знал о Коралин и Аки, и о том, как они собираются убить город.

— А что, если и знал? — говорит он с пола.

— Почему? Ты владеешь половиной этого места. Почему ты позволил этому случиться?

Люцифер пытается сесть. Смотреть, как он барахтается, начинает раздражать, так что я вытаскиваю нож. Он глубоко дышит, опираясь локтем о пол.

— Помнишь, как я пришёл к тебе в комнату после того, как ты остановил жертвоприношение ангелов в Авиле? Я пошутил, что ты мой научный проект.

— Да.

— Ты всё ещё им являешься.

— Ты отправил Спенсера Чёрча в бар тем вечером.

— Мне пришлось. Ты так много пропустил в своей пьяной жалости к себе за эти последние месяцы. Ты не замечал, как исчезают люди и не ощущал присутствия големов в эфире. Я послал Спенсера, чтобы слегка подтолкнуть тебя в правильном направлении.

— Почему я? Почему я твой чёртов проект?

Он затягивается «Проклятием» и кашляет. Дым струится из раны в боку.

— Разве ты не был в молодости бойскаутом? Я помогаю тебе заработать очень особенный значок отличия.

— Поясни.

Люцифер качает головой и смеётся.

— Опять этот тон. Ты начинаешь говорить, как Аэлита. Мне не нравится, что ты нависаешь надо мной. Помоги мне сесть в кресло.

— Думаю, ты неплохо смотришься и там, где находишься.

— Ну ладно, развлекайся. Однако, должен заметить, если ты не поможешь мне, Мейсон победит, а ты умрёшь. И если тебе кажется, что сегодня ночью творится ад на Земле, деточка, ты ещё ничего не видел.

Я прячу пистолет в кобуру, беру его за плечи и усаживаю в кресло. Не могу сказать, стал ли он меньше, чем я помню, или это я становлюсь сильнее. Возможно, и то, и другое. Люциферу приходится опираться на руку, чтобы не завалиться. Он кладёт «Проклятие» на консоль и позволяет ей прожечь пластиковое покрытие.

— Я уже не тот ангел, каким был раньше. Там в отеле я не просто так открыл тебе свой грязный маленький секрет. Правда заключается в том, что мои раны становятся хуже, а не лучше.

— И ты не хочешь, чтобы Мейсон или твои генералы увидели, как ты слабеешь. Я это понимаю.

— Когда Отец сверг нас с Небес, всё, что он дал нам — дырку в земле. Я по своей доброй воле построил ад, так же, как он создал рай. Но теперь я разваливаюсь на части.

— Как и ад.

— Король — это страна. Страна — это король. Умирающий король — это смерть страны. Старая история.

— Если тебе нужен чёртов доктор, почему не обратишься к Кински? У него есть чаша для пунша c божественным светом Господа. Это не поможет?

Он смеётся.

— Уриэль[324] достаточно сентиментален, чтобы помочь мне. Вот почему он с самого начала влюбился в вас людей. Но правда в том, что я не ищу такой помощи. Чего я хочу, так это вернуться домой. Но я не могу просто бросить ад. Падшие — это моя ответственность. Я не могу оставить их Мейсону, хаосу и самоуничтожению. Когда меня не станет, аду понадобится новый Люцифер.

— Если всё катится туда, куда я думаю, тогда в жопу тебя и всех остальных ангелов с чёрными сердцами во Вселенной.

— Осторожнее с подобными проклятиями. Не забывай. Ты теперь один из нас.

Он смеётся собственной шутке и тушит «Проклятие».

— Не пойми меня неправильно. Я не собираюсь возвращаться домой, чтобы пасть на колени и вымаливать прощение у Папочки. Я всё ещё верю в эту дискуссию. Ангелы не должны быть рабами Господа или человека. Но я сожалею о том, как вёл этот спор раньше. Обо всей этой резне. Я никогда не буду одним из подхалимов Отца, как Михаил. Я буду такой же занозой в заднице Небес, как был всегда. Но я больше не ребёнок и не хочу спалить дом дотла.

— То, чем занята Аэлита?

— Ты знаешь об этом?

— Она сама мне сказала. Она практически хвасталась этим. Она сказала, что я наставил её на верный путь, когда явил гладиус.

Он поднимает брови.

— Этого я не ожидал.

— Итак, ты хочешь вернуться домой и помочь своему дорогому старому Папочке. И кто теперь сентиментальный?

Губы Люцифера кривятся в слабой улыбке.

— Что бы ещё ни случилось, я не хочу, чтобы Аэлита со своими Сёстрами Вечного Самодовольства взяли верх. Она такая зануда. В моей войне с Небесами был какой-то стиль. Видел бы ты мои золотые доспехи. Они были ярче и прекраснее самого солнца. Настолько яркими, что даже после того, как Отец поразил золотой метал молнией, отправляя нас, мятежников, во тьму, я по-прежнему сиял, словно утренняя звезда. Я был тем светом, за которым следовали остальные падшие, когда мы погружались с Небес на дно бездны.

Война Аэлиты, с другой стороны, будет скучной и злой, и, если она победит, на Небесах станет хуже, чем в аду. Если внизу возьмёт верх Мейсон, то тогда начнётся тотальная война между адом и раем, а когда она закончится, и от того, и от другого мало что останется. Думаешь, этот твой хрупкий мир сможет это пережить? Сможет Элис и все остальные беспомощные души там наверху продолжать бренчать на своих арфах?

— Спасибо за предложение, Папа, но меня не особо интересует продолжить семейный бизнес.

Он глядит на меня, морща лоб.

— Господи, мальчик. Ты серьёзно думаешь, что я твой отец?

— Это же очевидно. Мой отец — ангел. Ты раз за разом помогал мне, когда я был в Даунтауне и теперь, когда я здесь. А теперь ты возвращаешься в Лос-Анджелес и изобретаешь какой-то надуманный предлог, что нуждаешься в телохранителе, чтобы держать меня при себе. И ты никогда ни на минуту не прекращал морочить мне голову. Для меня это звучит как отец.

— Во-первых, учитывая, что ты только что вытащил нож из моего бока, твой аргумент «не нуждаешься в телохранителе» рассыпается невероятно быстро. А во-вторых, если я чем и помогал тебе, то лишь время от времени подталкивал в нужном направлении. Остальное ты делал сам. Если я и «морочил тебе голову», то лишь для того, чтобы бросить тебе вызов преодолеть любое препятствие на твоём пути. Ты видел ад, так что должен понимать, что для того, чтобы править и выживать там, требуются коварство, проницательность, креативность, немного удачи и изрядно безжалостности. У тебя был сплав всех этих качеств, но тебе не хватало собранности. Тебе требовалась тренировка.

— Ты мой мистер Мияги[325].

— Меня обзывали и похуже.

— Я ещё не закончил с Мейсоном, но я не заинтересован быть тобой.

— Очень плохо. Это пакетная сделка. Что бы ты ни решил, я отправляюсь домой. Ни один из моих генералов не способен самостоятельно управлять адом. Если один из них займёт моё место, он развалится за считанные месяцы. Есть лишь два кандидата, обладающие силой и знаниями, чтобы взять всё в свои руки: ты и Мейсон. Один из вас будет жить и править. Другой умрёт. Я на твоей стороне, Джеймс. Но, если Мейсон окажется лучше тебя, я не смогу помешать ему захватить власть.

— Если ты не мой отец?..

— Уриэль твой отец, имбецил. Но ты всегда это знал. Я знаю, о чём ты думаешь, Джеймс. Тебе нравилась идея, что я могу быть твоим отцом, потому что это соответствует твоему представлению о себе и позволяет продолжать культивировать свой гнев. Тебе нужно перестать бороться с самим собой, если хочешь пережить то, что грядёт.

Мой разум на секунду сковывает лёд. Я стряхиваю его. Сейчас не время думать об этом.

— Если я не твой сын, почему всё свелось ко мне и Мейсону? Мейсон тоже твой маленький монстр?

Люцифер морщится и трогает бок. Когда он убирает руку, на ней кровь, густая и такая тёмная, что почти фиолетовая.

— Вряд ли. За многие столетия у меня был миллион детей, и все они похожи на Мейсона. Даже когда я заводил их от хороших, умных, добрых женщин, они всегда выходили одними и теми же. И нет, никто из них не является нефилимом. Не то, что ты. Каким бы ни был дефект в моей крови, который производит таких маленьких ублюдков, он также делает моих отпрысков людьми. Могущественными людьми, но не более чем безумными жестокими маленькими Калигулами. Они больше похожи на то, каким рисует меня Церковь, чем я сам. Разве не смешно. Я хотел бы сохранить транзит власти в семье, но никто из них никогда не был достоен занять трон. Это поистине унизительно. Я был любимцем Господа. Большим, чем Гавриил, Михаил, Рафаэль, и даже твой отец. Но не смог произвести на свет ни единого наследника, который не был бы жалким коварным куском человеческих экскрементов.

— На самом деле ты просишь меня прибрать за тобой.

— Нет. Я отправляюсь домой, чтобы прибраться за собой. Я даю тебе шанс спасти твой мир.

— Этот не мой мир, как и не твой. Я изменился, и всё стало другим. Нет ничего твёрдого. Весь мир — это частички света. Случайные узелки, вибрирующие на длинных струнах бытия. Светлячки в банке. Кому это может нравиться?

Я почти хочу сигарету. Старк кричит у меня в голове. Мне приходится сосредоточиться, чтобы держать его запертым в темноте.

— Я всё больше и больше думаю о Митре. Я решил бы проблемы каждого, выпустив первый огонь и спалив дотла всю Вселенную.

— Помнишь, я пытался сделать это с Небесами? Поговори со своим отцом, прежде чем сделать что-нибудь опрометчивое. Если только не хочешь быть в точности как Мейсон.

Я смотрю на Ричи.

— Что будем делать с ним?

— Ничего. Он мёртв.

— А у тебя даже нет его души. Он уже на пути к Хребту Шакала.

— Я абсолютно счастлив позволить ему какое-то время бродить и гнить. В конечном счёте его душа окажется у меня.

— Ты не можешь вернуться в «Шато». Я использую твою комнату для того, чтобы закончить дела с Коралин Гействальд.

Он качает головой и пробует встать. Ничего не выходит.

— Я всё равно не собирался туда возвращаться. Мне нужно вернуться вниз и подготовить всё к своему отбытию. Как думаешь, сможешь провести меня через Комнату? Это самый быстрый путь, и я бы хотел отдохнуть, прежде чем покинуть Пандемониум. Лифт не работает, а до дома Отца долгий путь наверх.

— Друдж Аммун контролирует Бродячих. Правда, что он будет контролировать и демонов?

— Думаю, да.

— Он мог бы стать отличным оружием, если бы я решил воспользоваться твоей идеей.

— Мог бы, но не рассчитывай на это. Магическому оружию свойственно обнаруживать фатальный недостаток именно в тот момент, когда ты больше всего нуждаешься в нём. Друдж могущественен, но никогда не становись зависимым от единственного оружия. Кто знает? Возможно, тебе не удастся его сохранить.

— Что ты имеешь в виду?

— Сам узнаешь, нефилим.

— Всё ещё учишь меня?

Он приподнимается, и на этот раз у него получается встать. Я протягиваю руку, чтобы поддержать его.

— Считай это последним домашним заданием перед выпуском.

— Держись за мою руку, и я проведу тебя через Комнату.

Он тянет меня назад.

— Не оставляй атаме лежать здесь. То, что тебе не следует полагаться на оружие, вовсе не означает, что тебе его не нужно как можно больше.

Я беру атаме и кладу в пальто рядом с чёрным клинком.

— Это касается и моих доспехов. В какой-то момент они тебе понадобятся. Если они у Мейсона, тебе придётся отобрать их у него.

— Они мне понадобятся, только если я вернусь в ад, а я не вернусь. Никогда.

— Нет. Конечно, не вернёшься.

— Давай доставим тебя домой, старик.

— Спасибо за это, Джеймс.

— Я не Джеймс.

— Знаю. Но Джеймс мне нравился больше. Надеюсь, однажды снова смогу его увидеть.

Я провожу его через дверь, но не вхожу вместе с ним. Он сам по себе в Даунтауне. Я честно не знаю, хочу ли, чтобы он попал на небеса, или нет. Как и мне, ему придётся подняться или пасть самому.

Аэлита сказала: «Только один из ангелов погибнет от моей руки». Она направлялась сюда, так что имела в виду Люцифера, так ведь? Но она не дошла.

Я набираю Касабяна. Нет ответа. Я набираю Кински, и звонок попадает на голосовую почту. Дерьмо. Я должен чувствовать что-то большее. Страх. Ярость. Но не чувствую. Я просто вижу, как вибрируют микроскопические элементы Вселенной. Вращающий звёзды часовой механизм.

Я могу пойти поискать их, либо могу вернуться и разобраться с Коралин. Полагаю, Люцифер был кое в чём прав, когда говорил обо мне. Особенно теперь, с этими глазами ангела, когда безжалостность кажется здравым смыслом.

Я прохожу сквозь тень и возвращаюсь в вестибюль отеля. Некоторые из гостей отеля, которые были укушены, но не съедены целиком, проснулись. Очаровательные бэби-зеты. Я загоняю их в лифт, нажимаю на третий этаж, и беру нескольких с собой в сьют Люцифера.

Когда Аки видит нас, его глаза расширяются.

Я срываю клейкую ленту с его рта, освобождаю ему ножом одну руку и даю свой телефон.

— Не волнуйся. Эти Бродячие не кусаются. Пока. Звони Коралин. Скажи ей, где ты, и что её блудный сын станет всё-что-вы-сможете-съесть буфетом сегодняшней ночи, если она живо не притащит сюда свою задницу.

Когда он повинуется, я снова приматываю его липкой лентой и прохожу сквозь тень в квартиру Видока и Аллегры. Мне нужно всё подготовить.

Коралин проходит сквозь часы и медленно входит в комнату, словно ожидает увидеть расстрельную команду.

Я выключил большинство ламп, оставив лишь те, что освещают Аки и область диванов.

Она замечает Аки.

— Ренье, дорогой, ты в порядке? Он обижал тебя?

— Я его не обижал, но этот гений прострелил дыру в своей собственной ноге.

Она хочет подойти к нему, но я её останавливаю.

— Он не принимает посетителей, и он не Ренье. Не называй его так.

— Он мой сын. Я буду звать его так, как хочу.

— Твой сын мёртв. Как и твоя дочь. Я знаю. Я убил её.

