Ирина Иванова, Мальвина Гайворонская, Екатерина Шабнова, Владимир Торин, Рита Хоффман, Анна Лунёва, Наталия Колмакова, Эльжбета и Мария Рац

Тени у костра

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Иванова И., Гайворонская М., Торин В., Лунёва А., Колмакова Н., Шабнова Е., Хоффман Р., Рац Э. и М., 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Ирина Иванова. Встречать черную осень

Когда от тоски природа меняет масть,

А ветер на псах и птицах срывает злость,

Тогда зима открывает пошире пасть

И ты понимаешь: вот оно, началось.

Никита Дорофеев. Черновик

Вик поднимает воротник пальто, прячась от ветра. Можно нырнуть в ближайшую арку, срезать через двор, обогнать на пять домов – но сегодня нет настроения играть в догонялки. И раз уж выбрал слишком тонкий шарф, терпи: в конце концов, сам виноват.

Влажные листья липнут к ботинкам. Утром прошел дождь, город теперь – как нахохлившаяся птица, черно-серые перья торчат во все стороны. Следи, куда ставишь ногу, а не то, задумавшись, соскользнешь с одной встопорщенной улицы на другую, и хорошо, если они будут рядом – а если в разных районах?

У Вика из груди тоже торчат перья – правда, не мягкие птичьи, пропитанные дождем. То разбилось на осколки привычное, солнечное, летнее представление о себе, разлетелось лопнувшим от лжи зеркалом, разорвало тонкую кожу; и любое прикосновение, даже самое осторожное, разбегается по телу колючим ударом тока. Поэтому Вик и прячется от ветра: его только подпусти поближе – душу безжалостно перетрясет, от всего, что уже мертво, избавит. Иногда ровно это и нужно; но не сегодня.

Сегодня, так уж вышло, Вик проснулся в одну из самых черных осеней своей жизни. Разные бывают времена, разные потоки текут сквозь мир. Порой даже хтони – ни рыба, ни мясо, ни чудища, ни люди, танцующие на лезвии между двумя реальностями, привыкшие с легкостью принимать новые правила игры… – порой даже хтони клубком лежат под одеялом, пока за окнами грохочет ветер и барабанит по крыше дождь. И не заглядывают в зеркала, ведь у всех отражений бездонные провалы на месте глаз.

Не надо было выходить из дома. Не надо было вставать с кровати. Не надо было вовсе просыпаться: остался бы в сладком незнании, не-ощущении, не-присутствии – глядишь, и обошлось бы; так не усугубляется болезнь, если греешься чаем, а не шатаешься по холодным улицам.

Никогда не обходилось.

Сглотнув тихий вой, сидящий в горле надсадным кашлем, Вик на ходу вытаскивает телефон и набирает подрагивающими пальцами: «Я близко, спускайся». Осталось два дома, арка, двор и подъезд. Прогулка не спасет – но он хотя бы будет не один.

Лия ждет у недружелюбно железной двери – привычное серое пальто, черные джинсы, высокие ботинки на шнуровке. Монохром, идеально подходящий сегодняшнему дню, нарушают ярко-зеленые тени, и Вику хочется смотреть только на них – на привет из той, привычной цветной жизни, сгинувшей в осенней пасти.

Все привычное, все знакомое – только он чужой.

– Что-то тебя совсем размазало. – Поджав губы, Лия с молчаливого разрешения гладит торчащие из груди осколки – бережно, едва дыша, самыми кончиками хтонических когтей. И все равно натянутые нервы взрываются оглушительным звоном, так что хочется метнуться в угол арки, вздернуть до макушки воротник пальто и сжаться в крошечный комок из зубов и шерсти.

Но Вик медленно вдыхает, медленно выдыхает и улыбается намеком на улыбку:

– Пойдем?

Лия сжимает его руку, и дрожь отступает.

Рядом с Лией осенняя темнота прячет клыки: мир обретает четкие очертания, отражения закрывают черные глаза; и пускай город по-прежнему топорщится мокрыми улицами, соскользнуть в чужой район больше не страшно. В конце концов, замок их сплетенных пальцев ничто не разобьет.

Рекламные листовки, расклеенные по столбам, хлопают на ветру мокрыми крыльями. Вот-вот сорвутся и улетят – наверняка на юг, в жаркие страны, где солнце целует голые плечи, яблоки падают в протянутые руки, а звездная улыбка черной ночи ни капли не похожа на хищный оскал. Вик бы тоже с радостью улетел – сегодня, когда вместе с кровью из груди вытекли остатки тепла.

Все валится из двух человеческих рук, из четырех хтонических лап; не выходит ни старого, живого, летнего, себя удержать, ни с новым, осенним, смириться. Только, слабо отмахиваясь от неизбежных перемен, кутаться в пальто.

Сквозь тучи льется прозрачный инистый свет – вот и солнце, сдавшись, выцвело добела. Нет, Вик любит осень – шелест времени и запах смерти, – но, видимо, это не всегда взаимно. Или теперь именно так выглядит черная осенняя любовь?

– Хочешь кофе?

– Я даже не завтракал. – Вик косится на осколки. – Не уверен, можно ли есть и пить, когда из тебя торчит… такое.

– Ты же не в хтоническую часть будешь еду пихать, – пожимает плечами Лия. – А человеческое тело у тебя в порядке. В общем, решай давай: если повернуть, вон там будет кофейня. Не наша любимая, но сойдет, уж простенький капучино приготовят. Или можешь взять лимонно-имбирный чай: самое то по осени спасаться.

Налетевший ветер взъерошивает волосы, подталкивает к переходу: зачем тебе кофейня, иди куда шел!

– Пойдем за чаем, – назло ему решает Вик. – Веди, я целиком в твоей власти.

И Лия, рассмеявшись, ведет к качающейся вывеске с подсолнухом – еще одной яркой точке на монохромном полотне. Как же хорошо.

Всегда знал, что Лие можно доверять и в выборе напитков. Пряно-цитрусовый чай, щедро сдобренный медом, согревает как минимум тело. А о спасении разбитой души – вернее, того, что от нее осталось, – можно поразмыслить и потом.

Сделав очередной глоток, Вик откидывается на спинку стула – осторожно, чтобы не потревожить осколки, не согнуться от вспышки боли. И наконец почти искренне улыбается, пока – совершенно по-человечески, но пройдет какое-то время, и драгоценная хтоническая сторона снова вытянется за спиной привычным шакальим силуэтом, а не жалкой невнятной тенью. И зубы будут превращаться в клыки прежде, чем успеешь об этом подумать.

Не возьмет его осень, не одолеет, не убьет. Ни за что.

– Точно не хочешь? – Лия кивает на свой морковный торт. – Ты же сказал, что не завтракал.

– Для меня сейчас любая еда отравлена осенью. Забавно, правда? – Вик усмехается, сглотнув горечь. – Ты ведь помнишь, я всегда любил осень: гроб, гроб, кладбище, все такое. А теперь выть хочется от того, насколько ей все вокруг пропиталось.

За окном рассыпается дождь – словно чья-то рука швырнула на подоконник горсть бусин. Судя по силе, это заряд, который скоро пройдет; и снова будут липнуть к ботинкам полумертвые листья, а ноги – скользить по вывернутым наизнанку улицам. Как бы не заблудиться!

Впрочем, разве им есть куда опаздывать?

Отпив кофе, Лия пожимает плечами:

– Осень осени рознь. – И предлагает, покосившись на окно: – Посидим еще?

– Посидим, – соглашается Вик. Запахивает расстегнутое пальто, чтобы спрятать осколки, и, поднеся к губам чашку, жадно вдыхает аромат апельсина и пряностей.

Это пройдет. Непременно.

В такую мерзкую мрачную осень темнеет рано, и Вик ничуть не удивляется, когда из теплой кофейни они попадают в серые сумерки. Жаль, фонари зажигаться не спешат; ну и куда им двоим нелепыми мотыльками лететь, за каким светом следовать?

Мир расплывается, будто не чай пил – коньяк; к горлу подступает тошнота. Тоже ни капли не удивительно: мало ли что раньше не тошнило, раньше и осколки из груди не торчали. Вик прислоняется плечом к фонарному столбу, на мгновение прикрывает глаза – и тут же распахивает: когда не цепляешься ни за что взглядом, голова позволяет себе отвратительные вещи. Например, сумасшедшую поездку на карусели, или игру в торнадо, или…

Какой еще дурацкой фразой назвать головокружение, чтобы не завыть от беспомощности?

– Ты как? – беспокоится Лия. – Хочешь, плечо подставлю?

– Не надо, я нормально, – отмахивается Вик; отлипает от столба и делает несколько осторожных, но все равно «пьяных» шагов.

Как взглядом ни цепляйся, сумерки – особенное время, хтоническое и жадное: людей в них жрать – одно удовольствие; растворяться, сливаясь с городом, – тоже. С каким сладко-тянущим чувством в груди всегда выбегал на улицу по вечерам! Но только не сейчас, не сегодня, когда жизненно важно не поддаться осени, а удержать себя в знакомой человеческой форме.

И когда в груди вместо тянущей сладости – осколки и кровь.

Вик берет Лию за руку, переплетая пальцы, и мир перестает качаться, принимает зыбкий, но хотя бы устойчивый вид. Можно медленно выдохнуть, шепнуть: «Не отпускай меня!» – и шагать дальше.

Город пахнет дождем. Под ногами хлюпает, будто, зазевавшись, они все-таки упустили улицу и провалились в болото. Но нет, внизу – асфальт, вокруг – дома, все в порядке настолько, насколько может быть. Рекламные листовки, сбившись в кучу у подъездов, сушат крылья – так ведь и не улетят, бедняги, не сладят с этой погодой. Не видать им жарких солнечных стран.

Остановившись у витрины цветочного магазина, Вик долго рассматривает свое отражение: то ли человек, то ли чудище с шакальей пастью, вместо глаз – бездна, тело растекается дымом; а в сердце – букет из окровавленных осколков. Потрясающе мерзкое зрелище.

– Знаешь, – Вик оборачивается к Лие, – я подумал… А что, если сделать так? – И, закусив губу, он выдергивает осколок – точно больной, давно сгнивший зуб.

В глазах вспыхивает огненная боль. А может, это наконец зажигаются фонари.

«Выдернул осколок – походи, подыши; а свежая рана пускай затягивается, зудя, под водолазкой. Как превратится в рубец, так и решишь, что с другими осколками делать; но не раньше, нет. Некуда опаздывать, сам ведь сказал, – вот и не спеши».

Тому, кто никогда не просыпался в такую черную осень, кто понятия не имеет, как себя вести, только и остается интуицию слушать. Ну не звонить же в агентство «Хтонь в пальто»: здравствуйте, а ваша хтонь может подсказать, что делать, когда проснулся не в ту осень, в которую бы хотел? Ты хтонь – ты себе и подскажи.

Вик и подсказывает – и слушает, развесив бледные тени шакальих ушей, послушно дышит: медленный вдох, медленный выдох, почти на счет. И гаснет боль – не фонари это были, увы, не фонари.

Хорошо, что рядом Лия; что можно держать ее за руку и крепко стоять на обеих ногах; что она ни о чем лишнем не спрашивает – только по делу.

«Ты как?» – это Вик читает по губам, потому что в ушах гудит и грохочет, как грохотал ветер за окном сегодня утром. «Затянется рана – и гул затихнет», – шепчет интуиция; шепот ее щекочет уши, и Вик молча соглашается. А что ему остается? Да и гул правда затихает – с каждой секундой, с каждым шагом, с каждым вдохом и выдохом.

На его место пробирается ужас, от которого подкашиваются ноги.

«Раз дернул осколок – значит, сдался, смирился? Пока в теплой кофейне сидел – храбрился: ни за что, мол, осень меня не возьмет; а как лицом к лицу с ней оказался, так все, на спину рухнул, лапки задрал?»

Вик сжимает зубы. Нет же, наоборот: решил, что хватит бесплотной тенью маячить на пороге – ни рыба ни мясо, ни туда ни сюда. Пора шагнуть навстречу, распахнуть объятия: вот он я, весь твой, от ушей до кончика хвоста; я устал бояться смерти – из года в год одно и то же, скукотища; не буду прятаться под одеялом, взгляну тебе в глаза – а ты делай, что нужно.

Даже если на самом деле не решил, если пожалел, уже не сможет отступить: раз дернул осколок – иди до конца.

– Я в порядке, – шепотом, боясь привлечь отступившую боль, отвечает Вик.

И тянет за руку: идем.

Ему ли, хтони, не знать, как исцеляет страшная, все соки выпивающая, до дрожи продирающая смерть?

Когда из груди торчат осколки разлетевшегося зеркала, никакой калейдоскоп не нужен: смотри не по сторонам, а, скосив глаза, вниз; любуйся на изломы обглоданных веток, на куцые серые облака, плывущие во всех плоскостях, на окна многоэтажек, манящие теплом, но по большей части – беспросветно одинокие.

«Это называется телейдоскоп, – вспоминает Вик. – Когда у тебя вместо цветных стеклышек – горькая реальность».

Может, сохранить вырванные из груди осколки – как мама сохраняла молочные зубы – и калейдоскоп из них сделать? Выкрасить в кислотные цвета, расколотить едва ли не в пыль, ссыпать в бутылку со стеклами – и смотреть, как собственное прошлое ворочается, складываясь в узоры. Отвратительная идея – нынешнему дню под стать.

Интересно, осколки остаются или исчезают, как положено прошлому? Не слышал звона – а ведь бесшумно бы осколок не упал; но, впрочем, до того ли было, чтобы вслушиваться?.. Надо в следующий раз вцепиться покрепче и ни в коем случае пальцы не разжимать, даже если они истекут ненастоящей – неправильной – кровью.

Все прошлые осени были иными – обнимали, подкравшись, со спины, целовали в макушку, гладили по вискам; и пусть спина от их прикосновений покрывалась мурашками, а волосы на висках давно должны были поседеть, это хотя бы не стекло, из-за которого нервы звенят и дышать боязно. Почему же в этот раз так мучительно тяжело? Кризис, что ли, настиг – когда они там настигают?.. А, ну да, двадцать семь на носу – да только он же не музыкант и никогда им не был, если не считать попыток совладать с гитарой на третьем курсе! Или у хтоней свои кризисные графики, просто об этом ему не рассказывали?..

Все прошлые осени были иными – и вот падкий на исследования ум, встрепенувшись, видит в происходящем очередную задачку, похожую на те, над которыми ломал мозг в университете. Ну-ка, ну-ка, какова природа этих осколков, каковы их свойства, давай-ка изучим?..

Чем бы дитя ни тешилось…

А если не самому осколок дернуть, а Лию попросить – как просил маму помочь с шатающимися зубами? Ее не оглушит и не ослепит, она не выпустит, не потеряет; и когда отпустит очередная вспышка боли, можно будет вместе рассмотреть со всех сторон.

Вик уже открывает рот, но, вздрогнув, осекается. Нет, рано, не пришло еще время со следующим осколком расставаться. Ходи, дыши, оживай; все успеется.

Что ж, пусть будет так.

Весь город звучит как одна натянутая осенняя струна, даже вода в канале – и та шумит иначе, впитав холод и темноту пролившихся сегодня дождей. К этому каналу Вик и Лия выходят неведомыми путями, будто все-таки поскользнулись пару раз на встопорщенных улицах и улетели не мотыльками, но неловкими птенцами куда-то не туда.

Впрочем, нет, очень даже туда: стоять на мостах нравится в любом настроении и состоянии, даже когда «стоять» ближе к «лежать». Взбодрит ли это сейчас – или, напротив, добьет?..

Вик поправляет выбившийся из-под пальто шарф, оглядывается. Здесь пахнет смертью, и пускай сейчас от этого запаха тошнит так, что впору склоняться над перилами, прежний Вик, оставшийся в памяти бледным призраком, радуется: гроб, гроб, кладбище, наконец-то.

Лия привычно кладет голову на плечо, гладит все еще подрагивающие пальцы, и каждое ее прикосновение точно нежнейший поцелуй.

– Я люблю тебя, – шепчет Вик, наблюдая, как в канале кружатся листья, занесенные то ли порывом ветра, то ли чьими-то заботливыми руками.

– Я тоже тебя люблю.

Мимо проносится, влетая в лужи и чертыхаясь, парень в наушниках, зелеными волосами напоминающий Криса – одного из операторов агентства. Девушка с колокольчиками на рюкзаке ругает по телефону дождь, промочивший насквозь ее куртку. Забежавшая на мост девочка в желтом дождевике прижимается к перилам, словно пытаясь рассмотреть что-то в канале, а мама похлопывает ее по плечу: «Не надо приставать к троллю, они интроверты и не любят общаться, не то что твой монстр».

Каждый прохожий на кого-то похож – на коллег, заказчиков или знакомых; будто вытащили из головы образ, швырнули в реальность – как во сне.

Может, все это на самом деле сон? Не вставал, не выходил на улицу, не вытаскивал из груди осколки…

Но у каждого прохожего стучит в груди ослепительно-яркое сердце, полное надежды, страха, отчаяния или счастья. Такое не может быть ненастоящим, Вику даже всматриваться не надо, чтобы это почувствовать – сейчас, когда он не живой и не мертвый, зависший на пороге, чувствительный к обоим мирам и ни к одному из них.

Значит, реальность. Значит, на месте его сердца и правда торчат стеклянные осколки – как ни всматривайся, ничего, кроме них, не различишь. А в сердце у Лии вспыхивают и гаснут звезды, вращаются галактики и простирается бесконечная космическая тьма, которую легко заметить, если долго всматриваться в глубину зрачков.

Жаль, что никак не выйдет обнять, прижать к груди, поцеловать всем собой…

Рана уже превратилась в рубец. Не пора ли еще пару осколков вытащить?

Выть на мосту ужасно невежливо. Особенно когда ты не стоишь гордо у перил, запрокинув голову к луне, весь из себя волк-одиночка, а сидишь, упершись лбом в холодный металл, кусаешь пальцы, чтобы вой не превратился в яростный крик, и промокшие джинсы мерзко липнут к заднице, – вот молодец, и как будешь дальше ходить?..

Не стоило вытаскивать разом три осколка, да? Подумал, что больше ничего не страшно, а чем скорее, тем лучше; рванул – и ослеп от боли. Спасибо, что тихонько съехал на землю, цепляясь за перила, а не потерял равновесие и рухнул в канал.

Прохожим, к счастью, плевать; по крайней мере, никто не останавливается и не предлагает помочь. Не плевать только Лие, которая, опустившись на корточки, крепко держит за руку и не спрашивает, как он: и так все видно.

На этот раз ничего не гудит в ушах, мир слышен как никогда ясно – зато искры из глаз снова рассыпаются бенгальским огнем, хватит, чтобы темный вечер превратить в ясный солнечный день. Но как бы ни трясся от вида темноты какие-то пару часов назад, сейчас превращать ничего не хочется. Наоборот, выключить бы фонари, накинуть густую тень на окна домов, задуть звезды – чтобы город исчез, чтобы исчезнуть вместе с ним и чтобы боль в исчезнувшем теле чуточку поутихла.

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем Вик наконец перестает выть и выпускает изо рта искусанный до крови палец.

– Живой? – Лия заглядывает в глаза.

– Надеюсь. – Черт, как охрип голос! – Больше не буду… вот так сразу; только по одному.

От помощи Вик отказывается, встает, хватаясь за перила. Скрипит зубами: забыл совсем, что хотел доверить осколки Лие, и вот пожалуйста, снова не понять – растворились они или улетели в канал? Ну ничего, в следующий раз… А сейчас бы, конечно, домой – сменить джинсы, – но если он переступит порог квартиры, то не найдет сил выйти обратно, в холодную серую осень. Значит, закутается в пальто и потерпит.

Да и сколько еще раз придется сидеть в луже, пытаясь заново научиться дышать?..

– Ты уверен, что хочешь дальше…

– Да, – перебивает Вик, слизывая с пальца кровь. – И гулять, и вытаскивать осколки. Ужасно интересно, что будет, когда вытащу все.

Всегда нравилось ходить по набережным: разглядывать тех, кто живет в каналах, кутаться в шарф, курить. Но сегодня Вик предает прежнего себя, уводя Лию в сторону домов. От запаха воды тошнит, шарф слишком тонкий – в такой не закутаться, сигареты не хочется даже видеть. Может, купить еще чаю или взять наконец кофе? И булочку: желудок подвывает от голода, а хуже вряд ли станет.

Через дорогу как раз горит вывеска пекарни – точно знак свыше.

Внутри многолюдно: вечер, холод, выходной, а чем еще греться, как не свежей выпечкой и дешевыми, из кофемашины, напитками? Отстояв очередь, Вик получает шарлотку и стакан какао, выходит на улицу и расправляется с едой в два укуса и два глотка, урча от жадности. Лия, потягивая кофе, только приподнимает брови; даже не выговаривает по поводу неприличного поведения, надо же.

Понимает, наверное, что, когда из груди торчат осколки, сложно быть приличным.

Когда на пути попадается сквер, Вик просит, завидев скамейку под деревом:

– Посидим? Мне кажется, там должно быть сухо.

В другой день Лия оскалилась бы ехидно: «Что, уже устал ходить? Всего-то пару часов гуляли!» – а Вик ответил бы не меньшей колкостью. Но сегодня Лия молча кивает, и Вик мысленно благодарит за понимание, но в то же время вздыхает: может быть, привычные перепалки вытянули бы из унылого умирания – не окончательно, но хотя бы так, чтобы нос появился. А то он, кажется, увяз по самую макушку и давно уже дышит болотной сыростью, сырой осенью, осенней смертью…

Давно дышит – значит, быстрее переродится? Слишком коварна черная осень, чтобы все было так легко, – или Вик в этот раз слишком цепляется за прошлое.

Всегда дрожал, всегда с затаенным ужасом наблюдал, как раньше и раньше темнеет августовское небо, всегда чувствовал, как оно, нечто жуткое и зубастое, страшнее всех хтоней вместе взятых, подкрадывается сзади и дышит холодом в затылок. Но никогда не просыпался бледной тенью себя, пережеванным комком, который не верит в осенние объятия, прикосновения, поцелуи.

Впрочем, их больше и нет.

На скамейке и правда сухо, и Вик, откинувшись к спинке, прикрывает глаза – забыть ненадолго про осколки, про слишком яркие фонари, про искусанный палец, который нет сил заживить (а еще хтонь называется!). Деревья, пусть и голые, ощущаются «домиком» – тут он и спрячется, словно не волк, а поросенок, построивший укрытие из веток и прутьев. Конечно, его сдует черный осенний ветер; но пока не сдул…

– Твои осколки какие-то неправильные, – замечает Лия. – Или, наоборот, самые правильные, даже не знаю. В общем, ты в них совсем не такой, как в жизни, и не такой, как в других зеркалах.

«А какой я в других зеркалах?» – вертится на языке у Вика. Видит ли она его чудищем с бездной в глазах, дымом в человеческом облике, тенью, замершей на пороге перерождения?..

Он не спрашивает, и Лия, не умеющая читать мысли, отвечает на совсем другой вопрос – или просто продолжает говорить:

– Ты в них… как будто уже новый. Яркий. Сбросивший старую, бледную шкуру. Как никогда хтоничный.

Значит, осколки показывают будущее? А город – он тоже был из будущего? Или это касается только его, носителя, хозяина рассыпавшегося прошлого? Но где это видано – чтобы в прошлом отражалось будущее?

А вдруг это и не будущее вовсе, вдруг все-таки прошлое – до которого теперь никогда не дотянуться?

«Но ты ведь знаешь, как проверить, да?»

– Выдерни, пожалуйста, один из них, – просит Вик, чувствуя затылком подкравшийся мрак.

Боится, что Лия начнет спорить, – но она, как всегда, само понимание.

– Какой?

– Какой тебе больше нравится.

Выбирает она придирчиво, словно не хочет нарушать композицию – хотя какая тут композиция, одно только название; тянет осколок – так медленно, что Вик раздраженно выдыхает:

– Резче! – И давит вой.

Кто же знал, что края у осколка могут быть зазубренными? Разве зеркала разбиваются вот так?..

Осколок растворяется прямо у Вика на глазах – в которых, правда, пляшут черные точки. Но на помутнение это не списать – Лия тоже видит, Лия кивает: да, он исчез. И пожимает плечами, будто говоря: «Ты ведь не ждал, что они – воображаемые, призрачные, метафорические – станут реальными?»

«Значит, это действительно прошлое, – думает Вик. – Мир меняется – надо меняться с ним». И, поднявшись со скамейки, берет Лию за руку: идем, пора дальше гулять – и дальше вытаскивать осколки, тем более что это дается проще и проще, как ни противно признавать.

Можешь дрожать и бегать сколько влезет, но время вспять не повернешь, и потому с каждым шагом вперед будет легче.

Значит, следующий осколок Вик постарается вытащить как можно скорее.

Пока они гуляют по району, в просветах между домами то и дело мелькает очередной мост: пускай не приближаются к набережной, но будто все-таки по ней идут, постепенно удаляясь от центра. Мокрые листья не липнут к ботинкам – валяются кучей на газоне; как-то даже жалко их: никаких надежд на путешествие хотя бы в рамках города. Впрочем, не так уж приятно на чужих подошвах путешествовать, сам бы согласился, а?

Пушистые фонари отгоняют густую темноту, и Вик решает им помочь: переборов отвращение, прикусывает кончик сигареты и щелкает зажигалкой. Теперь в руке у него – маленький огонек, а в груди, помимо осколков, – сухой дым. Мокрые джинсы, конечно, не высушит, уж скорее глотку раздерет хлеще недавнего воя, но разве не плевать?

В конце концов, сейчас Вик чувствует себя живым – живее, чем в кофейне, чем на мосту, чем под деревьями в сквере. А значит…

Снова поймав Лию за руку: «Ты нужна мне как никогда», Вик зажимает сигарету в зубах, расстегивает пальто и брезгливо вытаскивает из груди очередной осколок.

В виски будто вгоняют гвозди. Наверное, к дождю – сколько раз он вернется сегодня?

Осколки, конечно, ненастоящие – может ли быть настоящей такая эфемерная вещь, как представление о себе, как прошлое, как душа?.. Раны – тоже, как бы ни зудели. Значит, самая обычная водолазка, купленная в самом обычном магазине (это вам не пошитое на заказ хтоническое пальто!), не должна пропитываться кровью.

Но вот же, пропитывается, что там себе ни тверди.

Вик проводит ладонью по мокрому животу и задумчиво слизывает липкий красный след. Кажется, рубцы оказались не такими уж рубцами – лишь тонким слоем свернувшейся крови – и теперь, потревоженные резким ли жестом, глубоким ли вдохом, раскрылись. Хоть покупай в ближайшем магазине суровые нитки да иголку и сам себя штопай: к врачу ведь с таким не пойдешь.

– Давай я посмотрю? – Лия – коктейль из растерянности и решительности. Покупки отменяются: иголка и нитки непременно найдутся в ее рюкзаке.

– Не надо, – отмахивается Вик, отправляя в урну истерзанный зубами окурок. – Я же не умираю.

– И ты будешь просто ходить и…

– Истекать кровью. Да.

Взгляд у Лии острее ножа – но ему, пронзенному осколками, бояться нечего.

Запрокинув голову, Вик разглядывает черное небо с редкими, едва заметными в городе крапинками звезд, вдыхает обжигающе ледяной воздух и тихо смеется – а может, кашляет на холоде.

Еще пару часов назад хотелось забиться в угол от страха; еще недавно от внутренней тревоги вздрагивали руки. А теперь – все равно.

– Знаешь, я подумал… – Вик полусогнутым пальцем гладит Лию по щеке. – Если я закурю, будет ли дым струиться из дырок в моей груди?

Она ничем не выдает жути, вскинувшейся внутри колючей волной, – пожимает плечами и улыбается почти не натянуто:

– Почему бы не попробовать?

«В том числе за это я так ее люблю», – думает Вик. И вытаскивает сигареты.

Дым не струится сквозь водолазку, как жадно ни затягивайся. Впрочем, и кровь не течет; так что, может, раны снова покрылись тонкой корочкой – как покрываются лужи после морозных ночей. Какой уж тут дым.

Лия, убедившись, что эксперимент закончился неудачей, расслабляется: не стискивает пальцы, а легонько поглаживает, дышит спокойно, размеренно; даже какое-то время пинает мелкий камешек, пока он не улетает на проезжую часть.

– Ах, как бесславно завершилась его жизнь! – ухмыляется Вик. И, споткнувшись, закусывает губу – осколки вздрагивают в груди, точно предостерегая: рано радоваться, нынешний ты – уже не прежний ты, но и еще не новый.

Интересно, насколько новый он будет похож на прежнего? Вдруг получится точной копией – и зря, выходит, переживал? Или в одну реку при всем желании не войти дважды, даже если эта река – ты сам?..

Внутренний навигатор сбоит с утра: не подсказывает ни куда по жизни двигаться, ни сколько перекрестков спустя будет метро. Поэтому Вик, оглядевшись, без капли удивления осознает: понятия не имеет, где они, даже не уверен, какой это район: в темноте все улицы на одно лицо. Впрочем, сейчас им неважно, куда попасть, а значит, неважно, куда и откуда идти. В конце концов, понадобится найти метро – откроют карты.

Город выводит к набережной, наглейшим образом не оставляя вариантов: либо вдоль воды до ближайшего моста, либо разворачивайся – и назад. Поежившись от мысли, что придется наступать на свои же следы, Вик натягивает до подбородка шарф, поднимает воротник пальто и прячет руки в карманы. Ничего страшного, мост не так уж далеко. Главное – не смотреть налево, где шелестит неумолимое время, иначе рискуешь утонуть в его водовороте.

Лия касается плеча: я здесь. Спасибо ей.

На попавшемся по пути столбе качается очередная листовка. Вик срывает ее и на ходу складывает в птицу – кажется, в лебедя, нелепого, кривого. Но природа не ко всем милосердна, и ему, созданию природы, тоже милосердие не к лицу.

Короткий взмах, и лебедь отправляется в воду: если не долетит до жарких стран, то пусть хотя бы доплывет. А Вик, не устояв-таки перед соблазном, вцепляется в ограждение, опускает голову – и превращается в беспомощный, но восхищенный стук сердца, ничего больше от себя не оставляя.

Вихри времени закручиваются под ногами. И как же прекрасно будет рухнуть вниз и закрутиться вместе с ними.

От прыжка в бездну спасают схватившая за руку Лия и в ту же секунду хлынувший дождь: не зря, значит, гвозди в виски вколачивали.

– Вон там кафе! Давай скорее!

Они перебегают мост, не разжимая рук. «Только не смотри налево, – повторяет Вик. – Только не смотри». И, вспомнив, как кружилось время, вздрагивает от сладкого ужаса внизу живота.

Кафе оказывается маленьким, всего на три столика, но уютным: с живыми растениями (у каждого – табличка с именем) и желтыми гирляндами. Десертов здесь – выбирай не хочу; но они, переглянувшись, берут лишь чайник зеленого чая с мятой, один на двоих.

– Ну и что это было? – шипит Лия, когда в ожидании заказа они садятся за столик.

– Я дурак, – пожимает плечами Вик. – Там, в канале, кружилось время, и я решил, что хочу раствориться в нем. – И ежится, покосившись на осколки: как жаль, что мокрое пальто висит на вешалке и закутаться не во что.

– Ты мой любимый дурак. И я ужасно за тебя переживаю.

Перехватывает горло: Лия нечасто говорит о любви, каждое ее признание – на вес золота. Вик виновато улыбается, не в силах подобрать слова: извини, сегодня со мной особенно сложно, не надо было тебя втягивать, но раз уж втянул – останься, пожалуйста, до конца.

А потом приносят чай, и после первого же мятного глотка, прочистившего мозги, хочется смеяться над собственной глупостью. Если бы Лия хотела – ушла бы давным-давно под любым предлогом, но она, гляди-ка, все еще здесь: отпивает из чашки, то и дело отводит со лба мокрые пряди. Самый привычный для нее способ признаваться в любви – быть рядом, когда и сам бы от себя сбежал.

Дождь рассыпается за окном барабанной дробью. Гирлянды на стенах то гаснут, то разгораются, и дыхание невольно подстраивается к их такту.

– Может, поедем ко мне? – предлагает Лия. – Думаю, мы оба нагулялись.

– Поедем, – лениво соглашается Вик, разморенный теплом и вкусным чаем. И так же лениво, почти равнодушно вытаскивает из груди еще один осколок.

Сердце на мгновение спотыкается и тут же ровно шагает дальше. Интересно, последний осколок он вовсе не почувствует?

В темноте Вик едва различает собственные пальцы, сколько к глазам ни подноси, и едва чувствует, где проходят границы его зыбкого тела. Если бы не фонари – растекся бы дымчатыми потоками, растворился в холодном воздухе и ищи-свищи. Чертовски некрасиво по отношению к Лие, но будто он сейчас полностью властен над своей формой и своим состоянием!

– Нам туда. – Лия берет под руку и тянет направо, во двор.

Вик не сопротивляется: в его голове не карта, а сущий хаос, он совсем не против быть ведомым. Особенно когда ведет Лия.

Вся работа дворников насмарку: дождь и ветер разметали собранные листья. На асфальте расплываются красные пятна – будто и город проткнули стеклянные осколки, будто и у города из груди сочится кровь. И не только сочится – еще и мерзко пахнет холодным металлом. Все умирает, все гниет; как ни бегай, сколько ни тверди, что принимать неизбежное словно вытаскивать осколок: больно лишь первое мгновение, – не спасешься.

Коротко вздохнув-всхлипнув, Вик качает головой на вопросительный взгляд: ничего, все нормально, просто, знаешь, осень в глаз попала. И тенью прикосновения гладит пальцы Лии, лежащие на сгибе локтя: спасибо, что ты со мной.

Во дворах, которыми они срезают дорогу, фонари то слишком тусклые, то вовсе не горят; и хищная темнота след в след крадется за спиной. Вик скрипит зубами, дышит медленно, сосредоточенно, удерживая себя в реальности: вдруг, переродившись здесь, в городской темноте, он перестанет быть не то что собой – вообще человеком? Превратится в зловещую тень на стене и будет пугать прохожих, достаточно внимательных, чтобы понять: эту тень ничто не отбрасывает.

Сколько ни скрипи зубами, расплываются человеческие черты: вот уже вместо руки – мохнатая лапа, вот уже вместо лапы – серый сигаретный дым; и шаги все тише, все незаметнее с каждой секундой.

– А ну соберись! – рявкает Лия. И на следующем повороте вытаскивает к огням витрин, гулу автомобилей и ярким чужим голосам.

Здесь листья не растекаются кровью, а шуршат рассыпным чаем, тыквенными пирогами и горьким дымом костров. Но так кажется поначалу, а если прислушаться… «Это время шуршит, а мы слушаем; всем страшно».

Вик медленно, по глотку, вдыхает отравляющий шелест времени – и один из осколков сам вываливается из груди, как выпадают у детей молочные зубы, уступая место коренным. Но пока внутри зудит тянущая тоска, по чему – по себе ли прошлому? – поди пойми.

Словно лампа – мотыльков, зовет светящаяся буква «М». Вот почти и добрались.

– Гроб, гроб, кладбище, – бормочет Лия, когда они встают на эскалатор. И вцепляется в рукав за мгновение до того, как Вик, покачнувшись, теряет равновесие. Вернее, потерял бы, если бы она не вцепилась.

В метро тоже пахнет смертью; крутятся безжалостные шестерни времени, перемалывая всех, кто достаточно чуток, чтобы знать: не перемоловшись, не изменившись, в осень не войдешь. Это необходимо, но даже хтоническая сторона вздрагивает от мысли, что придется рассыпаться прахом, чтобы из праха восстать.

Медленный вдох, медленный выдох. Начал дышать этим сладким ядом – так не останавливайся теперь: отравиться наполовину гораздо хуже, будешь висеть бледным призраком между жизнью и смертью, вместо того чтобы дойти до конца и переродиться.

Впрочем, будто он уже не висит.

В вагоне полно свободных мест. Вик забивается в угол, Лия, устроившись рядом, обнимает за руку и кладет голову на плечо.

– Хочешь поговорить или помолчать?

– Давай помолчим, – решает Вик, не сильно уверенный в способности поддерживать внятный диалог. И немедленно жалеет, потому что густая темнота в тоннеле метро заводит песню – пронзительную, как забравшийся под пальто ветер, холодную, как осенняя ночь; а погрузился бы в разговор – вряд ли бы услышал.

Нет под рукой воска, чтобы в уши залить, да и поздно: пропал на первой же ноте. Песня теперь не летит за вагоном вдоль рельсов – песня звучит внутри. И голос ее похож на шепот воды в канале, откуда звала бездна – или, может быть, смерть.

«Откройся мне. Позволь пропитать твою кровь. Хватит цепляться за мнимую стабильность человеческого тела: она ведь никогда не была тебе близка».

Осколки в груди дрожат в унисон, и это почти приятная боль – как от когтей Лии, которые она вонзает между ребер. И правда, сколько можно медлить? Всегда любил смерть – но сейчас, встав на дорогу к ней, почему-то плетется нога за ногу вместо того, чтобы бежать.

Можно подумать, нравится быть чужим в мире, в который сегодня проснулся!

Вик мысленно сдирает коросту с заживших ран, раздвигает их пальцами, морщась от мерзкого удовольствия, и обмякает на сиденье. С кровью уходят жизнь и тепло – с песней вливается в вены ледяная смерть.

От метро до квартиры Лии – смешные десять минут пешком. В лучшие дни Вик добегал за пять, срезая все возможные углы и перепрыгивая заборчики, но сегодня едва ли хватит и двадцати: ноги подламываются через каждые три шага, полупрозрачные руки то уступают место хтоническим лапам, то возвращаются в человеческий вид, а липнущая к телу водолазка и мокрые джинсы раздражают до клокочущего, точно кашель, рычания.

«Потерпи, – шепчет свернувшаяся в груди смерть. – Ты впустил меня; сейчас перестроится твоя суть, появится новая точка опоры – сразу полегчает».

Из-за слепящих фонарей в витринах почти не видно отражения, но Вик знает: там шагает по пятам взъерошенное шестилапое чудище с голодной бездной в глазах. Все-таки как же он сегодня отвратительно хорош!

– Если хочешь, можем постоять.

– Да брось, – морщится Вик. – Дойдем до тебя – отдохну. – И прибавляет тише: – Спасибо, что терпишь меня.

– Не любила бы – не терпела бы, – усмехается Лия.

Свернувшаяся в груди смерть выталкивает коготками осколки – один за другим. С последним все закончится: и кровь, и пограничные мучения, и сам Вик.

Поскорее бы.

Пальто и ботинки они оставляют на ощупь в темной прихожей. В комнате Лия тоже не щелкает выключателем: находит ароматические свечи, чиркает спичкой, расставляет по столу.

Это не ради красоты – в подъезде вывалился из груди последний осколок, и Вик рухнул на колени вслед за ним: слишком много оказалось вокруг удушающего света. Что за день такой: куда ни сунься, как себя ни выверни, все равно тошнит.

К счастью, до квартиры Лия довела за руку, а здесь весь возможный свет целиком и полностью в их власти.

– Приоткрыть окно?

Вик молча кивает: после душного подъезда не помешает свежий воздух; снимает грязные джинсы, стягивает пропитанную кровью водолазку. Сейчас бы в душ… Но сил хватает только упасть на кровать – к счастью, застеленную, а значит, белье он не измажет.

И покоситься на свою несчастную грудь: ну-ка, что там у нас?

Там – шрамы, будто следы от когтей неведомого чудовища. Интересно, есть ли они на человеческом теле? За день так привык смотреть сквозь него, что, пока не заснет, вряд ли сможет взглянуть иначе.

На ощупь точно есть.

– Ты течешь во все стороны, – задумчиво замечает Лия, присаживаясь рядом. С молчаливого разрешения касается груди кончиками пальцев, ровно как при встрече у подъезда; но теперь нервы не взрываются болью, и не хочется забиться в угол. Разве что щекотно – самую капельку.

В комнату вползает ветер, и пламя свечей неровно колеблется под его ласками, заставляя в унисон плясать на стенах вытянутые тени. С этим ветром они с утра играли в догонялки; этот ветер тянулся к осколкам, желая то ли звенеть их заставить, то ли с мясом и кровью вырвать, то ли все сразу; от этого ветра больше не спрятаться, ведь нет ни пальто, ни водолазки, чтобы воротник поднять, полы запахнуть.

