Сара Нович

Девочка на войне

Роман

Sara Nоviс

Girl at War

* * *

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© 2015 by Sara Novic. All rights reserved

© А. Измайлова, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО «Издательство ACT», 2024 Издательство CORPUS®

* * *

Моей семье и А.

Я приехала в Югославию, чтобы увидеть историю во плоти. И теперь я поняла, что когда погибает империя, даже мир, населенный стойкими мужчинами и женщинами, полный богатых яств и хмельных вин, может казаться театром теней: ведь самый выдающийся человек порой сидит у огня и греет руки в тщетной надежде вытравить холодок, затаившийся отнюдь не во плоти.

Ребекка Уэст. Черный ягненок и серый сокол

Я читаю эту фразу – и картины полевых дорог, пойменных пастбищ и горных лугов сливаются у меня перед глазами с картинами разрушения, и странным образом именно эти последние, а не ставшие совершенно нереальными идиллии раннего детства вызывают во мне что-то вроде любви к родине.

В. Г. Зебальд. Естественная история разрушения[1]

I. Обоих сбили

1

Войну в Загребе развязали из-за пачки сигарет. Обстановка давно накалялась, слухи о беспорядках в других городах передавались шепотом у меня над головой, но без взрывов, ничего такого явного. Зажатый в горах, летом Загреб изнывал от зноя, и на самые жаркие месяцы большинство людей сменяли город на побережье. Сколько я себя помню, в отпуск наша семья ездила с моими крестными в рыбацкую деревушку на юге. Но сербы перекрыли дороги к морю – или по крайней мере так все говорили, – и впервые для меня мы провели лето вдали от побережья.

В городе все стало липко-влажное – дверные ручки и поручни в поездах осклизли от чужого пота, воздух набряк от запахов вчерашнего обеда. Мы то и дело залезали под холодный душ и разгуливали по квартире в нижнем белье. Стоя под струями прохладной воды, я воображала, будто кожа у меня шкворчит, испуская пар. По ночам мы лежали на простынях в ожидании прерывистого сна и горячечных сновидений.

В последнюю неделю августа мне исполнилось десять – праздник, ознаменованный отсырелым тортом и омраченный жарой и тревогой. Родители в те выходные пригласили на ужин своих лучших друзей – моих крестных Петара и Марину Дом, где мы обычно проводили лето, принадлежал деду Петара. Так как мать работала в школе, у нас было целых три месяца каникул – отец к нам приезжал попозже, поездом, – и впятером мы жили на утесах Адриатики. Но теперь мы оказались взаперти на суше, и ужины по выходным превратились в нервную пантомиму обыденности.

Перед приездом Петара и Марины я поругалась с матерью по поводу одежды.

– Ты же не в зверинце, Ана. Чтобы к ужину надела шорты, или ничего не получишь.

– А в Тиске я вообще в одних купальных трусах хожу, – возразила я, но под сердитым взглядом матери оделась.

В тот вечер взрослые опять затеяли свой вечный спор о том, сколько же они все-таки знакомы. Как они любили повторять, в моем возрасте они уже дружили, и неважно, сколько мне на тот момент было, а с добрый час спустя под бутылочку «Феравино» на том и сходились. Петар с Мариной не обзавелись детьми, и поиграть мне было не с кем, так что я сидела за столом с младшей сестренкой на руках и наблюдала их состязание за самое давнее воспоминание. Рахела, всего восьми месяцев от роду, побережья ни разу не видела, и я рассказывала ей про море и про нашу лодочку, а она улыбалась, когда я корчила рожицы, изображая разных рыб.

После ужина Петар подозвал меня и протянул горстку динаров.

– Посмотрим, сможешь ли ты побить свой рекорд, – сказал он.

Игра у нас была такая – я бегала в ларек ему за сигаретами, а он засекал время. Если побью рекорд, он отдаст мне пару динаров со сдачи. Я сунула деньги в карман рваных джинсовых шорт и мигом преодолела девять пролетов лестницы.

Я не сомневалась, что установлю новый рекорд. Свой маршрут я отточила до совершенства: знала, где вплотную огибать углы домов, а где остерегаться кочек в переулках. Я пробежала мимо дома с большущей оранжевой табличкой «Осторожно, злая собака» (хотя не помню, чтобы там вообще жила собака) и перемахнула через бетонные ступени, еле увернувшись от помойных контейнеров. Под бетонной аркой, где все время пахло мочой, я задержала дыхание и понеслась прямиком в город. Обогнув самую крупную рытвину перед баром, облюбованным охотниками пропустить стаканчик днем, я только чуточку притормозила, пробегая мимо старика-зазывалы за складным столиком, торговавшего краденым шоколадом. Красный навес газетного киоска трепыхался под редкими порывами ветра, словно финишный флажок, маячивший передо мной.

Я оперлась локтями о стойку, чтобы привлечь внимание продавца. Господин Петрович знал меня и знал, что мне нужно, но улыбка у него сегодня больше походила на усмешку.

– Тебе какие сигареты, сербские или хорватские?

То, как он нарочно разграничил две национальности, звучало неестественно. Из новостей я уже знала, что люди в том же духе говорят о сербах и хорватах из-за стычек в деревнях, но напрямую мне никто такого не высказывал. А взять не те сигареты я не хотела.

– Можно мне, пожалуйста, как обычно?

– Сербские или хорватские?

– Ну такие. В золотой обертке которые.

Я пыталась выглянуть из-за его здоровенного торса, указывая на полку у него за спиной. Но он только посмеялся и махнул рукой другому покупателю, а тот с ухмылкой глянул на меня.

– Эй! – попыталась я еще раз обратить внимание продавца на себя.

Но он пропустил мой оклик мимо ушей и стал отсчитывать сдачу следующему в очереди. Игру я уже проиграла, но все равно побежала домой со всех ног.

– Мистер Петрович сказал мне выбрать либо сербские, либо хорватские сигареты, – сказала я Петару. – Я не знала, что ответить, и он ничего мне не дал. Извини.

Родители переглянулись, а Петар жестом подозвал меня присесть к нему на колени. Он был высокого роста – выше отца – и раскраснелся от жары и вина. Я взобралась ему на широкую ляжку.

– Ничего, – сказал он, похлопав себя по животу. – Я все равно слишком наелся, чтобы курить.

Я достала деньги из кармана шорт и вернула их Петару. Он сунул мне в ладошку пару динаров.

– Но я же проиграла.

– Да, – ответил он. – Но сегодня ты тут ни при чем.

Тем вечером отец зашел в гостиную, где я спала, и присел на скамью перед стареньким пианино.

Пианино нам досталось в наследство от тети Петара – у них с Мариной дома ему места не нашлось, – но вызвать настройщика нам было не по карману, и первая октава так просела, что все тона звучали одинаково уныло. Я слышала, как отец жмет на педали, по привычке нервно двигая в ритм ногой, но клавиш он не касался. Некоторое время спустя он поднялся, подошел к дивану, где лежала я, и присел на подлокотник. Мы собирались скоро покупать матрас.

– Ана? Не спишь?

Я попыталась приоткрыть глаза и ощутила, как они забегали под веками.

– Не сплю, – выдавила я из себя.

– Фильтр 160. Они хорватские. В следующий раз не ошибешься.

– Фильтр 160, – повторила я, запечатляя в памяти его слова.

Отец поцеловал меня в лоб и пожелал спокойной ночи, но спустя пару секунд я заметила, что он так и стоит на пороге, загородив собой свет кухонной лампы.

– Был бы я рядом, – прошептал отец, но я не поняла, мне он это сказал или нет, поэтому лежала тихо, а он больше ничего говорить не стал.

Утром по телевизору передавали речь Милошевича, и от одного его вида я расхохоталась. У него были большие уши, толстое багровое лицо и обвислые щеки, как у понурого бульдога. Говорил он с гнусавым акцентом, даже близко не похожим на гортанный мягкий голос отца. Он рассерженно стучал кулаком по столу в такт своей речи. Говорил что-то про чистку страны, повторял это снова и снова. О чем он, я не понимала, но чем дольше он говорил и стучал, тем больше багровел. Я так хохотала, что мама выглянула из проема посмотреть, что там такого смешного.

– Ну-ка выключай.

Щеки у меня так и вспыхнули – я подумала, она разозлилась, что я смеялась над какой-то важной речью. Но лицо ее быстро смягчилось.

– Иди поиграй, – предложила она. – Могу поспорить, что Лука тебя уже опередил и сам доехал до Трг[2].

Тем летом мы с Лукой, моим лучшим другом, колесили на велосипедах по площади и гоняли в футбол с одноклассниками. Мы были все в веснушках, загорелые и неизменно в пятнах от травы, а теперь, когда до школы оставалась всего пара недель свободы, стали встречаться даже раньше и задерживаться позже обычного с твердым намерением не потратить зря какие-никакие каникулы. Луку я нагнала на нашем привычном маршруте. Мы ехали бок о бок, и он то и дело вихлял передним колесом в мою сторону так, что мы чуть не падали с великов. Это была его любимая забава, и он хохотал всю дорогу, но у меня из головы никак не шел Петрович. В школе нас учили не придавать значения отличительным этническим признакам, хотя определить происхождение по фамилии было нетрудно. Вместо этого нас приучали бездумно декламировать панславянские слоганы: «Bratstvo i Jedinstvo!» – «Братство и единство». Зато теперь, похоже, оказалось, что различия все же важны. Родные Луки были родом из Боснии, государства разношерстного, какой-то непонятной третьей категории. Сербы писали на кириллице, хорваты – на латинице, а в Боснии использовали оба алфавита, и выговор там отличался еще незначительней. Мне стало интересно, есть ли особый сорт боснийских сигарет и курит ли отец Луки такие.

Добравшись до Трг, мы увидели толпу, и я сразу поняла: тут что-то неладно. В свете недавнего сербо-хорватского раскола все – включая статую бана Елачича с саблей наголо – теперь казалось приметой волнений, которые я прозевала. Во времена Второй мировой саблю бана нацелили на венгров как бы в оборонительном жесте, но потом коммунисты снесли этот памятник в знак нейтрализации национальной символики. Мы с Лукой видели, как после прошедших накануне выборов мужчины с помощью веревок и тяжелой техники вернули Елачича на постамент. Теперь уже лицом на юг, в сторону Белграда.

Трг всегда была излюбленным местом для встреч, но сегодня люди с исступленным видом толклись у подножия статуи среди нагромождения грузовиков и тракторов, припаркованных прямо на булыжной мостовой, где в обычные дни машинам даже проезжать не разрешалось. На площади повсюду валялись пожитки, ящики для перевозки и целая уйма неприкаянной домашней утвари, которыми были битком набиты грузовики.

Мне вспомнился цыганский табор, мимо которого мы с родителями как-то проезжали на машине, когда ездили навестить могилы дедушки с бабушкой в Чаковце, – целые караваны повозок и трейлеров, скрывавших внутри таинственные инструменты и краденых детей.

«Вот возьмут и как плеснут в глаза кислотой, – пригрозила мать, стоило мне заерзать на церковной скамье, пока отец ставил свечи и молился за упокой своих родителей. – Слепые дети-попрошайки зарабатывают в три раза больше, чем зрячие».

Я взяла ее за руку и сидела тихо весь оставшийся день.

Мы с Лукой слезли с великов и стали робко пробираться к скопищу людей и пожитков. Но эти люди были не из кочевого племени с окраин северных деревушек – никто не разводил костров, не устраивал цирковых представлений, здесь не звучало музыки.

Весь лагерь держался буквально на одних лишь веревках. Канаты, бечевка, шнурки, обрывки ткани разной плотности хитросплетением узлов протянулись от машин и тракторов к горам скарба. На веревках раскинулись, образуя импровизированную палатку, простыни, одеяла и самые объемные предметы одежды. Мы с Лукой поглядывали то друг на друга, то на чужаков, не зная, как описать увиденное словами, но понимая, что хорошего тут мало.

Временный лагерь был опоясан свечами, таявшими возле коробок с надписью «Пожертвования в пользу беженцев». Большинство прохожих что-нибудь в коробку да кидали, кто-то даже выворачивал карманы.

– Кто это? – шепнула я.

– Не знаю, – отозвался Лука. – Может, тоже что-нибудь дадим?

Я достала из кармана полученные от Петара динары и отдала их Луке, побоявшись подойти поближе сама. Лука тоже нашарил пару монет, и я осталась сторожить его велосипед, пока он ходил до коробки. Увидев, как он наклонился, я жутко перепугалась, что веревочный город проглотит его, будто ожившие лианы из ужастиков. Когда Лука вернулся, я сунула руль ему в руки в такой силой, что он отшатнулся и чуть не упал. На обратном пути живот у меня будто в узел скрутило, и только много лет спустя я узнала, что это называется синдромом выжившего.

Мы с одноклассниками часто устраивали футбольные матчи ближе к восточной части парка, где в траве было поменьше кочек. Из девчонок я одна играла в футбол, но иногда другие тоже приходили на поле – попрыгать на скакалке и посплетничать.

– Почему ты одеваешься как мальчик? – спросила меня как-то девочка с косичками.

– В футбол удобнее играть в штанах, – ответила я.

На самом же деле я одевалась так потому, что одежду мне отдавал наш сосед, а ничего другого мы себе позволить не могли.

Мы стали собирать истории. Начинались они с перечня замысловатых связей и знакомств – троюродный брат лучшего друга, дядин начальник, – и тот, кому удавалось забить гол в условно обозначенные (и неизбежно подлежавшие дискуссии) ворота, рассказывал первый. У нас возникло негласное состязание в кровавых подробностях, и лавры доставались тому, кто умел изобретательнее всех описать, как вышибли мозги его дальним знакомым. Двоюродные братья Степана видели, как какому-то мальчику миной оторвало ногу, и прилипшие кусочки кожи еще целую неделю находили в ложбинках на тротуаре. Томислав слышал о мальчике, которому в Загоре снайпер прострелил глаз, и глазное яблоко растеклось, словно сырое яйцо, у всех на виду.

Дома мать ходила взад-вперед по кухне, разговаривая по телефону с друзьями из других городов, а потом высовывалась из окна и передавала новости соседям из ближайшего многоквартирного дома. Я стояла рядом и слушала, как она обсуждает с женщинами на другом конце бельевой веревки нараставшие на берегах Дуная волнения, и впитывала все, что только можно, а потом неслась на поиски друзей. Словно охватившая весь город сеть разведчиков, мы обменивались подслушанной информацией и передавали рассказы о жертвах, которые по кругу знакомств подбирались к нам все ближе и ближе.

В первый день после каникул учительница проводила перекличку и обнаружила, что кое-кто в классе отсутствует.

– Никто не знает, где Златко? – спросила она.

– Может, в Сербию свою вернулся, где ему и место, – сказал один мальчишка, Мате, которого я на дух не переносила. Некоторые сдавленно захихикали, и учительница их сразу одернула. Мой сосед по парте, Степан, поднял руку.

– Он переехал, – объяснил Степан.

– Переехал? – Учительница бегло полистала бумаги у себя в папке. – Ты уверен?

– Мы живем в одном доме. Пару дней назад я видел, как его родные вечером тащили в грузовик большущие чемоданы. Он сказал, им надо уехать, пока не начались авианалеты. Просил со всеми за него попрощаться.

В классе развернулось бурное обсуждение:

– А что такое авианалет?

– А кто у нас теперь будет за вратаря?

– Ну и скатертью дорожка!

– Захлопнись, Мате, – огрызнулась я.

– Хватит! – прикрикнула учительница. Мы затихли.

Авианалет, объяснила она, это когда самолеты пролетают над городами и бомбами пытаются разрушить здания. Она нарисовала мелом карту с местоположением убежищ, перечислила необходимые вещи, которые нашим семьям нужно взять с собой в бункер: АМ-приемник, канистру с водой, фонарик, батарейки для фонарика. Я не понимала, чьи это самолеты, что за здания они хотят взорвать и как отличить обычный самолет от опасного, но радовалась передышке от уроков. Вскоре учительница стерла все с доски, подняв сердитое облако меловой пыли. Она вздохнула, будто эти авианалеты ей уже осточертели, и стала стряхивать осевший на оборках юбки мел. Мы переключились на деление в столбик, и на вопросы времени у нас уже не осталось.

Случилось все, когда я бегала кое-куда по поручению матери. Мне нужно было добыть молока, а выдавали его в скользких пластиковых пакетах, которые выворачивались из рук при любых попытках слить содержимое или ухватить пакет покрепче, так что для перевозки строптивого груза я приспособила себе на руль картонную коробку. Но во всех ближайших к дому магазинах молоко закончилось – в магазинах теперь все кончалось, – и я зазвала Луку отправиться на вылазку вместе. Расширяя зону поисков, мы забирались все дальше в город.

Первый самолет пролетел так низко, что мы с Лукой потом любому, кто хотел послушать, клялись, что видели лицо пилота. Я пригнулась, руль перекрутился, и я свалилась с велосипеда. Лука тоже уставился в небо, но машинально продолжал крутить педали и, налетев на мой поваленный велик, грохнулся лицом об мостовую и рассек булыжником подбородок.

Мы кое-как поднялись на ноги и, не чувствуя боли – боль заглушил прилив адреналина, – наспех выправили велики.

И тут завыла сирена. Сквозь трескучие помехи паршивой аудиоаппаратуры. Сирена выла так, как будто женщина вопила в мегафон. Мы бросились бежать. Через улицу и дальше, по закоулкам.

– Какое тут ближе всего? – перекрикивая шум, спросил Лука.

Я мысленно представила карту на школьной доске, где звездочки и стрелочки обозначали разные пути.

– Есть одно под детским садиком.

На нашей первой детской площадке под горкой были цементные ступеньки, ведущие к стальной двери, в три раза толще обычной, похожей на толстенный том словаря. Двое мужчин придерживали открытую дверь, и со всех сторон люди стекались вниз, в потемки. Оставлять велосипеды на произвол судьбы перед лицом неотвратимой гибели нам с Лукой не хотелось, и мы подтащили их как можно ближе ко входу.

В убежище я уловила запах плесени и несвежих тел. Когда глаза привыкли к темноте, я осмотрелась.

В комнате стояли двухъярусные койки, деревянная скамья у входа и велосипед для выработки электричества в дальнем углу. Потом мы с одноклассниками воевали за этот велосипед, локтями выбивая себе право покрутить педали ради выработки электроэнергии, питавшей освещение в убежище. Но в первый раз мы на него едва обратили внимание. Слишком увлеченно мы рассматривали странное сборище людей, вырванных из повседневной жизни и сгрудившихся вместе в логове времен холодной войны. Я оглядела ближайшую ко мне компанию: мужчины в деловых костюмах и в спецовках с накинутой поверх курткой, как у отца, женщины в колготках и строгих юбках. Другие в передниках с детьми по бокам. Я задумалась, куда могли пойти мама с Рахелой; общественных убежищ рядом с домом не было. Тут я услышала крики Луки и поняла, что нас разделило наплывом новоприбывших. Я двинулась по направлению к нему, узнав его по мелькнувшей в толпе копне непослушных волос.

– У тебя кровь, – сказала я.

Лука вытер рукой подбородок и стал искать кровавый след на рукаве.

– Так и знал, что сегодня начнется. Я слышал, как отец вчера об этом говорил.

Отец Луки работал в полицейской академии и отвечал за обучение новобранцев. Меня расстроило, что Лука не сказал мне о возможности налета заранее. Он спокойно переносил темноту и стоял, свесив руку через перекладину лесенки, ведущей на верхнюю койку.

– А мне почему не сказал?

– Не хотел тебя пугать.

– Я и не боюсь, – ответила я.

Я и правда не боялась. Пока что.

Опять взвыла сирена, просигналив отбой. Мужчины, навалившись, отперли дверь, и мы поднялись по лестнице, сами не зная, чего ожидать. Снаружи было еще светло, и солнце ослепило меня, точь-в-точь как тьма в убежище. В глазах зарябило. А когда рябь рассеялась, площадка приняла привычные очертания. Ничего не стряслось.

Домой я ворвалась с парадного входа и объявила матери, что молока во всем Загребе нигде не осталось. Она резко выдвинула стул из-за кухонного стола, за которым проверяла стопку домашних заданий, встала и крепче прижала Рахелу к груди. Рахела заплакала.

– Ты цела? – спросила мать.

Она сгребла меня и с силой сжала в объятиях.

– Я в порядке. Мы ходили к детскому садику. А где были вы с Рахелой?

– В подвале. Около шупы.

Подвал нашего дома имел всего две отличительные черты: грязища и шупы. У каждой семьи была шупа, такая деревянная кладовка на замке. Я обожала заглядывать в щель между дверными петлями и косяком, словно на закрытой церемонии по досмотру скромнейшего семейного имущества. В нашей кладовке мы хранили картошку, и в темноте ей неплохо жилось. Подвал казался местом не самым надежным: ни тебе громадной металлической двери, ни двухъярусных коек, ни электрогенератора. Но когда я позже об этом спросила, мать как будто помрачнела.

– Одно другого не лучше, – сказала она.

Тем вечером отец пришел домой с коробкой из-под обуви, набитой доверху катушками коричневого скотча, который он стащил из трамвайного депо, где иногда подрабатывал. Он натягивал на окна по диагонали большущие липучие кресты, а я следом за ним придавливала скотч, разглаживая воздушные пузыри. Створчатые окна в пол, которые из гостиной вели на балкончик, мы проклеили в два слоя. Балкон был моим любимым местом в квартире. Если на меня вдруг накатывал острый приступ обиды после похода в гости к Луке, в дом, где его маме не приходилось работать и где он спал на настоящей кровати, я выходила на балкон, ложилась на спину, свесив ноги с карниза, и убеждала себя, что ни в каких частных домах не бывает таких высоченных балконов.

Теперь же я испугалась, что отец заклеит створки наглухо.

– Но мы же сможем выходить туда, да?

– Конечно, Ана. Мы просто укрепляем стекла.

Скотч, по идее, должен был не дать окнам разбиться при взрыве.

– Да и вообще, – усталым голосом добавил он, – немного скотча все равно не спасет.

2

– А мы какого цвета, еще раз?

Я подошла к отцу, читавшему газету, со спины, положила подбородок ему на плечо и ткнула пальцем в карту Хорватии, забрызганную красными и синими точками, обозначавшими враждующие армии. Он уже как-то объяснял, но у меня опять из головы вылетело.

– Синего, – ответил отец. – Национальная гвардия Хорватии. Полиция.

– А кто красного?

– Jugoslavenska Narodna Armija. ЮНА.

Я не понимала, зачем Югославская народная армия решила напасть на Хорватию, где жило столько югославов, но когда я спросила об этом отца, он лишь вздохнул и закрыл газету. В этот момент я мельком увидела фото на первой полосе с мужчинами, размахивавшими бензопилами и флагами с эмблемой в виде черепа. Они стояли у поваленного ими поперек дороги дерева, перегородив проезд в обе стороны; внизу страницы жирным черным шрифтом шел заголовок: «Революция бревен!»

– А это кто? – спросила я у отца.

У мужчин были густые бороды и разномастная униформа. Ни на одном военном параде я ни разу не видела, чтобы солдаты ЮНА ходили под пиратскими флагами.

– Четники, – ответил отец, сложив газету и сунув на полочку над телевизором, где мне было ее не достать.

– А что они с деревьями делают? И почему они не бреют бороды, они же в армии?

Я знала, бороды у них не просто так – давно уже подметила, как все лихорадочно бреются. В городе в то время на мужчин с более чем двухдневной щетиной поглядывали настороженно. Отец Луки неделей раньше сбрил бороду, которую носил еще до нашего рождения. Не в силах распрощаться с ней окончательно, он оставил усы, но смотрелось это скорее комично: пышная растительность над верхней губой превратила его лицо в фантом прежнего, каким мы его знали, и придала ему крайне осиротелый вид.

– Они православные. У мужчин в их церкви принято отпускать бороду, когда они скорбят.

– А почему им грустно?

– Они все ждут, когда на трон вернется сербский король.

– Но у нас же нет короля.

– Ну хватит, Ана, – оборвал меня отец.

Мне еще много чего хотелось узнать – какое отношение борода имеет к скорби, почему ЮНА и четники встали на сторону сербов, а у нас осталась только старая полиция, но прежде чем я успела задать очередной вопрос, мать вручила мне ножик и миску неочищенной картошки.

Даже среди царившего хаоса Лука продолжал изыскания. Он имел привычку задавать мне вопросы, на которые мне нечего было ответить, вопросы гипотетические, снабжавшие нас бесконечным запасом тем для разговора, пока мы катались на великах. Болтали мы по большей части о космосе, о том, как так выходит, что мы видим падающую звезду, хотя она уже мертва, или почему самолеты и птицы летают по воздуху, а мы ходим по земле, или придется ли на Луне все пить через трубочку. Но теперь пытливый взгляд Луки сосредоточился сугубо на теме войны – что имел в виду Милошевич, говоря о необходимости очистить страну, и как тут поможет война, если от взрывов все вверх дном? Почему вода течет наверх, если трубы проложены под землей, и если трубы разрывает при бомбежке, то разве в убежище для нас безопаснее, чем у себя дома?

Мне всегда было приятно слушать размышления Луки, приятно, что он дорожил моим мнением. С мальчишками, друзьями из школы, он обычно просто отмалчивался. А учитывая склонность взрослых уходить от моих расспросов, меня утешало, что хоть с кем-то можно было это обсудить. Но Луна была так далеко, а испытующее любопытство Луки било теперь по живому, и у меня трещала голова при мысли, что знакомые лица и городские закоулки стали частью пазла, который мне никак не сложить воедино.

– Вдруг нас убьет во время авианалета? – спросил он как-то раз.

– Ну, пока даже дома не взрывали, – возразила я.

– Ну а вдруг взорвут и кто-нибудь из нас умрет?

Почему-то представить, что умрет только он, оказалось намного страшнее, чем все, что я себе на-воображала до сих пор. От беспокойства меня бросило в пот, и я расстегнула куртку. Я так редко злилась на него, что еле распознала это чувство.

– Не умрешь ты, – ответила я. – Так что хватит голову себе забивать.

Я резко развернулась и бросила его одного на Трг, где беженцы уже собирали пожитки и готовились в дальнейший путь.

Мы вступили в новую эпоху ложной воздушной тревоги. Предупреждений о налетах и досрочных предупреждений. Стоило полицейской разведке заметить на подлете к городу сербские самолеты, как по телевизору вверху экрана пускали бегущую строку с предупреждением. Не звучало никаких сирен, никто не разбегался по укрытиям, но те, кто видел предупреждение, высовывали головы в коридор и заводили: «Zammčenje, zamračenje!» Клич пролетал по лестницам, по бельевым веревкам перекидывался на соседние дома, перемахивал на ту сторону улицы, и в воздухе гудел зловещий шепот: «Тушите свет».

Мы завешивали шторами переклеенные скотчем рамы и поверх закрепляли куски черной материи. Сидя на полу в темноте, я не боялась, скорее ощущала что-то вроде предвкушения во время особенно напряженной игры в прятки.

– Кажется, ей плохо, – как-то вечером сказала мать, пока мы сидели на корточках под подоконником.

Рахела плакала и плакала, не унимаясь, будто под заклятием, наложенным за несколько дней до того.

– Может, она боится темноты, – предположила я, хотя и так уже знала, что дело не в этом.

– Все, отвезу ее к врачу.

– Все с ней хорошо, – отрезал отец не допускавшим возражений тоном.

Был в нашем доме серб, который наотрез отказывался задергивать шторы. Он включал в квартире все лампы и врубал на всю катушку на своей крутейшей магнитоле кассеты с безвкусной оркестровой музыкой, набравшей популярность на подъеме коммунизма. По ночам соседи поочередно ходили умолять его выключить свет. Просили его сжалиться над ними и помочь им защитить своих детей. Когда и это не помогало, они прибегали к логике, внушая ему, что если на дом сбросят бомбу, то он умрет вместе со всеми. Но он, по-видимому, был готов принести себя в жертву.

По выходным, когда он был на автостоянке и чинил свой неисправный «юго», мы часто шныряли вокруг и таскали у него инструменты, пока он не видел. Иногда по утрам перед школой мы высыпали в коридор и собирались у него под дверью. Мы настырно трезвонили и убегали, заслышав по ту сторону двери приближавшийся топот.

Пару недель спустя после прибытия беженцев в город в школе объявились их дети. Не имея записей об их академических успехах, учителя пытались, насколько могли, равномернее распределить их по классам. В наш класс попали два мальчика, и по возрасту они вроде бы вписывались. Приехали они из Вуковара и говорили с забавным акцентом.

Вуковар был городком в паре часов езды от нас и никогда особенно не выделялся в мирное время, зато теперь его все время показывали в новостях. С улиц Вуковара исчезали люди. Одних под дулом пистолета вынуждали уходить на восток, другие в ходе ночных бомбардировок превращались в кровавое облако. Оба мальчика прошли пешком до самого Загреба и распространяться об этом не любили. Даже когда они освоились на новом месте, вид у них всегда был потрепаннее нашего, а темные круги под глазами – всегда потемнее, и относились мы к ним с отстраненным любопытством.

Жили они на складе, который мы за его запустелость прозвали Сахарой; туда ходили ребята постарше – болтать, курить и целоваться в темноте. Поползли всякие слухи: люди, мол, спят на полу, а туалет всего один, или вообще нет никакого туалета, и уж точно нет туалетной бумаги. Мы с Лукой пытались пару раз туда пробраться, но у двери стоял солдат и проверял у всех документы.

Документы скоро стали проверять и на входе в наш дом. Жильцы поочередно посылали кого-то из взрослых на пятичасовые смены караулить парадную дверь, опасаясь какого-нибудь четника, который мог войти и подорваться. Как-то вечером вспыхнула ссора: мужчины так громко орали на улице, что слышно было даже сквозь закрытые окна. Караульный не хотел пускать того серба домой.

– Да ты вообще озверел! Детей наших хочешь угробить! – кричал сторожевой.

– Ничего подобного и в мыслях не было.

– Так вырубай к черту свет, когда затемнение!

– Я тебе сейчас свет вырублю, мусульманин вонючий! – рявкнул серб и потом еще долго кричал и плевался.

Отец открыл окно и высунулся наружу.

– Совсем озверели, вы оба! Мы тут поспать пытаемся!

От шума проснулась Рахела и опять принялась голосить. Мать, сердито зыркнув на отца, ушла в спальню и достала младшенькую из кроватки. Отец надел рабочую обувь и кинулся вниз по лестнице на подмогу, пока не завязалась драка. Всех полицейских отослали нести воинскую службу, так что разбираться больше было некому.

– А тебе когда-нибудь тоже придется уйти в армию? – спросила я у отца.

– Ну, я не полицейский, – ответил он.

– У Степана папа тоже не в полиции, но ему пришлось пойти.

Отец вздохнул и задумчиво потер лоб.

– Давай-ка все-таки ложиться спать.

Легким движением руки он сгреб меня в охапку и закинул на диван.

– По правде, стыдно признаться… Но в армию меня не допустят. Из-за глаза.

Отец страдал косоглазием и плохо чувствовал расстояния. Даже за рулем порой закрывал больной глаз и, прищурив здоровый, наугад держал дистанцию до машины впереди, полагаясь на удачу. Он давно приноровился и любил похвастаться, что в аварию еще ни разу не попадал. Только убедить солдат из бывших полицейских в эффективности методики надежды на удачу было сложнее, особенно когда речь шла о гранатах.

– По крайней мере пока что. Может, если будет нехватка людей, меня возьмут радистом или механиком. Но не в настоящие солдаты, конечно.

– А чего тут стыдного? – сказала я. – Ты же не виноват.

– Но разве не лучше, если бы я мог встать на защиту страны?

– А я вот рада, что тебя не возьмут.

Отец наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Ну, по тебе бы я, наверное, скучал.

Свет мигнул и тут же погас.

– Все, все, ложится она! – крикнул он в потолок, и я захихикала.

Отец ушел на кухню, и я слышала, как он, натыкаясь на мебель, шарит в поисках спичек.

– В верхнем ящике у раковины, – крикнула я.

Я выключила лампочку на случай, если среди ночи дадут электричество, и волевым усилием заставила себя заснуть в этой внезапно наступившей тишине.

В силу побочного эффекта современных военных конфликтов нам выпал уникальный шанс наблюдать по телевизору разрушение своей же страны. Работало всего два канала, и поскольку по всему Восточному блоку шло танковое наступление и велась окопная война, а войска ЮНА стояли уже в сотне километров от Загреба, эфир обоих каналов отдали под оповещение населения, новостные сводки и политическую сатиру – жанр, набиравший обороты с тех самых пор, как отпала нужда остерегаться тайной полиции. Страх надолго отходить от телевизора или радио, пропустить очередную весточку от друзей, пребывать в неведении в принципе сковывал настолько, что живот физически крутило, будто от голода. Включать новости фоном во время еды уже вошло в обиход, причем настолько плотно, что даже после окончания войны телевизоры надолго обосновались на кухнях хорватских домов.

Мать у меня была учительницей английского в техникуме, и домой мы с ней из разных школ возвращались почти в одно и то же время: я – вся в грязи, а она – измотанная, с Рахелой на руках, которая на время школьных занятий оставалась у старушки из квартиры в конце коридора. Мы включали новости, и мать передавала мне Рахелу, а сама бралась за деревянную ложку и принималась стряпать очередную похлебку из воды, моркови и кусков куриной тушки. А я садилась за кухонный стол, сажала Рахелу на колени и рассказывала обеим, что узнала за день. Родители строго следили за моей успеваемостью: мать – потому что окончила колледж, отец – потому что колледжа не оканчивал, – и мать периодически спрашивала у меня таблицу умножения или правописание какого-нибудь слова, а после этих мини-контрольных иногда давала в награду кусочек сладкого хлеба, припрятанного в шкафчике под раковиной.

Как-то раз меня привлек особенно длинный текстовый блок экстренных новостей, я даже бросила рассказывать об уроках и включила телевизор погромче. Корреспондент, прижимая к уху наушник, объявил, что поступило срочное сообщение, прямое включение из Шибеника, с южного фронта. Мать тут же бросила суетиться у плиты и кинулась ко мне смотреть репортаж.

Оператор неуклюже спрыгнул с каменного уступа, чтобы удачнее заснять падавший в море сербский самолет с подбитым двигателем, охваченный пламенем и сливавшийся с позднесентябрьским закатом. А справа – второй самолет, полыхнувший прямо в воздухе. Оператор развернулся показать солдата хорватской противовоздушной артиллерии, недоуменно демонстрировавшего дело рук своих: «Oba dva! Oba su pala!» Обоих сбили! Обоих!

Репортаж, так и названный «Oba supala», крутили на обоих каналах весь оставшийся день, да и на протяжении всей войны. Фраза «Oba su pala» стала боевым лозунгом, и каждый раз, когда мы слышали его по телевизору, с улицы или где-то за стеной в адрес серба с верхнего этажа, мы себе напоминали, что даже в меньшинстве и с меньшим количеством вооружения мы все равно тесним врага.

Когда мы с мамой в первый раз это увидели, она похлопала меня по плечу, ведь эти люди защищали Хорватию, а боевые действия с виду казались не слишком опасными. Она улыбалась, на плите кипел суп, даже Рахела в кои-то веки не плакала, и я позволила себе поддаться иллюзии, хотя заранее понимала, что это всего лишь иллюзия, – что здесь, в нашей квартире и в кругу семьи, я в безопасности.

3

– В субботу врач нас уж точно не примет, – сказал отец.

Мать пропустила его слова мимо ушей и продолжила набивать сумочку хлебом и яблоками.

– Доктор Кович ее предупредила. Она нас ждет.

Рахелу уже две недели тошнило, и на вторую мать брала отгул за отгулом, все за свой счет, разбираясь в путаной коммунистической системе здравоохранения – бегала от одного врача к другому, получала направление, потом второе, этот врач принимает только по средам, тот – по вторникам и четвергам, с часу до четырех. У Рахелы брали анализы крови, делали рентген (процедуру проводил один врач, расшифровкой занимался другой), пытались кормить ее специальной дорогущей смесью из бутылочки, хотя достать ее было практически невозможно. Но Рахела только тощала, и теперь родители ночами не спали, по очереди придерживая ее в сидячем положении, чтобы она не захлебнулась собственной рвотой.

– Но это же в Словении, Дияна. Как мы за это заплатим?

– У нас дочь заболела. Мне плевать, как мы за это заплатим.

Я донесла Рахелу до машины и усадила ее в креслице.

В Словении война продлилась десять дней. Эта страна не граничила с Сербией, не имела выхода к морю, и ее население к нежелательной этнической группе не принадлежало. Словения стала свободной. Отдельной страной. Мы проезжали запустелые поля на севере Хорватии, когда отец затормозил по сигналу словенского полицейского, указавшего нам в сторону наспех выстроенной таможенной будки, которая была призвана обозначить новую границу. Отец приоткрыл окно, а мать полезла в сумочку в поисках паспортов. Как-то зимой мы ездили в Словению на денек в Чатеш, крытый аквапарк на самой границе. Странно, думала я, что без паспорта нельзя сходить поплавать. Послюнявив большой палец, полицейский бегло пролистал наши документы.

– Цель визита?

– Навещаем кузенов, – ответил отец.

Я удивилась, зачем он соврал.

– На какой срок приехали?

– Всего на день. На пару часов.

– Ну ясно, – ухмыльнулся в ответ офицер.

Я вспомнила, как однажды мы ездили в Австрию, где нам поставили в паспорта квадратные чернильные штампики, а тут таможенник просто чиркнул ручкой и пропустил нас.

Я могла только догадываться, что нас ждет в другой стране, но, к моему разочарованию, Словения оказалась все той же, какой я ее запомнила – такая же, как Хорватия в ее сельских районах за пределами Загреба: плоская, пустынная, заросшая травой равнина с горами на заднем плане, которые всегда как будто только маячили где-то вдали.

– Ты же знаешь, что на деньги мне наплевать, – сказал отец, нарушив тишину, повисшую еще с отъезда из дома.

– Знаю.

– Я просто беспокоюсь.

– Я знаю.

Отец взял маму за руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья.

– Я знаю, – отозвалась она.

На подъезде к столице люди селились плотней, и город опоясывали скученные застройки. По сути, Любляна выглядела как уменьшенная, компактная копия Загреба – за исключением того, что река текла тут прямо через город, а не по окраине. Отличия между хорватским и словенским были нестерпимо мизерны, и слова на витринах и вывесках, с виду знакомые, но не совсем, оставались мучительно недосягаемыми для понимания.

– Поликлиника в другую сторону, – возразил отец, когда мать сказала ему повернуть в какой-то безымянный переулок.

Он всегда преувеличенно отчетливо выговаривал слова, когда раздражался.

– Вот тут, – сказала мать.

Она указала на квартиру на втором этаже с наклеенным поперек двери красным крестом. Отец припарковал машину перед пожарным гидрантом.

– Добрый день, – поприветствовала нас по-английски какая-то женщина и пригласила войти. – Меня зовут доктор Карсон.

Я с первого класса учила английский, но для себя сочла этот язык смутно-невнятным, словно грамматику придумывали на ходу. И все же я твердо решила собраться с мыслями и вслушаться, насколько сумею. Доктор Карсон крепко пожала родителям руки. С порога мы сразу же очутились в гостиной, и женщина подвела нас к дивану, слишком большому для этой комнаты, с протертыми подушками в цветочек. По стенам висели, каждая с плакат размером, черно-белые фото тщедушных детишек в объятиях американских белозубых врачей. Под фотографиями на плакатах крупными печатными буквами было написано: «Медимиссия», а дальше следовали вариации ободряющих слоганов о детях, чудесах и светлом будущем.

Доктор Карсон оказалась стройной блондинкой, и зубы у нее были такие же, как у людей с фотографий, на основании чего я ее категорически невзлюбила, а самоуверенное выражение ее лица напоминало мне присущую учителям манеру говорить с глуповатыми, по их мнению, учениками. Но я понимала, что лучшего шанса на выздоровление у Рахелы не будет, и хотя вместо врачебного халата доктор Карсон носила обычные джинсы и резиновые перчатки со стетоскопом, оборудование у нее было лучше, чем в любой из наших больниц.

Кровь на анализ она взяла прямо на кухне.

– Тут все стерильно, – без конца повторяла она, но нам-то ничего другого не оставалось.

Мне было неприятно видеть, как женщина прижала крохотную ручонку Рахелы к столешнице, хотя та и не плакала с самого приезда сюда. Вид у нее был усталый. Я отвернулась и уставилась на фотографию девочки-азиатки с наполовину обожженным лицом, искореженным, как узловатая кора у деревьев; врач, усадив ребенка себе на колено, накладывал повязку.