Она мгновение смотрит на меня, словно не верит, а затем снова поворачивается к Аки.

— Это было ужасно с твоей стороны. И всё же, она была давным-давно потеряна для меня.

— Забавно, что ты это говоришь. Ты — последнее, о чём она говорила. Она просила передать тебе, что ей очень жаль. Она сказала, что ты пугала её и отца, и что хотела отомстить тебе за это, но теперь очень сожалеет. О чём она так сожалела? Что взяла Друдж?

— Она всегда была дочерью своего отца. Они были так похожи. Вечно слабые и переживающие. Вечно извиняющиеся.

— Но не Ренье.

— Ренье был хорошим мальчиком. Он был сильным, как его мать. Он понимал, как устроен мир, и что нужно для семьи.

— Он был так важен, и ты позволила ему умереть. Вычёркиваю тебя из списка «Мать Года». Что с ним произошло?

Она ходит взад-вперёд, глядя мимо меня на Аки. Но не пытается подойти к нему.

— Несчастный случай. Ренье был безрассудный и упрямый, как все дети. Он украл с химической фабрики большое количество алюминиевой пудры и аммиачной селитры. Собирался взорвать дом Спрингхилов. Можешь себе представить? Было бы весело покончить с этим древним родом не при помощи колдовства, а с помощью чего-то столь обыденного. Но Ренье не знал, как должным образом обращаться с аммоналом. Должно быть, возникла искра или огонь. Может, один из его безмозглых дружков закурил сигарету. Раздался взрыв. Вот в чём была истинная трагедия его смерти. Она было до неприличности банальной и жалкой. Это была человеческая смерть.

— Должно быть, для тебя это плохой способ ухода.

Она поворачивается ко мне, выглядя во всех отношениях облачённым в броню матриархом, который так сильно пугал Элеонору, что она предпочла быть кровососом, чем дочерью.

—Это худший из возможных способов для Гействальдов.

Я гляжу на Аки и снова на Коралин.

— Я вижу вон там Аки, и вижу примотанного к креслу избалованного маленького принца. Его сердце бьётся, как испуганный кролик, а душа скачет в груди, как упругий мяч. Затем гляжу на тебя, и не вижу ничего. Ты пустая, и я не могу не заметить, что у тебя, кажется, нет души.

— Род Гействальдов отказался от них столетия назад. От них избавляются с самого рождения.

— Коралин, ты, случаем, не мертва? Ты Рождённая Смертью?

Она бросает на Аки сердитый взгляд.

— Дер Тодес Геборен. Да. Как и все Гействальды. Это наш дар. Источник нашей силы.

— Вы Бродячие. Вся ваша грёбаная семейка. Вот в чём ваш секрет. Может, Учёные и особенные, но вы нечто совершенно другое. Держу пари, никто вообще не знает, что есть четвёртый вид Бродячих.

— Немногие. И они либо работают с нами, либо быстро умирают.

— Держу пари. Это большой секрет, чтобы прятать его веками. Вот почему вы перебрались в Америку? Вы не могли оставаться в старой стране без того, чтобы кто-нибудь наконец не выяснил, что вы такое? Очень скоро вам бы пришлось уничтожить всех Саб Роза Европы. Не лучший способ заводить друзей и оказывать влияние на людей[326].

— Что-то в этом роде. Но ещё мы приехали по той же причине, что и Спрингхилы. Дома не было места для новых династий. Здесь была открытая земля и плодородная почва. На Востоке уже обосновались семьи, так что мы последовали за Спрингхилами на Запад. Долгие годы это был рай, но затем всё изменилось.

— Пришли другие Саб Роза и начали теснить вас?

— Конечно же, нет. Мы поощряли их следовать за нами. Невозможно построить настоящую династию в пустыне. Династия должна цениться и признаваться.

— Тогда зачем ты это делаешь? Сколько старых семейств тебе нужно убить, чтобы доказать, что вы лучшие? Сколько ещё богатства и власти вам надо? Какого чёрта вам на самом деле нужно?

— Следующий миллион лет, — отвечает она. Коралин расхаживает по комнате, пока говорит. Я наступил на больную мозоль. — Эта земля наша. Она принадлежит Дер Тодес Геборен. Остальные семейства могут оставаться здесь до тех пор, пока понимают, кто здесь правит. Но не вы. Ни ваши магазины, ни промышленность, ни автомобили, ни шум. Когда мы пришли сюда, живущие вдоль реки индейцы не беспокоили нас. Они поняли, кто мы и что мы. Они уважали нашу частную жизнь, а мы — их. Потом пришли другие. Торговцы из Мексики. Испанцы на кораблях. Европейские трапперы[327] и поселенцы. Они прогнали индейцев. Мы травили реку. Мы призывали туман с океана. Мы морозили и душили их, но они не ушли. Они посадили деревья и пригнали свой вонючий скот. Они построили свои города и расплодились, как крысы. Они полностью изменили эту землю. Мы с трудом узнавали свой дом.

— Но они научились держаться от вас подальше, так что, должно быть, вы редко вступали в контакт.

— Чарльз Спрингхил был дураком. Он решил, что мы должны сосуществовать с вами, людьми, и, будучи старейшей семьёй, убедил остальных пойти вместе с ним.

— Итак, ты решила перебить всех, чтобы отомстить Чарльзу за то, что он пренебрежительно обошёлся с тобой. Звучит убедительно, за исключением того, что когда я выглядываю наружу, то не вижу никакого организованного нападения. Всё, что я вижу, лишь хаос. Я имею в виду, что Аки носился по округе, открывая вручную люки, как какой-нибудь глупый подросток, устраивающий мелкие пакости на Хэллоуин. Всё должно было быть не так, верно? Это не твой план. Это месть Элеоноры. Кража Друджа запорола твой график, и ты не была готова.

— Это не имеет значения. Сегодня. Завтра. Это давно назревало, и вот свершилось.

— Сегодня ночью всё закончится.

— Да. Големы, которых мы выпустили, должны прояснить ситуацию. Вы, люди, можете сейчас уйти и жить, либо можете умереть здесь и бродить по Хребту Шакала, пока не погаснут звёзды.

— Интересно, что будет, если я прижму тебя к земле и стащу голову с твоих прелестных плеч?

Она улыбается и касается рукой губ.

— Аэлита сказала, что когда ты не добьёшься своего, то станешь угрожать. Она дала мне кое-что ценное для тебя. Нефрита по имени Кэнди.

— Что-нибудь ещё?

— Голову, которая болтает без умолку.

Она ждёт, что я что-нибудь скажу. Я молчу и стою неподвижно.

— Интересно. Аэлита сказала, что в этот момент ты должен напасть. Она сказала, что ты вспыхиваешь от всего, напоминающего угрозу.

— Я больше не такой. Вся эта патетика лишь повеселит нападающего.

— Не могу не согласиться.

— Тогда почему бы тебе не убрать то, что ещё дала тебе Аэлита, и не подумать вместе, как из этого выбраться.

Она достаёт из рукава атаме.

— Знаешь, что это такое?

— У меня есть точно такой же.

— Хорошо. Я буду держать его подальше, чтобы ты его видел, но не думаю, что уже готова отдать его совсем.

— Как угодно. Вот как мы поступим. Я хочу отдать тебе Друдж. Ты воспользуешься им, чтобы вернуть Бродячих в Хребет. Когда закончишь, ты получишь Аки, а я получу Кэнди и Касабяна.

— А почему я просто не воспользуюсь Друджем завтра, и всё это не начнётся сначала?

— Как только Бродячие вернутся внутрь, я попрошу Мунинна хорошенько запечатать пещеры. Мёртвые останутся там на тысячу лет. При условии, что ты не подорвёшь себя сама, как Ренье, то затем снова сможешь опробовать свой план.

— Давай Друдж.

— Доставь сюда моих друзей, и я отдам его. Сделаешь какую-нибудь глупость, и твой светловолосый мальчик умрёт, и ты ни черта не сможешь с этим поделать.

— Это ангельский нож. Он может просто убить тебя.

— Думаю, у меня получится уйти от твоего ножа, но просто уверен, что Аки не сможет избежать моего. Звони, и все отправятся домой спать в своих постелях.

— У меня нет телефона.

— Вон там на столе есть телефон.

Она подходит к письменному столу Люцифера и набирает номер.

Я бросаю взгляд на Аки. Клейкая лента всё ещё крепко держится и туго стягивает его руки и ноги. Вокруг ноги небольшая лужица крови. Достаточно, чтобы у него кружилась голова, но недостаточно, чтобы волноваться.

— Они в пути. Займёт несколько минут. Передвижение сегодня ночью слегка затруднено, — сообщает Коралин.

Я подхожу к одному из диванов и сажусь.

— Присядь, расслабься. Эта комната довольно уютная. Для нас. Бедняга Аки, должно быть, сейчас довольно сильно страдает. — Я оглядываюсь на него. — Как дела, чемпион? Нога пульсирует?

Он что-то бормочет сквозь липкую ленту. Даже с кляпом во рту, я могу распознать искреннее «иди на хуй».

Коралин присаживается на диван напротив меня, едва опираясь задницей на край. Она держит нож вертикально, остриём между грудей.

— Так как, кажется, мы заключили сделку, я положу свой нож, если ты положишь всё своё оружие.

Я достаю Смит и Вессон, и кладу его на стол. Рядом с ним располагаю чёрный клинок и атаме. Я кладу наац на самый край, где она может хорошенько его рассмотреть.

— Итак, что произошло между тобой и Элеонорой? Должно быть, она действительно тебя ненавидела, раз сбежала с твоим тайным оружием.

— Она была проблемным ребёнком.

— Интересный способ выразиться, потому что в тот момент, когда ты вводишь её в свою историю, в ней что-то перестаёт сходиться. Вы, Гействальды, Рождённые Смертью. Но Элеонору укусил вампир, и она обратилась. Это значит, что она была живой.

— Элеонора не была Дер Тодес Геборен.

— Я так и думал. А твой муж?

— Конечно. Он был патриархом. И Ренье. Элеонора, однако, напоминала тебя. Семейный гротеск.

— Она была папиной дочерью, не так ли? Это он виноват, что Элеонора не была мёртвой, как Мамочка.

Коралин пару минут ничего не говорит. Просто смотрит на Аки. Я жду. Я считаю молекулы, из которых состоят жемчужины ожерелья.

— Не будучи живыми сами, мы не можем произвести на свет собственных детей. Ян зачал Элеонору с живой женщиной, — наконец, говорит она.

— Она была хорошенькой? Милой? Он влюбился в неё?

На её губах играет лёгкая улыбка, словно она нашла приятное воспоминание.

— Расскажи мне о своём отце, — говорит она.

— Каком именно? Похоже, у меня их много.

— О человеке.

Я пожимаю плечами.

— С ним всё было в порядке. Я был непростым ребёнком. Он старался изо всех сил, но никогда по-настоящему меня не любил.

— Какой сюрприз. А твой другой отец?

— Ещё час назад я думал, что это Люцифер.

— Это была бы практически такая же хорошая семейная тайна, как наша.

— Итак, Ян влюбился в красивую женщину-человека, и у них появилась девочка. И что потом?

Она смотрит на свои руки, а затем вздрагивает.

— Ян был романтиком. Он любил эту женщину и не хотел, чтобы их дочь была Рождённой Смертью. Дети Гействальдов получают укус смерти при рождении, когда глава семьи удаляет пуповину своими зубами. Ян отказался. Он похитил ребёнка, и к тому времени, когда вернул её, было уже слишком поздно для её перерождения.

— Поэтому ты мучила и изводила Элеонору и её отца каждый день её жизни.

— Они заслуживали худшего. Я бы убила её, но она всё же была Гействальдом, и пошли бы разговоры.

— Однако, Ренье родился правильным. И ты не собиралась его упускать.

— Ренье был хорошим мальчиком, и я заботилась о нём.

— Но всё же он был слишком глупым, чтобы жить. Даже со всеми твоими издевательствами, мне кажется, Элеонора и Папочка выиграли от той сделки.

— Мой новый Ренье родится должным образом и станет новым главой семьи.

Она машет ему рукой.

— Дорогой, я люблю тебя. Потерпи ещё немного. Папочка уже в пути.

— Ты только что сказала, что Рождённым Смертью нужно быть с рождения. Аки по меньшей мере двадцать пять.

— Есть способы это обойти. Колдуны, которые могут изъять его дух и поместить в тело новорождённого. Я лично сделаю ребёнка Дер Тодес Геборен, и Ренье возродится.

— Но он всё равно будет Аки. Ты продолжаешь выбирать в сыновья долбоёбов.

Она наклоняется вперёд на сиденье.

— Теперь расскажи мне о своём настоящем отце.

— Я не так хорошо его знаю. Он доктор, но это его вторая профессия. Раньше он был архангелом.

— Кински? Как забавно. И ты только сейчас это узнал?

— Если Люцифер сказал правду. Думаю, он не солгал. Ему гораздо забавнее прикончить тебя с помощью правды, чем лжи.

— Хотела бы я быть там, чтобы видеть твоё лицо.

— Всё было не настолько драматично.

— Видеть тебя с любой степенью боли было бы радостью.

— Перед этим я порезал руку осколком стекла.

— Болела?

— Жгла.

— Отлично.

Звонит телефон. Коралин подходит к письменному столу и обменивается со звонящим парой фраз.

— Ян здесь.

— Скажи ему подняться на лифте на третий этаж.

Я беру свой пистолет и иду к двери.

— Наша сделка по-прежнему в силе, но если ты приблизишься к Аки, пока я их впускаю, я несу ему башку.

Я распахиваю дверь как раз в тот момент, как подъезжает лифт.

— Сюда.

Кэнди проходит первой. Она обнимает меня и крепко прижимает к себе.

— Он мёртв. Док мёртв. — Говорит она. — Эта ангельская сучка Аэлита убила его.

— Я знаю. Всё хорошо. Мы справимся с этим.

За ней входит Ян с сумкой для боулинга Касабяна.

Я указываю ему пистолетом.

— Подойди к столу и достань его. Затем сядь рядом с женой.

Ян расстёгивает молнию на сумке и кладёт Касабяна на стол. Ян садится на дальний край дивана, как можно дальше от Коралин.

— Пошёл на хуй, сраный фриц.

Я усаживаю Кэнди в кресло возле письменного стола.

— Касабян, ты в порядке?

— Уж точно не заслуга этих мудаков. Эта сучка стояла там, когда та ёбнутая ангельша зарезала Кински.