Да и зачем прятаться?

Улыбнувшись, Вик подставляет обнаженную грудь, шепчет одними губами: «Осколков во мне не осталось, а значит, и прежнего меня больше нет. Подхвати, помоги вспыхнуть и разлететься пеплом, чтобы было из чего заново рождаться. Я, конечно, не феникс – слишком шакалистый и шестилапый, – но кто сказал, что только фениксам можно из пепла воскресать?»

И умирает – как человек и как хтонь; обращается шелестом времени, холодом смерти, горьким струящимся дымом. Он – пламя свечей, он – тени на стенах, он – ветер, нахально пролезший в комнату и – прямо сейчас – гладящий Лию по волосам.

Он – черная осень, которая шла по пятам весь сегодняшний день, заставляя дрожать от страха. Себя самого бояться – ну не смешно ли.

А потом носа касается запах апельсина и корицы, изрезанная шрамами грудь поднимается на вдохе, тело покрывается мурашками – прохладно все-таки с открытым окном. Вик собирается в прежнего – нового – неизменного себя, открывает глаза и не понимает: через какие такие очки смотрел на мир, если сейчас он кажется не болезненно, а правильно ярким? Словно утром утонул в простуде, а теперь она прошла, и глаза не слезятся, и насморк отступил – из окна тянет ночным холодом и влажным асфальтом, – и кровь кипит вовсе не из-за температуры, а потому что он как никогда живой.

Ради этого стоило умереть.

Вик – наконец-то – крепко обнимает Лию человеческими руками и хтоническими лапами, целует губами и прикосновением хищного, нетерпеливого дыхания к щеке. Мог бы – вручил ей, как вазу, свое сердце, а в нем – букет из окровавленных осколков.

Да только осколков больше нет, а сердце… Сердце он вручил давным-давно.

И если Лия сейчас выпустит хтоническую сторону и вонзит когти между ребер, Вик будет совсем не против: теперь, после перерождения, все можно. А кое-что даже нужно.

Добро пожаловать в черную осень.

Рита Хоффман. Венок

За тобой идет по следу

По сырой да по траве.

Кто завяжет с ним беседу,

Очутится в западне[1].

Нарядила она его в красную косоворотку. Батюшка с матушкой против были, всё отговаривали, мол, не по-людски это, не принято так. Да только что ей их причитания? Специально для него ведь вышивала узоры затейливые на вороте и рукавах, вязь защитную, от дурного глаза и слова. Кто ведает, может, коль успела бы она ее закончить, и не умер бы он так глупо и быстро.

Хотели деды сжечь его да по ветру прах развеять, но и тут она воспротивилась слову старших. Так и сказала им, мол, как сами в Навь отправитесь, пусть вас жгут, а он, Веслав, не желал на костре погребальном гореть, все о тихой могилке в лесу мечтал, подальше от суеты и глаз чужих. Как чувствовал, что жить ему недолго осталось.

Вдове безутешной перечить не стали, согласились старшие, хоть и нехотя. Батюшка Веслава ничего не сказал, все к кружке прикладывался. Была бы Вела послабее духом, тоже достала бы наливок из подызбицы, но знала она, что утопить печаль не выйдет, рано или поздно придется с горем напрямую столкнуться.

При жизни красивым Веслав был, кудри золотистые, глаза веселые, а после смерти осунулся весь, высох, нос заострился, улыбка спала с лица, застыло оно безразличной маской.

Сидела Вела подле него несколько ночей, плакала, сетовала, никак в толк взять не могла, почему именно в их дом беда пришла. Гадкие мысли в голову закрадывались, думала она о том, почему иные старики до ста лет доживают, а ему, Веславу, боги отвели такую жизнь короткую.

– Поди, доля его такая, – сказала ей матушка.

Но отмахнулась Вела от этих слов, зубы покрепче сжала, чтобы лишнего не ляпнуть.

Доля! Да где это видано, чтобы молодые раньше стариков помирали?!

Долго не могла она найти в себе смирение, все слезы лила да богам подношения делала, будто надеялась, что очнется Веслав, откроются глаза его ясные, щеки снова кровью нальются, но не случилось этого, так и лежал он, недвижимый, посреди горницы.

Вышло время, пахнуть в доме стало скверно, не могла больше Вела оплакивать мужа – пришла пора хоронить его.

В красной косоворотке выглядел он еще бледнее, чем прежде. В последний раз Вела прикоснулась пальцами к его вихрам, завернула тело в полотнище белое, созвала близких, и понесли мужики его в лес. Бабы следом шли, плакали навзрыд, кто искренне, кто плакальщицам подражая, а Вела ни слезинки не проронила: не было у нее сил.

Как положили Веслава в могилу, присела она подле и попросила матушку Сыру Землю принять его. Все слез ждала, но не осталось их, а как закапывать мужа начали, дождь занялся. Решила Вела, что вместо нее боги плачут, на том и успокоилась.

В дом вернулась сама не своя, все от окна к окну металась, точно надеялась увидеть, что возвратился муж, но никого на пороге не было, только тени сгущались.

Как совсем темно стало, зажгла Вела свечи, затопила печь, распустила косы, сняла поясок, присела на лавку и глаза прикрыла.

Задремала она, похоже, потому как привиделось ей, что вернулся Веслав домой, дверь открыл, вошел в горницу и огляделся. Вода с него стекала черная, ноги босые все в земле сырой, косоворотка грязная. Да и глаза его были другими совсем, не голубыми, а желтыми, как у зверя. Подошел он ближе, встал за ее спиной и ладони тяжелые на плечи ей положил.

Вздрогнула она, вскочила на ноги да принялась оглядываться. По спине мурашки поползли, руки гусиной кожей покрылись. Одна она была в горнице, догорали свечи, ветер за стенами выл, словно пес голодный.

– Чур меня, – прошептала Вела. – Чур.

Взяла она свечу, в комнатку ушла, где спали они с Веславом. Забралась под одеяло пуховое, накрылась с головой, но никак не могла забыть прикосновения рук ледяных к плечам.

Говорили деды, что негоже плакать по мертвым, что вернуться они могут, если слишком громко звать. Боялась этого Вела, боялась и одновременно желала страстно. Как жить без любимого? Как забыть руки его ласковые?

До первых петухов ворочалась она в постели, всё шаги ей чудились, дыхание чужое, но гнала Вела страхи прочь, знала, что ничего дурного с ее Веславом бы не случилось, ведь душа его чиста была, как у ребенка.

Дни потекли долгие, серые. Ни весна не радовала, ни зеленеющая трава, ни птичье пение. Ходила по деревне Вела как тень, почернела от горя. Выполняла работу свою споро, да только потеряла былой пыл, будто вся жизнь из тела ушла.

У колодца ее сторониться стали, бабки плевали под ноги, молодухи глаза отводили. Спокойно сносила тяготы Вела, старалась не мешать соседям, из дома все реже выходила. Хозяйство вела исправно, дом в чистоте держала, а когда гасли последние огоньки в деревне, убегала в лес.

Там она падала грудью на земляной холмик и горько плакала. Порой выла подобно волчице. И не было покоя в ее душе, шло время, а легче Веле не становилось.

Подруги ее, Олена и Мила, сделались единственной отрадой. Чем больше проходило времени со дня погребения, тем чаще они захаживали. Не волновали их соседские пересуды, не боялись они разгневать родных, и Вела была благодарна им за это.

В разгар лета наведались они к ней, уселись за стол, принялись сплетни рассказывать да хохотать. Сама не заметила Вела, как улыбнулась, сперва робко, а потом открыто, совсем как прежде.

– Погляди на нее, улыбается! – воскликнула Олена. – Давненько мы тебя в хорошем расположении духа не видели.

– Сами знаете…

– Знаем, знаем! – перебила Мила. – Схоронила ты любимого, но разве повод это и себя в могилу загонять? Молодая ты, вся жизнь впереди. Нехорошо запираться и от людей отгораживаться, любят тебя в деревне, старики твои скучают.

– Знаю, что скучают, – вздохнула Вела. – Но разбито сердце мое, неужто не видите? Любила я его, так сильно любила…

Тишина повисла в горнице, помрачнели было подруги, но недолго их печаль длилась.

– А пойдемте к реке? – предложила Олена. – Венки пускать будем!

– Где это слыхано, чтобы вдова венок пускала? – удивилась Вела.

– Сегодня вдова, завтра жена. – Мила толкнула ее плечом. – Ты ж первая красавица в деревне, не будешь вечно вдовствовать, если из дома выходить начнешь.

Отмахнулась Вела, да разве удержишь в руках огонь? Засобирались девицы, и ее заставили подпоясаться и причесаться. Олена косу Веле заплела девичью, а когда та возражать попыталась, стукнула ее по макушке гребешком.

– Не смей перечить нам сегодня! Пусть этот день обернется началом твоей новой жизни.

Взяли они Велу под руки и к реке повели. Много девиц туда же шли, одна другой краше: косы длинные, сарафаны белые, серьги и бусы красные, как ягоды рябины. Засмотрелась на них Вела, вспомнила, как сама такой была, и поняла вдруг, что ей всего двадцать зим. Правы были подруженьки: хочет она того или нет, а жизнь продолжается. Можно закрыться от всего бела света и до старости взаперти сидеть, а можно попытаться дальше жить. Веслав наверняка пожелал бы этого.

Приосанилась Вела, русу косу через плечо перекинула и уверенно вперед пошла. По траве плыла словно лебедь, поглядывали на нее девицы, но не говорили ничего, только шептались.

– Пусть, пусть сплетничают. – Олена махнула рукой. – Скоро все женихи знать будут, что Вела наша больше от людей не прячется.

На берегу много людей собралось: девицы у заводи, парни поодаль. Кто-то пел, другие свистели, молодые красавицы ноги белые в воде мочили и смеялись.

– Собирай цветы, покуда все не оборвали, – поторопила Велу Мила.

Разбрелись подруги, пока венки плели: Олена в одну сторону, Мила в другую, а Вела и того дальше ушла, к самому лесу. Выбирала цветы покрасивее, белые, нежные, и впервые за долгое время сердце ее было спокойно.

– А что это ты здесь делаешь?

Вздрогнула Вела, вскинула голову и увидала юношу, сидевшего на ветке. Чернобровый, черноокий, похожий на птицу, он склонил голову к плечу и разглядывал ее, прищурив один глаз.

– Ты кто такой? – спросила она. – В деревне я тебя не встречала.

– А я и не из деревни. – Юноша плечами пожал. – Темно уже, а ты цветы собираешь. Не страшно тебе?

– А тебе?

– Мне-то чего бояться?

– А мне?

Усмехнулся парень, перевернулся и повис вниз головой. Вела прижала цветы к груди, нахмурилась, стараясь страха своего не показывать, а у самой сердце как пташка в неволе забилось.

– Как звать-то тебя, красавица?

– А тебе зачем?

– Ни на один вопрос мой не ответила, это ж надо. Захочу, сам узнаю твое имя.

– Попробуй.

– Боишься меня? – Парень прищурился. – Думаешь, я затеял что-то плохое?

– А что еще я помыслить могу? Сидишь один на дереве, еще и вопросы задаешь странные! Редко сюда незнакомцы захаживают, откуда ты взялся?

– По небу прилетел.

– Еще и врун. – Вела фыркнула.

Парень спрыгнул с ветки, спрятал руки за спину и принялся кругом ее обходить. Вела все сильнее цветы сжимала, пыталась не смотреть в глаза темные, испугалась, чего уж скрывать.

– Венки пускать по воде будете?

– А твое дело какое?

– Если кто-то венок отпускает, кто-то и подобрать должен.

Ничего не ответила Вела, губы поджала и нахмурилась, а парень знай себе кругами ходит да поглядывает на нее из-под черной челки.

– Так и не скажешь, откуда ты взялся? – спросила Вела.

– От матушки и батюшки, как и ты.

– Знаешь ведь, что не о том я тебя спрашиваю.

– Так я ответил уже: по небу прилетел. Смотрю, внизу костры развели, услышал песни, дай, думаю, взгляну.

– Чудной ты, – выдохнула Вела.

– Ты цветы ядовитые собираешь, а я чудной? – хмыкнул незнакомец.

– Ядовитые?

Не успела Вела опомниться, а парень уже перед ней оказался. Выхватил цветы из ее рук, и увидела она, что покраснела кожа там, куда сок растений попал.

– Чесаться будет, – сказал он.

– И пусть, – буркнула Вела.

– Давай порезник приложу.

– Откуда у тебя…

Не успела договорить, а парень уже достал из кармана лист и поднес его ей к лицу.

– Пожуй, чтобы сок дал, и на ожоги намажь.

– Знаю я!

Засунула Вела лист в рот, пожевала, наложила кашицу на красные пятна, и те сразу гореть перестали. Парень наблюдал за ней внимательно, взгляда не отводил, и так не по себе ей было от этого, что сквозь землю провалиться хотелось.

– Цветы отдашь? – спросила она.

– А ты коварная! Хочешь венок сплести, чтобы обжечь кого-то?

– Вовсе нет!

– Тогда нарви другие.

– Мне нужны эти, – заупрямилась Вела.

Думала, парень упираться станет, но он вдруг протянул ей цветы и улыбнулся. И такой хитрой была эта улыбка, что по спине Велы мурашки побежали.

– Пойду я, – промолвила она и начала пятиться.

– Иди, иди, – кивнул он. – Под ноги смотри!

Бежала она к заводи сломя голову, не оглядываясь, словно ей под хвост вожжа попала. Олена и Мила уже у воды стояли, а завидев Велу, руками махать принялись.

– Где же ты была? – спросила Мила. – Мы тебя потеряли.

– Думали, ты домой ушла.

– Не ушла, – выдохнула Вела. – Цветы собирала.

– Плети венок скорее, стемнело совсем. – Олена на небо пальцем указала. – Скоро пускать начнем.

Жглись цветы, терзали пальцы, но Вела упрямо сплетала стебли. Перед глазами то и дело всплывал образ незнакомого парня, стоявшего у края леса. Несколько раз она вздрагивала и поднимала голову от работы, всматривалась в темноту, но чаща лесная исчезла в ночном мраке, а вместе с ней и незнакомец.

Вела вытащила ленту из волос, принялась перевязывать ею венок, шептала слова заветные, заговаривала узелки. Просила богов о милости, просила о доле хорошей, о покое в сердце, а как закончила, поднялась на ноги и к воде подошла.

Девицы вокруг шептались, смеялись звонко, Олена и Мила кому-то из парней руками махали, а те в ответ свистели и громче песни петь начинали. Не знала Вела, зачем вообще пришла сюда, ведь не отболело еще, не отпустила она своего любимого, так рано ее покинувшего.

– Давайте! – выкрикнул кто-то. – Пускаем венки!

Без особой радости опустила Вела венок на воду и подтолкнула, чтобы течение его подхватило. Вскоре затерялся ее венок среди остальных, запели девицы, а парни, дальше по течению стоявшие, в реку кинулись.

– Интересно, кто мой вытянет? – Мила на цыпочки встала, чтобы разглядеть веселившихся в воде молодцев. – Только бы не Егор!

– Точно, хоть бы не он! – простонала Олена. – Никто не хочет быть Егоркиной невестой.

Веле все равно было, кому ее венок достанется, она давно его из виду потеряла. Глупости все это, разве можно любовь сердечную так найти? Вот с Веславом они с детства знали, что поженятся, и как только дали добро старшие, так и стали жить вместе. Жаль, что недолго.

Девицы к кострам ушли, чтобы посмотреть, кто чей венок поймал, а Вела отстала от подруг, не хотелось ей веселиться. Остановилась она, скрытая высокой травой, и с воды глаз не сводила. В небе звезды зажглись, тонкий серп месяца отражался в реке, со всех сторон густой туман наползал. Поежилась Вела, обняла себя руками, как вдруг увидела в камышах уже знакомое хитрое лицо. Поднял парень венок, и узнала она ленту, которую собственными руками узелками завязывала.

– Ты!.. – выдохнула Вела.

Ничего не ответил ей незнакомец, надел венок на голову, поклонился и скрылся в камышах.

Тревожно стало Веле, заметалась она, пожелала отобрать венок, но где уж там! Парня и след простыл.

Не попрощалась она с подругами, побежала в деревню, сама не зная, чего испугалась.

И чудилось ей, что по мокрой траве кто-то идет за нею, и трепетало сердце, и слезы на глазах наворачивались. В темноте Вела едва не заблудилась, но не останавливалась, потому что чувствовала: остановится – быть беде.

Заприметив крайние дома, расплакалась от облегчения и только тут поняла, что бежала босая. Израненные ноги болели, но Вела упрямо шла к дому, надеясь поскорее спрятаться от всех.

В темноте она взбежала на крыльцо, вошла в сени, торопливо зажгла свечу и прикрыла глаза, силясь выровнять дыхание.

– Чур, – пробормотала Вела. – Чур меня.

Она вошла в горницу, тяжело опустилась на лавку, положила дрожащие руки на стол и просидела так довольно долго, пока не стали мерзнуть ноги. Лишь тогда взяла Вела свечу и хотела было затопить печь, но вдруг увидела на полу странные пятна. Присев, провела она по ним пальцами и догадалась – земля.

– Принесла грязь домой, – прошептала она. – Придется завтра…

В дрожащем свете свечи усмотрела Вела, что грязные следы ведут дальше, туда, куда она еще не ходила. К ложнице.

Плохо ей стало, дурно, на лбу пот выступил, ладони покрылись испариной. Тишина в доме царила зловещая, и ни звука с улицы не доносилось, даже ветра слышно не было.

– Кто тут? – тихо спросила Вела. – Выходи!

Не откликнулся никто.

Может, старшие приходили проведать?

Вела медленно по следам пошла, стараясь на сырую землю не наступать. Руки тряслись так, что свеча подрагивала, но она не останавливалась, только крепче сжимала ее.

У рассохшейся двери замерла Вела, протянула уже руку, чтобы за ручку взяться, но привлек ее внимание лоскут ткани, на полу лежавший.

Красный. С вышивкой.

Она заголосила, выронила свечу. Не помня себя от ужаса, побежала Вела прочь от дома, в темноте наступая на острые камни. Крики ее разбудили соседей, старики выходили из домов с лучинами, что-то выкрикивали, но не слышала их Вела, бежала ко двору родителей.

– Вела! – Мать прямо перед ней дверь распахнула. – Вела, что случилось?!

Не могла она ответить, рыдала, на грудь матушке упала, обхватила ее руками и выла.

Батюшка соседей успокаивал, а матушка Велу у печи посадила и принялась слезы ладонями утирать.

– Что же ты, что? Обидел тебя кто-то?

– Веслав! – воскликнула Вела.

– Веслав? – Матушка нахмурилась. – Как…

– Был он дома у меня, чем хочешь поклянусь! – возопила Вела и лицо руками закрыла.

– Что же делается, не мог ведь он…

Осеклась матушка, языком цокнула, встала и отошла от дочери. А та слезами заливаться продолжала, щеки ногтями царапала, никак не могла забыть кусок ткани красной, которую своими руками расшивала.

– Говорили тебе, что сжечь его следовало, а ты! – прошипела матушка. – Никогда никого не слушаешь, никогда…

– Чего теперь причитать? – вмешался батюшка. – Может, выкопаем да огню предадим?

– Могилу осквернять? – ужаснулась матушка. – Совсем из ума выжил, старый?

Вела смотрела на них и никак в толк взять не могла, почему они такие спокойные.

– Мертвец ко мне ходит, а вы не удивляетесь даже? – Голос ее дрожал.

– А чему тут удивляться? – Матушка рукой махнула. – Деды часто про заложных покойников рассказывают, да только кто ж их слушает, да?

– Надобно вырыть Веслава, – настаивал батюшка. – Иначе не будет Веле покоя.

– Сейчас, что ли? Хоть крика петухов дай дождаться! – возмутилась матушка.

– Вы… – Вела не сумела совладать с голосом. – Вы что делать надумали?!

– Раз встает, сжечь полагается, – упрямо сказал батюшка. – И не гляди на меня так, сама дура, что сразу в костер его кинуть не позволила.

– А я твердила, что не просто так он помер! Наверняка связался с силой нечистой, та его и сгубила! – горячо прошептала матушка.

– Да что вы говорите такое?! Веслав бы никогда…

– Молчи, молчи уже! – велел батюшка. – Наговорилась уже. Полезай на печь и спи, а как петухи прокричат, пойдем выкапывать твоего ненаглядного.

Поворчали старшие да спать ушли, осталась Вела одна в горнице. И так ей тошно было, так погано на душе, не шла к ней Дрёма.

Все вспоминала Вела кусочек ткани, что на полу лежал, гадала: вдруг почудилось? Губы кусала, грязный край сарафана теребила, почти убедила себя, что надумала все, как вдруг услышала скрип отворившейся двери.

Темнота на улице, хоть глаз выколи, месяц медленно к лесу клонится, тишина стоит мертвая, на пороге нет никого, но дверь распахнута настежь.

Шаги раздались. Тяжелые, шаркающие. Скрипнула ступень крыльца.

– Чур меня, – прошептала Вела, медленно от печи отползая. – Чур!

Ступень под весом гостя невидимого прогнулась, в горницу ворвался ветер. Вела вскочила было, но что-то с силой ее в спину ударило, да так, что не устояла она на ногах. Никого рядом не оказалось, но чувствовала она присутствие чего-то дурного и злобного.

– Батюшка! – выкрикнула Вела. – Батюшка!

Не откликнулся никто. А сила нечистая бесноваться продолжала: раскачивались табуреты, подпрыгивали лавки, трепетали края скатерки. Вела обхватила себя руками, прижалась спиной к стене.

Вдруг руки невидимые ее головы коснулись, потянули за косу. Вскрикнула Вела от боли, вырваться попыталась, отмахнуться, но дух нечистый расхохотался вдруг, пролетел мимо, обдав ее лицо горячим ветром, выбил ставни – и затихло все.

Так и сидела Вела на полу до первых петухов, пока старшие не проснулись. А как увидали дверь распахнутую да ставни выбитые, принялись причитать.

– Это что ж за напасть такая?! – вопила матушка. – Кого ты в наш дом привела?!

– Сама связалась с нечистью, поди! – вторил ей батюшка. – Как и муженек ее проклятый!

Ничего не отвечала Вела, смотрела на улицу через дверь открытую и ничего перед собой не видела. Такой ужас сковал ее, что ни встать, ни слова молвить она не могла.

– Поднимайся!

Дернул батюшка ее за руку, встать заставил. Схватил за подбородок, повернул к себе и вперился в нее глазами, от злости потемневшими.

– С кем дружбу твой Веслав водил?

– Ни с кем, – едва слышно ответила Вела.

– Врунья!

Хотел батюшка ударить ее, да матушка не позволила: встала меж ними и руки в бока уперла.

– Будет орать, старый! Лопату бери, и в лес пошли, коль не хочешь, чтобы соседи нас заприметили! Хороши же мы будем! А сплетни какие поползут! А ты, – матушка к Веле повернулась, – надевай мои сапоги!

Вела послушалась, ни слова против не сказала, перевязала косу, пока батюшка за лопатой ходил, и покорно в лес за ними последовала.

Такого страху она за ночь натерпелась, так испугалась, что нутро замерзло. Руки дрожали, ноги не слушались, но упрямо ступала Вела вперед. Только в лесу в себя пришла, когда холмик увидела нетронутый.

– Не вставал он, – тихо промолвила она. – Могилка-то не разрытая.

– Цыц! – Батюшка лопату в землю воткнул. – Молчи, девка, не гавкай под руку!

Раскопал он могилу, веток в нее сухих набросал, матушка услужливо ему огниво подала. Не смотрела Вела на то, как огонь занимался, сил не нашлось. Стояла в стороне, теребила косу, а в голове одна мысль билась: не мог, не мог Веслав так пугать ее! Любил ведь, зачем ему возвращаться, за что мстить?

Долго костер горел, пахло скверно, наверняка все соседи дым видели, но что тут поделаешь? Когда батюшка огонь стал землей забрасывать, ушла Вела, оставила старших, и чем дальше отходила от них, тем быстрее бежала.

Мелькали деревья вокруг, крапива ноги обжигала. Как коза она через кусты перепрыгивала, от ветвей, низко висящих, отмахивалась. Сердце так сильно колотилось, точно кто-то в барабан бил: бум! бум! бум!

Сама не поняла Вела, как к реке вышла. Никого не было вокруг, птицы пели, туман густой по земле стелился. Приблизилась она к воде, долго смотрела на поток резвый, уже шагнуть решилась, как вдруг кто-то шепнул ей в самое ухо:

– Утопиться собираешься?

Вздрогнула Вела, обернулась, а в нескольких шагах позади нее черноглазый незнакомец стоит!

– Ты что здесь делаешь? – испуганно спросила она.

– А ты?

– В твои игры я играть не буду! Иди куда шел!

– И дать тебе спокойно в бурной речке искупаться? – Он голову к плечу склонил и прищурился. – Думается мне, старшие твои скучать будут.

– Не будет никто скучать. – Слова горечью на языке отозвались.

– А я как же?

Подошел он ближе, вынырнул из туманного марева, и увидела Вела, что в руках у него венок.

– Наденешь?

Коснулась она цветов белых, а на них роса, будто юноша только-только сорвал их. Но ленту свою она узнала, как и каждый узелок заговоренный.

Склонил незнакомец голову, надела, не торопясь, Вела на него венок. Окружил их туман, спрятал от всего белого света. Вставало солнце, шумела река, и все страхи ночные показались ей глупой выдумкой.

– Красив я? – лукаво прищурившись, спросил парень.

– Красив, – ответила Вела. – Вот только имени своего ты мне так и не сказал.

– А какое тебе любо?

– Зачем играешь со мной? – Она головой покачала. – Чудак ты.

– Мое имя спрашиваешь, а свое называть не торопишься.

Улыбнулся парень, и лицо его преобразилось. Прежде казался он Веле смурным, угрюмым, а теперь она глаз от него отвести не могла.

– Вела.

– Вела… – повторил он.

– Ну, а ты?

– Называй меня так, как тебе нравится.

Рассердилась Вела, ногой топнула, развернулась и прочь пошла. Вот межеумок! Все в свои игры играет!

– Постой, постой!

Схватил он ее за руку, заставил остановиться. Заглянул в глаза, улыбнулся робко и прошептал:

– Некрас.

Удивилась Вела, но ничего не сказала.

– Помышляла моя матушка, что из меня ничего путного не получится. – Некрас плечами пожал. – Как думаешь, получилось?

– Откуда мне знать? – пробормотала Вела.

– Сама твердишь, что красив я, а теперь от слов своих отказываешься?

– Не отказываюсь!

– Выходит, люб я тебе?

Зарделись щеки, отвернулась Вела, чтобы смущение скрыть. Стыд какой!

– Вдова я, – бросила она.

– Такая молодая, а уже вдова? – Некрас хмыкнул. – Что сгубило мужа твоего?

– Хворь.

– Зачах, выходит? Жаль мне, Вела. Ты там не плачешь?

Она слезы ладонями вытерла, головой замотала, а Некрас уже перед ней стоит, в лицо заглядывает.

– Слезы твои мертвецу покоя не дают, так ведь. Плачешь, плачешь… Он же и вернуться может, если звать его станешь.

Вздрогнула Вела, попятилась, а Некрас знай себе глядит на нее и щурится.

– Чего испугалась? Об этом все ведают.

– Все, да не все. Так откуда ты здесь взялся?

– Ты уже спрашивала, – с укоризной произнес он.

– А ты глупость ответил.

Пожал плечами Некрас, спрятал руки за спину, в небо посмотрел и предложил вдруг:

– А пойдем со мной.

– Куда? – Вела насторожилась.

– Куда захочешь! – Он рассмеялся. – Куда скажешь, туда и отведу.

– Глупый ты и несерьезный. – Вела устало провела рукой по лицу. – Домой мне пора.

– Провожу.

– Не нужно.

– Тогда давай ночью на звезды поглядим? Хочешь? – Некрас сделал было шаг к ней, но передумал и остановился.

Задумалась Вела: как боязно ей ночь в одиночестве провести! Кто знает, что еще случиться может.

– Хорошо, – неуверенно согласилась она.

– Тогда жди меня, Вела. – Отступил Некрас в туман и почти сразу исчез в нем. – Я приду.

Слова последние словно эхо прозвучали, холодок по спине Велы пробежал. Обхватила она себя руками и быстро в сторону деревни пошла. Не успела и десятка шагов сделать, как исчез туман. Вставало солнце, согревало землю, проснулись соседи, суетились во дворах. Кое-кто на Велу косился, но она делала вид, что не замечала этого.

Со страхом в сердце она к дому своему приблизилась, заглянула в дверь распахнутую, но пуста оказалась горница, лишь свеча потухшая на полу лежала. И никакого красного лоскута рядом с ней не было.

До заката Вела дом в порядок приводила, выметала горницу, стирала белье, а после в баньку сходила. Распарилась, разомлела, на улицу вышла раскрасневшаяся, с волосами распущенными и увидала на крылечке Некраса. Тот сидел на ступеньке и смотрел на нее. Заметила Вела, что венок он так и не снял.

– И давно ты сидишь тут?

– Только-только подошел. – Встал Некрас, потянулся. – Говорил же, что приду, а ты меня не ждала будто.

– Откуда узнал, где я живу?

– Так спросил.

– У кого?

Ухмыльнулся Некрас, да странно так.

– У соседей.

– Спят все уже. Признавайся…

– Проследил за тобой, – признался Некрас. – Удивить хотел.

– Удивил, чего уж, – проворчала Вела. – Дай в дом пройти.

– А меня не пригласишь?

Вела в дверях замерла, задумалась. Негоже девке мужиков в дом водить: если увидит кто, сразу сплетничать начнут, все кости перемоют. Но и на пороге оставлять Некраса вроде как дурно.

– Входи.

Просиял Некрас, порог переступил и осмотрелся. Вела мимо него проскользнула, ушла в ложницу, принялась наскоро переодеваться. Не нравилось ей с чужим человеком под одной крышей находиться, но уже позвала, что тут поделаешь?

Надела Вела сарафан, заплела косу, вернулась в горницу и увидела, что Некрас чинно за столом сидит, самоваром любуется.

– Собралась? Пойдем, звезды вот-вот зажигаться начнут!

Схватил он ее за руку и вывел на улицу. Тишина повсюду, в соседних домах последние огоньки гасли, даже собаки не брехали. Некрас уверенно вперед шел, едва не подпрыгивая от нетерпения, а Вела все венок разглядывала. Чудно, а ни один цветок в нем не завял.

Вышли они в поле, темнота к тому времени сгустилась, лишь луна освещала землю. Некрас подвел Велу к стогу сена и сказал:

– Ложись!

– Коль приставать будешь…

– Не буду. Разве похож я на того, кто девиц на сеновал водит, чтобы руки распускать?

Досада в его голосе послышалась, Вела вздохнула и легла на теплое сено. Некрас рядом прилег, но ее не касался.

Небо над ними было бескрайнее. Луна медленно свой путь продолжала, звездочки одна за другой зажигались, перемигивались. Вдалеке лес шумел, река ему вторила, птицы ночные носились друг за другом, кричали, где-то зверь выл.

– Красиво? – спросил Некрас.

– Красиво, – согласилась Вела.

– Звезды, знаешь, падают иногда, и тянется за ним хвост яркий. Как увидишь – сразу желание загадывай.

– И оно сбудется?

– Обязательно.

Усмехнулась Вела, но не произнесла ничего.

Когда-то с Веславом они тоже за звездами наблюдали, только не в поле, а в деревне. Забирались на крышу, когда все засыпали, и до утра сидели, бывало. Только вот с мужем ей уютно было, тепло, а Некраса она побаивалась. Хоть и выглядел он тщедушным, однако ж взгляд его цепкий пугал.

– Смотри, смотри! – Он схватил ее за руку и указал на небо. – Падает!

Восхитил Велу яркий всполох и падающая далекая точка, за которой тянулся яркий след. Отчего-то слезы на глазах навернулись, защемило сердце.

«Вот бы Веслава увидеть, – подумала она, – в последний раз, чтобы попрощаться как следует».

Исчезла звезда, улетела в далекие дали. Только тогда заметила Вела, что Некрас продолжал сжимать ее ладонь.

– Люба ты мне, – сказал он вдруг. – Как встретил тебя в лесу, сразу понял, что сердце мое отныне тебе принадлежать будет.

– Глупости какие. – Вела руку убрала, подальше отодвинулась. – Знаешь меня три дня, а уже…

– А разве много нужно, чтоб полюбить кого-то?

Боком повернулся Некрас, света луны едва хватало, чтобы в темноте его разглядеть. Блестели глаза темные, улыбался он.

– Не знаешь ты меня совсем. – Вела поежилась.

– Так позволь узнать. О чем сердце твое болит? Какие думы ты думаешь?

– Не стану я отвечать.

– Жестоко упрекать меня в том, что я не знаю тебя, а потом на вопросы отвечать отказываться. И венок твой я поймал, и…

– Для этого позвал меня? – вспылила Вела. – Чтобы про любовь говорить? Помышляла я, что ты мне другом стать хочешь!

– Могу и другом быть, коль так велишь. – Некрас покорно кивнул. – Но ждать я умею, Вела. Сколько скажешь, столько и подожду.

– А если не полюблю я тебя?

Поднялся ветер, затрещали деревья в лесу. Некрас из стога выбрался, навис над Велой. Подумалось ей, что задушить он ее решил, но нет: подал ей руку.

– Коль не полюбишь, так тому и быть.

Вместе они к деревне вернулись, Некрас молчал всю дорогу, будто подменили его. Краем глаза Вела на него поглядывала, хоть и с трудом могла различить черты лица юного. Задумчив он был, все бормотал что-то себе под нос. И лишь у калитки молвил:

– Пора мне.

– Где же ты живешь все-таки? – полюбопытствовала Вела.

– Покажу однажды. – Он усмехнулся. – Обещаю.

Вела в дом вошла, обернулась, а Некраса уже как не бывало.

Через несколько дней прискакали в деревню люди незнакомые. Всё кружили они по улицам, в дома стучали, Вела у забора стояла, наблюдала за ними. Никого из них прежде ей видеть не доводилось.

«Зачастили что-то к нам чужаки», – подумала она.

Остановился возле ее калитки мужик, шапку в руках мял, никак разговор начать не решался.

– Говори уж, раз пришел, – потребовала Вела.

– Ты уж не серчай, хозяйка, но позови-ка мужа своего лучше.

– Нет у меня мужа, вдова я. Отвечай, что тебе нужно?

– Тут дело такое, – нехотя повел речь мужик, – из села нашего повозка уехала, давненько уже, Василий, сын его, дед и бабка. Должны они были сыр и мясо на ярмарке продать и вернуться, да только их как корова языком слизала. А ведь отправляли их в город всем миром, и денег дали, и карту. Привезти должны были вещи нужные, которых у нас не достать, но так и не дождались мы их.

– Поди, бросили они вас и уехали, – сказала Вела.

– Не замечали мы такого за их семьей. Василий мужик честный, чужого никогда не брал. Много лет уже торгуют они на ярмарках, всегда вовремя возвращались, а тут… Думаем, уж не беда ли с ними приключилась.

– Не было здесь никого, – сказала Вела. – Ни дедов, ни бабок. Да и дорога, ведущая в город, в стороне от нашей деревни.

– Всё объехали уже, всю округу, никто их не видел, будто телега просто сквозь землю провалилась.

– Может, разбойники?

– Да кто ж его знает… – призадумался мужик. – Ладно, будь здорова, хозяйка, коль увидишь кого незнакомого, отправь к нам, мы у деда Бажена гостить будем.

Ушел мужик, а Вела долго ему вслед смотрела, все гадала, что с людьми пропавшими могло статься.

Места здесь спокойные, но нет-нет, а случаются несчастья. То в болоте кто утопнет, то с пути собьется и в чаще заплутает. Но чтобы телега целая сгинула со свету…

– Наверняка разбойники, – заключила Вела.

Как завечерело, решила она из деревни сбежать и на могилку к Веславу сходить. Давно она там не бывала, боялась, но болело сердце, скучала она по нему, хоть и прошло со дня смерти внезапной много времени.

Ускользнула Вела, пока соседей во дворах не было, быстро нашла тропку знакомую, углубилась в лес и на бег сорвалась. Шептали деревья, шелестела трава под ногами, птицы летали в небе, искали ночной приют.

Могилка с виду совсем не изменилась, только травой покрываться начала. Встала Вела на колени, положила ладонь на теплый холмик и прошептала:

– Тяжело без тебя, любимый мой. Чуть рассудка не лишилась от горя, все чертовщина какая-то мне чудилась… Показалось даже, что приходил ты ко мне, представляешь? Но знала я, что не мог ты встать, ведь душа твоя чиста была.

Помолчала Вела, поохала, слезу уронила на подол.

– Захаживает ко мне юнец, ты только не серчай. Все в любви клянется, а я… Одиноко мне, Веслав, так одиноко! Помощи ждать не от кого, старшие обозлились на меня, видеть не хотят, чужая я стала в доме родном. Что же делать мне, а? Как поступить?

Ухнула где-то сова. Вела голову вскинула, прислушалась: ничего, лишь ветер листвой играет.

– Вела…

Вскочила она, руки к груди прижала, озираться принялась.

– Кто тут?!

– Вела…

Какой же знакомый голос!

– Веслав? – шепотом позвала она. – Веслав, это ты?

Вскрикнула птица, стая взмыла в небо, множество крыльев забилось, и в шуме этом услышала Вела снова, как кто-то зовет ее замогильным, холодным голосом:

– Вела…

Увидела она меж деревьев мелькнувшую красную косоворотку. Задрожали коленки, на глазах навернулись слезы. То тут, то там появлялся образ мужа мертвого, а Вела пятилась и пятилась до тех пор, пока спиной к стволу дерева не прижалась.

– Вела…

Обхватили ее руки холодные, заголосила она, забилась, вырвалась из цепких пальцев, побежала прочь. Ветви хлестали ее по лицу, на сарафан падали капли крови, но не замечала этого Вела, мчалась вперед, подворачивая ноги.

Чудом не сбившись с пути, она выскочила из леса, и сразу же поймали ее руки другие, теплые.

– Вела, Вела! Посмотри на меня! Что с тобой случилось?

Она спрятала лицо на его груди, расплакалась горько. Долго Некрас Велу успокаивал, все по спине гладил, по волосам, бормотал слова ласковые, лишь когда совсем стемнело, успокоилась она и сумела от него оторваться.

– Запачкала рубаху твою, – сквозь слезы проронила Вела.

На груди у него и впрямь разводы остались бурые: видно, рассекла одна из веток ей бровь. Отмахнулся Некрас, обхватил ладонями ее лицо и в глаза заглянул.

– Что напугало тебя?

– Не поверишь ты мне, – произнесла Вела.

– А ты попробуй рассказать все же.

– Муж мой в этом лесу похоронен, к нему я ходила, – нехотя призналась она. – И видела… Показалось мне, что стоит он за деревьями.

– Глупая, мертвеца испугалась? – Некрас вздохнул. – Не говорила тебе матушка, что бояться надобно живых, а не мертвых?

– Смеяться надо мной решил?

– Да где ж я смеюсь? – Некрас покачал головой. – Говорил я тебе, что плакать нельзя по покойникам, что плохо им там, когда живые слишком долго их не отпускают. Вот и мерещится тебе всякое. Пойдем, отведу тебя домой.

Вела кивнула, поплелась за ним, а сердце все никак не успокаивалось. Ладони вспотели, дрожали пальцы. Не могла она Веслава видеть, не могла! Сожгли ведь его на ее глазах!

У калитки замялась Вела, косу теребить принялась. Страшно ей было, ужасно страшно!

– Не останешься? – спросила она, когда Некрас уходить собрался.

– Приглашаешь? – удивился он.

– Пойдем, коль хочешь.

Вошли они в горницу, Вела свечи зажгла, подкинула дров в печь. Некрас на лавку сел, скромно руки на колени сложил.

– Поспишь на печи?

– Куда деваться, – с улыбкой ответил он. – Мешать не буду.