Доктор Карсон провела еще какие-то исследования. Родители переговаривались с ней на смеси разных языков, и мать кусками, сбивчиво переводила сказанное для отца. По УЗИ стало ясно, что у Рахелы плохо работают почки. Похоже, почка у нее вообще была всего одна, но по снимкам однозначно поставить диагноз доктор Карсон не могла, даже с новым оборудованием.

– Для таких анализов есть более продвинутая аппаратура, в других городах, – сказала доктор Карсон. – Но пока можно попробовать давать ей лекарство. Чтобы стабилизировать состояние.

Тут мать завалила ее вопросами. Они полностью перешли на английский, а мы с отцом, нервно переминаясь, стояли поодаль. Доктор Карсон умчалась на кухню и вернулась уже с пачкой бумаг и маленьким стеклянным пузырьком красно-синих капсул.

– Два раза в день. Будем с вами на связи.

На границе отец опустил стекло и протянул паспорта подошедшему пограничнику, который лихорадочно переводил взгляд с наших лиц на фото в документах, все больше округляя глаза.

– Уверены, что хотите вернуться?

Он кивнул в сторону границы, и в голосе его звучало что-то среднее между искренней тревогой и снисходительностью.

Отец вырвал у него из рук документы и так быстро поднял стекло, что я испугалась, как бы офицеру не зажало руку. Отец открыл было рот, чтобы крикнуть что-то через стекло, но, видимо, спохватился и помчал вперед, минуя границу, в Хорватию.

– Что за вопросы такие? – спросил он через некоторое время срывающимся голосом. – Конечно, мы хотим вернуться. Мы же едем домой.

– Не спишь? – заглянул тем вечером ко мне в гостиную отец. – А то расскажу тебе сказку.

Я села на диване, прислонившись спиной к подлокотнику. Отец держал в руках мою любимую книгу – «Сказания былых времен». Сказки в сборнике были из самых древних и знаменитых, а наша книжка до того истрепалась, что страницы в середине пришлось вклеивать обратно скотчем.

– Какую?

– Как-то раз, – начал он, – один юноша забрел в лес к Стрибору. Не знал он, что лес зачарован и живут там всевозможные волшебные создания. Была в лесу и добрая, и злая магия, и чары не могли развеяться, пока не придет человек, способный снять заклятье, – кому родная жизнь, хотя и не без горестей, была бы дороже всех радостей и благ на свете.

Отец захлопнул книжку, но я и виду не подала, что мне невтерпеж: я знала, что он еще не закончил, просто подсматривать в книжку ему было незачем.

– Наколов немного дров, юноша шел домой к матери, как вдруг, – отец вскочил и деланно споткнулся, – переступил порог владений Стрибора. По ту сторону все будто бы светилось золотыми искорками, словно было выстлано светлячками.

Я попыталась представить такой же опрятный и мерцающий огнями закоулок в Загребе, но в последнее время город растерял свою магию.

– И женщина, представшая перед ним на поляне, была столь же прекрасна. Женщины прекраснее он в жизни не встречал.

– Это все неправда! – выпалила я. – Она притворялась!

– Тут ты права. Она была змеей в обличий женщины. Но юноша об этом не знал. Он слепо поддался ее красоте.

– Но мать все поняла.

– Когда юноша привел ее в свой дом, мать тут же увидела, что язык у женщины раздвоенный, как у з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-змеи! – отец высунул язык и по-змеиному зашипел. – Мать пыталась предостеречь юношу, но тот не слушал. Он утверждал, что счастлив. И вскоре они с женщиной-змеей поженились.

Новоиспеченная невестка очень плохо обращалась со свекровью. Та была уже старушкой, но невестка нагружала ее тяжелой работой, заставляла готовить, прибираться и ухаживать за садом. По ночам мать юноши сидела у себя в комнате и в слезах раздумывала, как бы выпутаться из этой беды…

– А дальше? – перебила я на самом интересном месте. – Феи!

– Феи услышали отчаянный зов о помощи. И вот они глубокой ночью прилетели в деревушку на склоне горы и через кухонное окошко залетели в дом.

– А как они выглядели?

– Они были окутаны облачком желтого света, и у каждой – по паре крылышек не толще бумаги, трепещущих так быстро, что их было еле видно! Как у колибри.

Я как-то видела колибри по телевизору. Мне показалось, слишком уж она тяжелая, чтобы так в воздухе зависать.

– Феи подхватили женщину за рукава ночнушки и понесли ее прочь из деревушки, вниз с горы и через рощу высоченных белых дубов – туда, где их дожидался Стрибор, лесной царь. А жил Стрибор в золотом замке, в дупле самого большого и могучего дуба…

– А как он замок уместил в дупле?

– С помощью магии, Ана. И вот, примчали феи старушку к его дереву, и навстречу им выходит Стрибор. «Я СТРИБОР, ЛЕСНОЙ ЦАРЬ! КТО ИДЕТ?» – басом проревел отец точно под стать Стрибору – «Я – Брунгильда, и мой сын взял замуж злую женщину-змею!» – пропищал он.

– Брунгильда? – спросила я.

Меня посмешило забавное имя – отец для этой сказки каждый раз придумывал новое.

– «Ах, да, Брунгильда, о твоих невзгодах я знаю и могу тебе помочь. Как тебе известно, я очень силен и многое умею. – Отец выпятил грудь и упер руки в бока. – С помощью моей невероятной магии я могу вернуть тебя во времена твоей юности. Я заберу твои последние пятьдесят лет, и ты снова станешь молодой и прекрасной!» Женщина обрадовалась, что сможет вернуть свою молодость и вырваться из лап злодейки-невестки. И согласилась. Тогда Стрибор стал стягивать клубы магии со всего леса. – Отец выдержал паузу, одновременно изобразив, как эффектным жестом стягивает магию. – И возникли перед ними исполинские ворота. Стрибор сказал женщине, что стоит ей пройти через них, как она вернется назад во времени. Женщина уже одной ногой ступила за порог, как вдруг спохватилась: «Погоди! А как же мой сын?» Стрибор усмехнулся на такой глупый вопрос: «А откуда ему взяться в твоей новой жизни, в юности?» Тут женщина отстранилась. «Я уж лучше сына сохраню, чем буду припеваючи жить без него», – сказала она. И вмиг, – отец щелкнул пальцами, – Стрибор исчез, и лесные чары развеялись. А злая невестка опять обратилась в змею. Ведь в лес вошла та, кому родные горести были дороже всех благ на свете, и сняла заклятье.

Отец по самый подбородок накрыл меня одеялом.

– Понимаешь, Ана? Даже когда нелегко, за что-то стоит побороться.

– Наверное, да.

На меня вдруг опять навалилась усталость.

– Вот и ладно, – ответил он и поцеловал меня в лоб. – Laku noć.

Он вернул книжку сказок на полку и выключил лампу, а я уткнулась в складки дивана.

4

Два дня спустя в президентский дворец попала ракета. Мы с одноклассниками сидели в убежище и ждали сигнала отбоя, чтобы вырваться из заточения полумрака и плесени. В этом убежище койки были трехъярусные, и, дожидаясь своей очереди на велогенератор, мы затеяли игру, где нужно было вскарабкаться на самый верх и спрыгнуть, а выигрывал тот, кто громче всех шмякался подошвами кроссовок о цементный пол. Наша учительница, которая такие атлетические выходки обычно быстро пресекала, строго велела не переломать кости, но останавливать нас не стала. В этот раз все как-то затянулось. Я мельком оглядела мясника, самоназначенного караульного, с дряблой фигурой, перетянутой кровавым передником. Из нагрудного кармана у него торчала переносная полицейская рация, и он шептался о чем-то с кассиром из соседней лавки. Вдруг мясник обернулся и почти что судорожно стал возиться с дверными засовами – я ни разу не видела, чтобы он так быстро орудовал своими пухлыми руками за прилавком.

– А разве был сигнал? – спросил Лука.

Я сигнала не слышала, но дверь отворилась, и хилые детские ноги не вынесли натиска толпы, хлынувшей вверх по ступенькам. К тому же нам не хотелось пропустить все веселье. Напирая друг на друга, мы с одноклассниками выбрались по лестнице на свет.

Сначала – запах. Землистый запах горелого дерева, химозная вонища от расплавленного пластика и какой-то кисловатый, непонятный смрад. Как оказалось, запах плоти.

А потом – дым: над центром города клубились три столба, расползаясь вширь плотной темно-красной завесой.

Тут уже треволнения и веселье сменились откровенным страхом. Голова шла кругом, будто кто-то затянул посередине веревку и выкачал весь воздух. Где-то за спиной учительница кричала, чтобы мы расходились по домам. Однако все, кто выбрался из убежища, как один пошли на место взрыва. Я схватила Луку за руку, девочка сбоку вцепилась мне в футболку, и другие тоже стали подтягиваться, пока весь класс не образовал сумбурную людскую цепочку. Страшнее было оказаться порознь, чем идти в горящий город.

Мы добрались до подножия каменной лестницы, ведущей в центр города, к Банским дворам. Лестницу полиция уже оцепила, и мы просочились мимо столпившихся взрослых, взобравшись на бетонную террасу, чтобы рассмотреть получше. На неделе мой отец работал в центральном офисе транспортной службы, но по каким дням, вспомнить не получалось. Взрыв же прогремел не слишком близко, чтобы и его задело? Сквозь дымку ничего не было видно, и я вглядывалась в лицо каждого попадавшегося на глаза плечистого мужчины, но отца так и не нашла.

Отовсюду доносились обрывки противоречивых новостей:

– Слышали? Президент взорвался прямо за рабочим столом!

– Да ладно, они ж его неделю как в бункер отправили.

– А вы слышали? С ним и жена была!

Сзади послышался чей-то голос:

– Детишки, вы тут что, одни?

Мы с одноклассниками напугались, что кто-то вдруг заговорил именно с нами, а не у нас над головами, так и обожгло испугом, будто нас поймали за списыванием на контрольной по математике. Я обернулась и увидела репортера – тот держал большущий микрофон и возился с проводком от наушника. Одет он был в серый жилет с нейлонно-металлическим отблеском.

– Мы не одни, – стала оправдываться я. – Мой папа тут…

– А вам-то что? – перебил нас Лука, выпятив грудь под стать массивному жилету репортера.

Тут подоспел и оператор, думал детишек заснять, но репортер вдруг замялся.

– Шли бы вы домой, – сказал он и в смятении выдал свой французский акцент.

Его чужеродность смела последние крупицы авторитета.

– Сами домой езжайте, stranac[3], – расхрабрившись, ответила я.

Наши все захихикали, и я стояла, упиваясь, хоть и мимолетным, одобрением девчонок. Во мне кипели отвага и даже какая-то сила.

– Stranac, stranac, – вторили наши.

Один швырнул в репортера огрызком от яблока и попал прямо в жилетный наплечник.

– Да мне-то что, хоть все тут подорвитесь, шушера цыганская! – крикнул он.

Он жестом скомандовал оператору отойти на пару метров, чтобы мы не влезли в кадр, и начал репортаж заново.

Рядом с дворцом прогремел еще один взрыв, и ударная волна прокатилась вниз по склону. Тонюсенькая, с прядку волос, трещинка в бетоне протянулась прямо у нас под ногами. Разойтись по домам показалось вдруг не самой глупой идеей. Мы пустились наутек и пронеслись с Лукой по Илице, пока наши пути не разошлись.

– Удачи! – крикнула я, и мы разбежались.

Глупость ляпнула, сразу подумала я, но тут из-за угла выехала очередная вереница скорых, и за воем сирен я уже не услышала, ответил он мне или нет.

Домой я добежала вне себя, насквозь пропахшая пожаром, и распахнула дверь с такой силой, что еще сильнее раскрошила в месте удара трещину в стене, оставленную схожими всплесками чрезмерной горячности.

– Где тебя носило? – крикнула из спальни исступленным голосом мать.

– Я в убежище была. Ты же слышала про Банские дворы?

Я думала, она меня сейчас опять обхватит крепко-накрепко, как после первого налета, но вместо этого мать смерила меня взглядом и сказала:

– Вся провоняла. Господи, Ана, ну почему ты водишься только с мальчишками? – И тут же ускользнула обратно к себе.

Я пошла было следом, но остановилась у порога. Хотя сперва ее реакция меня озадачила, я распознала наживку, призванную вовлечь меня в уже заезженный спор; ей хотелось, чтобы я болтала по пустякам, прыгала на скакалке, готовила выпечку; а мне хотелось кататься на велике, купаться в Саве и гонять в футбол. Мне так нравилось, когда на руках растрескивалась засохшая грязь, а джинсы на коленках были перепачканы травой, мне как бы придавали значимости оставшиеся на одежде следы моих дневных похождений. Почти все вещи в моем распоряжении, велосипед в том числе, достались мне от мальчика этажом выше. Но, хоть матери и претили мои мальчишеские замашки, может, ее утешало, что буквально все необходимое для моего содержания нам отдавали бесплатно.

Существовала сложная система передачи вещей на доноску, объединявшая соседей с чужими людьми на другом конце города. Мне всегда было любопытно, кто изначально покупает все эти вещи, и я воображала, как на верхушке цепи какая-нибудь королевская семья заказывает целые кипы одежды, а потом распространяет их по разным родственным каналам сбыта. Мы то и дело подмечали где-нибудь на улице знакомую футболку на ком-то из общего круга друзей, только у нас было негласное правило не упоминать об этом. На выходных по утрам мы отскребали пятна с наших новых старых вещей, вымарывая друг у друга воспоминания.

– Девочки там тоже были, – еле слышно ответила я.

Но мать не стала дальше спорить и с деловитым видом продолжала ходить из угла в угол. Перетащила с прикроватной тумбочки на стол стопку домашних работ, поправила карандаши, стоявшие навытяжку в кофейной кружке рядом. Верный признак: что-то стряслось. Я уже заметила, что мать забирала Рахелу к себе на кровать, но теперь присмотрелась внимательней. Рахела полулежала на кипе подушек, а на слюнявчике у нее проступали красные пятнышки.

– Мама? Это что, кровь?

Рахела закашлялась, и на губах у нее выступила слюнка зловеще-розового цвета.

– Это из-за нового лекарства. Доктор Карсон нас предупреждала.

– Значит, оно помогает? – спросила я.

Мать с размаху задвинула ящик комода.

Когда отец вернулся домой, завязалась ссора. Родители кричали что-то про больничные счета и пограничный контроль, про Банские дворы, убежища и Америку. Кричали про Рахелу, потом про меня.

Я с Рахелой на руках вышагивала взад-вперед по гостиной. Ор доносился из-за смежной стены.

– Мне надоело ждать! Надоело, что ты постоянно просишь меня подождать! – кричала мать.

– От меня-то ты чего хочешь? Что нам еще остается – только смотреть, поможет ей лекарство или нет.

– Не помогает оно! Надо ехать.

– Никто не даст нам визу, мы же потенциальные беженцы.

– Но ведь у нас надежная работа. И квартира.

– Дияна, весь город в огне. Так что мы – потенциальные беженцы.

Кто-то из них с грохотом раскидывал лежавшие на столе вещи.

– К тому же, – добавил через некоторое время отец. – Я и так уже подал документы. На всех.

Я очень смутно понимала правила с паспортами и визами и в чем суть подачи документов, но что в ссоры лучше не встревать – это я уяснила давно. А потому, закутав Рахелу вторым одеялом, я со всей силы дернула дверцы, крест-накрест укрепленные двойным слоем скотча, и сбежала на балкон. Вид с высоты девятого этажа охватывал большую часть города. Кучка небоскребов вдалеке по правой стороне служила наглядным образчиком самой современной, неприглядной архитектуры Загреба. Называли их высотками «братьев Домани», хотя никто и знать не знал никаких братьев Домани и почему их именем назвали многоэтажки. В тот жилой комплекс заселили стольких людей, что по городу ходила шутка, мол, если знакомого не удается выследить, надо всего-то выслать письмо на любой адрес в высотках.

По левой стороне выше всех зданий в округе вздымались шпили-близнецы Кафедрального собора Загреба. Я не могла припомнить случая, чтобы собор хотя бы частично не был спеленут лесами с брезентом, но это даже добавляло его образу величия, будто все эти раны напрямую воплощали исповеди и печали города. По вечерам, еще до войны, два прожектора подсвечивали каменные башни парными лучами теплого золота. Теперь же свет в преддверии очередного затемнения гасили, и на фоне ночного неба стало трудно четко провести очертания шпилей.

В воздухе еще витал остаточный запах дыма, но облако над центром города понемногу рассеялось. Я легла на спину, свесив ноги между железных прутьев перил и крепко прижав Рахелу к груди. Она не спала, но притихла. Когда меня что-то расстраивало, на балконе всегда становилось полегче, и я подумала: вдруг у нее то же самое.

Потом мать позвала меня домой и отругала за то, что я вынесла Рахелу на холод. Я попыталась вспомнить, какой мать была до рождения младшей сестренки, всегда ли так на меня раздражалась, но на память ничего не приходило, кроме всегдашней суеты вокруг вопящей малышки.

– Поправляйся скорей, – шепнула я Рахеле.

Но тут я поняла, что надеюсь на это не только ради сестры, но и ради самой себя, и мне стало стыдно.

Я отдала Рахелу на руки матери, и та ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Через пару минут в комнату зашел отец и сел за пианино. Он сыграл пару первых тактов одного из риффов Спрингстина, набравшего популярность еще до войны, но сфальшивил и бросил играть. В лучшие времена он частенько играл – доставал из ящика в скамье целую кипу желтеющих нотных листов мне на выбор. Идеально у него не выходило, но получалось всегда узнаваемо, а ведь он в жизни уроков не брал.

Музыка, как он при мне не раз говорил, все равно что десерт. Можно прожить и без него, но жизнь будет уже не та. Иногда, по вечерам, когда полагалось делать уроки, мы с отцом снимали с полки магнитофон и ставили его на пол прямо посреди гостиной. И когда на радио звучала песня, которая нам нравилась, мы бросали все свои дела, бегом неслись в комнату и кидались к магнитофону, точно вратари в футболе, руками вперед. Кто первым, стирая о ковер коленки, добегал в порыве неумеренного атлетизма к приемнику, тот и нажимал кнопку записи. И потом, пока меня еще не отправили спать, мы вписывали на наклейку новые песни и убирали магнитолу обратно на полку, а кассету бережно клали к остальной коллекции песен без первых десяти секунд. А иногда, если кассета вдруг ломалась, мы ее потрошили, доставая переливчатую полупрозрачную пленку и, раскидывая ее по комнате, бегали и хохотали, натыкаясь на ножки мебели. Мать, которая чаще всего ворчливо пресекала любые поползновения в сторону прокрастинации, никогда не прерывала наших шаловливых диссекций.

Но сегодня вечером, когда отец включил радио, в эфире были сплошь помехи.

– Слеме тоже разбомбили, – пояснил отец. – Пытались сбить сигнальную вышку.

Он до упора провернул колесико по очереди в оба конца и выключил приемник. Я услышала, как он дыханием подстроился под ритм и стал тихонько напевать какой-то новый мотив, пришедший с Загорских холмов, гимн восточно-хорватских солдат.

– Nećete и Čavoglave dok smo živi mi. Пока мы живы, не пройти вам в Чавоглаве.

– Nećete и Čavoglave dok smo živi mi! – подхватила я.

– Тихо! – крикнула мать через стену.

– Dok smo živi mi! – крикнул отец в ответ книжной полке.

Я захихикала. Мать уже крутилась на кухне, гремя тарелками, и улыбка на лице отца померкла.

– Все, Ана, спать, – сказал он.

– Допой сначала, – попросила я, заправив диван простыней и натянув одеяло.

Отец оглянулся на мать, затем выключил лампу и шепотом пропел слова мне на ухо.

Утром полиция соорудила из мешков с песком укрепления. Прежде чем отправиться в школу, я вышла на балкон и смотрела, как они перекрывали подступы к городу. Мешки передавали по цепочке и сваливали в аккуратные перекрестные стопки, а люди на стремянках выравнивали верхние пласты.

Эти укрепления должны были послужить баррикадами, за которыми можно стоять и стрелять, если сербы явятся брать город силой. Но доверия они не внушали, наоборот, отдавали наивностью. Будто мы правда верили, что лавина танков – все равно что потоп и грудой песка мы запросто ее остановим. Как будто никогда не видели репортажей, где танк подминает под себя «жука» на улицах Осиека или проезжающий по обочине военный грузовик пускает пассажирский автобус под откос. Никому как будто даже в голову не приходило, что перекрывать подъездные дороги – все равно что перекрыть пути отхода.

Но вчерашний страх уже притупился, и мы с друзьями условились после уроков пересечься у ближайшей баррикады; она так и манила нас, такая высоченная и притягательная, – чем не площадка с кучей турников и перекладин. Под конец недели груды мешков с песком вписались в наш игровой ландшафт. Войнушка скоро стала нашей любимой игрой, а парк мы окончательно забросили. Мы собирались около мешков, ведь там границы были уже обозначены. Если удавалось убедить достаточно участников играть за сербов, мы делились на команды – четников и хорватов, а это значило, что жизнь у каждого одна, и если кто-то умер, мертвым и остается. Игра кончалась, как только одна команда подчистую убивала другую. Если команды не набирались, мы играли в войнушку по принципу «каждый сам за себя», где у всех по три жизни и убивать можно любого без разбору.

В обеих версиях замысел был в том, чтобы убивать игроков из воображаемого пистолета; заместо него годилась любая дощечка или бутылка из-под пива. Только надо было обязательно пересечься взглядом с тем, кого убиваешь, чтобы избежать разногласий. В основную игру входило еще два побочных соревнования. В одном нужно было как можно натуральнее воспроизвести пулеметную очередь – лучшие игроки знали характерные звуки Калашникова, томпсона и збройовки. Тут обычно выигрывал Лука. В другом нужно было лучше всех сыграть убитого. Если бы мы начисляли очки, то за падение в замедленной съемке давались бы бонусы. Посмертные судороги или бессвязное бормотание тоже засчитывались, если не переигрывать. А тот, кто умирал с неестественно вывернутыми конечностями и мог дольше всех протянуть в этой позе, выигрывал.

Если при штурме извне мешки еще помогли бы, то против тех, кто был уже внутри блокады, они никак защитить не могли. Поговаривали, сербы из гражданских в Загребе взяли дело в свои руки – стали мешать взрывчатку прямо на кухнях. Изготавливали из подручных вещей мины-ловушки и подкладывали на тротуар; особенно любили начинять игрушечные машинки с шариковыми ручками. Мате клялся, что чуть не клюкнул на пивную банку – пнул ее, а та как вспыхнет. Прожгла ему снизу штанину, но не взорвалась, мол, а быстро затухла, так что мы сомневались, верить ему на слово или нет. Но учительница воспринимала такие истории всерьез и каждый день напоминала, что нельзя ничего подбирать на улице, пусть даже самое блестящее. Жестокий урок для бережливых жителей, и так уже под гнетом пайков.

Томислав из нашего класса обнаружил старшего брата в переулке за квартал от дома, но к тому моменту кровь у него уже запеклась и забилась в трещины на тротуаре. Никто нам так и не сказал, что случилось, во всяком случае, прямым текстом, но из пересудов у нас над головами мы поняли.

Два дня спустя я видела Томислава в убежище во время налета. Мы с ребятами пихались, стоя в очереди на велогенератор, как вдруг вошел он. Мы бросили толкаться и уставились на Томислава. Его опустошенный взгляд напугал меня сильнее всяких слез. Мальчик на велогенераторе без лишних слов остановился. Томислав прошел мимо нас и сел за велосипед.

Я немного постояла, глядя, как неистово он крутит педали, преобразуя боль в энергию – во что-то осязаемое и научно объяснимое. Потом очередь разбрелась, и мы перешли в другой угол, чтобы дать Томиславу побыть наедине с собой, как вроде бы и полагалось согласно кодексу военного времени, который мы изобретали на ходу.

5

Лето резко и без лишних прикрас уступило место осени, как в Загребе обычно и сменялись времена года. Листья побурели и сразу опали, а небо словно побелили грязной тряпкой. Иногда стоял такой холод, что, казалось, вот-вот пойдет снег, но вместо этого тяжелые, набухшие облака сыпали мелкой моросью, отбивая всякое желание играть на улице. Мы с друзьями отсиживались по домам, а взрослые выходили на улицу с хмурым видом, вооружившись черными зонтами.

После взрыва дворца Хорватия официально провозгласила независимость, что повлекло шквал преобразований, ставивших под сомнение самые обыденные мелочи прежней жизни. Знаменитые на всю Югославию поп-исполнители стали перезаписывать свои хиты на двух диалектах – такие с виду безобидные слова, как кофе, следовало заменять на kava для хорватской публики и kafa для сербской. Даже то, кто и как привык здороваться, подвергалось переоценке: целовать в обе щеки при встрече было допустимо, а третий поцелуй – уже лишний, обычай скорее православный, а значит, предательский.

Осмысляя крах родного языка, мы с Лукой засыпали друг друга вопросами.

– Как думаешь, придется менять свидетельство о рождении, раз Югославия уже не Югославия? – спросил он.

– Вряд ли. Родились-то мы еще в Югославии.

– А медицинский полис? Паспорт?

– Паспорт… – задумалась я. – Наверное, паспорт придется менять после победы в войне.

– А трамвайный проездной?

– Трамвайный – да кому он сдался? Мы же никогда не покупаем проездных.

Я оглянулась на него, и Лука дурашливо улыбнулся.

– Повелась.

– А когда мы поженимся, – сказала я спустя мгновение, – как наших детей в свидетельстве запишут, хорватами или боснийцами?

Лука резко осадил меня:

– Чего?

– Когда мы поженимся…

– С чего ты взяла, что мы поженимся?

Я об этом как-то даже не задумывалась – просто приняла как должное.

– Ну мы ведь лучшие друзья?

– Не думаю, что все так просто.

– Почему?

– Тут любовь должна быть и все такое. Понимаешь?

Я задумалась.

– Ну, я тебя люблю, – ответила я. – Мы уже сто лет знакомы.

– Но любовь это или нет, понимают только в подростковом возрасте, когда целуются, – возразил Лука. – В смысле, придется подождать, тогда и проверим.

– Ладно.

– Только в школе ничего такого не ляпни. Надо мной и так уже смеются.

Я и не догадывалась, что мальчишки точно так же дразнят Луку, как девчонки – меня.

– Конечно, – ответила я, и мне стало неловко.

Я пожалела, что вообще подняла эту тему, и подумала, может, под каким-нибудь предлогом улизнуть домой, но Лука перекинул ногу через раму и поехал дальше, так что я рванула следом. Мы проехали баррикаду, где мальчишки из нашего класса лазили по грудам мешков. Лука помахал им рукой.

– Давай о чем-нибудь другом поговорим, – сказал он. – Ты деньги видела?

Правительство уже пустило в производство новую валюту, тоже динары, но с изображением Загребского собора на обороте каждой купюры независимо от номинала. Сначала это даже будоражило – держать в руках деньги с надписью «Республика Хорватия» неказистым шрифтом официально существующей страны, – и радовало, что запечатленный на них вид открывался у меня с балкона квартиры. Но никто даже не знал, сколько стоил динар, цены безбожно колебались день ото дня, а в некоторых лавках, где заведовали сербы или расчетливые дельцы, динары не принимали – боялись, что деньги опять поменяются в ходе войны. Для покупок на хоть сколько-нибудь значимую сумму в ход шли немецкие марки.

Мать посылала меня к мяснику с целой пачкой новых динаров и поручением купить пакет костей, а потом при мне варила суп со вкусом мяса. И разливала по тарелкам с каждым разом уменьшавшиеся порции, а сама порой вообще ничего не ела, уходя из-за стола под предлогом головных болей или проверки домашних работ. За ужином я никогда не наедалась, но читать по лицам родителей наловчилась лучше, чем они себе представляли, поэтому не подавала виду.

Петар с Мариной, как обычно, приходили каждые выходные, и Марина с матерью объединяли припасы, чтобы накормить всех сразу. На вино и сигареты денег больше не было, поэтому мы пили воду, а Петар набивал рот жвачкой, а когда заканчивалась и она – грыз ногти.

Как-то в воскресенье Марина приехала вся побледневшая. Мать отдала Рахелу мне, и они вдвоем ушли в спальню шептаться за закрытой дверью. Я пыталась отрешиться от гнетущей атмосферы и ходила взад-вперед по комнате, держа Рахелу лицом вперед, чтобы она все видела и, может, на время забыла о том, что болеет и наверняка проголодалась. Я пересказывала ей на ушко шутки с площадки. Что за штука – маленькая, красная и катается то вверх, то вниз? Помидор на лифте. Что будет, если усадить двенадцать сербок в круг? Полный рот зубов. Иногда мне казалось, что на кульминационной реплике она улыбалась. Рахела исхудала, но плакала уже реже, и я сделала вывод, что лекарство помогает, несмотря на легкий присвист у нее при каждом вдохе.

Наконец Марина с матерью вышли из спальни, и Петар объявил: ему через неделю надлежало явиться на учебный полигон.

– Волнуешься? – спросил отец.

– Нет, – ответил Петар. – Просто форму растерял!

Он похлопал себя по животу и, посмотрев на меня, ухмыльнулся в надежде рассмешить, но даже я заметила, что он схуднул и глаза его совсем не улыбались.

– Куда тебя назначили?

– Тут неподалеку. После обучения буду в кольце обороны Загреба. Может, буду даже наезжать домой на выходных.

– Можешь пожить у нас, если захочешь, Марина, – предложила мать.

– Что за глупости. Сама управлюсь.

– Даже не заметит, что меня дома нет, – сказал Петар.

Все четверо переглянулись, и меня кольнуло досадное чувство, знакомое с самого детства, когда не понял шутку, а вокруг все смеются, только сейчас в квартире повисла тишина, не считая бряцания ложек о миски и тяжелых вздохов Петара.

Я изо всех сил старалась не спать и слушала, о чем на кухне говорят родители.

– Мне тоже надо ехать. Всем, кто твердо стоит на ногах, надо ехать на защиту города, – сказал отец.

– Солдат у нас предостаточно. С твоими-то глазами – лучше уж так.

– Лучше бы я мог свою семью защитить.

– Все будет хорошо, – сказала мать.

Обычно именно отец ее утешал, и, подслушав, как они поменялись ролями, я почувствовала себя виноватой.

– А еще я рада, что ты рядом. Вместе с нами.

– Я тоже, – после некоторой паузы отозвался отец, и уже в полусне я услышала их поцелуй.

Воздушная тревога стала нашим будильником, и в первые месяцы мы прилежно ему подчинялись. Сирена в час ночи поднимала всех с постелей и гнала натягивать ботинки – в коридор под свет флуоресцентных ламп (а если отключали электричество, в кромешную тьму) высыпали заспанные соседи. Той ночью я как будто поспала всего пару секунд, как вдруг отец поднял меня с дивана вместе с одеялом, а следом за нами пошла мать с Рахелой. Отец нес меня по лестнице в подвал, и я лежала в полусне, уткнувшись головой ему в грудь, а наши сердца отбивали быстрый и неровный ритм, свойственный тем, кого посреди ночи вытащили из постели. Холодок в подвале продувал пижаму насквозь, и, сидя возле нашей шупы, я покрепче обернула одеялом плечи, надеясь уснуть.

Только я начала проваливаться в теплое забытье, как сирена завыла отбой. Пока я пыталась продрать глаза, отец донес меня по лестнице наверх и уложил обратно на диван. Но как только он ушел в другую комнату, сирена завыла снова. Рахела опять разревелась. Я натянула на голову одеяло. На пороге показался отец, и к груди он прижимал целый ворох одеял и подушек.

– Ана, пойдем.

– Не хочу опять туда, – заныла я, но все равно встала с дивана.

Он скинул ворох прямо среди кухни и повел меня к чулану, расчищая место на полу и расправляя одеяло, насколько позволяло тесное пространство. Я посмотрела на отца и, прочитав безмолвное «прости» у него во взгляде, тут же шагнула внутрь и села, прижав колени к груди. Мать пристроила Рахелу на подушке рядом со мной, после чего они с отцом легли у входа в чулан. Спала я, упершись затылком в метлу, а отец держал меня за руку и сжимал ее каждый раз, как звучала сирена, до самого раннего утра.

6

Проснулась я в пустой квартире. Рахелы на подушке рядом не было, на затекших коленях я выползла из чулана и с трудом поднялась на ноги. Телевизор на кухне тарахтел перед пустыми стульями. Входная дверь нараспашку – проявление рассеянности, моим родителям не свойственной. В панике я выскочила в коридор. У соседей двери тоже были открыты, внутри галдели телевизоры, а в комнатах – никого.

– Tata[4]! Ты где? – крикнула я посреди коридора в надежде выманить хоть кого-нибудь из соседей, чтобы меня отругали за поднятый переполох.

Но на крик никто не вышел. Я уж было подумала, что в доме больше никого не осталось, как вдруг через весь коридор кто-то шепотом позвал меня по имени.

– Пс-с-с-с-с-с-с, Юрич, – прошипел женский голос.

Оказалось, это старенькая нянечка Рахелы. Она выглядывала в щелочку двери. Я протиснулась внутрь. Старушка стояла, ссутулившись над кухонным столом, опутанная телефонным шнуром, и что-то шептала. Когда я глянула на нее, она прикрыла трубку ладонью – рука, вся в венах, бледнее бумаги, казалась чуть ли не зеленой.

– Они все там, внизу, – сказала она.

И костлявым пальцем ткнула в сторону окна. Я метнулась к лестнице.

На улицу как будто высыпали жильцы со всего здания и сбились во дворе в тесные гомонящие кольца. Носовые платочки, объятия, потекшая тушь. Завидев родителей с Рахелой, извивавшейся в клубке из одеяла у матери на руках, я облегченно выдохнула, а потом взвилась от злости, ведь про меня-то забыли.

– Tata! – Я обхватила рукой его ногу.

Отец положил мне руку на плечо, не прекращая оживленную дискуссию с одним из главных караульных.

Я выскользнула у него из-под его руки и протолкнулась в самый центр кольца, в которое стянулись родители и соседи. На этот раз я окликнула мать и потянула за карман передника. Уже одно то, что мать вышла в переднике, говорило о нешуточности утренних событий, иначе бы она ни в жизнь не показалась так на людях.

– Мама, – позвала я, теперь уже робко. – Почему вы ушли без меня?

И опять родители меня как будто не слышали, но я узнала о случившемся из слов, витавших приглушенным рокотом по двору и звучавших иногда так синхронно, будто кто-то нарочно говорит в унисон.

«Vukovar je pao». От такого всеобъемлющего шепота становилось жутко, созвучно смыслу сказанного. Вуковар пал.

Вуковар держал осаду много месяцев. Люди из веревочного городка, которые теперь жили в Сахаре, и мальчишки, которых посреди учебного года привели в наш класс, бежали заранее. Мы слышали рассказы про родных и близких, которых строем уводили в лагеря для переселенцев – и поминай как звали; слышали рассказы о тех, кто остался, о мужчинах и женщинах с самодельным оружием, отстреливавших солдат ЮНА из окон собственных спален. Но я не понимала, что значит «пал», и пыталась представить что-то сопоставимое. Сначала я подумала про землетрясение, хотя сама ничего такого не переживала. Потом я вспомнила утесы в Тиске, куда мы ездили летом на отдых, и представила, как часть скалы рушится и падает в Адриатику. Но ведь Вуковар не крохотная деревушка у моря. Ракета, попавшая в Банские дворы, обрушила часть зданий на взгорье, но это лишь малая доля Загреба. Я понимала, что павший город – зрелище наверняка куда страшнее.

Скоро стало ясно, что кучки людей не статичны, а движутся куда-то в круговой толчее, но из-за роста я не видела, куда именно. Наконец людской круговорот вывалил со двора на главную улицу, и краем глаза я увидела, к чему было приковано всеобщее внимание: в центре стояла группка дрожавших мужчин и мальчиков, захлестнутых каким-то небывалым ужасом, так что даже я распознала в них беженцев. Вид у них был еще обреченнее, чем у людей из первой волны, взгляд ошалелый, а тело неестественно исхудавшее. Сжимая в руках клочки бумаги с адресами дальних родственников, друзей семьи, кого угодно, кто бы только согласился их приютить, они совали их под нос моим родителям и соседям и передавали обрывочные сведения с передовой в обмен на указания, как пройти до дома их родственников.

Какой-то мужчина из группы схватил отца за предплечье и трясущейся рукой сунул ему под нос бумажку с адресом. Лицо у него было потемневшее, под скулами – пустые впадины.

– Они убивают их, – сказал мужчина.

– Кого? – спросил отец, высматривая на бумажке зацепки.

– Всех.

– Не хотите супа? – спросила мать.

Дома, по телевизору, я увидела, что такое павший город. Репортаж был иностранный. Все хорваты в Вуковаре либо сражались, либо уже попали в плен, поэтому новостное агентство перехватило трансляцию из Германии, и слова корреспондента звучали как набор каких-то непонятных согласных. Они вели прямое включение, и закадровый голос шел без перевода, но что беженец, что мы с родителями прильнули к экрану, как будто если долго смотреть, то каким-то образом мы овладеем немецким. Цементные фасады домов стояли изувеченные, изрубцованные пулями и минометами. По главной улице города мчались танки ЮНА, а следом шел конвой белых миротворческих грузовиков ООН. Вдоль дороги, где когда-то, видимо, росла трава, теперь вся вытоптанная и обращенная в грязное месиво, люди лежали штабелями вниз лицом, уткнувшись носом в грязь и закинув руки за голову. Между рядов расхаживал бородатый солдат с калашом. И стрелял. Где-то кто-то вскрикивал. Камера дернулась в сторону и развернулась, вместо этого снимая обрушение церковного шпиля. Через динамики телевизора донесся приглушенный рокот далекого взрыва. На заднем плане под черными флагами с черепом маршировали по пустынной улице другие бородатые мужчины, распевая: «Bit ćе mesa! Bit ćе mesa! Klaćemo Hrvate!» На мясо их! На мясо! Перебьем всех хорватов!

– Выключите, пожалуйста, – попросил беженец.

– Минутку, – пробубнил отец.

Но тут в квартиру вдруг ворвался Лука, припечатав ручку двери прямиком в пробитую мной трещину.

– Ана! Vukovar je pao!

– Я знаю, – ответила я. И кивнула на телевизор и сгорбленного над столом мужчину, который сидел спиной к телевизору и большими жадными глотками уплетал тарелку супа, выделенную отцу на обед. Лука весь покраснел и поздоровался с моими родителями. Он сунул руки в карманы джинсов, и мы вчетвером столпились вокруг телевизора, поглядывая, кто как реагирует на эту кровавую бойню.

– Маму-то предупредил, что ушел? – спросила моя.

– Да, – ответил Лука, но как-то слишком уж поспешно.

Он схватил меня за руку и потащил к двери.

– Может, лучше посидите у нас? А я вам что-нибудь перекусить приготовлю.

– Ну мам, – ссутулилась я в знак протеста.

Я знала, что Лука пришел, поскольку счел осквернение Вуковара уважительной причиной прогулять уроки, но у нас было больше шансов уйти, если вести себя как ни в чем не бывало.

– Нам же в школу надо, – заныла я. – А то еще опоздаем.

Но мать никогда не слушала нытье и, пропустив мои слова мимо ушей, принялась готовить смесь для Рахелы. Мы с Лукой тихонько прошмыгнули в гостиную.

Беженец, прикончив суп, горел желанием уйти подальше от телевизора, а потому пошел следом и сел на дальний край дивана. Лицо у него заросло щетиной и грязью, рубашка вся перепачкалась, а под отросшими ногтями было черным-черно. Мне стало как-то не по себе, и я пожалела, что родители не приглядывали за гостем, но они возились с Рахелой, пытаясь ей хоть что-то скормить – в итоге просто пичкали ее едой через силу, – и оба ничего не заметили.

– Он увел мою жену, – сказал беженец. – Я через стенку слышал, как она кричала.

Мы с Лукой сидели, вытаращившись, и боялись шевельнуться.

– У него на ожерелье были нанизаны уши. Уши, срезанные с людей.

Мужчина обхватил руками голову, стиснув пальцами уши – будто проверял, на месте они еще или нет. Мне отчаянно хотелось пойти уже в школу. Казалось, целая вечность прошла, когда наконец из-за угла показался отец.

– Только сразу после уроков домой, хорошо? – Он вскинул брови.

– Да, – ответила я, не привыкшая к комендантскому часу, но готовая на компромисс.

– Тогда вперед.

Мы украдкой спрыгнули с дивана под шум гремящих кастрюль и кадров обрушения здания. Отец подмигнул нам, и мы выскользнули за дверь.