— Сиди тихо и спокойно. Скоро всё закончится.

— Прошу прощения, — говорит Коралин. — Твои друзья у тебя. Пожалуйста, положи пистолет.

Я смотрю на Аки, затем на неё, и кладу пистолет на стол.

— Мы сделаем всё медленно и осторожно, чтобы не было никаких недоразумений, верно?

— Конечно.

— Хорошо. Коралин, встань и держи руки так, чтобы я их видел. Подходим со мной к краю стола. Я достаю из кармана Друдж и отдаю тебе.

Я стою, пока Коралин подходит ко мне, сую руку в карман и достаю Друдж. Я излишне подчёркиваю каждое движение рук, чтобы она могла видеть, что я делаю. Достав его, я показываю ей Друдж, и что не держу ничего больше.

— Протяни руки.

Она повинуется, и я кладу в них Друдж. Делаю шаг назад, а Коралин улыбается и поднимает его так, чтобы Аки мог видеть.

— Дорогой, он у нас. Он наш.

Она поворачивается ко мне, вся такая полная материнства и аристократического негодования.

— Вы все покойники. Я спущу на вас всех големов города. Каждый из них сделает по одному маленькому укусу. Ты будешь умирать несколько дней.

Коралин действительно хочет, чтобы бродячие были рядом с ней, так что они приходят к ней. Те, что я привёл из коридора и вестибюля, ранее прятавшиеся по краям комнаты, тянутся к ней и Друджу. Когда она видит их, то смеётся от радости. Она отвлекается как раз достаточно для того, чтобы я успел схватить наац и вонзить его конец ей в грудь, словно кинжал. Не было времени тщательно прицелиться, но всё получилось идеально.

Конец проскальзывает у неё между рёбер и попадает в сердце. Ещё один щелчок, и наац втягивается обратно. Коралин падает на пол, от шока и боли хрюкая, как животное. По её молочно-белой коже расползаются красные пятна. Цвет губ с тёмно-синего меняется на ярко-красный, когда она делает свой первый с самого рождения сдавленный мучительный вдох.

— Ты знала, что кровь Учёного является противоядием от укуса зомби? Я узнал это, когда Джонни Сандерс дал мне чуть-чуть своей. Я использовал немного, чтобы помочь Бриджит, а остальную нанёс на наац. Должно быть, Джонни был прав, потому что на мой взгляд, ты снова дышишь. Каково это, после стольких лет почувствовать себя живой? Просто ещё одним жалким смертным ничтожеством. Держу пари, необычно. Не волнуйся. Это ощущение продлится недолго.

Я беру Друдж там, где она его уронила, поднимаю Кэнди с дивана и вручаю ей Касабяна.

Бродячие толпятся вокруг Коралин. Они приближаются медленно, немного неуверенные в том, кто или что она такая. Минуту назад она была одной из них, но, должно быть, начинает пахнуть человеком. Интересно, какой должна стать температура её тела, пока они не поймут, что она еда.

— Если хочешь уйти, можешь идти, — говорю я Яну.

Он стоит там.

— Я не могу оставить её в таком положении.

— Я даю тебе сбежать из-за Элеоноры.

— Пожалуйста.

— Нет.

Он хватает со стола атаме и бросает его. Он тоже хорош. Он раньше уже обращался с ножом.

Я уклоняюсь, но Кэнди смотрит на Коралин, так что не видит, как он летит. Нож попадает ей в руку и входит по самую рукоятку. Она роняет Касабяна, и я выщёлкиваю наац, ударяя Яна в грудь. Он отбрасывает его обратно на диван, и спустя несколько секунд он уже таращится водянистыми глазами, полными потрясения и подсознательным ужасом от ощущения себя живым. Мгновение спустя он начинает дышать. Когда его лёгкие начинают наполняться воздухом, он тянется к моему пистолету, но его тело всё ещё в шоке, и он слишком неуклюж, чтобы добраться до него. Я поднимаю пистолет и вкладываю ему в руку. Помогаю прижать пистолет ему под подбородок, чтобы всё было правильно, когда он нажмёт на спусковой крючок. От звука выстрела у меня болят уши, а затылок Яна разлетается красными брызгами. Бродячие, которые не направляются к Коралин, сразу устремляются к запёкшейся крови. Я забираю пистолет и прячу в карман пиджака.

Я сую Касабяна под мышку, обнимаю Кэнди и помогаю ей дойти до двери.

— А как же мальчик? — спрашивает она.

— Он хочет быть частью семьи. Пусть будет.

Мы уже в коридоре, когда раздаются крики. Я закрываю дверь и разбиваю вдребезги дедушкины часы, запечатывая комнату. Я хватаю Кэнди с Касабяном и прохожу через тень обратно в свою старую квартиру.

Через дверь спальни я вижу Бриджит. Она лежит с открытыми глазами, обложившись подушками.

Аллегра направляется к нам.

— Мне жаль, что я всегда появляюсь с ходячими ранеными. Но нам больше некуда идти. — Говорю я ей.

Аллегра подхватывает Кэнди, кладёт на диван и идёт за аптечкой.

— Ты же знаешь, что тебе всегда рады. Семья — это непросто, но не иметь никого ещё хуже.

Касабян всё ещё у меня под мышкой.

— О, Боже. Верни меня к зомби, Клубничная Пироженка.

Я возвращаюсь в спальню. Бриджит садится и протягивает руку. Я беру её, но лишь для того, чтобы ей стало легче. Она ещё слишком слаба для объяснений, что человек, на которого ей кажется она смотрит, исчез.

На улице прогремел взрыв. Затем послышалась стрельба. Я выглядываю в окно и вижу пару девушек и молодого парня, удирающих от стаи Лакун. У них есть пистолеты, и они стреляют. Они делают несколько достаточно метких выстрелов, но это не приносит им никакой пользы. Им приходится замедляться, когда они целятся. Через минуту-другую патроны иссякнут, а Лакуны достаточно нагонят их, чтобы всё было кончено.

Я оборачиваюсь к Бриджит.

— Вернусь через минутку.

Я поднимаюсь по лестнице на крышу. Когда я забираюсь туда, то всё ещё слышу выстрелы, но уже не так часто. Они знают, что у них кончаются патроны.

С края крыши мне виден весь город. Это лоскутное одеяло из светлых и мёртвых затемнённых областей, и всё окрашено оранжевым и обесцвечено жёлтым от дюжин пожаров.

У стрелков кончились патроны, и Лакуны приближаются.

Должно быть, Коралин знала что-то ещё о том, как работает Друдж. Я мог бы заставить находящихся поблизости Бродячих делать то, что хочу, но не могу контролировать весь город. А она вела себя так, словно могла. Может, мне следовало спросить её об этом, прежде чем отдавать Бродячим.

Даже если бы я мог контролировать их всех, разве это спасло бы ситуацию? Люцифер сказал не полагаться на какое-то одно оружие. Что, может, мне даже не удастся его сохранить. Возможно, в этом вся суть. Роковой изъян, который проявится в самый неподходящий момент. Когда это случится? Когда я проникну в Даунтаун и воспользуюсь Друджем для охоты на Мейсона? Сейчас, когда я пытаюсь заставить Бродячих вернуться в свои пещеры?

Когда я ещё был на арене, то украл нож, чтобы убить другого бойца, который мне не нравился. Я попытался пырнуть его в туннеле, ведущем на арену сражения, но вес ножа был странный, а лезвие недостаточно острым. Позже я узнал, что это был метательный нож, совершенно неподходящий для рукопашного боя. Он обретал мощь лишь тогда, когда вы его бросали. Чтобы воспользоваться им, вы не могли его сохранить.

Я достаю Друдж из кармана и бросаю с крыши. Он вращается в воздухе, словно брошенная для пари монета. Проходит целая вечность, прежде чем он ударяется о землю.

Лакуны догнали стрелков. Они подминают их. Я слышу, как те кричат.

Друдж ударяется о тротуар и разлетается на миллион осколков.

Лакуны застывают. Мгновение они кажутся ужасными манекенами в демонском доме со страшилками. Затем тихо, как ветер на крыше, они распадаются на части. Они обращаются в прах ещё до того, как касаются земли. Стрелки, обе девушки и юноша, встают. Они пошатываются, хватаются друг за друга и оглядываются по сторонам. Когда они видят, что случилось, то со всех ног бегут прочь. То же самое происходит и дальше по улице. Повсюду Бродячие распадаются на части. Вдалеке гражданские представляют собой одиночные точки, удирающие от стай других точек. Затем стая исчезает, и одиночная точка перестаёт бежать.

Пожары всё ещё полыхают. Половина города по-прежнему погружена в темноту. Воют сирены, и вертолёты разрезают небо. Я спускаюсь обратно по лестнице.

Когда светает, я беру Касабяна обратно в «Макс Оверлоуд», чтобы посмотреть, в каком там всё состоянии.

Внизу всё разнесено в хлам. Не похоже, чтобы Бродячие пробрались внутрь, скорее это в лучших традициях всех лос-анджелесских апокалипсисов сделали мародёры. Окна и двери сломаны. Секции с мультфильмами, боевиками и порнухой изрядно подчищены. Кассовые аппараты тоже исчезли.

Наверху замок на двери сломан, но комната почти не пострадала. На кровати большой круг засохшей крови.

— Вот где та сумасшедшая сука добралась до Кински. Не знаю, что случилось с его телом. Прости, чувак. Я знаю, что вы были близки.

— Не особо.

Я туго сворачиваю простыни, отношу их вместе с постелью вниз и оставляю у тротуара с разбитыми стёклами и сгоревшими машинами. Не могу припомнить, чтобы в городе когда-нибудь было так тихо. Словно похороны в рождественское утро. Не вижу ни одного одинокого прохожего. Все сбились в кучки по двое, по трое и больше. Ходячие раненые. Кучки праха отмечают места, где падали Бродячие. Мусоровозы и реквизированные пикапы, обложенные пластиковыми листами, курсируют по Голливудскому бульвару, сгребая человеческие останки.

Я возвращаюсь наверх и сажусь на каркас кровати. Я не знаю, что делать. У ангела была бы хоть какая-нибудь идея, куда идти дальше. Старк бы чем-нибудь занялся. Чем-нибудь глупым, но чем-нибудь. Если бы я мог удержать его от пьянства, было бы неплохо иногда иметь его под рукой. Но он пропал.

— Есть сигареты? — спрашивает Касабян.

Я оглядываюсь по сторонам, но ничего не нахожу. Снова спускаюсь вниз и нахожу на прилавке наполовину скуренный бычок. Поднимаюсь с ним наверх, прикуриваю зажигалкой Мейсона и протягиваю Касабяну. Он делает пару затяжек.

— Не хочешь?

— Нет.

— Чувак, ты какой-то другой. Не как в другой форме депрессии. Я такое уже видел. Тот укус основательно ебанул по тебе.

— Я в порядке. Я просто не пью и не курю. Мне лучше.

— Тоже обхохочешься. Обычно, в этот момент ты бы отпустил какую-нибудь тупую шутку вместо того, чтобы сидеть здесь, словно тебя только что ударили электрошоком.

— Могло бы быть и десять.

— Что это значит?

— Это демонская шутка. Когда Бог сбросил их с Небес, они падали девять дней, так что когда все летит в жопу, говорят…

— …Могло бы быть и десять. Мило. Теперь ты разыгрываешь какую-то демонскую стендап-сценку. Ты станешь звездой канала «Трезвость — норма жизни».

— Интересно, где-нибудь осталась еда?

— И пиво. Ты можешь быть сестрой Марией Сухой Округ, но некоторые из нас всё ещё люди и нуждаются в выпивке.

— Посмотрю, что можно сделать.

Я закрываю за собой дверь и выхожу главный вход.

Бульвар представляет собой город-призрак. Какое потрясение. За углом пятна крови и догорающий гараж, но худшее, кажется, уже позади. Я прохожу мимо дюжины разграбленных магазинов, включая несколько продовольственных, но не могу заставить себя войти. Я голоден и не выше того, чтобы красть, но не хочу споткнуться внутри о какие-нибудь недоеденные тела.

Будь я религиозным человеком (и нет, знание того, что рай и ад, Бог, дьявол и ангелы существуют, ничуть не способствует религиозности), я мог бы принять то, что наблюдаю, за знамение. Снаружи «Пончиковой Вселенной» очередь. Окна разбиты, и некоторые кабинки разгромлены, но у них есть электричество, и они наливают кофе для длинной очереди из контуженых гражданских. Кофе было бы неплохо, но, если я встану в очередь, кто-нибудь может попробовать заговорить со мной. Я иду дальше.

— Эй!

Кто-то кричит, но голос не звучит испуганно, так что я не оборачиваюсь. На мою руку ложится чья-то рука. Я оборачиваюсь, готовый врезать или выстрелить.

Это Джанет, та пончиковая девушка. Она бледна, волосы взъерошены и растрёпаны, а глаза тёмные, словно она не спала с Дня Сурка.

— Ты жив, — говорит она.

— Как и ты. Как китайская еда?

— Чоу-мейн[328] была жирной, но свинина Му Шу отличной. Держи. — Она и сует пакет мне в руку.

— У нас закончились оладьи, так что здесь просто набор из того, что у нас осталось. Мы не пекли ничего свежего, так что они слегка чёрствые. Но кофе горячий.

— Думаю, ты только что спасла мне жизнь, Джанет.

— Значит, мы в расчёте.

— Я действительно рад тебя видеть.

— И я тебя.

Она целует меня в щёку и бежит обратно в «Пончиковую Вселенную». Люди в очереди таращатся на меня, гадая, чем я заслужил особое обращение.

Я спас ваши жизни, засранцы. Дайте мне грёбаный донатс.

Когда я возвращаюсь, на каркасе кровати сидит Кэнди.

— Привет.

— И тебе привет. Хочешь «медвежий коготь»?

— Нет, спасибо.

— Полагаю, ты уж знакома с Касабяном.

— Ага. Мы болтали о фильмах и сплетничали о тебе вчера вечером.

Я кладу сумку на стол Касабяна и сажусь рядом с Кэнди.

— Мне так жаль дока.

Ей требуется некоторое время, чтобы что-нибудь сказать. Она изо всех сил старается не заплакать.

— Угу. Ты же знаешь насчёт него, верно?

— Что он мой отец? Ага. Слышал.

— Мне жаль. Я хотела тебе сказать, но он мне не разрешал. Он хотел сделать это, когда придёт время, и вы могли бы просто побыть вдвоём какое-то время, поговорить или побороться, или чем там занимаются отцы с сыновьями.