Вела с благодарностью ответ его приняла, ушла в ложницу, закрыла дверь. Покойно ей было: как-никак живой человек в доме.

Забралась она под одеяло и смежила веки, как вдруг почудилось ей снова, что зовет ее кто-то.

– Вела…

– Чур меня, – пробормотала она, крепко зажмурившись. – Уходи!

– Вела…

Услышала она тяжелые шаги, затем отворилась дверь. Кто-то к постели подошел, постоял рядом, а затем сел на краешек.

Задрожала Вела всем телом, в одеяло вцепилась. Гость невидимый ноги ее поглаживал, напевал что-то, а потом позвал нежно:

– Вела…

Не выдержала она, села резко, распахнула глаза и уяснила, что нет никого в ложнице, только ставни открыты.

Медленно встала Вела с постели, подошла к окну, а там, в лесу, огонек мерцает. То разгорается он, то исчезает почти. Поежилась она, схватилась за ручку и захлопнула ставни, а после заметила, что остался на ладони след черный. Вела потерла пятно и поняла, что зола это. Или пепел.

Как завороженная обернулась она и прижала руки ко рту, дабы крик сдержать.

От двери к постели цепочка черных следов вела. Человеческих.

Завопила Вела, выбежала из комнаты в горницу, с громким стуком упал Некрас с печи.

– Что? – выкрикнул он с перепугу. – Что случилось?!

– Приходил он! Снова приходил!

Обнял ее Некрас, баюкать принялся.

– Тише, тише, Вела. Пойдем посмотрим, что ты там увидала. Всех прогоню, кто бы они ни были.

Взял Некрас свечу, повел Велу в ложницу, и углядели они там следы. Не исчезли они, только побледнели.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Некрас. – Нечисть у тебя в доме завелась, Вела. Но ты не бойся, покуда я рядом, не тронет тебя никто.

– Как быть-то мне теперь? – тихо спросила она.

– Хочешь, буду каждую ночь приходить? Сторожить тебя буду, пока солнце не встанет.

– А спать когда?

– Так днем.

Вздохнула Вела. Знала она, что шутки с покойниками плохи, но никогда не думала, что ее любимый из Нави вернется, чтобы пугать ее.

– Ложись со мной, – предложила она. – И мне спокойнее, и ты поспать сможешь.

– Уверена? – с сомнением спросил Некрас.

Кивнула Вела, забралась под одеяло и к стене подвинулась. Некрас рядом лег, повернулся к ней и прошептал:

– Если увидишь что-то, разбуди меня.

Неловко ей было, но так она притомилась, что мигом уснула. Сон ей снился тревожный, пугающий. Душил ее кто-то руками огромными и хохотал, и от хохота этого мурашки бегали по коже.

Утром проснулась она уставшая, ни Некраса, ни следов нечисти не нашла в доме, совсем растерялась и весь день словно тень ходила. Наведались к ней Мила и Олена, но не открыла она им дверь, сказала, что захворала, и не соврала почти. Голова у Велы была тяжелая, горло саднило, будто она дымом надышалась. До самого заката слонялась по горнице, из угла в угол бродила, ныло сердце девичье.

Лишь заслышав стук в дверь, ожила она, кинулась отпирать и, увидев Некраса на пороге, бросилась ему на шею. Рассмеялся он, обнял ее, чмокнул в макушку.

– Заждалась ты меня, Вела?

– Плохо без тебя было! – выпалила она. – Места себе не находила!

– Теперь я с тобой, ничего не бойся.

До позднего часа они за столом вечер провели, обо всем на свете говорили. И так хорошо было Веле, так уютно. Все кошмары забывались, когда Некрас рядом сидел. И глаза его темные родными стали, и привычка голову к плечу склонять умиляла. Все чаще она его волос касалась, все реже одергивала руку, когда он сжимал ее в своих ладонях.

Ночами спал он подле нее, но, когда Вела просыпалась, Некраса уже не было в доме. Приходил он только затемно, где пропадал, она не спрашивала, а вскоре поняла, что живет от вечера к вечеру, лишь с ним рядом дышит полной грудью. Позабыло ее сердце Веслава, открылось оно чернобровому юноше, случайно встретившемуся ей на пути.

Некрас водил ее гулять, показывал цветы, что распускались только ночью, песни пел, звезды учил понимать. Она ему о своих горестях поведала, рассказала про мужа, рано ушедшего, про старших, что от нее отвернулись, а он все кивал, жалел ее. Дарил Веле Некрас украшения: то кольца серебряные, то бусы янтарные. Сперва не хотела принимать подарки, однако ж поверила, что он это от чистого сердца делает. Завела она шкатулочку и складывала туда украшения, дабы не потерять.

Подруги наведываться чаще стали, а Вела все чаще прогоняла их. В последний раз Олена не выдержала, всплеснула руками и сказала:

– Ты сама не своя, Вела! То как тень ходишь по улицам, то расцветаешь! Что сталось с тобой?

Не могла признаться Вела, что полюбила юношу едва знакомого, да еще и вскоре после смерти мужа. Стыдно ей было о своем счастье рассказывать.

– Придумываете вы всё, – ответила подругам Вела в тот день, – ничего в моей жизни не происходит.

Единственное, что омрачало дни ее, – это следы, что каждую ночь у постели появлялись. Сколько бы ни терла она их, не стирались они, а к утру пропадали. Окно тоже само собой открывалось, и видела она костерок вдали, но ночь за ночью продолжала запирать ставни, делая вид, что ничего не замечает.

По привычке Вела поджидала Некраса на крыльце, пила отвар с малиной, смотрела, как соседи заканчивают работу во дворах и уходят готовиться ко сну. Грела ее мысль о скорой встрече, щеки заливал румянец.

– Ждешь кого-то?

Некрас спрыгнул с крыши и отряхнул руки. Вела только головой покачала и в объятия его заключила.

– И когда ты туда забраться успел? – спросила она.

– Говорил же, летаю по небу. – Он рассмеялся. – Сегодня ночь особая, пойдем к реке?

– Пойдем! А что за ночь?

Не ответил он, потащил Велу за собой. По пути насвистывал мелодию незнакомую, то и дело обнимал Велу за талию, привлекал к себе. Она бы и рада ему поцелуй подарить, но Некрас почему-то отстранялся первым. Неужто до свадьбы терпеть придется?

Добрели они до берега, Некрас в камыше скрылся, а вышел оттуда уже с венком на голове. Рассмеялась Вела, пригладила его волосы черные и сказала:

– И как ты сохранил его?

– Тайна, – еле слышно произнес он. – Смотри, какая луна сегодня.

Вела повернулась к лесу, Некрас обнял ее сзади. Луна поднималась над черными верхушками деревьев, свет ее озарял все вокруг. И вдруг заметила Вела, что в траве цветы распускаться стали. Белые лепестки проклевывались и раскрывались, обласканные серебряными лучами, и было это настолько прекрасно, что слезы к глазам подступали.

– Сплету для тебя венок, – прошептал Некрас Веле на ухо.

Кинулся он собирать цветы, а она села у воды и наблюдала за ним. Краем глаза заметила Вела огонек, прищурилась и поняла, что горел он там, где они с Некрасом впервые встретились. Интересно ей стало, кто же жжет костер каждую ночь на одном месте, хотела она встать и пойти туда, но запыхавшийся Некрас преградил ей путь.

– Вела, – тихо сказал он, – примешь венок от меня?

– Приму, – ответила она.

Надел он венок ей на голову, склонился, Вела на цыпочки встала и подарила ему поцелуй.

Зашумела река пуще прежнего, взвыл ветер, руки Некраса, что обнимали Велу, стали нестерпимо горячими, а губы жглись, как цветы ядовитые.

– Люб я тебе? – спросил Некрас.

– Люб, – откликнулась Вела.

Утром проснулась она от шума. Вскочила, вытряхнула из волос траву, выбежала во двор и увидала, что на дороге мужики суетятся. Кричали они, руками размахивали.

– Что стряслось? – спросила Вела через забор.

– Нашли пропавших! – воскликнул мужик. – Сейчас в лес поедем, забрать их надо!

– Возьмите меня с собой! – взмолилась Вела. – Помогу, чем смогу!

Она наскоро собрала волосы, залезла в телегу, и та покатилась к лесу, подпрыгивая на ухабах. Неспокойно у Велы на сердце было, к богам взывала она, чтобы пропавшие путники целы были.

Как подъехали к месту, заприметили мужиков, что на лошадях добрались первыми. Бледные, даже позеленевшие, стояли они у деревьев и руками размахивали.

– Что это еще такое? – удивился дед, телегой правивший. – Ну-ка, пойдем разузнаем.

Вела первой к мужикам приблизилась, разглядела, что одного из них в кустах выворачивало. Ветер подул, и почувствовала она сладковатый запах гнили.

– Что случилось-то? – спросил дед.

– Там такое… – начал мужик, но не сдержался и рот руками закрыл, дабы сдержать то, что из него рвалось.

Пока мужики препирались, Вела мимо проскользнула. Чем дальше она в лес уходила, тем нестерпимее запах становился. Зажала она нос пальцами и путь продолжила, уже понимая, что ей увидеть предстоит.

На боку лежала телега, мешки были перевернуты. Над мешками с испорченным мясом вились мухи. Вела обошла их стороной и замерла, словно громом пораженная.

Лежали на земле четыре тела, обезображенные донельзя. Ровно лежали, словно кто-то специально их так уложил. Бабка, судя по платку на голове, дед, в серую рвань завернутый, рослый мужчина, а рядом с ним юнец.

Земля из-под ног Велы ушла, зазвенело в ушах. Сердце, казалось, в камень превратилось и ухнуло вниз.

Под спутанными черными лохмами рассмотрела она лицо знакомое, и пусть раздулось оно и почернело, пусть насекомые пировали в глазницах, узнала она Некраса!

Худо ей стало, живот скрутило. Не поверила Вела своим глазам, ближе к покойникам подошла, хоть и не чуяла силы в ногах.

Он, точно он!

– Убили! – заголосила она. – Убили!

Прибежали мужики, дед попытался увести Велу от мертвых, но та вцепилась в его плечи и закричала:

– Еще вчера он жив был! Клянусь матушкой! Кто же сотворить такое мог?!

– Тише, девочка, – пробормотал дед, неловко приобнимая ее. – Кто жив был?

– Некрас!

– Кого из них так звали? – обратился дед к мужикам.

– Никого, – ответил один из них. – Мужик Василий, деда Щукой прозвали, а мальца Душан.

– Нет! – завопила Вела. – Его зовут Некрас, я вчера…

– Будет, будет, дочка, – попытался успокоить ее дед. – Не могла ты его вчера видеть, они лежат тут не один день. Погляди, черви уже…

Заметалась Вела, из рук деда вырвалась, кинулась к мужикам, схватила одного из них за рукав и выкрикнула:

– Ну вы хоть мне поверьте! Видела я его вчера, не сойти мне с этого места, видела! И звали его иначе и…

– Не знаю, с кем ты вчера виделась, – неожиданно холодно сказал мужик, – а дед прав, покойники эти давно тут, уже и гнить начали.

Зашатало Велу, схватилась она за голову. Понимала, что правы мужики, что не мог Некрас так быстро в это превратиться, но…

– Знал я Душана. Совсем молодой. Кто ж их так…

– Василий славный мужик был, жаль-то как…

Попятилась Вела, голову сдавило так, точно кто-то кольцо раскаленное надел на нее.

Или венок.

Споткнулась она, упала на спину и увидела прямо над собой толстую ветку. Ту самую, на которой Некрас сидел, когда они впервые встретились.

– Да что же это, – прошептала Вела. – Да как же…

Там, у реки, они прошлую ночь провели, и если настоящий Некрас все это время мертв был, то кто же к ней приходил?!

Бежала Вела домой, не чувствуя под собой ног. Не плакала, страх слезы выжег. Ворвалась она во двор, заперла калитку, вихрем поднялась на крыльцо и закрылась в доме. Все ставни проверила, схватила пучок полыни, что под потолком сушился, и принялась ее по углам раскладывать.

– Чур, чур меня, – бормотала Вела. – Чур!

Не знала она, что еще сделать, стала расхаживать из угла в угол. Руки похолодели, кровь будто ледяной речной водой оборотилась.

– Нечистый, нечистый, – повторяла она. – Нечистый дух…

Решила Вела от подарков Некраса избавиться, кинулась к шкатулке, а открыв ее, обомлела: не было в ней ни серебра, ни янтаря – одни черепки и комочки навоза.

Село солнце, тишина расползлась по улице. Вела у печи сидела, сжимала в руках серп. Ни о чем думать не могла, смотрела на дверь и ждала, когда нечисть снова на ее пороге появится.

Сперва услышала она стук над головой. Казалось Веле, что кто-то по крыше похаживает. Не таился гость ночной, не боялся ничего – то в одну сторону пройдет, то в другую. Потом спрыгнул он на крыльцо, и почудилось Веле, что по доскам козел ходит: не человеческие это шаги были, а цокот копыт.

– Вела…

Вздрогнула она, крепче серп сжала.

Медленно открылись ставни, сперва на одном окошке, затем на втором. Копыта продолжали стучать по крыльцу.

– Вела…

Замерло все внутри у Велы, принялась она к духам рода взывать. Страшно ей было как никогда в жизни.

– Чего прячешься? – шепнул он ей в самое ухо.

Вскрикнула Вела, вскочила, серп на Некраса наставила. А он стоял, по обыкновению голову к плечу склонил и улыбался от уха до уха.

– Почему ты так напугана, ласочка? – вкрадчиво спросил он. – Не рада видеть меня?

– Уходи! – велела Вела. – Иначе…

– Что? Ты ведь сама меня в дом пригласила, помнишь? – Он шаг к ней сделал. – Неужели любовь твоя прошла уже?

– Кто ты?!

– Я? – притворно удивился он. – Некрас, любимый твой.

– Врешь!

– Разве хорошо так возлюбленного встречать, Вела?

– А разве можно любить покойника?!

Расхохотался Некрас, и увидала Вела, что тень за его спиной уродливая да с рогами!

– Оставь меня! Уходи! – выкрикнула она.

– Как же я уйду, если мы навек теперь связаны? – Некрас венок на голове поправил. – Сказала ты, что люб я тебе. Так пойдем со мной.

– Куда?

Вела попыталась дверь отворить, но не поддалась та, будто заколотили ее.

– По небу летать, ласочка. Ведь не врал я тебе, правду открыл, а ты слушать не хотела.

– Что за тварь ты нечистая?! Не подходи ко мне!

Обожгло лоб, схватилась Вела за голову и почувствовала, что на ней венок невесть откуда взялся. Попыталась она его снять, да не тут-то было.

– Не говорила тебе матушка, что плакать по покойникам нельзя? – Некрас продолжал улыбаться. – Услышал я, как ты рыдаешь, вот и явился. Сама меня позвала, а теперь прогоняешь? Нельзя так, Вела.

– Не тебя я звала! – возразила она.

– Веслав твой тоже приходил, да только пугал тебя больше. Пытался ведь показать тебе, где искать покойника надо, у которого я личину забрал, а ты не видела ничего. Виноват ли я, что ты такая наивная?

– Приходил? – удивленно повторила Вела.

– Защитить тебя хотел твой ненаглядный, все по дому бродил, следы оставлял, огненной искрой в лесу светился, а ты… – Некрас руками развел. – Полюбила другого и ничего не заметила.

– Не люблю я тебя! – зло бросила Вела. – Нечисть ты проклятая, нет тебе места на этой земле!

– Хватит, Вела.

Появился он за ее спиной, обхватили Велу руки горячие. Закричала она, принялась извиваться, от тлеющей одежды дым подниматься начал.

– Отдала ты мне сердце, Вела, – шептал Некрас ей на ухо, – и теперь никуда от меня не денешься. Как только заговорила со мной, так и пропала, бедненькая.

Развернул он ее к себе, и разглядела Вела, что голову его рога венчают. Глаза стали козлиными, желтыми, по полу застучали копыта.

– Черт… – выдохнула она.

– Люб я тебе, Вела?

Завопила она, но поздно было: закружил ее вихрь огненный, и пропали они.

Поговаривали потом старики, что в ночь, когда пропала Вела, видели они в небе звезду яркую, летела она по небу, оставляя за собой пламенный след.

Мальвина Гайворонская. Кормилица

Давным-давно, когда грань между богом и зверем была тоньше, граница миров – проходима, а нравы – проще, одна молодая охотница готовилась стать во главе стаи…

Мчится охота, и я мчусь вместе с ней. Звонкий лай загонщиков все ближе, запах страха добычи – четче. Большая часть стаи отстала и выдохлась, но не я. Мои лапы сильны, мое тело – пружина, мое дыхание – ритм. Справа мелькают черные спины – свита Матери-Охотницы бежит подле своей госпожи. Прыгнет ли она сегодня первой? Зверь в разы больше и сильнее привычного, и глава стаи медлит: она уже в тех летах, когда начинаешь бояться промаха. По Закону, чтобы твое место заняла более молодая и сильная, одной ошибки мало, но после нее это станет лишь вопросом времени. Власть великой пошатнется.

Мать медлит, рассчитывает момент, и я не выдерживаю. Прыгаю первой, впиваясь зубами в горло огромного зверя, перегрызая артерии, расцарапывая лапами брюхо. Зверь хрипит, пытается поддеть меня и рогами, и шипованным хвостом, но я проворнее. Бьется. Наконец с хрипом валится на землю. Я стою на нем, моя морда в крови. Низко кланяюсь Матери-Охотнице. Твоя лучшая дочь сегодня была первой. Честь твоей крови, Мать.

Она раскатисто лает, смеясь. Свита склоняется в почтении, давая Матери пройти и разделить добычу. Отставшие охотницы догоняют нас. Мы раздираем мясо прямо на месте, ведь дотащить такую тушу до стаи не сможем. Мне достается самый большой кусок и одобрительное урчание матери. Ее кровь самая сильная. Она – глава.

Стая пирует – добыча хороша. Говорят, зверь долго ходил в богах у презренных с той стороны Леса, и это делает плоть вкуснее вдвойне. Магия его крови успела пропитаться надеждами и отчаянием дикарей, и терпкий привкус их желаний пьянит. Зачем этот дурак вообще вернулся обратно, во владения Настоящих? Неужто поверил в свою мощь так же, как молящиеся ему люди? Счел себя всесильным, непобедимым? Только не на наших землях. Здесь ты либо в стае, либо добыча.

Первыми по Закону пируют Мать, ее свита и лучшие охотницы. Я всегда в их числе. Прочие самки гордо лежат, мерно помахивая хвостами и ни о чем не волнуясь, – хватит на всех. А вот детеныши и самцы, их растящие, допускаются последними. Смотрят с тайной надеждой: перепадет ли что-то достойное со стола Матери, или только объедки да потроха достанутся им и от столь мощного зверя? По привычке выискиваю взглядом Светлого. Жмется среди прочих самцов, чуть прихрамывает на одну лапу. Видать, опять побили свои же. Казалось бы, самцам и так в иерархии ниже падать некуда, но нет. Шерсть у Светлого чудо как хороша – дивная, густая, нежная, палевого оттенка, слишком редкого в наших краях. Все охотницы хотели волчат с такой шерстью, и ему часто перепадали хорошие куски. Вот только он слишком слаб и так ни разу ни одной и не смог сгодиться. Незавидная участь.

Вгрызаюсь в лучший кусок, отданный Матерью. Уже наелась, но как приятно жевать через силу, пока слабаки смотрят голодным взором. Так вкуснее. Ловлю встречный взгляд Светлого, тоскливый и полный боли. Когда ты ел последний раз? Давненько охотницы не пытались зачать от тебя, а другие самцы к мясу не пускают. Ненавидят выскочек. Может быть, голод заставит постараться получше?

Беру остатки – хватило бы еще на троих – и легко, словно мясо и не весит ничего, бросаю к лапам Светлого. Смотрит долго. Ишь ты, еще и раздумываешь? Но склоняется, принимая подарок. Стая видит, кто сегодня решил попытать счастья. Мать вновь заходится смехом – ее кровь, конечно, сильна, но с бесплодностью Светлого уже все смирились. Благосклонно машет хвостом – пытайся, глупышка. Не будет такой шерсти в нашей стае, но ты попытайся. Ошибки молодым полезны.

Поднимаю кусок и уношу в сторону своего логова. Светлый плетется следом, еле слышно ступая по сухой траве. Был бы самкой – цены бы не было в разведчиках, но не повезло. Уродился поджарым, красивым и бесполезным самцом.

Бросаю мясо вглубь пещеры, пускаю его первым и захожу сама. Пусть поест для начала. Силы ему понадобятся. Ложусь на пол и внимательно наблюдаю за ним. Не спешит, не хватает жадно куски, как другие самцы. Хочет подражать благородным охотницам? Забавный.

Уж не знаю, что послужило тому причиной – угощение ли в виде небывало пропитанной магией Леса добычи, удача ли, что улыбалась мне в тот день, но у Светлого получилось. Щенки. Пятеро лопоухих волчат, все как на подбор с его роскошной шерстью и моими мощными лапами. Четыре девчонки – ох, и красива же будет моя свита, когда я стану Матерью-Охотницей! – и один самец. Бесполезный, конечно, но в нем моя кровь. Авось будет поудачливей горе-папаши и многим в стае подарит свою чудесную шерсть. Светлый почти не покидает пещеру, постоянно вылизывая, воспитывая и научая малышей, да и сама я отлучаюсь только на охоту: они еще слишком малы, чтобы бежать со всеми. Как же сладко было дать знать о детях Матери-Охотнице. Твоя кровь вновь сильнее. Я принесла самых красивых щенков.

Бесполезный оказался наиболее глупым из помета – самец, что с него взять. Ни мозгов, ни чувства самосохранения. Умудрился ночью сбежать из пещеры, пока я, наевшись, давала Светлому ловить на мне блох. Напал на мелкую змею и попытался ее сожрать. А та, не будь дурой, цапнула его перед смертью, да цапнула хорошо: место укуса мгновенно распухло и посинело. Нашли щенка мы не сразу – по сиплому, еле слышному дыханию. Светлый заскулил – прикипел к помету. Сердце отца не обманешь, природа такая у них – любить всех своих детей. Матерям с этим проще: все, что могла, я им уже дала, остальное – отцовская забота. А Светлый не уследил. Воет.

Смотрю на маленький комок шерсти в его лапах. Вылизывает. Сестры подошли своей смешной детской походкой, в недоумении тыкаются мордочками в брата. Не понимают, почему он, вопреки обыкновению, не бежит за ними. Во мне закипает какая-то странная, необъяснимая ярость. Да, конечно, это самец, бесполезный, ненужный, но он моей крови, а моя кровь сильна. Моя кровь не умрет по глупости, из-за змеи.

Быстро ухожу и так же быстро возвращаюсь с добычей. Этот зверь магическим никогда не был и из Леса не выходил, никакой силой детей и мужа не напитает, но хотя бы прокормит, пока меня нет. Светлый смотрит непонимающе. Не верит. Низко рычу, впервые в жизни говоря с ним. Есть цветы, которые лечат любой яд. Я принесу такой Бесполезному, тот оклемается, и все будет хорошо. Хватит выть. Береги детей.

Он кивает, ошарашенно. Шутка ли – охотница, лучшая из дочерей Матери, снизошла до общения с самцом, пусть и зачавшим с ней. Вновь смотрит долго и вдруг подает голос:

– Легкого пути тебе, Кормилица. Иди с моей удачей.

Самки не знают примет, а вот жизнь самцов ими буквально кишит. И вправду, если ты никогда не уверен в завтрашнем дне, полностью зависим от расположения другого и не творишь свою судьбу собственными лапами, а лишь плетешься в чужом хвосте – легко в таком случае слепо уповать на чудо. Презренные дикари с другой стороны Леса, молящиеся на нас, Настоящих, как на богов, все как один чтят приметы, и наши самцы не лучше их. Но я молча киваю. Светлый дает мне единственное, что может, – свою удачу. Он в нее верит. Красивый у него голос, кстати. Надо будет послушать еще, когда вернусь.

Лизнула каждого из детенышей, нежно дала лапой по носу Светлому и в три прыжка скрылась в ночи. Время не ждет. Пора наполнить ночь кровью.

Цветы растут с другой стороны земель стаи. Об их свойствах знают все, а посему суются сюда лишь глупые да отчаянные: нет лучшего места для западни, чем водопой или всеисцеляющий цветок. Говорят, сейчас тут поселился какой-то котяра. Стая не любит котов: те не почитают своих самок. И я тоже сейчас их не люблю: мне нужен цветок, а этот толстый, зажравшийся горе-охотничек, отвыкший от погонь, преграждает дорогу. Он раза в три крупнее меня: сказываются годы хорошей кормежки, но я не привыкла отступать. Я – кровь Матери-Охотницы, лучшей из стаи. Не проиграю.

Он поет, и я с тихой ненавистью зажимаю уши: коты могут замурчать тебя, свести с ума, лишить воли, и ты сам, покорный, пойдешь им в пасть. Слушать его нельзя. Я вою. Вою громко и неистово, стараясь заглушить его голос, и быстро прыгаю. Дыхание не сбивается, но мощные лапы рассекают лишь воздух и траву: кот успел увернуться. Прыгаю снова, продолжая выть. Вновь мимо. Такой огромный, но быстрый. Непривычно. Кровь бурлит, вспоминаю мягкий комок боли со светлой шерстью и глаза его отца. В моей стае будут его волчата. Я прыгаю снова.

Мы с котом словно играем в догонялки, и кажется, что я для него скорее мышь, чем угроза. Мое отчаянье его забавляет. Стальные когти все чаще проходят в опасной близости от моего горла. Мокрый мох на камнях скользит, лапы разъезжаются, и я падаю навзничь. Кот нависает надо мной. Мурчать перестал уже давно: видать, смирился, что добровольно в пасть не сунусь. Ухмыляется, как это умеют только коты. Говорит, растягивая слова, но я не разбираю его речь. Потом понимаю: он пытается лепетать со мной – со мной! лучшей дочерью Матери-Охотницы! – по-людски. Рычу в ответ, лихорадочно ища выход. Мягко обхватывает лапой мою шею, выпуская стальные когти и прижимая их к горлу. Говорит уже на нашем языке:

– Я, красавица, спрашиваю: за каким делом ты к моим цветам полезла?

Речь – удел слабого, но коты ее любят. Тяну время:

– Щенку.

– О-о-о-о, – он мерзко хихикает. – Какая ответственная мамаша. А давай знаешь как? Я тебя пощажу, и будешь носить моих котят. Забавная будет женушка-волчица! Таких еще ни у кого не было…

Шерсть встает дыбом от одной мысли. Вспоминаю щенков, как они во время игр изворачиваются из хватки отца, и внезапно, словно удача Светлого и правда помогает моей, повторяю маневр и отбрасываю кота от себя. Не даю опомниться, прыгаю ему на грудь и впиваюсь в горло. Противник замирает и тихо хрипит:

– Бери что хочешь, только отпусти…

Нет веры котам. Хочу сомкнуть челюсти, но он молит снова:

– Буду твоим верным псом, клянусь Луной и Лесом! Только пощади.

Веры котам нет, но клятвам – есть. Луна и Лес не прощают солгавших их именем, и плата будет в разы страшнее, чем простая месть волчицы. Я разжимаю зубы. Велю сорвать мне цветок и трусцой бегу обратно, к логову. Он – следом, по вершинам деревьев, и лишь несколько не примялись под его весом. Отъелся на бедных путниках котище. Ничего, со мной сгонишь жирок.

Упиваюсь гордостью. Мать-Охотница будет польщена: ее кровь победила кота и заставила того ходить в моих служках. Сильная кровь.

У тропки в свою пещеру принюхиваюсь и чувствую странное. Посторонние нотки, каких тут никогда не было. Мерзкий запах котяры почти забивает их, и я не могу разобрать четко. Пахнет бедой и ужасом. Я ускоряюсь, переходя на столь непривычный вне охоты бег. Что-то случилось. Что-то, чего быть не могло.

Логово разорено. У входа – обглоданная чужими, взрослыми челюстями добыча, которую я принесла щенкам. Вхожу внутрь, кот жмется у стен. Я полагала, что знаю о ярости и злости все, но ошибалась. Впервые испытываю их по-настоящему.

Пещера тиха. Внутри – непривычно недвижимые комочки шерсти: не прыгают, не лают, не бегут встречать. Бесполезный среди них. Что ж, мой сын и вправду умер не от яда. Не сдерживаясь, наклоняюсь и лижу малыша. Прости. Я пыталась спасти тебя от одной смерти, но пришла другая. В глубине пещеры замечаю слабое шевеление. Это уже не щенок. Подхожу ближе.

Узнать Светлого практически невозможно. Кто бы ни сделал с ним такое, это явно был чужак, никогда не слышавший о Законе: стая не издевается ради боли. Зря ты все-таки передал свою удачу мне, очень зря. Оставили умирать самым позорным образом. Узнаю его только по глазам: ни у кого больше не видала таких глаз. Жаль, что редко обращала на них внимание, играя с мягкой шерстью… Он хрипит. Я не понимаю, наклоняюсь ближе, но вездесущий котяра, прикрыв лапой нос, оказывается быстрее. Внимательно слушает, поворачивает ко мне голову и с сомнением произносит:

– Говорит, Мать разозлилась. Хотела, чтобы лишь у нее были щенки с красивой шерстью.

Безумие. Этого быть не могло. Наклоняюсь к Светлому, тихо рычу. С тобой-то так за что? Без тебя у нее нужных щенков не будет. Хрипит в ответ, и теперь кот не нужен, чтобы разобрать. Пусть хочет сколько влезет. Я к ней не пошел. Сказал, что ты – моя стая.

Закрываю глаза. О, гнева сейчас во мне в разы больше, чем крови Матери. Говорю последнее, что он услышит:

– Ты уйдешь к детям достойно. И я за вас расплачусь сполна.

Благодарно лижет мне лапу, подставляет горло и ждет. Я впиваюсь, перегрызая артерию и обрывая его жизнь. Он умирает, как и жил, – с немой благодарностью и верой. Он знает: я отомщу и за него, и за детей. Кот переминается с лапы на лапу и нервно машет хвостом:

– Дай угадаю, сейчас ты втянешь меня во что-то смертоубийственное, кровавое и опасное?

За всю жизнь я не слышала столько разговоров, сколько за сегодня. Он начинает утомлять, но в моем деле и вправду может оказаться полезен. Киваю, задумчиво глядя на мужа и детей. Кот расплывается в улыбке:

– Знаешь, ты все больше мне нравишься.

По Закону честь уйти в огне принадлежит только и исключительно Матери-Охотнице. Те, кого заберет огонь, побегут с Вечной Охотой по небу и будут охотиться на Луну. Но Мать нарушила Закон, и я позабочусь, чтобы ей такой почести не оказали. А вот они… они достойны. У Светлого не было ни шанса против охотниц. Он и дети были слишком слабыми в мире сильных. Он пытался защитить малышей и верность мне, хоть проще и разумнее было бы позволить Матери сделать, что она хотела, или же и вовсе сбежать из пещеры: его шаги слишком легки, чтоб отследить. Но он остался и принял бой. Поступок, достойный великого охотника.

Мы с котом стащили тела вглубь пещеры, служившей мне когда-то логовом. Светлый внизу, дети на нем. Укрыли их сухими листьями и, порыскав немного по округе, вышли к одному из вечногорящих кустов. Коты ненавидят огонь, так что выламывать ветку пришлось самой. Всю обратную дорогу он ныл, что глаза болят от света, и я внезапно поняла, как скучаю по спокойной молчаливости Светлого. Бойся, Мать. Твоя кровь будет не только во мне, но и на мне.

Подожгли костер. Дым повалил белый, чистый – верный знак того, что души их устремились к звездам и будут приняты там благосклонно. Но чтобы они могли бежать во главе Вечной Охоты, им нужны победы на земле. И я об этом позабочусь.

Мы с котом разглядываем следы, и внутри меня зреет смутное ощущение, что Закону не осталось места в Лесу. Убивать пятерых детенышей и слабого самца Мать пришла не одна, а со всей свитой. Никто не вступился за ее же потомство. Сама мысль тронуть кого-то из своих не ради милосердия и честной смерти была кощунством, но Мать легко преступила Закон. Я – лучшая из ее дочерей. Пора крови взять свое.

Кот остался доволен побоищем. Мать рычала, что ее слово – Закон и что она вправе его менять как пожелает. Что все лучшее должно принадлежать сильным. Что я сама дура, раз оставила четверых детей ради пятого. Что Светлый – дурак, раз не признал ее силу и счел верность мне важнее своей жизни. Что я – неблагодарный отродыш, ничем не лучше самца. Но несмотря на все крики, она так и не смогла найти нужный момент для атаки, а я, как всегда, смогла. Не стала перегрызать ей горло: такой смерти эта тварь не заслужила, – а просто свернула шею, как какой-то крысе.

Потом принялась за свиту. Кот оказался не так уж и плох и изрядно помог, когда трусливые охотницы – и их я когда-то считала отважными! – попытались напасть скопом, а не поодиночке, как полагается при поединке. Но я не трехмесячный волчонок. Я всегда бежала впереди вас.

Стая наивно сочла, что теперь я стану Матерью-Охотницей. Прогнала их. Пусть ищут себе новый Закон, раз не смогли жить по моему. Не хочу больше оставаться в Лесу и легко выхожу из него в людской мир. Сажусь на берег реки, в которой отражаются не столь яркие, как в Лесу, звезды. Муж и дети достойно отомщены и займут полагающееся им место в Великой Охоте. Матери больше нет. Я – жива, но что-то во мне мертво.

Что теперь делать? К своей стае я точно не вернусь. Власть в ней развращает, и Мать тому пример. Чего я хочу? В камыше зашуршало, и невольно в голову пришел другой вопрос: как теперь отделаться от этого навязчивого кота?

Что-то привлекает мое внимание. Вдоль берега плывет странная полость, свитая из сухой травы, – явно дело рук примитивных. А в ней – до боли знакомые звуки. Даю подплыть поближе, пастью осторожно вытягиваю на берег. В странной конструкции детеныши. Двое. Завидев волчью морду, зашлись плачем. Явно оказались здесь не по своей воле, и явно кто-то пытался спасти их из всех доступных слабому сил. Внимательно смотрю. Шерсть на головах того же цвета, что и у Светлого. И такие же глаза. И если оставить их тут, они умрут.

Смотрю на звезды. Они чужие, но там, среди них, бегут мои малыши. Там Бесполезный однажды вырастет в сильного и благородного самца, и на этот раз отец за ним присмотрит. А я, когда умру, приду в огромную стаю. Свою.

Но сейчас надо жить. Чтобы им там, наверху, было нескучно.

Меняю форму. Медленно, непривычно, впервые. Любой из Настоящих может выглядеть как примитивный – большого ума тут не надо. Склоняюсь над детенышами, и женское лицо, в отличие от огромной волчьей пасти, их не пугает. Кот тут как тут. Тоже быстро переметнулся в человека – по всему видно, не впервой – и вежливо интересуется:

– Что будем делать?

«А ведь теперь придется говорить, – с запозданием думаю я, – говорить много и часто. И вслух. Прощай, моя тихая жизнь». Но произношу только:

– Ты знаешь их язык?

– Конечно. Очень простой.

– Научишь меня. А пока скажи, что теперь они в стае Матери-Кормилицы и никто их не тронет. А кто тронет – поплатится.

– Они слишком маленькие, чтобы понять…

– Им и не надо. Пусть поймет мир.

Кот явно хочет поспорить, но сдерживает себя, видя мое лицо. Потом наклоняется к корзинке и, старательно уворачиваясь длинными усами от цепких маленьких ручонок, произносит:

– Теперь вы в стае Альмы.

Екатерина Шабнова. Секретный ингредиент

Для Келли Линк, которая научила меня магии для начинающих и которая никогда не прочитает этот рассказ

1. Тщательно проверьте место для приготовления пищи

Все ли на месте?

Кусок обсидиана, который Наоми собственноручно отколола от глыбы в парке, – есть.

Связка ключей от гаража с брелоком в виде зайцелопа[2] – присутствует.

Зажигалка из дальней заправки, куда она иногда заглядывала за углем и чтобы поболтать с кассиршей, – чуть левее, чем нужно.

Наоми вздохнула, опустилась на колени и легонько подвинула зажигалку. Склонила голову, прищурилась, схватила уголек и поправила форму пентаграммы.

Вот теперь идеально.

Не идеально идеально, как выразился бы паренек Макмилланов, который иногда помогал ей с садом, – Наоми не для того уехала подальше отовсюду, чтобы подавать пример. Чертить ей никогда особо не удавалось: не от отсутствия старания, а потому что Наоми предпочитала прислушиваться к своим ощущениям. И если они говорили ей что-то вроде «если нарисуешь точь-в-точь, то ничего не получится, потому что ты и сама не по линеечке построена», она предпочитала слушать. Она ведь смотрелась в зеркало – и не для того, чтобы с ним заговорить, а просто чтобы в очередной раз порадоваться тому, что можно влететь в джинсовый комбинезон, закрепить волосы бамбуковой палочкой для саженцев и не особо париться, что кто-то отчитает тебя за внешний вид.

Наоми поднялась, держась за стойку с инструментами, и закинула туда уголек. Бездумно отряхнула руки о джинсы, чертыхнулась – опять стирать – и прокашлялась.

Слова Древнего языка давались ей лучше, если послушать перед этим парочку классических композиций. Забавный эффект – с учетом того, как часто композиторам приписывали всякие не особо выгодные сделки в обмен на талант. Призыв царапал горло и сводил зубы, и Наоми задышала глубже, через нос. Сейчас она, может, и сама бы не отказалась от сделки за талант. Может, произношение бы улучшила.

Во рту появился знакомый уже пепельный привкус, который означал, что Наоми все сделала правильно. В глобальном смысле вещей, конечно, это был тот еще открытый вопрос: не каждый на месте Наоми решился бы такое провернуть. И нашла ведь время! Весной, когда дожди прибивают грязь к земле, солнце становится дружелюбнее, и все вокруг расцветает. В академии ее бы за такое исключили. Хорошо, что она в ее стенах никогда больше не появится. Даже за очень большие деньги.

Наоми вытолкнула из горла последний слог и опустила взгляд.

Что-то было не так.

Она подождала еще пару секунд, нахмурилась… а потом заметила на одной из полок бумажный стаканчик с кофе.

Точно же!

Наоми аккуратно поставила его в свободную ячейку пентаграммы, проследила за тем, как вспыхивают начерченные углем линии, и принялась ждать.

Наручные часы ей подарила миссис Бернштейн: она жила над собственным магазинчиком на Центральной улице, и у нее была знатная проблема с паразитами, от которой Наоми ее избавила. Не сразу, конечно, потому что договариваться пришлось с кучей самых разных призрачных вещей, но тишина, воцарившаяся в антикварной лавке, того стоила. Как и часы, с которыми Наоми теперь не расставалась: они не были антикварными, на циферблате красовался Человек-паук, а коричневый ремешок потерся совсем чуть-чуть. Но часы были дико удобными, и Наоми не могла представить, как обходилась без них прежде.

Стрелки бойко отсчитали десять минут, и Наоми вздохнула и потянулась. Клетчатая рубашка поползла вверх, и девушка поежилась: весна весной, но стоило, пожалуй, прогреть дом. А беспорядок уберет потом… или оставит до следующего раза. В назидание.

Наоми споткнулась о ступеньку на выходе в крошечный закуток со стиральной машиной и сушилкой, который соединял дом с гаражом, и чуть не впечаталась носом в стену. Давно пора было повесить здесь лампочку, но что-то ее постоянно отвлекало. Стоило сделать пометку в ежедневнике.

Толстенькая книжица нашлась в одном из подвесных шкафов на кухне: Наоми старалась хранить все свои и чужие мысли, полезные или нет, в одном месте. Ежедневник пестрел разноцветными стикерами, которые приходилось вклеивать, чтобы не потерять, салфетками из всех окрестных заведений (одна была из казино, которое свечкой высилось по ту сторону реки и было закрыто уже несколько десятилетий), ленточками и засушенными растениями. По почерку Наоми можно было проследить, как она изменилась за последние годы: в Эшвуд она приехала злой и уставшей, притащив с собой символичную грозу с градом. Она купила ежедневник в долларовом магазинчике на въезде, сразу после того, как целых десять минут стояла напротив полок с пластиковыми волшебными палочками и крыльями фей из проволоки и чьих-то старых колготок. Купила, забросила на пассажирское кресло машины, которую одолжили ей в Ведьмоведомстве, и забыла о нем на несколько дней. Она нашла его на поросшем бурьяном газоне: машина вернулась к своим хозяевам, но вещи Наоми забирать с собой не стала. Тогда-то Наоми и начала писать.