Когда я вернулась из школы, беженец уже ушел. Родители не сказали куда, а я и спрашивать не стала. На закате мы с отцом прошлись до Зриньеваца, чтобы узнать по метеоколонне на краю парка погоду. Он накинул свою форменную куртку, а я укуталась в пальто с шарфом, но для ноября на улице стояла такая теплынь, что скоро мы расстегнулись. Отец показал мне термометр, объяснил, что такое барометр, и поднял на руках, чтобы я потрогала стеклянную витрину, за которой находились статистические сводки по средней температуре и скорости ветра на каждое время года.

– Может, вырастешь и станешь синоптиком, – сказал отец. – Но придется поднажать с учебой.

– Да, Tata, – отозвалась я, а сама задумалась совсем о другом.

Я взобралась на бордюр фонтана и, схватив отца за руку, чтобы не потерять равновесие, пошла по краю вдоль стоячей воды.

– А что будет с Рахелой?

– Если не поправится, придется отвезти ее к врачу далеко-далеко отсюда. Но с ней все будет хорошо.

– А на Рождество что будет?

До Рождества оставался еще месяц с лишним, но зима всегда была моим любимым временем года: Трг сверкала волшебными огоньками, и на каждом шагу продавали жареные каштаны в бумажных кульках, балкон и улицы внизу укутывало снегом, и в школе начинались каникулы. Я уже была не в том возрасте, чтобы верить в Свети Николу, но мне все равно не терпелось поставить на подоконник ботинок и наутро найти в нем подарки. Правда, насчет нынешнего года я уже не была так уверена: все как будто попадало под угрозу авианалетов и убывающего продовольствия.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы все-таки будем его отмечать?

– Кто-то сегодня распереживался! – воскликнул отец.

Он взял мой шарф за бахрому и пощекотал мне щеку.

– Шарф, что ли, туговато затянула? Естественно, мы будем праздновать!

Было что-то в наших разговорах, отчего мне становилось легче, о чем бы мы ни болтали. Мать еще говорила, что у нас с отцом мысли сходятся. Я упорно этого не понимала, пока не увидела нас со стороны, уже по воспоминаниям – когда мы глазели на небо (а такое часто бывало), мы могли непроизвольно обернуться в одном направлении и разглядеть одно и то же лицо в облаках. Тогда в парке я рассмеялась, и отец подхватил меня с бордюра – я, вечно на велике и на пайках, совсем стала худенькая, и он до самого дома нес меня на плечах.

Электричество то резко пропадало, то появлялось – иногда в связи с налетами, но подчас как будто на ровном месте, по прихоти какого-нибудь поврежденного провода. Когда это случалось днем, мы поначалу даже не замечали. А как тени начинали наползать, кто-то из нас под меркнущим светом вечернего солнца обязательно тянулся к лампе, и тут его ждало разочарование. В итоге мы привыкли к перебоям электричества, а через какое-то время перестали даже зажигать запасенные свечи, довольствуясь тем, чем можно было заниматься и в темноте.

Потом стали отключать и воду. У нас и раньше воду перекрывали, но теперь ее не было чаще и подолгу. Из открытого крана сначала шла ржавая жижа, а потом только злобно шипел под давлением воздух. Как-то утром перед школой мать разбудила меня пораньше и с парой топливных канистр отправила во двор набрать воды из колонки на суп и мытье. Власти города и остальные взрослые называли это «муниципальной водозаборной колонкой», как будто для того ее и строили, хотя на деле это был пожарный гидрант, который оснастил гаечным ключом с трубопроводом один жилец из нашего дома.

Я выбежала на забетонированный дворик, помахивая канистрами. На улице уже подмораживало, но солнце еще слегка грело. Панорама кругом преобразилась в картину запустения: ларьки, где продавали сигареты и газеты, стояли заколоченные, старик с шоколадками тоже смотал удочки, бросив свой складной столик одиноко стоять у стены в переулке. Зато колонка снова оживляла пейзаж, пусть и на каких-то пару минут. Завернув за угол, я увидела, что большинство жильцов уже столпились во дворе, прихватив уйму странных контейнеров, и бросилась бегом; воды часто на всех не хватало – за день до этого я опоздала и набрала всего полканистры. В очереди уже стояли две знакомые девчонки из школы, и они помахали мне, подзывая вперед.

– Куда влезаешь, Юрич! – прикрикнула на меня одна бабушка, но я прикрылась болезнью Рахелы и ринулась к девчонкам.

Только я подошла, как в грудь мне брызнула струя воды и растеклась вниз по телу; Вера – девочка, вечно ходившая с косичками, – зажала кран ладонью, и вода брызнула у нее сквозь пальцы, как лучики света.

– Холодно же! – вскрикнула я, но сама уже рассмеялась.

Теперь она нацелилась мне в лицо, и струя попала прямо в рот, а я пустила воду вверх, как ангел из фонтана в Зриньеваце. Я перехватила трубу, развернула в ее сторону и зарядила по икрам. Мы хохотали так надрывно, что уже не могли выдавить из себя ни звука. Терпение у бабушки лопнуло, и она заковыляла к нам на полной скорости, размахивая пустыми канистрами, пока не попала мне прямо по темечку.

– А ну кыш отсюда, не то я матери твоей позвоню, – шикнула она. – Всем вашим матерям!

Пристыженная, я быстренько наполнила канистру и метнулась домой.

Мать уперла руку в бок, а другой потрогала мокрые прядки волос, прилипших мне к лицу.

– Воду попусту тратила, Ана?

– Я тут ни при чем. Меня девчонки из школы обрызгали, – ответила я.

Повисло молчание, и я промямлила «прости», лишь бы его нарушить.

– Будем надеяться, всем хватит попить, – сказала она.

Потом слегка улыбнулась и опять провела рукой мне по волосам.

– Хотя бы на тебя теперь кипятить не придется. И так уже как из-под душа.

Тут я тоже улыбнулась и села смотреть, как мать греет воду на плите и обтирается тряпкой прямо посреди кухни. Волосы у нее были цвета паленых каштанов и поблескивали при каждом движении.

В тот день я пришла из школы и увидела, что мать с отцом стоят лицом к лицу, не отрывая друг от друга взгляда. Что-то стряслось. Отец слишком рано вернулся домой и теперь стоял, сжав кулаки. Когда дверь распахнулась и налетела на стену, они аж вздрогнули. Мать отвернулась отереть глаза. Отец принялся яростно швырять на стол тарелки с ложками. Мать тоже бросилась хлопотать, закидывая крохотную одежку, которую раньше носила я, а теперь донашивала Рахела, в чемодан на полу.

– Рахела, – проронила я.

Услышав ее имя, родители как будто немного замешкались.

– Где она?

– Она спит, – откликнулась мать.

Кроватку перенесли на порог между спальней и кухней, и я заглянула внутрь. На одеялах и спереди на футболке было много крови. Дыхание совсем поверхностное.

– Что происходит?

– Лекарство не помогает. Надо везти ее к врачу.

– В больницу?

– Тут ей никто не поможет. Но есть программа по эвакуации из Сараево. Завтра ее туда и повезем.

– Эвакуации куда? – спросила я.

– В Америку.

Я оглянулась вокруг. Чемодан всего один, и одежда внутри только детская.

– Она поедет одна?

– Это медицинская программа. Там о ней позаботятся, – сказал отец. – Подлечат и вернут обратно домой.

– Я хочу с вами в Сараево.

– Нет, – отрезала мать.

– Посмотрим, – отозвался отец.

Электричество держалось еще час-другой, и отец сделал пару звонков, прикрывая трубку ладонью, чтобы его голос не пропадал из-за дрянного соединения. Сначала я подумала, что он пытался дозвониться в «Медимиссию», но потом заметила, как он намалевал что-то наподобие карты, сложил ее и сунул в задний карман.

После ужина, когда окна в квартире содрогнулись под ожесточенным авиаударом, мать вскочила и сгребла меня в охапку, и тут я поняла, что смогу ее переубедить.

– Ты домашнее задание доделала? – спросила она, когда мы вернулись из подвала домой.

– А зачем, мне же не надо завтра в школу, – рискнула я.

Мать вздохнула.

– Я тоже хочу с ней попрощаться.

– Ну раз так, бегом в постель. Завтра рано вставать.

Я лежала на диване и слушала, как родители расхаживали по квартире.

– Не стоит ей с нами ехать, – говорила мать. – На дорогах небезопасно.

– Здесь не безопаснее, Дияна. А вдруг, пока нас нет, что-то случится? Лучше уж держаться вместе.

Я услышала шорох бумаги и вспомнила рисунок отца.

– К тому же. Смотри. Я позвонил Миро, и он мне передал последние разведданные. Придется ехать окольным путем, зато дорога свободна. Прорвемся.

Я смотрела в потолок и воображала, как мы по карте, продиктованной отцом Луки, поедем через горы, а потом какой-то выходец из «Медимиссии» заберет Рахелу в аэропорт, а оттуда на самолете она отправится в Америку. Про Америку я знала разве что из передач по телевизору – ковбойских фильмов в основном, которые крутили по субботам вечером на государственных каналах. Штаты представлялись мне страной чудес, заселенной актерами, которые питаются едой из «Макдональдса», и я подумала: а вдруг Рахелу поселят у кого-нибудь богатого и знаменитого? В новостях мужчины в костюмах все время призывали США прийти нам на помощь, только вот никто пока не шел. Может быть, им просто далеко добираться. Спала я беспокойным сном, когда по-настоящему сознание так и не отключается, и всего через пару часов услышала цокнувшие у дивана мамины туфли.

– Уже пора, – сказала она.

Руки и ноги были будто свинцовые, и я с трудом оделась, копаясь в своей одежде в утренних сумерках.

7

– Иван, molim te, не гони. Не стоит давать им повода нас останавливать.

Мать положила свободную руку отцу на колено. Другой рукой она укачивала Рахелу, у которой даже плакать не осталось сил. Рассвет на горизонте еще не забрезжил. Стоял мороз; окно на заднем сиденье заело и до конца не закрывалось, так что отец дал мне свою куртку в качестве одеяла. Каждый раз, когда он слишком резко поворачивал, чемодан Рахелы бил меня по ноге, и мать настойчиво просила отца ехать потише. В какой-то момент я уснула.

А проснулась, когда в лобовое стекло сквозь разводы вовсю светило полуденное солнце и мы уже пересекли боснийскую границу; надписи на дорожных указателях дублировались на кириллице и на латинице, а дорога змейкой петляла у подножия Динарских Альп. Дорогу ту мы называли шоссе, хотя шоссе – это сильно сказано: никаких тебе фонарей по сторонам, а в промежутках, где не пролегало важных пунктов назначения, было всего две полосы.

Как и Хорватия вдали от Загреба, Босния представляла собой сплошную глухомань: одни бескрайние просторы каменистой почвы, где даже трава растет так, как будто с радостью пустила бы корни где-нибудь в другом месте. Мимо то и дело проносились кучки бетонных многоэтажек, но и те на скорости словно бы растворялись на фоне ослепительно-выбеленного неба. Наконец, дорожные знаки стали отражать доходчивый остаток пути до Сараево: 75, 50, 25 километров.

«Алла-а-а-а-а-аху акбар», – раздался азан, когда мы проезжали мимо мечети на задворках столицы. В Загребе мечетей не было или, по крайней мере, о себе они не заявляли, поэтому я приоткрыла окно и всю дорогу впитывала загадочный надсадный призыв муэдзина. Рахела это все проспала, и я выглянула из-за спинки сиденья понаблюдать, как поднимается и опадает у нее грудь.

В Сараево все были на взводе, предчувствия и тревога были почти осязаемы. До Боснии война еще не добралась, и смутный силуэт замершего в ожидании города выглядел знакомо, хотя напоминал скорее отголосок сновидения, чем место, где я когда-то жила. Мы проехали по центру, мимо плавных линий куполов мечетей и рваных очертаний остроугольных югославских небоскребов. И все-таки Сараево и его обитатели походили на жителей Загреба, только слегка повеселевших. Рынок Mapкале еще не приобрел свою печальную известность, и здание парламента стояло крепеньким кубиком, хотя в итоге именно здешнее кровопролитие, а не хорватское, привлекло внимание международного сообщества. Я глазела через заднее стекло на детей моего возраста, гонявших в уличную версию бейсбола, и, вспомнив нашу войнушку и схватки за велогенератор, подумала: вдруг то, что для меня уже в порядке вещей, все же не совсем обычное дело?

Мать водила пальцем по бумаге с картой проезда, и отец петлял по переулкам согласно ее указаниям.

– Вот оно! – вдруг вскрикнула она, и отец припарковался на краю тротуара, чтобы не мешать проезжим машинам на узенькой улочке.

Я опознала эмблему «Медимиссии», в броской красно-серой гамме, прилаженную на углу бетонного здания. Вцепившись в Рахелу, мать понеслась через улицу, даже не посмотрев по сторонам.

– Закрой машину, – скомандовал отец, кинув мне ключи, и нырнул под низкую притолоку.

В приемной складывалось впечатление, что раньше в этой комнате все было иначе, прежде чем ее впопыхах переделали под врачебный кабинет. Ковер был весь в пятнах, пластиковая обивка на стульях – вся затверделая и в трещинах. Пахло антисептиком и подгнившими фруктами. Но даже так тут все выглядело официальнее, чем в перекроенной под клинику гостиной, где мы были в Словении, и формальность эта несколько утешала. Вот только Рахелу трясло в лихорадке, и медсестра взяла ее у матери и отнесла в смотровую. Вскоре доктор Карсон, врач с невыносимо белыми зубами и в халате под стать, показалась из задней двери и провела нас внутрь.

– Рада снова вас видеть, – сказала она.

Ей никто не ответил.

Когда мы пришли в кабинет, Рахела уже лежала на кушетке, стянутая ремнями, а из носа у нее торчала пластиковая трубка, и еще одна из ноги. Грудь и губы у нее шевелились, как если бы она плакала, но слышали мы лишь слабый отголосок прежних отчаянных завываний. Я отщипнула от кушетки кусочек бумаги и смяла в шарик.

– Ну что, переворачиваем, – сказала медсестра.

– Что происходит? – спросила мать у врача.

Медсестра перекатила Рахелу на живот и заново затянула ремни у нее на руках и ногах.

– Нужно сделать люмбальную пункцию и проверить на бактериальную инфекцию, – ответила доктор Карсон на стерильном, но уже подтянутом хорватском.

Она нацепила латексные перчатки, на подносе рядом поблескивала длинная игла.

– Люмбальную? – переспросила мать. – Вы ей иголкой позвоночник будете колоть?

Она ринулась было к Рахеле, но отец схватил ее за локоть, пригвоздив к стене, и стал что-то нашептывать, только я уже не слышала что.

Мать завопила. За иглой следить было легче. Я развернула бумажку и стала рвать ее на мелкие кусочки, посыпавшиеся на пол.

Отец насильно усадил мать на один-единственный стул в кабинете. Врачи перевернули Рахелу обратно, вкололи ей обезболивающее и дали пустышку. Впервые за полгода ей полегчало.

– Итак, – начала доктор Карсон, положив руку матери на плечо.

Мне показалось, на долю секунды на лице ее мелькнуло выражение грусти, но тут же рассеялось.

– Вот бумаги на транспортировку Рахелы в детскую больницу Филадельфии. Там одни из лучших мировых специалистов по почечной недостаточности в педиатрии. Посадим ее на самолет, как только состояние стабилизируется.

Доктор Карсон показала на вторую стопку документов на столе.

– А тут соглашение на передачу приемной семье.

Отец поднял глаза на мать, но та опустила взгляд.

– Приемная семья? Дияна, что она такое говорит?

Доктор Карсон звякнула мелочью в кармане халата.

– Ваша жена меня уведомила, что в визах вам отказали. Все верно? – спросила она, выдержав паузу, чтобы отец подтвердил информацию.

Он не ответил.

– Рахелу по прибытии в больницу поместят в палату интенсивной терапии. – Доктор Карсон набирала скорость, прибегнув к самому профессиональному тону из всех, что мы от нее слышали. – Однако после оказания неотложной помощи предстоит еще амбулаторное лечение, еженедельный диализ и осмотр врача.

– Амбулаторное?

– Рахела поживет у добровольцев на экстренное усыновление, пока не завершит курс лечения в клинике. Можете не сомневаться, «Медимиссия» проверяет все приемные семьи на благонадежность…

– Я думал, вы ее просто подлечите! Подлечите и вернете домой!

Вена у отца на шее, по которой я обычно понимала, что провинилась и получу сейчас ремня, опасно набухла, отбивая ритм его сердца. Я инстинктивно отпрянула, но весь гнев и досада вылились в единственную слезинку, сбежавшую у него по щеке. Тогда я первый и последний раз видела, как он плакал.

– Даже детей своих защитить не могу, – выпалил он.

Доктор Карсон попыталась сочувственно улыбнуться, но улыбка вышла кривая.

– Вы ее как раз и защищаете. Иначе ведь Рахела не поправится.

– Катитесь к черту, – огрызнулся отец.

– Я подожду снаружи, чтобы вы могли попрощаться.

Я уставилась на сестру. Она в кои-то веки притихла. Взгляд у нее стал остекленелый и задумчивый или даже скорее отрешенный, будто она уже пересекла океан. Я пожалела, что не узнала побольше о ней, а не о характере ее болезни. Она была такая кроха, так отчаянно старалась выжить, что нам не удалось побыть обычными сестрами, но ее ручки все еще умещались в мои. Я надеялась, что приемные родители в Америке о ней позаботятся, будут рассказывать ей сказки, водить гулять в парк и петь для нее.

– Скоро увидимся, хорошая моя, – как заведенная, шептала мать.

Отец гладил Рахелу по голове, перебирая пальцами уже начавшие кудрявиться черные волосы, и упорно молчал.

– Когда вернешься, я всему тебя научу, – шепнула я ей. – И ходить, и говорить, и рисовать в раскраске, и кататься на велике. И все будет хорошо.

На улице мать разрыдалась так истошно, что ей стало дурно и пришлось присесть на обочине. Отец сел рядом, гладя ее по спине.

– Прости, что раньше не сказала, – всхлипывала она. – Не хотела расстраивать. Но что нам еще оставалось?

Когда дыхание у матери выровнялось, мы сели в машину и выехали из города.

На выезде тучный пограничник равнодушно разглядывал наши документы и, только долистав до фотографии Рахелы, что-то заподозрил. У грудных детей своих паспортов еще не было, только странички, вклеенные в материнский паспорт.

– А ваша дочь? – спросил он.

– Она у бабушки, – ответил отец.

Обе мои бабушки уже лет десять как умерли, и хотя я знала, что это ложь упрощения ради, мне не нравилось в этом участвовать. Пограничник отдал нам в окошко паспорта, и отец, крепко перетянув их резинкой, перегнулся через маму и сунул их в бардачок. Пограничник взмахом пропустил нас дальше.

Ехали мы в нестерпимом молчании. Мне до ужаса хотелось отвлечься на музыку, пусть и с помехами, или даже на радиопередачу. Когда я представила Рахелу на пути в Америку, во мне всколыхнулось нежданное чувство: облегчение. И следом, стоило мне это осознать, жгучий стыд. Что со мной не так? Мне же должно быть грустно. Я изо всех сил зажмурилась, надеясь выдавить хоть слезинку, и даже парочку пролила, пока мне от натуги не пронзило жгучей болью лоб.

– Мама, мне надо попить, – сказала я, отчасти из-за головной боли, но еще потому, что мне хотелось безраздельного внимания родителей – чего я была лишена со дня рождения Рахелы.

Мать со вздохом обернулась ко мне, и лицо ее исказила такая мука, что мне тут же захотелось сказать: «Ничего, я в порядке». Но отец, как будто только ждал предлога где-нибудь остановиться, уже свернул по направлению к бесхозной заправке. У заброшенных бензоколонок был прибит огромный кусок ДСП в виде стрелки. «Придорожное кафе», – гласила надпись, неумело накарябанная несмываемым маркером.

Проехав автомастерскую без двери, замазанную граффити, мы остановились на парковке у здания, отмеченного чуть старательней, чем на первой табличке, как ресторан. Строили его на деревенский лад: доски выкрасили черной краской, но сохранили их фактуру – несовершенство изгибистых стволов, сучки и завитки на необработанных планках. Парковка пустовала.

А внутри был всего один зал с высоким балочным потолком и садовыми столами с лавками. Подойдя к оформленной под кафетерий стойке, мы взяли оранжевые подносы и наборы железных ложек с вилками. Меню нигде не было, только несколько лотков на прилавке, от которых шел пар. Из задней двери вышла женщина в грязном переднике и настороженно нас оглядела.

– Как вы сюда попали? – спросила она.

– Что вы имеете в виду? – отозвался отец. – У вас ведь было открыто?

– Под ужин тут обычно полный зал. Наверняка дороги перекрыли.

– Мы ехали из Загреба в Сараево, а теперь обратно. Дороги были свободны.

– Да точно перекрыли, – сказала она и кивнула на наши подносы.

Мы отдали их ей, и женщина накинула нам полные миски густого фасолевого супа, а к нему по ломтю хлеба. Рядом с кассой стояли запотелые стеклянные кружки с простоквашей, и ближайшая к ним стопка салфеток пошла мокрыми пятнами.

– И три напитка, – показав на кружки, попросил отец.

– Я не буду. Она горькая, – запротестовала я.

– Зато полезная, – возразил он, поставив мою кружку себе на поднос.

Дома мать всегда готовила сама, и я не помню, чтобы мы до этого хоть раз ходили в ресторан. Я жадно ела, подбирая бобовую кашицу хлебом, и даже выпила залпом противное молоко. Мать к еде не притронулась.

– Как думаешь, дороги правда перекрыли? – спросила мать, когда мы вернулись к машине.

– Мы всего пару часов как оттуда, – ответил отец, но я заметила, как он украдкой глянул на часы. – Все обойдется.

Прошел час, затем второй, мы проехали повороты на Книн и Ервеник. Навстречу пронесся пикап и мигнул нам фарами.

– Помедленней. Похоже, впереди полиция, – сказала мать.

Отец притормозил, но тут появилась вторая машина, и эта уже ехала гораздо быстрей, а водитель, проезжая мимо, изо всех сил жал на клаксон.

– Может, лучше развернемся?

– Тут негде развернуться, – оглянувшись, отозвался отец.

Но стоило нам выехать за поворот, как впереди показалась застава.

– Черт. Черт.

Я подсела поближе и привалилась головой на подголовник водительского сиденья, чтобы как следует все рассмотреть. Посреди дороги собралась орава бородачей: они галдели и гоготали. Одеты они были в разнородную спецовку защитного цвета с патронташем через плечо и нашивками в виде черепа над перекрещенными саблями. Они срубили большущее дерево и перекрыли путь по нашей полосе. А вторую полосу перегородили мешками с песком.

– Объехать никак не получится? – спросила мать. – Скажи, что нам бы просто добраться домой.

Двое мужчин отделились от группы и стали вразнобой махать руками в нашу сторону.

– Черт.

– Ладно, просто съедем на обочину!

– Мама, что происходит? – спросила я.

– Ничего, доченька, просто на минутку остановимся.

– Мама…

– Просто сядь на место, Ана.

Отец приоткрыл окно, и к нам, пошатываясь, подошел один из солдат. Глаза его блестели так же, как и солнечный блик на бутылке с водкой у него в руке. В другой же он держал АК-47. Приклад был помечен советской печатью, а подсохшие чернильные потеки походили на дорожки слез.

– В чем дело? – заговорил с ним отец.

– Ваши документы, – заплетающимся языком ответил солдат.

Мать полезла в бардачок за паспортами, и лица у родителей помертвели. Выдав солдату наши паспорта, мы снабдили его сильнейшим оружием против нас: нашими именами. Вернее, фамилиями, которые несли в себе бремя потомственности, этнической принадлежности.

– У нас ребенок, – заговорил отец. – Мы просто едем домой.

– Юрич? – вслух прочитал солдат.

Родители умолкли. Солдат поудобней перехватил автомат и обернулся.

– Imamo Hrvate![5] – крикнул он через плечо.

Hrvati. Хорваты. Хоть он и был в стельку пьян, в голосе его все же послышалась нотка отвращения. К машине подошел второй солдат и приставил дуло автомата к мягкой коже на шее отца.

– Всем на выход, – рявкнул он.

Затем обернулся к товарищам:

– Зовите сюда остальных.

– Мама, где мы…

– Я не знаю, Ана. Просто молчи. Может, обыскать нас хотят.

Машина качнулась на заржавелых рессорах, и мы вышли наружу. Вдоль обочины выстроился целый ряд машин. Поодаль, на островке пожухлой травы, сбились в кучку и нервно переминались пленные гражданские. Я уставилась на них, пытаясь хоть с кем-нибудь встретиться взглядом, но тщетно. Из ступора меня вывел солдат, ткнувший мне в спину автоматом так, что хребет передернуло от боли.

– Tata! – вскрикнула я, пока первый солдат обвязывал мне запястья толстым слоем колючей проволоки.

Солдат хохотнул, дыхнув на меня алкоголем. Простокваша всколыхнулась у меня в желудке.

– Да пошли вы! Все вы! – крикнул отец, порываясь выпутаться из колючей проволоки.

Солдат, стоявший позади отца, ударил его под колено стволом калаша. Нога как-то странно вывихнулась, и по штанине сзади хлынула кровь. Отец затих.

Я подбежала к нему и, прижавшись головой к его бедру, непроизвольно потянулась взять его за руку, но проволока впилась мне в запястья.

– Мы справимся, – сказал он смягчившимся голосом. – Только давай держаться вместе.

Мать рядом с ним трясло мелкой дрожью, даже несмотря на пальто. Свою куртку я забыла в машине, но почему-то холода не ощущала.

Осознание того, что родителям не чужды боль и страх, перепугало меня хуже любых чужаков. Паника хлынула бурной рекой: они отнимут нашу машину, нас самих изобьют, а потом отправят в лагеря. Солдаты согнали пленников в кучу: нескольких мужчин, одетых в малярные комбинезоны и старавшихся сохранять невозмутимость, парочку подростков, которые порывались коснуться друг друга, но отшатывались, стоило колючей проволоке впиться в кожу, женщину с потеком крови на бедре, старика с седой щетиной в черных потертых ортопедических туфлях. Кого-то еще.

– Hajde! Вперед! – рявкнул командир солдат.

И сам заковылял в сторону леса, окаймлявшего дорогу.

Я сосредоточенно старалась не шевелить запястьями в колючей проволоке и смотрела под ноги, с каждым шагом утопавшие в подлеске. Как ребенок городской, я никогда не бывала в лесу. Оттуда веяло холодом и сыростью, прямо как из подвала нашей высотки. Стелющийся по земле кустарник будто бы цеплялся за мои кроссовки. Я вспомнила Стрибора с его царством, и мне ужасно захотелось отыскать крупицу магии в дупле, какую-нибудь чудодейственную лазейку к спасению. Мы все дальше углублялись в лес, и мгла заглатывала полуденный свет.

– Tata, – прошептала я. – Почему тут так темно?

Но прежде чем отец ответил, процессия остановилась. Мы вышли на поляну, где столпилось столько солдат, что их берцы вытоптали всю зелень, оставив лишь грязь да гниющие желуди. Впереди показались следы затушенного костра и большущая яма.

Кто-то позади меня закричал. Один из маляров рванул было обратно на дорогу, но из-за связанных за спиной рук с трудом справлялся со своим телом. Солдат его быстро перехватил, и после смачного удара винтовкой по ногам мужчина упал на колени. Солдат схватил его за волосы и стал мотать его голову туда-сюда, неестественно выворачивая ее, после чего опять швырнул на землю. Мужчина повалился в грязь, а солдат смахнул с руки клок волос и, замахнувшись прикладом, отвесил короткий удар по затылку. Кровь – текучая – и пробоина на месте кости.

– Еще желающие? – спросил солдат.

Зубы у него были почернелые.

Солдаты поставили нас в ряд по одному. Они толкали и пихали нас. Если замешкается кто-то, лупили. Шеренгу растянули ровнехонько по краю ямы.

В самом начале звук от калаша даже на выстрел был не похож. Скорее на хохот. Все так и ахнули, когда тело первой жертвы завалилось и упало вниз, в пустоту. На пару секунд, на целую минуту даже, все замерло. Потом еще выстрел, и соседний мужчина – очередной маляр – рухнул следом.

Став свидетелями смерти этих двоих, остальные узнали две вещи: убивать нас будут медленно и слева направо. Не самый продуктивный метод убийства. Но и не самый бесполезный. Отличное стрельбище для новобранцев. В неспешном темпе, чтобы заключенные помучались. И без лишней грязи. Разве что кровища везде. Зато падали сразу в могилу, а это уже полдела.

Отец посмотрел вниз на меня, потом снова влево, на мать. Рот у него скривился, когда он оторвал взгляд от нее и заговорил со мной сбивчивым шепотом:

– Ана… Ана, послушай меня.

Выстрел.

– Давай сыграем в одну игру, хорошо? Как обмануть надзирателей. – Выстрел. – Они же в стельку пьяные, тут все просто, только слушай внимательно. Тебе нужно всего лишь встать рядом со мной, как можно ближе. – Выстрел. – А когда я упаду в яму, ты упадешь одновременно со мной. Просто закрой глаза и держи тело ровно. – Выстрел. – Но если мы не упадем одновременно, ничего не выйдет, поняла? – Еще выстрел. – Понимаешь меня? Нет! На меня не смотри.

Я вообще не понимала, что тут творится и как мы обхитрим надзирателей, чтобы в нас не стреляли. Но отец так убежденно говорил, что мы спасемся, если упадем одновременно, а он всегда оказывался прав.

– А мама тоже вместе с нами упадет?

Выстрел.

– Нет, она… – Голос у отца сорвался. – Она прыгнет первой.

Я оглянулась на мать и проследила за взглядом отца, который смотрел на нее, будто в глазах его что-то погасло.

– Ана! – Отец перешел на резкий, исступленный шепот. – Слушай меня. Когда мы упадем, ты должна лежать не шелохнувшись, пока сверху все не затихнет. И тогда уже мы вместе выберемся. Поняла? Главное, помни…

Еще один выстрел. Мать покачнулась на кромке слякотной котловины. Алый шарик выступил у нее в уголке губ и струйкой пополз к подбородку. Она словно спорхнула вниз, как если бы сама нарочно прыгнула, и приземлилась неслышно, без глухого звука удара, как другие.

Я непроизвольно завопила, осознав, что случилось. Еще выстрел, в этот раз прокатившийся эхом. Я выждала, проследив за отцом, потом задержала дыхание и повалилась вниз.

Было темно и липко, пахло потом и мочой. Я повернула голову, чтобы было чем дышать. Ноги мне придавило чем-то тяжелым, но я как будто отделилась от тела и не могла пошевелиться. Я сосредоточилась на краешке своей когда-то белоснежной футболки, пропитывавшейся чужой кровью. Раньше я думала, что языки – как шифры, и стоит выучить чужой алфавит, как можно будет преобразовать слова обратно на родной язык, во что-то узнаваемое. Но кровь образовала узор, словно карту к осмыслению всего, и я вдруг разом поняла, в чем разница. Поняла, как одна семья заканчивала в яме, а другую преспокойно пропускали, поняла, что различие между сербами и хорватами далеко не ограничивалось написанием букв. Я поняла и смысл бомбежки, и зачем мы днем просиживали на полу в квартире с затянутыми черной тканью окнами, а ночи коротали в бетонных стенах. Я поняла: отец уже не встанет. И я ждала. Голова опустела, перед глазами все шло кругом, а веки отяжелели. Очнулась я от вони затхлого страха и зачаточного разложения.

– Не парьтесь. Пригоним из Оброваца бульдозер, – сказал солдатам командир.

Тела вокруг меня уже холодели и на ощупь, как всякая мертвая плоть, стали напоминать мастику. Кровь стучала у меня в ушах, к горлу подступала паника. Но солдаты последовали приказу, и я слушала, как затихают их шаги, а потом и эхо от шагов. Я лежала неподвижно, пока не убедила себя, что услышала, как они заводят джипы.

– Tata, – позвала я.

Я уже знала, но все равно подвинулась к нему и подпихнула плечом его плечо.

– Проснись.

Он лежал, плотно зажмурив глаза, как будто вел обратный отсчет на игру в прятки, только весь в крови – на шее, на губах, в ушах.

– Проснись!

Я не могла даже вздохнуть полной грудью. Я попыталась сдвинуться, но мои ноги придавило ногой упавшего следом за мной – подростка, которому оторвало затылок. От веса его тела стало только хуже. В полной уверенности, что я задыхаюсь, я неистово брыкалась, пытаясь стряхнуть его. Руки у меня все еще были связаны проволокой, поэтому села я с трудом. Затем, карабкаясь по мертвым, как по стремянке, вылезла из ямы.

Потом я выпуталась из проволоки – одно запястье вытащила рывком, а следом размотала стальную колючку и освободила второе. На проволоке остались обрывки кожи. Кровь лесенкой стекала к кончикам пальцев. Мы не так уж далеко забрались в лес, и по отпечаткам сапог я выбралась на дорогу. Срубленное дерево солдаты так и оставили лежать поперек полосы, а мешки с песком забрали с собой. Наши машины они подожгли. Я увидела обугленный остов, в котором узнавалась наша машина, – как громадный указатель, и решила, что пойду, куда мы изначально ехали, в сторону дома.

Мне казалось, важно было не останавливаться, но от шока ноги у меня задеревенели, а дорога впереди то и дело расплывалась перед глазами. Передвигалась я мучительно медленно. Ночь сменилась рассветом, но я ничего не замечала, пока окончательно не рассвело и меня, словно лунатика, не разбудил солнечный свет. Тени уже отступали, когда я в сиянии наступившего утра дошла до окраин какой-то деревни.

II. Сомнамбула

1

Я проснулась на рассвете и застала кобальтовое небо. Уходить еще рано, но заснуть уже никак не выйдет. Брайана будить мне не хотелось, и я минуту-другую усилием воли лежала без движения, пытаясь дышать в такт тому, как вздымалась его грудь, но сознание уже подстегнуло пульс, и я еле сдерживалась, чтобы не ворочаться. Я выскользнула из постели, и Брайан глубоко, будто вот-вот очнется, вздохнул, но не проснулся.

Я вернулась в общежитие переодеться и старательно пригладила вихор с правой стороны, который с редкостным упорством вылезал накануне любой важной встречи. На улице мороз обжег мне горло, но я все равно пошла пешком, лишь бы убить время. На улицах была слякоть из ошметков, оставшихся после проехавших ночью снегоуборочных машин, и, скользя в кроссовках по проспектам, я направилась в центр. Кое-кто из предпринимателей уже сдвигал решетки на витринах в преддверии нового дня, но вообще в городе было пустынно и тихо, а кругом – никого, насколько это в принципе бывает на Манхэттене. По пути подолгу не встречалось ни души.

Вестибюль здания ООН выглядел совсем не так, как я себе представляла. Я уже три года училась в Нью-Йоркском университете, но умудрялась обходить стороной этот комплекс на Ист-Ривер. Сейчас, стоя внутри в очереди к металлоискателю, я испытывала странную смесь предвкушения и разочарования. С годами я утратила веру в ООН – их интервенции в мою страну и по всему земному шару в лучшем случае отдавали прохладцей, – но думала, что уж здание-то будет повнушительней, в бахвальном убранстве. Отчасти так и было: десятиметровые потолки подавляли своей громоздкостью, а галерейки из стекла и бетона, по-модернистски изогнувшиеся плавной волной по стенам вестибюля, намекали на прогрессивизм. В остальном же интерьер был ничем не примечателен. Шахматный узор на мраморном полу перекрывали полосы заляпанного ковролина. Камеры слежения расставили как будто напоказ, и я была уверена, что это фальшивки, а продвинутая техника расположена в более потаенных местах.

Женщина, которая меня сюда пригласила, позвонила на рождественских каникулах. Выследить меня оказалось нетрудно; когда мы с ней только встретились, я еще не уходила от ответов на вопросы, куда и к кому направляюсь. Она рассказала, что после участия в югославской миротворческой миссии она вернулась в Нью-Йорк и, прорвавшись сквозь засилье бюрократии, выбилась в координаторы. И теперь работает над новым проектом – собирает комитет с упором на защиту прав человека. Сказала мне, что я ей нужна. Я ответила, что учусь в местном университете, на что она ответила: «Невероятно», – и меня это задело, хоть я и понимала, что в чем-то она права. Затем я радостно прощебетала что-то в духе: «В пятницу было бы идеально. Даже занятий пропускать не придется!» – ее такой ответ порадовал, а я пожалела об этом, не успев еще трубку повесить.

Пришла я слишком рано и в ожидании присела на скамейку. Я посматривала на мужчин в костюмах, гадая, был ли кто-нибудь из них в переговорной или на месте событий в мою войну. Та женщина, мисс Стэнфелд, была ко мне неизменно добра, и мне стало стыдно за издевки, крутившиеся у меня в голове, пока я высматривала ее в вестибюле. Наконец краешком глаза я ее заметила: в костюме, на высоких каблуках, с выпрямленными и убранными в пучок волосами. Последний раз я ее видела в берцах и бронежилете, со спутанной копной волнистых волос под каской. Только лицо осталось все то же. Тут я сообразила, что моя собственная внешность претерпела более кардинальные метаморфозы – с тех пор я выросла сантиметров на сорок, – поэтому я встала и пошла было ей навстречу. Но не успела я подать знак, как она сама меня окликнула.

– Ана Юрич?

Давно я не слышала этой фамилии.

– Мисс Стэнфелд, – я протянула руку раньше, чем нужно, и она повисла в воздухе.

– Можно просто Шэрон.

– Как вы меня узнали?

– По глазам.

На мгновение она как будто заколебалась, стоит ли продолжать.

– Ну и обувь тут такую редко увидишь.

Я мельком глянула на высокие кеды, которые натянула в последний момент в сонливом приступе неповиновения.

Минуя вестибюль, я вслед за Шэрон свернула в какой-то коридор. Она извинилась и отошла в туалет, а я пошла оглядеться. Я заглядывала в конференц-залы, затянутые плотными шторами и украшенные картинами религиозного содержания, не имевшими при близком рассмотрении ничего общего с настоящей религией – сплошь орлы с нашей планетой в сияющем ореоле на месте распятий.

Дальше по коридору я заметила вычурные деревянные двери, на табличке рядом с которыми значилось «Кабинет Совета Безопасности». Я представила, как десять лет назад по ту их сторону собрались делегаты, чтобы подсчитать число убитых в лице моих родителей и друзей и сойтись на том, что приличия ради надо принять какие-то меры, но лучше в такие свирепые распри не соваться. Я взялась за ручку и тихонько потянула на себя, но дверь оказалась легче, чем была на вид, и открылась нараспашку. Поток воздуха пронесся по комнате, и пара делегатов с задних рядов вопросительно на меня оглянулась.

Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Этого хватило, чтобы от испуга я ослабила хватку, и дверь захлопнулась. В руках у Шэрон были стаканчик кофе и круассан в глазури, обернутый вощеной бумагой. – Еще пару минут, и они тут закончат. Потом короткий перерыв на кофе, и наш черед.

Она хотела было щелкнуть пальцами, но вощеная бумага помешала. Я прошла за Шэрон в комнату поменьше с застывшим клеем на двери на месте снятой таблички.

Шэрон проследила мой взгляд.

– Теперь это наш кабинет, – с гордостью заявила она. – Но я и полсекунды выкроить не успеваю, чтобы подать заявление на новую табличку. Ну что, расположимся в первом ряду? – Она вручила мне стаканчик с кофе и выпечку. – Выбирай любой столик с табличкой «Зарезервировано».

Комната была без окон, с отделкой из темного дерева, а столы со стульями описывали полукруг. Я выбрала место и, сев, отхлебнула кофе, оказавшийся горячим шоколадом. Насилу проглотила – я себе всегда брала черный кофе. Во рту остался сладкий привкус, и тут меня осенило, что для Шэрон я всегда буду десятилетней девчонкой.

В Америке я быстро усвоила, о чем рассказывать можно, а что лучше держать при себе.

– Такой кошмар, что там творилось, – сетовали люди, если я вдруг проговаривалась, откуда я родом, и поясняла, что это страна рядом с Боснией. Про Боснию они были наслышаны, ведь там в 1984 году проходили Олимпийские игры.

Поначалу взрослые обеспокоенно, на грани с любопытством, расспрашивали меня о войне, и я честно описывала то, что видела своими глазами. Но от моих рассказов все только неловко отводили взгляд, как будто ждали, чтобы я взяла свои слова назад, сказала: ну подумаешь, война, геноцид – дело житейское. Они, как их учили, приносили соболезнования, а потом, тактично выждав некоторое время, под каким-нибудь предлогом закрывали тему.