— Думаю, я буду скучать по нему.

— Угу. И я тоже.

Она прижимается ко мне. Я обнимаю её, потому что ангел знает, что я должен делать в такие моменты.

— Я тоже скучала по тебе, — говорит она. — Я знаю, ты считал нас с доком любовниками, но это было не так. Каждый из нас по-своему облажался, и мы заботились друг о друге, но док никогда не забывал, что случилось с женщинами, которых он любил, и что случилось с детьми, которые у них были. В нём просто больше не было этого чувства. Ты единственное его существо, которое выжило.

— Тебе он тоже сохранил жизнь.

— Ага, так и есть.

Мы с минуту молчим, затем она отстраняется и пристально глядит на меня.

— Ты ведь не ты больше?

— Нет. Я не я.

— Ты где-то в другом месте?

— Если ты имеешь в виду Старка, не думаю. Старк был дураком и пьяницей, и он мёртв. Пошёл он.

— И кто ты теперь?

— Никто. Ничто. Не знаю, конец я чего-то или начало. Давай притворимся, что это начало. Можешь дать мне имя, как младенцу.

Она смотрит на свои руки и делает глубокий вдох.

— Прими лекарство. Твои друзья не захотят, чтобы ты был таким. Я не хочу, чтобы ты был таким.

— Старк мёртв. Он ушёл. Возможно, тебе следует сделать то же самое. Уходи и не возвращайся.

Она теряет самообладание и начинает реветь.

— Я не хочу, чтобы Старк ушёл. Док ушёл, и я не хочу, чтобы ты тоже ушёл.

— Он мёртв. Ты не можешь голосовать за покойника.

— Мне жаль. Мне так жаль.

Я встаю.

— Теперь тебе нужно уйти.

Она встаёт, но не двигается.

— Я знаю, что ты больше не Старк, и для тебя всё это ничего не значит, но пожалуйста, можешь просто обнять меня на минутку, прежде чем я уйду?

Вот почему ангелам так легко убивать вас, людей.

— Ладно.

Кэнди хватает меня так крепко, словно выпала за борт и держится за край шлюпки, чтобы не утонуть.

— Мне жаль. Мне так жаль.

Должно быть, нож был у неё в руке всё это время. Как и я, Кэнди — убийца, так что поражает меня в сердце первым же ударом.

Пока отключаюсь, всё, о чём я могу думать, это: «О, чёрт. Опять».

Я ставлю сумку для боулинга на барную стойку «Бамбукового дома кукол» и расстёгиваю её.

— Карлос, познакомься с Альфредо Гарсиа.

— Пошёл на хуй, чувак. Ты обещал, что больше не будешь так говорить.

— Много воды утекло. Я забыл.

— Я Касабян. А ты тот самый Карлос, который делает тамале?

Карлос пялится на Касабяна как человек, который видит своего первого маринованного панка[329] на шоу уродов.

— Ага. Он самый.

— Они потрясающие. Они — это то, что удерживает меня от того, чтобы придушить этого засранца подушкой во сне.

В нормальной ситуации я бы не стал навязывать Касабяна гражданскому, но Карлос ни разу не обычный гражданский. И что такое говорящая голова, когда несколько дней назад у тебя здесь были пытающиеся съесть твоих посетителей мертвецы?

— Старк мне тоже рассказывал о тебе.

— Да? И что он сказал?

— Ну, — говорит Карлос, оглядывая Касабяна, — я думал, ты будешь выше.

— Очень смешно, пивной жокей. У тебя есть здесь настоящая выпивка, или только гавайский пунш и ракушки?

— Думаю, мы найдём немного выпивки. Что предпочитаешь?

— Пиво. Чем дороже, тем лучше. Запиши на его счёт.

Касабян поворачивается ко мне.

— Поставь под меня моё ведёрко. Я уже полгода не выходил из дома, и не собираюсь пить ответственно. Ты трезвый водитель.

Надеюсь, Карлос не возражает, что мы здесь. На данный момент он в изрядной степени мой План А, чтобы не умереть с голоду. И План Б, В и Г тоже. «Макс Оверлоуд» конец, и я не знаю, восстановится ли он когда-нибудь. Я даже думать не хочу, сколько тысяч долларов будет стоить ремонт и пополнение полок. У нас нет ни цента. Страховая компания отказалась от нас после того взрыва в январе. Стражи нет. И каковы шансы, что Люцифер продолжит выплачивать мне стипендию после того, как вернётся домой в Канзас? Я слишком хорошо известен, чтобы грабить винные магазины, и слишком уродлив для мальчика по вызову. Какая сейчас минимальная ставка? Может, Карлос наймёт меня убираться после закрытия.

Приятно видеть «Бамбуковый дом» полным пьяных монстров и сумасшедших гражданских. Возможно, Бриджит всё-таки была права. Возможно, небольшая опасность привлечёт толпы. Этому месту по-прежнему не нужна бархатная верёвка, но я не вижу, чтобы бизнес дал спад на какое-то время. Людям нужно выпить, после того как они пережили апокалипсис. Кстати, об этом.

Я ищу глазами Карлоса, чтобы заказать порцию «Джека», а та уже стоит возле моего локтя. Кто сказал, что он не экстрасенс?

— Как поживает дырка в твоей груди? — Раздаётся голос позади меня.

— У меня появился милый новый шрам. Не знаю, сколько крови Джонни ты нанесла на тот нож, но он оставил след у меня на сердце. Мне может понадобиться врач.

— Мы запасаемся леденцами, — говорит Кэнди.

Они с Аллегрой втискиваются рядом со мной за переполненную барную стойку.

— В следующий раз, когда решишь пырнуть кого-нибудь, чтобы излечить от ужасной болезни, попробуй использовать нож поменьше, — говорю я.

— Я могла бы дать тебе зелье в игле, как Бриджит, но нет, для этого тебе нужно было быть ребёнком.

— Младенцев тебе тоже не стоит колоть. Хоть я и не доктор, я это знаю.

— Мы колем только противных, — говорит Аллегра.

С той ночи, как я вернулся из Хребта Шакала, Аллегра с Кэнди держатся вместе, как Чанг и Энг[330]. С уходом Кински, нам нужен новый худу-врач, который может помогать Таящимся, доставать пули из груди, не вскрывая её, и жонглировать осколками разбитого стекла Господа.

— Как там в учебном лагере?

Аллегра преувеличенно тяжело вздыхает.

— Труднее, чем в художественной школе, но забавнее, чем не давать детям красть из магазина «Лики смерти»[331].

— Она быстро осваивает магический арсенал дока для лечения, — говорит Кэнди. — У меня для этого никогда не хватало мозгов, но она схватывает всё на лету.

— С непонятными вещами помогают книги Эжена. Ты знал, что, когда у некромантов и жрецов вуду аллергия на корень мандрагоры, их яйца могут раздуваться до размера дыни?

— Никогда не хотел этого знать. Скоро ты станешь врачом для звёзд и монстров. Доктор Килдэр[332] с двумя «л».

— Флоренс Фрайтингейл[333], — говорит Аллегра.

Кэнди улыбается.

— Это я ей сказала.

— Мы возвращаемся в клинику. Кэнди собирается показать мне забавные штуки с пиявками, — говорит Аллегра.

— С вами двумя не соскучишься.

Приятно видеть Аллегру полной энтузиазма. И Кэнди с чем-то, что может занять её мысли.

Я поднимаю рюмку.

— За Дока Кински.

Мы чокаемся и выпиваем.

— И Дока Аллегру.

Мы снова пьём.

Кэнди кивает на дверь.

— Нам нужно идти.

— Не давайте пиявкам помыкать собой.

Они выходят, болтая и смеясь. Я никогда раньше не видел двух людей, более воодушевлённых золотистыми жуками и ферментированной козлиной кровью.

— Терпение.

Это Видок.

— Терпение — не лучшее из моих качеств.

— Она не сбегает от тебя. Может, они с Кински и не были любовниками, но она всё ещё любит его. Ей потребуется какое-то время, чтобы пережить его потерю.

— Ага. Он умирает как раз в самое неудобное для большинства из нас время.

Видок похлопывает меня по плечу. Французы они такие.

— Не пей слишком много.

— Остановлюсь, когда смогу выложить рюмками твоё имя.

— Придётся взять имя покороче.

— Придётся забыть, как оно пишется.

Возможно, я неправильно смотрю на всё это. Возможно, мне следует поступить как Аллегра, и найти новую работу. Закрытие магазина может оказаться стуком судьбы в дверь. Мне нужно отправиться на другой конец города и посмотреть, вернулись ли в бизнес скинхеды. Я где-то слышал, что многие скинхеды держатся на плаву за счёт продажи мета. Интересно, сколько у них при себе наличных? Не думаю, что они станут звонить копам, если кто-то придёт и заберёт у них все деньги. Сколько ещё банд и мошенников в Лос-Анджелесе? Есть список Форбс-500 тех из них, у кого больше всех денег? Возможно, я на пороге новой карьеры.

Я вижу направляющееся в мою сторону знакомое лицо. Её сложно было бы не заметить в комнате в двадцать раз больше этой.

— Привет тебе. Последние несколько дней как-то было тебя не видно.

Бриджит кивает, берёт у меня из рук рюмку и допивает.

— Да, мне нужно было побыть какое-то время одной для того, что вы, американцы, больше всего любите. Собраться с мыслями. Стать восставшим — вовсе не то, что я планировала в этой поездке.

— Но ты и не стала. Мы вовремя остановили это.

— Но я чувствовала это. Я чувствовала, как инфекция сжигает меня. Я чувствовала, как умираю, но не по-настоящему.

— Не знаю, сколько раз меня закалывали и застреливали. Это часть моей работы. Риск быть укушенной — часть твоей.

— Конечно. Но есть ещё кое-что.

— И что же именно?

Она поднимает палец, и Карлос приносит пару новых рюмок. Она посылает ему воздушный поцелуй.

— То, как ты оставил Гействальдов, кое-кого расстроило, но я считаю, это было правильно. Если бы я была там, я бы помогла.

— Я знаю.

— Но есть ещё кое-что.

— Это я уже слышал.

— Твою подругу Кэнди ударили ножом. Твой отец мёртв. Саймон мёртв. Люцифер сам чуть не умер.

— Джонни ушёл.

— Кто это?

— Кое-кто, кого я знал совсем недолго. Славный парень. Он был сладкоежкой.

— Съёмки «Несущего свет», конечно, отменили. Слышала, что даже Золотую Стражу распустили.

Я делаю глоток «Джека» и киваю.

— Похоже на то. Я ходил к их складу, чтобы вытащить позвоночник Уэллсу, но он исчез, и там было пусто. На полу не было ни шурупа, ни гвоздя, ни масляных пятен.

— Это то, что я имею в виду под кое-чем ещё.

Она протискивается ближе, так что бы оказываемся бок о бок, и прижимается ко мне.

— Ты прекрасный человек. Знаешь это?

— Я практически слышу надвигающееся на меня «но», размером с «Титаник».

— Люди вокруг тебя страдают. Они умирают. И даже хуже.

— Я профессиональный магнит для дерьма. Знаю.

— Ты до смерти пугаешь меня, что, с одной стороны, делает тебя ещё привлекательнее, но ты носишь смерть, как это своё длинное чёрное пальто. Думаю, если бы всё было немного иначе, если бы мы встретились в другое время, я бы не чувствовала себя такой подавленной.

— Если ты ведёшь счёт, не забудь про Элис. Её тоже убили из-за меня.

— Не говори так.

Мы с минуту молча пьём. Ей хорошо у меня под боком.

— Итак, куда отправишься отсюда?

— Я остаюсь с Гиги Гастон[334]. Возможно, ты встречался с ней на вечеринке у Гействальдов. Она работала на студии и после смерти Саймона заняла его место.

— Подцепить главу студии — умный ход для актрисы.

— И для моей работы тоже. Гиги одна из тех, кого я имела в виду под «моими людьми», когда звонила кое-кому забрать от бара тела восставших.

— Эта работа закончена, ты же знаешь. Бродячие исчезли. Они все умерли, когда разбился Друдж.

— Ты абсолютно уверен?

— Угу. Но беспокойство по этому поводу — хороший предлог пойти с Гиги. На твоём месте я бы так сказал.

— Если бы ты хоть на десять процентов меньше пугал меня.

— Нет. Ты правильно поступаешь. Скоро всё снова станет странным и, боюсь, я окажусь в самой гуще событий. Если Гиги может позаботиться о тебе, тебе нужно идти с ней.

Она отстраняется и смотрит на меня, наморщив лоб.

— Ты же не ненавидишь меня? Ты же не думаешь, что я трус, раз дезертирую?

— Нет, конечно. Ты всегда была умной.

Она берёт мою голову в руки и крепко целует меня.

— Береги себя.

— И ты тоже. Стань кинозвездой. Будет забавно увидеть тебя высотой в пятьдесят футов[335].

— Только ради тебя.

Она двигается прочь, и я кричу ей вслед.

— Знаешь, ты так и не сказала мне своё настоящее имя.

Она улыбается.

— Знаю. Нам нужно просто как-нибудь найти друг друга в пути, и тогда я скажу тебе.

И она уходит.

— Вау. Прогуляться с тобой было настоящим толчком для эго. — Говорит Касабян. — Быть отбритым дважды за вечер. Даже у меня получается лучше с этими извращенками девицами-готами.

— Выпей, Альфредо. Надеюсь, никто ни начнёт держать в твоей сумке свои грязные носки.

Я встаю и направляюсь прочь от стойки.

— Куда ты идёшь?

— В мужскую комнату. Помнишь, что это такое?

— Смешно. Когда вернёшься, не хочешь вынести меня наружу покурить?

— Почему нет?

В мужском туалете я получаю обычные странные взгляды узнавания и любопытства. Не только от гражданских. Таящиеся пялятся точно так же.

— Если кому-то из вас прямо в эту секунду нужен автограф, мне придётся дать его мочой.

Обычно это прекращает вечеринку с просмотром.

Когда я выхожу из мужского туалета, маршал Джулия ждёт меня.

— Не волнуйтесь, офицер. Я вымыл руки.

Она кивает и окидывает меня взглядом.

— Знаешь, ты стоил мне работы.

— Поговори об этом с Аэлитой. Или Уэллсом. Кроме того, я думал, ты работаешь на Национальную безопасность. Какое к тебе отношение имеет то, что Стража прощай, детка, прощай[336]?

— Когда Стражи не стало, Вашингтон запаниковал и сжёг всю нашу деятельность здесь. Они всех распустили.