Ладно, не сразу. Может, после Осенней ярмарки, которая развернула свои шатры через месяц после ее прибытия, словно неофициальная вечеринка, которая просто совпала с древней эшвудской традицией.

Ярмарки были скучными – это Наоми поняла давно.

Переехав в Эшвуд, этот оплот белых заборчиков и бесконечных подъемов и спусков, она была уверена, что теперь ее жизнь войдет в нужное русло. Но после нескольких спокойных дней и тихих вечеров Наоми поняла, что ошиблась. В больших и шумных городах на тебя обращали куда меньше внимания, и вся эта хваленая глубинка никак не способствовала отшельническому саморазвитию. Как позже поняла Наоми – только на первый взгляд, но тогда она чувствовала себя если не всемогущей, то всезнающей, понявшей, как несправедлива жизнь, и пытающейся сбежать от этой жизни подальше. И нет, проблема была не в том, что от себя никому не удавалось сбежать. По крайней мере, не только в этом.

Знак при въезде в город – «Обрети себя в Эшвуде!» – стоило бы сжечь как подающий ложные надежды.

Сдружиться с соседями было легко – они сами стучали в двери и окна, улыбались и махали ладонями, указывая на принесенные гостинцы. Осыпали вопросами и предлагали помощь с любыми вещами: от починки крыши до организации барбекю. Наоми, конечно, ни разу не устраивала во дворе вечеринку, но даже это не помешало соседям проникнуться к ней странным уважением.

Глядя на развешанные по ее стенам ритуальные маски, на связки сухих трав в кухне и плотные шторы, они все наверняка вспоминали, чему их учили бабушки.

С ведьмами лучше дружить.

Не то чтобы Наоми была такой уж важной шишкой даже в штатском шабаше, пусть и смогла отдать голос за отмену уголовного наказания за оскорбление кошек – теоретически любая из них могла оказаться ведьмой, но не отрубать же за такое язык! Конечно, у нее была лицензия на превращение в земноводных, которой она даже периодически пользовалась. Хотя вряд ли соседи знали и об этом – тогда запеканки на ее крыльце появлялись бы куда как чаще.

Осенняя Эшвудская ярмарка сосредотачивалась на пирогах. На площади в центре города выстраивались белые столы, а после хозяйки соревновались в презентации, вкусовых качествах и первом впечатлении друг у дружки. Довольно однобокая традиция: сама Наоми участия в этом не принимала, ей всегда лучше удавались зелья для роста волос и укрепления ногтей. Но любопытство, как известно, убивает кошек, а любая из них может оказаться ведьмой.

Так Наоми и обнаружила себя среди рядов с выпечкой: по ярмарке ее вела Айлин Сарам, которая, казалось, знала почти все о любом присутствующем. Наоми поведали о том, что мальчишка Маккинонов уже в который раз получил выговор в школе, Перанские продали, наконец, свое проклятое пианино, а из соседнего города через пару недель приедет с внезапной проверкой санитарный инспектор. О последнем вроде как местным знать положено не было, но со всеми окрестными городами у эшвудцев была налажена связь, по которой исправно передавались полезные слухи, часто оказывающиеся правдой.

– Но вкуснее всего выходит у одного мистера из… издалека: приезжает сюда уже третий год, и, клянусь, мисс Наоми, чуть язык не проглотила, когда отсмеялась… Ну да сами увидите.

Они остановились у стола со слегка оранжевой – видимо, от количества стирок – скатертью.

На пироге у края красовался неумело выведенный глазурью единорог. Наоми показалось, что тот смотрит на нее с прищуром, словно разгадал ее самую главную тайну. А потом Айлин щебетнула:

– А вот и наш кулинарный гений!

Толпа взорвалась аплодисментами. Наоми подняла взгляд и замерла.

По ту сторону стола, в расшитом призывом поцеловать шефа фартуке стоял Ксафан.

Наоми крепко зажмурилась, снова открыла глаза, но рослая фигура демона, разжигающего на шабашах костры, не исчезла. Тогда она ущипнула себя, но и это не помогло.

(Демонами их называли скорее по привычке, чем по необходимости: никаких девяти кругов в их измерении не водилось. Да и сделок они – простите, великие музыканты и не менее великие художники – не заключали. Если только ради того, чтобы посмеяться.)

Ксафан возвышался над морем сладостей, как маяк у берегов обреченных земель. И сиял так же ярко.

Айлин хлопала его по плечу, мистер Берти, дворник при ратуше, смеялся, набивая карманы ватрушками, а Ксафан смущенно улыбался в ответ и словно бы пытался стать меньше, чем был на самом деле.

Взъерошенные темные крылья даже в свернутом состоянии ужасно этому мешали.

Наоми попыталась не сильно пялиться на печать поджигателя, золотом горевшую над Ксафановой головой, но потерпела поражение. Нужно было скорее разворачиваться и уходить, пока бедолага не заметил ее и не сгорел со стыда. Наоми представила, как демон замирает, завидев ее, как прижимает крылья к спине и плечам, а она идет себе мимо, словно ничего и не случилось. Как он здесь вообще оказался? Нет, вот вам гораздо более животрепещущий вопрос: откуда в Эшвуде столько желающих отведать демонической выпечки?

Ксафан заметил ее, когда Наоми уже почти развернулась по направлению к своему дому.

Эшвудская ярмарка словно замерла в ожидании взрыва. А потом Ксафан просиял улыбкой и рявкнул:

– Мадам Наоми!

Через пару минут они уже сидели в беседке, которую Берти поставил специально для праздника: Наоми с куском радужного торта на тарелке и занесенной над ним ложкой, Ксафан – старательно делающий вид, что не ждет, когда она уже попробует его творение.

Наоми поднесла ложку ко рту… и сама не заметила, как проглотила не один, а два неровно отрезанных куска.

– …мне пока не особо удаются узоры, но я очень стараюсь. К тому же…

– Вот уж не думала, что поджигатель небес проводит свой отпуск в Эшвуде, – выпалила Наоми, не дожидаясь лекции о правильном выборе глазури.

– Вот уж не думал, что в Эшвуде будет кто-то… с работы, – ответил Ксафан и задел хвостом розовый куст за беседкой.

Они не так уж часто виделись: Ксафан все еще разжигал синие ритуальные костры, когда того требовала ситуация, например на ежегодных больших шабашах, но Наоми не любила толпы. В этом была ее трагедия: в больших городах легче заниматься ведовскими делами, но только в тихих городках она не ворочалась до трех ночи без сна и не подскакивала от каждого шороха.

– Что ж… заглядывай чаще! – сказала Наоми, аккуратно выпутывая ксафановский хвост из зарослей. – Хорошо, когда хоть кто-то из соседей умеет готовить.

– У Гертруды Дэйвис с Седьмой улицы выходит отличная лазанья! – чуть обиженно отозвался Ксафан.

В следующую среду Наоми убрала в гостиной все ковры, начертала мелом вавилонские знаки, расставила черные свечи и спела песнь призыва.

Совсем как сегодня.

Наоми оторвалась от перечитывания дневниковой записи: в последнее время она нечасто выливала на страницы свое негодование. Теперь это были заметки по рецептам, подкормке садовых растений или названия фильмов, которые она забывала посмотреть. Мистер Берти постоянно советовал что-то из старых вещей, которые казались вырезками из куда более удачной, работающей версии мира, и Наоми с удовольствием проглатывала их в плохом качестве, подгружая видео на стареньком ноутбуке, пока носилась по кухне в поисках нужного пучка травы или сидя в гостиной, поджав под себя ноги и уплетая мороженое прямо из банки. К слову, о нем…

Холодильник обиженно задребезжал, когда Наоми вытащила из морозильника банку «Шоколадного сюрприза с брауни» и хлопнула дверкой, придавив ее для верности плечом. Ежедневник она заткнула за пояс комбинезона, схватила с сушилки ложку – одну из тех, которые вырезала из дерева сама – и устремилась в гостиную.

Она щелкнула кнопкой обогревателя, достала расписанный звездами и ракетами плед, пробудила ноутбук и устроилась на диване, чтобы досмотреть очередную серию старого сериала о доблестных исследователях космоса. Наоми не очень понимала, что их туда тянуло – на Земле для приключений тоже хватало переменных, – но ее успокаивала их заразительная вера в лучшее будущее и картонные декорации, выкрашенные в серебряный цвет.

Наоми заснула прямо так, с мороженым на коленях и легким потрескиванием сериала на фоне. Часть дня она провела в саду и знатно вымоталась, подготавливая почву для засева. И это не говоря о пентаграмме и царапающем горло Древнем призыве, на который даже не удосужились ответить. Телефон сработал бы куда лучше. Жаль, связь в той складке реальности, где обретался ее собеседник, не работала.

Ей снилась стая зайцелопов, спешно покидающих Эшвуд. Она пыталась остановить их, бежала следом и ругалась почем зря, потому что никак не поспевала… Когда впереди показалась деревянная табличка «Обрети себя в Эшвуде! Население: 1142», Наоми резко выдохнула и проснулась.

В доме кто-то был.

Кто-то кроме теней от пластиковых стульев на заднем дворе, случайно залетевшего внутрь порыва ветра, который устало свернулся на чердаке, и самой Наоми. Ей не нужно было никакого мифического ведьминого чутья: она чувствовала это кожей. Чужой взгляд, который пробежался по ее плечам, задержался между лопаток – там темнела новенькая татуировка, одна из последних плат – и остановился на затылке.

Наоми затаила дыхание. До кочерги, которую она хранила в доме исключительно в защитных целях – камин у нее был электрический, – не дотянуться. Все ножи в кухне, где им и место, – включая тот, который она использовала для чистки древка. Даже пульт от несуществующего телевизора исчез где-то среди диванных подушек. Ничего, чем можно было бы защититься. Разве только…

Наоми опустила взгляд на банку с растаявшим мороженым: в шоколадном супе плавали кусочки брауни. В принципе, уже и не жалко. В супермаркете на Пайн-стрит на эту марку были скидки.

Что-то позади Наоми еле слышно затрещало. На стене перед ней появилось пятно света, и Наоми замерла. Темный экран ноутбука, к несчастью, ничего не отражал. Из-за угла наклона? Или из-за более сверхъестественной причины?..

Грабители в Эшвуде? Это казалось смешным. По крайней мере, куда более смешным, чем вампиры в Эшвуде. Последние однажды были здесь проездом, такие древние, что разъезжали на карете, и Наоми пришлось прочесть им лекцию об этической стороне содержания фамильяров и выдать пару буклетов в дорогу.

Конечно, был еще тот случай с подвыпившими в День школьного духа подростками, но даже они не стали бы залезать в дом к Наоми. Хотя… Наоми еще раз напомнила себе о том, что и сама когда-то была подростком. Не самым лучшим, потому что не стала бы залезать в дом к соседке, у которой на крыше сидела гаргулья. Но, может, местные подростки сделали бы это именно потому, что на крыше дома Наоми сидела гаргулья. По ночам Глэдис не была настолько приветливой.

Треск усилился. Наоми подобралась. Выждала еще пару ударов сердца, поудобнее перехватила ведерко с мороженым, бросила его назад и вскочила с места.

Ксафан закричал и выронил наполовину полный стаканчик с остывшим кофе.

Ведерко повисло на печати поджигателя. Пламя зашипело от попавшего на него мороженого.

Наоми опустила кочергу.

Ксафан открыл глаза – яркие, как осеннее небо, – поддел пальцем кусочек брауни с плеча и прищурился.

– Это что, «Бен и Джерри»[3]? – прогремел он.

Наоми неловко улыбнулась и развела руками. Что тут скажешь, иногда ей очень хотелось углеводов. И желательно быстро.

– Не в мою смену, – Ксафан понизил голос и поднял с испорченного ковра стаканчик. – Но сначала… швабра все там же?

Швабра обреталась в комнатке у гаража – чулана у Наоми не было. Но об этом Ксафан уже знал.

Как и о том, чем выводить пятна с ковров и где можно отыскать запасную футболку его размера. У Наоми осталось несколько заказанных через интернет маек, которые не подошли ей, но она хранила их просто на всякий случай. Например, на случай, если она пульнет в друга, которого сама и позвала, банкой с мороженым.

А вот о том, что ему стоило воспользоваться ключами от гаража, которые Наоми так услужливо оставила на пентаграмме, и постучаться во входную дверь, Ксафан позабыл. В защиту Наоми: подобное произошло впервые, иначе она бы не стала хвататься за кочергу. Наверное.

На пути в прачечную Наоми пыталась понять, как Ксафан умудрился протиснуться в узкую дверку из гаража, а когда застыла у стиральной машинки, поняла: косяк погнулся, а ступеньки превратились в щепки. Не то чтобы Ксафан был таким уж тяжелым: просто ступеньки были хлипкими. И на это можно было закрыть глаза, но вот дверь…

– Я все починю! – раздалось из кухни, и Наоми вздохнула, схватившись за швабру. Та была, конечно, дешевой и алюминиевой: стоило убрать кофе с пола самой, чтобы на ручке не осталось следов от демонических пальцев.

Наоми представила, как Ксафан пытается починить дверь, задевает крылом проем и проделывает в стене дыру, и вздохнула еще разок.

– Аккуратнее с плитой! – бросила она через плечо и вернулась в гостиную.

Кухня, к счастью, была довольно просторной, да и Ксафан в своей святая святых был куда аккуратнее: крылья он прижал так близко к телу, что они стали похожи на плащ. Огромный и бесформенный, в котором ходил бы какой-нибудь герой нуара. Или злодей.

К счастью, Ксафан не был ни тем ни другим, пусть даже от его брауни можно было захлебнуться слюной. Впервые Наоми призвала его в гостиной, после ярмарки, и именно поэтому у нее не было телевизора: не ожидавший очередного вызова Ксафан неудачно расправил крылья. И тут же извинился, на что Наоми махнула рукой и глупо пошутила о том, что это ведь его специальность – поджигать. Пусть даже телевизоры.

– Больше ко мне так не подкрадывайся, – заявила Наоми, вытаскивая ковер в коридор, чтобы выпнуть его через заднюю дверь и вывесить во двор – просушиться.

Стоило бы, конечно, обратиться в химчистку, но время уже было позднее, а тревожить милую Эбигейл Уонтроп, которая заведовала делом, не хотелось. Химчистка досталась ей по наследству, и сначала Эби это мало понравилось. Она мечтала вырваться в большой город и оставить Эшвуд далеко позади. Как и многие, Эби вернулась, но никому не рассказала почему: не сошлась с большим городом характером, потерпела неудачу или просто решила, что стоит посмотреть на жизнь немного с другого ракурса. Наоми не понаслышке знала, каково это – пытаться подружиться с большим городом. Потому была единственной, кто не донимал Уонтроп вопросами.

– Я подумал, что ты спишь, – смутился Ксафан и постучал по краю кастрюли, в которой что-то плавил. – Не хотел тревожить.

Наоми разжала пальцы, и ковер упал на пол, подняв тучу пыли.

Ксафан неодобрительно цокнул языком и прикрыл плиту крылом. Наоми прищурилась, и тот ничего не сказал.

– Спасибо за кофе.

Рука Наоми замерла на дверной ручке. Она всегда старалась добыть для Ксафана что-нибудь из его любимой кофейни. Особенно по вторникам.

– Пара кварталов всего. К тому же, – Наоми выпнула ковер в открытый проем и чихнула, – он ведь успел остыть.

Ксафан тактично умолчал о том, что половина стаканчика теперь расплывалась на ковре. Ему в самом деле не стоило так тихо подкрадываться. Впрочем, не то чтобы он сильно старался: когти все еще немного клацали по полу. Да и перья шуршали.

Между ними на секунду повисла тишина: Ксафан убавил мощность духовки, а Наоми с неохотой уставилась на ковер, который ей предстояло оттащить к вешалке. Может, стоило попросить помощи у Глэдис? Солнце как раз зашло. Хотя эти гаргулевские когти…

– Какао будешь? – произнес Ксафан. В голосе его сквозила улыбка.

Наоми закатила глаза.

– Ты еще спрашиваешь!

2. Делитесь с соседями

Вторник был отличным днем для призыва демона.

Не всякого, с этим не поспоришь, но для демона, который мастерски пек брауни и с которым у тебя был договор, вторник подходил идеально.

Понедельники все еще ощущались как маленький конец света, особенно вечером в воскресенье, когда большинство жителей Эшвуда собиралось у телевизора для просмотра главного сериального события десятилетия. Но теперь Наоми относилась к этим местным апокалипсисам совсем не так, как прежде, когда жила в небольшой квартирке в Гринвиче, неподалеку от независимого театра. Та жизнь была вполне себе… жизнью. Привычной и шумной, полной вечеринок, путаницы с расписанием клиентов и чередой не самых завидных пробуждений. Какое-то время Наоми работала в государственном учреждении Ведьмоведомства, но те времена она вспоминать особенно не любила. Тогда понедельники были ее врагами номер один. Ну, или, может, врагами номер два, сразу после утренних собраний, на которых она чаще всего боролась с желанием поспать. Или хотя бы с желанием не тратить столько времени на обсуждение стратегии проектов, которая все равно летела в бездну, когда начинала претворяться в жизнь.

В Ведьмоведомстве иногда появлялись и демоны: чаще всего с дипломатическими миссиями. Ни один из них не хотел проводить в этой реальности больше положенного им призывом времени. Кроме Ксафана.

Хотя нет, это было бы нечестно по отношению к великому множеству демонов, с которыми Наоми никогда не встречалась. Кто знает, может, на самом деле каждый третий или, может, даже каждый второй из них тоже любил осенние ярмарки? Или человеческий театр? Или кино? При всем своем показном могуществе не каждый демон мог посмотреть какой-нибудь классический ромком и остаться совершенно безучастным. По офису на прежней работе Наоми ходили слухи о повелительнице кошмаров, которая не могла перестать пересматривать «Сладкий ноябрь». Сны она после этого конструировала совершенно не подходящие назначению: в них мелькало слишком много Киану Ривза.

В Эшвуде было небольшое подразделение Отдела кошмаров: Наоми в жизни бы о нем не узнала, если бы не Ксафан. После того как они заключили договор о свободном перемещении – Наоми обязывалась вызывать Ксафана не реже раза в месяц и не ограничивать свободу его передвижений, а Ксафан обязывался изредка ей готовить, – Наоми познакомилась с изнанкой Эшвуда более тесно.

Это только на первый взгляд казалось, что здесь совершенно ничего не происходит. Но если ты в первый месяц своего проживания встретил на улице самого Поджигателя, то каковы шансы, что он останется единственным сюрпризом этого города?

Мара номер двести двадцать восемь была единственной марой[4] в Эшвуде и предпочитала, чтобы ее называли «Диди». Странный выбор для прозвища, если спросить Наоми: словно обладательница его не следила за архитектурой городских кошмаров, а владела фермой с кабачками где-то в Техасе. Но Диди вообще была довольно странной. Она сама попросила перевода и была не против работать в одиночестве. Лишь бы заниматься тем, что ей нравилось.

Когда-то Диди обитала в большом офисе. Работа курьером была, конечно, приятной: все эти ласкающие кожу ночные ветерки, попутная Дикая охота, мизерные шансы столкнуться с доморощенными экзорцистами… Но больше всего на свете маре номер двести двадцать восемь хотелось создавать кошмары, а не доставлять их от разума к разуму. (Хотя это было сомнительно: в последнее время многие кошмары если и были страшными, то страшно смехотворными. Маре стыдно было бы такое показывать даже друзьям, не то что выпускать в серийное производство, как однажды она по секрету призналась Наоми.)

Вторник по каким-то странным, далеким до ведьминского понимания причинам был для Диди разгрузочным днем.

Может, потому на понедельник приходилась большая часть недельных кошмаров… А может, потому, что у мар были какие-то счеты с Тюром, в честь которого назвали вторники.

В любом случае Наоми призывала Ксафана во вторник, и они частенько навещали Диди прямо в офисе. Тот находился под видеопрокатом, который каким-то чудом не исчез с улиц Эшвуда после появления стриминговых сервисов. Может, в этом тоже была виновата мара: ужастики на VHS смотрелись совсем по-другому. Не в последнюю очередь из-за помех на пленке и нечеткости картинки… когда ты не можешь толком понять, что появится из темноты, и монстр не предстает во всей своей 4К-цифровой четкости, страх перед неизвестностью делает свое дело.

Ксафан оставил домашнее мороженое (– «Обещай, что не будешь больше покупать эту дребедень от “Бен и Джерри”, умоляю». – «Мне что, всякий раз, как захочу мороженого, пентаграмму чертить?» – «Я очень хочу ответить “да”, так что отвечу “да”») застывать, а часть брауни нарезал для соседей. Стучаться к ним в двери было слишком поздно, а вот навестить мару – самое время.

Работа у Диди сегодня явно не клеилась.

Бывали дни, когда только и можешь, что набросать новый дизайн паутины, да на этом и застопориться. Какую тварь посадить поверх? Пауки со звериными черепами были эдакой фишкой мары номер двести двадцать восемь, но сегодня ей хотелось выдать нечто такое, чтобы у боссов снесло крышу. Желательно, в буквальном смысле.

Диди смотрела в монитор так, словно тот был бездной. Ей явно хотелось закрыть лицо руками – всеми восемью – и уползти домой, в уютную комнатку за взрослым отделом видеопроката, лишь бы не видеть незаконченного проекта. Как она ни старалась, но кошмары не желали становиться кошмарами. Да что там кошмарами – даже неприятными снами из тех, после которых не можешь понять, в какой из реальности проснулся, и проснулся ли вообще.

– Вечер добрый! – возвестил над ухом Наоми Ксафан.

Мара номер двести двадцать восемь вскинула голову и улыбнулась, обнажив клыки. Она уже успела выучить его голос – Ксафан заглядывал в отдел кошмаров всякий раз, когда оформлял визу на Землю. А в последнее время это происходило довольно часто.

Каждый вторник.

Диди выползла из-за стола – суставы ее хрустнули как связка хвороста – и протянула руки навстречу Ксафану, чтобы забрать у него поднос с выпечкой.

Ксафан чуть приподнял поднос и нахмурился, а потом прогремел так, что паутина на мониторе съежилась, как от ветра:

– Мара! Ну договаривались же, по одному в каждую руку!

Мара уперла пару рук в бока и шутливо закатила несколько глаз. Наоми давно заметила, что она не особо терпит тех, кто забывал о выбранном ею имени. Ксафан, конечно, отсек цифры, но Наоми не удивится, если в ближайшее время его одолеет парочка интересных кошмаров.

Тем не менее Ксафан был куда человечнее большинства прежних знакомых Диди. И он учился на своих ошибках. Например, персиковых пирогов Диди он больше не притаскивал, а вот рецептом тыквенных капкейков даже поделился.

– Забери уже скорее у него эти штуки, иначе я за себя не ручаюсь, – вместо приветствия выдохнула Наоми. – С повышением, кстати.

Мара сощурила все свои восемь глаз.

– С повы… – пробормотала она, а потом вопросительно выгнула бровь. – Вы меня спутали с кем-то? Серьезно?

Она демонстративно выпрямилась, словно бы напоминая о своих четырех парах рук.

– Отмечу этот день в календаре.

– О, не беспокойся! – Ксафан доверительно моргнул и махнул рукой в сторону сопровождавшей его ведьмы. – Ты ведь знаешь, на Пайн-стрит живет оракул, и на днях она поделилась с Наоми новостями.

Пайн-стрит была куцей улицей, которая вмещала в себя самый большой эшвудовский супермаркет и несколько приютившихся с краю домишек, которые не пожелали продавать корпорации свои дома. Соседство с магазином им не особо мешало: Кэсси продолжала качаться на качелях, задевая носками припаркованные машины, а ее тетушка изредка собирала по парковке оставленные тележки. А за пару лишних монет Кэсси могла предсказать несколько счастливых мелочей на следующую неделю. В пятницу Наоми разговаривала с внезапно проснувшейся у них в саду статуей: та не желала регистрироваться в городской администрации и умоляла оставить ее в покое. Ей нравилось наблюдать за проезжающими мимо машинами и слушать радио, которое тетушка Кассандры врубала на полную громкость.

– Спасибо, – прошипела наконец мара и отложила несколько кусочков брауни на тарелку, которую забыла убрать. – Вы ведь знаете, как я не люблю сюрпризы.

Наоми кивнула, а потом повернулась к Ксафану:

– Кстати, в следующий вторник ты застрянешь в огромной очереди на получение номера социального страхования. И так его и не получишь.

Ксафан выдохнул немного дыма и пепла.

– Может, тогда и вовсе не ходить?

– Как знаешь, – Наоми скрестила руки на груди. – Но раз уж Кэсси это увидела…

Печать поджигателя немного потускнела. Расстраивать Кассандру не хотелось никому.

Диди глянула на часы и клацнула челюстями.

– Как-то вы сегодня поздновато.

Крылья Ксафана поникли, и он кинул на Наоми виноватый взгляд. Она так и не спросила его о задержке, предположив, что бедный Поджигатель просто понадобился еще одной скучающей ведьме. Не то чтобы в Ведьмоведомстве знали об их маленьком договоре, иначе бы не стали закрывать на это глаза.

– Я… не сразу услышал призыв.

Наоми вскинула брови. Мара замерла с открытым ртом и куском брауни, который придерживала тремя руками.

Это было невозможно.

Древний язык был… ну, древним. И сложным не только потому, что породившая его цивилизация давно превратилась в пыль. И он работал куда лучше мобильной связи – при условии, что с черчением у тебя тоже все в порядке.

– Ты вообще собирался мне об этом сообщить? – Наоми сложила руки на груди.

– Да ладно, мало ли какие магнитные бури на солнце… или помехи на реальности… или еще что, – пожал плечами Ксафан. – К тому же ты меня отвлекла этим дурацким «Бен и Джерри»…

– Что за «Бен и Джерри»? – прошипела мара с набитым ртом.

И пока Ксафан рассказывал о своем крайне неудачном приземлении, Наоми хмурилась все сильнее.

«Магнитные бури? Тоже вполне себе объяснение… И все же.

Наоми поежилась и глянула на наручные часы с Человеком-пауком. У нее, в отличие от изображенного на них супергероя, не было способности предчувствовать неприятности. Да и предсказывать будущее, как живущая у супермаркета Кассандра, она не могла. Но в ней поселилась неприятная тяжесть, которую нельзя было объяснить тем, что Наоми сидела в офисе Отдела кошмаров и разговаривала с демоном.

Тяжесть эта состояла в родстве с ломотой в костях перед надвигающейся грозой. Наоми думала, что больше никогда ее не почувствует. Последнюю настоящую бурю в своей жизни она оставила в большом городе. И с тех пор не оглядывалась.

3. Не бойтесь попросить помощи

Весна всегда была самой занятой для ведьмы порой.

В столице приходилось мотаться от сеанса к сеансу, от вечеринки к вечеринке: в сезон пробуждения все ковены старались распушить хвосты, чтобы к весеннему равноденствию вырваться в восьмерку тех, кто откроет путь для весны. Символически, конечно. Это происходило каждый год и без участия смертных, но ритуалы были кровью этого города – да и этой страны, если на то пошло. Неизменные индейки, фейерверки, тыквы – море атрибутов, чтобы каждый потратил на них немного денег, и экономика перешла с ползания на брюхе к легкому бегу трусцой. Наоми бегала чуть ли не галопом: полеты на метле она не особо жаловала, да и в городе легко было нарваться на штрафы.

На первый взгляд в Эшвуде, милом городке посреди ничего, должно было быть легче. На самом деле вместе с прекрасными в своем возрождении листьями и лавандовым латте в меню местных кафе в жизнь Наоми пришли хлопоты.

В Эшвуде не приходилось бегать галопом. Чаще всего беда сама стучалась в дверь, украшенную крестом Бриенны и венком из рябины.

Весной начинался сезон простуд и перебоев с электричеством, но занятой Наоми была не поэтому. Весной в Эшвуде всегда происходили самые неожиданные вещи.

В мае прошлого года над городком повис дрейфующий кусочек Гипербореи, который сбился со своего привычного курса миграции. Тогда же Перанские избавились от очередной проклятой семейной реликвии: дедушкиным фортепиано дело не заканчивалось. У гиперборейцев были свои способы обращаться с проклятиями.

Пару лет назад в Эшвуд ворвалась стайка байкеров. Половина из них были лепреконами, которые следовали за радугой, а вторая половина – вполне себе обычными байкерами, искавшими место проведения какого-то неизвестного Наоми фестиваля. Закончилось тем, что на День святого Патрика все они сидели в единственном на весь город Denny’s[5] до самого утра и горланили песни, которые не был способен понять ни один смертный. На парочке из них красовались, конечно, футболки «Поцелуй меня, я – ирландец», но Наоми никогда бы не смогла отличить, на ком именно: лепреконах или байкерах.

А этой весной в Эшвуде появился новый житель.

Официально. Совсем официально, как было и с самой Наоми, когда ради нее заново покрасили табличку при въезде в город, сменив единицу на двойку. Тысяча сто сорок один житель превратился в тысячу сто сорок два.

Новый житель переехал в конце апреля, когда Наоми начала потихоньку вытаскивать рассаду из дома в сад, через пару дней после того, как Ксафан приготовил ей несколько килограммов шоколадного мороженого. Для Поджигателя он удивительно ловко обходился с холодными десертами.

Наоми подловила Айлин Сарам – домохозяйку и сплетницу со стажем, которая, правда, никогда не использовала свои способности в злодейских целях. Почти никогда.

– Я пригласила новенького на барбекю! – прошептала она, склонившись через забор, с таким восторгом, словно делилась с Наоми самой лучшей тайной на свете.

Наоми утрамбовала землю вокруг ростка перца и провела по лбу тыльной стороной ладони.

– Что?

– Вот именно! Вот именно – что! Он отказался! – Айлин ослепительно улыбнулась и чуть ли не подпрыгнула.

– Тогда чему ты так радуешься?

– Брось, Наоми! – Айлин приподняла брови. – В Эшвуд не приезжают просто так. Тем более жить. Ты-то уж должна это знать!.. То есть…

Глаза Айлин забегали, но Наоми махнула рукой.

– Тут ты права: никто в здравом уме не переехал бы в Эшвуд.

Айлин Сарам нахмурилась, а секунду спустя хитро улыбнулась, разглядев в словах Наоми шутку.

– Ну да, поэтому тут полным-полно безумцев. Посмотри только на Гертруду: никто бы не стал делать в лазанье столько слоев, если бы не сошел немного с ума.

Наоми мечтательно вздохнула. Ксафан был прав: лазанья у Гертруды Дэйвис получалась что надо. Пусть даже слоев в ней было действительно опасно много.

– Не забудь напомнить ей, чтобы притащила свой шедевр на твое барбекю.

Наоми знала, что простого отказа для того, чтобы Айлин передумала закатывать вечеринку, не хватит. Сама она барбекю не особо любила, но привыкла к эшвудовским сборищам, как обычно привыкают к бродячим кошкам. Или к новому непривычному кафе на месте твоего любимого магазина. Или…

– Но стоило мне только сообщить, что на барбекю будет ведьма, новенький тут же передумал!

Вот что вам стоило знать об Айлин Сарам: в школе она была лучшим нападающим в лакроссе за всю историю местных игр, каждую пятницу ее неизменно можно было встретить в цветочном магазине Макмилланов (она частенько раздавала подругам букеты), и она всегда припасала самую важную информацию, с которой бы стоило начать разговор, на потом.

– А я буду на вашем барбекю? – удивилась Наоми.

Улыбка Айлин потухла, и она схватилась за покрытую платком голову, словно только сейчас поняла, насколько оплошала.

Это тоже стоило добавить к списку того, что вам нужно знать об Айлин Сарам: чаще всего она была абсолютно искренна.

– Я совсем забыла тебя об этом спросить!

Наоми поднялась и отряхнула руки об джинсы. Опять. Вот черт.

– Да, это как-то вылетело из твоей головы.

Несколько секунд они неотрывно смотрели друг на друга, и Наоми наконец прочистила горло.

– Ты, кажется, хотела у меня что-то спросить…

– Ах да! – Айлин поправила платок и вытянулась по струнке, словно Наоми была каким-нибудь важным генералом Летучей гвардии. – Мисс Наоми, не окажете честь?

Наоми приподняла брови.

Айлин непонимающе нахмурилась, а мгновение спустя выпалила:

– В это воскресенье!

В конце недели Наоми планировала доехать до местной речки и поговорить с жившим под мостом троллем. Не то чтобы ему было сильно одиноко, просто Наоми эти разговоры успокаивали. Да и с загадками нужно было идти в ногу со временем: чтобы среди ответов попадались не только абстрактные концепты, но и смартфоны, джаз и прочие блага современной цивилизации. Можно было доехать до моста и сегодня вечером. Никаких проблем.

– Никаких проблем, – повторила Наоми вслух, и Айлин расплылась в улыбке.

– Вот и славно! Я почти завидую новичку! Столько впечатлений за один день!

Она унеслась прежде, чем Наоми успела поинтересоваться: а, собственно, как его вообще зовут? Откуда он приехал? Что за бурю привез с собой? Все это ей придется узнавать самой.

Что ж. Не в первый раз.

Наоми подняла взгляд на небо, укутанное бело-серыми облаками, и сделала глубокий вдох.

Она надеялась, что чутье ее подводит. Какой из нее Человек-паук, в самом деле?

4. Следите за таймером

Развлечений в Эшвуде было мало.

Наоми это только на руку – ничто не отвлекает от старых книг, новых зелий, прогулок по окрестностям, готовки и периодического поедания самой себя. А от помощи ближним ведьму вообще невозможно отвлечь. Профессия такая.

Это в большом городе от нее ждали фейерверков и блесток в глаза, сверкающего хрома, туфель с загнутыми носами и обязательной метлы – древко начищено воском, прутья один к одному, позолоченная подножка… Таскать эту бандуру с собой было совершенно неудобно, а парковочные места для них не предусмотрены. Мол, вдруг ведьме срочно нужно будет взмыть в небо и сделать пару эффектных мертвых петель? Или написать дымом проклятие. Пожелание. Пароль от чужого телефона. Для чего там еще предназначено вечернее небо? Для объявлений?

Тут, где-то посреди самого пустого штата на свете, от Наоми ждали только открытой вовремя двери и совета. Никто и глазом не моргал, если она выходила на крыльцо в платье, заляпанном краской, и в старой шали с дырками, – она подкармливала моль, избавлявшую ее от кошмаров. Никому не было дела до того, привела ли она в порядок гостиную к приходу гостей, с какой ноги встала и почему из ее волос торчит напильник. Среди этих людей Наоми могла сколько угодно быть собой. Среди этих людей кто угодно мог быть собой. Например, демон, который сходит с ума по выпечке. Или та, что снабжает город кошмарами.

Развлечений в Эшвуде мало, и потому в воскресенье Наоми появилась у дома Сарамов с кастрюлей в руках. Из большого города она привезла с собой только бурю и рецепт супа гамбо, который достался ей от знакомой ведьмы. Та приехала на шабаш из пригорода Нового Орлеана, и они с Наоми весь вечер разговаривали о том, о чем говорить можно только с незнакомцем. Они не обменялись именами, но получили друг от друга кое-что более ценное: орлеанская ведьма рассказала Наоми тайну семейного супа, а Наоми поделилась с ней секретом ложек любви[6].

Наоми никогда не была в Уэльсе. Но для этой страны, составленной из множества других стран поменьше – маленькая Италия, малая Ирландия, Россия у моря, Чайна-таун, – это не было проблемой. Маленькие кусочки Уэльса можно было отыскать почти в каждом городе. А порой они оказывались в людях – и не только из-за того, что их предки когда-то добрались сюда с далеких валлийских холмов.

Наоми мало что знала о дальних корнях своей семьи. В большом городе ходили неприглядные слухи про ее предков и Неблагой двор, и Наоми скрипела зубами, а потом… потом слухи превращались в другие слухи, вырастали из мухи в слона, и игнорировать их становилось все сложнее. Ложки любви ее успокаивали.

Это были обычные ложки. Ничуть не волшебные: Наоми строгала их сама, не зачаровывая ножей, не перепрыгивая через сложные этапы, не вплетая в дерево слов Древнего языка. В этом они были похожи с Ксафаном: ему ничего не стоило помочь тесту подняться быстрее, глазури стать ярче, а пирогам – равномерно пропечься. Он ведь все-таки был Поджигателем. Но и Ксафан, и Наоми не чурались ошибок. Пригоревший пирог и сломавшаяся у основания ложка научат гораздо большему, чем любой обходной путь.

Выпечка Ксафана была потрясающе вкусной, но совершенно обычной. Ложки Наоми были ложками любви только в названии: они не могли никого приворожить. Это была давняя уэльская традиция – дарить узорчатые деревянные ложки своему избраннику. Тому, кто был достоин любви.

Наоми дарила их всем, кому считала нужным. Потому неудивительно, что во многих эшвудских домах была хотя бы одна такая.

Ее встретила Деви Сарам, высокая и темная, как дерево посреди зимы. Она одарила Наоми мимолетной улыбкой, забрала у нее кастрюлю и отнесла на общий стол – с легкостью, которая ведьме и не снилась. Деви тоже приехала в Эшвуд однажды давным-давно, пытаясь сбежать от самой себя и немного – от своей семьи. И Эшвуд подарил ей новую семью – не взамен старой, конечно, потому что некоторые корни нельзя выкорчевать ничем.

– Айлин говорила, ты была у моста? – голос у Деви был как у сирены, которая не хотела затащить ваш корабль на скалы. На Эшвудских ярмарках она пела под аккомпанемент гитары. Кажется, именно там ее и увидела впервые будущая лучшая подруга.

Наоми пожала плечами.

– Съездила зря.

– Как так? – Деви обернулась через плечо и изогнула изящную бровь.

– Похоже, загадкам он предпочел сон.

Деви задумчиво хмыкнула и перекинула через плечо свою длинную косу, в которой начала появляться седина.

– Непохоже на него.

Тролль всегда шумел камнями и высовывался из-за арки, чтобы клацнуть шутливо челюстями в сторону ведьмы и загадать ей загадку, которую она с легкостью отгадывала. Простые вопросы из детства, которые задавали чаще, просто чтобы заполнить тишину. Наоми это нравилось.

Но она ведь в самом деле не предупредила его о смене планов. Ее ждали в воскресенье. Может…

– Может, попробую съездить завтра, – проговорила наконец Наоми.

– Я бы составила тебе компанию, – кивнула Деви. – Но завтра у меня куча дополнительных занятий. Понедельники.

– Понедельники, – согласно выдохнула Наоми, но в выдохе этом не было прежней усталости. Она больше не боялась понедельников.

Они не были отговоркой для начала новой жизни и не были чудовищем рабочей недели, они просто были. Ведьмы работали всегда.

Барбекю было многолюдным и шумным, но здешний шум не дарил Наоми головную боль и бессонные ночи, как это бывало прежде, давным-давно, в ее прошлой жизни. Она влилась в этот шум с удовольствием, которому до сих пор удивлялась: обсудила с Берти парочку фильмов, договорилась с Элисом Макмилланом о посадке картошки и попутно избавила внутренний двор Сарамов от парочки любопытных призраков. Ничего серьезного: они забрели сюда по ошибке и мялись в сторонке, недалеко от мангала, почти невидимые. Наоми и сама обнаружила их почти случайно: зато дорогу до одного из соседних городков подсказала с удовольствием.

Наоми расслабилась. После она еще не раз скажет себе, что этого ей делать не стоило: ведьмы должны быть внимательными. Но Наоми сбежала от своей прежней жизни в том числе потому, что слишком часто слышала о ведьминском долге и далеко не всегда была согласна со всем, что слышала.

Наоми расслабилась, и тогда грянула буря.