Но больше всего меня бесили рассуждения, как и почему в таких ужасных условиях люди оставались в стране. Я понимала, что такие вопросы рождались от невежества, а не от понимания ситуации. Они их задавали, потому что ни дыма после авианалета не нюхали, ни запаха паленой плоти у себя на балконе, у них в голове не укладывалось, как такое опасное место может все еще таить в себе тепло родного дома. Вскоре я сменила подход и стала выбирать для рассказа анекдотичные истории, например, про то, как мы отважно звонили сербу в дверь и убегали, или про игры, которые мы сочиняли в убежище, и в итоге рисовала Загреб легкими мазками, будто какую-то карнавальную комнату смеха. В итоге картина получалась безобидная и даже смешная. Но изображать войну удобоваримо было ужасно тяжело и больно, и в один прекрасный день я перестала даже пытаться. С возрастом акцент исчез. Многие годы я ничем себя не выдавала. Вполне сходила за американку. Так было проще – для них, твердила я себе.

Но делегаты ООН, которые теперь рассаживались по местам, знали, кем я была с десяток лет назад. Они-то жаждали кровавых подробностей. Я не очень понимала, что им рассказывать. Перед этой встречей я допоздна сидела и думала, о чем мне говорить, попыталась набросать какой-то план, но даже столько лет спустя я так и не придумала, как осмыслить случившееся. В первый ряд на той стороне комнаты притащились двое черных ребят и, ссутулившись, сели. Африка, подумала я. Потерянные дети или, может, дети-солдаты ОРФ[6]. Интересно, подумала я, их тоже Шэрон завербовала или они – чей-то еще проект?

Шэрон встала и начала произносить вступительную речь, пока на экране проектора большими красными буквами мигала надпись «Нет сигнала». Я смотрела, как стажер возится с проводками. После второй перезагрузки наконец отобразились слайды презентации – под рисованным трехмерным заголовком «Дети в боевых действиях».

– И первый наш докладчик – Ана Юрич, – представила меня Шэрон. – Одна из выживших в гражданской войне в Югославии.

На слайде были представлены две карты Югославии – до и после, с цветовой разметкой последующего передела.

– В возрасте десяти лет она также приняла участие в повстанческих боевых налетах на сербские вооруженные формирования.

По столам пронесся приглушенный шепот.

– Но тут я лучше передам слово ей самой, – сказала Шэрон, и я поняла, что теперь мой черед.

По комнате прокатилась робкая волна аплодисментов, и на место Шэрон вышла я. Спереди зал показался мне куда больше. Я достала из кармана карточки с подсказками, но прописанные там ключевые пункты вдруг утратили всякий смысл. Я откашлялась, и кашель эхом отозвался по всему кабинету. Мне вдруг вспомнился один случай с отцом. Я нервничала перед сольным номером на рождественском концерте в третьем классе.

«А ты погромче пой, – посоветовал он. – Если петь громко, то все подумают, что так и надо».

– Меня зовут Ана, – начала я. – Мне двадцать, я учусь на третьем курсе в Нью-Йоркском университете, изучаю литературу.

Было время, когда я боялась этих кабинетов, и высокопоставленных лиц, и свойственной им чопорной манеры говорить, но сейчас это скорее утомляло, нежели пугало. Я выросла из этих страхов, как из детской одежды, и когда первичный адреналин улетучился, голос сразу выровнялся.

– В Хорватии нет никаких детей-солдат, – заявила я, и тут как раз переключили слайд: парочка девочек-подростков щеголяют в камуфляже с обшарпанными штурмовыми винтовками. – Есть только дети с оружием.

Разница исключительно в словах и в этом смысле полная брехня, но, точно как на парах в университете, аудитория ловила каждое слово.

Я не знала девочек с фотографии, но на их месте запросто могла быть я. Застрявшая в пропасти между детством и пубертатом – кожа еще гладкая, но фигура из-за резкого скачка роста уже долговязая. Обе держали на груди по Калашникову. Девочка повыше ростом обняла за плечи ту, что пониже, вполне возможно, они были сестрами. Обе неуверенно улыбались на камеру, словно из другой жизни вспомнили, что на фотографиях люди обычно улыбаются.

Кто же их снимал, гадала я, продолжая доклад и рассказывая, как мы ехали домой, как убили родителей, о деревушке, куда я попала потом. Уж точно не местные, они бы не сочли это зрелище столь примечательным, чтобы удостоить его фотографии. Но и для падких на чужое горе туристов еще рановато – эти объявятся, только когда минует опасность. Видимо, не обошлось без журналистов – особой породы людей, которых я до сих пор не могла раскусить. Чужаки, которые считают себя выше всех и вся, а потом, встречая окровавленных детей, отстраняются и прикрываются камерой.

– Мы не выбирали, воевать или нет, – говорила я. – Просто иначе нам было не выжить. Все это – тоже наша родина.

На слайдах девочки казались будто не от мира сего – как дикие животные, схваченные на сафари, – но мы на деле не такая уж диковинка. Вспоминая собственную винтовку, я представляю не фактическую огневую мощь, а тяжесть, как я взваливала ее на свой хлипкий костяк. Как лямка натирала плечо. И как ритмичная отдача механизма чуть ли не щекотала живот, если я стреляла от бедра.

В отличие от детишек из Сьерра-Леоне, которые тоже вели свою войну в тот год, хоть и на другом континенте, нас не похищали, не пичкали наркотиками до бессознательности, чтобы мы могли убивать, хотя с тех пор, как все кончилось, я иногда жалела, что вину свалить не на что. Никто не отдавал нам приказов, мы стреляли по солдатам ЮНА из выбитых окон по собственной воле, а потом спокойно резались в карты и бегали наперегонки. И хотя я научилась вытеснять оружие из будничных мыслей, разговоры о нем всколыхнули во мне кое-что, чего я от себя не ожидала, – тоску. Как бы ни было противно оружие сидевшей передо мной блеклой публике, для многих из нас оно стало синонимом юности, с тем же налетом ностальгии, которая окрашивает детство любого. Но я знала, что, как ни крути, я не смогу словами объяснить, почему мне спокойней с винтовками, чем в любом нью-йоркском небоскребе.

Вместо этого я пустила в ход прагматизм, чтобы мои слова помогли хоть кому-то.

– Вам следует знать, что продовольственная помощь не добирается до людей, которым она предназначена. Там, где мы жили, не было миротворцев, и четники крали пайки, предназначенные гражданским. Когда вы сгружаете еду и уходите, то все равно что кормите врага. У нас оружие было, но у них его было больше. Только огневая мощь решает, кто будет сыт.

В конце концов я ощутила поблизости тепло чьего-то присутствия и поняла, что это Шэрон вернулась и ждет, когда я закончу.

– Спасибо за внимание, – сказала я.

На этот раз аплодисменты прозвучали уверенней – либо всех увлек мой рассказ, либо обрадовало то, что я закончила. Шэрон сжала мне плечо, а затем переключилась на свой доклад о сербских концентрационных лагерях. Я окинула взглядом мальчишек из Африки, их хронически припухшие глаза – то ли терли постоянно, то ли плакали, то ли от кокаина, – скрывали за собой некую неопознанную трагедию. Я вернулась на место и вздохнула с облегчением, что выступила первой. Но когда дошло до фотографий с братскими могилами, я выскользнула через боковую дверь, и меня стошнило в горшок с каким-то цветком. Всю оставшуюся презентацию я пропустила – не хотелось обнаружить знакомые лица.

2

Миновав парадный двор комплекса ООН – пустынную тундру из бетона и зачехленных на зиму фонтанов, – я вышла за ворота. Мы с Шэрон договаривались после мероприятия сходить пообедать, но, по моим прикидкам, до конца оставалось еще около часа, если мальчикам тоже дадут слово, а я уже была не в силах выносить ни это место, ни воспоминания, которые оно во мне разбередило. Я кое-как перебежала Первую авеню и взобралась по ступенькам в сторону Тюдор-виллидж. Придется погулять неподалеку, иначе не успею быстренько вернуться. На самом деле, осенило меня, я не столько из-за обязательств перед Шэрон пришла, сколько ради шанса поговорить хоть с кем-то, кто даже отдаленно знал меня в Хорватии. Вдруг ей было что рассказать мне о тех, кого я там бросила.

На исходе зимы воздух был еще морозный, но так хотя бы меньше тошнило. На Манхэттене я всегда могла отвести душу, в безопасности среди всех этих зданий и улиц, наводненных людьми, жизнь у которых, может быть, запутана не меньше моего. Что касалось университета, я скорее выбирала город, а не учебное заведение. Из американцев, которых я приноровилась звать родителями, в колледж не ходил ни один, и у меня было крайне смутное представление, на кого я хотела выучиться. Поэтому, за неимением других критериев, я вспомнила Загреб – проулки и трамваи, свободу действий и маневренность, следствие городской компактности, – и нацелилась на Нью-Йорк. Но теперь, когда я шла по Сорок четвертой, осматривая этот незнакомый уголок Манхэттена, мне было не по себе. Утица как будто принадлежала совсем другому городу и была совсем не похожа эстетически и функционально на Вест-виллидж, где я все время пропадала: чистые тротуары, скудно населенные людьми в галстуках и начищенных кожаных туфлях, черные машины с личными водителями и дипломатическими номерами по обочинам. Я миновала вереницу офисов программ ООН и здание ЮНИСЕФ – названия, в которые я в детстве по ту сторону океана вкладывала столько надежды, теперь мало что для меня значили.

Я зашла в бакалейную лавку за пачкой мятных леденцов. Роясь в карманах куртки в поисках мелочи, я увидела, как на экране телефона мигнуло уведомление – пришло сообщение от Брайана.

«Утра, солнце. Куда убежала?»

Врать мне не хотелось, так что я ничего не ответила и сунула мобильник обратно в карман. Мы с Брайаном встречались уже год, но о том, кто я на самом деле, он понятия не имел. Как и остальным сокурсникам в колледже, ему я говорила, что родилась в Нью-Джерси.

Поначалу я не сомневалась, что, оставив прошлое в тайне, все сделала правильно. Можно было окунуться в студенческую жизнь без прежней тоски, поджидавшей на каждом углу. Какое-то время все шло по плану. Я нашла пару друзей, встретила Брайана, гуляла допоздна, курила травку, пила, танцевала, а домой возвращалась с радостно распахнутыми глазами, зачарованная огнями города. Мало-помалу в этом месте, не запятнанном фантомами прошлого, я приучалась жить обычной жизнью. А потом, в начале третьего курса, рухнули башни.

Я тогда пришла к восьми утра на пару по химии и травила шутки о таблице Менделеева с товарищами по лабораторной, как вдруг увидела в дверях профессора из соседнего класса. Она вошла, даже не постучавшись.

– Хэнк, – сказала она, – мне надо кое-что тебе показать.

Она стала рыскать по ящикам в столе доктора Рейда, а он стоял и возмущенно за ней наблюдал. Нащупав пульт, она дрожащей рукой навела его вверх. В телевизоре, настроенном на входной видеосигнал, глухо зашипели помехи. Она включила новостной канал.

Даже через зернистое изображение старенького телевизора чувствовалось, как зловеще, с ужасающим буйством и размахом, полыхает огонь, но тут оператор дал общий план, и мы всем классом ахнули, узнав то самое место. Профессор Рейд щелкнул экстренным переключателем и перекрыл подачу газа, прервав наши эксперименты, и мы все обступили телевизор.

«Мы сейчас в прямом эфире наблюдаем поистине страшное зрелище, – прокомментировал закадровый голос. – Перед нами башни Всемирного торгового центра, и этим утром поступило несколько неподтвержденных сообщений о том, что в одну из них врезался самолет».

– Господи… в какую именно? – спросила девочка сзади.

– Кто вообще так низко над Нью-Йорком летает? – сказал парень рядом. – Просто конченый дебил, этот пилот.

– У меня брат в Южной башне работает, – пролепетала девушка.

– А вдруг это не просто крушение? – предположила я.

– В смысле не просто крушение? – отозвался тот парень. – А какого хрена это еще может быть?

Профессор стал стучать по телефонной клавиатуре, но никто не брал трубку, и он захлопнул свою «раскладушку».

– На сегодня все расходимся по общежитиям, – сказал он. – Если кто-то живет не на кампусе, найдите, с кем вы можете пока побыть.

Мы все собрали учебники, и только мертвенно-бледная девушка осталась стоять под телевизором.

– Это было в Северной башне, – сказала я ей и показала на бегущую строку. – Твой брат наверняка в безопасности.

– Ребята, – окликнул нас у двери доктор Рейд, но сам даже головы не поднял; он опять стоял и клацал кнопками на телефоне. – Спускайтесь по лестнице.

Выйдя на улицу, я посмотрела в сторону центра, но разглядеть ничего не смогла. Пытаясь вспомнить, где сейчас Брайан, я нащупала в рюкзаке телефон.

Месяц назад американские родители подарили мне на день рождения мобильник, но носить его с собой я еще не привыкла и постоянно везде забывала. Когда я нашла его, на экране высветилось несколько пропущенных звонков. Я попробовала дозвониться Брайану, но у него все время было занято: в первый раз я наткнулась на такие гудки – звук миллионов синхронных звонков.

Без понятия, что мне делать, я побежала в общежитие и в прихожей увидела ходившего из угла в угол Брайана. Я выдохнула с облегчением и легким недоумением, как это он стоит передо мной, целый и невредимый. Подсознательно, как оказалось, я готовилась к худшему.

– Живой, – сказала я так, чтобы в голосе не прозвучало искреннее удивление.

Брайан поцеловал меня в лоб, и мы поднялись наверх; мои соседи по этажу уже столпились в общей комнате. Мы сели и уставились в телевизор, глядя, как удар пришелся по второй башне и как она обрушилась пару часов спустя. В тексте бегущей строки слово «катастрофа» сменилось на «атака». В конце концов я дозвонилась домашним, и мы безотчетно перешли на шепот, словно боялись, как бы от громких разговоров что-нибудь еще не обвалилось. Со мной все хорошо, повторяла я снова и снова, утихомиривая женщину, которую привыкла звать матерью. Со мной ведь правда все хорошо, убеждала я себя, повесив трубку. Со мной-то ничего не случилось.

Брайан хотел остаться на ночь, но я прикрылась мнимым докладом, рассыпавшись в извинениях, и он неохотно вернулся в свое общежитие. Мне хотелось побыть в одиночестве. Все давно разошлись спать, а я так и смотрела на башни, хотя от башен там уже ничего не осталось, и все их стали называть «эпицентром». Меня захлестнуло желание подойти вплотную к месту крушения. Я вышла на улицу и побрела на юг, пока не уперлась в оцепление из пожарных машин, там я и постояла немного, под огнями аварийного освещения. Воздух все еще был пропитан крепким запахом горелого пластика и плавленой стали; сухой, колючий воздух забивал легкие гипсовой пылью.

Когда я вернулась в общую комнату, по новостям опять крутили вчерашнюю съемку: на прерывистых кадрах виднелся асфальт, скрытый под слоем пепла и канцелярских бумаг мертвецов – еще недавно важных, может, даже засекреченных документов. Потом пустили прямой репортаж – панорамную съемку с вертолета. Над обломками висело облако дыма с рыжеватым оттенком – отблеском городских огней. Я в который раз пыталась заглушить эгоистичную мысль, которой избегала весь день, – что беда всегда идет за мной по пятам.

С момента террористических атак прошло уже шесть месяцев, и жизнь возвращалась в привычное русло, сперва через натужное проявление храбрости: бояться – значит признать свое поражение, – а потом мало-помалу стали восстанавливаться прежние порядки, пока мы опять не погрязли в повседневных передрягах городского быта: то трубы в батарее гудят, то станции метро на ремонт закрывают, всякая такая привычная пакость. Страна ввязалась в войну, но для большинства людей война была идеей больше умозрительной, чем прикладной, и меня одолевал то ли гнев, то ли стыд за американцев – в том числе за себя, – ведь мы могли жить как ни в чем не бывало. В Хорватии жить по законам военного времени означало утратить контроль, война диктовала нам каждую мысль и движение, даже во сне. Забыться было непозволительно. Но война в Америке меня не стесняла, не перекрывала воду и не истощала запасы еды. Не было угрозы нашествия танков с пехотой или удара кассетными боеприпасами, не здесь. Война в Америке по сути своей настолько не вязалась с тем, что случилось в Хорватии – и сейчас, наверное, творилось в Афганистане, – что даже само слово звучало почти неуместно.

Тут у меня зазвонил телефон – я аж подскочила и ответила дрожащим голосом. Звонила Шэрон.

– Ана? Куда ты ушла?

– Просто голову проветрить. Мне подойти обратно к вестибюлю?

Я только сейчас поняла, что забрела на запад дальше, чем надо. Я бегом вернулась обратно, к воротам здания ООН, но на проходной целая группа туристов образовала затор. Я уже нажала кнопку «перезвонить», но буквально через пару секунд из ворот вышла Шэрон с охапкой папок и моими карточками-подсказками.

– Так и поняла, что в этом бардаке обратно уже не пройдешь, – сказала она. – Не хочешь взять на память? – Она протянула мне карточки. – Проголодалась?

Я была не голодна, но мне очень хотелось убраться подальше от ООН, чтобы Шэрон оказалась в моем полном распоряжении.

– Я забронировала столик. Можем пройтись пешком.

Я плелась за ней по лестнице и благоговейно смотрела, с какой легкостью она держится на каблуках. Я до сих пор неуклюже топталась, стоило мне их примерить, и чем дальше, тем сомнительней, что я когда-нибудь выучусь женскому изяществу. Каждый раз, когда мы проходили дорогой на вид ресторан, я тешила себя надеждой, что идем мы в менее формальное место, где я уж не ударю в грязь лицом. Шэрон поглядывала на смартфон «Блэкберри» и рассеянно показывала мне связанные с ООН строения – консульство Малайзии, отель, где останавливаются все большие шишки. Осматривалась я вполглаза, а сама только и думала, как бы завести разговор, который я в себе гасила вот уже десять лет.

Сквозь серую пелену пробилось солнце, согрев мне щеки, и заиграло бликами на здании индийского представительства. Устроенную у него наверху террасу омывало весеннее золото, солнце просачивалось сквозь решетчатое слуховое окно и скользило по зеркальным вставкам на стенах.

– Прелестное здание, – заметила Шэрон, поворачиваясь на каблуках. – Есть в нем что-то такое, чуть ли не футуристическое.

Я думала наоборот: бурый гранит намекал на пустыню, красоты в духе древних храмов, но промолчала и перешла следом за ней улицу.

Ресторан был чуточку обтрепанный, с выцветшим брезентовым навесом и припорошенными пылью шторами. Но когда мы вошли, я, к своему смятению, обнаружила, что местечко, несомненно, было статусное, пусть и слегка неухоженное. Столы, даже в обеденное время, были накрыты чинными белыми скатертями. Я посмотрела на свои кеды.

– Мне ваше фирменное красное, – кивнула Шэрон официанту в жилете с металлическим отливом.

– А мне можно колу, пожалуйста?

Официант улыбнулся и унес мой бокал для вина. Зал лишь точечно освещали светильники, и я, прищурившись, стала листать меню. Но цен нигде не нашла.

– По-моему, отлично все прошло, как думаешь? – спросила Шэрон.

Я ответила, что тоже так считаю, хотя на деле сомневалась. Теребя салфетку, складывая и раскладывая полотняный треугольничек, я спросила, что за проект сейчас ведет Шэрон. Она ответила заранее заготовленными деловитыми фразами и переложила папки с документами под стул.

– Ну да хватит об этом. Как дела в колледже? И как сестра – Рахела?

Имя сестры, которым ее много лет никто не звал, застало меня врасплох.

– Здесь ее зовут… мы зовем ее Рейчел.

– И как она, все хорошо?

– Да, все отлично. Не ожидала, что вы ее помните.

– Петар нередко поминал вашу семью добрым словом, когда мы с ним вместе дежурили. Особенно в то время, когда вы… пропали.

К слову о Петаре. Сколько бы я ни прокручивала в голове этот вопрос, тяжело было облечь его в слова. Страшило раз и навсегда узнать ответ.

– А вы… – я осеклась.

Официант принес наши напитки, и я понадеялась, что Шэрон отпустит его, она ведь даже не прикасалась к меню. Но Шэрон заказала стейк с салатом под горчичным соусом, и я, застигнутая этим врасплох, заказала то же самое. Официант ушел, и Шэрон, пригубив бокал, выжидающе на меня посмотрела.

– Так что ты хотела сказать?

– Ничего.

Она помолчала, но решила поверить мне на слово.

– Тогда расскажи о себе. Хочу все разузнать: как новая семья, новая жизнь?

От такой формулировки я стиснула зубы. Новая – как будто я взяла и поменяла одну семью на другую, все равно что подержанную машину. Проглотив обиду, я ответила, что родители у меня добрые и хорошо обо мне позаботились. Рахела окончательно поправилась, как будто никогда и не болела. Последние десять лет мы провели по большей части в пригороде под Филадельфией, в опрятном и тихом местечке. И в Нью-Йорк я переехала, чтобы сбежать от этой тишины. Шэрон сидела и кивала, словно прихожанка в церкви. Я знала, что этим она хотела подбодрить меня, ну или просто радовалась своему успеху, но меня все равно напрягало, что для нее моя жизнь подлежит какой-то оценке или является предметом гордости.

– В общем, – начала я и, потупив взгляд, уставилась на тарелку, – я хотела спросить вас про Петара.

Шэрон перестала кивать.

– Вы не знаете, что с ним случилось? В тот день, когда мы уехали?

– Нет, – ответила она. – Я посылала разведку – но они его не нашли. Потом я месяц пробыла в Германии, а потом еще в Боснии, без связи. Я сама отчасти надеялась, что ты…

– Нет, – перебила я.

– Я пыталась. И письма писала. Даже спрашивала тех, кто организовывал новое посольство. Но ничего не вышло.

– А про других из вашего подразделения?

– Я, конечно, всех их вспоминаю, но так близко больше ни с кем не сошлась – мы с Петаром были друзьями. А после тебя… просто хотелось знать, что с ним все в порядке.

– Петар рассказывал, что спас вам жизнь.

– Не без того – я перед ним в долгу. И, скорей всего, не раз и не два. Это в его подразделении оружие пускали в ход, а мы свое носили как сумочки.

Мое лицо, видимо, выдало тревогу, потому что Шэрон тут же осеклась:

– Извини. Просто иногда такое ощущение, что если не посмеяться над этим, во мне пустит корни какое-то гнусное чувство. Уверена, ты понимаешь.

Я ответила, что понимаю.

– Знаешь, а ведь самое мое большое достижение – это ты.

Я вспомнила ее речь, фотографии раскопанных могил. Подумала обо всех остальных, кого, как и моих родителей, не нашли.

– Не думаю, что это можно назвать достижением.

Шэрон робко улыбнулась.

– Может, и нет. По правде говоря, сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу прийти в себя после всего увиденного.

Она помолчала.

– Но не стоило тебя этим обременять.

Я ответила, ничего страшного.

– Петар бы так тобой гордился.

Я промямлила «спасибо» и сосредоточилась на салате, пока официант не смилостивился принести нам счет. Я потянулась за кошельком. Двадцатилетняя студенческая жизнь была какой-то промежуточной стадией, и общение с «настоящими взрослыми» зачастую шло как-то неловко, когда они отмахивались от моих предложений разделить счет, мол, что за глупости, а я от этого себя ощущала еще большим ребенком.

– Даже не думай.

– Вы уверены? – спросила я, правда, на этот раз с благодарностью; мои доходы с подработок после учебы наверняка бы понесли серьезный урон от здешнего бесценного меню.

Шэрон чересчур энергично кивнула и залпом выпила остаток вина.

На улице вспышка весны сменилась мелкой промозглой моросью. Стоя возле меня на краю тротуара, Шэрон покрепче затянула пояс пальто.

– Никогда не думала вернуться? – спросила она.

– До вашего звонка я в принципе старалась об этом не думать.

Я тоже хотела было застегнуть пальто, но молнию заело.

– Так что думаешь?

– Думаю, это не лучшая идея. Для меня.

Она выставила руку, чтобы поймать такси.

– Кажется, вот-вот польет. Тебя куда-нибудь подвезти?

Я помотала головой. Нам все равно было в разные стороны. У обочины через дорогу остановилось такси.

– Тогда я поехала, – сказала она.

Мы церемонно обнялись, и она перебежала дорогу, все так же грациозно балансируя на каблуках на скользком асфальте. Я проводила ее взглядом до такси, но Шэрон что-то печатала в смартфоне и на меня уже не смотрела.

По пути к метро на душе у меня помрачнело, я как будто разозлилась, но не могла уловить, на что именно. А может, расстроилась, что до сих пор мало чего понимаю. Вместо ясности и проницательности взросление привносило лишь большую путаницу. На первом же углу я выкинула карточки в мусорку.

3

В городе было многолюдно, промозгло и мрачно, стояла атмосфера серости и безысходности, иногда наступавшая в марте. Обед затянулся, и я уже опаздывала на встречу с профессором Ариэлем. Я прикинула, хватит ли мне времени сбегать в общежитие за книгой, которую он мне одолжил, но отказалась от этой идеи и пошла прямиком в кабинет.

Только за чтением я позволяла себе думать о покинутых мной материке и стране. И хотя профессору я ничего о себе не рассказывала, он будто знал, что в этом мире мне неуютно, и поэтому одалживал мне книги – Кундеру, Конрада, Леви и целый сонм других невольных переселенцев. Закончив книгу, я опять шла в кабинет, и тут он уже распинался об авторах, вдаваясь в такие подробности, что я была уверена: они ему все близкие друзья. Я только что дочитала «Эмигрантов» и, хотя всю неделю нервничала в большей степени на тему ООН, эта книга далась мне не легче. Я наблюдала за скитаниями главного героя – отчаявшегося, но в то же время капризного, – и меня не покидало тревожное чувство, что профессор знает меня лучше, чем хотелось бы.

Я взбежала по лестнице и постучалась в полуоткрытую дверь его кабинета. Небольшая комнатка с теплым освещением была буквально доверху заставлена полками. Пол наводняли стопки не пристроенных книг. В центре за столом сидел профессор Ариэль – на фоне собственной коллекции он выглядел совсем щуплым и хрупким.

– Входи. Садись, – сказал он дребезжащим старческим голосом. – Ну как тебе Зебальд?

Я переложила бумаги со стула на письменный стол. За спиной у профессора с громадной фотографии, будто наш дозорный ангел-курильщик, смотрела Вислава Шимборская, чьи стихи он тоже вынудил меня прочесть.

– Задел за живое, – ответила я.

– Удивительная проза, верно?

– Да.

И это была чистая правда, но дело не в этом.

– Но тут не только проза. А еще персонажи. Лицом к лицу столкнуться с людьми, которые так и не оправились от горя, это…

– Обескураживает?

Я кивнула.

– И тем не менее Зебальд неоднократно отмечает, что память несовершенна. Что несколько не вяжется с нашим понятием «выжженной» в памяти травмы. Той самой неотвязной ясности сознания. Что ты об этом думаешь?

Это напугало меня больше всего. А вдруг я переврала в памяти последние минуты жизни родителей? Мне всегда казалось, что я сберегла их у себя внутри в целости и сохранности. Но что, если по какой-то прихоти подсознания то немногое, что мне от них осталось, на самом деле исказилось? Это уж слишком.

– Но, может, так не у всех. Может, кто-то все-таки помнит.

– Разумеется. Но это тоже по-своему тяжко, не думаешь? Вспомни персонажа по имени Амброс Адельуорт.

– Дядю героя?

– Которого терзали столь яркие картины прошлого…

– Что он прибегнул к электрошоковой терапии. Чтобы выжечь все эти мысли.

– Именно.

– Так что мне – то есть что нам тогда остается?

– А черт его знает… – Он слабо улыбнулся и отвернулся к окну.

Он завел речь о том, что недавно Зебальд скончался, о той сомнительной автомобильной аварии, но я в смятении не смогла поддержать разговор.

– Ана, ты в порядке? Выглядишь немного болезненно.

Он произнес мое имя на хорватский манер, а не с протяжной «а», похожей на «э», свойственной американцам.

– Все хорошо. Извините, – ответила я. – Просто нездоровится немного.

– Есть у Зебальда такое влияние. Я называю это «заклятьем безысходности».

Я хотела было отмахнуться, чтобы он не думал, будто я не справляюсь с заданием, но профессор, обернувшись, пристально взглянул на меня, и я затихла.

– Откуда ты, еще раз, родом?

– Я… ну. Изначально?

Я никому не говорила. И говорить не хотела. Но как-то само получилось.

– Из Хорватии. Загреб.

Стоило сказать ему правду, как меня накрыло странное чувство, похожее на невесомость. Я вцепилась в подлокотник, будто меня всерьез могло унести ветром.

Профессор Ариэль, похоже, ничуть не удивился.

– Хм-м, – промычал он. – Я так и понял.

– Что?

– Были у меня догадки. Не то чтобы именно про Хорватию. Просто что ты не отсюда. Хотя с Балканами все логично.

– Как вы догадались?

– Вижу по твоей уставшей душе. Мне ли не знать – сам такой. А еще ты слишком много читаешь.

Он подмигнул, и я позволила себе робкую улыбку в ответ.

– Хорошие новости в том, что друзья тебя скоро нагонят. – Он снова развернулся в кресле к полке в углу. – Так, вот тебе задание на неделю. Осилишь еще одну книгу Зебальда? Есть тут у меня одна из последних. – Он медленно встал и костлявым пальцем подцепил книгу с полки. – Вот она.

«Аустерлиц».

– Простите, прошлую я так и не вернула. Пришла к вам прямо… с деловой встречи.

– Ничего страшного. А вообще оставь ее себе. Уверен, у меня найдется еще один экземпляр.

Он обошел стол кругом и положил книгу мне на колени.

– На этом все.

– Спасибо, – отозвалась я.

Но он уже на что-то отвлекся и углубился в свои мысли, водя пальцами по корешку какой-то книги, слово это была брайлевская азбука или рука давней возлюбленной, так что я ушла, прикрыв за собой тяжелую дверь.

Я вернулась в общежитие, но в коридорах, к моей радости, было тихо, и моя соседка тоже куда-то ушла. Надо бы позвонить Брайану, подумала я, но не решилась. Проболтавшись о себе профессору Ариэлю, пусть даже самую малость, я ощутила себя страшно уязвимой. При виде Брайана я и ему могла проболтаться, только вот к последствиям разоблачения своего обмана я была не готова. Вместо этого закинула в свой скейтерский рюкзак – пережиток бунтарского периода в старших классах – домашку, книгу Зебальда, грязное белье и ушла. На вокзале я за доллар прикупила пачку пересоленного попкорна и уехала на первом пригородном поезде в Пенсильванию.

К тому моменту, как я села в пассажирский самолет во Франкфурте, я не спала уже вторые сутки и боялась буквально всего. Тряслась от страха, что на взлете заложило уши, что я могу подхватить какую-то заразу от мужчины, которого через проход рвало в бумажный пакет, да и всего, что бы меня ни ждало по ту сторону океана.

Когда мы приземлились, бортпроводники по очереди пытались разобрать надпись на бейдже у меня на шее, как будто я утерянный багаж. Одна из них схватила меня за руку и потащила в зону таможенного досмотра, где я прошла целую вереницу огороженных лентами очередей и подписала бланк, текст на котором даже прочесть не могла. Когда прозвучало объявление по громкой связи, она посмотрела на настенные часы и начала нетерпеливо постукивать ногой. Мой паспорт взялся листать мужчина с кучей шевронов, периодически он поглядывал на мою визу, наспех скрепленную погнутой скобкой. Я видела, как у него за спиной на ленте крутятся чемоданы. Таможенник спросил меня, насколько я поняла, не жила ли я недавно на ферме. Я посмотрела на его шевроны и помотала головой.

Он поставил в паспорт штамп и отпустил меня, после чего бортпроводница тоже со мной распрощалась. Я забрала свой чемодан с багажной ленты и пошла за всеми остальными к стеклянным дверям. На закрытых створках не было ни круглых, ни обычных ручек, но никого это как будто не волновало. Я уже думала окрикнуть людей, предупредить об опасности, но не знала, как это сказать по-английски. Когда первые пассажиры направились к выходу, я зажмурилась, ожидая, что стекло вот-вот брызнет осколками. Но в последний момент двери открылись сами, как по волшебству.

По ту сторону прохода группками толпились родные и близкие. Маленький мальчик вцепился в ногу матери; двое друзей, обнявшись, кричали что-то друг другу. За ними полукругом стояли люди в костюмах и держали в руках таблички с именами. Я шла за толпой, склонив голову набок в попытке уравновесить сверлящее чувство внутри, пока не врезалась в какого-то мужчину с карапузом на руках, похожим на мою сестру.

Мужчина посмотрел на меня сверху вниз, и секунду мы сами не понимали, кто из нас двоих перепугался сильней. Женщина рядом – с табличкой, на которой от руки было написано мое имя, только с перепутанными диакритиками, – листала пачку бумажек. У нее была коренастая фигура и загорелая кожа, а на лице ее застыла улыбка.

– Рахела?

Я заметила здоровую, кудрявую девчушку, примостившуюся под рукой мужчины. Она так выросла, что ее было почти не узнать, не считая глаз, – этим мы с ней всегда были похожи.

– Я-то думала, тебя бортпроводники приведут… ну, что ж… – Тут женщина нашла нужную бумажку. – Dobrodošli и Ameriku, Ana, – запинаясь, прочитала она с листа.

– Hvala.

Я снова попыталась выудить из школьных уроков английского слова, которые состыковались бы во что-то внятное. Женщина склонилась надо мной и крепко обняла.

– Очень рады с тобой познакомиться, – сказала она.

Представились они как Джек и Лора и сказали, что я могу звать их по имени. Но Рахела их звала мамочкой и папочкой присущим карапузам писклявым голосом, а я первые пару месяцев вообще никак к ним не обращалась.

В Трентоне я пересела на другой поезд и уснула на продавленном кожаном сиденье. Во сне я видела трупы. Из кошмаров, мучивших меня много лет тому назад, когда я только переехала в Америку. В этих снах я прыгала в море со скалистых утесов около рыбацкой деревушки, у Марины с Петаром в гостях, но на лету случалась подмена, и падала я уже не в Адриатику, а на кучу раздувшихся трупов. Не успела я приземлиться, как вдруг по мне от шеи до коленных чашечек прошелся мощный разряд, и я резко проснулась. Поезд подъехал к платформе, кондуктор крикнул: «Конечная!» – и я сгребла свои вещи.

На перроне, глядя, как поезд готовят к развороту для отправки в обратную сторону, я уже жалела, что не могу вернуться вместе с ним. Я плелась по самой оживленной улице города, и с обеих сторон тянулись торговые павильоны со сквозным проходом внутри: двухэтажный зоомаг, гипермаркет, где я подрабатывала летом, все самые ходовые сети фастфуда и «Пылесосомания».

Иногда я чувствовала себя виноватой в том, что ради нас с Рахелой Джек и Лора переехали сюда. Гадала, скучают ли они по своей прежней жизни, до нашего появления. Они ведь тоже много лет прожили в большом городе, в небольшой квартире для молодоженов с ребенком, которого они так и не смогли завести. А потом появилась Рахела. Скоро щечки у нее зарумянились, она стала быстро подрастать, а игрушки с одеждой доверху заполонили отведенный ей комод и оккупировали мебельные подлокотники. Конечно, они понимали, что Рахелу предстояло вернуть. Но рядом с ней им захотелось того, что раньше они отметали как мечты людей постарше. Они задешево купили участок земли на холме рядом с будущим жилым районом и начали строиться.

Когда они закладывали дом, я для моих американских родителей была всего лишь старшей сестрой, о наличии которой упоминалось в анкете «Медимиссии». А потом, когда дом достроили, я уже очутилась у них.

– Какую выберешь спальню? – спросила меня Лора в день моего приезда.

Собственная спальня для меня была понятием чуждым, и я ничего не ответила – решила, что не так ее поняла. В итоге я выбрала комнату с окном побольше, потому что оно мне напомнило наш балкон в Загребе. С холма открывался вид на тысячи квадратных метров пахотной земли и дальше на лес. Когда родные и друзья приезжали навестить моих американских родителей в их новом доме, все отмечали прекрасный пейзаж. Но в первые месяцы я каждый день высматривала хоть какое-то здание на горизонте, мне ужасно хотелось, чтобы сквозь темную зелень проступила какая-нибудь грязь или металл. К лесу я так и не привыкла, сколько бы месяцев и лет ни прошло, даже в дневное время, когда солнце пробивалось сквозь листву. Я под разными предлогами увиливала от участия в догонялках, если приходилось подбираться слишком близко к лесу. По ночам деревья будто обступали дом плотнее, плясали тенями на стене у меня в комнате. Это каштановые дубы, объяснил Джек в ответ на мой вопрос после очередной бессонной ночи, проведенной за отслеживанием их силуэтов. Как в лесу Стрибора, пыталась я себя уверить, а сама только и думала, что о белых дубах и гнилых желудях там, где погибли родители.

Америка оказалась не такой, как в кино. Хотя с «Макдональдсом» я не ошиблась – он тут был повсюду. Но ни лихачества с отвагой, ни навязанного излюбленными в Югославии вестернами духа приключений в жизни Гарденвилла я не обнаружила. В Загребе я с нетерпением ждала поездок на машине. В Гарденвилле без машины было никуда, даже за покупками иначе не сходишь. Булочных вообще нигде не было. В супермаркете все продавалось уже нарезанное и упакованное. В огромных магазинах, каких я никогда не видела в Европе, где было все, что только можно, я ходила за Лорой, недоумевая, что ни одной буханки свежего хлеба найти не могу.

Культура в городе была отчетливо консервативная, даже по сравнению с двойственностью коммунистических и католических традиций на родине. В Хорватии на обложках многих газет красовались женщины топлес, да и на пляжах их было немало, но в Америке любая нагота считалась постыдной. В Загребе я рассекала по улицам без ограничений по времени и покупала взрослым алкоголь и сигареты. А в Гарденвилле взрослые жили с неотступным страхом перед похитителями, и я держалась ближе к дому.

Разговоры, особенно касательно меня, тщательно продумывались. После той первой волны любопытства никто уже не говорил со мной о прошлом, даже в семейном кругу. Лора изобрела эвфемизмы для моих «тягот», а войну с резней свела к «волнениям» и «печальным событиям».

Тем летом я целыми днями не отлипала от Рахелы, что давалось все труднее, ведь она уже научилась ходить. Я сидела на крохотном стульчике, делая вид, что кушаю игрушечную еду, которую она готовила на игрушечной кухоньке, или таскалась туда-сюда по дорожке за ее флинстоуновской машинкой на пешем ходу, не спуская с нее глаз. Иногда я что-нибудь шептала ей на хорватском, просто посмотреть: вдруг она еще помнит? Она, как попугайчик, повторяла слово-другое, но произвольный ее лепет был больше похож на английский.

Когда наступал тихий час, я залезала под крыльцо и пряталась в подпол, где разглядывала ее книжки с картинками и подтягивала английский, сопоставляя слова с рисунками. Иногда я также прочесывала заголовки в газетах на предмет упоминания «Хорватии» или «Сербии» и вклеивала вырезки в припрятанную под кроватью тетрадь. Если Лоре удавалось выудить меня наружу, она немного повышала голос – будто я не понимала, потому что плохо слышала. Английский я учила с первого класса и понимала практически все, что она говорит, но у меня не получалось быстро и в нужном порядке собрать все необходимые для ответа слова. Она купила мне учебники для самостоятельной подготовки, и я продиралась сквозь задачки по математике и наугад заполняла пропуски в упражнениях на чтение, страницу за страницей, пока Лора не заявляла, что на сей раз хватит. После этого я снова забиралась под крыльцо и там уже боролась со сном. По ночам я не спала и вечно ходила измотанная, но стоило заснуть, как приходили сны, поэтому я старалась не спать.

Как-то мы устроили на заднем дворе барбекю. К вечеру, когда стемнело, вдали послышался грохот.

– Дождь собирается? – спросила я.

– Не думаю, малыш, – ответил Джек.

И не ошибся. Небо было ясное, ни облачка.

И тут раздались взрывы. На горизонте полыхнула россыпь красных и рыжих огней, а следом прокатился оглушительный треск. Я завопила и рванула к дому, вихрем промчавшись мимо Джека.

– Ана, погоди! Постой! – крикнул он. – Сегодня же Четвертое июля!

Я не поняла, какое отношение дата имеет к налету, и даже не подумала остановиться, чтобы это выяснить. Я нырнула под крыльцо и, зажав голову между колен, прикрыла шею руками, как нас еще в школе учили, если вдруг не будет времени добраться до убежища.

– Ана. Все хорошо.

Джек лег в траву на живот и просунул голову в подпол.

– Сегодня же Четвертое июля. Праздник – в честь окончания нашей войны. А это просто фейерверки. Людям на радость.

– У вас война?

– Нет. То есть была, но очень давно. Сотни лет назад.