— И теперь ты бродишь по сельской местности, как Ронин. Если ищешь денег или сочувствия, то у меня нет ни того, ни другого.

— Я здесь не за этим. Я не хочу, чтобы мы были врагами.

— Я не умею играть в бридж, так что не проси менять быть твоим четвёртым.

— Я открываю собственное детективное агентство. Мой отец был частным детективом, так что опыт у меня есть. Если всё выгорит, думаю, может, я смогу время от времени подбрасывать тебе работёнку.

Я прислушиваюсь к её сердцу и слежу за её глазами. Она говорит серьёзно. Её душа мерно пульсирует в груди, мерцая серебром. Хороший цвет. Не со всеми всё так ясно.

— Почему бы и нет? Я сейчас больше ничем не занят. Но никаких убийств. И я не занимаюсь делами о разводах. Никаких подглядываний в окна. Но если у тебя будет что-то необычное, чем, ты считаешь, я мог бы заняться, то почему бы и нет.

— Тогда ладно.

Она поворачивается и обводит взглядом бар.

— Я всё слышала об этом месте. Некоторые другие маршалы пробирались сюда. Некоторые девушки Саб Роза, которых я знала по школе. Я никогда по-настоящему не верила, когда они говорили, что Таящиеся и люди могут вот так тусоваться вместе.

— Ты должна увидеть его вечером игры в лотерею.

— Ты ведь не думал на самом деле, что всё будет так просто?

— Что?

— Ты собирался прогуляться сюда с Друджем и положить меня поперёк своих коленей, словно плохого мальчика? Забавно.

Маршал Джулия шевелит губами, но слышится голос Мейсона. Её глаза мертвы и пусты.

— Да, это я. Извини, что не могу присутствовать лично. Это лучшее, на что пока способен мой маленький самодельный ключ.

Затем поднимается зверочеловек нагуаль.

— Уж поверь. Я всё время работаю над новыми и лучшими ключами. И пока Люцифер пудрит носик, это сильно облегчает мне работу.

Подходит гражданский в футболке с логотипом софтверной компании.

— Слышал, ты прошлой ночью скормил големам целую семью. Рад за тебя. Мы всегда были больше похожи, чем вы с Элис хотели признавать.

Открывает рот девушка в кожаной куртке, которую той ночью пытался укусить Спенсер Чёрч.

— Хотел бы я быть там, чтобы посмотреть, как ты скармливаешь зетам Мамочку и мальчика. Сколько потребовалось времени на то, чтобы их съесть?

Я хватаю девушку.

— С Друджем или нет, я собираюсь убить тебя. Жестоко.

Снова маршал Джулия.

— Ты знаешь, где я. Оставлю для тебя включённым свет.

Они уходят, некоторые в туалет, некоторые обратно к стойке, словно ничего и не было.

— Не волнуйся. Я не буду просить тебя делать ничего скучного и обыденного, — говорит маршал.

Она улыбается мне. Я пристально смотрю ей в глаза, ища Мейсона. Она перестаёт улыбаться.

— Что не так?

— Ничего. Я просто слишком много выпил. Пойду прогуляюсь наружу.

— Прежде, чем уйдёшь, дай мне свой номер.

Я называю его ей и направляюсь обратно к барной стойке.

— Если что-то подвернётся, я позвоню.

— Давай. Удачи с агентством.

Я подхожу к стойке, чтобы забрать Касабяна, но когда он видит меня, то качает головой и переводит взгляд обратно на болтающую с ним ламию. Я оставляю его наедине с его суккубом и выхожу наружу.

Стреляю сигарету у пары молодых пьяных парней из долины с асимметричными стрижками и фальшивыми удостоверениями личности в карманах.

— Ты тот самый парень? — спрашивает один из них.

— Какой парень?

— Сэндмен. Ты тощий, и у тебя все эти шрамы.

— Как и дома соседский ребёнок. У него нарушение питания, и он всё время падает с велосипеда.

Парень из Долины разражается смехом, возбуждённым нервным смехом ребёнка, не уверенного, всё хорошо или нет. Другой мальчик хватает его и что-то шепчет.

— Можно взглянуть на твой нож?

— Слышали, он по-настоящему большой.

Они оба складываются пополам от смеха.

— А вам, молодые люди, не нужно быть дома в кроватке? Разве завтра не в школу?

— Школа сгорела дотла. Мы проводим занятия онлайн. — отвечает тот, кто дал мне сигарету.

— Надеюсь, это не один из вас, плохих парней, спалил её.

— Хотелось бы. Мы бы стали героями.

Никто из мальчиков не замечает собирающуюся позади них небольшую группу. Бесшумно подкрадываться к гражданским — это то, что у них лучше всего получается.

Самый высокий, худой и бледный, как привидение, наклоняется к одному из мальчиков.

— Прошу прощения.

Парень вздрагивает и врезается в своего друга.

— Мы бы хотели поговорить с мистером Старком.

Тот, что с сигаретами, смеётся и говорит: «Но он собирался показать нам свой большой нож».

Бледный человек опускает лицо на один уровень с мальчиками. Белки его глаз вспыхивают кроваво-красным, а затем темнеют до черноты. Мальчики направляются обратно в бар.

— Не кусайте никого из них, ладно? Они просто немного пьяны. И мне даже думать не хочется о том, чтобы охотиться на ещё одного из ваших молодых.

— Мы ценим это, — говорит главный вампир. — И мы признательны, что ты так быстро уладил недавние неприятности. Как, я уверен, ты догадываешься, от зомби нам мало проку, и мы благодарны, что они исчезли. Мы, Тёмные Вечные, надеемся, что ты примешь это с нашим восхищением и благодарностью.

Он протягивает мне кейс «Халлибёртон» из полированного алюминия. В голливудских триллерах с дорогими звёздами и дерьмовыми сценариями такие носят шпионы и миллиардеры. Я щёлкаю застёжками и заглядываю внутрь.

Кейс заполнен аккуратно уложенными стопками стодолларовых купюр.

— Мы также надеемся, что в будущем ты вспомнишь, кто помог тебе в трудные времена.

— Уж поверьте, не забуду.

— Ещё мы надеемся, что ты используешь часть наличных, чтобы снова открыть «Макс Оверлоуд». Вот Кларис любит спагетти-вестерны, а Эд — фанат Болливуда. Что до меня, то мне нравятся старые ужастики «Юнивёрсал».

— Как тебе «Человек-волк»?

— Ненавижу этого маленького стервозного нытика.

— Хороший ответ. Ты только что получил бесплатный прокат.

Он «даёт пять» Эду.

— Доброй ночи, — говорит главный вампир, и вся группа исчезает в ночи, в чём ещё хороши вампиры.

Я забрасываю Касабяна в нашу комнату в «Макс Оверлоуд» около 5 утра. По дороге домой я даже не потрудился поместить его обратно в его сумку для боулинга. Тот, кто в этот час слоняется по улицам, заслуживает того, чтобы увидеть распевающую «Приятные вибрации»[337] отрезанную голову. Он засыпает тут же, как только я кладу его. Я раньше никогда не видел его пьяным. Я даже не знал, что он может напиться.

Я иду в ванную и плескаю немного воды на лицо. Бросаю пальто на каркас кровати и прячу оружие под полотенцами в шкафчике в ванной за дверью.

У Касабяна в его холостяцкой берлоге в кладовке есть MP3-плеер с колонками. Я ставлю их на каркас кровати с бутылкой «Джека Дэниэлса», которую дал мне Карлос, и оставленной кем-то на барной стойке пачкой сигарет. Сваливаю всё это на кейс и прохожу сквозь тень в Комнату.

Прислоняю кейс к стене. Никто его здесь не украдёт. Беру «Джека», сигареты и музыку, и иду к Тринадцатой Двери. Двери в Ничто. Я не проходил через неё с той ночи, когда отправил Кисси дрейфовать в космосе, и оставил Мейсона в аду.

Обветшалая дверь всё ещё несёт отчётливый уксусный запах Кисси, но всё тихо. Никто не царапается с другой стороны. Раньше Тринадцатая Дверь пугала меня больше всего во Вселенной. Больше, чем когда-либо Даунтаун. Теперь это просто ещё одна старая дверь с мёртвыми телами с другой стороны. Я открываю её и вхожу внутрь.

Дыры, которые я проделал в ткани царства Кисси, всё ещё там. Над головой висят звёзды и плоские овалы галактик. У меня под ботинками хрустят иссохшие оболочки давно умерших Кисси. Я чиркаю зажигалкой Мейсона, и всё вокруг озаряется. Мне требуется примерно час, чтобы отыскать развалины особняка, который построил здесь Мейсон. Среди обломков на боку лежит пыльное кресло-качалка. Я переворачиваю его в правильное положение и сажусь. Бутылка «Джека» становится по одну сторону от кресла, а MP3-плеер — по другую. Я закуриваю сигарету и какое-то время сижу в тишине в темноте.

Я всё ещё переживаю насчёт Джонни, как он, скорее всего, исчез, когда обратились в пепел остальные Бродячие. И насчёт того, что задолжал ему пакетик мармеладок. Надеюсь, он понимает, как той ночью всё слегка вышло из-под контроля. Хотя бы Фиона не стала стрелять в меня, когда я сказал ей, что оставил Джонни под землёй с Мунинным.

И насчёт Кински я тоже расстроен. И зол, как чёрт. Неужели он не мог сказать то, что должен был сказать? Нет. Ещё одна отцовская хрень. Ему нужно было контролировать момент и сделать всё по-своему. Теперь момента не будет, не так ли, старик? Но спасибо, что всё это время не давал мне умереть. Если столкнусь с тобой в раю или аду, или где там я окажусь в конце концов, то первая выпивка с меня. После того, как надеру тебе задницу за то, что дал Аэлите убить себя.

Я откупориваю бутылку «Джека» и пью за него.

Как и большинство вечеров, я гадаю, где сейчас Элис, и знает ли она, и волнует ли её, что здесь творится. Должно быть, парковка в загробной жизни стала по-настоящему дерьмовой после того, как той ночью туда залетели миллион новых душ. Должно быть, она это заметила. Может, один из Бродячих, который не слишком зол на меня за то, что я вырвал его или её позвоночник, скажет Элис, что это я их освободил.

Верно. А может, у Мейсона есть грузовик с фруктовым мороженным, и он раздаёт его в аду.

Интересно, вернулся ли Люцифер на Небеса, и впустил ли его старик его туда?

Всё станет совсем плохо. Я это чувствую. Частицы ангела, оставшиеся после того, как Кэнди вылечила меня, чувствуют, как ад и рай дёргаются, словно только что начавший пускать пену из пасти бешеный пёс.

Я не хочу быть новым Люцифером, но я действительно хочу убить Мейсона, и, если для этого мне придётся носить красное нижнее бельё и таскать вилы, я сделаю это.

Интересно, Аэлита наведается в Даунтаун, или мне придётся пробираться на Небеса через чёрный ход, чтобы убить её?

Я являю пылающий гладиус, и он освещает царство Кисси на миллион миль. Ну и помойка. Выглядит так, словно кто-то построил канатную дорогу на Маттерхорн[338] из яиц мух и дерьма.

Над головой мерцают звёзды. Они не изменились, когда я включил меч?

Достаю ещё одну сигарету, прикуриваю от гладиуса и даю миру погрузиться в темноту.

Я стряхиваю пепел в несостоявшееся королевство Мейсона.

Я всю свою жизнь нёс всякую хрень, и, за исключением Элис и Видока, практически всё делал по-своему. Меня вытягивали удача и худу, но на этот раз это не сработает. Нет, если Даунтаун вспыхнет, а Мейсон или Аэлита поднимут жар до Небес. Здесь я не смогу в своей обычной манере сблефовать и отбрехаться. Мне нужно подкрепление. Но я мог перебить единственных существ во Вселенной, достаточно безумных, чтобы встретиться лицом к лицу с армиями ада и рая.

А может, и нет. Множество Кисси отправились вращаться в космос, когда я распорол это место. Кисси почти ангелы, так что парение в темноте не должно им навредить. Наверное, они просто стесняются. Или нашли какое-то место получше, где кормиться. Я не собираюсь идти за ними. Рано или поздно они придут ко мне. У меня есть сделка века. И даже полуангелы жаждут мести. Всё живое жаждет мести.

Я включаю MP3-плеер. «Убийство овец в Скул-Вэлли» эхом отражается от стен, делая пылающую обложку «Джонни Сандерса».

Басы вторым сердцем грохочут у меня в груди.

Я выкуриваю сигарету, затем ещё одну.

У меня есть выпивка.

Я слушаю музыку.

Я сижу в темноте и жду.

Благодарности

Большое спасибо Джинджер Кларк, Дайане Джилл, Холли Фредерик, Саре Лаполла, Никола Гинзлер, Сьюзан Стефанак, Полу Гоут Уильям и Пэт Мёрфи.

Спасибо Ластморд, “Controlled Bleeding”, “The Germs”, “Tool”, и Лесу Бакстеру, предоставившим большую часть саундтреков для этой книги. Также Замфиру за “The Lonely Shepherd,” лучшую тему из спагетти-вестерна, которую никогда не использовали в спагетти-вестерне.

Также спасибо народу из Borderlands Books и Mysterious Galaxy за их поддержку.

Примечания

1

Намёк на группу “Shroud eater” («Пожиратель савана»).

2

Имя главной героини фильма ужасов «Призрак дома на холме» (1999 г.).

3

Судебный чиновник.

4

Человек-невидимка (исп).

5

Намёк на песню "Coffin fodder" («Корм для гроба») группы “Cradle of Filth” («Колыбель грязи»).

6

“Slayer” («Убийца) — американская трэш-метал группа. Тексты песен группы связаны со смертью, адом, сатанизмом, насилием, войной, серийными убийцами, геноцидом и зачастую носят антирелигиозный характер.

7

Главный герой фильма «Лицо со шрамом».

8

Персонаж серии мультфильмов и компьютерных игр о приключениях семьи Флинтстоунов в каменном веке.

9

11,4 мм.

10

Герой анимэ — мальчик-андроид. Владеет различными сверхчеловеческими и добрым детским характером.

11

Американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью на представлениях Буффало Билла.

12

Американский преступник, создатель и руководитель секты «Семья», члены которой по его приказу в 1969 году совершили ряд жестоких убийств, среди которых убийство жены кинорежиссёра Романа Полански — актрисы Шэрон Тейт, находившейся на девятом месяце беременности.