Как и любая буря, она началась с далеких раскатов. С того, что Ксафан не сразу услышал ее призыв. С разлитого на ковре кофе. С Диди, которая уже несколько дней не выпускала в город кошмаров. С безымянного тролля под мостом, который не стал загадывать загадки. Но такое случалось. Наверное. Даже если случалось впервые и никогда прежде, должно же все с чего-то начинаться? Наоми тоже не сразу полюбила понедельники. Наоми тоже не сразу научилась общаться с соседями.

Иные бури приходят вслед за людьми, метафорические и не очень, сокрытые под кожей и в самой глубине или бурлящие на поверхности, только руку протяни. А другие ты не замечаешь, потому что находишься в самом их центре, где ветер не воет, молнии не выбивают из земли искры, а дождь не пронизывает насквозь.

Новый житель Эшвуда выглядел как бухгалтер.

Наоми подумала об этом, едва зацепив его взглядом, и тут же пожалела: не стоило так скоро судить о человеке. Ей ли не знать, что внутри каждого живут не только миллионы слов, но и миллионы вероятностей. Люди удивляют.

Они удивляли Наоми тогда, когда она пересекла черту Эшвуда и ее начали поздравлять с новосельем, и тогда, когда отвешивали комплименты демону на Осенней ярмарке. Иных оракулов ждала печальная участь, но здесь, в Эшвуде, Кассандра жила так, словно будущее не может никому причинить вреда. Плохое случалось. Оно изливалось из Кэсси шепотом и ревом, и иногда ее слышали, а иногда нет, но никогда, никогда не ставили ей это в упрек. Жители Эшвуда могли даже отвесить комплимент кошмарам Диди и сделать это совершенно искренне.

Наоми одернула юбку, шагнула вперед и приготовилась представиться. Когда-то она встречала незнакомцев угрюмым хмыканьем. Теперь она спокойно относилась к соседским просьбам.

Наоми просили о зельях. Просили благословить музыкальные инструменты и животных. Просили выступить в ратуше с речью о месте ведовства в современном обществе (отказ), представить Ксафана на благотворительной ярмарке (согласие) и на концерте в честь открытия нового парка с местной фолк-группой (осторожное любопытство). Наоми меняла свечи на соль, кристаллы на кошачью мяту, благословения на благодарность, внимание на слова, советы на советы и иногда – когда бедами оказывались знакомые – задушевные разговоры на вакханское вино. Наоми делала чужие проблемы своими и потому знала, как с ними справиться.

К похожему на бухгалтера Грегу она готова не была.

Он с осторожностью посмотрел на протянутую Наоми руку и демонстративно оставил свои руки в карманах.

Улыбка Наоми чуть поугасла.

– Добрый день, – чтобы хоть куда-то деть руки, Наоми неуклюже помахала незнакомцу. – Вы…

– Я – Грег, – представился Грег. – А вы, должно быть, ведьма.

Наоми редко называли по профессии: к ней так давно обращались исключительно по имени, что она забыла, каково это. Теперь она чуть больше понимала мару: «ведьма» из уст незнакомца прозвучало так, словно он ее в чем-то обвинял.

– Меня зовут Наоми, – она обтерла вспотевшие ладони о юбку. – И если не вдаваться в подробности, то да, я, конечно…

Грег не дал ей договорить: чуть вскинул подбородок, поправил сползшие на переносицу очки и выпалил:

– Вы вообще в курсе, что ведьм не существует?

Разговоры вокруг них стихли.

Наоми неловко улыбнулась. Может, это был не самый лучший способ начать знакомство, но с кем не приключалось неудачной шутки, в самом деле? С Наоми так тысячу раз.

– Повторите эту шутку на шабаше в Луизиане – там вы найдете свою публику.

Наоми улыбнулась и открыла было рот, чтобы продолжить, но Грег снова ее прервал.

– А я-то думал…

Он вдруг замялся, и Наоми отчетливо представила его неловким подростком, потеющим у доски. Новоселье не всякому дается без труда.

Сама Наоми, кажется, тоже не была особо приветлива. Разве что только не шутила.

Лицо Грега исказила паника, и Наоми обеспокоенно подняла руки, готовясь в любой момент начать уговаривать новенького дышать.

Его чуть повело вперед – Наоми подметила, что он надел на барбекю рубашку и бабочку. Кто так делает вообще?

– Что у вас тут вообще творится? – прошипел он потише, словно больше не хотел тревожить толпу.

– Простите? – хлопнула глазами Наоми. Она быстренько огляделась, но не заметила ничего необычного. С призраками она уже разобралась. Может, садовые гномы опять начали играть на деньги и стоило остановить это безумие, пока не стало слишком поздно?

– Это тоже ваших рук дело? – Грег расправил плечи, поискал кого-то в толпе и махнул в ту сторону рукой. – Это вот что?

Диди, которая заплетала косы сразу трем внучкам Гертруды, замерла.

Наоми сдвинула брови.

– Они меня сами попросили косички заплести, ну что я могла… – промямлила Диди, пожав одной парой плеч.

– Да нет же! – Грег вскинул руки. – Вы гляньте только, сколько пальцев!

Диди поднесла одну из своих ладоней поближе к лицу и почти обиженно произнесла:

– Пять? Я что, упускала все это время какую-то важнейшую человеческую этику? Мне надо было перчатки носить?

Смущенная Диди выглядела настолько непривычно, что по позвоночнику Наоми пробежался холодок.

– Восемь рук! – крикнул Грег и обвел взглядом толпу. – И глаз восемь! Это же… чудовищно!

Наоми еще никогда в жизни так сильно не хотелось превратить незнакомца в лягушку. Или почти незнакомца, раз она успела узнать его имя.

Грег.

Кто пустил его в этот город? Кто разрешил так разговаривать? Где его воспитывали, раз он так гордо раскидывался собственной грубостью?

Когда Айлин сообщила, что ей заинтересовался новый житель Эшвуда, Наоми на мгновение подумала, что он мог быть охотником. Конечно, такой не прошел бы и нескольких шагов по славным эшвудовским улицам, но вдруг этот был очень хорошим охотником и действовал осторожно? С такими в Ведьмоведомстве разговор был короткий.

Но это… это было гораздо хуже.

Пока Наоми пыталась унять собственный порыв, толпа во дворе Сарамов продолжала слушать Грега. А ему… о-о-о-о, ему было что сказать.

– Садовым гномам следует сидеть на месте! – отчитал он парочку гномов, которые играли на лужайке в «Уно».

– Ведьм выдумали мстительные религиозники! – повторил он, повернувшись к Наоми.

– А он! – Грег посмотрел куда-то за плечо Наоми, и его и без того большие из-за линз глаза расширились. – Демонами пугают доверчивых детей!

Ксафан, который наконец-то добрался до барбекю – с целой корзиной пирожков с повидлом и умудрившийся раздобыть где-то рубашку и жилетку – замер у входа и растерянно переглянулся с жарившей стейки Деви.

– Что я пропустил? – пробормотал он и опустил корзину у мангала.

Наоми не услышала, что ответила Деви, но могла это представить.

«В Эшвуд в самом деле переехал безумец».

Кто бы мог подумать?

Грег продолжал выуживать из толпы то, что казалось ему несуществующим, и Наоми наконец надоело.

Она схватила Грега за руку и потянула прочь. Может, за угол, к беседке, где они смогли бы спокойно поговорить… В конце концов, Эшвуд действительно может быть… ошеломительным. Чтобы начать себя в нем искать, надо хотя бы привыкнуть к его атмосфере. Но это не отменяло того, что Грегу не следовало кричать на ее друзей.

Он вырвался из ее хватки и прошипел что-то о личном пространстве. А мгновение спустя исчез за калиткой.

«Что это было вообще?»

Ксафан проводил его взглядом и шепнул Наоми:

– Я что-то не то сделал?

И она так яростно сверкнула взглядом, что где-то в вышине блеснула молния.

– Нет, Ксафан, – фыркнула она. – Все ты делаешь правильно.

5. Каждое блюдо можно спасти

Наоми злилась весь понедельник. Прежде это был бы еще один новый день, еще одна чашка травяного чая, еще одно утро в саду, еще несколько поручений, несколько зелий, несколько заговоров на удачу… но теперь ее голова кипела, подобно чайнику, у которого сломался свисток.

Кто вообще такой был этот Грег? И почему считал, что может говорить такое людям… не совсем людям… в лицо?

Наоми с такой злостью перевязывала лентой новенький ловец ветра – из ложек, – что заскочивший за ним Элис Макмиллан обеспокоенно пробормотал:

– Наоми, с вами… все в порядке?

– Со мной? – она вскинула голову и хищно улыбнулась. – О, не беспокойся, Элис, со мной все просто замечательно.

Она почти разразилась тирадой про то, насколько невоспитанным оказался их новый сосед, но передумала и выдохнула напоследок:

– Со мной все хорошо.

Наоми ошиблась.

Она заметила это не сразу: за полным гнева понедельником пришел куда более спокойный вторник, а после – суматошная среда. Четверг принес с собой первую майскую грозу, и Наоми стало не до Грега. Унесенные ветром зонтики ловила Глэдис, и ранним утром в пятницу у дома ведьмы выстроилась очередь. Наоми выдавала зонтики и обменивалась сплетнями, пару раз отвлекалась, чтобы сбегать на кухню за баночками оставшегося мороженого, и записывала в ежедневник важное.

Последним в очереди оказался Грег.

Наоми глянула на оставшийся зонтик – трость канареечного цвета, которая абсолютно не вязалась со скучным прикидом Грега, – и скрестила руки на груди.

Молчание затянулось.

Наоми вздохнула.

– Думаю, ты кое-что мне задолжал, – процедила Наоми и нетерпеливо постучала пальцами по руке. – Да и не только мне.

– Определенно, – согласился Грег и вздохнул, словно собираясь с силами.

От удивления Наоми расцепила руки и инстинктивно потянулась к зонтику.

«Неужели и в самом деле извиниться? Может, у него просто было очень неудачное воскресенье?»

Грег закусил губу.

– Я просто… все это…

Наоми терпеливо ждала. Без терпения в Эшвуде было сложно.

Грег заглянул ей в глаза, и Наоми разглядела в нем что-то, похожее на страх. Она почти протянула руку, почти коснулась ободряюще его плеча, потому что новый город – всегда тяжело, особенно если ты оставил позади целую жизнь…

Грег кинул взгляд на крышу, где лежала Глэдис – она совсем умаялась, целую ночь носившись за зонтиками, и так и застыла, изможденная, под солнечными лучами, – и четко произнес:

– Гаргульи по ночам тоже не оживают.

Наоми еле сдержалась, чтобы не выбросить зонтик Грега в ближайшую канаву. И кинула его Грегу. Как оказалось, не рассчитав силы.

Трость ударила его под ребра, и тот скривился.

– Я на тебя в суд подам, – пообещал Грег, разворачиваясь.

– А я-то думала, что нельзя подать в суд на того, кого не существует! – крикнула Наоми ему вслед, поднялась и хлопнула дверью.

И хватило же наглости!

Наоми так привыкла к тому, что жители Эшвуда не пялились на Диди и не гоняли Ксафана по улицам… может быть, зря? Она, похоже, забыла, что мир был куда больше маленького городка, застрявшего между рекой и ответвлением федеральной трассы. В большом мире люди все еще охотились на то, чего не понимали, – пусть Ведьмоведомство и преследовало их по закону. В большом мире все еще провожали демонов недоверчивыми взглядами. В большом мире не желали признавать подменышей, и Наоми… Наоми…

Но никто, никто и никогда раньше не заявлял ей в лицо о том, что она не существует!

В морозильнике, к счастью, все еще осталось сделанное Ксафаном мороженое, и Наоми устроилась у камина с намерением прикончить целый контейнер.

Беда в том, что Грег, казалось, был везде.

В супермаркете, куда Наоми забежала за пачкой чипсов.

В парке, где она иногда любила посидеть и почитать книжку.

На мосту, куда она прикатила на велосипеде за порцией загадок.

И хуже того – он постоянно выглядел так, словно вот-вот извинится. Пристыженно опускал глаза. Паниковал. Но только продолжал напоминать Наоми о том, сколько всего в Эшвуде не имело всякого смысла.

Гаргульи. Тролли под мостом. Демоны. Садовые гномы. Статуи у парковки. Кассандра, которая предсказала ему простуду. И ведьмы, конечно.

Наоми жалела, что Кэсси не предсказала ему сломанный нос, – в таком случае она бы подсобила нитям судьбы.

Грег был повсюду, и это сводило Наоми с ума.

– Понятия не имею, чем он занимается, – пожимала плечами Айлин. – Я даже фамилии его не знаю. Может, в городской администрации…

Секретарша в администрации разводила руками.

– Не могу я разглашать такую информацию, мисс Наоми.

В глазах ее плескалась паника, и Наоми подозревала, что записей про Грега тоже никаких не было.

Появился из ниоткуда и пытается… пытается что? Довести Наоми до ручки?

– Однажды заявился ко мне в офис, – призналась Диди. – Извинился даже. А потом сразу же сообщил, что таких, как я, не бывает. Ну, а я что сделаю? Я работаю с кошмарами, нереальность – материя тонкая. Не рассеюсь же я по первому его слову.

Диди засмеялась. Наоми закусила губу.

Предчувствие шторма все еще плескалось внутри, и иногда к горлу Наоми подступала горечь, пепел и что-то подозрительно похожее на Древний язык. Она сглатывала слова и заставляла себя успокоиться. Грег не походил на бурю. Грег не походил даже на мель, он был просто раздражающей чайкой, которая кричала под ухом. И Наоми была твердо в этом уверена, пока не проснулась однажды утром и не осознала, что ей не снились кошмары.

Для кого-то другого это было бы поводом для радости. Но Наоми… Наоми признавала свои кошмары. Проживала и отпускала их. Они были ее платой за то, что она выбралась, за то, что оставила позади часть самой себя и навсегда отрезала себе путь для возвращения. В кошмарах этих Наоми представала перед Неблагим двором и переставала быть собой, потому что оказывалась подменышем. Чучелом из веток, мха и магии, которое возомнило себя человеком.

Она всегда просыпалась после них, чувствуя во рту привкус зелени, а потом залазила на крышу, чтобы поговорить с Глэдис, или седлала велосипед и отправлялась в западную часть городка, в полузаброшенную пекарню, где обосновался в последнее время Ксафан, – чтобы немного с ним помолчать.

Наоми лежала без сна и подсчитывала, как давно она не просыпалась от ощущения, что под кожей ее тянутся корни и распускаются листья.

Слишком долго. Слишком долго для того, чтобы оставаться спокойной.

Наоми отыскала на чердаке метлу, которую почти не трогала: до офиса Отдела кошмаров быстрее было добраться именно так. Та отказывалась взлетать. Ну, конечно. Именно в тот единственный день, когда Наоми понадобилось это дорогущее недоразумение.

Ей пришлось проехать через весь город на велосипеде.

Под видеопрокатом не оказалось офиса.

Нет, погодите.

Все выглядело так, словно под видеопрокатом никогда и не было никакого офиса.

Наоми проверила улицу. Может, попросту ошиблась?

Но видеопрокат в Эшвуде был один, в этом она была уверена.

Тогда она добралась до пекарни Ксафана, потому что бессонную ночь могли исправить только его фирменные клубничные бутерброды. Пекарня встретила ее темными окнами и тишиной.

Буря внутри Наоми подала голос. Сердце забилось так часто, что грудная клетка начала ему мешать.

Наоми остановилась у супермаркета и окликнула статую во дворе Кассандры. И еще раз. И еще. И…

– Чего орешь?

Из окна высунулась взъерошенная голова тетушки Кэсси, и Наоми покраснела, смутившись. Она вовсе не кричала. Скорее, очень громко шептала.

– Простите, – выдавила она. – Просто ваша статуя…

Тетушка перевела на нее сонный взгляд.

– Не продается! – выдала она наконец.

– Да нет же, – Наоми качнула головой. – Она… не разговаривает. Давно с ней такое?

Тетушка уставилась на Наоми так, словно она вдруг отрастила вторую голову.

– Ты пьяная, что ли?

– Что? – Наоми вспыхнула. – Нет же, я!..

– Колеси отсюда, пока не вызвала полицию, – женщина захлопнула окно, и в доме зажегся свет.

Обескураженная Наоми отправилась домой.

Она проехала по Пайн-стрит, свернула на Сиреневую аллею, и только на пересечении Седьмой и Липовой до нее вдруг дошло.

Тетушка Кассандры ее не узнала.

Может, было просто слишком темно? Но они ведь разговаривали чуть ли не каждый день: Наоми постоянно пробегала мимо их двора, а тетушка частенько сидела там в кресле-качалке с видом на парковку.

Наоми покачала головой. Утро вечера мудренее. Стоило хорошенько выспаться, а утром отыскать Диди, и Ксафана, и Кассандру, и…

Наоми так сильно задумалась, что чуть не проскочила поворот. Асфальт под шинами приятно шуршал, майская ночь в кои-то веки была не особо холодной, и Наоми купалась в расплавленном серебре лунного света. Ночная прогулка тоже пойдет ей на пользу: она уже представляла, как падает на кровать и проваливается в сон без снов, а утром заваривает листья брусники и…

Она так резко ударила по тормозам, что чуть не улетела с обочины. Но в данной ситуации любой на ее месте поступил бы так же.

Потому что на месте дома Наоми был пустырь.

6. Не забывайте пробовать еду во время готовки

Наоми не любила связываться с остальными ведьмами.

Нет, конечно, в Ведьмоведомстве у нее были друзья: сказывалась бурная молодость, проведенная на всех неофициальных шабашах, до которых Наоми только смогла дотянуться. Родители ее этого не одобряли, конечно, но Наоми ведь не для того родилась на свете, чтобы оправдывать ожидания родителей. Пусть даже идеи у нее порой были ужасно глупыми. На том большом собрании ведьм в Массачусетсе, после которого обновили закон о городских легендах и призрачной пенсии, Наоми тоже побывала: сидела за одним из каменных столов и давилась местной медовухой, пока будили привидений. Те пробуждению не обрадовались: о таких вещах следовало договариваться заранее, отправлять письменные извещения и лить ритуальные колокольчики. Проблема тех призраков была в том, что их не должно было существовать: семейство Дин считалось городской легендой, вызывали их в шутку, и они никогда прежде не откликались. А в тот раз… Наоми помотала головой и продолжила поиски мелочи. В каком-то из карманов ведь точно оставалась, после похода за «Милкивэем»… да!

Наоми закинула монетки в телефон-автомат – прелесть жизни в маленьких городках – и набрала номер, который никогда больше не надеялась набрать.

После двух гудков в трубке раздался женский голос. Наоми ждать не стала.

– Надеюсь, это кто-то из вас, и это просто шутка! – зарычала она. – Очень злая шутка, скажу я вам, и…

Наоми закрыла рот. Приятный женский голос сообщал ей, что номер, который она набрала, не существует.

«Быть того не может… И, кроме того, если Наоми еще раз услышит слово “не существует…”»

Она стукнула трубкой по рычажку и набрала другой номер. А потом еще один. И следующий.

Все номера, которые только помнила. Все до единого.

И все они не существовали. Все, кроме одного: когда Наоми набрала номер колдуна, с которым созванивалась иногда до сих пор, ей ответила аптека.

Наоми поблагодарила вежливую продавщицу, сообщила, что нет, спасибо, с ней все в порядке, и повесила трубку.

Наоми, конечно, не была в порядке.

Она стояла на заправке посреди самого пустого штата на свете, тяжело дышала и пыталась убедить себя, что все это чьи-то происки. Чья-то очень злая шутка, и на самом деле Ведьмоведомство на месте, и шабаши все еще проводят каждый год, и Эшвуд станет прежним, как только она… как только она что?

Ей нужно было встряхнуться: бессонные ночи не были к ней так же милостивы, как прежде.

Она забежала в круглосуточный магазинчик при заправке, где когда-то давным-давно стояла у полки с фейскими крылышками и думала о подменышах. Продавщица на кассе лениво подняла взгляд.

Наоми бахнула перед ней банку кока-колы и принялась шарить в карманах.

– Черт… – ей не хватало нескольких центов. Конечно, ей не хватало нескольких центов. – Линдс, прости, я потом занесу? Ну, или должна буду! У тебя вроде день рождения? Ксафан может…

Наоми подняла взгляд и заткнулась. Линдси, продавщица, с которой она виделась каждый месяц на протяжении нескольких лет, смотрела на нее так, словно видела впервые.

– Мэм, вы в порядке?

Наоми не удивилась бы, если бы рука Линдси исчезла под стойкой и потянулась к тревожному звонку. Впрочем, это ведь Линдси. Она бы потянулась к дробовику, который лежал еще ниже, – но только в крайнем случае.

– Оу, – выдохнула Наоми. – Я вас с кем-то спутала.

– Вы назвали меня Линдс, – заметила кассирша и махнула рукой. – И у меня скоро день рождения.

Наоми подняла плечи. Надо было отдать Линдси должное: она была совершенно спокойной. Или, может быть, на ней сказывалось несколько ночных смен подряд.

– Совпадение! – выпалила Наоми, оставила банку на стойке и выбежала из магазина.

Если так пойдет и дальше… узнает ли ее хоть кто-то?

Наоми оседлала велосипед и только теперь осознала, что даже не знает, с чего ей начать.

«Начинать нужно с начала», – раздался в ее голосе голос Ксафана, и она скрипнула зубами.

Знать бы еще, где все это началось. И когда…

А потом она вспомнила тот вторник, в который Ксафан разлил кофе на ее ковре. И отправилась домой.

Пустые улицы прекрасно отражали ее внутреннее состояние. Эшвуд казался конструктом. Абстракцией. Линиями бесконечных дорог и бесконечных пригородных построек, безликих, одинаковых, расстилающихся до самого горизонта…

– Наоми!

Ведьма затормозила так резко, что чуть не перелетела через руль. Сердце забилось в грудной клетке (деревянной ли? никогда, никогда не узнать) так сильно, словно хотело сбежать. Ее узнали!

Элис Макмиллан, тонкий и взъерошенный, махал ей с крыльца своего дома.

Наоми подкатила велосипед поближе.

– Мистер Макмиллан, это что, сигарета?

Элис замер, а потом вытащил из кармана шуршащую пачку и протянул Наоми.

– Будете?

Наоми уже открыла было рот, чтобы прочитать ему лекцию, а потом присмотрелась.

«Сладости в виде сигарет. Надо же.

Наоми покачала головой, усмехнулась и вытащила из вполне себе убедительной упаковки сахарную палочку. Этого ей сейчас недоставало.

– Спасибо, – она отвесила Элису шутливый поклон, и тот хрипло хохотнул.

Они молчали, и это была комфортная тишина. Жаль было ее нарушать таким дурацким вопросом.

– То есть ты меня знаешь?

Элис повернулся к Наоми и вскинул брови.

– С вами точно не все в порядке, – констатировал он.

– У тебя чутье, – согласилась Наоми. – Прям как у Человека-паука.

Элис фыркнул.

– И не только с вами, – продолжил он, склонил голову, и волосы закрыли его лицо. – Ксафана нет в пекарне. Хотел перехватить пончиков после школы и…

Наоми прищурилась.

– После или вместо?

Элис натянуто улыбнулся, но хмуриться не перестал.

– А после я спросил миссис Дейвис, ну ту, что по соседству, не видела ли она Ксафана, а она…

– …не поняла, о чем ты?

Элис кивнул. Наоми вздохнула.

– Но вы ведь со всем разберетесь?

Макмиллан поднял голову и посмотрел Наоми прямо в глаза.

– Я даже не знаю, с чего начать, – призналась она, отведя взгляд. – Интересно, почему ты меня помнишь…

Элис пожал плечами и поднялся.

– Я не знаю, но могу помочь… чем смогу, – он вытащил из кармана связку ключей, и Наоми охнула.

– Это что, моя ложка?

Макмиллан приподнял одно плечо.

– Стянул с ловца, они же клевые.

Наоми смотрела на крошечную ложку, которую строгала собственными руками. Этот ловец занял у нее чертовски много времени, но стоил того. Каждая подаренная кому-то ложка этого стоила. И если…

Наоми почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

«Если бы не ее ложки, она бы исчезла вместе с домом. Вместе с Диди и всеми остальными, которых… которых… которых не должно существовать».

Теперь она знала это так же точно, как то, что через час взойдет солнце, что здесь как-то замешан Грег и что в готовке Ксафана нет никакого секретного ингредиента.

Кроме любви, конечно. Как же иначе?

7. Никакого секретного ингредиента нет

Наоми уговорила Элиса остаться. Тот выглядел так, словно ему не помешало бы несколько часов сна.

– Вам тоже, – парировал Макмиллан, но Наоми все-таки была взрослой. А значит, могла сделать вид, что последнее слово за ней.

Она понятия не имела, где живет Грег. Да и что вообще она о нем знала? Кроме того, что теперь, когда она пыталась его найти, он как сквозь землю провалился.

Наоми стоило начать сначала. Встретиться с теми, у кого еще остались ее ложки. Задать им пару вопросов: может, кто-то из них поможет ей найти Грега? Макмилланы, например, его адрес не знали. В городской администрации ей вряд ли помогут. Оставалось только…

Наоми посмотрела на руки, которыми сжимала руль. Осталось ли в них хоть капля волшебства? Достаточного для того, чтобы найти человека, который, похоже, не очень хотел, чтобы его нашли?

Велосипедные шины зашуршали по обочине – Наоми сама не заметила, как приехала домой. По какой-то странной логике сад ее остался нетронут и среди начавших зеленеть кустов темнела скамейка. Очень завлекательно темнела.

Наоми опустилась на нее и уткнулась лицом в ладони.

Мир вокруг нее менялся, складывался, как оригами, и это одновременно пугало… и немного завораживало. Если это все-таки делал Грег, то кто его прислал? И зачем? Все-таки ради шутки?

Когда Наоми дозвонится до Ведьмоведомства, мало им не покажется, это уж точно.

– Вот ты где.

Наоми так резко вскинула голову, что чуть не рассекла собственную губу собственными же зубами. Что было бы максимально неловко.

Она ожидала увидеть кого угодно. Любого жителя Эшвуда. Не удивилась бы, даже если бы перед ней стоял сейчас кто-то из ее прошлой жизни. Или та луизианская ведьма, которая научила ее готовить гамбо.

Но над Наоми нависал чертов Грег.

Наоми прищурилась. Махнула рукой и подумала о крохотной древесной лягушке. Потом щелкнула пальцами другой руки и подумала о саламандре.

Грег продолжал на нее смотреть, держа над ее головой свой канареечный зонтик. Она не заметила ни дождя, ни шагов, ни того, что уже стало светло.

– Что ты пытаешься сделать?

– Я ведь ведьма, Грег, – фыркнула Наоми. – Собираюсь превратить своего врага в лягушку.

– Своего…

У него хватило ума не повторять это.

Дождь стучал по поверхности зонта, и Наоми вспомнила, как сильно ей хочется спать. Она так устала.

Так бесконечно устала, что ей было уже все равно, существует она или нет.

– Знаешь, Грег, – прошептала она, пробуя на вкус полный дождя воздух. – Ладно бы, если бы это коснулось только меня. Но…

Наоми встряхнула руками. Грег дернулся, но она всего лишь закатала рукава кофты, в которой вылетела вчера из дома.

– Сам расскажешь, кто тебя прислал? Или… – Наоми издала какой-то странный звук, что-то между всхлипом и рыком. – Или ведьм на самом деле не существует и это я все выдумала?

Этого нельзя было исключать. Наоми помнила о том, что было до Эшвуда, но случился ли с ней мир на самом деле, или она просто написала свою историю, потому что ей так хотелось?

– Ведьм не… не должно существовать, – упрямо проговорил Грег. – И демонов тоже. И гаргулий. И этого, который у вас шастает по канализации…

– Ты уже встречал Данди? – удивленно пробормотала Наоми.

– Данди? Вы назвали крокодила в канализации Данди?

– Во-первых, грубо, Грег. Хотя по-другому ты, похоже, не умеешь.

Тот фыркнул.

«Что это, прогресс?»

– Во-вторых, никто его не называл, это его имя. Может, Данди сам его выбрал. У него всегда было странное чувство юмора, этого не отнять…

«А это что, смешок? Великий скептический Грег умеет смеяться?»

– Но раз ты все это видишь, Грег, – Наоми приподняла голову и поймала его взгляд. – То почему не веришь?

Надо отдать ему должное – Грег не отвел взгляд.

– Или ты из тех, кто надеется, что если на что-то достаточно долго закрывать глаза, то оно исчезнет?

Наоми распахнула глаза.

– Стой, но в твоем случае это действительно работает, так ведь? Судя по Диди, и Ксафану, и моему дару, и Кэсси… и моему дому…

Очки Грега были покрыты водой, но Наоми видела, что он не опускал взгляда.

– Я козел.

– Ты тот еще козел, Грег, – согласилась Наоми. А потом нахмурилась. – Но еще…

Она чуть склонила голову.

– …ты заставляешь исчезать вещи. Стираешь жителей Эшвуда из реальности, – Наоми развела руками. – И из памяти.

Грег выглядел как нахохлившаяся чайка, тут Наоми не ошиблась. Очень испуганная чайка, которая не понимала, что умеет летать.

– Знаешь, что это значит? – Наоми сунула руки в карманы кофты.

– Что? – прохрипел Грег.

– Ты – ведьма, Грег, – грустно улыбнулась Наоми. – Ну, знаешь, из тех, которых не существует.

Вместо ответа Грег зашелся в кашле.

«Вот и предсказанная Кассандрой простуда».

– Только не говори, что ты пришел ко мне за средством от кашля.

Грег одарил ее таким удивленным взглядом, что Наоми чуть не расхохоталась в голос. Ей все-таки очень нужно было поспать.

– Я думал… думал, что ведьмы бывают только, ну…

– Грег, – краем глаза Наоми увидела, как расправляются из какой-то забытой складки мироздания ступени ее дома, и поднялась, слегка ударившись о зонтик, который Грег не успел поднять. – У меня дома есть словарь, и я с удовольствием покажу тебе страницу со словом «ведьмак». Или «колдун». Это тоже подойдет.

Она легонько подцепила Грега под локоть и потащила его к двери. Тот даже не сопротивлялся.

Наоми почувствовала, как грозовой узел внутри нее потихоньку развязывается. Теперь она была в своей стихии: знала, что происходит. А в холодильнике должно было остаться немного лазаньи Гертруды Дейвис и яблочного пирога от Ксафана. Пироги Ксафана были отличными миротворцами.

– Я хотел… Мне не следовало… – промямлил Грег, складывая зонтик и стряхивая с волос воду. – То есть… Раньше я не творил таких больших вещей, но люди все равно…

«Люди все равно».

Наоми могла представить. Откуда бы еще в нем так глубоко засела мысль о неправильности мира, в котором ему предстояло жить? Только от близких людей.

Она открыла было рот, чтобы признаться: ей тоже следовало поговорить с ним. Наверное. Но он ведь был таким колючим, и высокомерным, и уверенным, что…

Где-то в глубине дома раздался ужасный грохот, и Наоми подобралась.

Вроде бы из гаража?

Она влетела в прачечную и чуть не ухнула внутрь гаража, потому что забыла, что сломанные Ксафаном ступеньки так и остались сломанными. Грег ухватил ее за кофту и втянул обратно, к стиральной машинке.

Посреди так и не стертой с прошлого раза пентаграммы полулежал взъерошенный Ксафан. Одно из его крыльев сшибло стойку с инструментами.

«Вот тебе и грохот».

– Так резко меня еще ни разу не выдергивало, – признался Ксафан, поднимаясь. – А я только подумал собрать немного домашних специй на следующий раз, раз уж меня так внезапно вышибло обратно…

Демон перевел на Грега недовольный взгляд и фыркнул. Наоми не знала даже, что Ксафан способен смотреть на кого-то с осуждением. И он сразу узнал, кто виноват в его вынужденном отпуске. Почувствовал? Надо будет обязательно вытащить из него подробности.

– Я… прошу прощения? – прошептал Грег, не поднимая головы, сделал шаг назад и уперся в сушилку.

Наоми вздохнула.

– Пойду поставлю чайник. Мне нужен кофеин.

Она почти почувствовала, как Грег проглатывает свой протест, но не сбавила темп. Стены в ее доме были довольно тонкими, и вскоре она с некоторой толикой удивления услышала, как демон и тысяча сто сорок третий житель Эшвуда спорят о починке ступеней.

Наоми достала с полки чашки, выключила почти подавший голос чайник и поймала взглядом несколько незаконченных деревянных ложек, которые оставила на столе.

Может, однажды она подарит такую и Грегу.

Хотя бы для того, чтобы его позлить.

Анна Лунёва и Наталия Колмакова. Под корнями

– Ну как, сегодня пойдем в лес?

Алина почувствовала сквозь дрему, как ее обнимают теплые руки, как муж шутливо дует ей в затылок, ероша нежный светлый пушок на недавно подбритом затылке.

– Дождь же идет, – сонно пробормотала она. – Слышишь, как по крыше лупит?

Под пуховым одеялом – мамин подарок на свадьбу – было жарко и томно, хотелось то ли обернуться и закинуть ему руки на шею, то ли прижаться спиной поплотнее и снова заснуть.

– Хорошо хоть, на работу не надо, – тихо засмеялся Онни, и Алина все-таки завозилась, поворачиваясь к нему лицом.

– Хорошо, – согласилась она, довольно жмурясь. – Хоть весь день так лежи. С перерывами на туалет и холодильник.

– Хочешь, кофе сделаю?

– И охота тебе вставать, – промурлыкала она, наблюдая сквозь полуопущенные ресницы, как он отбрасывает одеяло и потягивается, убирая с лица растрепанные волосы. Сквозь неплотно закрытые жалюзи пробился солнечный луч и расчертил его гибкое гладкое тело черными и золотыми полосками.

– А вот и солнце. – Онни сел в постели, дотянулся до шнурка у края окна и в три движения поднял жалюзи. Косые лучи заиграли на испещренном каплями стекле, в комнате стало даже слишком светло. – Кончился дождь-то. Удачно, правда?

– Правда. – Она выпростала руку из-под одеяла и принялась водить пальцем по его плечу, по черным изгибистым линиям покрывающей его татуировки. – И за что это мне достался такой красивый и заботливый муж? Никак не могу понять, в чем подвох?!

– Это же ты у меня самая красивая. Моя золотая, милая, единственная…

– Эй, ты мне кофе обещал! – Алина со смехом схватила и прижала к кровати скользнувшую под одеяло руку.

– Попозже, – мурлыкнул он, наклоняясь.

Тяжелый амулет – большой черный коготь в стальной оправе – качнулся на плетеном шнурке, уже привычно обжигая холодом ее оголившуюся грудь. Алина недовольно поморщилась, но почти сразу отвлеклась на другие ощущения.

Потом они сидели на кровати, совершенно голые, и завтракали остатками вчерашней пиццы. Онни сделал жене кофе, а сам, как всегда, пил крепкий черный чай с молоком. Это его пристрастие порождало бесконечные шутки насчет того, что в их паре на самом деле русский – он, а блондинка Алина со своим кофеманством самая что ни на есть финская финка.

Полгода назад Онни устроился администратором в закусочную, куда Алина, тогда еще студентка медицинского колледжа, заглядывала с подругами поесть пиццы и поболтать. Они встретились взглядами – ох уж эти теплые золотые искорки в его травянисто-зеленых глазах, – и Алина начала чаще захаживать туда после лекций одна, садиться поближе к стойке, греть руки о картонный стаканчик с кофе и украдкой любоваться невысоким стройным черноволосым парнем, так непохожим на белобрысых увальней-сокурсников. Его тоже впечатлила ее плавная золотисто-белая красота, и однажды вечером он перехватил ее у входа и пригласил в кино, а через три месяца сделал предложение.

Мама была против: что за замужество такое в двадцать два, еще и с иностранцем! Но маму от Алины отделяли почти пять тысяч километров, и спустя еще несколько месяцев парочка сочеталась браком в городском магистрате. Онни с семьей не общался, так что венчание и пышную свадьбу с привлечением родственников решили отложить до поездки в Россию, а пока просто шумно погуляли с друзьями в том самом кафе, где работал молодой супруг. На дворе стоял стылый финский октябрь, денег на свадебное путешествие у новобрачных не было, и в итоге с медовым месяцем решили подождать до лета. Алину вполне устраивали тихие выходные в их съемной квартирке, с пиццей и сериалами, но зима приближалась, дни становились все короче и мрачнее. Она начала замечать, что Онни хандрит, и предложила ему взять две недели отпуска – просто так, побыть вдвоем, погулять, полениться. Первые несколько дней они, к обоюдной радости, просто не вылезали из кровати, а теперь вот – здравствуйте – снова всплыл этот дурацкий лес.

– Ты все-таки опять смурной. – Алина стряхнула крошки с простыни прямо на пол. Надо пропылесосить, сколько можно лежать?

– Да просто надоело тут сидеть. – Онни как будто прочитал ее мысли.

Любовь мужа к природе, пожалуй, была единственным, что у Алины никак не получалось с ним разделить. Она послушно гуляла по берегу озера и по парку, потому что у воды лежали деревянные настилы и песок не забивался в туфли, а в парке возле дома все деревья были аккуратно подстрижены на нужной высоте и не цеплялись за одежду. Но лес…

– В лесу-то гораздо лучше, – фыркнула она, – мерзнуть и мокнуть, да?

– Нет. – Муж почесал затылок и склонил голову набок, как лохматый черный щенок, глядя на нее исподлобья с таким карикатурным назиданием, что Алина захихикала и, приподнявшись, чмокнула его в нос. – Гулять, пить кофе из термоса и любоваться осенней природой. Солнышко, ну почему тебе так не нравится эта идея, а?

– Да чего в ней хорошего? – недовольно пробурчала Алина, высвобождаясь из его рук. – Не люблю я лес, с детства его боюсь. В шесть лет заблудилась, еле нашли, еще и мама потом отругала.

Она вдруг поняла, что замерзла, нашарила в ногах скомканное одеяло и укуталась в него до самого носа.

Вряд ли у нее вышло бы, даже если бы она очень захотела, рассказать ему, как это было страшно. Как лес вдруг стал совсем незнакомым, черным, и мамы нигде не было, и вообще не было никаких людей, и вокруг как будто стемнело, и она бежала, выбиваясь из сил и цепляясь розовыми спортивными штанами за ветки и репьи, и кричала, но никто не отвечал, а потом вдруг ели расступились, земля ушла из-под ног, и она упала, а когда подняла глаза…

– Ну, со мной-то не заблудишься. Я давно хочу показать тебе одно место. – Онни прикрыл глаза, как будто прислушивался к чему-то. – Там красиво.

– Елки да елки, – вздохнула Алина, – а за деревом дерево, а за деревом куст.

Последнюю фразу она проговорила по-русски, заставив мужа удивленно открыть глаза.

– Деревья да кусты, – перевела она ему, – говорю же, не очень люблю лес. Но если ты правда так сильно хочешь, давай сходим.

– Правда? – Он оживился и вскочил с кровати. – Ну тогда одеваемся! Что в термос налить? Кофе?

– Ты ж его пить не будешь, – хмыкнула Алина, спуская ноги на пол. – Наливай свой чай.

– Надо будет за конфетами заглянуть, наверное, чтобы не так скучно было… – бормотала она себе под нос, роясь в шкафу в поисках самых невзрачных джинсов.

Онни вышел из душа, стащил со спинки стула камуфляжные штаны карго и черную майку – и замер, любуясь женой.

– Когда ты так стоишь раздетая, – выдохнул он ей в ушко, обнимая за талию, – я начинаю сомневаться, стоит ли нам куда-то идти…

– Сомневайся, сомневайся. – Алина с готовностью пихнула джинсы обратно на полку. – Я только за!

Так они прособирались до самого вечера. Когда стемнело, Алина решительно сгребла с пола одежду Онни, сунула ее в шкаф и юркнула в постель, свернувшись калачиком и устроив голову у мужа на плече.

– И в магазин не пойдем? – лениво спросил он, ласково гладя ее пушистые светлые волосы.