На плече футболки у него осталось пятно от травы, а очки перекосило.

– Фейерверки?

– Ну такие, знаешь – «БАБАХ», – он показал на пальцах какую-то вспышку, – и все в ярких красках?

– У нас они тоже были. Накануне Нового года. До войны.

– Ну да, конечно. На праздники.

Я вытащила руку и поправила очки у него на носу.

– Спасибо, – отозвался Джек.

Спустя какое-то время он похлопал меня по колену.

– Так что все хорошо. Правда же?

Я кивнула.

– Хочешь пойти посмотреть?

Я помотала головой.

– Ты иди. Пожалуйста.

– Я тут рядом, если вдруг передумаешь.

Подтянув колени к груди, я смотрела, как Джек идет обратно. Он взъерошил волосы у себя на голове и шепнул что-то Лоре, которая стала искоса поглядывать на крыльцо, а я весь вечер так и просидела в подполе.

Дома я сняла измазанные грязью кроссовки, на кухне никого не было. На холодильнике в магнитных рамочках висели наши с Рахелой фотографии: она – в младенчестве, на четвереньках, делает первые шаги, на выпускном в детском садике, я – в шестом, седьмом, восьмом классах, когда еще сменялись молочные зубы.

– Ау? – позвала я, но никто не ответил.

Я подтащила стул из-за стола к самому высокому кухонному шкафчику. Там в коробке хранились все важные семейные документы – сертификат о браке, свидетельство на собственность, пенсионные, страховка, – которые муторней всего заменять. Я достала со дна коробки конверт из оберточной бумаги с выведенной фломастером крупной кособокой подписью «Ана».

Внутри был мой просроченный югославский паспорт, лежавший без толку американский, документы, подтверждающие, что родилась я в Нью-Джерси, и пара фотографий с заломом посередине – еще с тех пор, как десять лет назад я их сложила и сунула в карман.

На первой были мы с родителями в Загребе на Рождество перед войной – я сидела на столе, а на коленях у меня спала новорожденная Рахела. Мать с отцом, воевавшие с автоматическим таймером камеры, не успели вписаться в кадр и так и застыли в движении – мать откидывала волосы назад, а отец тянулся рукой приобнять ее за талию. Я носила фото в ателье и спрашивала, можно ли его как-то подправить. Нет, ответил мужчина за стойкой, четкой картинки не получится.

На второй фотографии была я, девчушка двух-трех лет в мешковатом свитере, на пляже в Тиске: присела на корточки потрогать зеленовато-синюю воду. Я смотрела прямо в объектив и во весь рот улыбалась. Камеру, конечно же, держал отец, и я все гадала, что же он такого сказал, что меня так развеселило.

Взглянув еще раз на фото родителей, я попыталась отчетливо представить их. Может, Зебальд был прав и от потрясения и давности воспоминания и правда померкли. Иногда черты родителей обрывками всплывали перед моим мысленным взором – высокие скулы матери или светлые кустистые брови отца, – но мне не удавалось ни рассмотреть их, ни продлить это минутное озарение. Их запах я уже давно забыла. И не смогла бы вызвать в памяти аромат отцовского мыла или маминых духов. Я стала забывать их. Медленно, но верно.

Тут я услышала, как хлопнула дверь. Лора бы этого не оценила, и я поняла: это сестра пришла домой. Она вошла с рюкзаком через плечо, не заметив меня, зато сразу же нырнула головой в самый глубокий отсек морозилки и начала перебирать упаковки фруктового льда. Прихватив конверт и фотографии, я затолкала коробку обратно на полку, закрыла шкафчик и спрыгнула на пол.

– Привет, Рахела.

Она не откликнулась.

– Рейчел!

Сестра подняла голову от морозилки.

– Привет. Как дела в школе?

Рахела уже перешла в пятый класс – прямо как я, когда она только заболела.

– Я только виноградное люблю, – сказала она, снимая цветастую обертку. – Или шоколадное эскимо. Мисс Томпкинс совсем оборзела сегодня. Всучила нам контрольную по умножению на перемене за то, что Дэнни Уолкер постоянно пукал подмышкой во время утренних объявлений. Стой, а ты тут откуда? Мама не говорила, что ты приедешь.

– Она и не знает, – ответила я. – В смысле, это сюрприз.

– У меня завтра футбол, придешь на игру? А это кто? – Она показала мороженым на фото у меня в руке.

С обертки капал стаявший сироп.

– Никто, – сказала я. – У тебя мороженое на футболку накапало.

– Черт.

Она намочила краешек кухонного полотенца и стала промакивать пятнышко на груди, а я пошла на второй этаж.

– Маме не рассказывай, что я чертыхнулась! – крикнула Рахела из кухни.

Я ходила в ту же начальную школу, что и Рахела, но с зачислением моим пришлось попотеть. Лето уже было на исходе, и тут я случайно подслушала, как Лора с Джеком оживленно спорят насчет предстоящего учебного года. Отдать меня в школу, как я поняла, оказалось непросто, ведь в страну я въехала по фальшивой гостевой визе – та еще задачка записать в школу того, кого формально не существует. Лора постоянно висела на линии Службы иммиграции и натурализации, штудируя взятый из библиотеки регламент, но дело не двигалось. Как-то вечером Джек в расстроенных чувствах решительно сгреб с кухонного стола ее изыскания и закинул все в мусорку. Говорить он ничего не стал, хоть Лора на него и наорала; вместо этого он ушел с телефоном в подвал и проторчал там допоздна – меня уже давно отправили спать.

У Джека было много дядюшек. Кто-то работал на стройке, другие владели гоночными трассами. Были дядюшки из мусорщиков, был один начальник пожарной бригады и даже мэр в каком-то захолустном городишке. Были дядюшки и в тюрьме.

Приходили вечером. В странной одежде. Дядюшка Сэл носил все черное – и массивный кулон с лицом Иисуса на золотой цепочке, тонувший в гуще волос на груди. Джуниор как-то пришел в красном костюме под туфли с язычками пламени по бокам, а потом еще в розовом под сапоги из белой змеиной кожи. Курили они прямо в доме. Лора всякий раз скрежетала зубами, когда кто-нибудь щелкал крышкой зажигалки. Нам с Рахелой они привозили подарки: золотые наручные часики и карманные ножички, которые Лора рассовывала по верхним полкам – «на хранение, пока мы не подрастем».

Собирались дядюшки вокруг стола, стоя полукругом в форме подковы, и отшучивались, мол, никто не хочет встать спиной к двери. Они болтали на вязкой смеси английского с характерным для Нью-Джерси итальянским и шумно хохотали. Что ни вечер, разговор заканчивался одинаково. Один из дядюшек говорил Джеку: «Я все улажу» – и хлопал его по спине. Уходили они через парадную дверь, которой, кроме них, никто не пользовался, залезали в свои кадиллаки и, не включая фар, съезжали с холма, а на подъездной дорожке после них серебрились масляные пятнышки.

Когда они уезжали, Лора распахивала окно, чтобы выветрить дым, а Джек садился на краешек дивана, снимал очки и растирал руками раскрасневшееся лицо. После чего тянулся за гитарой и играл, пока оно не возвращало прежний вид. Обычно Лоре удавалось уложить Рахелу еще во время сходки, но теперь и меня гнали в спальню. Взобравшись по лестнице до середины, я садилась и, выглядывая из-за перил, пыталась разгадать цель этих собраний, но улавливала только нескончаемые дебаты между Джеком и Лорой на тему того, стоило ли звать на помощь дядюшек.

Первый месяц школы я упорно молчала – на уроках просто пялилась на доску, а на переменах топталась по гудроновой площадке, пока пронзительный свисток не созывал всех назад. Где-то в октябре долготерпение учительницы иссякло, и она вызвала меня прочитать абзац из книги, которую мы тогда проходили. Я выдала прерывистый поток исковерканных слов, и мои одноклассники прыснули со смеху. Уже дома я выдрала из книги все страницы и попыталась смыть их в унитаз.

Лора с Джеком предложили мне вступить в команду по соккеру. Я не знала, что такое соккер, но была приятно удивлена, выяснив на первой тренировке, что это футбол. Только рано я обрадовалась – американцы и тут умудрились испортить игру кучей всевозможных правил: тренер поставил меня на защиту и сказал, что мне не следует пересекать среднюю линию или пытаться забивать голы. Аккуратно вычесанный газон и крепкие сетки изменили мою любимую игру до неузнаваемости.

– Кажется, мне не нравится соккер, – призналась я как-то Лоре.

– Ну и ничего, – сказала она и заговорщицки ко мне наклонилась: – Я тоже спорт терпеть не могу.

Я хотела было ответить, что вообще-то мне нравится спорт, но побоялась, как бы меня не вернули в команду, поэтому показала «палец вверх», и больше мы туда не ходили.

Свободные часы я проводила за письмами Луке. Рассказывала про странность английского и надругательство над футболом. На переменах я строчила на обратной стороне домашних заданий пометки, а потом сидела в кровати с отрывными блокнотными листами над устаревшим изданием «Всемирной энциклопедии». Я не помнила точного адреса Петара и Марины, так что письма к ним я тоже отправляла Луке. Ответа мне ни разу не пришло. Но я упрямо писала, слюнявила авиапочтовые марки и делала вид, что затяжное молчание Луки не предвещает ничего плохого.

Учительница стала докладывать родителям о каждом моем шаге – мол, на переменах я только и делаю, что в тетради строчу, отказываюсь общаться с другими детьми и не тяну руку в классе. Она даже направила меня к школьному психологу. Джек с Лорой беспокоились, да и я настрадалась, а от бессонных ночей только круги под глазами темнели. Лора предложила мне сходить к врачу, который, по ее словам, мог «заглянуть мне в голову» и облегчить мне жизнь, но я плохо улавливала смысл речевых оборотов в английском и, представив, как доктор вскрывает мне череп, до ужаса перепугалась.

Я понимала, что скорбеть мне осталось недолго. Окружающие понемногу теряли терпение. Но не по своей вине. Практически немыслимо, даже для меня, уместить в голове Гарденвилл и Хорватию. Поэтому полмесяца спустя, когда нам задали сделать доклад о родном городе, я смастерила плакат о Нью-Джерси, переселив самые мирные мои воспоминания из детства в квартиру, где я по первости жила с Джеком и Лорой, пока наш будущий дом еще достраивался. Учительница все прекрасно поняла, но поставила за эту ложь хорошую оценку.

Чем больше я врала, тем лучше осваивалась. Иногда я даже верила собственной лжи. Со стороны казалось, что я с головой ушла в книжки либо просто робела. Такой уж я была – или стала со временем. Джек с Лорой появлялись на людях всегда со мной и Рахелой, так что никому бы в голову не пришло, что мы не кровная родня. Я выкинула тетрадку с газетными вырезками. И перестала слать письма Луке.

Первые два года после моего отъезда в университет родители не трогали мою комнату. Но теперь, мало-помалу, внутрь начинали проникать непрошеные вещи – фотоальбомы, сломанная швейная машинка Лоры, а в углу за дверью – целые кипы вещей, собранных, чтобы отдать их на благотворительность. Несправедливо было требовать от родителей не занимать свободное место, это я понимала, но все равно будто лишилась пространства, которое когда-то было только мое. Я осмотрелась: в остальном тут все осталось по-прежнему – одноместная кровать стояла впритык к окну, полки сплошь заставлены моими первыми книгами и целым рядом круглых стеклянных аквариумов с коллекцией ракушек, собранных по летним пляжам Джерси. На стене висела серия фотографий с Рахелой, Лорой, Джеком и мной из поездки в «Диснейленд» на пятый день рождения Рахелы и постеры кошмарных групп в жанре панк-нойз, на чьи концерты я ходила по пятницам в зал «Электрик фэктори» еще в старшей школе.

Из-за рабочего стола выглядывал трафаретный цветочный узор, и я улыбнулась при мысли, что Лора с матерью наверняка бы сошлись на почве обоюдного неприятия моей мальчиковой натуры; только Лора вывела на стенке цветы, как я, недолго думая, загородила это место столом. А когда я выбрала себе на постель темно-синее стеганое покрывало, она нашила вдоль швов розовые бутоны, но стоило ей выйти из комнаты, как я его перестилала розочками вниз. Сейчас оно опять лежало цветочками вверх.

– Ана дома, Ана дома! – услышала я раздавшиеся снизу крики Рахелы вперебивку со стуком Лориных ковбойских сапог.

Я сунула конверт из прошлой жизни под матрас и спустилась на первый этаж.

– Доченька, привет!

– Привет, мам.

Первый раз я назвала Лору мамой по чистой случайности. Мы с Рахелой играли на подъездной дорожке у дома, как вдруг сестра упала и ободрала коленку. Ранка была вся в гравии и сильно кровила, так что я подхватила Рахелу и понеслась домой с криками: «Мама! Мам!» Лора оказалась на втором этаже – складывала чистое белье, зажав плечом беспроводной телефон. Когда я вошла в комнату со словами «Мам, Ра… Рейчел поранилась», она подняла голову и выронила трубку.

– Сью, я позже перезвоню, – прокричала Лора в трубку на полу.

Я отдала ей на руки Рахелу, и мы пошли в ванную, где перебинтовали ей ногу, и Лора ничего не стала говорить, только весь оставшийся день смотрела на меня и улыбалась, словно гадала, поняла я, что сказала, или нет. Я все прекрасно понимала, да и взять свои слова назад уже не вышло бы, как ни крути. Но потом, на протяжении долгих лет, каждый раз, когда я говорила «мама» или «папа», в голове всплывал беззвучный префикс «американский». Они мне приходились родителями американскими, и это разграничение как будто не давало мне забыть прежнюю пару родителей, брошенных мною в лесу.

– Не знала, что ты собиралась заехать домой. А я как раз из города. Могла бы и тебя встретить с поезда.

– Мне хотелось прогуляться.

– Ох, мамочки, чуть не забыла. Как выступила-то?

– Выступила? Где? – спросила Рахела.

– Ана выступала в ООН с очень важным докладом, – ответила Лора.

– Расскажи, расскажи! Ты же сфоткалась?

– Как с докладом выступаю, что ли? Нет. Подумаешь, большое дело.

– Вот были б руки подлинней, – сказала Рахела.

– Чего?

– Тогда могла бы сама себя снять на камеру.

– Она бы все равно не стала, нет чтобы хоть раз порадовать мать, – с напускным раздражением фыркнула Лора.

– Могу дать на память мой бейджик.

Я выудила из кармана скомканный гостевой пропуск.

– Мне выбирать не приходится, – вздохнула Лора и повесила его на холодильник.

В обед мы все встретились с Джеком и пошли за пиццей и в боулинг.

– Как тебя домой-то занесло, дочурка?

– Просто заглянуть к вам хотела.

– Ты же не забыл, Ана сегодня выступала с тем самым докладом, – сказала Лора.

– Помню я, – ответил Джек.

Он сгреб меня в охапку, и мне стало приятно, что в его объятиях я навсегда так и останусь маленькой.

– Как вообще прошло?

– Странновато, – ответила я.

– Санкций на тебя не наложили? Сейчас на всех подряд накладывают санкции.

– Я на тебя такие санкции наложу, только попробуй откажись играть, – пригрозила Рахела, втиснувшись на скамью между нами.

– На удивление правильно вставила слово, – отметила я.

На электронном табло Джек записал нас как персонажей из фильма «Таксист», и мы ужасно играли, вовсю хохотали, и на пару часов я отодвинула все остальное на задний план.

Но перед сном – совсем другое дело. Первые месяцы в Америке я пыталась в принципе не спать, лишь бы отбиться от кошмаров. Я сидела на страже и переживала, как бы кто не вломился и не зарезал Джека с Лорой. А когда решалась все-таки поддаться дремоте, у меня никак не выходило удобно устроиться. Пружинная сетка с матрасом разительно отличались от подушек на диване в Загребе, спина все время ныла, и я ворочалась под простынями.

Чаще всего я сдавалась и на цыпочках спускалась по лестнице, минуя кухню, в гостиную, где Джек обычно бренчал на гитаре. Когда я появлялась в проеме, он вздыхал и кивал головой, мол, заходи, садись. Рядом на спинке кресла висел полосатый плед, и я его стаскивала и волочила за собой на диван. А Джек все играл и легонько покачивался, будто сам себя утешал.

Весной по вечерам он прислонял гитару к дивану и включал по телевизору бейсбол. Болел он за «Метc» – рудиментарное увлечение с детских времен, проведенных за игрой в итальянском районе Ньюарка. Мы смотрели, выключив звук, и Джек перечислял мне имена игроков с их показателями отбивания и объяснял про фолы, страйки и дабл-плеи.

Если я что-то недопонимала, он повторял и прекращал объяснения, если видел, что я уже не перевариваю; он был рад и просто молча посидеть перед мигающим экраном телевизора. Бейсбольный сленг проник в мой словарный запас, и хотя я понимала, что Джеку для счастья болтовня не нужна, благодаря беседам о специфике игры я стала лучше понимать английский. Бейсбол меня успокаивал; каждая ситуация и каждая ошибка имели соответствующие последствия, любой поворот событий определялся сводом правил, которые я могла затвердить наизусть. Я думала, отцу бы наверняка понравилась эта игра с ее неспешным темпом бросков и отбиваний, ритмичных, как тихий напев, а развитие событий в иннингах – словно сказка на ночь.

А когда «Метc» неизбежно проигрывали, Джек выключал телевизор и опять, раскачиваясь, принимался бренчать. Я ложилась, прижимаясь ухом к кожаной обивке дивана, и выравнивала дыхание в такт отцовской музыке.

Хотя сейчас еще был не сезон, да и слишком поздно для бейсбола и Джек наверняка уже спал, я до последнего пыталась переждать эти тревожные часы без сна, пока меня не затянуло в ночные кошмары.

– Ну как ты, хорошо спала? – спросила Лора наутро.

– Кошмар приснился.

– Так и подумала, что это ты кричала.

– Говорила во сне.

В детстве я по нескольку раз на неделе будила ее таким образом.

– А в университете тоже такое бывает?

– Слава богу, нет.

– Точно не хочешь ни о чем поговорить? Ты ведь так и не рассказывала, как там все прошло в ООН.

– Давай не будем, – отрезала я, хотя мне самой противно стало от презрительного тона в собственном голосе. – Пойду погуляю.

Я ушла к себе в комнату, натянула джинсы со свитером и уже собиралась на выход, как вдруг в прихожей краем глаза увидела в зеркале, какой у меня растрепанный вид, и вернулась причесаться. Волосы отросли уже ниже лопаток и с возрастом потемнели – в темно-русый цвет с каштановым отливом, как у отца. Веснушки на переносице поблекли с зимы, но их еще прибавится с первым же проблеском солнца. Будучи подростком, я стеснялась своих карих, до черноты темных глаз, несообразных, казалось бы, ни с моей бледностью, ни с образом голубоглазой блондинки из американской рекламы и журнальных обложек. Но теперь я поняла, что они мне явно достались от матери – возможно, единственное наше внешнее сходство. Я стянула волосы в хвост и спустилась вниз.

Все утро и первую половину дня я просидела в кофейне – построенной под старину два года назад – над докладом про «Безбрежное Саргассово море» и все раздумывала, как же так получается, что нахожусь я тут, а чувство такое, словно мое место совсем не здесь. На автоответчик пришло сообщение: Брайан спрашивал, не хочу ли я вместе поужинать. Я перезвонила, но, к моему облегчению, трубку он не взял. Я набила текстовое сообщение, мол, уехала повидаться с семьей, но готова пересечься в воскресенье, извинилась, что не позвонила заранее. На пару минут я оставила мобильник на тетради, вдруг Брайан ответит, но сообщения от него не пришло.

За стойку из подсобки вышел парень, на которого я как-то запала в старшей школе, и принялся вычищать кофейную гущу из кофемашины. Я тронула его за плечо, и мы неуклюже обнялись через стойку.

– Тоже на весенних каникулах? – спросил Зак.

– Ага, – соврала я.

– Но подработку не брала?

Он кивнул на супермаркет по ту сторону парковки, где я обычно подрабатывала летом.

Я ответила, что в этот раз мне нужно подналечь на учебу, но я рада с ним повидаться, и нехотя вернулась к стопке домашних заданий.

– Вообще-то я как раз хотел сходить пообедать, – сказал Зак и вышел из-за барной стойки. – Хочешь, вместе сходим? Как в старые добрые?

В наших с Заком школьных компашках были общие друзья, и мы периодически друг с другом заигрывали через сарказм и бейсбольный жаргон. Он болел за «Филлис», я же решила ратовать за «Метc», и каждый раз, встречаясь на какой-нибудь вечеринке, мы препирались на тему того, чья команда хуже играет. Сами мы сдружились на последнем году старшей школы и повадились сидеть у Зака в машине на заднем сиденье, слушая по радио спортивные передачи и целуясь.

Летом, перед отъездом в колледж, Зак частенько бегал ко мне через парковку, и мы в подсобке играли в вифлбол. Теперь мы прошмыгнули через раздвижные двери и пошли за битой в спортивный отдел.

– Ты все еще встречаешься с тем парнем из универа?

– Ага.

– Очень жаль.

Мы нашли местечко в отделе мебели для сада, и Зак устроил показ упражнений на растяжку для питчера.

– Я рад, что ты еще с нами. Как ни приеду, этот городок становится все мельче и страннее.

– Он всегда был странноватый, – заметила я.

– А родители потихоньку седеют.

– Вот это откровение. У родителей цвет волос поменялся.

– Тоже мне, умная.

Он кинул мяч сильнее, чем следовало, и тот приятно шмякнулся о биту у меня в руках. Проскочил весь отдел мебели для террас и влетел в ряды товаров для красоты и здоровья, вызвав бедственное обрушение с полки дезодорантов, попадавших, как домино. Из-за развалин показалась артритического вида женщина в красной безрукавке и кинула на нас презрительный взгляд.

– ОХРАНА-А-А-А-А-А-А! – прорычала она, хоть этот рык и не вязался с ее хрупким телосложением.

Со склада вышел толстяк со взмокшими подмышками; я его узнала, а вот он меня – нет, или просто плевать хотел. Он воззрился на дезодоранты, потом перевел взгляд на нас и поправил на ремне чехол с фонариком.

После обыска на предмет мелкого воровства нас выдворили из магазина, и я проводила Зака до его кафе.

– Я тебя понимаю – в смысле, про странное чувство, когда возвращаешься.

– Я знаю, – отозвался он и расцеловал меня в обе щеки.

– Как по-европейски.

На самом деле я даже опешила. Я пыталась вспомнить, не сболтнула ли по пьяни что-нибудь о своем прошлом, но ничего такого точно не было. Уже за стойкой Зак намешал мне какой-то карамельный напиток, и я еще час просидела, листая заметки и сверля взглядом чистый блокнотный лист, но в итоге, выдавив одно-единственное предложение, вернулась домой.

Той ночью Рахела в пижаме пришла ко мне в комнату.

– Че делаешь?

– Домашку. А ты?

– Я ходила пописать. Опять не спишь?

– В универе вообще никто не спит, – ответила я и даже не соврала. – Иди спать.

Но вместо этого Рахела откинула покрывало и залезла ко мне в кровать.

– Я слышала, как ты вчера ночью кричала.

– Просто кошмар приснился. Прости, если вдруг разбудила.

– Расскажи мне про ту ночь, когда я родилась.

– С чего это ты вспомнила?

– Просто интересно. Только ты об этом знаешь.

Рахела в теории знала, что нас удочерили, знала достаточно, чтобы понимать, откуда у меня в детстве был акцент и почему у нас такие угольно-черные глаза, хотя у Джека с Лорой темно-зеленые и кристально-голубые. Она все это видела и понимала, но в глубине души не ощущала. Для нее существовали только наши нынешние, американские родители, а при мысли о гибели прошлых, формальных родителей ей было объективно грустно, но не более того.

Я вспомнила отцовские байки и то, как интересно он описывал историю моего рождения. Родители тогда были в Тиске, и им пришлось два города проехать вниз по скалам, чтобы добраться до больницы:

«Ты чуть не родилась прямо там, на скалистом обрыве, – до того поплавать рвалась!»

– Жили-были, – начала я, – мы с мамой и папой в небольшой квартирке в самом центре огромного города.

– А что такое квартира?

– Это как апартаменты.

– В большом доме?

– Так, не отвлекайся.

Рахела умолкла.

– Мама ждала тебя со дня на день, но зима тогда выдалась очень холодная, и город замела пурга. Снег аж до сюда лежал, – я вскинула руку на метр в высоту, – до самого подбородка!

– Тебе до подбородка?

– Ага, мне было девять лет. Папа еще шутил, что если бы я шла по нечищеной улице, то от меня остался бы один помпон от шапки. Ты дождалась до поздней ночи. Наши крестные по снегу примчались к нам домой и откопали машину, чтобы мама с папой могли добраться до больницы. Мне пришлось остаться дома, и я ужасно разозлилась, что все пропущу, – сидела и рыдала, как маленькая. Но не прошло и пары минут, как папа прибежал обратно. На улице было так холодно, что у него с бровей свисали крохотные сосульки!

– А что случилось?

– Все раскричались друг на друга. Машина по дороге застряла!

– Пришлось вызвать скорую?

– Папа считал, что скорая к нам вовремя не доберется.

– И вы просто оставили маму в снегу?

– А что поделаешь – мобильников тогда еще не было. Так что папа с Петаром побежали за мамой и понесли ее вдвоем в центр города, там уже дороги были расчищены. А оттуда их подвез какой-то таксист, хотя и взял с них втридорога. Ты упрямилась, и мама тебя рожала двадцать семь часов, так что родители с таким же успехом могли и скорой дождаться. Зато потом маму еще полгода называли Клеопатрой и Царицей Савской – ее ведь на руках несли до самого центра, и она всегда подтрунивала над папой за то, как он тогда распереживался.

– А можно я посмотрю фотографию? – немного помолчав, спросила Рахела.

– Какую фотографию?

– Вчерашнюю. Твою фотографию. Ты еще сказала, что она не твоя.

Глупо было думать, что я ее обхитрила, и, навалившись на Рахелу, я нашарила рукой под матрасом конверт. Нащупав глянцевую поверхность среди документов, я вытащила фотокарточку и только тогда поняла, что случайно достала нашу общую рождественскую фотографию. Не успела я пихнуть ее обратно в конверт, как Рахела выхватила фото у меня из рук.

– Это не та… – Я увидела, как она ее изучила и зафиксировала в памяти.

– Это что… я? – спросила она. – А это, это наши…

– Наши родители.

– А мама… В смысле… – Рахела глянула на фотографию, потом опять на меня. – Мама с папой знают про фотографии?

– Знают, конечно.

Именно Лора отговорила меня повсюду их носить в кармане джинсов и упрятала на законное место – в коробку с документами, «на хранение».

– Так, давай-ка уберем ее на место, – сказала я. – Тебе давно спать пора.

– Дай еще немножко посмотреть.

Она так близко поднесла фотографию к лицу, как будто сквозь бумагу смотрела. Я вспомнила наших родителей, и мне стало обидно, что ей достались только размытые лица.

– А я на них похожа?

Я изучила ее: волнистые волосы и теплый цвет лица.

– Ты очень похожа на маму.

От этих слов ей стало стыдно.

– Можно будет как-нибудь еще посмотреть? Пока ты на учебе?

– Конечно. Я держу их в той коробке с документами. Только не уноси из дома, а то мало ли. И смотри не потеряй.

В итоге она задремала, и, сунув фото обратно в конверт, я отнесла Рахелу в ее комнату. Почти всю ночь я лежала и читала «Аустерлиц». Я читала много книг разных авторов, давно ушедших из жизни, но сейчас не могла выкинуть из головы, что Зебальд умер всего три месяца назад, и меня не отпускало чувство, будто я держу в руках чьи-то предсмертные мысли. Я позвонила Брайану, но после двух грудков бросила трубку. Утром с ним поговорю, когда уже вернусь в город и соображу, как обо всем ему рассказать.

4

Брайан был на год старше; как раз с таким, как он, я и надеялась познакомиться в колледже – чутким, светским, самодостаточным – и запала поначалу на его интеллект. Он ездил на учебу в Тибет, бывал и в Лувре, и в Уффици, на досуге почитывал Соссюра и Хомского. Если кто и мог понять мое прошлое, так это он. Я уже несколько раз чуть было не рассказала ему обо всем, но каждый раз стоило только начать, я пугалась и давала задний ход, меняя тему.

– Я по тебе соскучился, – сказал он, поцеловав меня прямо на улице.

– Я тут подумала: пора уже сводить тебя в дядину забегаловку, если хочешь, конечно.

Сама не заметила, как начала тараторить. Брайан слегка отстранился.

– Что такое?

– Да нет, ничего, – сказал он. – Просто…

– Что?

– Просто на выходных ты меня как будто отшила.

– Я ездила домой. Я же тебе написала.

– Даже попрощаться не зашла.

– Просто хотела выехать с утра пораньше. Прости.

– Ничего.

Он неохотно признал, что ничего интересного за выходные я не пропустила, что он почти все время просидел в библиотеке за своей диссертацией о теории универсальной грамматики на основе никарагуанского языка жестов. Однажды изолированных в обществе глухих школьников свезли со всей страны в специальное учебное заведение в надежде обучить их разговорному испанскому, но на игровой площадке и в общежитиях дети вскоре изобрели свою особую систему жестов. Туда сразу сбежались лингвисты, которым не терпелось застать рождение нового языка.

– Это просто потрясающе, – рассказывал Брайан. – Прошло всего пару лет, а они уже развили систему с подлежащим и сказуемым и классификацию по частям речи.

Мне нравилось слушать, как он рассказывает мне о проекте, увлеченно объясняя нюансы грамматики, но сама я ничего об этом не знала, только по рассказам Брайана, и тема скоро исчерпала себя. Тут он заметил, что из сумки у меня торчит книжка, и вытащил томик «Аустерлица».

– Только не Зебальд. Опять?

Мы с Брайаном не сходились во вкусах относительно книг, что приводило к интеллектуальным прениям, и обычно меня это забавляло. Но сейчас мне дискутировать не хотелось, уж точно не на эту тему.

– Откуда ты берешь такую стариковскую литературу?

– У одного старика, – ответила я. – Но мне он нравится.

– Ариэль или Зебальд?

– И тот, и другой.

– И что ты в нем нашла? Извилистые предложения? По части запятых он мастак.

– Может, это и нравится.

На самом деле все из-за чувства утраты, которое, будто подземная река, пронизывало все его книги. Но вслух я этого решила не говорить. Пока что.

– Но ведь он отчасти прогерманский апологет? – спросил Брайан.

– Думаю, тут все не так просто.

– Ясное дело. Но если где и проводить этическую грань, так это в отношении холокоста. Сама подумай, у него отец служил в вермахте.

– Ну он-то не в ответе за поступки отца.

– Нет. Но это все-таки… тернистая дорожка.

– На том и строится хорошая книга.

– Или спорная с точки зрения этики.

Я поцеловала Брайана, лишь бы он замолчал.

– Ты просто дуешься, что я читаю книжку, которую ты не читал. Но не волнуйся – можешь одолжить ее, когда я дочитаю.

Я натянуто улыбнулась и протянула ему руку.

– Ладно, больше не буду, – поддался он, и мы скрестили мизинчики, что у нас означало сигнал к перемирию. – Но только потому, что умираю с голоду.

Меня всегда напрягало, как люди говорят, что умирают с голоду, хотя на деле это даже близко не правда, а в университете это бесило особенно, ведь в столовой каждый вечер закатывали пир горой.

Я вспомнила, какую уйму жареной курицы с картофельным салатом и флуоресцентно-желтым кукурузным хлебом подают у нас по воскресеньям на ужин, а потом просто выбрасывают.

В Хорватии я выглядела как обычная пятиклашка. А в Америке оказалась худышкой. На первом медосмотре выяснилось, что я даже до минимума не дотягиваю по весу и росту. Врач посоветовал Лоре поить меня после приема пищи дважды в день питательными коктейлями, и тем же вечером, налив в стакан густую шоколадную жижу, она усадила меня за кухонный стол. Я ответила, что не голодна, но Лора сделала суровое лицо и велела все выпить. Я увидела в ее глазах проблеск маминой непреклонности и в один присест осушила стакан. Но стоило поставить его в раковину, как я внезапно ощутила какое-то непонятное бурление в животе. Руки-ноги у меня отяжелели, и что-то подступило к горлу. Будто я задыхалась. Я выбежала на крыльцо заднего дворика, и меня стошнило прямо у перил.

– Об этом врач тоже предупреждал, – сказала Лора, когда я слегка успокоилась. – Ты просто наелась.

Я ответила, что ощущения от этого ужасные и я больше не хочу наедаться. Я так перепугалась, что меня тошнило всю оставшуюся неделю.

– Ну, раз уж ты на волоске от смерти, можем и в столовую сходить, – сказала я.

– Ладно тебе, хватит дуться. – Брайан сжал мой мизинчик в качестве напоминания о нашем уговоре.

Мы зашли в метро, и он картинно привалился к дверям прямо под надписью НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ, сунув руки в карманы старенькой армейской куртки.

– Я тут для тебя подарок нашел.

– Это по какому поводу?

– Да просто так. Увидел и подумал о тебе. В одном винтажном магазинчике.

Он раскрыл ладонь, я увидела осколок выцветшей ракушки на бронзовой цепочке. Он положил кулон мне в руку.

– Осколочек луны.

Губы у Брайана скривились в плутоватой улыбке, которую я так любила.

– Мне очень нравится. Спасибо.

Повозившись с замочком, я надела кулон и попыталась выбраться из недр паршивого настроения. Мы вышли из метро в том месте, где пережитки «маленькой Италии» плавно перетекали в Чайна-таун, и направились в дядин ресторанчик.

Дядю Джуниора прозвали Джуниором так давно, что даже Джек не помнил его настоящего имени. Да и дядей его звали больше для простоты – он приходился Джеку скорее двоюродным дедом или троюродным братом. Со смерти родителей Джуниора никто не решался признаться ему, что не помнит его имени, вот мы и не спрашивали.

Ресторанчик назывался «У Мисти» в честь его погибшей собаки, чье имя все в семье запомнили после того, как та насрала под столом во время ужина в честь Дня благодарения. Внутри было тепло и тускло, а официантка меня сразу узнала и предоставила мне самой выбрать столик в любом отсеке вдоль стены, закрытом с двух сторон обитыми зеленой кожей диванчиками. Вскоре после этого вышел сам Джуниор – в костюме в тонкую полосочку и с красной гвоздикой в петлице.

– Ну здравствуй, красавица, – поздоровался он и поцеловал меня в лоб. – А что это за джентльмен тебя сопровождает?

Я их представила, и Джуниор чмокнул Брайана в щеку, а тот, как мог, старался не выказать удивления.

– Добро пожаловать в наше заведение, – сказал Джуниор и налил нам из графина красного вина. – У нас сегодня свежайшие каракатицы. Как насчет отведать их?

– Я только за, – ответила я.

Брайан заказал пасту, и Джуниор, крикнув что-то на ломаном итальянском в сторону кухни, вынул из-под барной стойки кепку с логотипом «Янкис» и ушел на перекур.

– Так вот он какой, твой печально известный дядюшка. Почему ты меня раньше сюда не водила?

Я не хотела знакомить Брайана с Джуниором; я его вообще к своей семье не подпускала – боялась, как бы там не сболтнули чего-нибудь о моем прошлом. Но теперь я даже отчасти надеялась, что Джуниор каким-нибудь намеком вынудит меня открыть всю правду.

– Не хотела тебя ненароком спугнуть.

– Никогда бы не подумал, что у тебя такие итальянские корни.

– Вообще-то нет, – ответила я.

Но, увидев его растерянный взгляд, уточнила:

– В смысле, он у нас человек исключительный.

Брайан отвесил пару жестов в духе «Крестного отца» и поцеловал мою руку.

– Губки-то смотри не распускай, – заулюлюкал кто-то с углового столика, за которым несколько мужчин, склонившись над стаканами, всей компанией резались в карты.

Брайан робко улыбнулся им и отпустил мою руку.

– Я с ними не знакома, – прошептала я.

Мужчины прыснули со смеху. Джуниор заглянул в приоткрытую дверь.

– Что-то больно весело у вас. Чего удумали?

– Ничего такого, Джун, – хором отозвались они, помрачнев, точно шайка школьников, попавшихся на горячем.

– Ана, тебе там не мешают?

– Мы в порядке, – ответила я.

– Короче, прекращайте там, не то на этот раз придется платить за напитки.

Мужчины отвернулись и уткнулись в карты.

– Слушай, – начал Брайан. – В следующий раз, как сорвешься домой, может, и меня пригласишь?

– Зачем? Я же рассказывала, в Гарденвилле просто кошмарно.

– Да плевать на этот Гарденвилл. Мне просто хочется съездить с тобой. Может, с семьей познакомишь, к примеру? Прошлой осенью с моими же познакомилась.

– Я знаю, но…

– Почему ты не хочешь нас знакомить, Ана? – Он назвал меня по имени, и я ощутила себя как-то по-детски.

– А с чего ты рвешься с ними познакомиться?

– А почему бы и нет?

В расстроенных чувствах Брайан начал по привычке потирать висок. Он вздохнул, а потом вдруг взял меня за руку.

– Просто… не хочу с тобой ругаться. Через два месяца я уже выпускаюсь. Нужно будет начинать искать работу. И решать, переезжать или нет. Вот я и подумал, может, ты не против съехаться.

Тут у меня с лицом случилось что-то странное, какое-то покалывание в щеках, и я сама не поняла, краснею я или бледнею.

– Может, найдем квартирку, студию или лофт, наверное, где-нибудь в Бруклине, но можно поискать и поближе к вокзалу, чтобы тебе быстрее добираться на учебу…

Эту тему мы уже затрагивали, правда, мельком, а не так. Не всерьез.

– Брайан…

– Не обязательно прямо сейчас все решать. Но я хотел поднять эту тему, пока ты еще не оплатила общежитие…

– Брайан, – повторила я.

Он как будто вздрогнул от неожиданности.

– Я просто…

– Не хочешь жить вместе?

– Не в этом дело. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

В горле у меня пересохло. Я вытащила руку из-под ладони Брайана и глотнула воды, стараясь мыслить логически. Был еще один случай, когда я чуть не проболталась, и тогда я завела разговор о войне – просто узнать, в курсе он или нет. Он, конечно, знал о ней и даже книжку об этом читал, от лица какого-то журналиста, бравшего интервью у боснийских заключенных концлагерей. Брайан знал, какое там было кровавое месиво. Уж он-то понял бы, почему я это от него утаила. К тому же он был мне лучшим другом, даже больше – мы любили друг друга.

– В общем, когда я ушла в пятницу утром, я не сразу поехала в Пенсильванию.

Тут наступил его черед бледнеть. Только в тот момент я сообразила, что он наверняка подумал про измену.

– Я выступала с докладом в ООН.

– В ООН? Зачем?

– Дело в том, что у меня не совсем… – я затруднялась подобрать верное слово, – итальянские корни.

– В каком смысле?

– Я родилась в Хорватии. В Загребе. Вернее, тогда это еще была Югославия. Когда мне было десять лет, началась гражданская война. Моих родителей убили.

– А как же родители из Пенсильвании? И сестра?

– Нас удочерили. Рахела – то есть Рейчел – мне родная сестра.

Я рассказала про болезнь Рахелы, «Медимиссию», Сараево. Про заставу, про лес и про то, как я оттуда спаслась. А еще про то, что доклад в ООН разбередил во мне былые кошмары. Еда стояла на столе и стыла. Когда я закончила, Брайан все так же держал меня за руку, но больше ничего не говорил.

– Я тебя напугала?

– Нет, – ответил он. – То есть да. Правда, я не за себя боюсь, а за тебя. Но суть не в этом. Господи, Ана. Мне так жаль. Ты как?

– Мне тоже. Давно пора было все рассказать.

– Ничего. Хотя у меня до сих пор в голове не укладывается. Но ничего страшного.

Джуниор опять объявился с вином и подсел за соседний столик.

– Здорово, принцесса. Рад тебя видеть. Заглядывала бы к нам почаще.

– Ага, – промямлила я. – Зашиваюсь в универе. А у тебя как дела?

– Та же фигня, другой день. Ко мне тут из налоговой какой-то тип присосался, я прям как будто еще раз колоноскопию прошел. Ну да черт с ним. Как там твои домашние?

– Все хорошо. Рейчел совсем уже выросла.

– А то. Надо будет съездить проведать. Отец у вас всегда устраивал отменные барбекю. А я вам «лимонадика» опять намешаю.

– Непременно. Увидимся летом.

– Ну что ж, молодой человек, – обратился Джуниор к Брайану. – Не смею дольше отнимать у вас эту прекрасную барышню.

– О чем думаешь? – спросила я, как только Джуниор ушел.