13

Марка мексиканской текилы.

14

Маркиза — навес над входом в театр или кинотеатр с эмблемой заведения.

15

Капсюльный револьвер калибра .36 (примерно 9,5 мм), разработанный Сэмюэлем Кольтом в период с 1847 по 1850 гг. Круглая свинцовая пуля имела вес 5,1 г, и достигала скорости 304 м/с.

16

11,5 мм.

17

10,5 мм.

18

Дух Божий (лат.)

19

Дословно «Жареная блондинка из Кентукки». Аллегория с названием сети ресторанов KFC — Кентукки фрайд чикен, «Жареный цыплёнок из Кентукки».

20

Бонни Паркер и Клайд Бэрроу (Бонни и Клайд) — знаменитые американские грабители, действовавшие во времена Великой депрессии.

21

Пистолет-пулемёт Томпсона.

22

Долина Сан-Фернандо, являющаяся северным пригородом Лос-Анджелеса, в котором проживает около 40% населения города.

23

Сквоттеры — это люди, захватывающие чужие помещения (зачастую пустующие, но нередко и заселённые) и осваивающие их под собственное жилище.

24

Популярное в 80-х очень дешёвое пиво крепостью выше 9%.

25

Американский комедийный актёр и режиссёр, один из величайших комиков немого кино.

26

Мультипликационный персонаж. «Самая быстрая мышь во всей Мексике». Говорит с мексиканским акцентом. Обычно носит большое жёлтое сомбреро, белую рубашку, белые шорты и красную бандану.

27

Вьющееся растение. В США было завезено из Японии для борьбы с эрозией глинистых почв юга, одичало и стало неотъемлемой частью ландшафта юга США, фактически превратившись в злостный сорняк. Его внедрение привело к разрушительным экологическим последствиям. Это и дало ему прозвище "лиана, съевшая Юг".

28

Главный герой ситкома «Деревенщина в Беверли-Хиллз».

29

Комедийный персонаж ситкома «Деревенщина в Беверли-Хиллз», племянник Джеда.

30

“Evening at the Improv”. Самый продолжительный (1982-1996) комедийный телесериал Америки, основоположник жанра стендап-шоу.

31

«Пропащие ребята» — американский художественный фильм 1987 года, сочетающий в себе элементы комедии и фильма ужасов, повествующий о подростках, которые после развода родителей переезжают в Калифорнию из Аризоны, где сталкиваются с бандой байкеров-вампиров.

32

Намёк на необходимость надевать наколенники для удобства занятия оральным сексом, стоя на коленях.

33

Североафриканское колдовство, основанное на суеверии и страхе перед смертью. Цель худу — позволить людям получить доступ к сверхъестественным силам, чтобы улучшить их жизнь. Худу призван помочь людям достичь власти или успеха.

34

Флэш-бумага при прикосновении пламени мгновенно сгорает без дыма или пепла. Такая бумага используется для театральных спецэффектов и выступлений магов.

35

Фраза, которую говорил Джордж Бёрнс своей жене Грейси Аллен в конце каждого их шоу (1958). Стала популярной шуткой. — Скажи спокойной ночи, Грейси. — Спокойной ночи, Грейси.

36

Кондитерское изделие, напоминающее пастилу или суфле. Самый известный и несколько стереотипно-традиционный способ приготовления в Америке — это жарить пастилки на костре, во время лесных пикников. Разогреваясь, маршмэллоу увеличивается в размерах, внутри становится воздушным и тягучим, а сверху коричневым, поджаристым.

37

Бела Лугоши (1882 — 1956) — американский актёр венгерского происхождения, который стал известен в основном благодаря ролям в фильмах ужасов.

38

Дорогой район Лос-Анджелеса.

39

Downtown — Даунтаун, центр города. Здесь игра слов. Дословно можно перевести как «Город внизу». Или Нижний Мир.

40

Post-Its, самоклеящиеся цветные листочки для заметок (наиболее распространены листочки жёлтого цвета).

41

Спасибо. (исп.)

42

Пожалуйста. (исп.)

43

Засранцы. (исп.)

44

Медленные мышечные волокна — это медленно сокращающиеся волокна, которые отличаются небольшой силой, но низкой утомляемостью. Участвуют в выполнении длительной низкоинтенсивной работы на выносливость (бег, ходьба), то есть при аэробных нагрузках.

45

Дебютный фильм режиссёра Джона Хьюстона (1941), который принято считать первым классическим фильмом направления нуар.

46

Торговое название нетканого материала, разработанного компанией Дюпон. Сочетает в себе характеристики бумаги, плёнки и ткани в одном материале, поэтому он может использоваться в самых различных областях применения, где необходима прочность, влагонепроницаемость, небольшой вес, стойкость к механическим и химическим воздействиям.

47

Сокращённо от Тутанхамона.

48

Частное детективное агентство Пинкертона — одно из крупнейших в мире.

49

Сэндвич с беконом, латуком и томатами.

50

Сериал —- комедия положений, выходивший в эфир в США в 1960-1968 годах.

51

Полицейский, вымышленный персонаж «Шоу Энди Гриффита». Имя Барни Файфа вошло в американский сленг — так называют слишком рьяного и некомпетентного полицейского.

52

Как правило, речь о фанатах группы “Grateful Dead” (1965–1995). Многие из них являлись хиппи, курили траву и носили дреды. На американском сленге — тупица, болван.

53

Siouxsie and the Banshees — образованная в 1976 году британская рок-группа. Первое время ассоциируясь с британской панк-сценой, постепенно усложняли свою музыку, вводя в неё элементы готик- и арт-рока, создавая стильную и сложную «разновидность постпанка, наполненного многочисленными ритмическими и звуковыми экспериментами».

54

В сказках Диснея волшебный порошок, который вылетает из волшебной палочки сказочной феи Динь-Динь (Tinker Bell).

55

В греческой мифологии женщина-чудовище, пьющее кровь детей.

56

Человек, который может трансформироваться в животное, оборотень.

57

Кусок мусора (исп).

58

Пирог из кукурузной муки с мясом и специями.

59

Эррол Флинн (1909–1959), голливудский актёр австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х годов. Прославился в амплуа отважных героев и благородных разбойников.

60

Лара Тёрнер (1921–1995), американская актриса, секс-символ 1940–1950-х годов. Достигла известности как драматическая актриса, а также благодаря бурной личной жизни.

61

Зигги «Звёздная пыль» — созданный Дэвидом Боуи вымышленный персонаж, человекоподобный марсианин, который пытается подарить человечеству послание надежды. Зигги представляет собой типичную рок-звезду: он сексуально раскрепощён, употребляет наркотики и алкоголь, исповедует философию мира и любви, но в итоге разрушает себя излишествами наркотиков и секса и погибает от рук вдохновлённых им фанатов.

62

Ежемесячный мужской журнал.

63

Штат Канзас считается самой глушью, дыра дырой. Фактически, он посылает его куда подальше.

64

Ушлёпок (исп.)

65

Сэм Спейд — вымышленный частный детектив, главный герой «Мальтийского сокола».

66

Прут или сходный предмет, с помощью которого лозоискатель отыскивает воду или руду.

67

Грейди Франклин Стайлз-младший, американский маньяк, обладал отталкивающей наружностью и жутчайшим характером. Он имел врождённый эффект конечностей — резкое недоразвитие пальцев кистей и стоп. Грейди был самым настоящим монстром не только внешне, но и внутренне. Он много пил, сквернословил, регулярно избивал жену и детей.

68

«Принесите мне голову Альфредо Гарсиа» — криминальная драма Сэма Пекинпа, в которой главный герой общается с отрезанной головой Альфреда Гарсиа, как с живым человеком.

69

«Дикая банда» — американский кинофильм режиссёра Сэма Пекинпа, вышедший на экраны в 1969 году. Считается одним из важнейших фильмов Нового Голливуда. Рассказывает об одноимённой банде.

70

Поместье Элвиса Пресли.

71

Самый популярный бренд виски из США.

72

Популярный в США безалкогольный напиток. Продаётся виде порошка, который нужно растворить в воде и добавить сахара по вкусу.

73

Crimson Jimson — «Багровый Джимсон», название металлической канадской рок-группы.

74

Занято (исп).

75

Бизарро — суперзлодей вселенной DC Comics, «зеркальное отражение» Супермена. Делал всё наоборот: закидывал кошек на деревья, заводил людей в горящие дома и кидал камни утопающим. Найдя подходящую планету, Бизарро оформил её в виде куба (чтобы не напоминала Землю) и назвал Ялмез — Земля наоборот. На планете Ялмез всё наоборот. В гонках побеждает тот, кто приходит последним, автомобили ездят на квадратных колёсах, книги читаются от конца к началу, в помещения нужно заходить через выход, а выходить через вход, а любая «нормальность» считается уродством.

76

Военно-приключенческий фильм 1976 года.

77

Американский порнофильм 1973 года. Благопристойная старая дева мисс Джонс совершает самоубийство и оказывается в лимбе. Чтобы её попадание в ад было заслуженно каким-нибудь из грехов, ей позволяют вернуться на землю и стать воплощением похоти. Когда её время заканчивается, она попадает в ад и оказывается запертой в маленькой комнате с ловящим мух импотентом, которого отчаянно умоляет о сексе.

78

Американский актёр-комик.

79

Созданный по подобию замка бутик-отель в Голливуде.

80

Бальный танец.

81

Британский чёрно-белый детективный художественный фильм в стиле «нуар» 1949 года.

82

Британский гитарист, вокалист и автор песен, лидер и единственный постоянный участник пост-панк-группы “The Cure” с момента её основания в 1976 году. Как правило, его музыка была мрачная и угнетающая.

83

Сигареты с добавлением до 1/3 гвоздики. Без фильтра и очень крепкие. Самый частый отзыв о них: «как будто покурил ароматическую палочку».

84

Защитный талисман вуду. В данном случае означает могущественное заклинание.

85

«Перестрелка в Додж-сити» — вестерн 1959 года.

86

Древнеегипетская богиня радости, веселья и любви, женской красоты, плодородия, домашнего очага и кошек, которая изображалась в виде кошки или женщины с головой кошки.

87

Персонаж японской поп-культуры, изображается в виде антропоморфной белой кошечки породы японский бобтейл с красным бантом на голове.

88

Исполинское морское чудовище.

89

Тёмно-синего цвета.

90

Комедия 1988 года о попавших на землю инопланетянах.

91

Да. — фр.

92

Безумный человек (фр.)

93

Живший в 19-м веке человек с редким генетическим заболеванием. К пяти годам у него на лбу выросли огромные костяные наросты, кожа загрубела, утолщилась и стала похожей на слоновью. За следующие несколько лет деформации подверглось практически все тело.

94

Молодой преуспевающий и амбициозный человек, проживающий в городе, ведущий здоровый образ жизни и стремящийся к карьерному росту.

95

«Круг не будет разорван?» — написанный в 1907 году церковный гимн с рассуждением о лучшей жизни после смерти. Позднее его адаптировали, и в качестве одной из самых известных и почитаемых кантри-песен, он стал гимном сохранения традиций жанра и преемственности.

96

Американский издатель, основатель и шеф-редактор журнала «Плейбой».

97

Американский многоразовый транспортный космический корабль.

98

Шёпот.

99

Американская торговая сеть по продаже товаров для спален, ванных комнат, кухонных комнат и столовых.

100

Антисептик-обезболивающее.

101

Монтгомери Клифт (1920-1966) — американский актёр, один из первых голливудских секс-символов — приверженцев системы Станиславского. Четырёхкратный номинант на премию «Оскар».

102

Бандит, главный герой «Трёхгрошовой оперы» (1928), пьесы немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта.

103

Большие напольные часы.

104

Владзю Валентино Либераче (1919–1987) — американский пианист, певец и шоумен. Был известен виртуозной техникой игры и своими экстравагантными нарядами. А также показной фальшивой роскошью.

105

Перестрелка у корраля О-Кей — одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. Произошла 26 октября 1881 года в городе Тумстоун на Аризонской территории между четырьмя представителями власти и пятью бандитствующими ковбоями. Благодаря американской печати, телевидению и кинематографу впоследствии стала самой известной перестрелкой в мировой истории.

106

Один из участников перестрелки, был вооружён дробовиком-двустволкой.

107

Эдвард Дэвис Вуд-младший (1924–1978) — американский сценарист, режиссёр, продюсер, актёр, писатель и специалист по монтажу фильмов. Был удостоен звания «худшего режиссёра всех времён». В фильмах Вуда снимался его любимый актёр Бела Лугоши, который также был его другом. Эд Вуд часто снимал по 20–30 сцен в день, в большинстве случаев — с первого дубля. Как правило, это были низкопробные фильмы с дешёвыми декорациями.

108

Биографический фильм.

109

Прозвище механиков.

110

Волшебная идеальная страна из истории про Питера Пэна.

111

Богиня плодородия и царства мёртвых, владычица преисподней.

112

Бог подземного царства мёртвых.

113

Атрибут Аида — плод граната, и бог подземного мира дал Персефона съесть несколько гранатовых зёрен, прежде чем отпустить её. До этого эпизода похищенная Персефона отказывалась притрагиваться к пище в царстве Аида. Съев зёрна граната, богиня обрела связь с подземным миром и была обречена возвращаться туда.

114

Сокращённое название Форда «Тандербёрд» образца 1957 года. Легендарный автомобиль среди молодёжи тех времён.

115

Самый неблагополучный район Лос-Анджелеса. На его улицах проживают тысячи бездомных и наркоманов.

116

Детский фонд ООН.

117

Команда деятелей американского шоу-бизнеса 1950-х и 1960-х годов, которая группировалась вокруг Хамфри Богарта и его супруги Лорен Бэколл. В их число входил Фрэнк Синатра.

118

Современный религиозный культ, распространённый в Мексике и США и заключающийся в поклонении одноимённому божеству, персонифицирующему смерть.

119

Образ Богородицы, наиболее почитаемая святыня Латинской Америки. В Католической церкви почитается как нерукотворный образ. Богородица изображена смуглой.

120

Понятие в Каббале, элементы Древа Жизни.

121

Сленговое название группы химических веществ — алкилнитритов в случае употребления их ингаляционным путём. Используются с целью усиления сексуального удовольствия.

122

Растение, произрастающее в тропических лесах Западной Африки. Экстракт йохимбе представляет собой мощный афродизиак.

123

Англоязычный учебник анатомии человека, признанный классическим.

124

Доброе маленькое существо в английском фольклоре, фея.