– А зачем? – Алина подняла голову и потерлась носом о его шею. – Хочешь, я блинов нажарю? Молоко есть, мука есть, а от пиццы уже тошнит…

– Ну-у, если тебе не сложно…

Алина польщенно улыбнулась. Онни не уставал нахваливать ее кулинарные таланты, особенно выпечку, при этом сам он тоже отлично готовил, и его комплименты дорогого стоили.

– А в лес тогда завтра?.. – полувопросительно проговорил он, с удовольствием наблюдая, как жена натягивает его футболку, еле прикрывающую попу, и шлепает босиком на кухню, стараясь выдавать походку от бедра.

– Если не передумаем, конечно! – весело крикнула она уже из кухни, разбивая яйцо в чашу миксера. Вот бы и завтра тоже был дождь! Дома так хорошо и уютно.

Как назло, утро выдалось ясным и даже теплым – для ноября, конечно. Онни встал раньше и уже шуршал чем-то на кухне, когда Алина разлепила глаза, с омерзением глядя на синее небо за окном.

– Радость моя, ты проснулась? – Откуда, интересно, он это узнал? Увидел сквозь стену? – Я сэндвичи сделал, устроим пикник?

– О-о-о-он-ни-и-и-и, – взвыла Алина, переворачиваясь на живот. – Какой пикник, ну ты чего! Зима на дворе!

– Плюс двенадцать, – спокойно откликнулся он, – что ты привязалась к этому календарю? Глобальное потепление на дворе!

С обреченным стоном Алина сползла с кровати и пошла в душ. Ох, и дался же ему этот лес, почему бы тогда не сходить одному, как обычно? Она бы даже не стала дуться, пошла бы с подружкой в кино…

Лес начинался прямо за зданием городской больницы, где она уже несколько месяцев работала медсестрой, и продолжался, наверное, до самого Северного полюса. По крайней мере, так думалось Алине, когда ее взгляд падал на неприметную тропинку, которая прямо от асфальтированной дорожки ныряла в тень, под нависающие мохнатые зеленые лапы. И да, этот лес был совсем не похож на тот, другой, где она когда-то потерялась. Здешние огромные разлапистые ели с темно-зеленой бахромой иголок, выходы скальной породы, поросшие мхом серые круглые валуны как будто сошли со страниц иллюстрированной книжки про троллей. Всего-то раз она сходила туда с сокурсницами и еле дождалась, пока они дожарят свои сосиски и допьют пиво, чтобы поскорее вернуться от места для пикника к автобусной остановке. Она ни за что не рискнула бы выбираться оттуда одна, пришлось помучиться, пока подружки наконец вняли ее нудному «я замерзла, уже темнеет»… Свет в этом северном лесу был тусклым, звуки – тихими, тропинки – мрачными, и она все эти два часа чувствовала себя так, будто пришла в чужой дом и ей не рады.

Зато Онни лес обожал! Летом, когда они еще только встречались, он то и дело уходил туда на выходные. Совсем один, даже без палатки и спальника, обычно на пару-тройку дней. Они еще не жили вместе, она прибегала к нему вечером, после занятий, и морщила нос от резкого тревожного запаха, стоящего в квартире: дым, хвоя, какие-то горько-сладковатые нотки. Вся постель пропитывалась этим ароматом, от него кружилась голова и что-то сжималось в горле. Когда съехались, Алина купила стиральный порошок с сильной жасминовой отдушкой и после каждого такого возвращения подолгу проветривала одеяла и подушки на балконе.

– Ты скоро? – Онни просунулся в дверь, уже полностью одетый.

– А мы что, торопимся? – сердито поинтересовалась она, выключая душ. – Думаешь, лес вырубят, пока я голову мою?

– Голову? – Муж демонстративно закатил глаза. – То есть ты ее сейчас еще сушить будешь?

– Ну и буду! Онни, серьезно, мы опаздываем куда-то?

– Нет. – Он смотрел на нее с каким-то странным выражением. – Нет, не опаздываем.

– Ну, значит, можно и без фена обойтись, – подытожила Алина, сгоняя воду к сливу специальной шваброй с резиновой щеточкой. – От него волосы портятся. А раз ты оделся, сходи пока в магазин, купи фарш, сделаем пасту.

– Ладно. – Онни повернулся и вышел, даже не поцеловал ее на прощание.

Алина смотрела ему вслед со смесью неясной тоски и тревоги. Хлопнула входная дверь, и она осталась в квартире одна.

Она вышла в комнату нагишом и постояла, принюхиваясь. Показалось или откуда-то потянуло тем горьким дымно-хвойным запахом? Да нет, с чего бы?

Онни и правда изменился за последний месяц. Никогда раньше он не пытался ей что-то навязать. Алина не любила ходить в лес, и он отправлялся туда один. Ей не нравился противный солоноватый вкус салмиакки, и он не покупал таких конфет, даже жвачку жевать перестал, когда они съехались. Но в последнее время муж стал каким-то хмурым, тревожным, часто уходил в себя, и вот теперь с этим лесом – ну что, там клад закопан, что ли, который одному не откопать? А ведь все было так хорошо в первые месяцы. Да и сейчас хорошо, даже очень… когда он не хандрит, конечно.

Замок щелкнул раньше, чем она ожидала. Она выглянула в прихожую. Онни вошел, прикрыл дверь, поставил на пол сумку с продуктами.

– Я дома, любовь моя. – Он протянул к ней руки.

Это был их особенный момент. Алина подошла к нему как есть, раздетая, разгоряченная после душа, прижалась всем телом. Тихонько ахнула, когда ледяные железные замочки на косухе вжались в кожу. Онни наклонил голову, накрывая ее рот своим, и она потерялась в этом поцелуе, так потерялась, что очнулись они только час спустя в постели, разумеется, уже оба голые.

– Ой-ой-ой, а фарш-то там портится, – вскрикнула Алина, скатываясь с кровати.

– Да и черт с ним. – Онни тоже поднялся и уже застегивал штаны. – Любимая, давай пойдем! У нас есть сэндвичи, и потом, скоро стемнеет, ты скажешь, что не хочешь бродить по темноте, и мы опять останемся дома…

– Нет, я так не могу, я замерзну, если перед выходом не поем горячего. – Она уже отнесла сумку на кухню и копалась в ней. – Слушай, а ты чего так мало всего купил? У нас соль кончается, хлеба нет, и масла на один раз осталось…

– Не подумал, – ответил он после небольшой паузы. Наверное, Алина и не заметила бы этого, но откуда-то из воспоминаний в сознание снова пробился тот холодный, острый лесной запах, и она безотчетно напряглась, разворачивая упаковку фарша.

– Ну, сам виноват, придется завтра опять идти, – буркнула она чуть более сердито, чем собиралась, и достала сковороду из шкафа. – Почисти пока ковер пылесосом, ладно? И пыль протри на стеллажах, а то мы с тобой что-то совсем обленились, даже смотреть неприятно.

Алина поставила сковородку на огонь, налила масла. Ну вот, теперь чуток подождать – и можно засыпать лук. Ах, черт, ведь его надо еще порезать! Она присела к ящику с овощами и увидела в дверце духовки свое отражение. Ну и вид! А чего еще ожидать, если прыгаешь в постель с мокрыми волосами? Надо срочно нанести сыворотку и расчесаться, пока они не высохли окончательно и не превратили ее в огородное пугало. Так, расческа в ванной…

Когда она закончила приводить голову в порядок, с кухни уже валил дым и нестерпимо воняло горелым маслом. Онни жужжал пылесосом в спальне за закрытой дверью. Алина, ругаясь сквозь зубы, кинулась проветривать кухню и отчищать сковородку.

Лук пророс и весь подгнил, потому что они сто лет не готовили: все время заказывали доставку. Пришлось снова гнать мужа в магазин, а заодно и мусор выбросить – уж слишком вонял гнилой лук. Когда они сели за стол, за окном и правда стемнело. Онни жевал молча, глядя в тарелку, и Алина волей-неволей почувствовала укол вины.

– Онни. – Она погладила мужа по руке. Он вздохнул и поднял глаза. – Прости меня, пожалуйста, – сказала она. – Это точно в последний раз. Завтра обязательно сходим!

Онни молча смотрел на нее, так грустно, что Алина чуть не расплакалась. Она бросила вилку на стол и опустилась перед ним на колени.

– Слушай, я не знаю, что на меня нашло, – бормотала она, сопротивляясь его попыткам ее поднять. – Прости, я не думала, что это так важно… Я просто не хотела затягивать с готовкой, ведь вечером мы бы всяко устали, а мясо и так уже полежало в тепле… Давай завтра поставим будильник, ладно? Прямо на девять утра поставим, встанем и сразу пойдем, ладно?

Онни прекратил тащить ее вверх и тоже сполз со стула к ней.

– Милая, не надо так. – Он уткнулся носом ей в волосы. – Мне просто грустно, что опять так получилось. Для меня это очень важно, понимаешь?

Алина кивнула, цепляясь за его футболку, как утопающий за соломинку. Потом помотала головой.

– Не знаю. Не знаю, понимаю или нет. Если это просто прогулка, тогда почему ты так сердишься? Почему именно сейчас, почему нельзя подождать лета?

– Летом ты скажешь, что там клещи. – Видимо, Онни пытался пошутить, но вышло сердито. – На самом деле сейчас просто такие дни… ну, подходящие. Не ждать же, когда снег выпадет, ведь лыжи ты тоже не любишь! А сейчас как раз все удачно складывается… ну, в общем, удачный момент, вот погода как раз…

– По-моему, ты что-то недоговариваешь.

– Почему? – Ему наконец удалось поднять ее с пола и усадить к себе на колени.

– Потому что ты не поцеловал меня, когда вышел из ванной и пошел в магазин. И потому что соль не купил. – Она сама почувствовала, насколько глупо это звучит, и несмело хихикнула в конце фразы. Тоже мне, соль! Он тоже хмыкнул.

– Хочешь, я сейчас пойду и куплю соль? – спросил он. – Или ты думаешь, это я так пытаюсь выманить тебя из дома? Отличная идея! Однажды тебе надоест паста без соли, ты выйдешь в магазин, и тут-то я тебя схвачу и утащу в лес!

– Да ну тебя, – рассмеялась Алина. – А поцелуй как объяснишь, который мне задолжал?

– А я не объясню. – Он спустил жену с колен, встал и поднял ее на руки. – Я сразу должок отдам, с процентами, окей?

За ночь погода испортилась. Алина проснулась еще до будильника, который ответственно поставила на девять утра, и уныло слушала ветер, завывающий в вентиляции. В щелях жалюзи было видно, как мечутся туда-сюда крошечные белые снежинки. Вот в такой день остаться бы дома и заказать пиццу… Но Онни наверняка надуется, она и так уже два дня его обламывает, это будет совсем нечестно. Может быть, он сам проснется и поймет?

Тогда она тоже ужасно замерзла в том черном лесу. Особенно когда… когда тот вышел из-за деревьев.

Спустя столько лет Алина так и не смогла себе объяснить, кого она встретила – сумасшедшего, бродягу, животное? Да и был ли кто, или его целиком нарисовало щедрое воображение испуганного ребенка? Он просто не мог, не имел права существовать – и все же он был там. От него веяло холодом и ужасом, как от глубокого черного колодца, и подходил он все ближе к оцепеневшей Алине, а потом поднял страшную черную руку, положил ей на голову и издал какой-то низкий вибрирующий звук. Тогда она отмерла, всхлипнула, повернулась и побежала, не разбирая дороги и ощущая, как по ногам текут горячие струйки, и почти сразу выскочила на светлую зеленую полянку, где мама с тетей бегали и аукали, как сумасшедшие. Потом мама орала уже на нее: и за мокрые штаны, и за то, что убрела куда-то, и за то, что позволила какому-то незнакомцу, наверняка маньяку, к ней подходить и трогать. Она так ярко живописала дочери, как маньяки крадут маленьких девочек, а потом этих девочек находят по частям в оврагах, что Алине еще год снился тот овраг у речки и валяющаяся на дне ее, Алинина, нога в мокрой и грязной розовой штанине.

Если бы она могла рассказать об этом Онни! Может быть, тогда он отстал бы со своим лесом, понял бы, что для нее это слишком? Но ведь он поднимет ее на смех, скажет, что это было давным-давно и не в этом лесу, даже не в этой стране. Финны все просто помешаны на своей природе! Алина глубоко вздохнула и сжалась. Она и маме тогда не сумела ничего объяснить, и ему не сможет.

– Не спишь? – спросил Онни, подтягивая ее поближе и целуя в висок. Алина вздрогнула от неожиданности.

– А ты тоже не спишь? – Она повернулась к мужу и поцеловала в шею, туда, где темные завитки волос сливались с черными завитками татуировки.

– Не сплю. – Он прижал ее к себе так сильно, что у Алины аж дыхание пресеклось.

– Пойдем… в лес? – спросила Алина, заглядывая ему в лицо.

– Ты не хочешь? – спросил он в ответ, не поднимая век.

Что-то такое было в этом вопросе, что она быстро сказала:

– Хочу! Мы ведь договорились…

Он перекатился на живот, придавливая ее к кровати.

– Я люблю тебя. – Онни сжимал ее плечи, покрывая лицо легкими невесомыми поцелуями. – Люблю, люблю, люблю…

Холодный амулет опять больно впился Алине в грудь всеми своими гранями, но на сей раз она промолчала и даже не сделала попытки его сдвинуть.

У Алины были всего одни теплые джинсы, их она и надела. А еще вытащила из дальнего угла шкафа шерстяные носки, водолазку с начесом, присланные мамой вязаные перчатки…

– Как на Северный полюс собираешься, – улыбнулся Онни, наблюдая за тем, как она натягивает колготки, а затем джинсы.

– Это он и есть, вон снег летит. – Алина махнула рукой в сторону окна, за которым дворовые елочки уже принарядились в белое.

– Да он скоро перестанет, – оптимистично заверил муж, шнуруя берцы. – Я почти уверен!

Но погода, пока они шли, стала даже хуже. Деревья стонали под порывами ветра, снежная крошка секла лицо, и Алина сильно жалела, что не стала искать на антресолях толстый зимний шарф. Они все же забежали по дороге в конфетный магазин, и теперь карман ей оттягивал бумажный пакет с фигурными мармеладками, зефирками и джелли-бинс, но лезть в него – это снимать перчатки…

– Мы чай забыли! – ахнула она, замирая в шаге от тропинки, уводящей с тротуара в лес. – Термос не взяли, Онни! И бутерброды тоже в холодильнике остались!

– Алина. – Онни тоже остановился и посмотрел на нее. – Я не буду возвращаться за чаем и бутербродами, мы это уже проходили. Если ты хочешь уйти – иди, я один пойду.

Алина нервно кусала губы, съедая гигиеническую помаду.

– Ладно, – решилась она. – Ты… ты меня любишь?

– Люблю. – Он обнял ее и прижал к себе. Так, в обнимку, они и сделали шаг с асфальтовой дорожки.

Спустя полчаса прогулки тропа стала совсем узенькой, идти под руку уже не получалось. Алина уныло плелась по размокшей земле, засыпанной полусгнившей хвоей, одной рукой придерживая капюшон, а другой колупаясь в кармане в попытке все-таки открыть пакет с конфетами. Впереди маячила темная куртка Онни: он шел быстро, то и дело убегал вперед, потом останавливался и оборачивался, дожидаясь жену. Неожиданно он свернул с тропинки куда-то в сторону, под деревья.

– Эй, – позвала его растерянная Алина, – ты куда?!

– Пойдем! – Он повернулся и ободряюще махнул рукой. – Тут нет тропинки, но мы почти пришли.

Алина чуть не взвыла от накатившей злости и досады.

– Ты в куртке и берцах, – проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, – а я в пальто и городских кроссовках. Мне будет неудобно лезть напрямую через деревья и кусты! Онни, давай пойдем по тропинке! Сколько пройдем – столько пройдем, а если поймем, что надоело, – вернемся назад…

– Алина, – серьезно произнес муж.

Она помрачнела. За последние три дня Онни столько раз говорил с ней вот так – укоризненно и сердито, – сколько не набралось бы за все предыдущие месяцы.

– Что? – Алина все-таки сошла с тропинки, отчаянно жалея себя и злясь на мужа, который заставлял ее мучиться ради своей прихоти.

– Милая, мы же идем не просто так, а в конкретное место, – он подошел к ней и обнял, прижавшись лбом к ее лбу, – прошу, не спорь и не спрашивай ни о чем, просто иди за мной! Я обещаю, в конце будет тепло, мы сможем отдохнуть, поесть и согреться. Ты мне веришь?

Алина чуть отстранилась и вопросительно поглядела ему в лицо:

– Так это какой-то сюрприз? Ох, ну а что ж ты раньше-то молчал! Ладно, показывай, куда идти!

Довольно скоро она вообще перестала понимать, где они находятся. Онни шел по лесу так, как будто на елках были развешаны указатели: резко сворачивал, пролезал под ветками, помогал ей перебираться через бурелом, почти не замедляясь, обходил большие лужи – или маленькие болотца, – веля жене идти за ним шаг в шаг. Алина совсем замерзла, в кроссовках хлюпала ледяная вода. Спасибо, хоть пакетик с конфетами наконец сдался, и она время от времени совала в рот очередную мармеладку, сплевывая налипшую перчаточную шерсть. Наконец Онни нырнул в просвет между двумя высокими елками и повернулся к ней:

– Пришли.

Ветви расступились, и перед ними открылось лесное озеро. Совсем небольшое, оно лежало в плоских берегах, поросших ельником с редкими золотыми вкраплениями березок и осин. Ветер гнал зыбь по темной воде, снежинки таяли, не долетая до поверхности какие-то сантиметры. Алина озиралась, выискивая обещанный сюрприз. Летний домик с печкой? Палатка и мангал? Хотя бы навес и кострище? В чем вообще смысл?

Онни прошел дальше по берегу и остановился перед большой корявой елкой, которая росла у самой воды. Ее корни узловатыми дугами выступали из скудной песчаной почвы и окунались в озеро. Онни наклонился и коснулся толстой нижней ветки дерева, как будто поздоровался, а потом повернулся к жене:

– Иди сюда!

– Я не могу. – Алина ощутила, как улегшаяся до поры тревога поднимает голову. – Там вода! Я и так уже ноги промочила…

– Солнышко, уже скоро мы сможем обсохнуть и согреться. Давай, немножко осталось!

Алина вздохнула и шагнула на мокрый прибрежный песок. Вблизи стало видно, что корни у ели искривились не просто так: они оплетали плоский серый валун, лежащий у кромки воды. Муж поймал ее за руку и притянул к себе, обнимая за спину.

– Знаешь, когда-то озеро было намного шире и этот камень лежал прямо в воде. Он ведь гораздо больше, чем кажется, корни его ушли глубоко в землю.

– Корни? У камня? – буркнула Алина. Ей все сложнее было давить в себе нарастающее чувство тревоги и опасности. Где же этот чертов сюрприз? Ей что, придется лезть за ним на елку?

– У всего, что живет в земле, есть корни, – проговорил Онни странным, незнакомым тоном. – В этом месте сплетаются корни дерева, камня и озера. Видишь, там вода другого цвета? Это потому, что там донный ключ. Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Он потащил ее за руку в обход елки, туда, где корни не сползали в озеро, а просто выгибались над землей, как лапы или щупальца. Она была совсем как живая, эта елка, она как будто пригнулась над своим камнем и смотрела на них. Алине хотелось съежиться под этим холодным взглядом.

– Вон там, смотри! – Онни указывал туда, где корни и бок камня образовывали арку, темный полукруглый грот высотой примерно ему по пояс.

Алина по-прежнему цеплялась за его руку и чувствовала, как он напряжен. Ему и правда было очень важно, чтоб она посмотрела туда, – но почему? Темнота под корнями пульсировала, притягивала внимание, вызывала желание то ли отскочить подальше, то ли опуститься на колени и вглядеться.

– Ты видишь! – прошептал Онни у Алины над ухом, и она уловила в его голосе странную новую нежность. – Я знал, что ты увидишь! А теперь нам нужно туда, вниз.

– Что? – Она с усилием отвела глаза от живой темноты. – Туда? Бред какой-то! Зачем?!

– Солнышко, ты мне не доверяешь?

– Так, Онни! – Ее растерянность сменилась злостью. – Я долго терпела, но всему есть предел! Я пошла с тобой в твой чертов лес, тащилась по слякоти и буеракам, отморозила руки и нос, промочила обувь и наделала затяжек на пальто! Ты обещал, что в конце можно будет согреться и поесть, а вместо этого что? Вот это? Ты серьезно хочешь залезть в эту дыру и там греться и жрать сэндвичи? Ах нет, ты ведь их забыл, как и термос с чаем!

Онни резко выдохнул через нос, черные брови сошлись над переносицей:

– Милая, ну пожалуйста! Я не могу тебе сейчас объяснить, я все расскажу позже, а сейчас давай сделаем еще одно усилие, мы же так долго сюда шли! – Он потянул ее за руку и сам сделал движение, как будто собирался опуститься на колени и действительно заползти под нависшие корни.

Алина выдернула руку, отскочила, поскользнулась и с размаху села на мокрый песок. Прощай, модное бирюзовое пальто, да и единственным теплым джинсам конец. Бумажный пакет вылетел из кармана, конфеты рассыпались и теперь поблескивали на песке разноцветными полупрозрачными камушками. Онни наклонился помочь ей подняться, но она по-крабьи отползла еще шагов на пять и встала сама, выставила перед собой руки, давая мужу понять, чтоб не подходил.

– Знаешь что? Такого я от тебя не ожидала! Ты, значит, на самом деле вот такой?

– Какой? – неосторожно спросил Онни, и ее взорвало.

– Такой злой, жестокий, эгоистичный! Ты обо мне вообще не думаешь! Я тебе говорила, что терпеть не могу, – Алина взмахнула руками, – вот это все! Ты всегда об этом знал и, получается, нарочно меня сюда притащил – поиздеваться?! Залезть под камень, серьезно? К червякам и крысам? Это и есть твой сюрприз?

– Там нет крыс и червяков. – Онни явно старался сохранять спокойствие. – Там, понимаешь… Сегодня последний подходящий день для…

– Для чего? – яростно перебила его Алина. – Чтобы сделать мне сюрприз? Что ты засунул в эту дыру? Бриллиантовое колье? Два билета на курорт? Если ты так подарки преподносишь, то не надо мне твоих подарков, ясно?

– Любовь моя…

Он шагнул к ней и попытался обнять, но Алина оттолкнула его, да так, что он от неожиданности тоже плюхнулся на землю. Она испуганно прижала руки в мокрых перчатках ко рту.

– А знаешь что? – медленно проговорил Онни, поднимаясь и отряхиваясь. – Ведь я ни разу, ни единого разу у тебя ничего не просил! Я всегда делал все, как тебе нравилось! Даже влез в чертов костюм на свадьбе, хотя ненавижу костюмы и выгляжу в них как идиот! А теперь ты не можешь сделать для меня одну-единственную вещь! Кричишь, что замерзла и промокла, – ну так я звал тебя вчера и позавчера, когда было тепло! Кто виноват, что ты созрела только сегодня, когда погода испортилась? – Он говорил все громче и громче, подходил все ближе. – Я всего лишь попросил тебя мне довериться, но теперь вижу, что ты мне доверяешь, только когда надо сделать тебе кофе или сбегать в магазин! Малейшее неудобство – и любви как не бывало, ты начинаешь изворачиваться, врать и кричать на меня!

Алина завороженно следила, как он приближается, как тускло блестит стальная оправа амулета, который при падении выскользнул из расстегнутого ворота куртки. Как же сильно ее бесит этот дурацкий коготь, господи, кто бы знал! Злость прогнала страх и придала ей сил. Даже сейчас не верилось, что они ссорятся всерьез, – ну, покричат друг на друга, подумаешь. Давно пора было высказать ему кое-что.

– Ну надо же! – Она сама шагнула ему навстречу, сорвала промокшие перчатки и уперла руки в бока. – Даже костюм припомнил, смотри-ка, одолжение сделал, раз в жизни оделся нормально! Я тебя сколько раз просила снять эту дурацкую штуковину! Но нет, ты даже на свадьбу с ним заявился, все фотки испортил! Черт-те чей коготь поверх парадной рубашки, отлично просто! Даже в постели эта дрянь мне то глаз выбьет, то кожу расцарапает, и я говорила тебе об этом сто раз, но тебе хоть бы что! Ненавижу, ненавижу! – Алина вытянула руку и, прежде чем Онни успел отшатнуться, вцепилась в амулет и изо всех сил дернула вниз.

– Госпожа Мустайоки, вы можете рассказать, что с вами случилось в лесу?

Алина безразлично смотрела в стену, мимо полицейского дознавателя. Ей не хотелось разговаривать. Медсестра объяснила, что ее нашли две пожилые женщины, которые гуляли в лесу: она лежала на тропинке, в грязной мокрой одежде и без сознания. Одна из тетушек осталась с ней, а вторая побежала в больницу и привела помощь.

– Вы понимаете финский?

Алина кивнула, преодолевая внутреннее сопротивление.

– Или вам удобнее общаться на английском?

Алина пожала плечами.

– У пациентки сильный стресс из-за переохлаждения и травмы, – заговорила медсестра, – возможно, она не скоро сможет поговорить с вами.

Следователь, полненький лысоватый мужичок в форме, понимающе угукнул.

– Тогда я приду завтра, – предупредил он.

– Доктор решит, – важно ответила медсестра.

Оба скрылись за дверью, что-то вполголоса обсуждая. Алина могла бы прислушаться, но не хотела.

Она сломала ногу, ободрала коленки и ладони: похоже, упала и еще какое-то время ползла, пока не выбралась на тропу и не потеряла сознание. Она помнила, только как в нос ударил знакомый, ненавистный горько-дымный запах, – и наконец поняла, откуда он ей знаком и почему от него всегда становилось так тревожно.

Почему-то вспоминать было не страшно.

Может, потому, что все закончилось – она знала это наверняка. Воспоминание могло быть тяжелым, но стало последним, и Алина не желала забывать. Если забыть, последняя ниточка, связывающая их, порвется, и весь ее теплый, уютный, понятный мир навсегда ухнет в черную дыру под корнями той страшной елки.

Был он таким же, как в лесу ее детства, или другим? Ничего-то она не поняла, ничего не запомнила. Разве что глаза – как они медленно наполнялись тьмой, и тьма эта была сродни той, под корнями.

«Ты забрала у меня возможность вернуться. Теперь иди со мной – или уходи».

Стоило немного отключиться от больничной реальности, как стены будто истончались, становились прозрачными и она снова видела перед собой берег озера, елку, камень… А потом только беспорядочно хлещущие по лицу ветки.

В дверь палаты тихонько постучали, и снова вошла медсестра.

– Госпожа Мустайоки… Элайна, – позвала она.

Алина поморщилась, услышав свое перековерканное имя. Эта женщина ее не знала, она работала в другом корпусе.

– Я должна вам кое-что отдать, – сказала медсестра и вложила в безвольную Алинину руку что-то черное и холодное, взблеснувшее металлом. – Это было у вас, когда вас принесли.

Алина перевела на нее пустой взгляд, и что-то в ее лице заставило медсестру принужденно улыбнуться и поспешно выйти.

Она посидела еще немного, потом нащупала у кровати костыли, встала и подошла к окну. За окном простирался лес. Теперь он уже не казался ей таким страшным и таинственным. Теперь она точно знала, чего боялась всю жизнь. И что ей теперь делать с этим знанием?

– Слышишь, я больше не боюсь, – прошептала Алина, глядя в окно. – Я люблю тебя.

Лес молчал.

– Я люблю тебя, – повторила она уже своему сжатому кулаку, из которого торчал черный плетеный шнурок. – Прости, что убежала. Пожалуйста, вернись. Я пойду с тобой в лес, теперь по-настоящему, обещаю! Я загляну под эти корни, залезу в эту дыру, если так надо. Честное слово, я люблю тебя, я тебе доверяю, только вернись, ну пожалуйста…

Умом она понимала, что все бесполезно. Но… может быть, амулет приведет ее туда, где сплетаются корни камня, дерева и воды? А может, проще выбросить его в окно, никогда больше не ходить в лес, забыть все, как будто ничего и не было? Забыть его теплые руки, смешное упрямство, непослушные блестящие черные волосы? Лес начинается здесь, за больницей, и тянется, кажется, до самого Северного полюса, в нем миллиарды елок, тысячи болот, сотни озер, и всей жизни не хватит на то, чтобы найти ту самую дыру под корнями. Почему же раньше ей чудилось, что ужас поджидает под каждым кустом? Да если бы все было так просто!

Она стояла, прижимая кулак к губам и шепча признания в любви вперемешку с просьбами о прощении, пока ноги не заледенели, а стиснутые пальцы не начало ломить от напряжения. Только тогда Алина разжала ладонь. Железная оплетка тускло блестела в свете ночника. От когтя остались неровный обломок у самой оправы и невесомая черная пыль.

Алина еще какое-то время тупо смотрела на сломанный амулет, а потом прислонилась лбом к оконной раме и тихо заплакала.

Владимир Торин. Шевелюриманс. История о волосах, затянувшемся сне и о паре сменных рук

История о волосах, затянувшемся сне и о паре сменных рук

Сразу как часы отзвонили десять вечера, звякнул колокольчик, и в дверь цирюльни «Финнеас Куафюр. Цирюльник и постижер» вошел джентльмен в черном пальто и цилиндре. В одной руке он держал кожаный саквояж, в другой – газету.

Сухонький, чуть сгорбленный цирюльник с пышной посеребренной прической и фигурно вздернутыми бровями повернулся к двери, поправил фартук.

– О, добрый вечер, доктор Доу! Вы, как всегда, пунктуальны.

– Пунктуальность – это то, что отличает джентльмена от обезьяны, – ответил посетитель. – Пунктуальность и отсутствие привычки чесаться в публичных местах. Добрый вечер, господин Куафюр.

Господин Куафюр нисколько не удивился странному ответу доктора – тот посещал его много лет, был одним из его лучших клиентов и мог позволить себе метафоры с приматами. Хотя сам цирюльник считал, что есть еще некоторые вещи, отличающие джентльмена от обезьяны. К примеру, то, что обезьяны не носят перчатки.

Доктор Доу тем временем повернулся к двери и позвал:

– Кебмен! Заносите!

В цирюльню вошел здоровенный тип в пальто с пелериной и в приплюснутом котелке. Он держал на плече большой мешок.

Мешок шевелился, его содержимое пиналось и ругалось: «Гады! Предатели! Лизуны пяток! Я вам всем задам! Только выберусь отсюда! Выпустите меня, иначе хуже будет! Ну я вам всем за… а-а-а, кашется, я яфык прикущил!»

Доктор указал кебмену на одно из кресел у высоких мутных зеркал и, когда тот опустил мешок на пол возле него, сказал:

– Подождите нас. Надбавка за ожидание и… гм… сложности вас не разочаруют.

Кебмен кивнул и все так же молча покинул цирюльню.

Стоило двери за ним закрыться, доктор подошел к мешку, быстро развязал веревку на нем и благоразумно отступил на пару шагов.

Мешок затих. Прекратил шевелиться.

– Мы на месте. Вылезай.

– Не буду! – раздалось из недр мешка. – Мешок – это мой новый дом, и я теперь здесь живу!

Доктор с обреченным видом вздохнул – выражение его лица выдавало, что он едва ли не мечтал об этом: хлопот враз бы поубавилось, а в его гостиной наконец наступил бы долгожданный порядок. Тем не менее он повторил, добавив в голос металла:

– Вылезай!

Мешок, или, вернее, тот, кто в нем сидел, послушался, и наружу показалась лохматая голова: каштановые волосы скрывали уши и половину лица, откуда-то из их глубины торчал острый нос и виднелся один искаженный гневом глаз.

– Ты вынудил меня, Джаспер, – сказал доктор Доу. – Если бы ты по своей воле согласился отправиться к господину Куафюр, мы бы избежали транспортировки тебя в мешке.

– Я стал жертвой заговора! – прорычал мальчишка. – Ты и миссис Трикк сговорились! Даже кебмена подключили! Кто еще состоял в твоем заговоре? Этот господин Дурафюр тоже участвовал?!

– Прошу простить моего племянника, господин Куафюр, – раздраженно проговорил доктор. – Как вы можете заметить, у него весьма дурные манеры. Вам предстоит потрудиться, чтобы превратить его из обезьяны в джентльмена.

Джаспер тут же непроизвольно почесал макушку, чем подтвердил высказанное ранее дядюшкой замечание об обезьяньих привычках.

Впрочем, добродушный цирюльник и не думал обижаться на мальчика.

– Боюсь, мне по силам превратить вашего племянника в джентльмена лишь внешне, господин доктор, – сказал он с улыбкой и кивнул на кресло.

Джаспер испуганно распахнул рот. Рядом с креслом стояли жуткие приспособления – одно из них напоминало автоматона с механическими клешнями, бритвами и резаками. Другое – какую-то стойку с чем-то похожим на большой казан – эта штуковина должна была надеваться на голову и, вне всяких сомнений, высасывала мозг!

Джаспер сглотнул и бросил взгляд сперва на дверь, затем на окна, но все пути к побегу казались не слишком надежными.

– Прошу вас, присаживайтесь.

– Я скорее умру, чем сяду в это кресло!

– Что ж, – заметил доктор Доу, – в таком случае ты отправишься на кладбище в очень приличном виде. Наша экономка будет горько плакать, но между потоками слез и всхлипываниями она непременно оценит твою новую прическу.

Джаспер глянул на него со злостью, а цирюльник сообщил:

– Вы не первый юный джентльмен, который не хочет стричься, мастер Джаспер. Для особых клиентов у меня есть специальное кресло. Оно стоит там, в углу. Вы всегда можете выбрать его.

Он вытянул руку, указывая на упомянутое кресло, и Джаспер похолодел. Это кресло одним своим видом вызывало ужас: неимоверно ржавое, обтянутое потрескавшейся черной кожей, к подлокотникам крепились фиксирующие ремни, а по бокам были установлены зажимы на винтах. Настоящий пыточный механизм!

– От судьбы не уйдешь, Джаспер, – будто прочитав его мысли, сказал доктор Доу. – Все к этому шло.

– Ничего к этому не шло!

Проигнорировав отповедь мальчика, господин Куафюр хохотнул:

– О, мне нравится ваш цирюльный фатализм, доктор. Я так полагаю, мы делаем прическу, о которой вы мне писали в письме?

– Разумеется. – Доктор Доу, казалось, устал спорить. – Кресло, Джаспер! Немедленно!

Бросив на дядюшку преисполненный ненависти взгляд, Джаспер наконец выбрался из мешка и забрался в кресло.

– Не с ногами!

Джаспер вздохнул и спустил ноги.

Удовлетворенный этим, доктор Доу опустился на диванчик у стены, достал из портсигара папиретку и тут же погрузился в облако вишневого дыма. Раскрыв газету, он скрылся за ней, словно вмиг позабыл о существовании племянника.

Господин Куафюр тем временем встал за спинкой кресла мальчика и возвестил голосом профессионального шпрехшталмейстера, объявляющего невероятный цирковой номер:

– Что ж, шевелюриманс начинается!

– Это мое новое нелюбимое слово! – пробурчал Джаспер, глядя на него через зеленоватое зеркало. – А будет… больно?

Из-за дядюшкиной газеты раздалось:

– Только твоей душе. Но можешь мне поверить, раны быстро затянутся.

Джаспер показал отражению дядюшки язык.

А затем он и сам не заметил, как начался тот самый шевелюриманс. Первым делом господин Куафюр надел на мальчика парикмахерский пеньюар – грубая, тяжелая и отчего-то пахнущая котами накидка походила на кокон, но вылезти из нее Джаспер не решился.

Затем цирюльник вылил на его голову какую-то жидкость и несколькими быстрыми движениями взбил нежно-розовое мыло – Джаспер мгновенно стал напоминать леденец на палочке.

– Глаза щиплет, – сообщил он, на что из-за разворота газеты последовал ответ:

– Можешь плакать. Только не вертись – одноухий племянник мне не нужен: ты и с двумя-то плохо слышишь, когда к тебе обращаются.

Джаспер сжал зубы и запретил себе плакать: показывать слезы этим безжалостным личностям?! Нет уж!

Что-то загудело, цирюльный аппарат включился и обдал его голову потоком теплой воды, которая тут же потекла в специальный желоб.

Ну а после этого зазвучало то, чего Джаспер ждал со страхом, – щелканье ножниц. Он во все глаза следил через зеркало за тем, как двигаются манипуляторы аппарата, как они стремительно охаживают его волосы. Он и не думал вертеться – лишиться уха ему очень не хотелось…

Стрижка шла. Цирюльник сообщил маленькому клиенту о том, что в данный момент осуществляется этап филировки, то есть прореживания прядей. Волос у Джаспера было столько, что в какой-то миг, казалось, даже механизм устал работать. Но тут вдруг, когда у племянника доктора Доу уже затекло все, что только могло затечь, господин Куафюр сказал: «Достаточно. Дальше я сам», и механизм выключился.

Джаспер оценил свой вид и поморщился. Сам бы он назвал себя сейчас не иначе как «исковерканным».

Цирюльник вытащил из петельки на фартуке ножницы и наконец лично взялся за дело. Встав перед мальчиком, он одним движением состриг ему челку – открылось миловидное лицо, которое больше подошло бы какой-то девчонке. Джаспер тут же опустил глаза и покраснел – отчасти «запущенность» его прически была связана с тем, что он сам себя стеснялся – вдруг кто-то и правда примет его за девчонку…

На очереди были виски, и начался этап столь длительный, тягомотный и… ничем не выделяющийся, что под мерное щелканье ножниц и шелест страниц дядюшкиной газеты Джаспер заскучал и начал натурально клевать носом.

А затем цирюльник крутанул ручку под креслом и развернул его спинкой к себе.

– Приступаем к затылку, – сказал господин Куафюр. – Моя любимая часть стрижки и головы.

Джаспер задумался: а какая у него самого любимая часть головы? Скорее всего, рот, решил он, ведь им можно есть печенье «Твитти»…

Время едва ползло. Ножницы вернулись в петельку на фартуке, их заменила бритва. Джаспер вовсю представлял сейчас выражение лица цирюльника – и, разумеется, в его фантазиях оно было кровожадным: он читал как-то об одном безумном цирюльнике, и тот не упускал случая прирезать кого-то опасной бритвой. Между тем господин Куафюр работал аккуратно, и мальчик ощущал лишь, как его голову скребут, словно острыми когтями.

Он глядел на дядюшку, но тот погрузился в вечерние новости и не обращал внимания на племянника. Кажется, он перечитывал газету уже в десятый раз.

Закончив с затылком, а заодно и висками, господин Куафюр потянул на себя рычаг под спинкой кресла, и оно наклонилось. Джасперу предстал темный потолок.

– Пробор, – сказал цирюльник и принялся копаться в мозгу Джаспера. Так, по крайней мере, тому показалось.

В руках у господина Куафюр появились расческа и ножницы, при этом он то и дело подтачивал пробор бритвой, и мальчик задумался: «Эй! Сколько у него там рук?! Пока я здесь сижу, у него что, выросла третья?»

– Слово «куафюр» – это же прическа на языке всяких стариков, – сказал он. – Моя бабушка часто говорила, что мой куафюр отвратителен. Вас что, зовут «Господин Прическа»? Похоже на вымышленное имя.

– Джаспер! – Доктор Доу даже прервал чтение и наградил племянника возмущенным взглядом.

– А что? Ну странно же…

Господин Куафюр задорно подмигнул мальчику.

– Верно, это вымышленное имя, – с усмешкой проговорил он. – Или это просто прически называли так в честь моей фамилии. Я – цирюльник в тринадцатом поколении, наш род был законодателем мод с самого основания Габена.

– Скучно…

– Не все в этом городе обладают тайными личностями, Джаспер, – назидательно заметил доктор Доу.

– Когда-то и у меня будет вымышленное имя, – мечтательно сказал Джаспер.

– Не будет.

Стрижка все шла, и Джаспер уже весь извелся – это была самая долгая и мучительная часть шевелюриманса.

«Я ведь уже полностью пострижен! – думал он. – Что там еще можно кромсать?!»

– Еще долго? – спросил Джаспер. – Я уже, наверное, совсем лысый, как Человек-из-Льотомна.

– Не волнуйтесь, юный джентльмен, если случится беда и я выстригу вам лишнее – всегда можно наложить заплатку.