– Много о чем, – ответил Брайан. – Ужасно грустно за тебя.

– И?

– И я понимаю, как это прозвучит, но невольно начинаю думать, как это повлияет на нас.

– Никак, – возразила я. – Я – это я.

– Только не говори мне, что тебя это никак не затронуло.

– Нет, ты же меня прекрасно знаешь. – Я сунула руки под стол и потерла обвивавшие запястья белые рубцы.

Раны, якобы оставшиеся после падения с велосипеда.

– И вообще, тут радоваться нужно. Ты же только что мне съехаться предлагал, – сказала я, хотя момент уже был упущен.

– Я знаю. Просто говорю, что придется потрудиться. Но знаешь что, Ана?

– Что?

– Я готов на это, хорошо?

– Хорошо, – ответила я.

– Ну что, пойдем отсюда?

– Даже не думайте уходить без десерта! – вклинился Джуниор, показавшийся из-за угла с двумя креманками панакоты.

– Спасибо, но мы правда наелись, – ответила я.

– Для десерта местечко найдется всегда, – парировал Джуниор и поставил его перед нами.

Брайан интуитивно понял, что легче съесть, чем препираться, и сразу отправил в рот пару ложек, а я последовала его примеру.

– Дядя Джи, а можно нам счет? – спросила я между делом.

– Тут я, к сожалению, бессилен вам помочь. Таких счетов не существует.

– Ну правда. Мы хотим тебе заплатить.

– Вы еще студенты. Это не обсуждается.

– Ладно, – смирилась я, только бы он нас отпустил. – Спасибо.

– No problemo. И передавай отцу, чтоб позвонил хоть в кои-то веки.

С тех пор, как мы зашли в ресторан, на улице заметно поднялся ветер, и его сильные порывы теперь насквозь продували мне куртку. На холоде Брайан всегда ускорялся, и я едва за ним поспевала.

– Ты никогда не думала вернуться на родину?

– Думала, бывало. Но толку-то с этого.

– А вдруг ты там найдешь все ответы.

– Ну вот, начинается.

От возмущения я бросила попытки угнаться за ним. И Брайан тоже замедлил шаг.

– Ну что ты, хватит. Я же ничего такого не имел в виду.

– Ты понятия не имеешь, каково с этим жить.

– Да, знаю. Ты права.

Мы стояли, перегородив тротуар, и Брайан первый пошел на сближение. Хотел было взять меня за руку, но я ее отдернула и сунула обратно в карман.

– Холодно.

– Ана, прости. Просто проводи меня до дома. Эллиот уехал на свою дизайнерскую конференцию. Посидим вдвоем. Немного… остынем.

Даже в кармане куртки он не отпускал мое запястье, и я сцепила наши пальцы. Предчувствовала, что вот-вот уступлю. Мне не хотелось с ним ссориться и не хотелось оставаться одной.

После этого у нас был тихий секс, больше похожий на извинение. Обычно мы ничего не стеснялись и давно нашли подход к телам друг друга. А теперь чересчур осторожничали, изо всех сил давая друг другу понять, что хотим вернуть подорванное мной доверие. Когда все закончилось, я пожалела, что нарушила блаженство неведения.

– Что такое? – спросил Брайан.

– Ничего.

– Задумалась о чем-то, я же вижу.

– Ничего такого, правда.

– И как все это только умещается в таком крохотном теле? – сказал он, прижав ладонь к моей груди. – Не возникает чувства, словно ты вот-вот взорвешься?

– Я больше из-за тебя беспокоюсь.

– Из-за меня? Почему?

– Что ты думаешь обо всем этом.

– Думаю, теперь я понимаю, почему тебе нравится Зебальд.

– Ой, только давай без этого.

Он плутовато улыбнулся и провел пальцем по моей щеке.

– Но я серьезно.

– Ты ни о чем не хочешь меня расспросить?

– Хочу, обо всем, – ответил Брайан. – Но не сегодня. У нас еще будет время. А сегодня давай просто побудем вместе.

Он просунул руку под меня, и я положила голову ему на грудь.

Я слушала, как замедляется его сердцебиение, и через некоторое время позвала:

– Брайан?

Он не ответил. Я выскользнула из постели и нашла в его столе обрывок бумаги. «Извини, что ушла. Не смогла уснуть», – написала я.

По пути я завернула в библиотеку. С «Аустерлицем» я почти разделалась и хотела взять новую книгу. Стажерка за стойкой выдачи книг собиралась уже закрываться и сердито зыркнула на меня, когда я подошла и показала свой читательский билет. Сама того не ожидая, я вбила в поиск по каталогу ключевое слово «Хорватия» и по выданному номеру пошла в отдел восточно-европейской литературы искать нужную полку. Минуя справочные материалы, я достала с полки самую объемную книгу – «Черный ягненок и серый сокол» – и полистала первые пару страниц этого томика на тысячу с лишним. Опубликовали книгу в Великобритании в 1940-е годы, и я усомнилась, чтобы покойная англичанка могла пролить свет на какую бы то ни было современность, не говоря уж о такой радикально переменившейся стране, как моя. Но когда я открыла страницу с посвящением, у меня дыхание перехватило от разительной точности фразы: «Моим друзьям из Югославии, уже поголовно умершим или попавшим в плен». Я захлопнула тяжелую обложку.

Книгу никто не брал аж с 1991 года, и стажерка многозначительно смерила меня взглядом, прежде чем поставить в формуляр печать двадцать первого века. Я подумала, кому она могла понадобиться больше десяти лет назад, когда я еще жила по ту сторону океана. Наверняка студент журфака брал, решила я. Чересчур старательный какой-нибудь, искавший в прошлом подоплеку для статьи об этнических чистках.

Я пошла домой, но к книге больше не притронулась. В голове засела мысль о пропавших друзьях. Я включила компьютер и начала прочесывать интернет в поисках Луки. В прошлом я его уже однажды искала, но, не обнаружив ни следа, впала в недельную депрессию и зареклась этим заниматься снова, чтобы не вошло в привычку. Теперь, я рассудила, хуже все равно не будет. Но Лука, если все-таки и остался жив, цифрового следа по себе не оставил. В два часа ночи вернулась Натали, моя соседка по комнате, и, пьяная, прямо в туфлях завалилась в кровать. Я сходила в продуктовый на углу и купила замороженное буррито и колу. Если уснуть в таком состоянии, ночные кошмары, считай, обеспечены, поэтому я накачалась кофеином, пошла в общую комнату, включила телик погромче и до рассвета просидела за книжкой Ребекки Уэст.

Весь последующий месяц я по чуть-чуть рассказывала Брайану о себе – о мешках с песком и авианалетах, о загребских снайперах, о четниках в лесу и деревушке, куда я попала потом. Он терпеливо слушал и не давил на меня, если я вдруг прерывалась на полуслове, но все было без толку: я теряла почву под ногами и не видела смысла отрицать тот факт, что одной его добротой и пониманием меня не починишь. Каждую ночь я дожидалась, пока Брайан уснет, и, вернувшись к себе в общежитие, слонялась взад-вперед по коридорам. Как-то я запнулась о ботинок и случайно его разбудила.

– Можешь и на ночь остаться. Эллиот, скорей всего, ночует у Саши.

– Просто не хочу мешать тебе спать.

– По учебе хочешь что-то доделать? Можешь включить настольную лампу.

– Не в этом дело. А в кошмарах, я тебе уже рассказывала. Я кричу во сне.

– Но я не против.

– А я против.

– Но если мы хотим жить вместе…

– Брайан, не надо.

– В перспективе парочка кошмаров большой разницы не сделает.

– Слушай, правда, прости. Я просто не готова говорить об этом прямо сейчас.

Повозившись в темноте, я завязала шнурки и ушла.

– А вот и ты, – сказал профессор Ариэль, когда я появилась в дверях кабинета. – Никак не продохнешь из-за научной работы для Брайтона?

– Да, извините. А еще я кое-что… другое читала.

– Заходи, садись.

Я положила «Аустерлиц» ему на письменный стол.

– Прелесть, правда?

Я кивнула.

Он подошел полистать томик.

– Я считаю, символический образ вокзала – самая удачная его задумка по внедрению фотографий. А что тут загнутыми уголками помечено?

– Ох, я ужасно извиняюсь. Даже не помню, как это вышло.

– Хитрая штука память, – посмеялся он. – Не страшно. Посмотри, что здесь.

Он передал мне открытую книгу, и я быстро пробежала глазами страницу с загнутым уголком. Найти, что я хотела сохранить, было проще простого.

– Вот это место, – сказала я. – «Но Аустерлиц' мне никогда еще не встречался, и потому я с самого начала пребывал в твердой уверенности, что ни в Уэльсе, ни на Британских островах, ни в каком другом месте мира нет человека, который звался бы так же, как я».

– Чем тебе этот отрывок понравился?

– Чувством отчужденности, наверное. Как четко он сумел его описать без единого прилагательного.

– Редкий дар.

Я положила книгу обратно на стол, и профессор еще раз кивнул.

– А как тебе критика?

Мне даже в голову не приходило, что у такого писателя тоже есть критики. Одно дело Брайан, но он ведь даже книгу не читал.

– Что вы имеете в виду?

– Он же пользуется наработанной темой. Ничего нового, все одно и то же.

– Конечно, все одно и то же. О чем еще можно писать, когда есть такое?

– Вот тебе и контраргумент, – сказал профессор Ариэль.

Серое небо к середине апреля слегка прояснилось, и оставалось только надеяться, что солнечная погода растопит чувство пустоты внутри меня. Брайан всячески пытался выведать, что меня беспокоит, а я в ответ устраивала ссоры на пустом месте, так что мы скатились в порочный круг препирательств и примирений. Я стала больше учиться, лишь бы скоротать время. До конца семестра оставалось всего три недели, а там уже можно уехать из города.

Как-то вечером мы с Брайаном заказали на вынос китайской еды и сидели у него в постели. Он читал учебник по антропологии, а я держала на коленях «Черного ягненка и серого сокола», но никак не могла сосредоточиться. Время на решение, съезжаться или нет, было уже на исходе. Кошмары все никак не отпускали, и я отталкивала Брайана, хотя в такие моменты нуждалась в нем больше всего.

– Как думаешь, пара должна навеки оставаться вместе? – спросила я.

Брайан посмотрел на меня и настороженно улыбнулся.

– Ты что, опять у кассы женские журналы читала?

Я метнула на него сердитый взгляд, и он промямлил: «Прости».

– Кто-то так и живет, – сказал он. – Мои родители со свадьбы вместе. И твои. В смысле, которые из Гарденвилла…

– Я понимаю, о чем ты.

– Так с чего ты всполошилась? У Ребекки Уэст что-то не ладится?

– Ничего я не всполошилась, – резко ответила я, тем самым доказав обратное. – Просто на следующей неделе надо уже оплатить общежитие. Не знаю, что мне делать.

Брайан захлопнул книгу и подсел поближе ко мне.

– Есть у меня одна мысль.

– Все не так просто.

– Ну снятся тебе кошмары. Будем что-то с этим делать. Может, даже отпустит. Тебя это правда так сильно волнует?

– Волноваться вообще не логично. Никто не решает вдруг осознанно психануть.

– Слушай, у тебя сейчас полно забот. Ты совсем не спишь, а сессия уже на носу. Я все понимаю. Но нельзя же из-за каких-то кошмаров – и всего вот этого – взять и поставить жизнь на паузу.

– Ну да, конечно. Я же все преувеличиваю.

С моей стороны это было нечестно, я знала, но остановиться уже не могла. Мне так надоело сохранять спокойствие перед лицом всех этих огорчений, склок и сумбура. Мне хотелось вывести Брайана на эмоции.

– Может, вообще истерику закатила. Такая вот я истеричка.

– Стой, Ана, я такого не…

– Я знаю. Можешь и не говорить – я же вижу.

Брайан бросил палочки в картонную коробочку с лапшой и встал.

– Знаешь что? Как скажешь. Сколько ни пытаюсь, ты постоянно уходишь в отказ – у меня уже никакого терпения не хватает.

– Мне кажется, нам надо побыть порознь.

Увидев, как он изменился в лице, я тут же пожалела о своих словах.

– Может, просто возьмем перерыв, а потом, через пару недель, все обсудим.

Брайан ничего не ответил.

– Брайан, прости. Правда.

– Ладно. Можешь тогда… – Он кивнул на дверь.

Я вышла из комнаты Брайана и прошла по четырнадцатой улице до самого Гудзона. В водостоке валялась бесхозная ручка, и я тревожно на нее покосилась. Много лет я и не вспоминала о бомбах, замаскированных под всякий хлам, а теперь, глядя на чей-то мусор, даже ждала, что он в любой момент взорвется. Про себя я проклинала Шэрон и ООН, ведь это они разбередили старые раны. По идее, выступление с рассказом о прошлом должно было облегчить мне жизнь, но стало только хуже. А теперь еще и с Брайаном ужасно обошлась и потеряла его.

– Да что с тобой такое?! – крикнула я.

Я дернула кулон, подаренный Брайаном, но цепочка оказалась крепкая и больно впилась в кожу. Расстегнув замочек, я сняла кулон и сжала его в кулаке. Темная река золотилась огнями Манхэттена и Джерси-Сити. Я подумала, не кинуть ли кулон прямо в реку. Если бы я умерла в том лесу, так хотя бы вместе с семьей и знать не знала бы такого глубокого одиночества. Но ведь у меня была Рахела. Я сунула кулон в карман пальто. Не зная, что мне делать дальше, я набрала матери.

Лора ответила заспанным голосом:

– Что такое?

– Блин, прости. На время не смотрю. Разбудила?

– Нет-нет, все в порядке. Что случилось?

– Не знаю. – Голос у меня задрожал.

Лора шептала в трубку ободряющие слова, и я не стала ее прерывать, но знала: ей меня не утешить.

– Я думаю, мне хочется съездить домой.

– Давай я за тобой подъеду?

– Нет. Я про Хорватию.

– Что?

– Просто съезжу на лето.

– Мне кажется, не стоит, милая. Там же опасно.

– Война уже сто лет как кончилась.

– А с Косово всего два года прошло.

– И что мне теперь, всю жизнь скрываться в Гарденвилле?

– Но такая поездка – думаешь, стоит бередить старые раны?

– Бередить? – Я чуть не рассмеялась.

– Я просто не хочу, чтобы ты снова страдала.

– Я и так страдаю. Задолбало уже, с мертвой точки не сдвинуться. Мне никогда не полегчает. Такими темпами.

– Слушай. Ты сейчас сама не своя. Передохни денек, а потом еще раз обсудим…

– Я не спрашиваю разрешения, – отрезала я. – Просто пришли мне мои паспорта.

Я повесила трубку и до боли в ноге пинала ботинком бордюр.

– Прости, – извинилась я перед рекой.

С воды задувал пронизывающий ветер, и я подняла воротник.

У нас в общежитии Натали уже спала, и я тоже забралась в кровать, уставившись на крапчатую плитку навесного потолка. Последний месяц я спала всего по нескольку часов в день, и тела из кошмаров начали посягать и на мое сознание. Не успев даже в сон провалиться, я ощутила на себе прохладную, как резина, плотную кожу, так же явственно, как хлопковую ткань простыней. Я откинула одеяло и встала так резко, что комната перед глазами закружилась.

Подкравшись к столу, я поводила мышкой, экран с гудением очнулся, и Натали перевернулась на другой бок. В мерцании компьютерной подсветки я вырвала листочек из блокнота и написала письмо Луке. Первые строки начала с дежурных приветствий и расспросов о его семье. Написала, что живу в Нью-Йорке, зная, что его это наверняка впечатлит, и что поездка в ООН запустила цепочку событий, из-за которых неизбежно придется вернуться на родину. «Если вкратце, тут никто не знает, кто я, даже я сама, а возвращение домой, по-моему, поможет все расставить по местам». Слово «домой» на странице смотрелось так странно, но я оставила его как есть. Я старалась придать письму бодрый тон, по крайней мере не на грани нервного срыва. «Часто о тебе думаю. Не знаю, жив ты или нет, и от этого порой аж трясет. Так что пришли мне имейл или ответное письмо, что угодно. Скоро увидимся». Внизу я перечислила свои контактные данные, сложила листок втрое, на конверте написала адрес родителей Луки и запихнула письмо в рюкзак. После чего ввела в командную строку адрес веб-сайта бюджетных авиаперелетов, настойчивую рекламу которого как-то увидела во время очередных моих ночных бдений, и, опустошив свой банковский счет на сумму летней подработки в «Кеймарте», забронировала билет в Загреб на первый же день каникул.

5

И только три недели спустя, когда самолет уже рассекал облака над Балканским полуостровом, я ужасно пожалела об этой затее. Лука на письмо не ответил, не прислал имейл и не позвонил. Мне предстояло выяснить, что с ним произошло, но чем дальше, тем страшнее было узнать правду. Книга «Черный ягненок и серый сокол», которую я, в сущности, украла из библиотеки, лежала на коленях, как свинцовая. «И зачем я столько вещей набрала», – то и дело осеняло меня ночью в самолете, в перерывах между судорожным сном, в приступе ясности ума. В итоге Лора выслала мне почтой американский паспорт, но не югославский, без которого я могла оформить новый, даже если бы захотела это сделать. Когда стюардесса раздавала нам бланки с анкетой, где в одной графе нужно было отметить, «гражданин» ты или «турист», я вдруг осознала, что именно в Хорватии фактически ни разу не была.

Я закинула рюкзак за спину, спустилась по ступенькам и, минуя гудронный перрон, пошла к серевшему вдали зданию международного аэропорта Загреба. Бетонная громадина сужалась, разветвляясь на два тонюсеньких рукава к терминалам. На стоянке было еще три винтовых самолета, прямо напротив нашего, и это, по всей видимости, при полной загрузке аэродрома.

Несмотря на волевые потуги держать себя в руках – война ведь уже много лет как кончилась, мы же даже в долбаное НАТО вступили, – первые минуты после посадки меня не отпускало чувство, что вот-вот раздастся взрыв. В зале терминала желтые указатели отбрасывали болезненно-желтушные блики. Кроссовки приставали к грязной плитке, липкой от влажности и пролитой газировки. Столько лет прошло, а страна так и не избавилась от ауры Восточного блока – бахвалилась внушительным размером и цементом, словно женщина с кричащей помадой вишневого цвета, которой она все никак не научится краситься. Я пробралась сквозь столпотворение сбитых с толку туристов в начало очереди на миграционный контроль. Мне нравилось ощущать свою силу, проталкиваясь сквозь толпу, в то время как в Америке пихаться было бы неприемлемо. Извиняться я не стала.

– Здравствуйте. Dobar dan, – сказал таможенник, когда я подошла к окошку. Он протянул руку, как бы запрашивая мои документы. Получив мой американский паспорт, он промямлил что-то на ломаном английском и потянулся к стопке анкет для прибывающих.

– Dobar dan, – робко заговорила я, слова давались мне с трудом. – Kako ste vi danas?[7]

Предложение вышло официозное, но грамматически верное, и он пригладил усы, оглядев меня, будто я дала ему поддельный паспорт. Я ответила таким же пристальным взглядом. Таможенник положил бланки с анкетой обратно на стопку.

– С возвращением, – сказал он на хорватском и, махнув рукой, пропустил меня.

Снаружи воссоединялись семьи. Малыши-близнецы в одинаковых солнечных очках кинулись на руки пожилому мужчине. Молодой человек в футбольной майке «Динамо Загреб» окликнул свою вымотанную перелетом невесту и поднял ее в воздух в объятиях; они поцеловались, и румянец понемногу снова залил ее щеки. Мужчина в темном костюме встретил второго в такой же одежде. Поначалу я их приняла за деловых партнеров, но когда они обнялись, стиснув зубы, я сразу распознала воссоединение по случаю похорон. И тут же отвернулась.

Багажная лента, поскрипывая, двигалась, как в летаргическом сне. Многие сумки задыхались в промышленной упаковочной пленке. Я заметила свой чемодан, относительно целый и невредимый, стащила его с ленты и вышла на открытую парковку.

Аэропорт располагался далеко за чертой города, и я отдала свой багаж мужчине в форменном светоотражающем жилете и села на автобус с табличкой ZAGREB CENTAR. Я поняла, что совершила большую ошибку, как только водитель потребовал с меня двадцать кун, слишком уж много за обычный проезд на автобусе. Скорей всего, это какая-то частная компания разводила туристов на деньги, но другого общественного транспорта я на парковке не видела, а мой чемодан уже закинули в «пузо» автобуса.

– Я еще не разменяла деньги, – обратилась я к водителю на английском в надежде, что это смягчит ситуацию.

– Два-ноль кун до автобусной остановки в Загребе, – ответил он и протянул ладонь.

Я дала ему пятидолларовую купюру, которую он прикарманил, даже не выдав мне билет.

После тягостной поездки по новому шоссе от аэропорта до города я вышла на остановке «Autobusni Kolodvor» и отправилась в центр пешком. Загреб оказался меньше, но в то же время красивее по сравнению с его бледным подобием, которое я выстроила у себя в голове. В клумбах по всему городу цвели красные и желтые тюльпаны, а мощеный тротуар, залитый летним солнцем, оказался чище, чем в моих воспоминаниях. И хотя на улицах люди ходили в нарядах, давно вышедших из моды в Америке, с виду и не скажешь, чтобы они плохо питались или бедствовали. Только редкие следы бомбежки на фасадах домов свидетельствовали о недавней войне.

Я двинулась дальше по улице Бранимирова, превратившейся в неузнаваемый торговый квартал. Магазинчики, торговавшие ювелиркой, джинсами и мобильниками, были понатыканы так, чтобы создать видимость единого торгового центра. Я вспомнила, какие гостинцы привезла для Луки и Петара с Мариной – то, что мне самой было в диковинку по приезде в Америку, – и застыдилась. По всей видимости, сюда уже и так все завезли.

Сразу за рынком возвышались отели, причем большие, международные. Я понимала, что во времена моего детства в городе наверняка тоже были отели, но ни вспомнить их, ни представить потенциальных жильцов я не могла. По левую сторону открылся вид на Glavni Kolodvor – Загребский Центральный, как шутили местные, хотя на самом деле он был построен задолго до Нью-Йоркского вокзала.

До сих пор я шла по прямой, избегая думать о конкретном пункте назначения, но если идти до дома родителей Луки, скоро пришлось бы свернуть. В чужие руки собственность обычно переходила по наследству, так что вряд ли они переехали. И Луке тоже было некуда деваться: во время учебы студенты жили дома с семьей. Как лучше: сразу к ним зайти, и дело с концом – или сначала съездить в хостел, умыться с дороги? А может, найти телефонную будку и посмотреть по книге, есть ли вообще его родные в списке? Я решила, лучше сразу отправляться на поиски – маловероятно, что после душа в хостеле голова у меня прояснится. Но под тяжестью предчувствия я все больше замедляла шаг. Перспективы окончательно потерять или, наоборот, сойтись лицом к лицу с человеком, который знал меня лучше всех, были в равной степени пугающи.

Когда я наконец-то оказалась у крыльца дома Луки, я так разнервничалась – только и могла, что удержаться и не убежать. Вдруг его убил засевший в подворотне снайпер или он до неузнаваемости обгорел, подорвавшись в парке на мине? Вдруг он затаил на меня злобу за то, что я выбралась? Вдруг мы теперь не сойдемся? Я позвонила в дверь и прислушалась. Шагов я так и не услышала, но тут замок щелкнул, и в отворенную щелку показалась прихожая, по которой я столько раз разносила грязь с улицы, а передо мной стояла миниатюрная женщина в пушистых тапочках и домашнем халате. Бабушка Луки. Мы с Лукой после школы иногда навещали ее в квартирке дальше по улице. Даже в самые тяжелые, голодные месяцы его бабушка умудрялась доставать нам сладости. Но сейчас она как будто постарела, ссутулилась. Под распахнутым халатом у нее были черная блузка и шерстяная юбка, натянутая под обвислые груди. Волосы перевязаны темным платком. Бабушка Луки явно носила траур.

– Baka[8], – случайно вырвалось у меня.

Она оглянула меня, удивленно вскинув брови от такого фамильярного обращения.

– А вы кто?

– Я… эм…

– Мы ничего не покупаем.

Она захлопнула дверь у меня перед носом, и, отступив с крыльца на нижнюю ступеньку, я присела, вся в поту, стараясь не поддаваться панике. В боснийских деревнях, откуда были родом родители Луки, члены семьи могли годами носить траур по умершему близкому, а при особенно печальных обстоятельствах смерти могли и насовсем отречься от цветной одежды. Я скатилась в темные фантазии о том, что сталось с Лукой – может, на мине подорвался или умер от истощения. Я вообразила себе его похороны, маленький надгробный камень над могилкой на Мирогойском.

После этой череды кошмарных грез наяву я вдвойне испугалась, когда передо мной на тротуаре появился Лука. Я аж подскочила, завидев его, когда он еще шел по Илице, и ощутила на себе его взгляд, сначала искренне любопытный, каким рассматривают человека, вшивающегося у твоего дома, а потом более пристальный, когда пытаются кого-то опознать.

Лука стал высоким и широкоплечим, нашей общей детской щуплости как не бывало, но остались и опознавательные черты – густые волосы торчком и все такая же серьезная, сдержанная улыбка. Я пересеклась с ним взглядом в тот самый момент, когда он узнал меня.

– Господи! – воскликнул он.

Мы обнялись, и в его руках почувствовалась непривычная сила. Я смущенно отпрянула, вспомнив, что наверняка пропахла потом и едой из самолета. Расцеловав меня в обе щеки, Лука подхватил мой чемодан и занес его в дом.

Его домашние сидели на кухне – бабушка вязала за столом, мать в переднике разносила тарелки с картошкой, а отец в привычной полицейской форме, забежавший домой на обед, отирал рукой с усов капельки супа.

– Взял бы салфетку, – пожурила его мама Луки.

– Мама, – позвал ее Лука, и все трое обернулись на нас.

Бака воззрилась на меня, недоумевая, что я тут делаю. Лука начал было что-то объяснять, но его мать уже опередила и взяла меня за руки.

– Ана? – спросила она. – Это ты?

– Ja sam[9], – ответила я.

Она тут же заключила меня в удушающие объятия, а папа Луки встал рядом и положил увесистую руку мне на плечо.

– Господи.

– Ана, – задумчиво пробормотала бака, пытаясь вспомнить, кто я такая.

– С возвращением, – поприветствовал меня отец Луки.

– Пойду позвоню, расскажу всем новости, – сказала его мать.

– Минутку, Айла, – я еще ни разу не обращалась к ней по имени, и мы обе очень этому удивились.

– Что такое, милая?

Она положила трубку на место и ободряюще мне улыбнулась. Я хотела было спросить про Петара и Марину. Но она так обрадовалась. Да и все остальные.

– Ничего, – отозвалась я. – Не важно.

Лука затащил чемодан вверх по лестнице, но прошел мимо гостевой спальни, забитой всяким скарбом и занятной коллекцией отслужившей кухонной утвари: надколотой фарфоровой посудой, заржавелыми чугунными сковородками и целой коробкой шумовок.

– Тут теперь бака живет.

Я вспомнила о черной одежде.

– Твой дедушка?

– Его… она еще в трауре.

– Мне жаль.

– Ничего. Такой уж возраст. В смысле, это было ожидаемо.

Меня смерть всегда заставала врасплох, но я сомневалась, что в противном случае от этого кому-то было легче.

– И все-таки, – сказала я. – Как она держится?

– Она у нас крепкая.

Лука и раньше все переносил стоически, но его безразличие по отношению к дедушке выбило меня из колеи. И тут до меня дошло, что он, наверное, уже привык к прощаниям. Он снова подхватил мой багаж, и мы пошли в его комнату. Не считая кровати побольше и компьютера, тут все было по-прежнему.

– Спать можешь здесь. А я лягу внизу.

– Я лучше на диван пойду.

– Ну как скажешь.

– Ты получил мое письмо?

Он открыл нижний ящик стола и достал целую пачку перевязанных резинкой конвертов, подписанных корявым детским почерком.

– А тебе мои не приходили?

Я помотала головой.

– Но это все давнишние. Я в прошлом месяце письмо отправляла – писала, что приеду.

– Ну, мне ничего не… А. У нас же после войны все индексы поменяли. И много улиц переименовали. Может, когда-нибудь и дойдет, они довольно долго сортируют письма, которые не распознал компьютер. А если на конверте не указать «первый класс», вообще черт знает что с ним там сделают. Слушай. А чего ты перестала писать? Вроде бы в девяносто втором?

– Не знаю. Просто испугалась, наверное.

– Что со мной что-то случилось?

– Что ты так и не ответишь, – сказала я, хотя не меньше боялась того, что он мог бы написать в ответ.

На улице, когда мы собрались вокруг стола за домом, все тараторили с такой скоростью, которой я совсем не ожидала. У матери Луки, родом из Герцеговины, было тридцать человек двоюродных сестер и братьев, и она их всех всегда приглашала. Пришла в итоге добрая половина, и они заполонили дворик разномастными стульями, созданными с разницей в десятилетия. Насколько я могла разобрать, братья с сестрами затеяли спор, с удивительной непринужденностью переходивший от рассуждений о распутстве правящей партии к сравнению двух разных марок плавленого сыра.

Лука сидел напротив меня, расплываясь в лукавой ухмылке всякий раз, когда какой-нибудь родственник просил еще стаканчик ракии – особого бренди, которое в горах варили в ваннах пожилые бабушки и продавали на обочине в бутылках из-под колы. От алкоголя я еще пуще вспотела. Уже смеркалось, но температура стабильно держалась в районе тридцати семи градусов, а я давно привыкла, что везде висят кондиционеры. Всего один шот бренди, и во рту разгорелся пожар, как будто я зажженный факел проглотила. Неужели я правда пила это в детстве? Да еще как лекарство? Как будто прочитав мои мысли, восьмилетний двоюродный брат Луки брякнул на стол стеклянную стопку и пьяно рыгнул.

Надо было все-таки ехать в хостел, подумала я, когда компания огласила двор заливистым смехом. Язык, который для меня так долго существовал только в прошедшем времени, вдруг ожил в разговоре и кричал из радиоприемника. Стоило мне что-то сказать, как кто-то непременно поправлял мою по-детски примитивную грамматику. В горле клокотали слова на английском, и я еле держала их в себе.

Но теперь все эти родственники, уже принявшиеся за вторую бутылку ракии, прозвали меня Американочкой. Я с досадой обдумала это противное слово, но никак не могла соорудить грамматически состоятельное предложение, чтобы потягаться с ними. Под конец моя стеснительность перекрыла всякий плодотворный ход мыслей, и я, смирившись, села есть в одиночестве.

После я забралась на крышу и сидела, сдерживая слезы.

– О чем я только думала? – пожаловалась я Луке, который пошел за мной следом. – Мне тут не место.

Луке всегда делалось не по себе, когда я грустила, и он отвернулся. Только потому, что сам он в расстроенных чувствах любил побыть в одиночестве и хотел мне тоже дать побыть наедине с собой. Но время шло, а легче мне не становилось, так что он подсел рядом, для пущего сцепления подтянув колени к груди и упершись босыми ногами в глиняную черепицу.

– Ты просто устала, – сказал он.

Он обхватил меня рукой за плечо, сначала робко, но потом облокотился всем весом.

– Я хочу домой, – сказала я, прекрасно сознавая, что понятия не имею, где это.

6

Утром стало полегче. Ночью после перелета и смены часовых поясов я без задних ног отсыпалась на диване в гостиной, и снов мне не снилось; изношенная обивка сохранила ромбовидный узор ровно настолько, чтобы отпечататься у меня на щеке. Это был тот самый давнишний диван, в безобидном смысле слова узнаваемый – обычный старенький диван дома у старого друга.

И все-таки я напряглась, когда увидела на кухне Луку. Он уже достал себе из шкафчика тарелку и спросил, достать ли мне тоже. Только неловкость между нами никуда не делась: он слишком рано отдернул руку, и фарфор чуть не выскользнул у нас из рук. Я благополучно поставила тарелку на столешницу и стала перебирать в уме архив дежурных тем для разговора, сперва подыскивая что-то остроумное, а потом уже хоть что-нибудь.

Я намазала «Нутеллу» на остатки вчерашнего хлеба, а Лука замешал в кувшине кислотно-желтую «Цедевиту». В рамках программы по общественному здравоохранению нас выстраивали на школьном дворе в две линейки и выдавали стаканчики с жидкостью из мучнистого порошка с витаминами, замешанного на воде, чтобы мы получали хоть какие-то питательные вещества, когда еды было не достать. Никто не ожидал, что целое поколение подсядет на эту бурду – лимонад на стероидах, – но так уж вышло, и компания-производитель стала самой успешной фармацевтической компанией страны.

Я поднесла стакан к губам и ощутила во рту вкус шипучего сока.

– Вот чего мне в жизни не хватало.

– А в Америке не продают «Цедевиту»? – спросил Лука. – Я думал, у них там есть все что угодно.

– В Америке она никому не нужна. Это же еда военного времени. Кстати говоря.

Я вспомнила, что привезла Луке с его домашними гостинцев, в основном из съестного, что мне самой было в новинку по приезде в Америку.

– Совсем забыла. Я вам кое-что привезла. Глупо, наверное.

– Подарочек мне? – голос у Луки стал вдруг такой приторный, что на секунду я подумала, будто он надо мной издевается. – А где он?

В гостиной, расстегнув чемодан, я достала полиэтиленовые пакеты, составлявшие треть багажа. Внутри была футболка с надписью «I ♥ NY», пакетик «M&M's», корзиночки с арахисовым маслом «Reese's» и баночка арахисовой пасты «Jif», а еще три пачки мак-н-чиз быстрого приготовления. Так неудобно было дарить ему мешок с подарками для маленького мальчика.

– Я немного недооценила здешнее положение дел. Уверена, у вас уже все это есть…

– Круто! А это что? – спросил Лука.

Он достал арахисовое масло и попытался понюхать его через крышку.

– Ты правда такого не пробовал? Но у тебя же есть мобильник. Мне в Америке его только недавно купили.

– Мобильники у нас появились только потому, что правительству несподручно было восстанавливать разбомбленные телефонные кабели. Но у всех прямо крышу сорвало, сама понимаешь, – с трудом проговорил Лука, уплетая арахисовую пасту. – Такая мелочность. Все в этой сраной стране получают чертову зарплату, спускают до последнего на шмотки из Западной Европы, а потом еще ноют, что денег нет. Придурки.

– Вот что случается, если ввести запрет на «левайсы», – ответила я.

На пике коммунизма джинсы стали символом протеста, американщины. И почему-то эта аура так и не выветрилась.

– Жалко, я не знал, что ты приедешь. Выпросил бы для себя пару.

– Ана, – донесся голос Айлы с верхнего этажа. – Можешь подойти?

– Я раньше думала: сдались людям эти джинсы дурацкие.

– А правда вкусно, – сказал Лука, зачерпывая очередную ложку арахисовой пасты.

Я залпом допила остатки «Цедевиты» и пошла наверх.

Айла оказалась у себя в спальне среди вороха разнородных носков.

– Тебе постирать ничего не нужно? – спросила она. – Завтра обещали дождь, так я хотела все сегодня развесить. Иди сюда, садись.

Я села в позу лотоса напротив нее и стала выбирать из кучи парные носки.

– Прости, если родня тебя вчера потрепала. Я совсем не подумала.

Но я понимала, что закатить такой банкет в мою честь – это высший комплимент.

– Было здорово, – ответила я. – И ужин, и вообще.

– Так как там у тебя? – спросила она. – В Америке? С семьей?

По правде, отношения у нас сейчас были натянутые. Я всего раз общалась с Лорой с тех пор, как сорвалась на нее. До этого она еще пару раз мне звонила, но я не отвечала. Тогда она прислала мне паспорт. В конце концов за день до отъезда я себя пересилила и позвонила. Продиктовала ей номер рейса, и Лора покорно ответила, чтобы я берегла себя. Но матери Луки я этого рассказывать не хотела.

– Они обо мне очень заботятся, – ответила я.

– Порадовались за тебя? Что ты решила съездить домой?

– Они немного волнуются. Но все понимают, – сказала я в надежде, что так и есть.

– Хорошие родители, значит.

Она неуклюже меня обняла. От нее пахло розмарином, хлоркой и чем-то еще – я помнила этот запах, но назвать не могла.

– Ана! – крикнул Лука как будто с другого конца дома. – Пошли! А то я опоздаю.

Но откладывать я больше не могла. Спускаясь по лестнице, я на полпути повернула назад и просунула голову в дверь спальни Айлы.

– Вы не знаете, а Петар и Марина… – Тут я запнулась. – В порядке?

Улыбка на лице Айлы угасла, она виновато потупилась.

– Не знаю, – отозвалась она. – Я давно оставила попытки с ними связаться.

– Точно все хорошо?

Пока мы шли до Трг, Лука не спускал с меня глаз, будто я от одного взгляда на город расплачусь. Говорили мы на смеси хорватского с английским и, даже не сговариваясь, разработали свою систему – с хорватским порядком слов и примесью английских аналогов, чтобы закрыть пробелы моего словарного запаса, спрягаемых по правилам хорватского языка.

– Я в порядке, – ответила я. – У меня просто культурный шок.

– От собственной культуры не бывает шока.

– Бывает.

На утренней Трг с трамвая на трамвай скакали призрачными отблесками лучики солнца. Я ощутила, как вновь подстраиваюсь под ритм города. Здания сохранили свой желтый окрас – пережиток Габсбургской эпохи, на крышах были установлены рекламные щиты со знакомыми красно-белыми надписями, продвигавшие «Кока-колу» и пиво «Ožujsko»[10]. Подростки в обрезанных шортах и высоких «конверсах» толпились потными компашками под коваными фонарями. А в центре площади красовался Глачич с саблей наголо, точь-в-точь как раньше.

– Стой. А где?..

– Где что?

– Zid Boli[11].

«Стену боли» возводили в ходе войны, и каждый кирпичик символизировал очередного погибшего, так что в итоге памятник в виде кирпичной стены с цветами и свечами опоясал всю площадь. Я вложила туда кирпичи с именами родителей, когда вернулась в Загреб, за неимением лучшей могилы для них.

– Ее перенесли.

– Перенесли? Куда?

– На кладбище, на холме. Пару лет назад. Мэр решил, что на Трг она уж слишком нагоняет тоску. Плохо сказывается на туризме.

– Но ведь в этом весь смысл. Еще бы геноцид в тоску не вгонял!

– Из-за этого такая шумиха была, – сказал Лука. – Черт, опоздали на трамвай.

Только мы подошли к остановке, как перед нами тронулся забитый до отказа вагон, и на платформе мы остались одни.

– Надо занести кое-какие документы в универ, – пояснил Лука, помахав у меня перед носом бумажками. – А завтра можем и на кладбище сходить, если хочешь.

Но ведь родителей мне там не навестить, подумала я, и от этих мыслей накатило уныние. Я тут же их отогнала.

– Забавно, ты – и в универе, – вместо этого сказала я.

– У меня вообще хорошие оценки.

– Я в том смысле, что совсем уже вырос.

– Сама-то, – отозвался он. – А ты что изучаешь?

– Английский.

– Английский? До сих пор не навострилась, что ли?

– Не язык. Литературу и все в этом духе. А ты?

– Финансы.

Его выбор профессии меня не впечатлил. Я воображала Луку философом или ученым, забившимся в какой-нибудь библиотеке или лаборатории, на должности, которая ему позволит, как и раньше, изучать все до мельчайших деталей.

– На третьем году старшей школы взрослые стали спрашивать, на кого я думаю учиться дальше. Я терпеть не мог всей этой болтовни и просто наугад назвал практичную профессию, лишь бы их заткнуть. А потом, когда уже пора было подавать документы, оказалось, идея-то дельная.

– Звучит солидно.

– Там совсем не так скучно, как кажется.

Навстречу нам по платформе, спотыкаясь, шел мужчина с бритой головой и небритым лицом. Щеки у него запали, а глаза в глубоких глазницах так и бегали. Впившись ногтями в лицо, он прошел мимо и случайно зацепил плечом Луку. За ним тянулся едкий запах пота и мочи.

Я попыталась переключить внимание обратно на разговор, но мужчина развернулся и пошел уже целенаправленно к нам. Он подошел и вцепился Луке в плечо.

– Это ты меня толкнул? – спросил мужчина.

Лука ответил, что не он. Мужчина пихнул его и повторил вопрос.

– Нет, – ответил Лука, уже жестче. – Иди куда шел.

– На драку нарываешься? – покачнулся мужчина. – Я тебе покажу настоящую драку.

Он сунул руку в носок и резко выпрямился, выставив зазубренный нож.

Лука, расправив плечи, заслонил меня собой.

– Спокойно, спокойно, – повторял он.