125

Коверкание фамилии Спрингхил. Шитхил в переводе означает «говнюк».

126

Богиня, в мифологии является уничтожителем демонов. Гнев Кали настолько ужасен, что грозит существованию мира. Также в мифологии Кали — защитница богов и дарующая освобождение.

127

Собирательное название амфетаминовых наркотиков.

128

Отверстие в стене для пениса с целью совершения анонимных сексуальных контактов, чаще всего гомосексуальных и в общественных туалетах.

129

Говорящий сверчок из диснеевских мультфильмов.

130

Главная героиня криминального сериала 1965-1966 гг. После гибели отца девушка становится главой частного сыскного агентства, оснащённого самой современной аппаратурой.

131

Американский порнофильм 1972 года. Первый в истории США порнофильм, показанный на широком экране по всей стране. Фильм был показан на Каннском кинофестивале. В 1985 году «За зелёной дверью» был помещён в Зал славы XRCO, вторым после «Глубокой глотки».

132

Исполнительница главной роли в фильме «За зелёной дверью».

133

Повседневные хлопковые брюки.

134

Cамоорганизация жителей для борьбы с правонарушителями.

135

Вымышленный персонаж, суперзлодей «DC Comics» и заклятый враг Супермена.

136

Американский актёр, исполнитель роли дона Корлеоне в фильме «Крёстный отец».

137

4,54 литра.

138

В переводе дословно «замораживающая панацея».

139

Американский исполнитель трюков.

140

Главный герой одноимённого американского приключенческого сериала про секретного агента. Предпочитает не пользоваться оружием, а решает сложные проблемы при помощи обычных предметов, а также швейцарского армейского ножа и клейкой ленты, которые всегда носит с собой.

141

Оно же фуфломицин, разрекламированное, но недействующее лекарство.

142

Званый вечер.

143

Американский герой Дикого Запада, известный стрелок и разведчик.

144

Американский актёр, ковбой и певец.

145

Физическое упражнение, прыжки с одновременным разведением рук и ног.

146

Хищная птица.

147

«В райском саду». Песня 1968 года группы «Айрон Батерфлай». Была исполнена в качестве гимна в классическом эпизоде «Симпсонов», когда Барт продаёт свою душу Милхаузу.

148

«Ребёнок Розмари» — американский психологический триллер 1968 года. Главную героиню фильма угостили шоколадным муссом, поев которого, она засыпает и видит видение, как её насилует демон. В оригинале непереводимая игра слов: «Rosemary’s Baby Mouseketeers».

149

Классический фильм ужасов 1973 года. Самые отвратительные сцены фильма с зелёной жижей были созданы при помощи горохового супа.

150

Выступление «Битлз» в Нью-Йорке, положившее начало концертам рок-групп на стадионах.

151

Барабанщик группы «Битлз» в 1960-1962 гг. Был уволен менеджером группы.

152

Церковный сосуд для хранения Святых даров в алтаре.

153

Пограничный контрольно-пропускной пункт в Берлине, созданный после разделения города Берлинской стеной.

154

Амулет у некоторых западноафриканских народностей.

155

Ногти с древних времён определялись как средство зла, потому что легко отделялись от тела и несли всю информацию об их хозяине. Считалось, что для того, чтобы стать ведьмой, достаточно постричь ногти в специальном месте с постоянным проговариванием во время процесса определённой фразы.

156

Первый детский роман англо-американской писательницы и драматурга Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт. Костюм Фонтлероя, подробно описанный Бёрнетт и визуализированный в детальных графических рисунках, оказал сильное влияние на официальный костюм детей из среднего класса. Классический костюм Фонтлероя состоял из чёрной бархатной визитки (короткий однобортный сюртук с закруглёнными полами, расходящимися спереди) и таких же штанов до колена, и узорчатой рубашки с большим воротником из гофрированного кружева. Такие костюмы были основным фасоном вплоть до начала XX века.

157

Крупнейшая в мире розничная сеть супермаркетов.

158

Земля горшечника была куплена на тридцать серебряников, брошенных Иудой в храме, и использована для устройства кладбища для погребения бедняков и чужеземцев.

159

Русло реки было упрятано в бетон после серии наводнений в начале XX века.

160

Один из знаменитейших рок-фестивалей, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года. Событие посетило около полумиллиона человек.

161

Американский преступник XIX века. Нередко в литературе изображается как своего рода Робин Гуд Дикого Запада, грабивший федеральные банки и компании в пользу бедных.

162

Роско Арбакл (1887–1933) — американский актёр немого кино, комик, режиссёр и сценарист.

163

Группа названа в память о гибели тысяч овец в Скул-Вэлли в 1968 году в результате испытания химического оружия армией США.

164

Литературный псевдоним (фр). Сэндмен Слим в переводе означает Тощий Дрёма (сказочный человечек, который сыплет детям песок в глаза, навевая сон).

165

Похожая на медвежат вымышленная раса существ из фантастической саги «Звёздные войны».

166

Дробь калибра 4,5 мм.

167

Электрошоковое оружие нелетального действия. Главное отличие электрошоковых устройств «тазер» от аналогов заключается в способности поражать цель на расстоянии до 10 метров.

168

Слова песни из мюзикла «Вестсайдская история», где «Ракеты» — название одной из противоборствующих молодёжных банд.

169

Высокая, стройная и очень быстрая птица, персонаж серии коротких мультфильмов, которая всё время удирает от Хитрого койота.

170

Прозвище Мика Джаггера и Кита Ричардса из «Роллинг Стоунз».

171

Римский короткий меч.

172

Американский киноактёр (1924–1987). Стал знаменитым благодаря своим необычным данным: высокий рост, белые волосы, низкий «загробный» голос. Играл роли злодеев, солдат и разных «угрюмых парней».

173

Американский фильм 1967 года. Перед днём «Д» американская военная разведка разрабатывает секретную операцию, выполнение которой, в обмен на амнистию, поручают двенадцати приговорённым к смерти или пожизненному заключению преступникам.

174

Всеведущий (нем.).

175

Американская писательница, лектор и политическая активистка. В возрасте девятнадцати месяцев Келлер перенесла заболевание, в результате которого полностью лишилась слуха и зрения.

176

Я спал. Простите, мой господин (нем.).

177

Лиззи Эндрю Борден (1860–1927) — известна благодаря знаменитому делу об убийстве с помощью топора её отца и мачехи, в котором её обвиняли. Несмотря на большое количество доказательств её вины, она была оправдана.

178

Разновидность покера.

179

Вымышленный персонаж, убийца, психопат, страдающий раздвоением личности, герой знаменитого триллера Альфреда Хичкока «Психо» и его сиквелов.

180

Наркотик со снотворным эффектом. Употребление препарата в комбинации с алкоголем может привести к провалам в памяти. Благодаря этому эффекту снискал себе славу «наркотика изнасилования».

181

Талидомид — седативное средство, ставшее настоящей социальной катастрофой. В конце 1950-х годов приобрёл наибольшую популярность среди беременных женщин как противорвотный препарат при утренней тошноте. Вскоре выяснилось, что препарат приводил к врождённому уродству у детей, чьи матери его принимали.

182

Дэвид Кэррадайн (1936–2009) — американский актёр. Благодаря съёмкам в боевиках считается мастером боевых искусств, хотя реальных титулов и званий не имеет. Снимался в роли Билла в фильме «Убить Билла».

183

Цитата из короткометражного мультсериала “Batfink” (1966–1967) о летучей мыши-супергерое со стальными крыльями.

184

Культовый чёрно-белый фильм 1960 года в жанре «хоррор» по мотивам «Вия».

185

Американская чёрно-белая криминальная драма 1958 года, рассказывающая о самогоноварении в горах Кентукки и Теннесси в конце 50-х. Главную роль сыграл Роберт Митчем, который также является соавтором заглавной песни «Баллада о Дороге грома». Фильм стал культовой классикой.

186

Триллер 1962 года. Главный герой (Роберт Митчем) выходит из тюрьмы, отсидев 8 лет за изнасилование. Он находит свидетеля его преступления, из-за которого, по его мнению, его посадили, и желает получить компенсацию за свои долгие страдания.

187

Что-то широко разрекламированное и продаваемое в ожидании скорого выпуска, но так никогда и не выпущенное.

188

Американский тележурналист и телеведущий. Наибольшую известность получил как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS на протяжении 19 лет с 1962 по 1981.

189

Мультипликационный персонаж, жёлтая канарейка. На сленге означает болтуна, целыми днями рассказывающего о том, что с ним происходило в течение дня.

190

Ступай с Богом (исп.).

191

Божество из одноимённого фильма-антиутопии. Имя образовано как сокращение от «Волшебник страны Оз». Намёк, что Зардоз — такой же бутафорский властелин, как Гудвин.

192

Вестерн 1968 года. Главные герои фильма — два охотника за головами. Первый из них всегда молчит и ему дали прозвище Молчание, а второй, Локо, наоборот очень разговорчив и необычайно жесток.

193

Комедия 1967 года. Дьявол предлагает главному герою заключить договор. В обмен на его душу он гарантирует ему покорение красотки путём исполнения семи желаний. Но на самом деле каждое выполненное желание оборачивается катастрофой.

194

Отсылка к историческим персонажам, связанным с перестрелкой у корраля О-Кей. Уайетт Эрп был одним из участвовавших в перестрелке служителей закона. Мэтти — его гражданская жена. Врачи прописали ей опиумную настойку от головных болей, и постепенно она стала наркоманкой.

195

Опиумная настойка на спирту.

196

За мошонку дьявола (фр.).

197

Маленькие пауки (фр.).

198

Американский проповедник, религиозный моралист, оказавший значительное влияние на американскую политическую мысль XVIII века, а также на американскую литературу. Использовал библейские сюжеты как повод для рассуждений о насущных проблемах современности.

199

Вымышленный персонаж нескольких романов, блестящий судебный психиатр, серийный убийца и каннибал.

200

Католическая монахиня, основательница женской монашеской конгрегации сестёр — миссионерок любви, занимающейся служением бедным и больным.

201

Час специальных скидок в ресторанах.

202

«За жизнь» — традиционное еврейское пожелание, произносимое при совместном поднятии бокалов.

203

Моей мамы (исп.).

204

Американский актёр (1906 — 1973), наиболее прославившийся ролями монстров в классической серии фильмов ужасов.

205

Классический фильм ужасов 1941 года про волка-оборотня, определивший ряд основополагающих признаков жанра.

206

Полигон в США, на юге штата Нью-Мексико, примерно в 60 милях от города Аламогордо, на котором 16 июля 1945 года состоялось первое испытание ядерного оружия.

207

Превыше всего (нем.).

208

Американский кекс-закуска, описываемый как «золотой бисквит с кремовым наполнителем».

209

Пизда (исп.).

210

У библейского героя Самсона было семь длинных кос, которые он отращивал всю жизнь в качестве обета Богу. Потеряв их, он утратил свою силу.

211

Одна из героинь английского телесериала «Мстители» (1961 — 1969), агент английской разведки.

212

Вестерн Клинта Иствуда 1973 года. В фильме рассказывается история бродяги, Человека без имени, нанятого жителями небольшого городка Лаго для защиты от трёх бандитов. В конце фильма даётся намёк, что он является реинкарнацией убитого ранее бандитами шерифа.

213

Отрицательный персонаж книги Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки», старшая медсестра психиатрической клиники. Упивалась властью над пациентами.

214

Круто (исп.).

215

Ограждения из бархатных верёвок используют на входе в заведения для формирования очереди.

216

Бездымный порох.

217

“Hitachi Magic Wand” — популярная марка вибратора.

218

Чарльз Реймонд Старквезер (1938–1959) — американский убийца и грабитель (так называемый «неистовый убийца»), убивший 11 человек в Небраске и Вайоминге вместе со своей подругой Кэрил Фьюгейт.

219

Сэр Чарльз Спенсер (Чарли) Чаплин (1889 — 1977) — американский и английский киноактёр, сценарист, композитор, кинорежиссёр, продюсер и монтажёр, создатель одного из самых знаменитых образов мирового кино — образа бродяги Чарли.

220

Чарли Паркер (1920 — 1955) — американский джазовый саксофонист и композитор, один из основателей стиля бибоп. Наряду с Луи Армстронгом и Дюком Эллингтоном считается одним из самых влиятельных музыкантов в истории джаза.

221

Один из главных персонажей серии комиксов, созданный Чарльзом Шульцем и впервые появившийся в комиксе 2 октября 1950 года. Чарли Брауна описывают как милого неудачника, обладающего бесконечной решимостью и надеждой, но который постоянно страдает от своего невезения.

222

Игра слов. Denial и The Nile — «Динайл» и «Зе Найл». «Отказ» и «Нил». Шутливый способ сказать, что кто-то отрицает очевидные для других вещи, обычно, чтобы защитить себя от той боли, что причиняет эта правда.

223

Спокойной ночи (чеш.).

224

Святой Георгий считался покровителем и защитником не только домашних животных, но и хищников, особенно волков. Их иногда даже называли «псами» святого Георгия.

225

«Понтиак» GTO 1967-го года.

226

Считается, что из-за глобального потепления Лос-Анджелес может уйти под воду. Для борьбы с ним в штате Калифорния поощряется использование гибридных автомобилей. А в Лос-Анджелесе даже собираются красить дороги специальной теплоотражающей краской.

227

Говард Робард Хьюз–младший (1905 — 1976) — американский предприниматель, инженер, пионер авиации, режиссёр, продюсер. Последние 30 лет вёл затворнический образ жизни.

228

Американский телесериал (1985 — 1992). Сюжет сериала сосредоточен вокруг четырёх пожилых женщин, проживающих вместе в доме в Майами.

229

Главный герой сериала «Тайны Смолвиля». Cверхсильный инопланетянин с планеты Криптон, который живёт в Смолвиле и работает репортёром в Метрополисе. При этом он тайно борется с преступностью.

230

Одна из традиционных свадеб в Лас-Вегасе, когда в роли свидетеля выступает «Элвис Пресли».

231

Искушение Христа — описанное в Новом Завете искушение Дьяволом Иисуса Христа во время его сорокадневного поста в пустыне, куда он удалился после своего крещения.

232

Песня группы The Velvet Underground с их дебютного альбома. Песня написана от лица героинового наркомана, ожидающего встречи со своим дилером на углу Лексингтон-авеню и Сто двадцать пятой улицы в Гарлеме, криминальном районе Нью-Йорка.

233

Пять братьев, популярные комедийные артисты, специализировавшиеся на «комедии абсурда» — с набором драк, пощёчин, флирта и «метания тортов».