– Что-о-о?

– Даже я понял, что господин Куафюр шутит, Джаспер, – бросил дядюшка.

Цирюльник хмыкнул и продолжил щелкать ножницами. Он все стриг, расчесывал и подравнивал. Все это начало казаться Джасперу вечностью, но тут наконец господин Куафюр вернул кресло в изначальное положение, убрал свои инструменты для пыток, отряхнул голову мальчика щеткой и открыл какую-то жестянку.

– Фу, слизь! – возопил Джаспер, когда его волос коснулось нечто отвратительное, липкое и тягучее.

– Всего лишь помадка…

Цирюльник втер слизь в голову Джаспера, начал расчесывать. Племянник доктора Доу мог бы поклясться, что мерзкий гребешок прохаживается по его волосам уже дольше, чем за всю его жизнь до того.

А затем господин Куафюр оглядел его со всех сторон, покивал и снова отряхнул щеткой. Расцепив воротник, цирюльник стянул с него накидку и вернул ее на вешалку.

Джаспер боялся поверить своему счастью, но господин Куафюр улыбнулся ему и сказал: «Готово!» После чего резко развернул кресло к зеркалу.

Джаспер уставился на того, кто там жил, и… вытаращил глаза. Его голова уменьшилась! На ней почти не осталось волос, и это лицо… оно было чужим и странным! Но не это казалось ему хуже всего!

– Я стал… – у него перехватило дыхание, – как ты!

Доктор Доу сложил газету и подошел. Оценив вид племянника, он важно кивнул.

– Немного хуже, чем я, – сказал любящий дядюшка. – Из-за формы черепа. Он слишком… мальчишеский.

Джаспер надул щеки и гневно запыхтел.

– Вы довольны, господин доктор? – с тревогой справился цирюльник – угодить доктору Доу было довольно сложно.

– Вы сделали невозможное, господин Куафюр: превратили это существо в некое подобие человека. Я поражен.

– Нет уж! – воскликнул Джаспер. – Это я поражен: мне в голову ударила молния и уничтожила мой прекрасный… э-э-э… куафюр!

Доктор поднял бровь.

– Я поражен тем, что, оказывается, слухи не врали и у тебя действительно есть уши.

– Ненавижу тебя!

Доктор достал из кармана пальто небольшую коробку.

– Что ж, тогда придется мне съесть все печенье «Твитти» самому.

– Ладно, я ненавижу тебя чуть меньше.

Доктор бросил взгляд на часы и повернулся к цирюльнику.

– Без десяти полночь. Вы справились быстрее, чем я думал: признаться, я опасался, что просижу здесь до утра, учитывая, сколько у него было волос. Запишите стоимость стрижки на мой счет, господин Куафюр, и… да, думаю, удвойте ее.

– О, вы так добры, доктор.

– Разумеется, нет. Ты готов, Джаспер? Мы едем домой.

Джаспер выбрался из кресла и покачнулся – ноги были совсем ватными, а то, на чем он сидел, и вовсе по ощущениям превратилось в блин.

– Одно мгновение. – Цирюльник протянул мальчику приплюснутый флакон с зеленой жидкостью.

– Это средство для ухода за волосами. Втирайте его каждый день перед завтраком. Всего три капли. Не больше.

– Доброй ночи, господин Куафюр.

Доктор развернулся и направился к двери, а цирюльник склонился к мальчику и прошептал:

– Если втирать больше, ваши волосы отрастут до прежней длины всего за три дня.

Джаспер решил, что ослышался, а потом улыбнулся и, крепко сжав флакон, как свое самое ценное сокровище, бросился догонять дядюшку.

Когда дверь за посетителями закрылась, господин Куафюр недобро усмехнулся и сказал:

– Быстрее отрастут – быстрее вернетесь…

…Стряхнув состриженные волосы с кресла, господин Куафюр смел метелочкой и собрал в небольшой мешочек все, что было на полу. Он никогда не избавлялся от волос – пригодятся для париков и шиньонов, так он считал.

Цирюльник с досадой посмотрел на часы и поморщился. Почти полночь.

– Если бы этот мальчишка не был таким заросшим! Столько времени потрачено, а ведь меня ждет куда как более важная работа…

Он уже запер дверь и собрался гасить свет, когда за порогом раздался голос. Жуткий шелестящий голос:

– Цирюльник… впусти меня… постриги меня… я так зарос…

Господин Куафюр испуганно глянул на дверь. За мутным стеклом окошка что-то шевелилось – что-то большое, бесформенное.

– Простите, мы уже закрыты! – выдавил он, почувствовав, как от страха лоб покрылся потом.

– Мои волосы… – отвечал поздний посетитель, – они отвратительны… я не могу терпеть…

– Приходите завтра!

Часы в цирюльне начали отбивать полночь. Когда отзвучал последний удар и эхо медленно растаяло, из-за двери раздалось:

– Но ведь я уже пришел… завтра…

Господин Куафюр нервно сцепил руки.

– Обратите внимание: на двери висит табличка с расписанием – мы открываемся в семь. Я сделаю вам любую прическу, какую пожелаете, но только утром. Приходите потом.

Ответом ему было молчание. За дверью, казалось, больше никого не было. Жуткий силуэт исчез. Сердце цирюльника лихорадочно колотилось.

«Ушел? Он ушел?»

Господин Куафюр потянулся в карман за платком, когда за спиной прозвучало:

– Я уже пришел. «Потом» наступило.

Цирюльник резко развернулся и в страхе попятился к двери.

В том же кресле, где совсем недавно сидел племянник доктора Доу, устроился… монстр! Огромный ком путаных волос не просто занимал кресло, а переваливался через подлокотники, часть его громоздилась на полу вокруг. В лохмах застрял какой-то мусор: ветки, листья, окурки, ржавые консервные банки, клочки газет.

– Приступай, цирюльник.

Господин Куафюр, запинаясь, начал было:

– Сэр, я…

– Кто сказал, что я сэр? – ответил голос, и в этом шелесте совершенно невозможно было распознать, принадлежит он мужчине или женщине.

– Прошу прощения, мэм…

– Но я ведь не говорил, что я – мэм.

– Тогда кто же вы?

Ком зашевелился в кресле – казалось, волосы жили собственной жизнью.

– Я просто некто, кто хочет сделать прическу. Можешь называть меня Шеллоу.

«Шеллоу… что-то знакомое, – подумал господин Куафюр. – Где-то я уже слышал это имя… Но вот где?»

– Приступай, цирюльник, – повторил монстр. – Я не уйду, пока ты не пострижешь меня.

Господин Куафюр на негнущихся ногах подошел к креслу – кажется, ему просто не оставили выбора. Вблизи ком волос выглядел еще страшнее, да и пахло от него так, что впору зажимать нос, – сыростью, подвалом и плесенью.

Цирюльник кивнул и потянулся к вешалке за пеньюаром.

– Без этого, – сказал Шеллоу. – Просто постриги меня. Как когда-то.

«Как когда-то?»

– Мы знакомы?

– Разумеется. Я приходил сюда две недели назад.

«Что?!» – Цирюльник попытался вспомнить всех своих клиентов за последнее время. Никакие Шеллоу в памяти не всплывали.

– Приступай… и никаких механизмов – ты должен постричь меня сам.

Мелко сотрясаясь всем телом, господин Куафюр снял с фартука ножницы и проговорил:

– Ше… шевелюриманс начинается.

С опаской поднеся ножницы к тому месту, где у посетителя должна была находиться голова, он отрезал прядь. И с этой первой прядью, с первым щелчком ножниц страх будто бы слегка отступил.

«В конце концов, это просто клиент, который хочет постричься…»

Цирюльник взялся за работу. С каждым щелчком ножниц он действовал все увереннее. Ком волос в кресле больше не шевелился.

И тем не менее молчание тяготило господина Куафюра.

– Вы сказали, что приходили две недели назад, Шеллоу, – сказал он. – Вы не напомните, какую именно стрижку я вам делал?

– «Бергамо» средней длины. Довольно модная стрижка в этом сезоне.

Господин Куафюр искренне удивился. Он мог бы поклясться, что не делал «Бергамо» много лет. Она давно вышла из моды.

– Вы ничего не путаете?

– Я никогда ничего не путаю. Что ты делаешь?

Цирюльник пытался освободить застрявшую в волосах клиента консервную банку.

– Я хочу вытащить… В ваших волосах много… – Он не осмелился сказать «мусора» – кто его знает, этого Шеллоу, вдруг оскорбится.

– Знаю, – ответил клиент. – Я заснул и зарос. Не помню, как это произошло, но, кажется, я проспал целую неделю.

«Вряд ли можно так зарасти за какую-то неделю, – подумал цирюльник, разглядывая освобожденную консервную банку. На этикетке с трудом угадывалась надпись: “Крюгге. Щупальца спрута в масле”. А ведь когда-то эти консервы и правда производили на фабрике Крюгге. Но ведь она давно обанкротилась…»

– Я могу поинтересоваться, где именно вы заснули, Шеллоу?

– У садовой решетки особняка Хозяина.

– Это где-то здесь, в Тремпл-Толл?

– Это известное место. Недалеко от канала. Признаться, я не помню, как заснул. Помню лишь, как проснулся. Меня разбудил мальчишка.

– Мальчишка? – поинтересовался господин Куафюр, отрезая клок за клоком – прядями назвать этот волосяной ужас язык не поворачивался.

– Он задел меня, когда перелезал через ограду. Его нога запуталась в моих волосах. Мальчишка решил, что это плющ. Я пытался схватить его, но он оказался шустрым. С другой стороны ограды его ждал джентльмен в черном с докторским саквояжем. Они ушли…

«Доктор Доу и его племянник? Куда на этот раз они сунули свои носы?»

До господина Куафюра доходили слухи, что доктор порой участвует в делах разной степени таинственности.

– Кто эта мисс? – неожиданно спросил Шеллоу.

– Простите?

– На плакатах. Я их не помню.

Цирюльник поднял взгляд. На стене слева от кресла висели плакаты в рамочках – на каждом была изображена молодая женщина, но на всех «цирюльных афишах» ее прически отличались: на одной она – с пышной прической и подвитыми огненно-рыжими локонами, на другой – с волосами каштановыми, собранными в кокетливую модную стрижку на шпильках, на третьей – волосы черные, а стрижка мрачно-драматичная, на четвертой – ее русые волосы вызывающе острижены «под мальчика», на пятой – длинные белые волосы частично скрывают лицо…

– Это моя дочь Фелиция. Она помогает мне демонстрировать стрижки и в кое-каких… гм… экспериментах цирюльного дела.

– Очень красивая мисс. Не знал, что у вас есть дочь.

– Она появилась… недавно.

Шеллоу ничего не уточнял, и цирюльник не стал вдаваться в подробности – говорить с этим существом о дочери ему не хотелось.

Господин Куафюр задумчиво обстригал ком волос, тот постепенно уменьшался в объемах, хотя с виду все еще представлял собой сущий кошмар. На миг прервав стрижку, цирюльник вытащил из лохм клочок газеты, расправил его. Статья на коричневой, почти разлезшейся от старости и влаги бумаге почти не читалась, но заголовок и пару первых строк еще можно было различить: «Профессор Погодник обвиняет Чету Фогг в краже своей “Туман-машины”! Мистер и миссис Фогг отвечают, что машина всегда принадлежала им. Чем для города обернется противостояние Злодеев?!»

– Злодеи Золотого Века… – прошептал господин Куафюр, хмурясь.

Упомянутые личности по праву считались великими и ужасными. Обладая невероятными надприродными силами и уникальными механизмами, они совершали грандиозные преступления, противостоя полиции и друг другу, – при этом регулярно переворачивали Габен вверх дном. Когда-то господин Куафюр лично знал некоторых из них.

– Что еще за «Золотой Век»? – спросил Шеллоу.

Цирюльник закусил губу. А ведь это существо в кресле и правда не знает. Все говорит о том, что проспало оно в каком-то саду намного дольше, чем две недели. Это было пугающе странно, да и вовсе казалось невозможным, но Шеллоу будто пропустил последние двадцать лет. Тогда то время Золотым Веком еще не называли, да и вообще так стали говорить лишь после выхода знаменательной статьи в «Сплетне» «Золотой Век Злодеев закончился!».

Но если он заснул еще тогда, то что же это выходит? Кто он такой?

– Вы говорили о том, что не помните, как заснули. А что вы помните перед тем?

Шеллоу помолчал, будто пытался восстановить в памяти полузабытую картину.

– Полным ходом шла работа над «Семиногом». Вместе с другом-изобретателем Хозяин заперся в своей мастерской, проводились финальные испытания. Мне было велено их не беспокоить…

Господин Куафюр вздрогнул.

– Вы сказали «Семиног»?

– Так я и сказал. Уверен, вы не догадываетесь, что это, но скоро – я в этом не сомневаюсь! – вы узнаете. Все в Габене узнают.

Тут он был неправ. Господин Куафюр прекрасно знал, что такое «Семиног». Потому что все это уже произошло. И тут он понял, кого именно стрижет. Вспомнил, кто такой Шеллоу!

– А сад вашего Хозяина называется случайно не… «Элмз»?

– Верно. Я же говорил – известное место.

Цирюльник кивнул. Место и правда известное – одно но: последние двадцать лет это никакой не сад, а городской парк. А когда-то он действительно принадлежал весьма важному и почтенному господину, чей особняк стоял в его глубине. Вот только особняк давно заброшен, все подступы к нему заросли – в Саквояжном районе он считается дурным местом. И неудивительно, учитывая, что в нем обитал доктор Ворнофф, безумный гений и один из Злодеев Золотого Века. Двадцать лет назад он создал гигантского механического спрута, планируя с его помощью уничтожить Дом-с-синей-крышей на Полицейской площади. Его планам не суждено было сбыться: полиция все узнала и устроила засаду у Керосинной заводи. После грандиозного сражения «Семиног» подбили, а самого доктора Ворноффа схватили и отправили в тюрьму Хайд. Гигантский металлический спрут до сих пор там же, где он и выбрался из канала: разрушенный и ржавый, врос в землю на берегу.

Господин Куафюр вспомнил и Шеллоу. Тот был помощником доктора Ворноффа, говорили, что своих прихвостней доктор выращивает искусственным путем. Слова Шеллоу о том, что он не сэр и не мэм, обрели смысл. Это действительно так, если он выращенный в колбе бесполый гомункулус.

– Ты там не заснул, цирюльник? Я не могу тут долго сидеть. Я потерял и без того достаточно времени. У меня очень много дел.

Господин Куафюр торопливо вернулся к стрижке.

Лохмы постепенно опадали. Цирюльник постоянно обметал кресло щеточкой и работал уже по колено в обрезанных волосах. В какой-то момент под комом обнаружилась человеческая фигура, тонкая как проволока, в старомодном костюме-тройке: темно-фиолетовый, почти черный, сюртук с широкими лацканами и слегка вздернутыми плечами, короткая жилетка и штаны.

Еще несколько движений ножницами – и открылись развернутый воротник рубашки с шейным платком.

Сидевшее в кресле существо, хоть и лишилось большей части волос, по-прежнему выглядело странно. Голова напоминала большой путаный клубок ниток, наткнутый на спицу.

Рабочие ножницы затупились, и господин Куафюр взял запасные. Когда он обрезал волосы спереди, ему наконец предстало лицо клиента – узкое, вытянутое и совершенно гладкое, если не считать налипшей на него грязи. Правильные, или, вернее, никакие, черты могли принадлежать как мужчине, так и женщине. Большие глаза с – цирюльника даже пробрало – красными радужками не моргали.

– Вы все еще желаете «Бергамо»?

– Разумеется. Хозяин – очень модный джентльмен, и я должен соответствовать.

Господин Куафюр промолчал. Не стоило рассказывать клиенту, что вряд ли в темных застенках Хайд Карлу Ворноффу удается поддерживать свою шевелюру согласно хоть каким-то модным веяньям.

Цирюльник собрался с духом – все же, когда в последний раз он делал «Бергамо», он был совершенно другим человеком с… другими руками – и приступил.

Переживал он напрасно: меньше чем за полчаса прическа была готова. С виду голова Шеллоу уменьшилась незначительно и по-прежнему казалась громадной. Непропорционально большие головы считались одним из признаков гомункулусов.

– Как всегда, превосходно. – Клиент оценил прическу. На его лице при этом не отразилось ни одной эмоции.

– Думаю, вам понадобится шляпа… ну, чтобы хоть как-то скрыть…

– Что скрыть?

– Эм-м… ничего. Я просто…

Говорить Шеллоу, что «изготовление» гомункулусов в Габене, как, впрочем, и они сами, давно запрещено, он тоже не решился. Да и чего скрывать, вряд ли тут помогла бы шляпа.

Когда господин Куафюр отряхнул клиента щеткой, тот поднялся из кресла.

– Запиши на счет доктора Ворноффа, цирюльник.

– Но… я… гм…

– Что-то не так, цирюльник?

– Нет, разумеется, я запишу вашу стрижку… гм… на счет доктора Ворноффа.

«А счет я, видимо, должен отправить господину коменданту тюрьмы Хайд», – добавил он мысленно.

– Замечательно, – сказал Шеллоу и, не прибавив ни слова, развернулся и направился к двери черного хода.

Господин Куафюр понял: видимо, это существо именно через него и проникло в цирюльню.

Дверь стукнула. И цирюльник остался один стоять в куче дурно пахнущих грязных волос и уличного мусора, который они собрали за двадцать лет…

…Часы начали звонить в три часа ночи, и господин Куафюр сбросил оцепенение. Жуткий клиент своим неожиданным появлением сделал кое-что похуже, чем просто исчез, не заплатив. Он нарушил его планы. Хотя, если постараться, еще можно успеть…

Оставив уборку на потом (отвратительные волосы Шеллоу не подходили даже для париков), господин Куафюр запер входную дверь и дверь черного хода, прошел к лестнице и спустился под цирюльню. Еще из-за двери до него донеслись всхлипы.

Достав из кармана передника связку ключей, цирюльник отпер дверь и вошел в подвал.

Первым, что он увидел, был красный светящийся во тьме глаз.

– Ну разумеется, – проворчал господин Куафюр.

Из угла раздалось звяканье цепи, за ним последовали новые всхлипы.

Не обращая на все эти звуки внимания, он зажег висевшую на гвоздике у двери лампу. Ее тусклый свет растекся по помещению, вырвав из темноты увешанные до самого потолка полками стены. На этих полках ровными рядами выстроились безликие деревянные головы-болванки с париками. В углу, откуда раздавались всхлипывания, стояла узкая железная кровать – из-под грубого лоскутного одеяла торчала бледная нога, окованная железным браслетом, который был соединен с одной из ножек кровати тяжелой цепью.

Пройдя к большому круглому зеркалу, столь древнему, что в нем отражались лишь какие-то смутные силуэты, господин Куафюр замер у стоявшего под ним верстака. Бросив взгляд на болванку с начатым париком, он склонился над патрубком пневмопочты и, отключив сигнализирующую о прибытии послания красную лампочку, достал капсулу, а из нее – стопку писем. Принялся их изучать.

– Все хотят записаться ко мне на шевелюриманс, Фелиция, – сообщил он, прочитывая одно письмо за другим. – Свечникам требуется обновить прически, мистер Меррик желает немедленно подправить свою бороду, Мамаша Догвилль жалуется, что ее сыночки все совсем заросли, а мадам Си увидела в облаке курительного дурмана какой-то «исключительно ужасающий образ» и хочет повторить его на своей голове. Еще и этот Грызлобич раздражающий не оставляет попыток усесться в мое кресло. И всем нужно «как можно скорее!». «Мэтр Крюкариус, – пишут они, – это невероятно срочно!» Знаешь, что я скажу, Фелиция? Ты нарасхват, когда ты – цирюльник злодеев.

Ответом ему был приглушенный плач из угла.

Господин Куафюр, или, вернее, мэтр Крюкариус, подошел к стене и, схватившись за ручку лифтового механизма, принялся ее вращать. Сверху, из цирюльни, начало с диким лязгом опускаться кресло. Его любимое кресло, предназначенное для особых клиентов.

Вскоре оно встало на пол подвала, крышка люка в потолке закрылась, и мэтр Крюкариус направился к кровати. Ком одеяла с его приближением в ужасе подался назад, цепь натянулась.

Открыв замок, цирюльник сдернул одеяло. На него расширенными от страха и отчаяния глазами глядела девушка в грязном буром платье, похожая на большую комнатную моль. Она была невероятно худа и бледна, на посеревшей коже проглядывали пурпурные пятна, на совершенно лысой голове – многочисленные шрамы. Эта несчастная совсем не походила на ту прекрасную девушку, чьи изображения с плакатов в цирюльне улыбались посетителям.

– Время пришло, Фелиция, – сказал мэтр Крюкариус.

– Я… нет… я не хочу, папа… – вырвалось из сведенного судорогой горла дочери. – Молю тебя… не надо…

– Ты знаешь, что я должен. Новый парик для судьи Сомма не доделан. Тебе придется немного потерпеть – не забывай, что я делаю это, чтобы семейное дело Крюкариусов процветало.

Фелиция попыталась отползти, но отец был быстрее. Он схватил ее за воротник платья, стащил с кровати и поволок.

Девушка кричала, пыталась цепляться за его фартук руками, била голыми ногами по полу, но все было тщетно.

Отец подтащил ее к креслу, силой усадил в него и быстро закрепил ремни.

– Прошу тебя! Не надо! Я не могу больше!

Цирюльник был глух к ее мольбам.

– Ты должна, Фелиция. Мне нужно доделать парик. Судья Сомм не может быть разочарован – Крюкариусы никогда не подводят своих клиентов.

Фелиция билась в путах, кресло сотрясалось и скрипело.

– Я и так потратил много времени. Сперва этот утомительный доктор со своим мерзким племянником, затем волосяная тварь… Я не желаю ждать больше ни минуты, Фелиция! У меня всего несколько часов, чтобы доделать судейский парик. Заказ будет исполнен.

Мэтр Крюкариус достал из кармана продолговатый флакон, наполненный будто бы чернилами, вытащил пробку и вылил его содержимое на голову дочери.

Та застыла, а затем из ее груди вырвался чудовищный крик. Лицо исказилось от боли, и прямо на глазах у цирюльника из лысой головы дочери начали расти волосы. Сперва это был лишь словно черный пух, затем волосы начали удлиняться, становясь с каждым мгновением все гуще, – вот они уже выросли на дюйм… на три… на пять… вот они уже упали на лоб, достигли скул… Смолянистые вьющиеся пряди скрыли уши, спрятали лицо, опустились на плечи, легли на грудь.

Меньше чем за минуту они достигли пояса девушки. А затем рост остановился, и Фелиция, дернувшись, потеряла сознание, ее голова безвольно повисла.

Глядя на дочь, мэтр Крюкариус удовлетворенно покивал, взял одну из прядей, придирчиво ее оглядел и проворчал:

– Кончики раздваиваются. Должно быть, сечение появилось из-за слишком частого применения микстуры. Нужно будет кое-что добавить в состав.

Прежде чем приступать к работе, мэтр Крюкариус вернулся к верстаку и надел на глаза круглые защитные очки. Затем, прищурившись, глянул на свои руки.

– Механист не солгал – новая модель работает бесшумно, но манипуляции производит всего лишь… приемлемо. Все же для этой работы, думаю, «Бритвостриги» подойдут лучше.

Быстро закатав рукава рубахи, он вытащил из-под верстака два оснащенных педалями футляра с парой круглых отверстий на каждом. Сунув руки в один, мэтр Крюкариус нажал ногой на педаль. Раздалось два щелчка, и обе его «руки» по локоть отстегнулись. Склонившись над другим футляром, он сунул культи в отверстия. Нажал на педаль и, дождавшись щелчков, вытащил конечности. Теперь его руки представляли собой два латунных механических манипулятора, которые тут же раскрылись, из желобков выдвинулись на спицах, как у зонтика, насадки с ножницами, гребешками, кистями, щетками и опасными бритвами разных форм и размеров.

Все было готово, и цирюльник подошел к дочери. Сделав глубокий вдох, он произнес:

– Что ж, Фелиция. Шевелюриманс начи… эхкх…

Мэтр Крюкариус издал хрип и опустил взгляд.

В его животе торчали ножницы. Ножницы были зажаты в руке Фелиции. Удар был так силен, что насквозь пробил кожаный фартук.

Цирюльник недоуменно уставился на дочь. Ее глаза не мигая смотрели на него, выглядывая между прядями длинных черных волос.

Мэтр Крюкариус отшатнулся. Как?! Почему?! Она же была без сознания!

– Но… я же…

– Ты был так озабочен новым париком, что пропустил одну пряжку, папа.

Пошатнувшись, мэтр Крюкариус шагнул к дочери, но та не теряла времени. Фелиция быстро расстегнула один за другим все ремни, соскочила с кресла и, схватив отца, толкнула его туда, где только что сидела сама. Закрепила его ремнями.

– Ты не заметил, как я вытащила ножницы из твоего фартука. Я ждала… ждала, когда же ты утратишь бдительность. И я дождалась.

– Отпусти… – прохрипел мэтр Крюкариус. – Я приказываю тебе!

– Ты больше не можешь мне приказывать, папа! Я больше не твоя подопытная мышь!

Мэтр Крюкариус задергался, но, в отличие от него, Фелиция не пропустила ни единой пряжки. Она сунула руку к нему в карман и достала еще одну склянку с чернильной микстурой.

– Что ты… что ты задумала?

Фелиция вытащила пробку.

– Ты прав, папа: заказ должен быть выполнен. Крюкариусы не могут опозорить свое недоброе имя. Но сейчас ты на себе испытаешь то, что творил со мной все эти годы.

– Нет! Не смей!

Но дочь не слушала. Вылив микстуру на голову отца, она отшвырнула пустую склянку и замерла, ожидая столь знакомую ей метаморфозу.

Мэтр Крюкариус закричал. Безумно, отчаянно закричал, впервые чувствуя ужасный эффект собственного изобретения. Глаза под круглыми стеклами защитных очков заметались, на губах выступила пена. Его волосы начали удлиняться.

Когда их рост остановился, Фелиция одним движением вырвала ножницы из живота отца.

Обвиснув на ремнях, тот тяжело дышал.

– Не… смей…

– Не шевелись, – сказала дочь. – Ты же не хочешь, чтобы я нечаянно тебя порезала. Еще шрамы останутся…

Мэтр Крюкариус поднял голову и произнес:

– Не… говори этого…

Фелиция щелкнула ножницами. На пол подвала с них закапала кровь. С ненавистью глядя на отца, она набрала в легкие побольше воздуха, улыбнулась и провозгласила:

– Шевелюриманс начинается!

Эльжбета и Мария Рац. Тень в крыльях ворона

Осенью Дора каждое утро выходила в сад, чтобы убрать опавшие листья. Деревьев было так много, что изо дня в день они укрывали пожухлую траву ржаво-рыжей и желтоватой листвой. Они обступали дом со всех сторон, образуя круг, и ночью от их теней порой становилось не по себе.

В тот день на сыром после ночного дождя пороге лежало воронье перо. Дора сначала не обратила на него внимания: птиц тут было изрядно. Почти сразу за забором начинался густой лес, старый и недобрый. В его чащу едва ли проникал свет, и они часто вили там свои гнезда. Там, где их не могли потревожить люди.

Дора подняла перо, покрутила в тонких пальцах, поежилась: на промозглом ветру было холодно. Вернувшись в дом за курткой, она рассеянно оставила перо на зеркале у входа. Выкидывать его было жалко: до того красивое, что Дора подумала украсить им дом.

Теперь она сгребала листья в небольшие кучки, немного увязая в размякшей земле, и волей-неволей искала еще перья. Несколько раз Дора поднимала голову, чтобы посмотреть, нет ли гнезд на деревьях. Но едва ли: птицы не вьют гнезд поздней осенью.

Снова пошел мелкий дождь, неприятно заколол прохладными каплями, и Дора вернулась в дом.

Она всегда любила его, и в непогоду в его стенах становилось особенно уютно. Дора часто смотрела из окна на улицу, когда там шел ливень или гремел гром, лежал снег. Она всегда знала, что это ее не коснется, что дом достаточно надежен. Что он защитит ее.

И теперь Дора сидела на широком подоконнике в пледе, глядя, как дождь сбивает с деревьев остатки листьев. Их оголенные ветви стремились в небо, будто пытались уцепиться за него, к небу же тянулся лес. Доре вдруг подумалось, что есть в этом нечто зловещее. Что-то, чего следует бояться и от чего стоит держаться подальше. Она зябко обняла себя за плечи, мотнула головой.

«Разве это не глупо? Это ее сад, это ее дом – места, которые она знает с детства. Что может быть не так? Почему деревья ее пугают?»

Сидеть у окна расхотелось, и Дора слезла с подоконника, устроилась в кресле, забрав с собой лишь книгу. Сказки братьев Гримм были куплены ей совсем недавно – Дора любила их в детстве, но старый томик затерся и сыпал пожелтевшими страницами. Она боялась, что если станет его перечитывать, то он развалится окончательно. Новая же книга пряталась в темную обложку с золотой фольгой на звездах и луне, и было приятно трогать плотные страницы.

Дора быстро увлеклась чтением и вскоре перестала замечать время и усиливавшийся дождь. Она следовала за сказкой. То шла по гулким коридорам замка, то оказывалась в старом лесу – почти таком же, как за окном, то пряталась меж камней горного водопада. Дору восхищал этот мир: немного мрачный, шепчущий сквозь строки древние легенды, полный теней и заклинаний.

Наверное, это и правда были ее любимые сказки среди прочих. В детстве, когда она изучала дом, ей нравилось представлять себя героиней этих сказок. Дора была и принцессой в золотом платье, и бедной крестьянкой, которой помог Румпельштицхен, лесной ведьмой. Дора хотела расколдовать лягушонка и однажды даже утопила свой мячик в колодце, но назад его подняли соседи с очередным ведром воды. Дора искала говорящих воронов, но птицы никогда не приближались к людям.

Сейчас она, конечно, вспоминала о детских играх с улыбкой и смущением. Спустя годы это казалось смешным и немного глупым.

Дора невольно вновь подумала о пере.

Нет, кое-что все же осталось. Она всегда любила воронов.

С этой мыслью Дора отложила книгу и встала убрать перо, чтобы оно не затерялось.

Дом часто забирал вещи и далеко не всегда возвращал их. В детстве мама говорила Доре, что так происходит потому, что та не убирает игрушки. Дора расстраивалась, искала их в больших шкафах в дальних комнатах или украдкой на чердаке, куда ей не разрешали подниматься. Но никогда не находила. Дом возвращал вещи сам, если только того хотел.

Став старше, Дора узнала, что кое-что пропадало и у родителей. Гребень, бритва, а однажды – дорогие костяные запонки. Но Дора не придавала этому значения. Сложно ли потерять что-то в таком большом доме?

Очень старый, он часто скрипел на ветру, хотя снаружи стены были каменными. В каждом его углу можно было найти что-нибудь, чего прежде не видел. Доре рассказывали, что построили его и правда давным-давно, часто перестраивали, обновляли. Год за годом он становился таким, каким был теперь.

Дора знала в доме каждую лестницу, каждую комнату, каждое окно. Из одного виднелся лес, из другого – необъятное поле и река, а из третьего можно было заглянуть в соседский сад, где жили кролики. На лестницах Дора любила устроить себе место для игр, за что ее часто журили. В дальних комнатах, которые толком не обжили, Дора строила себе убежища. Бывало, мама не могла ее найти и пугалась, и Дора думала, что дом прячет и ее.

Но все это давно прошло.

Они привыкли к дому, и дом к ним, и все трое любили это место. Конечно, тяжеловато, говорила мама, убирать его и следить, чтобы все было в порядке, но дом на природе – большое счастье. Отец соглашался с ней: любил летом пойти на рыбалку или посидеть в саду за книгой.

Что ему, что Доре больше всего нравилось в доме осенью и зимой, но в этот раз она была одна: родители уехали на пару недель навестить родственников и отдохнуть. Дора же осталась дома: были дела.

Она вернулась в длинный коридор, где на стенах висели старые фотографии и даже несколько портретов. Дора знала: в дальних комнатах грудой лежали изящные пустые рамы от таких же картин. Никто не мог ей внятно рассказать, что стало с холстами. Однажды Дора повесила несколько из них на обои – там, где были пятна или особенно интересный рисунок. Это показалось ей правильным, но и только. Почему-то она думала, что на самом деле с рамами и картинами случилась какая-то ужасная история. Рама без картины как человек без лица. Если бы Дора умела хорошо рисовать, она бы это исправила, но увы.

Теперь она стояла у зеркала, удивленно глядя на пустую полочку.

Пера не было.

Дора даже провела по шершавой поверхности рукой, но ничего.

Зато стоило ей бросить случайный взгляд в зеркало, как она заметила там движение.

Дора была дома одна. У нее не было питомцев, не было даже мышей на чердаке. И потому это ее напугало.

Едва уловимое, оно чуть не коснулось ее лица, и Дора взволнованно огляделась.

Краем глаза увидела, как ей показалось, черные перья. Вроде того, что нашла сегодня.

Дора моргнула, и все пропало. Снова осмотрелась вокруг.

Этот дом имел множество странностей.

Но прежде тут точно не было ничего, кроме него самого. Дора давно научилась с ним жить, и теперь это происшествие ее встревожило.

«Наверное, мне и правда просто показалось. Наверное, это сквозняк: ветер с легкостью гуляет по дому, если не закрыть где-нибудь окно. Наверное, я просто плохо спала из-за дождя всю ночь».

С этим Дора снова посмотрела в зеркало, теперь уже прямо.

Ничего.

Темные стены позади, очертания вешалки и куртки на ней. Фотография мамы с папой где-то на море. Букет рыжих кленовых листьев в фарфоровой вазе на комоде для всяких мелочей.

Ничего.

Дора опустила взгляд на полку и удивленно вздрогнула.

Перед ней лежало перо, нетронутое, точно там, где она его оставила.

Дора поспешила взять его, покуда не исчезло, судорожно пытаясь понять, как так вышло. Его ведь только что не было. А прежде оно было. Дора протерла глаза, тяжело вздохнула.

Иногда разум может сыграть с человеком злую шутку, и это случилось и с ней. Или все произошло на самом деле? Может, это снова дом?

С этими спутанными мыслями Дора поспешила назад, прижимая перо к груди.

В гостиной она ходила туда-сюда, раздумывая, где бы его устроить.

Дора любила дары осени, как она это про себя называла: каштаны и желуди, увядшие листья, остатки сухих цветов. Из них она делала букеты, которыми украшала комнаты, и гербарий. Каждый год она собирала новый альбом.

Но перо везде смотрелось как чужое, черное-черное на ржаво-рыжем, золотом и коричневом. Дора со вздохом забрала его из венка над камином и, подумав, положила к собственной фотографии. Теперь оно лежало посередине каминной полки, и Дора удовлетворенно кивнула.

Так перо нашло свое место.

Она больше не вспоминала ни о нем, ни о зеркале. Были дела по дому, была работа, и в гостиную Дора вернулась только под вечер. Ей хотелось еще немного почитать сказки перед сном.

Заодно Дора позвонила родителям, спросила, как дела. Те, кажется, совсем не жаловались: успели осмотреть город еще раз, ездили в гости к кому-то, кого Дора не знала или не помнила. От мамы не укрылась ее тревога, но Дора ничего не рассказала. Не нужно им беспокоиться по пустякам. Дора ведь уже взрослая и может держать себя в руках.

И все равно что-то было не так.

Дора взяла книгу с подоконника, зачем-то подошла к камину. Взгляд случайно упал на каминную полку, когда она прошла мимо. Старые подсвечники, блюдце с иностранными монетами, перо.

Дора невольно перевела взгляд на собственную фотографию и едва не выронила книгу.

Она словно бы посерела, а за плечом Доры стояла неясная тень. Ее очертания были похожи на человеческие, но она пугала. То ли тем, что ее не должно было там быть, то ли серостью.

То ли и вовсе тем, что у нее не было лица.

Дора отступила на пару шагов, и тут же позади распахнулось окно. Снова будто бы мелькнуло совсем близко черное крыло.

Сквозняк, просто сквозняк.

Да куда там, ветер – на улице и впрямь бушевал сильный дождь, качались деревья. Дора за работой этого не заметила, но погода стала совершенно ужасной.

Сквозняк.

Это повторила она про себя не раз, закрывая окно и занавешивая шторы.

Почему-то в эту ночь Доре было очень неуютно засыпать.

Вообще-то она любила свою небольшую комнату почти что под крышей, теплый свет лампы и мягкую кровать. Любила книжные шкафы вдоль стен и стол с уютным рабочим креслом. Любила игрушки на подоконнике и кактусы на полках.

Но в эту ночь комната впервые показалась ей не такой безопасной, как она привыкла думать. Что-то неприятно давило на нее изнутри, и Дора не могла уснуть. Она крутилась в одеяле, пробовала читать, листала ленту соцсетей, но ничего не помогало. Дора смотрела в темный потолок, и ей казалось, что ее мысли кружатся и падают, как листья в саду.

И только под утро ей удалось хоть ненадолго задремать.

Этот день обещал быть просто ужасным.

Дора бесконечно долго не могла встать: не было сил. Погода, впрочем, улучшилась. Из-за туч выглядывало последнее осеннее солнце, и лучи освещали верхушки леса. По комнате прыгали солнечные зайчики, а листья в саду как будто светились.

Дора, все же встав и подойдя к окну, улыбнулась: можно было и погулять, и окончательно прибраться во дворе.

Уборка всегда помогала ей привести мысли в порядок, и теперь Дора снова сгребала листья. Она складывала их в ведра, сваливала в тачку – вывезти на опушку, а частью укрывала корни деревьев в саду. Размела дорожки, укрыла остатки цветов и теперь смывала смолу и иголки с теплицы. Она давно ничего не укрывала: некогда было ухаживать, и Дора то и дело думала ее разобрать, но всякий раз оставляла как есть.

Теперь сад стоял совсем пустой.

Дора ходила меж деревьев, смотрела на клумбы, обошла дом со всех сторон. Везде чисто и оттого почему-то пугающе.

Ветви зябко тряслись на ветру, и Доре было их даже жаль. Теперь только ели и редкие сосны кутались в иглы, а лес и сад, казалось, поредели. Дора смотрела туда, на верхушки дубов и берез, где густели тучи. Их едва пробивало солнце, все больше освещая дома. Дора подумала, что к опушке идти как-то особенно не хочется, но от листьев нужно было избавиться.

И она, открыв калитку, медленно покатила тачку к мрачным деревьям.

У леса было тихо. Кое-где еще пели последние птицы, в чаще каркали вороны. Несколько раз Дора видела, как в небе устремлялись куда-то на юг птичьи стаи – летели зимовать.

Она бережно распределила листья между несколькими деревьями, укрывая корни, отряхнула тачку. Лес все так же молчал, только поскрипывал на ветру. Осень укутывала его и соседние поля в туман и легкую изморось по утрам, но прежде иссушила там всё живое, чтобы зима не могла это заморозить. По весне, Дора знала, природа снова вдохнет жизнь во все вокруг. Но до этого еще далеко.

Она снова подхватила тачку, хотела было покатить назад, но замерла. Лес словно вглядывался в нее, рассматривал, тянул ветви и шевелил корнями. Доре сделалось неуютно.

Но она не смела повернуться к нему спиной.

Так прошло две-три минуты, а затем лес снова замер, и птицы, казалось, запели громче. Карканье приблизилось, и несколько раз из-за деревьев вылетели вороны.

Дора мотнула головой, отгоняя наваждение, и все-таки пошла обратно к дому.

Когда она наконец заперла сарай и закрыла калитку, то пожалела, что для веранды слишком холодно. Было бы уютно посидеть, глядя на опрятный сад, но Дора знала: тут недолго и простудиться.

Поэтому просто вернулась в тепло.

Сегодня работа шла бодрее, и к вечеру Дора успела еще и перебрать вещи к зиме, закрыла кое-что в шкафах наверху, а теплые свитера и кофты переложила поближе. Осень в этот раз была не такая уж теплая, и даже солнце, все еще светившее среди туч, не могло ее согреть.