Мужчина ухмыльнулся и только крепче сжал рукоятку оружия.

Я оглядела пустую платформу, гадая, куда же подевались все наши свидетели. Неужели я проделала весь этот путь, чтобы меня среди белого дня пырнули ножом на Трг? Я была в полной уверенности, что вот-вот случится ужасное, но в панику не впала. Сама того не ожидая, я стала продумывать свои дальнейшие действия. В конце концов, лучше всего я знала именно такой, жестокий Загреб. Я обдумала, смогу ли сбоку кинуться на мужчину и выбить у него из рук нож, просчитала путь до ближайшего магазинчика, куда успела бы добежать, если вдруг Луку ранят, отрепетировала в уме диалог с продавцом. Мужчина тупой стороной приставил нож к щеке Луки.

Но ничего не случилось. К остановке подъехал набитый трамвай, и мы с Лукой нырнули в самый дальний вагон, слившись с толпой работяг. Двери закрылись, и мужчина проводил нас взглядом с платформы, а затем засунул нож обратно в носок.

Лука, все это время сохранявший спокойствие, сломался. По линии волос у него выступил пот, и он дрожащей рукой отер лоб.

– Значит, тут такое все-таки нечасто? – спросила я.

– А к тебе бомжи в Нью-Йорке часто подкатывают с ножом?

– Ну, не очень.

– Надо купить пистолет, – сказал Лука.

Он так дышал, как будто мы долго бежали, а не каких-то пару метров. На лице, куда ему приставили нож, осталась царапина, но обошлось без порезов.

– Это делу не поможет, – возразила я.

Трамвай ехал в обратном направлении, но заметили мы это только через три остановки.

Экономический университет, как я и думала, оказался модернистским кубиком без окон – настоящим образчиком безысходности в коммунистической архитектуре. Я ждала в вестибюле, пока Лука бегал по кабинетам со своей бумажной волокитой. Я заметила общественный компьютер и, дождавшись подключения модема, открыла почту. Пришло одно письмо от Лоры, которая с непривычки уместила весь текст в строчке с темой: «Ну как, доехала? Жива-здорова? Целую, мама».

«Привет, мам, – ответила я. – Я уже в Загребе. Остановилась у друзей семьи».

Тут мне вспомнился тот мужчина с трамвайной остановки. «В целости и сохранности, не беспокойся. Потом еще напишу».

От Брайана писем не было. После ссоры мы общались всего пару раз, да и то дежурными эсемэсками: «Как ты там?», «Я зайду забрать свой „Холодный дом“ Диккенса?», «Удачи на сессии». В ночь перед отлетом я написала письмо, где объяснила, что улетаю в Хорватию, извинилась, что обидела его, и написала, что надеюсь вскоре поговорить.

Я взялась за новое письмо. «Привет. Как прошел выпускной? Просто хотела сказать, что благополучно добралась и думаю о тебе». Но закрыла вкладку, так и не отправив письмо. Может, Брайан ничего не писал, потому что больше не хочет со мной разговаривать.

Я пошла в туалет и наткнулась на те самые общественные унитазы, о которых успешно забыла, – керамические напольные чаши. Я встала в стойку и принялась неуклюже стаскивать одежду, но, очевидно, успела растерять навык баланса вкупе с силой воли и в итоге просто терпела до дома.

– В юбке было бы проще, – заметил Лука, когда я ему рассказала.

Его слова были пропитаны пугающе мужланским пренебрежением.

– Ты меня хоть раз в юбке видел?

– Уверен, без обновок не обошлось.

– Что на тебя нашло?

– А что?

– Не знаю. Сам на себя не похож.

Мы вышли из университета, и Лука замедлил шаг.

– Прости, – сказал он.

Отстранившись от меня, Лука подошел вплотную к проезжей части, и я за локоть вытянула его на тротуар.

– Просто слишком много всего навалилось, наверное.

– Например?

– Вот ты вернулась. Столько всякой дряни вскрылось.

– Но тебя же это не касается.

– Еще как касается. Даже не думай объявлять войну своей личной трагедией. Уж точно не здесь.

Я заметила, как у него в глазах мелькнула искра, словно он решал, как разыграть руку в покере.

– Как тебе твоя семья?

– Хорошо, – ответила я. – Они итальянцы. То есть американцы, просто…

– Я понял.

– Рахеле уже одиннадцать. Она себя считает американкой. Как и все остальные. Там ее Рейчел зовут.

– Рейчел, – повторил Лука с характерной для его акцента твердой «р». – Но ведь она в это на самом деле не верит?

– Она знает. Но в глубине души не чувствует этого.

– Хэй! Лу-у-у-ка-а-а! – пронзил повисшую между нами тишину тоненький голосок. – Погоди!

Я услышала цоканье каблучков, и мы остановились, увидев догонявшую нас девушку. Ее черные волосы, выпрямленные и гладко уложенные, раскачивались в такт походке. Из-под отворотов джинсов у нее торчали кожаные лакированные туфли. Из какого она вышла десятилетия, я даже понять не могла.

– Ну как твои дела? – спросила она у Луки, глядя при этом на меня. Я покосилась на свои шлепки.

– Даниела, это Ана. Давняя подруга из начальной школы.

– Drago mi je[12], – сказала я и расплылась в натянутой улыбке, после того как девушка чрезмерно пылко расцеловала меня в обе щеки.

– Ne, zadovoljstvo je moje[13], – ответила Даниела, и на лице у нее отразилась такая же улыбка.

Пока они с Лукой обсуждали, какие курсы взять в осеннем семестре, я разглядывала ее оливкового цвета кожу, точь-в-точь как у матери и у Рахелы. Я вспомнила девчонок из школы, которые дразнили меня за одежду «с плеча» и унаследованную от отца бледно-веснушчатую кожу, обзывая чешкой или полячкой. Я подумала, а не была ли среди них и эта. У меня отлегло, когда она достала мобильный-раскладушку и, проверив время, сказала, что ей уже пора. Они с Лукой уклончиво договорились как-нибудь сходить выпить кофе, и перед уходом она ему подмигнула.

– И что это сейчас такое было?

– Что именно?

– Вот это, – ответила я, хлопая ресницами.

– Моя бывшая девушка, – ответил он, еле сдержав улыбку при виде моей пантомимы. – Не все так плохо. Она вообще-то девушка умная.

– Бывшая, значит?

– Ага. Иначе говоря, мы расстались.

– С виду девушка умная, – сказала я и выпятила грудь.

– А тебе-то что?

«И правда, мне-то что?» – подумала я. Она, конечно, противная, но, возможно, я всего лишь ревновала, ведь ему было не так одиноко, как мне под конец.

– Как насчет тебя? Встречаешься с кем-то?

– Был один. Но я решила взять перерыв.

Когда мы подошли к трамвайной остановке, я спросила:

– Ничего, что ты калаш свой не взял?

– Пойдем мороженого для начала перехватим.

За стаканчиком джелато с фундуком на двоих я подверглась более подробным расспросам. Рассказала Луке о дядюшках и о том, как наловчилась косить под американку.

– Но я не понимаю. Почему ты просто не говорила как есть?

– По многим причинам. В основном потому, что никому об этом слушать не хотелось. Но еще потому, что я не знала, как с этим справиться, но в то же время не могла от этого и избавиться.

– С ума сойти, – сказал Лука. – Я бы ни за что не смог держать это в себе целых десять лет.

– Со временем привыкаешь.

– Тогда зачем ты вернулась?

– Ну все, хватит, Фрейд.

Я картинно кинула ложечку в миску и невольно разозлилась на Луку за то, что он прав.

Вернувшись к Луке домой, мы сели перед телеком – за эти годы появилось два новых канала, и теперь их стало четыре, – где эфир заполонила мексиканская мыльная опера, которую мама Луки строго-настрого запретила переключать, и стали ждать захода солнца. Но чем дальше, тем сильнее становились духота и влажность, и я начала вспоминать, почему на лето обитатели Загреба бежали из города.

– Это еще что, – сказала мама Луки, разливая тушеные овощи по плоским мискам с пюре. – Я вот слышала, скоро такая жара пойдет.

– А это еще не жара? – спросила я.

Айла посмотрела на меня и улыбнулась, как будто говоря: «Долго же тебя тут не было».

– А что насчет переносного кондиционера? – спросила я. – В Нью-Йорке люди покупают маленькие такие, оконные.

Но это предложение вызвало у всех единогласный ужас.

– От кондиционеров камни в почках образуются, – сказал Лука.

Я понемногу начала припоминать все эти обыденные моменты из детства под эгидой коллективных суеверий, вытесненные до сих пор болезненными воспоминаниями. Ни в коем случае не открывай окна одно напротив другого – иначе на «пропухе», или сквозняке, пневмонию подхватишь. На угол стола не садись, а то замуж не выйдешь. Если от свечи прикурить сигарету, где-то обязательно погибнет моряк. По воскресеньям ногти не стриги. Если что-то болит, натри больное место ракией.

Я попыталась вспомнить хоть одно исключительно американское суеверие. Слышала что-то такое от дядюшек – мол, нельзя ботинками касаться кухонного стола, – но это завезли еще со Старого Света. Может, в стране иммигрантов просто не стали смешивать самые неприятные элементы каждой культуры. Либо всем так беспечно жилось, что взрослым не нашлось оснований для веры в магию.

Только с наступлением темноты снаружи стало чуть прохладнее, чем дома. Около девяти вечера домой пришел отец Луки, доел остатки супа и вскоре перед телевизором и уснул.

– Еульнуть не хочешь? – предложил Лука.

Я бы с радостью подставила лицо вечернему ветерку и уже направилась к шкафу, где оставила ботинки, переобувшись в домашние тапочки – реквизит любого боснийского дома.

– А переодеться не хочешь?

– А, в этом смысле гульнуть?

– Тут в районе Яруна новый клуб недавно открылся, – сказал он. – Я туда еще не ходил. Если хочешь, конечно…

– Сейчас, футболку только переодену.

Лука пошел в гараж как следует накачивать колеса старенького маминого велосипеда, а я втащила в ванную свой чемодан и стала примерять футболки, соображая, какая будет лучше смотреться под темными лучами прожекторов. Я глянула в зеркало, и меня опять передернуло от неловкости. То ли это из-за бывшей Луки, ее накрашенных ресниц и остроносых туфель. То ли мне просто надоело вечно потной ходить. Я собрала волосы на макушке и пустила в ход все невидимки до последней в попытках спасти прическу от влажности.

– Ты там утонула, что ли? – крикнул через дверь Лука.

Я слишком быстро ее распахнула и чуть не задела его.

– Балдеж, – сказал Лука, когда я наконец-то вышла на кухню. – Погнали.

Я уже сто лет не садилась на велик, и всякий раз, как переключала скорость, руль у меня вихлял во все стороны. Сперва, когда я чуть не падала, Лука только смеялся, но когда мы добрались до клуба, я совсем выбилась из сил, а он смотрел на меня чуть ли не со стыдом. «Что со мной такое?» – думала я, пока Лука закреплял наши велосипеды у дерева. Я полжизни гоняла на велике по этим самым улицам, а теперь едва держалась на нем.

– Пойдем возьмем чего-нибудь выпить.

Лука схватил меня за запястье и потащил к двери в обход очереди.

– Что ты делаешь?

– Покажи им свой паспорт.

Я вручила паспорт вышибале, который стал его разглядывать, словно какую-то археологическую находку, прощупывая пальцами тисненую национальную эмблему на обложке и проверяя страницы на предмет печатей. После чего вернул мне паспорт и пропустил нас.

– Туристы всегда при деньгах, – пояснил Лука.

Внутри все было выкрашено в фиолетовый и накурено, а в зале грохотал какой-то микс на трек в стиле хип-хоп, прогремевший в Америке в прошлом году. Над головой промышленные вентиляторы рассекали потный воздух и выдували его во внутренний дворик.

Мы протиснулись сквозь толпу на террасу, где было попрохладней и не приходилось перекрикивать музыку. За стойкой в баре снаружи спиной к нам, согнувшись над блендером, стоял по пояс голый парень. Он весь сверкал, как будто маслом намазанный.

– Эй! Томислав! – крикнул Лука.

– Даров, – обернулся Томислав, и они с Лукой обменялись мужскими объятиями, похлопав друг друга по спине через барную стойку.

В одном ухе у Томислава красовалась громадная золотая сережка-кольцо.

– Как дела? Чего вам принести?

Лука заказал себе пива, и Томислав, сорвав об угол стойки крышечку, подал ему бутылку.

– А кто эта прелестная барышня?

Даже в тусклом свете я увидела, как Лука покраснел.

– Вообще-то это… эм-м… Ана, – ответил он, отхлебнув из бутылки. – Юрич.

Томислав пристально на меня посмотрел, и тут на лице у него отразилось мгновенное осознание.

– Ана? Из начальной школы, что ли? Да ладно, серьезно?

Мы обменялись дежурными расспросами «как дела», и каждый убеждал другого, что, вопреки всему, мы в полном порядке.

– Что будешь пить?

– То же самое.

– Сейчас, в подсобку за бутылочкой сбегаю, – сказал он и пропал за черной занавеской.

– Слышал, что он тут работает, – пояснил Лука.

Он слегка покачал головой.

– Капец, конечно, парню досталось.

– Ты про его брата? Что он вот так погиб?

– Это еще не самое страшное. После смерти брата родители Томислава так безутешно горевали, что даже забывали иногда его кормить, – сказал Лука. – Потом, через несколько лет, когда война уже закончилась и все вроде стало возвращаться на круги своя, Томислав как-то пришел из школы и обнаружил отца в ванне. Тот трижды пронзил себе грудь, а глаза так и остались распахнуты. Записка вся промокла, и текст было не разобрать, но следователи сошлись на одном – нужна недюжинная ярость, чтобы избрать такой метод самоубийства. Но переменила его не столько загадочность смерти, сколько глаза – в то самое мгновение Томислав во взгляде покойного увидел собственное будущее.

На первом году старшей школы его мать переехала к любовнику на другой конец города, и Томислав с сестрой остались жить наедине с разгневанным духом отца, оплачивая дом с его пенсии. Все хорошо, настаивал он в ответ на расспросы Луки или других парней из школы, очень даже неплохо, ведь он в любой момент мог приглашать домой девчонок, да и готовить стал, по его мнению, не хуже настоящего шефа.

– Но на деле ничего хорошего? – спросила я.

– Конечно. Он же самый умный был в нашем классе, а теперь стал полуголым барменом-пиратом.

Томислав вернулся с ящиком пива и стал загружать бутылки в холодильник под барной стойкой.

– Извини, что теплое, – сказал он и сунул мне в руку бутылку. – За счет заведения. С возвращением.

Он подмигнул, и я сделала очередную зарубку в своем невидимом перечне «сирот войны».

Томислав налил три рюмки водки, и мы чокнулись. Но тут его вызвала пара смешливых пергидрольных блондинок, и он оставил нас с Лукой уныло потягивать пиво. Я чувствовала, как водка плещется в животе и распаляет мне щеки румянцем.

– Слушай, как насчет… – Лука в нерешительности запнулся. – Потанцевать?

Я пошла вслед за ним на танцпол и на секунду заскучала по Брайану. Я уже давным-давно ни с кем, кроме него, не танцевала. Мы с Лукой старательно избегали прикосновений, но в зале была тьма народу, и нас под натиском толпы прижало друг к другу. Когда это произошло в первый раз, я отшатнулась. Несмотря на толчею и полумрак, я чувствовала себя уязвимой, слишком нервничала, как мне двигаться или куда девать руки. Я всегда танцевала посредственно и обычно просто отшучивалась. Но сейчас я находила утешение в том, что Лука по этой части был даже хуже меня – от сосредоточенности он прикусывал нижнюю губу и всегда на полсекунды отставал от ритма. И все-таки, когда мы соприкоснулись снова, то не сразу отпрянули друг от друга. Было в этом что-то приятное, но, подняв глаза на Луку, я не смогла считать, что у него на уме. Я все гадала, о чем же он думает, но тут вспомнила Брайана, и мне стало стыдно.

Лука наклонился, и мы оказались лицом к лицу.

– Еще пива будешь?

– Однозначно.

Он протиснулся обратно к барной стойке, оставив меня одну покачиваться под музыку. Вернувшись, он по-мужски хлопнул меня по спине, и я радостно хлебнула пива – вот он, старый добрый Лука.

Среди ночи я подскочила на диване, судорожно пытаясь сделать вдох. Домой мы с Лукой пришли поздно, но, судя по цвету неба, проспала я от силы час. Я прокралась на кухню и, порывшись в столе, отыскала телефонную книжку. Там я нашла контакты Петара с Мариной, записанные косым почерком Айлы. Рядом она поставила звездочку, но больше на странице похожих значков не было. В детстве мне и в голову не приходило запомнить адрес моих крестных, но название улицы звучало знакомо. Я стала было набирать их номер, но на полпути повесила трубку. Натянув джинсы с кроссовками, я боком выскользнула через парадную дверь и села за велосипед Луки.

Я никогда не ездила по Загребу одна в такую рань. Небо было еще темно-синее, на дорогах – никого, и на безлюдье было одновременно спокойно и жутко. Я то и дело проезжала пекарни – только там уже зажгли витрины, – улавливая запах завтрашнего хлеба.

Прохладный ветерок отбросил мои волосы назад, и я почти приноровилась к велосипеду. До дома, где жили Петар и Марина, оставалась пара километров, но дорога была не холмистая, и я быстро крутила педали, останавливаясь, только чтобы свериться с записанным на запястье адресом. Жили они на втором этаже, так что я оставила велосипед в вестибюле, надеясь, что никто его в такую рань не умыкнет, и поднялась по лестнице.

Добравшись до квартиры двадцать три, я занервничала. Может, мне вообще не стоило приезжать? Я постучалась в дверь, сперва легонько, потом уже настойчивей. В конце концов я стала стучать так громко, что из соседней двери вышел мужчина в одних трусах и тапочках.

– Сколько можно долбить?

– Прошу прощения, – сказала я предельно уважительно, насколько смогла подобрать слова. – Я очень извиняюсь, если разбудила, но вы не знаете, Томичи дома?

– А вы вообще кто?

– Меня зовут Ана. Я давний друг семьи.

– Так они уже сто лет как съехали! Теперь тут Ковачи живут. С тремя детьми. Шумные, гады.

– А как давно Томичи переехали?

– Лет десять уже.

– Не знаете куда?

– Вроде уехали куда-то к дедушке. То ли в Мимицу, то ли в Тиску. Хотя насчет Петара не знаю. Его же на войну отправили. А кем вы им, еще раз, будете?

– Ну…

– Да и похер, без разницы, – сказал он и вернулся в квартиру.

Спустившись, я села на велик и понеслась по Илице, где только-только начинали просыпаться любители встать пораньше.

7

На следующий день стояла такая влажность, что мы почти не шевелились.

– Не понимаю, как вы умудрились импортировать «Правосудие по-техасски», а кондиционеров не завезли, – сказала я, кивнув на телевизор.

На долю секунды Лука так глянул на меня, будто хотел придушить, но ничего не ответил. В такую жару было не до ругани.

Лука с отцом слонялись по дому в одном нижнем белье. Лука был гибкий и подтянутый, и когда он расхаживал по гостиной, под кожей у него играли упругие мышцы. Я окинула его взглядом: он был примерно одного роста с Брайаном. Ноги потоньше, зато плечи пошире. И кожа темней. У него было красивое тело, даже желанное, и я поймала себя на том, что заглядываюсь на его пресс, когда он проходит мимо. Но были у Луки и другие черты – незаметная улыбка, непослушные черные волосы торчком, – которые совсем не изменились. И тут он для меня так и остался десятилетним мальчишкой.

У Миро живот низко свисал над резинкой трусов – целая бадья рыхлой бледной плоти на резком контрасте с дочерна загорелыми руками, подставленными солнцу в летней полицейской форме. Он потел в самых непредсказуемых местах, и пот собирался в складках там, где складок даже быть не должно. Дом наполнился резким запахом тел.

– Я тут подумала, – сказала я как будто вскользь. – Хочешь, съездим кое-куда?

– Типа за пиццей?

– В Тиску.

– В Тиску, значит. Уверена, что хочешь именно туда, по южному шоссе?

На всю страну была одна главная трасса, тянувшаяся с севера на юг. По ней за день можно было добраться до Сплита, а там уже по мелким ответвлениям доехать до Тиски.

– За меня не волнуйся.

– Я слышал, как ночью ты уходила.

– Не могла уснуть. Просто решила прокатиться на велике.

Лука знал, что я вру, по лицу было видно, но он уже заметил, как в моих зрачках полыхает история, и не стал поднимать эту тему.

– Ладно, попробую раздобыть нам машину.

Наутро Лука развернул кампанию по убеждению мамы одолжить нам их семейную машину – «Рено 4». В детстве мы были гораздо свободнее американских сверстников, а теперь странным образом поменялись ролями: Лука, как и все остальные студенты, жил дома и отчитывался перед родителями.

Под конец мы так и не поняли, дали нам разрешение взять машину или нет, но сделали вид, что да, и Лука снял со стены висевшие на гвоздике ключи. Машина, в прошлом белая, почти вся проржавела. Мы набили в багажник одежды, бутылей с водой, два оранжевых одеяла, захватили из сарая мачете и уехали, не прощаясь – на случай, если бы нас все-таки не пустили.

По дороге мы остановились затариться в магазине. Мы закинули в тележку молока – в картонных пакетах, которые не нужно хранить в холодильнике, – хрустящих мюсли, фермерского сыра и свежую буханку черного хлеба. В первую зиму во время войны, уже после того, как моих родителей убили, мы с Лукой, проголодавшись, разоряли этот самый магазин: хватали пакетики сухой смеси для супа и уносили их в отдел с едой для животных, за которым никто не следил. Там, разорвав зубами пакетик, мы по очереди ели порошок, соленый и вонявший луком. В Хорватии начала 1992 года мы такое и за кражу-то не считали. Я глянула на Луку, вдруг он тоже вспомнил этот момент, но Лука уже, наверное, кучу раз с тех пор бывал в этом магазине и просто вез тележку на кассу. Мы оплатили покупки.

Через пару минут, не доезжая до выезда на автостраду, Лука свернул с дороги на парковку при техникуме.

– Водить умеешь? – спросил он меня.

– Ага. Только на механике не ездила.

Лука вылез из машины, а я через рычаг перебралась на водительское сиденье. Механика похожа на качели-балансир, пояснил Лука. Все дело в том, чтобы держать баланс давления.

– Выжми левую педаль, прямо в пол.

Я нажала не на ту, и двигатель свирепо взревел.

– Другую.

Машина была такая старенькая, что на карбюраторе стояла ручная заслонка, и Лука потянулся через меня переключить рычажок, чтобы мотор перестал захлебываться, будто его кто-то душит. Я поездила по кругу, без остановок, переключаясь с первой передачи на вторую и третью.

– Отлично, – отозвался он и дал мне знак выруливать на главную дорогу. – Можешь ехать.

– ДАЛЬШЕ-ТО КАК? – заорала я.

На крутом склоне пришлось встать на красном, а когда светофор переключился и я убрала ногу с тормоза, машина непривычно покатилась назад. Я тут же резко вжала педаль в пол.

– Просто поддай газу.

Водители сзади вовсю засигналили. Я слишком резко отпустила педаль сцепления, и машина закашлялась и затихла. Кто-то объехал нас по обочине. Лука потянулся к ключу зажигания, заглушил машину и сказал мне снова ее запустить, но я так и смотрела на него исподлобья, пока опять не загорелся красный.

– Спокойней, – обронил он как ни в чем не бывало, но это только больше вывело меня из себя.

– Да пошло оно все!

Я повернула ключ зажигания, и двигатель так и взвыл, когда я дала по газам, проскочив перекресток. Мне опять засигналили. Я припарковалась у обочины.

– Все в порядке. Придется учиться. Я не смогу всю дорогу сидеть за рулем.

– Ничего не в порядке.

Лука вздохнул.

– Терпеливей надо, – сказал он, и правда оказалась обидней любых оскорблений.

Мы поменялись местами.

– Выедем из Загреба, и за руль сядешь ты, – сказал он, и я включила радио.

На автостраде я подуспокоилась. Я снова оказалась за рулем, но без мешающих указателей и светофоров стало попроще. Мы сняли ботинки, закинув их на заднее сиденье, приоткрыли окна и впустили в салон встречный ветер. Воздух был жаркий, но так хоть обдувал. Приборная панель вибрировала от мэшапов в стиле техно-фолк, заполонивших радиоволны страны. На микс традиционно-мусульманских и средиземноморских мелодий накладывали глухой бит хауса, и так появилась новая послевоенная поп-музыка. Она и близко не стояла с националистичными гимнами нашего детства, и Лука ее прозвал «культурным перемирием» – попыткой привести разрозненные национальности обратно к общности.

– Мне нравятся эти новые песни, – сказал он, подкручивая колесико, чтобы избавиться от помех, появившихся, когда мы выехали за дальние пригороды Загреба. – Это же прям гениально. На дискотеках, пьяные, все трутся друг о друга под музыку, и каждый думает, что она несет в себе его наследие.

За пределами Загреба окрестности быстро сменились деревенским пейзажем – вдоль дороги мелькали овцы с курицами и поля кукурузы, – а села с фермами все были будто на одно лицо. Лука рассказывал об окончании войны, о том, куда подались те или иные друзья из начальной школы, а я ему – о Рахеле, об американской старшей школе и о Нью-Йорке.

Я глянула на часы: мы провели в пути уже пару часов. По испещренным пулями дорожным указателям стало ясно, что мы подъехали к развилке в сторону Сараево. Я занервничала и свернула на указателе в сторону национального парка «Плитвицкие озера». Лука все понял, но ничего не сказал. Плитвицкие озера известны своей красотой даже за пределами Хорватии, а я там никогда не была, так что оправдать этот крюк не составило бы труда.

В парке я достала из чемодана камеру и перекинула через плечо длиннющий ремешок. Со смотрительницей мы договорились до того, что прошли без оплаты. Она сказала, что рада уже просто слышать хорватский язык. Она могла целый день просидеть в своей будке и ни разу хорвата не встретить, зато часами общалась с туристами из Италии и Франции, пуская в ход пантомиму и свой ломаный английский. С немецкими туристами попроще, сказала она: немецкий-то она немного знает.

– В школах теперь все учат немецкий, потому что Германия подсуетилась и быстренько признала нас как страну, – пояснил мне Лука. Но эта его ремарка смотрительницу парка нисколько не смутила – с немцами одна проблема, что они немного грубоваты и одеваются сплошь как бойскауты, в общем, можете идти, если хотите, с чего вообще хорватам платить, чтобы увидеть собственный парк.

– Как-то раз, когда война только закончилась, мы с матерью поехали в Германию навестить ее сестру, – начал Лука, когда мы, миновав ворота, вышли на главную аллею. – Мне было пятнадцать, и я носил футболку с флагом Хорватии, от полицейской академии, и во Франкфурте, в аэропорту, ко мне подошел какой-то мужчина и спросил, хорват ли я.

– Плохой знак.

– Я ответил, что да, и он сказал, что давным-давно переехал в Германию, но сам из Хорватии, и ему ужасно жаль, что мне довелось пережить такой ужас. Он подарил нам коробку дорогущего шоколада и ушел. Единственный раз, когда мне перепало что-то хорошее как хорвату. До сих пор.

– А для меня это, пожалуй, впервые, – ответила я.

Как-то раз в метро я слишком пристально смотрела на парочку, болтавшую по-сербски, настолько откровенно, что, видимо, выдала свое знание языка.

– Govorite srpski? – спросил парень.

– Hrvatski.

– А! – хором воскликнули они. Парень протянул руку, и мы обменялись рукопожатиями. Пару минут мы отчаянно изображали приветливость, а на следующей остановке я вышла, хоть мне и нужно было ехать дальше. Ничего хорошего из этого не получилось: им было явно неловко, а я опоздала на пару.

Мы с Лукой прошли мимо лежавшей на земле позолоченной таблички с надписью: «СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ЙОСИПА ЙОВИЧА». Плитвицкие озера оказались в эпицентре войны еще до ее начала – этот регион заняли первым, ведь сербы хотели завладеть прямым доступом к морю. Во время нападения, которое позже прозвали Кровавой Пасхой, схлестнулись силы хорватской и сербской полиции, а погибших в результате офицеров, с обеих сторон, возвели в мученики. И все это за много месяцев до воздушных налетов, так что по факту именно тут пролилась первая кровь.

На окраинах парка пейзаж был невзрачный – мы еще находились на большом возвышении, и нам только предстояло спуститься к воде. Мы изучили карту, которую нам дала женщина в будке, и решили пойти тем путем, который вел к самому большому водопаду.

Озера, как говорилось в брошюре, все до единого назвали в честь знаменитых людей, которые в них утонули.

– Интересно, как их называли до всех этих утопленников, – сказал Лука, засунув буклетик обратно в карман.

– Наверное, никак. Смысл выделять каждое по отдельности.

– Почему они вообще все здесь тонули? Это же озеро. На быстринах тут тебя никак не унесет.

– А твой отец знал тех, кто тут воевал?

– Чего?

– В Krvavi Uskrs[14]. Убитых полицейских.

– Господи, я и забыл. Слишком близко к телу?

– Вся эта страна мне слишком близко к телу, – ответила я. Я сказала это в шутку, только вышло как-то шатко, и Лука не засмеялся. – Пойдем просто посмотрим на воду. Должна же быть причина, почему все эти немцы разгуливают по нашему унылому полю битвы.

– Он не знал того мужчину, – ответил Лука. – По-моему, тот был из Загоры.

Мы подошли к самому краю обрыва и глянули вниз на озера, отливавшие умопомрачительной бирюзой. На мелководье протянули мостики в виде деревянного помоста, и мощный звук водопадов перекрывал невнятную иностранную болтовню. От подобной явной красоты даже становилось как-то не по себе – возможно, люди здесь топились по собственной воле или, по крайней мере, поддавались зову этой неведомой синевы. Кровопролитие ничуть не замарало здешнюю красоту, и становилось ясно, как туристам удавалось вытеснить из памяти весь исторический контекст.

Мы нашли уединенное местечко в низине ущелья, где можно было помочить ноги. Касаться воды было запрещено, как гласила табличка сразу на нескольких языках, но Луку это как будто не волновало, а я осмелела после слов смотрительницы, сказавшей, что это место по праву мое. Вода была чистая и теплая, и я видела, как рыбка задела лодыжку Луки. Он вздрогнул, а потом нарочно кашлянул, как будто даже не заметил. Я тихонько засмеялась и включила камеру.

У меня был полароид, из тех, что выдают фотографии сразу, купила я его на какой-то гаражной барахолке еще до поступления в университет. Взяла я его из желания выделиться – до такой вот степени отчаяния иногда доводит Гарденвилл. Шестеренки камеры завертелись, и Лука испуганно оглянулся, услышав механическое жужжание среди белого шума ревущей воды.

– Что это такое? – спросил он, как раз когда я его щелкнула. Из отверстия камеры вылез квадратик с фотографией. Призрак Луки материализовался в лицо с разинутым ртом и широко распахнутыми черными глазами на фоне сверкающей синевы. Я показала ему фото, и он усмехнулся. – Очень… по-американски.

Не такого я ответа ожидала и уж точно знала, что сказал он это не в хорошем смысле слова.

– Ничего подобного! – сказала я, обороняясь. – Это старенькая камера. Здесь же тоже были полароиды.

– Ну правда, самое что ни на есть «сиюминутное» удовольствие. – Он вытащил фотокарточку. – Через три минуты можно уже ностальгировать.

– Все не так. Это фото – одно в своем роде. Его никуда не скопируешь. Как произведение искусства.

– Искусство, говоришь? – задумался Лука, взяв фото в руки и встряхнув его.

– На самом деле оно так не проявится. Как ни тряси. Это фикция.

Он тут же отдал мне фотокарточку. Мы вытащили ноги из воды и выставили на потрескавшиеся дощечки помоста обсохнуть. Потом я встала и сунула полароид в карман. Мне вспомнился Зебальд и его фотографии – может, так он пытался обойти зыбкость памяти.

– Вообще-то я для Рахелы снимаю.

Мы пошли пешком обратно, вверх по склону долины и к машине, на дорогу, назад к побережью.

Разум Луки напоминал пещерный лабиринт, в котором я брела наугад, хотя неспешный темп разговора остался все тот же. Меня одновременно увлекало и раздражало его желание разносить в пух и прах все то, что я бы оставила как оно есть, – точь-в-точь как в детстве.

– Коммунизм и есть фашизм по всем прикладным аспектам, – завел он. – Можешь себе представить коммунистическую страну в отсутствие диктатора?

Но я уже переключилась на Ребекку Уэст и думала, как люди, с которыми она познакомилась в Югославии, погибли или оказались в рабстве, ввязавшись в эти самые дебаты накануне Второй мировой. Хорватия тогда оказалась не с той стороны исторических баррикад – марионеточное государство под началом немцев с итальянцами – и загубила свою долю невинных. Вот что я терпеть не могла – когда не выходило оправдать свой гнев на фоне таких вот сомнительных декораций.

– Верно, – отозвался Лука, когда я упомянула о фашистской партии сороковых. – Но нас еще до этого брали измором, даже права на владение землей не давали. Мы боремся уже тысячу лет. И большинство этих борцов казнили, когда к власти пришел Тито. Так вот оно и работает.

Он говорил с какой-то бесспорностью, и я с облегчением выдохнула, когда мы перекинулись с призрачных государственных кабинетов на более пространное поприще этики. Начав с Вольтера (Луке очень нравились его остроумные выпады против религиозных догматов, которые, по его мнению, были движущей силой наших этнических распрей), мы добрались аж до Фуко (чьи аморальные взгляды на власть выводили Луку из себя), и все это время я ощущала, насколько плохо американское образование подготовило меня к философским дискуссиям. Видимо, в старшей школе Лука как минимум читал фрагменты передовых сочинений, тогда как я бездумно повторяла реплики, заученные с курса истории критики, который я прошла на первом курсе. Тут я заметила указатель, предвещавший развилку, и потянулась к бардачку за картой.

– Что ты там ищешь? – спросил Лука. – Просто езжай по указателям в Дубровник.

Не обращая на него внимания, я вела пальцем по карте и щурилась, силясь прочитать названия самых мелких поселков.

Лука вытянул руку, заслонив мне всю карту.

– Ана. Посмотри на меня.

– Что?

– Я рядом. Я с тобой куда угодно поеду. Только не отстраняйся.

– Я не…

– Что бы там ни было. Может, я смогу помочь.

– Я и сама толком не знаю, что делаю.

– Я могу узнать у отца какие-нибудь старые разведданные. Если только ты мне честно все объяснишь.

– Я знаю. Знаю.

– Обещаешь?

– Обещаю, – ответила я. Сознавая, что вру, едва эти слова слетели с губ. Было еще кое-что, о чем я ему не рассказывала, и никому ни разу не говорила.

– Ну так что, – сказал Лука. – Куда поедем?

Я ткнула на карте в место, где дорога изгибалась, точно бумеранг, и повернула ключ зажигания.

Выехав обратно на дорогу, я чуть ли не в обморок падала от охватившего меня предчувствия. Я сотню раз представляла себе, как вернусь в это место – страшилась и одновременно жаждала этого, – но в своих фантазиях я никогда не ощущала такой дурноты.

Я оглядывала местность в поисках зацепок, но все казалось незнакомым или просто выглядело одинаково. Мимо проносились рощицы черных сосен и ясеней – одни в буйной зелени, другие почернелые и голые после лесных пожаров. Я вцепилась в руль так, что костяшки побелели, и со всей силы выжала газ. Хотя и знала, что Лука краем глаза следит за мной.

– Что ты делаешь?

– Ничего.

– Хочешь, я поведу?

– Все в порядке.

Лесополоса становилась все гуще, деревья – все старше, пока по обе стороны не пошли заросли белого дуба.

– Серьезно, Ана, не разгоняйся так. Полиция с тебя в два раза больше сдерет, если увидит твой американский паспорт.

Я глянула на трепыхавшуюся стрелку спидометра, но ходу не сбавила.

– Можешь прямо тут притормозить, и я…

– Я не хочу тут останавливаться.

В этот момент мой взгляд привлек съезд на притаившуюся в дебрях проселочную дорогу. Я вытянула шею и увидела, что крутой склон ведет вниз, в долину. Лука опять было запротестовал, но я только шикнула на него. Живот скрутило судорогой, но я старалась не обращать на это внимания; в долине ведь наверняка полно других деревушек, полно извилистых ответвлений с таким же арочным изгибом.

Но тут через пару минут дорога резко повернула, и я все сразу поняла.

– Господи!

– Что такое?

Я дала по тормозам и вырулила на обочину. Мы съехали к дорожному знаку в придорожной траве, и в открытые окна донесся запах подпаленных тормозных колодок.

– Какого черта, Ана! Совсем, что ли, спятила?

Правильнее было бы ответить «нет», как я и хотела, но вместо этого я выдала: «Наверное», а потом в груди что-то влажно заклокотало. Лука вздохнул и положил мне руку на колено, а я зарыдала, впервые захлебываясь слезами, как десять лет назад, по ту сторону этой самой дороги.

III. «Тайное убежище»

1

Глаза жгло. Солнце наполовину скрылось за горизонтом, и я пошла на его свет. Впереди виднелась развилка. Главная дорога была широкая и гладкая, а более узкая неасфальтированная уходила под уклон, в низину. Из долины поднималась струйка дыма, манившая меня, точно хрупким пальчиком. А широкая дорога молчала. И я пошла на дымок. Он привел меня в центр деревушки, на уставленную домишками мощеную улочку. Женщина, укутанная в фиолетовую шаль, кормила на дворе хлебными корками чахлых цыплят. Я ощутила на себе ее взгляд, но не остановилась. Когда я подошла поближе, у нее аж челюсть отвисла при виде меня – крохотного, покрытого кровавой коркой ходячего мертвеца, пропитанного чужими выделениями. Она приблизилась, позвала меня. Я встала посреди улицы.

Женщина подошла и, опустившись на колени, спросила, как меня зовут, откуда я, что стряслось. Я попыталась определить по акценту, сербка она или нет и не опасно ли ей что-то рассказывать.

Но понять не смогла и решила, что в общем-то все равно, ведь идти мне больше некуда и нет смысла отмалчиваться. Только вот мое тело в какой-то момент словно приняло обет молчания; женщина все говорила и говорила, а я так и стояла молча. Она хотела было взять меня за руку, но тут меня вырвало на асфальт. Под конец она схватила меня за плечо и отвела к себе в дом. Склонившись надо мной, она промыла мне от крови запястья. Обычной холодной водой, но от грязи в порезах щипало. Глаза все опухли, хотя я ни одной слезинки не проронила.

Первую неделю я просидела у нее на кухонном полу спиной к стене, прижав колени к груди. Пересчитывала квадраты на рисунке линолеума, разглядывала трещину на ножке обеденного стола, чесала забинтованные запястья. Я почти не моргала, а двигалась механически сбивчивыми рывками. По ночам спала всегда в одном месте, свернувшись в клубок на полу.

Сын той женщины, мальчишка на пару лет меня старше, уходил из дома спозаранку, а возвращался затемно. Он с топотом расхаживал по дому в берцах и без конца болтал про «убежище». Я такого слова ни разу не слышала и предположила, что это деревенское бомбоубежище. Мальчишка никогда со мной не заговаривал и обходил стороной мое место, будто я какая-то заразная болезнь. Я так себя и ощущала. Женщина приносила мне воды в жестяной кружке и хлеб с маслом, но ела я с трудом. Даже чтобы дышать, приходилось прикладывать усилия. Первые пару раз, когда звучали сирены, женщина пыталась увести меня с собой в укрытие, но я так и сидела в углу. В ту первую неделю взрывы гремели беспорядочно, но страха я не ощущала, будто находилась под наркозом.

К женщине заглядывали гости, приходившие под разными предлогами, и краем глаза изучали меня, но говорили так, как будто меня там и не было.

– Может, она просто дурная, – предполагал один.

– Немая, может.

– Не дурная она, – возразила женщина, чье имя, как я выяснила из этих бесед, было Дренка. – И не то чтобы она говорить не умеет. Просто не хочет. Я-то вижу.

– Видно, в шоке до сих пор, – сказала одна добрая старушка. – Я видела ее, всю в крови, когда ты ее подобрала.

В конце концов я исчерпала свою новизну и оказалась посвящена в женские сплетни – слухи о смешанной сербо-хорватской семье, жившей напротив по этой же улице, которая как-то исчезла в ночи, или о дочери соседки, в свои пятнадцать уже забеременевшей.