234

Книга пророка Исаии 45:7.

235

Хранилище золотого запаса США.

236

Дословно «шаркающие». В игре «Вольфштейн» агрессивные ожившие мертвецы.

237

Ночной клуб в Западном Голливуде.

238

Заброшенная с 1991 года больница в Лос-Анджелесе. Про неё ходили слухи, что люди в ней умирали не своей смертью, что над ними издевались и проводили опыты врачи. Говорят, что по ночам в ней раздаются непонятные звуки, скрипы и скрежеты. И якобы в одном из операционных залов видели висящую маленькую девочку. Популярное место для съёмок фильмов ужасов.

239

Моя вина, грешен. (лат.)

240

Анимационный персонаж одноимённой серии мультфильмов (1960 — 1963). Собака — заместитель шерифа.

241

Акт «О сплочении и укреплении Америки путём обеспечения надлежащими средствами, требуемыми для пресечения и воспрепятствования терроризму» — федеральный закон, принятый в США в октябре 2001 года, после терактов 11 сентября, который даёт правительству и полиции широкие полномочия по надзору за гражданами.

242

Имеется ввиду аммиачная селитра и керосин — составные части взрывчатки.

243

«Маленькие негодяи» — американская комедия 1994 года о противостоянии мальчиков и девочек. Маленький мальчик по имени Спанки так сильно не любит девочек, что даже организовал в своей школе клуб женоненавистников. Но однажды он узнает, что его лучший друг встречается с девочкой. Это открытие так сильно ранит Спанки, что он решает во чтобы то ни стало разлучить сладкую парочку.

244

Художественный фильм 1979 года режиссёра Фрэнсиса Форда Копполы, построенный на теме войны во Вьетнаме.

245

Один из эпитетов Смерти.

246

Пустой (чеш.).

247

Появившаяся в 1980-х годах американская городская легенда. О чёрных вертолётах без огней и опознавательных знаков, не издающие при полёте и посадке ни звука. На них люди в черном прилетают за теми, кто пытается раскрыть человечеству правду, и увозят в неизвестном направлении.

248

Носимая система стабилизации съёмочной камеры для кино- или видеосъёмки в движении.

249

Влад III Басараб, также известный как Влад Дра́кула (рум. Vlad Dracula) — господарь Валахии в 1448, 1456–1462 и 1476. Прототип заглавного персонажа в романе Брэма Стокера «Дракула».

250

Slayer (с англ. — «Убийца») — американская метал группа, основана в 1981 году. На обложках альбомов часто черепа, кровь, демонические знаки.

251

Классическая игра, в которой один человек задумывает объект, а у другого человека есть двадцать попыток его отгадать с помощью наводящих вопросов.

252

Запечённый в панировочных сухарях и/или тёртом сыре. (фр.)

253

Мясник. (фр.)

254

Джонни Сандерс (1952 — 1991) — американский музыкант, наиболее известный как лидер панк-рок группы «Heartbreakers».

255

Американская компания прямого маркетинга, продающая подписку на журналы с тотализаторами и призовыми играми. Имеет репутацию лохотрона.

256

Крепость, расположенная на вымышленной планете Этерния во вселенной Masters of the Universe. Центральное место для битвы между силами добра и зла.

257

Джайлс Перри Ричардсон младший (1930 — 1959) — американский диджей, певец, автор песен, один из первопроходцев рок-н-ролла. День, когда он погиб в авиакатастрофе, 3 февраля 1959 года в США называют Днём, Когда Умерла Музыка.

258

Вестерн 1967 года.

259

Готовность 101: Зомби Апокалипсис — статья-памятка, опубликованная властями США на сайте Центра по контролю и профилактике заболеваний, которая использует сценарий зомби-апокалипсиса, чтобы привлечь внимание общественности к готовности к чрезвычайным ситуациям.

260

Выдача собеседнику по конкретной теме полной информации, которой владеет рассказчик.

261

Комплексный заказ еды для детей, используемый в сети ресторанов быстрого питания Макдоналдс. Содержимое состоит из подарочной упаковки с едой и игрушки.

262

Танцевальное направление музыки очень высокой скорости.

263

В сказке «Пряничный человечек» герой сбежал, однако в конце его съела хитрая лиса.

264

Бульвар Лорел Каньон является одной из основных улиц Лос-Анджелеса. Получил известность благодаря контркультуре в 1960-х. Здесь жили многие рок-музыканты. Печально славится длинным списком насильственных смертей.

265

Фильм 1984 года о событиях в Камбодже после прихода красных кхмеров.

266

Американская рок-группа из Сан-Франциско, пионеры психоделического рока, одна из культовых групп эпохи хиппи.

267

Ведьма. (чеш.)

268

Рука Славы — высушенная и замаринованная рука повешенного, обычно левая. В Средние века использовалась для колдовства.

269

«Утренняя звезда» — короткая деревянная шипастая дубина либо металлическая булава с не очень длинной рукояткой и шипастым шаровидным билом.

270

Торговая марка консервов, состоящих из мясного фарша в густом томатном соусе. “Manwich” образовано от слов “man” (человек) и “sandwich” (сэндвич).

271

Ритуальный сосуд в древнем Египте, в который помещались внутренности умершего при мумификации.

272

Средство для обработки ран.

273

Привет. (исп.)

274

Мозги. (исп.)

275

Подлинный. (исп.)

276

О, Боже. (исп.)

277

Тупак Амару Шакур (1971–1996) — один из наиболее влиятельных хип-хоп-исполнителей, продюсер и актёр. Был застрелен в Лас-Вегасе. По опросам около 12% населения США считают, что Тупака Шакура и Джона Леннона убило правительство.

278

Средство от изжоги.

279

Знаменитая компания, предлагающая средства личной гигиены посредством коммивояжёрской торговли.

280

Джеффри Лайонел Дамер (1960 — 1994) — американский серийный убийца-каннибал, жертвами которого стали 17 юношей и мужчин в период между 1978 и 1991 годами.

281

Одалживание денег обвиняемым в преступлениях под проценты для оплаты залога.

282

«Грязный Гарри» — полицейский фильм 1971 года с Клинтом Иствудом в главной роли об инспекторе Каллахане по прозвищу «Грязный Гарри», который известен своими жёсткими, но эффективными методами работы. Этот фильм на десятилетие вперёд определил облик жанра.

283

Пол Ревир (1734 — 1818) — американский ремесленник, серебряных дел мастер, ювелир, гравировщик, промышленник и патриот. Один из самых прославленных героев Американской революции. В ночь с 18 на 19 апреля 1775 года, накануне сражений при Лексингтоне и Конкорде, Ревир верхом проскакал к позициям повстанцев, чтобы предупредить их о приближении британских контингентов. Этот эпизод вошёл в историю как «Скачка Пола Ревира». Многие могут помнить его по игре Assassin Creed III, где он был союзником Коннора Кенуэя.

284

Мексиканский реслинг в масках.

285

Патроны для дробовика, содержащие экзотермические пирофорные материалы, которые при соприкосновении с воздухом моментально воспламеняются, образуя сноп пламени длиной до 10-15 метров.

286

Street Sweeper — 12-зарядный полуавтоматический дробовик с барабанным магазином.

287

Здесь использовано слово Pope — в значении титула, Папы Римского.

288

Пусси Галор («Пиздатая») — вымышленный персонаж фильма «Голдфингер» (1964 г.), невероятно крутая подруга Джеймса Бонда.

289

Крупнейший производитель рабочей одежды в США. В последние годы одежда Dickies также стала частью уличной моды. Если раньше Dickies отождествлялся с простыми работягами, то сегодня он ассоциируется с суровой, непритворной жизнью американских улиц.

290

Вымышленный персонаж радиопостановок и телесериалов (1949–1970), правильный во всех отношениях детектив полиции Лос-Анджелеса, шаг за шагом кропотливо распутывавший зловещие преступления.

291

Берт и Эрни (в русской версии Влас и Еник) — кукольный дуэт, появляющийся на протяжении всех сезонов детского телешоу «Улица Сезам» и занимающий одно из главных мест в передаче.

292

Обсессивно-компульсивное расстройство — психическое расстройство, при котором у больного непроизвольно появляются навязчивые, мешающие или пугающие мысли (так называемые обсессии). Он постоянно и безуспешно пытается избавиться от вызванной мыслями тревоги с помощью столь же навязчивых и утомительных действий (компульсий). Ранее ассоциировалось с высоким интеллектом.

293

Хлорпромази́н, — один из основных типичных нейролептиков.

294

Финеас Тейлор Барнум (1810 — 1891) — американский шоумен, антрепренёр, крупнейшая фигура американского шоу-бизнеса XIX века. Снискал широкую известность своими мистификациями.

295

Сосиски в тесте.

296

Редкое диссоциативное психическое расстройство, характеризующееся внезапным, но целенаправленным переездом в незнакомое место, после чего человек полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени. Состояние длится от нескольких часов до нескольких месяцев (в отдельных случаях — лет) и так же внезапно завершается возвращением к прежней личности. Воспоминания о жизни в период фуги утрачиваются.

297

Боевой нож, разработанный американской компанией Tidioute Cutlery Company. Принят на вооружение в 1942 году корпусом морской пехоты и ВМС США.

298

Персонаж комиксов «Люди X», одна из главных героинь.

299

Джонни Эйнджел (букв. «Ангел Джонни») — главный герой одноимённого романа и фильма нуар 1945 года. Фильм рассказывает историю морского капитана из Нового Орлеана, который расследует сначала исчезновение, а затем и убийство своего отца-капитана и всей его команды, параллельно спасая девушку.

300

Согласно Евангелию, был воскрешён Христом через четыре дня после погребения.

301

Андре Рене Русимов (1946–1993), более известный как Андре Гигант — французский рестлер и актёр болгарско-польского происхождения. В результате акромегалии, его кости усиленно росли, вследствие чего уже в детстве Андре стал настоящим гигантом, и его называли «Восьмым чудом света».

302

«Дайвер Дэн» — серия из 104 семиминутных эпизодов шоу, снятого для детского телевидения с 1960 по 1970 гг. В сериале рассказывалось о приключениях дайвера в старинном водолазном костюме, который беседовал с проплывающими рыбами.

303

Риталин — стимулирующее лекарственное средство, которое используется для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности.

304

Историческая рок-н-ролльная музыкальная площадка в Сан-Франциско.

305

Распространённое деловое высказывание, как правило в шоу-бизнесе. Под людьми здесь могут пониматься агенты, юристы, бухгалтеры. Также часто используется в шутку теми, кто не может позволить себе иметь таких людей.

306

Классический вестерн 1946 года. Входит в национальный реестр наиболее значимых фильмов в истории США. В основе сюжета — знаменитая перестрелка в Тумстоуне.

307

На здоровье. (нем.)

308

Эгида — мифическая накидка из козьей шкуры, принадлежавшая Зевсу и обладавшая волшебными защитными свойствами.

309

Вымышленное кристаллическое радиоактивное вещество, фигурирующее во вселенной DC Comics. Криптонит знаменит благодаря тому, что является единственной немагической слабостью Супермена и других криптонцев — он способен оказывать на них воздействие.

310

Журнал моды.

311

Американский бренд закрытых бутербродов с сыром, мясом и овощами для приготовления в микроволновке.

312

С начала 1980-х до конца 1990-х в США на обратной стороне упаковок молока печатались объявления о поиске пропавших детей.

313

Культовый спагетти-вестерн 1968 года.

314

Криминальный фильм 1967 года.

315

Суперзлодей комиксов издательства Marvel Comics, заклятый враг команды супергероев Фантастической Четвёрки.

316

Намёк на раздвоение личности.

317

Американский сериал, комедия положений, выходивший с 1964 по 1972 гг.

318

Современная художественная форма, в которой используется краска, холст, такой как глянцевый картон, и вращающаяся платформа. Когда холст вращается, центробежные силы вытягивают влажную краску наружу, создавая сложные конструкции.

319

Пятизвёздочный отель-казино в Лас-Вегасе.

320

Римский короткий меч (до 60 сантиметров) (ист.).

321

Атаме — магический ритуальный нож, применяемый в современных языческих ритуалах для аккумулирования и хранения магической энергии.

322

Свойственное психозам явно выраженное нарушение психической деятельности, при котором психические реакции грубо противоречат реальной ситуации.

323

Новинка в области аквариумных домашних животных, разновидность морских креветок. Набор предназначен для добавления в воду и почти всегда поставляются в комплекте из трех пакетов с необходимыми инструкциями. Иногда вместе с продуктом также могут быть включены небольшой резервуар и/или дополнительные пакеты.

324

Уриэль (ивр. «свет Божий») — в христианской традиции один из восьми архангелов.

325

Вымышленный мастер карате из саги «Каратэ-пацан».

326

«Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей» — книга Дейла Карнеги (1936 г.), представляющая собой собрание практических советов и жизненных историй, многолетний бестселлер.

327

Охотники на пушного зверя. В 1820-е трапперы и торговцы мехами стали пионерами освоения Дальнего Запада.

328

Китайская лапша, блюдо присутствует в меню большинства китайских ресторанов.

329

Карнавальный термин для человеческих эмбрионов, хранящихся в банках с формальдегидом и используемых в качестве аттракционов. Большинство маринованных панков проявляют какие-то анатомические аномалии, такие как сросшиеся близнецы.

330

Знаменитые сиамские близнецы.

331

Фильм, представляющий собой композицию документальных кадров и реконструкций. Фильм натуралистично освещает различные аспекты смерти, в нём содержатся шокирующие документальные кадры неестественных смертей и изуродованных тел.

332

Вымышленный доктор из американского сериала 1960-х. Со одной «л» не переводится. С двумя «л» можно перевести как «Смею Убить».

333

Игра слов. Флоренс Найтингейл — знаменитая британская сестра милосердия, спасавшая раненых во время Крымской войны 1850-х. Дословно фамилию можно перевести как «Ночь в бурю», а искажённый вариант, Фрайтингейл, как «Страх в бурю».

334

Американская режиссёр, продюсер, сценарист.

335

Намёк на фильм «Атака 50-футовой женщины» 1958 года.

336

Детективный фильм 2007 года.

337

Песня 1966 года американской рок-группы The Beach Boys.

338

Горная вершина в Альпах.

Content

Ричард Кадри
Убить Мёртвых
Сэндмен Слим — 2

Представь, как с криком:

Курьер доставляет

Я сижу в постели

Я встаю

Благодарности

Примечания