Дора в течение дня даже несколько раз подходила к окну, чтобы поймать хоть немного света. Она еще думала убраться в теплице: сквозь крышу солнце казалось особенно ярким. А ведь и убирать было нечего…

Дора решила, что просто скучает по нему. Осенью и зимой его было совсем мало, и так надо было ждать до весны. В детстве она однажды весь день пробегала с банкой, чтобы поймать хоть немного лучей. Сейчас она знала: ничто его здесь не удержит.

Когда поля укрыл вечерний туман, а сумерки вперемешку с тучами запутались в ветвях деревьев, Дора сидела на подоконнике и смотрела в сад. У нее на коленях лежали сказки, раскрытые на «Вороне» – Дора любила эту историю.

По саду бродили тени.

Кое-где по траве и листьям еще гулял ветер, слегка стучали по крыше особенно длинные ветви. В неярком свете фонаря за забором было видно калитку и пустую дорожку. То и дело на ней мелькало что-то: качались деревья. Дора завороженно наблюдала за этим, вслушиваясь в ночные звуки, и им в тон отвечал дом.

Это убаюкивало ее, успокаивало, и она невольно задремала, укутавшись в плед.

Проснулась Дора от странного шороха.

Почему-то окно снова распахнулось, и сырой ветер теперь трепал страницы книги. Дора еле закрыла его, убрала книгу и огляделась. Кажется, больше ничего не было потревожено, и она тяжело вздохнула.

Слишком много всего за два дня, и Доре это не нравилось. Раньше дом был к ней добрее, а теперь будто не подчинялся даже сам себе.

Она слезла с подоконника, невольно подошла к камину. Перо было на месте и даже не двинулось. Фотография тоже была обычной: ни теней, ни серости. Дора пожурила себя: слишком устала вчера, а сколько всего себе напридумывала.

Выключив свет и оставив только небольшую лампу, она хотела было подняться к себе, но в глубине дома что-то отчетливо скрипнуло. Дора замерла. Она все еще была одна, забраться в дом никто не мог: он был вполне надежным. Но когда скрип повторился, Доре стало совсем не по себе.

С каждым разом этот звук, казалось, все приближался, и наконец пол скрипнул почти что у ее ног.

Быть может, это сквозняк или вода стала проникать в фундамент, вот его-то давно не перебирали. Или все же мыши: должны же были они когда-нибудь завестись. Пришли в холода погреться. Или просто – скрипит и скрипит, это у него бывает.

Но почему-то теперь Дора не могла доверять дому так, как доверяла прежде, и чувствовала, что и сам он ослаб. Что-то сломалось. Что-то изменилось. Но Дора никак не могла понять, что именно.

Встревоженная, она вернулась в гостиную, включила весь свет. Немного прошлась туда-сюда, открыла и закрыла книгу, сложила плед. Снова остановилась у камина. Перо было на месте, но стоило Доре повернуться, как она различила в дверном проеме чью-то высокую тень. Та, замерев, смотрела то ли на нее, то ли сквозь, и Дора боялась пошевелиться. Тень тоже замерла, не приближалась, и Дора внутренне задрожала. То открывала, то закрывала глаза, но тень все еще была там.

Вдруг вынырнуло из полутьмы коридора большое черное крыло, словно закрывая вход в гостиную, и в тот же миг все исчезло.

Дора стояла ни жива ни мертва. Теперь она ясно видела и тень, и черные перья, что пугали ее последние два дня. Теперь она знала наверняка: здесь что-то не так. Первой мыслью было пойти к соседям: всякое ведь бывает, но Дора себя остановила. Было уже поздно, наверняка все спят, да и куда ей в ночь?

Дора заставила себя успокоиться и мыслить трезво. Тени, крылья… Даже если принять, что она это на самом деле видела, мало ли бывает случайностей? Неудачно упавший свет, может, ненароком залетевшая в окно птица: она же спала, а окно распахнулось.

Птицы не приближаются к людям. Но, может, у этой имелись свои причины?

Дора невольно взяла в руки перо, неловко сжала. Кажется, с ним ей было спокойнее: почему-то от него шло легкое тепло. Дора тяжело вздохнула, выключила свет, хотя ей было страшно. Быстро поднялась по лестнице и зашла в комнату.

Сегодня уюта в ней было еще меньше, чем вчера. И вроде бы все прежнее, все родное – Дора оглядывала ее, пытаясь понять, что не так, но не могла ничего найти. Все было как обычно.

Но почему-то теперь ей было совсем не спокойно.

Когда она погасила лампу и здесь, шторы неприятно качались, и в комнату проникал дрожащий свет растущей луны. От этого по полу бегали тени, почти достигая ее кровати, и Доре было не по себе. Теперь очертания комнаты в полутьме казались ей совершенно чужими, заострившимися. Почти враждебными. Дора вглядывалась в шкафы, в стол, в игрушки, но душа отзывалась только тревогой.

Теперь она не чувствовала себя надежно там, где всегда могла спрятаться от любых бед.

От этого мучительно тянуло сердце, и Дора только плотнее укуталась в одеяло, обняла подушку. Это пройдет. Закончится ночь, наступит день, и все пройдет, так она себя убеждала. И все снова станет привычным и понятным. Дора хотела бы в это верить, но теперь боялась.

Боялась, что снова увидит тень в дверном проеме, зеркале или на фотографии.

И еще больше боялась, что в этот раз таинственное крыло не появится и не сможет ее защитить.

Теперь Дора знала: все это время она его видела, и каждый раз оно отгоняло тень.

Она повернулась к прикроватной тумбочке, куда положила перо, задумчиво посмотрела на него. Перья, что Дора видела в крыле, были точь-в-точь как это.

Дора подумала, что есть в этом что-то, что оно связано… Но почти тут же ее стало клонить в сон, хотя еще пару минут назад спать совсем не хотелось.

Еще пару минут назад спать было очень страшно.

Дора задумчиво закрыла глаза. Тени, вороны… Теперь это казалось далеким и не слишком настоящим, и она, рассеянно думая над этим, окончательно уснула.

Было около полудня, когда на следующий день Дора вышла на улицу.

Сегодня солнце пряталось за тучами, и они вперемешку плыли по небу, гонимые ветром. Дора обошла сад, проверяя, не случилось ли чего, осмотрела деревья – нет ли птиц, но все оказалось пусто.

Никого. Даже в лесу было как-то слишком тихо, и Дора подумала, что в этом году осень слишком рано усыпила землю перед долгой зимой.

Она вышла за калитку, ступила на немного мокрую после дождя дорогу к опушке. Вообще-то дел в лесу и рядом с ним у нее не было, но Доре хотелось пройтись, а сад ей быстро надоел.

В лесу царила тишина, как и вчера, только теперь он не обращал внимания и на Дору. Дубы и березы уставились в небо и бессмысленно тянулись к нему ветвями. Ели сгрудились, кренясь к земле, словно пытались согреться. Дора не решилась войти в лес – испугалась, пожалела, что зря пришла.

Но тут на поляну вылетел большой ворон.

Он сел посередине, сложил крылья, напыжился и теперь смотрел на Дору быстрыми глазами-бусинками. Он не приближался, но и не улетал, и Дора замерла, любуясь птицей.

– Подойдешь? – предложила она неловко, и ворон вскинул голову, прислушиваясь. – Прости, у меня для тебя ничего нет.

Ворон продолжал на нее глядеть, все-таки сделал несколько шагов, но в лесу что-то заскрипело, заговорило, и он тут же взлетел в сторону чащи.

Жаль, подумала Дора, мы могли бы подружиться. Если с дикими лесными птицами, конечно, можно дружить.

Она еще немного без дела походила по опушке, а потом решила возвращаться. Прогулка вышла бестолковой, но о другой Дора и не думала. Поэтому просто собрала немного целых желудей, подняла с земли пару особенно красивых листьев и пошла назад к дому.

Листья украсили один из букетов в коридоре, а желуди Дора сложила в миску к сухим цветам. Она думала иногда, не посадить ли ей дуб прямо в саду, но хорошего места там не нашлось, и поэтому Дора быстро оставила эту затею. Дуб хотела и мама. Вообще-то раньше она садом и занималась, но с возрастом это стало тяжелее, и теперь за ним ухаживала Дора.

Сейчас ей снова захотелось разнообразить его, и она долго смотрела в окно, думая, где бы найти место деревцу или хотя бы кусту.

Места так и не нашлось, и Дора занялась домом: хотела прибраться и посмотреть, правда ли все готово к зиме. Больше всего она надеялась найти места, откуда дуют сквозняки, и заделать их, чтобы они больше не мешали.

Чтобы они больше не пугали.

Но сколько Дора ни искала, все стены и окна были в порядке.

Она снова позвонила родителям, спросила, не дует ли где в доме: может, ей кажется? Все так и было: отец перед отъездом тоже проверял и чердак, и стены, и подвал, но ничего не нашел. Значит, сквозняков нет. Отец привычно посетовал, что уборка к осени свалилась на нее одну, но Дора его успокоила. Ей это нравилось, и она рада была помочь.

И снова родители спросили ее о том, почему она так напугана, но Дора только отшутилась.

Между делом Дора поняла: теперь она очень боится прихода вечера. Раньше, да еще три дня назад Дора особенно любила вечера в этом доме: из-за уюта, из-за вида из окна, но теперь боялась, что с вечером пугающая ее тень вернется. Дора чувствовала: тень появляется и днем, но почему-то ей казалось, что вечером та особенно смелеет.

Дора как раз мыла пол в дальних комнатах, как заметила движение в одной из пустых рам.

Вздрогнув, она отложила тряпку, приглядываясь, и ей показалось, что на стене лежит тень. Сегодня было пасмурно, и она включила свет, но ее собственная тень была другой. Тень в раме же смотрела прямо на нее, и Дора с ужасом поняла, что это все та же. Она невольно отступила, но тень привычно не двинулась: то ли выжидала, то ли просто наблюдала.

А затем резко дернулась вперед.

Тут же вокруг стало темнее, пахнуло почему-то лесной гнилью и старыми еловыми иголками, и Дора по-настоящему испугалась. Она отступила еще, обнимая себя за плечи, и тут в углу рамы что-то мелькнуло.

На стене явно проступили очертания черной птицы, и тень тут же вернулась на место, а потом и вовсе пропала без следа.

Птица почти сразу стерлась следом.

Теперь Дора носила перо в волосах.

С ним и правда было спокойно, и до самой темноты Дора не вспоминала о дурном.

Она поймала себя на мысли, что ее дни теперь похожи один на другой. Дора просыпалась, шла в сад, затем занималась чем-нибудь до вечера, а там почти всегда читала свои сказки. И всякий раз ее покой нарушала тень. Дора уже думала о том, что она появилась тогда же, когда в дом попало перо, но выкидывать его не стала. Почему-то ей это казалось неправильным.

Когда сумерки снова укрыли поля и лес и теперь заглядывали в окна, Доре стало страшно. Она включила везде яркий свет, даже хотела разжечь камин, но не управилась с трубой. Ничего не помогало. Страх сковывал изнутри, проникая везде, и Дора даже не могла сосредоточиться на книге.

Мысли то и дело возвращались к тени. Теперь она, казалось, следовала за Дорой по пятам. Теперь Дора вспомнила: она видела ее и в разных зеркалах, и на нескольких фотографиях, и даже в отражении старого чайника, когда перебирала коробки наверху. Но стоило появиться ворону – а Дора думала, что это ворон, – и все пропадало.

Она невольно подумала про птицу, которую видела утром. Едва ли это было ее перо – кто знает, но почему-то Доре хотелось, чтобы птица последовала за ней.

Дора снова пожалела, что у птицы есть свои дела, и решила, что пойдет к себе пораньше.

«Глупо это. И ведь я давно выросла, а вижу тени и воронов, боюсь этого всего».

В другое бы время это помогло, но теперь Дора в глубине души знала: это все произошло с ней наяву.

И когда она сделала первый шаг по лестнице, где-то в доме будто бы в ответ раздались шаги.

Дора невольно коснулась пера, пошарила по комоду – там она теперь держала газовый баллончик. Шаги повторились и теперь, кажется, приблизились. Скрипел пол. Свет почему-то стал тусклее и теперь мигал, грозясь и вовсе погаснуть, и Дора испуганно замерла, обнимая себя за плечи.

Шаги, казалось, прошелестели мимо нее, а затем остановились. Теперь Дора ясно видела, как в полутьме постепенно возникает перед глазами уже знакомая высокая тень. Как оборачивается, густея, и смотрит прямо на нее, а затем медленно делает шаги навстречу.

Дора снова задела пальцами перо, и тень дрогнула, отступая в сумрак прихожей.

И тогда Дора помчалась по лестнице, прыгая через ступеньку.

Внизу что-то загремело, лестница скрипела, но ближе к коридору, бил о крышу дождь. Стены содрогались, точно кто-то качал дом, из шкафов в гостиной кое-где явно попадали книги. Послышался стук разбитого стекла. Дора заперла дверь, забилась в угол и зажала уши. Только бы пережить ночь. Только бы дождаться позднего осеннего рассвета, первых лучей слабого солнца.

Снизу донеслось злое шипение, и Дора всхлипнула от страха, накрываясь одеялом, хотя едва ли оно могло ей помочь.

Неожиданно стало тише, только теперь отчетливо слышались приглушенные звуки ударов. Дора сначала не двигалась, боясь привлечь внимание, но потом все же решила спуститься.

Если бы это была тень, то едва ли бы та успокоилась. А если есть и ворон…

Дора снова поймала себя на мысли, что все это глупо, что это просто старый дом и ненастная погода, но идти вниз было страшно. Она еле справилась с собой, сжала в руках перо и все же выглянула из комнаты на лестницу.

Никого. Звуки ударов, казалось, отдалились, и Дора снова включила на ощупь свет. Ненадолго ей почудилось, что в конце коридора что-то шевелится в темном углу, но оно почти тут же пропало.

Дора осторожно заглянула в гостиную: оттуда веяло холодом. И правда, одно из больших окон было открыто, а там…

В полутьме, слабо освещаемой луной, большая птица медленно оттесняла тень к подоконнику. Она била ее крыльями, вцеплялась когтями, метила клювом куда-то в грудь. Тень сопротивлялась, пытаясь схватить птицу, но все же отступала и наконец почти что вывалилась в открытое окно.

Дора завороженно замерла: от этого ей почему-то стало легче, а страх отпустил.

Птица меж тем обернулась, устало усаживаясь на спинку дивана, отряхнула перья и заглянула Доре в глаза.

Это был тот самый ворон, которого она утром повстречала на опушке в лесу. Дора обрадованно улыбнулась, приблизилась, и ворон как будто усмехнулся.

– Приятно, когда люди узнают. Для них все птицы на одно лицо. И уж тем более вороны.

Он чинно поклонился, и Дора едва слышно рассмеялась этой шутливой важности. Но ворон, кажется, был серьезен.

– Как удивительно: тебя совсем не смущает говорящая птица, – продолжал ворон.

Дора нахмурилась. Да, если тень и все прочее можно было списать на воображение, то вот это – вряд ли. Но оно совершенно точно происходило по-настоящему. Дора никак не могла себе это объяснить, но, верно, тут это и не нужно было. И она просто села рядом с вороном.

– Наверное, я должна вас благодарить.

– Едва ли кто-то пр-режде обр-ращался ко мне на «вы». Но лучше не стоит – не пр-ривык.

Ворон переступил с ноги на ногу, распушился, и Дора еле удержалась, чтобы не коснуться его. Наверное, это было бы совсем невежливо.

– Впр-рочем, я р-рад был помочь. Это совсем забывает о том, где его место, – заметил ворон устало. – Оно совсем р-распоясалось.

– Что-то я ничего не понимаю, – пожаловалась Дора. – О чем ты говоришь? Прежде здесь ничего такого не было. Я здесь почти с рождения, и… нам всем всегда здесь нравилось.

Ворон нахохлился, щурясь, качнул головой.

– Это и пр-равда хор-роший дом, пр-росто с ним пр-риключилась недобр-рая истор-рия.

Дора удивленно посмотрела на него.

– Я ничего такого не слышала. Нет, правда… Здесь всегда было хорошо, – возразила она.

– Стены вас действительно укр-рывают от всего, что могло бы вам навр-редить, но с тех пор-р, как ты подняла мое пер-ро… Что-то не так, вер-рно?

Ворон ходил туда-сюда по спинке дивана, и Дора со вздохом кивнула.

– Знаешь, я даже думала его выкинуть, но не решилась. Наверное, это было бы некрасиво.

– Это так. На самом деле оно давно набир-ралось силы и р-рано или поздно бы пр-роснулось… Так что даже к лучшему, что я обр-ронил пер-ро, а ты нашла. Тепер-рь я хотя бы могу тебя защитить, а то пр-росто так в дом не попадешь.

Дора удивленно посмотрела на него, и ворон весело закаркал:

– Птицы в доме к несчастью! Р-разве ты забыла?

Дора тихонько рассмеялась. И правда. Когда она была маленькой, то мама часто ругала отца, что тот открывает окна на чердаке. Она боялась, что в дом попадет лесная птица.

– Так что происходит? – переспросила Дора. – Ну, кроме того, что все это на самом деле, и… все прочее…

Ворон спрыгнул на подушки и уселся на них, как в гнездо, с задумчивым видом.

– Так ср-разу и не р-расскажешь. Это стар-рое дело. Стар-рое и стр-рашное, и людям не нужно о нем знать. Но р-раз ты все видела, то что тепер-рь таить, пр-равда?

Дора нахмурилась, вслушиваясь в его хриплый голос.

– Давным-давно, когда еще не было ничего, что тебе знакомо, это место считалось особым. Здесь стояло др-ревнее святилище, где жило… нечто. Это так и по сей день, как видишь, пр-росто пр-режде оно спало, набир-раясь сил, а теперь пр-робудилось.

– Почему? – не поняла Дора. – Мы что-то делали не так? Мы просто… жили тут, и все.

Ворон качнул головой.

– Иногда так случается. Это не зависит от людей, это дело пр-рир-роды. Пр-росто… Пр-росто час пр-ришел.

Он говорил загадками, и это Доре не нравилось, но она решила, что пусть так. В другое время она бы захотела узнать больше, но теперь понимала: уж лучше меньше, но спать спокойнее. И снова доверять месту, где она выросла.

– Но при чем здесь ты?

– Я? – Ворон тряхнул крыльями. – Я стр-раж этого места уже почти тысячу лет. Может, больше, может, меньше – я не считал. Когда-то я был человеком, как ты, но меня обр-ратили в вор-рона, почитай, пр-рокляли этой службой. Это боится только меня, и только мне под силу его победить.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь Дору, но она не торопила его.

Наверное, это было что-то личное. В конце концов, у любой птицы, у любого живого существа есть свои тайны и своя тоска. А уж за столько лет…

Меж тем ворон оживился и продолжил:

– Мне было сказано, что, покуда я не запр-ру это там, откуда оно пр-ришло, покуда эта земля не пер-рестанет быть отр-равлена его ядом, быть мне птицей. Но сложно запер-реть то, что и без того спит в своем укр-рытии. А еще этот дом… Я никак не мог к нему подобр-раться.

Дора сочувственно вздохнула, хотя едва ли понимала, в чем дело. Просто сил удивляться и думать уже не было.

– Иногда мне удавалось отвадить его на десять или двадцать лет, но потом это начиналось снова.

Ворон снова нахохлился, но теперь сердито, досадуя:

– За тысячу лет я так и не понял, как это победить. Не знаю даже, отчего выбр-рали меня, а не кого-то еще. Я… толком не помню, что я делал человеком, но едва ли во мне было что-то особенное.

Он весь поник и теперь смотрел печально. Дора хотела было погладить его, но подумала, что это будет неловко.

– Будет глупо спрашивать, но могу ли я чем-то помочь? – предложила она мягко, и ворон перевел взгляд на нее. В глазах-бусинках мелькнуло что-то веселое.

– С этим – едва ли, – ответил он. – Но если ты позволишь остаться здесь на некотор-рое вр-ремя и покор-рмишь… Я тоже буду тебе благодар-рен.

Дора устало улыбнулась.

– Гостиная в твоем распоряжении.

Она подумала, что это все, конечно, очень странно и происходит будто бы не с ней, да и только. Теперь уже пусть будет как будет, но лучше бы – с хорошим концом.

Когда Дора выходила из комнаты, то обернулась посмотреть, где устроился ее новый гость. Он так и спал среди подушек, чуть склонив голову, и ей почему-то стало тепло на душе.

Наутро Дора сперва даже забыла, что не одна. Лежала в постели, то читала, то листала новости, то переписывалась, пока в дверь не постучали.

– Хотелось бы поесть, – сказали ей оттуда. – У птиц с этим немного иначе, чем у людей.

Дора хлопнула себя по лбу и отложила телефон. Где-то в глубине души она, видно, надеялась, что ей это все приснилось, но нет. И теперь Дора завтракала, глядя на клюющего напротив мясо ворона.

– Как тебя зовут? – спросила она, когда молчание стало затягиваться.

Ворон удивленно посмотрел на нее.

– Мне не нужно имя, – произнес он. – Но если тебе неудобно, зови меня как есть – вор-роном. В этом нет ничего такого. А ты Дор-ра, так ведь?

Дора кивнула, не став спрашивать, откуда он знает. Если он и правда жил тут столько времени, то уж точно слышал.

– Я пока поживу с тобой, здесь или на чер-рдаке – посмотр-рим. Не хочется посвящать слишком много людей в наши дела. К зиме, если я ничего не пр-ридумаю, это снова уснет…

Ворон ненадолго взлетел, пересек кухню от окна к двери и назад, вернулся на место.

– Оно будет пр-риходить вновь и вновь. Каждую р-растущую луну оно набир-рает силу и каждое полнолуние обладает особой властью. Луна давно р-растет, и полная луна… на днях, не так ли?

Дора со вздохом кивнула.

– Это совсем плохо, да? – спросила она немного испуганно, и ворон задумчиво качнул головой.

– Не в пер-рвый раз, но еще не было случая, чтобы я не боялся, что не сумею с ним сладить. Что погибну, а вслед за мной – и все вокр-руг. Это др-ревняя и злая сила, жадная до кр-рови и гор-ря. Она не знает ни пощады, ни жалости, ни мер-ры. Она умеет только убивать и вытягивать жизни, плести болезни и беды. Пр-режде люди пр-риносили ей дар-ры, чтобы задобр-рить, и камни святилища всегда были сыты, как и это. Но со вр-ременем люди забыли, что нужно делать, стали вер-рить в др-ругое или не вер-рить вовсе, и теперь оно вынуждено кор-рмиться само.

Эти слова прозвучали так мрачно, что Дора поежилась. Никогда прежде она не слышала об этом месте ничего такого. «Да и не пыталась узнать», – признала она про себя. Но, видно, стоило.

– Но ты не бойся. Я думаю спр-равиться – всегда справлялся. Только бы знать, как навсегда от него избавиться.

Ворон замолчал, наскоро закончил с мясом, затем уселся на подоконник и принялся чистить перья. Дора же поймала себя на мысли, что покуда нигде больше не видела тень, с тех пор как ворон выгнал ее из дома.

Она как ни в чем не бывало убрала стол, позвонила маме и даже вышла подмести дорожки от остатков листьев. Ворон не беспокоил ее: летал по дому или сидел в подушках, размышляя о своих делах. С ним Доре было куда проще, и она изредка проверяла, как он там.

Между тем день шел как обычно, и Дора понемногу стала забывать то, что с ней случилось. Воспоминания о тени, о том, что она творила, теперь казались далекими и пустыми. Теперь Доре казалось, что зря она так волновалась, что слишком много себе надумала и потому испугалась. Она не стала делиться этим с вороном, но боялась, что зазря потревожила и его. Хотя, кажется, он сам прилетел?

Дора решила просто сосредоточиться на том, что делала всегда, – это часто помогало.

Но когда она протирала пыль на полках в дальних комнатах, из рамы на нее снова посмотрела тень.

Теперь Дора была не одна и только глубоко вздохнула, не давая себе паниковать.

– Ворон! – крикнула она, и тень явственно съежилась, разозлилась – так Доре привиделось. Почти тут же в дверной проем влетел ворон и бросился когтями на тень, пытаясь вцепиться туда, где должно было быть лицо. Несколько мгновений они боролись, и тень все-таки пропала, растворившись в воздухе.

Ворон же устало сел на раму.

– Оно становится сильнее. Надо тор-ропиться, – сказал он больше сам себе. – Хор-рошо, что ты меня позвала. Иначе могло быть и хуже.

Дора оглядела раму.

– Но ведь днем луны нет, – заметила она. – Да и ночью она часто закрыта облаками… Что такое?

– Далеко не все боится солнца и вообще – света, – прокаркал ворон задумчиво. – А что до облаков, то хотя бы часть ночи луну видно и оттуда – я пр-ровер-рял. Тоже думал, что обойдется, но не обошлось. Жаль, что я не так силен, чтобы нагнать достаточно туч на нее и удер-рживать их всю ночь.

Дора бережно коснулась его крыла, и ворон легонько боднул ее ладонь.

– Ничего, я что-нибудь пр-ридумаю, – пообещал он, мрачно глядя в окно. – Не могу я это пр-росто так оставить. Это мой долг.

– Скажи, – начала Дора неловко. – А… а ты делаешь это только ради… долга? Ты разве не хочешь стать человеком?

Тут же она мысленно обругала себя за такой вопрос: а вдруг ему было больно об этом говорить?

Ворон и правда замер, затем закрыл голову крылом и сидел так несколько минут. Дора виновато взглянула на него, снова неловко коснулась крыла и наконец погладила. Ворон безвольно подставился под пальцы.

– Хочу, конечно, – ответил он наконец. – Не было ни дня, чтобы я об этом не думал. Я ведь не желал этой доли. Никто не желает. И уж точно я не желал жить тысячу лет, все помнить и видеть… Но что имею.

В его черных глазах плескалась мучительная тоска, и Дора осторожно забрала его на руки. Он казался совсем легким, и она даже удивилась. Ведь, прогоняя тень, он становился таким огромным… Но, может, это тоже было сродни колдовству – а здесь творилось колдовство. Дора подумала бы, что, может, кое-что и похуже, но это слово нравилось ей куда больше.

– Я устал. Отнеси меня назад, – попросил ворон. – Да, нагнать облака кажется неплохой идеей… Но сила… Я не умею поднимать такой ветер-р и уж точно не смогу удер-рживать его всю ночь.

Дора задумчиво пожала плечами: ей это все и вовсе было чуждо.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она ободряюще. – Правда… я про это все немного знаю, конечно…

Ворон только коротко взмахнул крылом.

Остаток дня и часть вечера он продремал в подушках и проснулся, только когда Дора в очередной раз говорила с родителями. Ворон не мешал ей, только слушал, а потом снова уснул.

Но в доме все равно было тихо и спокойно, и даже вышедшая на небо луна их не тревожила.

Это, видимо, тоже спало или искало силы: наверное, ворон его изрядно потрепал. Дора не стала его об этом спрашивать, просто занималась своими делами.

А когда ночь стала такой глубокой, что сквозь нее не было видно даже звезд, ворон позвал ее к себе.

– Оно где-то р-рядом, – сказал он взволнованно. – Я чувствую. Будь остор-рожна и не ходи никуда, кроме… обжитых мест.

Дора испуганно кивнула.

– Ты будешь биться с этим? – спросила она, и ворон медленно кивнул.

– Если оно р-решится напасть. Может и выжидать. Я не знаю…

Поэтому, как только стрелки часов указали на хоть сколько-то ночное время, Дора поднялась к себе и плотно затворила дверь. Ворону она была не нужна, только бы помешала. И когда внизу раздалось хлопанье крыльев, Дора плотнее укуталась в одеяло.

Чуть погодя в доме снова поселилась тишина, и Дора все же приоткрыла дверь: вдруг ворон захочет побыть с ней. Но, судя по возне в гостиной, ему нравились и подушки. Дора не стала настаивать: он был ее гостем.

И теперь спать было как-то проще и спокойнее.

Мысленно пожелав ворону доброй ночи, Дора провалилась в сон.

Наутро все повторилось: они почти что молча позавтракали, и ворон снова заснул, а Дора занялась своими делами. Она хотела было спросить его о том, что было ночью, но побоялась.

Ворон же спал явно неспокойно. Дрожал во сне, невольно возился в подушках, а затем и вовсе открыл глаза и тревожно осмотрелся.

– Ты тоже видишь сны? – удивилась Дора, сметая с дивана его перья и пух.

– А р-разве я не живой? – Ворон перебрался на подоконник и принялся чистить перья. – Я видел пр-рошлое. Такое далекое, что и не упомню, что именно.

По его печальному тону Дора поняла: лучше его не трогать.

Ворон же о чем-то напряженно думал. Наверное, о тени: как ее достать и как победить. Полнолуние было уже совсем близко: кажется, даже сегодня, и Дора надеялась, что все закончится.

– Ты ничего не решил? – спросила она украдкой к вечеру, когда пила в гостиной чай.

Ворон встрепенулся: сегодня он даже летал куда-то, вымок под дождем и теперь грелся у батареи.

– А что тут р-решить? – вздохнул он. – Нет, ничего… Хотя полная луна вот-вот выйдет на небо.

Ворон явно переживал, чувствуя себя ответственным за нее, и Дора тепло ему улыбнулась.

– Не бер-ри в голову, – велел ворон. – Это всегда была моя забота и ей же останется.

Дора посмотрела на него с уважением: почему-то это ее тронуло, – и показала полотенце.

– Вытир-раться? – Ворон распушил было перья, но потом согласно придвинулся. – Да, быстр-ро отказываешься от пр-ривычки быть мокр-рым и замер-рзшим.

Теперь он снова прятался в подушках и думал: Дора видела, как бесцельно обводят комнату его глаза. Она не отвлекала его, только читала книгу, и ворон порой даже подбирался ближе, чтобы заглянуть туда.

Раз-другой в окне мелькнула тень, но стоило ворону только поднять крылья, как она исчезала. Дора наблюдала за этим с невольным интересом. И все же осмелилась спросить.

– Как ты становишься таким большим? Ты ведь… ты ведь сейчас меньше, – заметила она и тут же прикрыла рот ладонью.

– Ну а иначе мне здесь будет неудобно. – Ворон прижал крылья совсем близко к телу. – Тут станет слишком тесно. Но это еще что… Если я захочу, то смогу закр-рыть собой луну – такие у меня кр-рылья.

И тут он осекся, вдруг закаркал сам себе, и Дора не поняла даже, что случилось.

– Ты чего? – спросила она испуганно, и ворон весело посмотрел на нее.

– Если я не могу согнать тучи, то… я сам закр-рою луну вместо них! – воскликнул он и тут же поник. – Но… сумею ли я пр-родер-ржаться всю ночь?

– Что придаст тебе сил? – спросила Дора серьезно, и ворон задумался.

– Ничего, – сказал он наконец. – Р-разве что добр-рый ужин. Но ты меня славно кор-рмишь, так что подойдет.

Дора подумала, что это слишком просто: ни заклинаний, ни чего-то особого, чтобы получить силу, ничего. Но, может, так оно и было на самом деле: разве в сказках написали бы правду? А ворон был с ней здесь и сейчас.

Она хотела его спросить, что будет, если он его победит: что он станет делать, – но побоялась. Один раз она его этим задела за живое и второй раз тем более не хотела обидеть.

– Какой пр-ростой ответ. Вот что значит тысячу лет думать об одном и том же, – пожаловался ворон. – Вот оно как…

В его голосе Дора различила решимость, и она ее обрадовала.

– Мне кажется, у тебя должно получиться, – сказала она, хотя едва ли ему это было нужно. – Столько лет… ты ведь тоже копил силу.

– Будем надеяться, – сказал ворон. – Надежда – большая сила, как и вер-ра. В нашем деле это нужно.

Доре польстило, конечно, что он так говорит, но она знала: ей останется только спрятаться и не мешать. И Дора была этим довольна: не очень-то хотелось делать то, чего она не умела.

Ворон и правда склевал мяса больше, чем обычно, и теперь прохаживался по подоконнику, наблюдая, как ночь укрывает поля.

– Когда я скажу, иди к себе и ни в коем случае не спускайся вниз, что бы ни стр-ряслось, – велел он. – Даже если тебе покажется, что р-развер-рзлась земля. Даже если покажется, будто вот-вот упадет небо. Случись что, я не смогу тебе помочь.

Дора нервно обняла себя за плечи, взволнованно глянула на него.

– А как же ты? Если что-то случится с тобой?

За эти пару дней она привыкла к такому соседу и теперь по-настоящему переживала, что с ним что-то произойдет.

– Не думай об этом. Если тысячу лет я удер-рживал его, то… и сейчас удер-ржу, – прокаркал ворон, хотя и не слишком уверенно. От Доры это не укрылось, и она привычно потянулась, чтобы его погладить. Ворон не прятался, подставил голову, но быстро отстранился.

– Пор-ра, – сказал он, когда потихоньку начали расступаться облака. – Иди и помни, что я тебе сказал. Не выходи из комнаты. И не вер-рь ничему, что услышишь, пока не позову сам.

Доре ничего не оставалось, кроме как подняться к себе и затворить дверь.

Сначала минуты тянулись мучительно долго. Внизу было тихо, только где-то в доме тикали часы. Впервые Дора слышала их так отчетливо. Тик-так, тик-так. За окном поднимался ветер, в стекла бил редкий дождь, качались деревья. Все вместе даже убаюкивало, и Дора прикрыла глаза: ворон не запрещал спать.

Тик-так, тик-так. Она открыла глаза и выглянула в окно.

Ничего.

Тик-так.

Но стоило Доре снова закрыть глаза, как она услышала внизу шум. Били крылья, стучали тут и там по полу шаги, скрипели стены, и Дора невольно вжалась в кресло. Не смотреть, не думать, не спускаться. Притвориться, будто ее нет дома.

Дора потянулась к наушникам, хотела их включить, но они не работали. Связь на телефоне тоже пропала, усиливался дождь и ветер, и Дора привычно испугалась.

Она обошла комнату, оглядела фотографии. Пусто. Но и немудрено – тень сейчас была внизу.

Тик-так, тик-так.

Шум, казалось, приблизился, звучал уже почти на лестнице, и Дора проверила дверь. Плотно закрыта. Хотелось бы верить, что ей это поможет.

Тик-так.

Шум снова отдалился, ветер норовил разбить окна и впустить в дом дождь, и тут внизу резко скрипнула форточка.

«Выгнал, – поняла Дора, – выгнал». Но этого было мало.

Она снова кинулась к окну.

Посреди бури было ничего не видать, она едва ли могла различить собственный двор, и стало страшно. А если ворон не справится? А если пострадает или вовсе погибнет? Дора испуганно качнула головой. Нет, нет, даже и думать об этом нельзя. Нужно верить в лучшее, в то, что он справится, нужно… Дора всегда боялась, что мысли могут воплощаться. Она велела себе верить в ворона во что бы то ни стало и не верить в то, что пытается запугать их обоих. Не верить в зло, отравившее землю.

Дора подняла глаза на темное небо, полное рваных туч, и обомлела.

Огромная птица взмыла ввысь и в последний миг закрыла выплывшую из облаков луну. Ее крылья раскинулись от края до края: одно едва касалось полей и домов вдалеке, другое задевало верхушки леса. Черные перья целиком загородили лунный свет, и ночь стала настолько темной, что Дора, выключив лампу, не разглядела бы и собственные руки.

Внизу же, за забором, бесновалось нечто. Дора видела, как расползается по земле темный густой туман, даже дымка, как от нее леденеет трава, как дрожит все вокруг с каждым новым порывом ветра. Это была тень. Она то и дело поднималась, бросаясь на птицу, пыталась опутать ее, схватить, оттолкнуть, но та оставалась на месте.

«Ты сможешь, ты сможешь. Ты сильный. Ты ждал этого так долго, что не должен отступить».

С каждым новым броском тени ворон вздрагивал, но не отпускал луну. С каждым новым броском с него сыпались перья, и там, где они касались тени, она таяла.

Дора не знала, сколько так простояла, прежде чем ее все-таки сморила тревожная дремота. Не знала, сколько времени прошло, но проснулась она от стука в окно.

– Гор-разда ты спать. – Голос ворона звучал совсем тихо, и он почти что упал на подоконник, когда Дора впустила его в дом. – Это было непр-росто. Еще никогда мы не бор-ролись так. Как р-равные.

Он не нашел сил даже зарыться в принесенное полотенце, и Дора сама укутала его, забрала на руки.

– Ты в порядке? – спросила она осторожно. – Я видела, ты терял перья.

Ворон посмотрел на нее удивительно тепло.

– Думал, спр-росишь о другом. Но благодар-рю тебя. В пор-рядке. Устал, но ничего… Пр-риду еще в себя. А пер-рья… пер-рья отр-растут.

Он устало дернулся, опустил голову на край полотенца.

– Наверное, быть человеком так же утомительно. Теперь смогу проверить, если захочу.

И тут Дора поняла.

Он победил.

Тень исчезла.

– Так ты… ты… – Она не находила слов от радости, и ворон слабо закаркал – видимо, смеялся.

– Я, – подтвердил ворон. – Как много р-решает вер-ра… Ты повер-рила в меня, но не повер-рила в это… Побор-рола свой стр-рах перед ним. И оно ослабло. Я совсем забыл за давностью лет: оно питалось и страхом. Но ты сумела его пр-роучить.

Дора улыбнулась в ответ, и ворон ласково боднул ее руку.

– Так ты снова сможешь стать человеком? – спросила она. – Самым настоящим?

Ворон задумчиво посмотрел на нее, повел крыльями, словно пожимал плечами.

– Смогу. Да только, мне кажется, в холода этого делать не стоит. Птицей пр-роще зимовать. Да и пр-ривык я… Тысячу лет тосковал, думал, что запер-рт, а тепер-рь понимаю – пр-ривык. – Помолчал. – Птица свободна. А человек вечно пр-ривязан к земле.

Теперь тоска в его голосе была светлой и зыбкой, как рассветные лучи. Он отпускал. Прошлое и себя самого, чтобы оставаться собой. Просто немного другим.

– Еще проще зимовать, когда есть те, кто поможет, – сказала Дора скромно. – Оставайся здесь. Я спрячу тебя на чердаке, а потом уговорю маму. Или поставим тебе домик в теплице.

Ворон весело посмотрел на нее.

– Так я совсем изнежусь и забуду обо всем, что умею. А вдр-руг это вер-рнется? Хотя бы и чер-рез тысячу лет, – заметил он.

Дора пощекотала его шею, и ворон довольно зажмурился.

– Теплица так теплица. Только пр-ридется тебе отдать мне диванную подушку – уж больно они славные, – произнес он тепло. – И мясо мне покупай посвежее, и…

Ворон говорил и говорил, больше шутя, а Дора рассеянно улыбалась. Гнетущее чувство, преследовавшее ее почти неделю, пропало, и осень за окном снова стала уютной, а не зловещей.

Дом снова стал родным, и Дора отпустила все страхи.

Ворон наконец нашел силы сесть ей на плечо и ласково клюнул в щеку.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Литературный редактор Любовь Купфер

Креативный директор Яна Паламарчук

Дизайнер Валерия Шило

Иллюстрация на обложке Марина Привалова

Оформление блока Tom Arrow

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Дарья Ращупкина, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Текст песни группы Rozgi «Венок».

2

Зайцелоп – мифический зверь, кролик с оленьими рогами и крыльями. Иногда клыкастый.

3

Популярная в США марка мороженого.

4

Мары заведуют кошмарами, конечно.

5

Сеть американских семейных ресторанов.

6

Ложки любви – деревянные узорчатые ложки, которые дарили друг другу влюбленные. Уэльская традиция.

Content

Ирина Иванова, Мальвина Гайворонская, Екатерина Шабнова, Владимир Торин, Рита Хоффман, Анна Лунёва, Наталия Колмакова, Эльжбета и Мария Рац
Тени у костра

Ирина Иванова. Встречать черную осень

Рита Хоффман. Венок

Мальвина Гайворонская. Кормилица

Екатерина Шабнова. Секретный ингредиент

Анна Лунёва и Наталия Колмакова. Под корнями

Владимир Торин. Шевелюриманс. История о волосах, затянувшемся сне и о паре сменных рук

Эльжбета и Мария Рац. Тень в крыльях ворона

Над книгой работали

Сноски