Воздушные силы ЮНА обрушились на деревню еще в самом начале войны, в ходе миссии по прокладыванию сербского пути к морю. Позже власть захватила группка мятежных четников – кое-кто был сам из местных, деревенских. Четники поочередно делали обходы этой деревни и нескольких других вдоль того же шоссе, перехватывая гуманитарную помощь и военные припасы для хорватской армии, и закреплялись в поселках, делая их перевалочными пунктами для собственного конвоя. Они решили нас не убивать, по крайне мере не всех, чтобы не лишиться продовольственной помощи от ООН и стран НАТО.

Когда четники входили в город, они занимали центральную сельскую школу как штаб-квартиру, плотно захлопывая жалюзи скручивающим движением тросов. По женским крикам изнутри все понимали, что там происходит.

– Теперь ты выносишь для сербов малютку-солдата, – приговаривали они, насилуя соседскую девушку. Когда она зашла к нам одолжить муку, я вытаращилась на засаленную коричневую рубаху, натянутую до предела на растущем животе.

Впервые я вышла из дома, когда взорвались курицы. В то время ЮНА бомбила деревню нерегулярно, как будто по чистой случайности. Поначалу подорвавшаяся бомба наносила предсказуемый урон – раскуроченные здания, побитое стекло, – но настоящая опасность поджидала в оседавшей дымке. Из падавших бомб дождем высыпались крошечные металлические шарики. Во внешнем мире их называли кассетными боеприпасами. Мы звали их zvončići, «бубенцы». Они не походили на традиционные наземные мины или растяжки, устройства для убийства в зонах боевых действий. Бубенцы цеплялись за ветви деревьев и черепицу крыш, гнездились в зарослях травы; они летели без разбору, как взрывоопасный град. И терпеливо выжидали, возмещая малый размер эффектом неожиданности. Как раз они застали куриц врасплох. От взрыва содрогнулся пол, и я подскочила и выбежала через парадную дверь. Солнце до боли слепило глаза, и я нетвердым шагом пыталась догнать Дренку с сыном. За домом опускалось облако перьев, и я старалась туда не смотреть.

По большей части вся деревня выстроилась вдоль одной улочки, и дома по стилю и размеру были на одно лицо. Фасад в тех горах главным образом составляли торчавшие шлакобетонные блоки, словно говорившие: «Мы выстроены крепко и на века». Но серый кирпич производил впечатление незавершенности и вместо этого бормотал: «Мы бедны». А теперь эти дома, выщербленные осколками снарядов, смотрелись еще более ужасающе. А за ними неравными участками раскинулась по долине пахотная земля – пестрый коллаж из зеленых и коричневых заплаток, подпаленных полей пшеницы и кукурузы. На кольцевой развязке стояла та самая школа, которую захватили четники, и католическая церковь, которую они не тронули, скорей всего, в силу отсутствия целой стены. Там же находились почта и рынок, только их уже никто не использовал – по крайней мере, по назначению. Армированный грузовик ООН завозил муку, сухое молоко и растительное масло (никто не мог с уверенностью сказать, видел ли он когда-нибудь в лицо самих миротворцев), и в зависимости от недели – приезжали четники или нет – мы либо получали еду, либо нет.

В укрытии, увидев жителей деревни всех скопом, я заметила, что они, как на подбор, одеты в разные оттенки оливкового. А они с не меньшим интересом воззрились на мою кровавую футболку. Кто-то носил униформу с печатным текстом на венгерском, остатки прошлых революционных десятилетий, но в основном все были одеты в первые попавшиеся оттенки зеленого. Потом, когда мы вернулись домой, Дренка выделила мне самый крохотный зеленый наряд – футболку и мешковатые штаны с заплаткой на коленке, из которых ее сын уже вырос.

– Раз уж ты теперь выходишь из дома, – сказала она. Я неохотно сдала ей свои вещи на стирку. Хотела было сказать, чтобы она их не выкидывала. Но Дренка, видимо, меня и так поняла или же просто не хотела, чтобы добро зря пропадало, так что выкидывать мои вещи не стала.

На улице я научилась бегать. Не вприпрыжку, с удовольствием, как раньше, когда гоняла с друзьями в футбол или в салки, а самой оптимальной, подхлестнутой адреналином вариацией походки. Стоило только начать, как я стала бегать повсюду – до водокачки, к почте за едой от ООН, в подземное укрытие. Когда пытаешься из дома добежать до укрытия, на первый взгляд логичнее всего бежать по прямой, самым быстрым путем. Но я всегда нарезала зигзаги наугад – с верой в то, что смогу нарушить закон вероятностей и не попасть на мину, если буду невнятно петлять, уверившись с присущим детям эгоцентризмом, что я тут главная мишень. Я боялась, что какой-нибудь солдат тогда, в лесу, заметил, как я прикинулась мертвой, и теперь, увидев меня, живую и невредимую, решит закончить начатое. Правда, спустя какое-то время я обнаружила, что остальные тоже бегают по кривой. Когда четники, взобравшись на школьную крышу, осыпали улицу пулеметными очередями, становилось ясно, что наша эгоцентричность оправдана. Где-то в мертвых зонах, между домом и «убежищем», гражданские и сами превращались в солдат.

Через пару дней после кончины куриц со мной впервые заговорил сын Дренки.

– Меня Дамиром зовут.

Я уже и так знала его имя, но в тот раз он впервые обратился ко мне напрямую, и я кивнула, будто это было для меня новостью.

– Можешь со мной пойти, если хочешь.

Он протянул мне толстовку цвета хаки и камуфляжную кепку, а затем вышел в дверь, даже не оглянувшись проверить, иду ли я следом. Рубашка оказалась огромной и воняла потом, но я все равно ее натянула. За прошедший месяц я привязалась к Дамиру, мне нравилось, как он уверенно вышагивает по дому, как оживленно болтает о «тайном убежище», под которым, как я сообразила, он имел в виду не бомбоубежище. Вдруг он меня туда и зовет? Плотно нацепив кепку на голову, я вышла вслед за ним на улицу. Он нырнул в проулок и зашел с черного хода в дом, изрешеченный дырками от пуль.

На месте «тайного убежища» когда-то был обычный дом, хотя никто никогда не упоминал о хозяевах или о том, что с ними стало. Внутри у меня заслезились глаза; в комнатах было тускло, занавески задернуты, а все помещение окутывала никотиновая дымка. Дамир заговорил с одним из привратников, а я, держась как можно ближе к нему, но так, чтобы не мешаться под ногами, стала, как только проморгалась, осматривать дом. На стенах висели плакаты с лоснящимися женщинами топлес и портрет человека с густыми бровями и выдающимся носом, в ком даже я узнала генерала Анте Готовина, чья внешность вскоре стала лицом хорватского сопротивления. Повсюду краской из баллончика были выведены ультранационалистические слоганы, на каждой гладкой поверхности: на стенах, дверях, на столешницах – za dom, spremni – «за дом, наготове». Мебель всю перебили, не считая кожаного красного кресла посреди кухни, на которое никто никогда не садился. Кресло Готовины, как мы его называли.

Я поднялась следом за Дамиром по лестнице на верхний этаж, состоявший из одной большой залы, на удивление ярко освещенной, но тут я увидела, что в потолке красуется огромная дыра.

– Подожди меня тут, – сказал он, и я напряглась.

Я увидела, как Дамир подошел к дряхлому старику в таких толстенных очках, что линзы выпирали из оправы. Я стояла в дверях, пока они тихонько шептались. Несмотря на зимний холодок, пробиравший тут не меньше, чем снаружи, из-за отсутствовавшей крыши, на мужчине были только джинсы и майка, оголявшая сухие, покрытые струпьями руки. Он оглядывал меня, пока Дамир что-то ему рассказывал, а затем протянул в мою сторону руку и жестом подозвал подойти. Я услышала, как хрустнули его колени, когда он нагнулся ко мне.

– Ну так как тебя звать? – спросил он.

– Она… э… не разговаривает, – сказал Дамир.

– Да и не важно. Ораторов нам не нужно. Нам работяги нужны. Я смотрю, ты крепкий орешек.

Глаза его за увеличительными стеклами округлились, точно у насекомого, и я сильно сомневалась, чтобы он в них хоть что-нибудь видел, но мне было приятно, что меня назвали крепким орешком, и я слабенько улыбнулась. Он потянул меня за краешек кепки.

– Может, ты у нас искательница приключений?

При чем тут это, я не знала, но мне хотелось понравиться капитану, и я кивнула в ответ. Он протянул мне шишковатую руку, и я нерешительно дала ему пять.

– Ну вот. Значит, будешь Индианой Джонс.

Он снова выпрямился в полный рост и положил руку Дамиру на плечо.

– Сходи-ка, познакомь ее со Сталлоне.

– Так точно, – отозвался Дамир и, сняв с вешалки калаш, отвел меня в дальний угол, подальше от окон.

«Тайное убежище» населяли невостребованные – пожилые и юнцы: одни слишком стары для призыва, а мальчишки вроде Дамира формально еще слишком молоды. Свои родные имена здешние обитатели подменяли именами героев из американских боевиков. В доме было двое Брюсов (один Ли, другой Уиллис), Корлеоне, Бронсон, Змей Плискин, Лицо со шрамом, Ван Дамм, Леонардо с Донателло (черепашки, не художники, сразу заверили меня) и несколько мужчин из соседнего города, откликавшихся на общий позывной Росомаха. И хотя мне не хватало знаний о кино, чтобы разгадать систему, но прозвища обычно назначались посредством голосования и служили неким подобием ранга. Дамиру за отвагу в прошлой операции присудили самую желанную кличку: Рэмбо. Я там была единственной девочкой.

В углу комнаты стоял Сталлоне, мальчик моего возраста, весь перемотанный патронташами, носивший повязку на глаз без определенных медицинских показаний.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Индиана она, – отозвался Дамир. – К тебе приставили.

– Индиана Джонс? – Его это, похоже, впечатлило. – А ты откуда?

Я оглянулась было на Дамира, но его уже след простыл.

– Говорить не можешь?

Я помотала головой. Тогда мальчик вскинул руки и сделал несколько созвучных с речью жестов.

– Ты глухая?

Я снова замотала головой.

– У меня брат глухой, – сказал он. И показал на артиллериста у бокового окошка, единственного в доме, кто по возрасту годился для призыва в армию. – Наш Терминатор.

Пол вокруг Сталлоне был замусорен картриджами и пулями. Я расчистила местечко рядом с ним и села.

– Короче, – начал он. – Вот как это делается.

И с тех пор я стала перезаряжать магазины. Пальцы у меня были маленькие и ловкие, заправлять обоймы – самое то. Сидя на полу со Сталлоне, среди кип боеприпасов, я сортировала и заряжала. Снаряжение, со слов Сталлоне, тоже незаконно поставляли из Венгрии. Или Румынии, или Чешской Республики – стран, не понаслышке знавших, каково это – свергать советское правительство, а потому охотнее закрывавших глаза на эмбарго ЕС.

Еще Сталлоне заведовал любительским радиопередатчиком, принимая цепочки искаженного кода от других «убежищ» по всему региону, и оповещал капитана, если в ближайших городах были замечены самолеты ЮНА или орудовали четники. Иногда мы перехватывали передачи подразделений хорватской полиции, и я записывала их координаты и помечала на настенной карте. Когда мы настраивались на их частоту, Сталлоне всегда посылал сигнал SOS, просто проверить, придут они на помощь или нет, но нам ни разу никто не ответил.

– Заняты, наверное, – говорил тогда Сталлоне, поправляя повязку на глазу.

Как в сколоченных наспех армейских частях, члены «убежищ» в большинстве своем проводили на заданиях по нескольку дней кряду, а в штаб-квартире на защите города оставался самый костяк. Мы собирали уходящим в дорогу целые мешки боеприпасов, а закончив с этим, я пробегала по дому, раздавая всем новые патронташи и собирая стреляные гильзы у других артиллеристов.

Хоть дом и был трехэтажный, пользовались мы в основном исключительно самым верхним этажом: на той позиции было больше преимуществ, удобнее стрелять под уклоном вниз. В комнате отсутствовали атрибуты мирного времени, но по обломкам крутых скатов крыши было понятно, что находились мы на чердаке. Лучшим артиллеристам доставалась первоклассная жилплощадь у выходящего на фасад слухового окошка, так что в первую очередь я пополняла их запасы, потом запасы стрелков у бокового окна и, наконец, привратников, единственных обитателей первого этажа.

Как и во всей деревне, в «Тайном убежище» не было ни воды, ни электричества, и на зашторенном нижнем этаже в любое время суток стояла темень, как ночью. Не считая моментов, когда надо было пополнить снаряжение привратников, спускались мы, только чтобы сходить в туалет. Мрачные комнаты на нижнем этаже наводили куда больше страху, чем любые другие, и по обеим нуждам я всегда неслась сломя голову.

Настоящий туалет взорвали во время налета. Его загородили досками и заменили злополучной имитацией на месте гардеробной, снабдив ее ведром, ручным фонариком и рулоном туалетной бумаги от ООН. На того, кому не посчастливилось днем насолить капитану, вечером взваливали грязную работу по опустошению ведра.

Каждый раз, возвращаясь по вечерам из «убежища» – когда вместо нас заступала вторая смена, – Дамир усаживался напротив матери за кухонный стол и принимался хлебать суп из кореньев и играть с ней в tac. Пока мы находились в «убежище», я все время чем-то занималась, чувствовала себя там полезной, но по ночам меня тянуло к родителям, и я прокручивала в голове последние минуты их жизни. В тот первый месяц я не то чтобы горевала. Вместо этого мой разум затуманился и отрешился от жизни, заполнившись мыслями, которым я сама не верила, когда они приходили мне в голову, как будто усердной работой я смогу вернуть родителей к жизни.

Много дней подряд, давясь своим хлебом, я наблюдала у себя из угла, как Дренка с Дамиром сидят у свечи и лихорадочно накидывают в стопку карты с загнутыми уголками. По ощущениям меня будто подвесили между жизнью и смертью, словно, реши я к ним присоединиться, это бы означало, что я бросила родную семью. И все же с каждым вечером я неосознанно все ближе подползала к столу, и тень моя все удлинялась в свете свечи, пока в итоге я не подсела к ним поиграть. Если мое появление и удивило их, виду никто не подал. Дамир выдал дурацкую шутку, но Дренка все равно рассмеялась, и я ощутила, как у меня изнутри тоже пробивается улыбка. В тусклом свете смуглое лицо Дренки отливало золотом.

На следующий вечер я снова села с ними за стол и поела супа с хлебом и консервами. Прежде чем задуть свечи, Дренка накинула на диван простыню и подозвала меня. Я ощутила, как у меня распрямляется позвоночник, впервые после месячного сна на кухонном полу, и, закинув руки за голову, вжалась в подушки дивана.

2

Я работала в штаб-квартире «Тайного убежища» уже пару недель, когда объявились девчонки. Они были в основном подросткового возраста и ходили на юг на разведку, но под Книном их остановили боевые действия войск ЮНА. И вот разведчицы вернулись с новыми сведениями из окружных городов. Они прошествовали на чердак, все в грязи, приковав к себе всеобщее внимание, после чего размотали список имен, написанный на рулоне бумаги для чеков. По реакции обитателей «убежища» я сообразила, что это были последние сводки с фронта о погибших и пропавших без вести.

После объявлений разговор быстро скатился в область домыслов и спекуляций, нацеленных на составителя списка:

– С этим все обойдется. Просто пропал, не ранен?

– Тут говорится, просто пулевое ранение. Не факт, что смертельное.

– Скорей всего, просто задело.

Девушка, которая зачитывала список, изучила его в поиске однозначных ответов на шквал вопросов. Я всегда думала, что отец Дамира ушел в армию, но сам Дамир о нем не упоминал и к спискам не пошел, хотя даже я подошла посмотреть.

Когда толпа совсем разбушевалась, появился капитан и забрал список себе. Он сложил его в кривобокую гармошку и хотел уже сунуть в грудной карман рубашки, но тут вспомнил, что он в одной майке, и пихнул ее за пояс.

– С парнями все в порядке, – отрезал он, и все разошлись по местам.

– Ты кто? – спросила одна из девчонок, пришедшая за новой обоймой. На ней была патрульная кепка поверх длинных каштаново-рыжих волос, и во время разговора она постоянно теребила то кепку, то волосы.

– Ее зовут Инди, – ответил Сталлоне, привыкший к роли моего представителя. – Индиана Джонс.

Он обернулся ко мне и сказал, понизив голос:

– Это Рыжая Соня. Она у девчонок начальница.

В «убежище» был идейный раскол на тему того, давать девчонкам исключительно женские прозвища или не только. Кто-то ссылался на то, что не хочет выбирать себе сорвиголов по половому признаку, а Рыжая Соня возражала, что среди звезд боевиков есть множество достойных женщин, по сути, куда более безбашенных, чем персонажи-мужчины, учитывая, что сражаться им приходится в штанах в облипку.

– Инди, значит, – сказала она и нахмурилась, без всяких сомнений, по поводу половой принадлежности моего нового имени. – Ну что ж, менять уже поздно. А вообще, неплохо справляешься.

Она кивнула на мои попытки рассортировать боеприпасы, разделяя пули по типу картриджа и рассовывая их по терракотовым цветочным горшкам. Я показала ей палец вверх, и Соня, распустив косичку, которую сплела во время разговора, пошла на перезарядку.

Благодаря распределенным боеприпасам дела в «убежище» пошли более гладко, но у всех девчонок постарше уже были штурмовые винтовки, и мне тоже не терпелось получить свою. Мне казалось, я и так себя показала исправным работником, и мне хотелось воевать, как все остальные. Через неделю, на утренних сборах, когда новобранцам из соседних деревень раздавали оружие, я выстроилась в ряд с остальными, упрятав волосы под кепку в надежде на то, что перемазанное грязью лицо скроет все признаки моей девичьей натуры. Капитан окинул меня взглядом и сказал, что на всех ружей не хватит. Но на следующий день мы оказались под минометным обстрелом, и в южной стене пробило очередную дыру. Капитан скомандовал нам со Сталлоне лечь на пол вниз лицом, и на меня нахлынуло ненавистное чувство беспомощности. Я приподнимала было голову, но видела только ботинки. Возле меня кто-то упал – кто именно, я не поняла, – и, рухнув на пол рядом, разрядилась винтовка. В ушах раздался полый, дребезжащий звук, а потом такой рев, как будто хлынула лавина воды. У мужчины из горла захлестала кровь, и я опять закрыла глаза.

Потом я села и огляделась вокруг. Рядом сидел Сталлоне, зажимая рукавом порез на лбу, и что-то говорил, но я не слышала что: в ушах у меня все еще звенело. Я сняла винтовку с ближайшего убитого, из Росомах, и закинула ремень на шею. Никто даже внимания не обратил. На полу лежали еще трое, совсем неподвижно. Рыжая Соня велела мне порвать простыню на квадраты и, закрыв покойникам глаза, накрыла тканью их лица. Оба Брюса стали сгребать в кучу оружие – винтовки, ножи и недавно поступившие кастеты. Я закинула винтовку за спину и поняла, что с этого момента она стала моей.

Самые сильные из мужчин снесли трупы по лестнице и уложили за домом в ожидании ночи, чтобы перенести их на кладбище с дальнего края деревни. На закате мы со Сталлоне пошли на разведку посчитать потери среди четников. Мы пинали мертвяков и шарились по их карманам в поисках боеприпасов.

Дамир научил меня, как в полевых условиях разбирать и собирать обратно калаш. Передняя рукоять, газовая камера, шомпол, затвор (сначала газовая трубка), рама, магазин.

– Контрольный! – Это значило взвести курок для проверки готовности, последний шаг сборки, но любой, кто его завершал, победоносно возвещал об этом – такой вот боевой клич, предшествующий первой очереди. Разборка входила в обязательный протокол, и я находила утешение в этой цикличности.

Старики давали мне стоять на страже, пока они сами обедали. Я еще не вышла ростом, чтобы стрелять, стоя на своих двоих, так что забиралась повыше и вставала коленями на подоконник. Я стреляла по направлению здания школы во все, что движется в камуфляже за окнами или снаружи на той стороне улицы на уровне земли, после чего сразу спрыгивала и пригибала голову на случай, если какой-нибудь достаточно трезвый четник откроет ответный огонь. С каждой выпущенной пулей я воображала, как убиваю того самого солдата с почернелыми зубами, который ударил моего отца под колено и расхохотался. Я наслаждалась силой, будто перетекавшей сквозь камору ствола мне прямиком по венам.

В жизни под оккупацией четников имелся свой тонкий баланс. В состоянии непреходящего опьянения им хватало изнасилований и грабежей, а жажду геноцида они утоляли отстрелом обитателей «убежищ» и разовыми убийствами путешественников вроде моих родителей. Риск убить слишком многих из нас и лишиться продовольственных талонов ООН удерживал четников от масштабных наступлений. Но когда в наши окрестности входили силы ЮНА, их солдаты посылали за подкреплением, а тому, еще не пресыщенному здешними местами, было мало одних лишь перестрелок из-за уютных стены школы. У них было и жалованье, и униформа, и оружие поновее, и действующее командование. Воевали они более-менее на трезвую голову. И готовы были идти напролом.

Мы с Терминатором стояли в карауле у слухового окошка, как вдруг заметили вереницу бронированных машин, штук с десять по виду, но за резким поворотом дороги всех не разглядишь. Грузовики были зеленые, не такие, как у ООН, и, когда я оглянулась на Терминатора, он уже вовсю махал руками. Я кинулась на другой конец чердака за Сталлоне, но он, увидев жестикуляцию брата, завопил:

– Мать твою! ЮНА! Уже на нашей улице!

Грузовики подъехали ближе, и теперь я разглядела на дверях югославские красные звезды.

– Погнали! – скомандовал капитан, и все, кто сидел без оружия, рванули за висевшими на вешалке запасками. Я оглянулась на капитана, ожидая дальнейших инструкций, но тут внизу раздались выстрелы, посыпалось разбитое стекло, а у двери закричали привратники.

– Они тут, – сказал Сталлоне.

Мы кинулись бежать – по кривоватой запасной лестнице и через черный ход на вытоптанный грунтовой переулок у рынка, а оттуда – к пшеничным полям. Покинутые фермерами после начала бомбежки, колосья клонились под весом гниющих семян, но даже в таком сгорбленном виде они были выше меня, и я только и видела вокруг, что стебли пшеницы. «Куда же делся Сталлоне?» – подумала я. И тут откуда-то сбоку на меня выскочил Дамир.

– Ничего себе ты разгоняешься, – подбежав, сказал он. Потом схватил меня за капюшон толстовки и рванул со всей силы налево. – Только вот ориентируешься плохо.

Пока мы бежали, у меня на спине от приклада винтовки набился синяк.

Теперь с другой стороны поля на нас надвигалась целая орава солдат ЮНА, человек двадцать как минимум, и все бежали ровным строем, в форме стрелы. Я замерла и просто глазела, как стремительно они сокращают расстояние – сотня метров, семьдесят пять, пятьдесят, – но Дамир толкнул меня вперед, а сам разрядил в них очередь. Краем глаза я увидела, как Дамир повалился на землю, но он крикнул: «Беги!» – и я рванула, резко свернув на центральную колею. Мне в лицо ударил свежий ветер – из носа потекло, а глаза заслезились. Вытирая рукавом лицо, я припустила быстрее, пока уже не перестала чувствовать почву под ногами и гравитация не соскользнула с подошв моих кроссовок.

Посреди поля я кинулась под трактор и свернулась в плотный клубок, закрыв руками лицо. Со всех сторон доносились пальба и чьи-то крики, и я пыталась различить знакомые голоса. Я вспомнила про Дамира и стала ждать, когда накатит привычная грусть, но вместо этого ощутила лишь гнев. Одной рукой я поискала на ощупь калаш и с облегчением обнаружила его рядом на земле.

– Viči ako možeš!

Крикни, если можешь. Клич разлетался по деревне, пока оставшиеся обитатели «убежища» прочесывали поля в поисках выживших.

– Viči ako možeš!

Но, не считая выкриков спасателей, стояла зловещая тишина. Настало то самое странное вечернее время, когда солнце уже зашло, но темнота еще не сменила свет дня. Я ощупала руками лицо и тело, составляя мысленную опись – не считая кровивших запястий, на которых при падении открылись остававшиеся от колючей проволоки болячки, я каким-то чудом избежала ранений. Я выслушивала характерные для солдат ЮНА звуки, высматривала, не мелькнут ли мимо сапоги. Но ничего такого не было, и, подтянувшись на локтях, я выползла из-под трактора. Только тогда до меня дошло, что я еще ни разу не видела тракторов так близко, и на какую-то секунду я восторженно засмотрелась на эту громадину – одно колесо было выше меня, – но тут новая волна спасателей вернула меня в боевой режим.

Я пробежалась к тому месту, откуда пришла, чтобы найти Дамира, и наткнулась на группку людей из «убежища», рассевшихся, насколько я поняла, как раз вокруг его тела.

– Инди! – вскрикнул Брюс Уиллис при виде меня. – Лучше не… не смотри. Иди домой и скажи, чтобы Дренка подготовила ему постель.

– Она же не умеет говорить, – сказал Змей.

– Да пусть хоть на пальцах расскажет. Иди уже!

Я приподнялась на цыпочках, пытаясь хоть мельком заглянуть в лицо Дамира, чтобы понять, постель готовить для больного или для мертвого. Но Дамир скрылся за спинами столпившихся вокруг него людей.

– Эй! – крикнул Брюс, и я обернулась. – Держи перед собой винтовку, по крайней мере, пока не выберешься с полей.

Я кивнула и, перекинув калаш через голову, поправила на плече перекрутившуюся лямку.

Дамир правду сказал: ориентировалась я ужасно, и теперь, когда меня послали не в «убежище», а по другому пути, я быстро потеряла нужное направление. Я пошла вдоль ряда пшеницы, но как будто только вглубь поля ушла. Тут впереди послышался шелест. Я так часто разбирала калаш, что взвела курок уже бессознательно, в силу мышечной памяти. Я потянула рукоять вдоль рамы затвора, потом отпустила и услышала, как в патронник с щелчком зашла пуля. Тот, кто был неподалеку, тоже, видимо, услышал это, опять раздался шелест, а затем узнаваемый звук бегущих сапог. Я окрикнула Сталлоне, думая, что, может, это он, но на зов никто не вышел.

А когда из-за поворота показался человек, я вся обмерла. Это был не Сталлоне. Мужчина все оглядывался через плечо, но бежал прямиком в мою сторону. У него была реденькая борода и зеленая куртка, без отличительных знаков ЮНА. Когда он повернулся и увидел меня, мы стояли буквально на расстоянии вытянутой руки. Его заметно поразили мой рост и винтовка. Я ощутила, как он окинул меня взглядом, решая, что со мной делать, и на мгновение в его глазах мелькнуло сомнение. Но тут же исчезло. Он потянулся за оружием, и я, зажмурившись, нажала на курок.

Лежа на земле, мужчина извивался и как будто захлебывался. Я попала ему в верх живота или, может, под ребра. Он был, наверное, всего на пару лет постарше Дамира, и на скулах у него еще просматривались следы от акне.

Кровь протекала сквозь рубашку, и возле него уже образовалась целая лужа. Он все еще был в сознании – глаза распахнуты, сам злой и растерянный. Он пытался что-то сказать, но речь его стала смазанной, и я не понимала, пока он не начал только повторять «прошу», снова и снова.

Я не знала, что тут поделаешь, и, перешагнув через него, полезла сквозь пшеницу дальше в попытках найти путь домой.

На кухне я окрикнула Дренку, но голосовые связки с непривычки задребезжали. Она обернулась и смерила меня взглядом, как бы прикидывая, точно это я сейчас заговорила или нет. Я увидела, как что-то привлекло ее взгляд, и осознала, что я вся в крови – немного с запястий, но в основном от выстрела в того солдата. Я прокашлялась и снова попыталась заговорить; на этот раз голос пробился уверенней.

– Дамира ранили.

Она вскочила со стула.

– Где он?

– Это ЮНА. Его подстрелили. – Горло жгло, как огнем. – Парни из «убежища» несут его сюда. Они сказали готовиться.

– Готовиться? Как это понимать?

– Я не знаю.

Дренка велела мне раздеваться. Я надела ее ночнушку, а она села на кухне и взялась отжимать мою одежду от крови в ведро на полу.

Дамира подстрелили в бедро, и пуля не прошла навылет. Нести его домой пришлось двоим парням из «убежища», чтобы лишний раз не сгибать ему ногу. Когда Дамира только опустили на кровать, по нему трудно было сказать, жив он или мертв. Но когда Дренка отрезала ему штанину и залила рану алкоголем, Дамир резко очнулся и аж заорал.

– Слава богу, – вырвалось у меня. Брюс Уиллис так и вытаращился на меня, а потом старательно делал вид, будто и не удивился, что я заговорила.

Оба Брюса просидели с нами несколько часов, уверяя Дренку, что с Дамиром все обойдется. Капитан уже сообщил по радиосвязи в ближайшие деревни, чтобы нам прислали врача, сказали они. Я вспомнила подстреленного мной солдата и подумала: интересно, его тоже спасли или он так и остался в поле истекать кровью до смерти?

Дамир стонал и потел во сне. Мы с Дренкой всю ночь не спали и бдели над ним, дожидаясь врача. Он без остановки бормотал что-то про дедушку и про арбуз, а Дренка укачивала его голову и заливала в рот по глоточку ракию.

– Послушай, – сказала она мне наутро, как только я перекинула винтовку через плечо и двойным узлом завязала шнурки. – Если скажешь, откуда ты, я могу тебе помочь вернуться. Тебя же наверняка кто-то ждет.

Я так и застыла, вытаращившись на нее через стол, пока она опять не принялась ходить из угла в угол. Я представила, что будет, если доктору придется отрезать Дамиру ногу прямо у нас на глазах, в его же постели. Я представила, как Лука стучится к нам в квартиру, его нетерпение и беспокойство, когда с той стороны никто не отвечает. Перед глазами у меня скользнул красный отблеск его велосипеда. Я вспомнила парня, которого я подстрелила, но без особого раскаяния. И пошла в «убежище».

Входную дверь никто не сторожил. Внутри все было разгромлено. Плакаты сорвали со стен, но приклеенные скотчем краешки упрямо вцепились в цемент. Кресло Готовины, видимо, кто-то поджег. Я побежала наверх и обнаружила там капитана, который высвистывал по радио сигнал бедствия. Не считая Брюсов и одного из черепашек, кругом никого не было.

– Сталлоне? – выдавила я еще нетвердым голосом. Капитан от неожиданности вздрогнул, но быстро вернул самообладание.

– Многие в полном порядке. Разошлись на пару дней по домам, подлечиться.

– А Сталлоне? – опять спросила я, отметив уклончивость капитана.

– Сталлоне пропал, – сказал тот. – Его брат старший ищет.

Я застыла на месте, и накопленная за последние месяцы сила тут же пропала, будто вытекла через ноги.

– Ты сейчас об этом не волнуйся. Расскажи, как там Дамир.

Я рассказала, что нога у Дамира опухла и из нее сочится что-то желтоватое.

– Ему нужна помощь, – заключила я. – Ему уже покойный дедушка снится.

– Инди, иди сейчас домой и позаботься о Дренке. Скоро приедет врач.

Я стояла, не двигаясь с места, что капитан воспринял как протест.

– Это приказ, – сказал он, и я собралась с силами и пошла.

Занавески в комнате Дамира были задернуты, и он заерзал, когда я присела на край постели и стала то затягивать, то ослаблять рукоятку винтовки.

– Не хуже пацана, – сказал Дамир, вынырнув на миг из-под пелены лихорадки и бренди. Из его уст это был комплимент. Но нога у него раздулась вдвое больше, чем положено, и загноилась. Я прислонила винтовку к книжной полке и вернулась в свой угол на кухонном полу.

Я подумала, может, и стоит рассказать Дренке свою историю, откуда я и что случилось, но та рвала постельное белье на бинты и усиленно переживала. Только я решила, что собралась с духом, и открыла было рот, как у меня над головой в кухонном окошке появилось бледное лицо. Я подскочила и взвизгнула.

– Пс-с, Инди. Открой! – прошептало лицо сквозь стекло.

Я вгляделась, глаза за увеличительными стеклами показались знакомыми. Я открыла дверную щеколду.

– Как у него дела? – спросил капитан.

– Жив пока, – ответила я.

– Ох, Иосип, слава богу, ты пришел, – донесся голос Дренки из коридора. Я в первый раз слышала, чтобы кто-то звал капитана по имени. Но стоило ей выйти из-за угла, лицо у нее вытянулось. – Где доктор Хожич?

Капитал потупился.

– Мы… эм… не можем его разыскать.

– В каком смысле? Вы же должны были… вы говорили, что приведете врача.

– По последним слухам, он был в Блато, но с тех пор прошло уже пару дней.

– Так, значит, скоро уже должен приехать?

– Дренка, – голос у капитана стал чуть ли не ласковым, – времени в обрез.

Протиснувшись мимо нас, капитан пошел шуровать на кухне, рыская по шкафчикам. Вернулся в комнату он с фруктовым ножом и щипцами для салата.

– Надо достать ее.

Дренка рухнула в стоящее рядом кресло, а капитан повернулся ко мне.

– Можешь вскипятить воды? – попросил он.

Крик Дамир издал просто нечеловеческий – захлебывающийся и еще более отчаянный, чем те крики в лесу. Я стояла в проеме его спальни, глядя и одновременно стараясь не смотреть, как Дренка прижимает ноги Дамира к кровати, а капитан в свете свечи стоит, склонившись над ним. Я зажала уши руками и понеслась на кухню вскипятить еще воды.

В канистрах было почти пусто. Стоит ли сходить на водокачку или подождать, вдруг я еще тут пригожусь? Правда, скоро капитан сам вышел на кухню. Он кивнул мне на остатки воды, и я ополоснула его окровавленные руки над раковиной. Он вытер ладони о джинсы, а я так и стояла рядом, вытаращившись, в ожидании очередного приказа. Но капитан просто положил мне руку на плечо.

– Все в порядке, Инди, – сказал он, хоть и глядя мимо меня. – На этом все, отбой. Отлично справилась.

Он поправил очки на переносице и ушел в ночную темноту.

Я уснула на полу и проснулась от холода. Боком скользнула в комнату Дамира, где, придвинувшись к самой его постели, на стуле спала Дренка. Она как будто постарела, и лицо, не обрамленное шалью теплых оттенков, стало землистого цвета. Я тронула ее за руку пальцами, и та, вздрогнув всем телом, проснулась.

– Загреб, – сказала я, но встретила непонимающий взгляд. – Я из Загреба.

Имя родного города казалось мне каким-то чужим.

Дренка неуверенно встала и, спотыкаясь, отвела меня на диван.

– Хорошо, – приговаривала она, накрывая меня одеялом. – Хорошо.

3

Новости о Дамире быстро разлетелись, и на следующий день из деревни пришли женщины с предложением посильной помощи. Они несли с собой бульон, полотенца, банки из-под варенья с ракией и военные пироги – плоские твердые коржи на четверти положенной закваски и без сахара. Я сидела у себя в углу и старательно подслушивала новости о пострадавших из «убежища», но с тех пор, как я заговорила, Дренка, а за ней и остальные женщины в моем присутствии перешли на шепот. Я думала, они возьмутся обговаривать минувшие события, думать, как им быть, когда вернутся ЮНА, но вместо этого ощутила на себе косые взгляды и услышала шуршание смятых динар.

На закате Дренка подсчитала деньги. Она взяла последние два сваренных вкрутую яйца, оставшихся после куриц, завернула их с горбушкой хлеба в полиэтиленовый пакет и крепко завязала сумку. Мы уезжали. Она принесла мне мою старую футболку, и я надела ее, а поверх натянула толстовку, которую мне отдал Дамир.

Пока Дренка обувалась, я скользнула в комнату к Дамиру.

– Спасибо, – сказала я в темноту.

Дамир что-то пролепетал и подвинулся, как будто собирался перевернуться, но его ногу примотали к кровати, так что он быстро сдался.

– Спокойной ночи, – попрощалась я и закрыла дверь в комнату.

Небо по-зимнему чернело, подернутое дымом от недавнего налета, – может, где-нибудь в другом месте это было бы даже красиво. Дренка взяла меня за руку, и, вперив взгляд под ноги, рассчитывая каждый шаг, мы через заросли высокой травы подошли к соседнему дому. На парковочном месте стояла выцветшая голубая машина – единственная, которую я видела в деревне. Дренка отстучала по входной двери синкопический ритм, и к окну этажом выше приблизился светильник. Девочка чуть старше меня приоткрыла стеклянную створку и, сбросив связку ключей, наглухо задернула занавески. Дренка включила нейтральную передачу, и мы выкатились с парковки на улицу. Не включая фар, мы выехали из деревни. Когда мы вырулили на большую дорогу, с которой я пришла, на прощание взвыла сирена, и я надвинула на глаза капюшон толстовки Дамира, испугавшись, вдруг увижу нашу семейную машину, тех солдат или призраков леса.

Автобус уже ждал на остановке, пуская вхолостую облачка выхлопов на морозном воздухе. Дренка дала мне сумку с едой и проводила вверх по ступенькам. Внутри пахло протухшим мясом, и я еле сдержала рвотный позыв. По наружности автобус напоминал самый обычный рейсовый, такой же летом ходил к побережью из Загреба, но я заметила, что три передних ряда сидений битком набиты камуфляжными рюкзаками, а у водителя, наполовину в полицейской униформе, на приборной панели на виду закреплена штурмовая винтовка.

– Ей надо в Загреб, – сказала Дренка, вручая ему первую стопку динаров. – Удостоверьтесь, чтобы она пересела в правильном месте.

Отдав ему вторую стопку, она провела мне пальцами по щеке, а затем спрыгнула обратно на землю. Я села рядом с мужчиной в униформе хорватской полиции. Двигатель загудел, автобус дернулся и двинулся вперед, а Дренка осталась стоять и провожать меня взглядом, прикрывая шалью лицо от вьющейся струйки выхлопов.

Деревня позади сливалась с горизонтом, и я, прижавшись лбом к окну, ощущала, как вибрации двигателя, гудевшие в стекле, проникают мне в череп. Я так и не узнала, как называлось приютившее меня место, и пыталась в темноте разглядеть указатель. Я сидела и гадала, сумею ли, если захочу, найти его или нет, узнаю ли с первого взгляда или почувствую еще глубже, нутром.

– Знаешь, а сзади там трупы лежат.

– Что?

Я глянула вверх, на сидевшего рядом солдата. Парень был молоденький, рыжеволосый, и по линии челюсти у него тянулись прыщи.

– Тела. На задних сидениях. Мертвые.

– Вот зачем ты ей об этом говоришь? – спросил другой, сидевший через проход.

– Так правда же!

– Но ведь она еще ребенок. Девочка.

– Она в камуфляжке, – сказал он, кивнув на одежду Дамира. – Ты же из «убежища», да? Я про вас слышал.

– Да ей всего-то лет восемь!

– Так и что? – спросил первый солдат.

– Передняя рукоять, газовая камера, шомпол, затвор, рама, магазин. Контрольный, – отчеканила я.

Глаза у солдата расширились, но сидевший рядом со мной отмахнулся.

– Видал? Короче, – повернулся он опять ко мне, – на сиденьях сзади сплошь мертвяки. Надеюсь, успеем добраться на север, пока еще запах терпимый.

– Хватит, а? – снова сказал другой.

– Да никакой она не ребенок.

Он откинул голову, притворившись спящим, и остаток ночи в упор нас игнорировал.

Наутро я проснулась в Загребе, хотя и не помнила, когда успела пересесть. День выдался не по сезону теплый, зимнее солнце уже изнуряюще жарило. Я стянула толстовку, сунув ее в сумку Дренки, и стояла, щурясь, ошарашенная, на грязной парковке конечной остановки автобуса. Я пошла к выходу для сотрудников в заборе из металлической сетки, чтобы избежать толпы на остановке, и выбралась из переулка на улицу Држича.

Загреб как будто бы остался относительно цел, и меня поразили его размах и шумиха, я словно выпадала из непрерывного городского потока. Я заметила целые семьи, выряженные в хаки и лакированную кожу, и тут поняла, что они наверняка идут из церкви, сегодня же воскресенье. Концепция времени, разделенного на семидневные отрезки, казалась мне уже какой-то чуждой, как будто я и не жила по календарю. Я подумала, сколько же меня не было, пропустила я Рождество или нет. Вспомнила про школу и ужаснулась при мысли, что все мои знакомые, несомненно, так и ходили туда каждый день без меня.

Город, который я когда-то называла родным, который, уезжая, считала полем боя, теперь не казался ни тем, ни другим. Как будто Загреб целиком перекрасили – на манер техниколора – в краски поярче, а стекла в каждой оконной раме стали еще начищенней.

Я уставилась на семью, переходившую улицу, и слишком задержала взгляд, отчего их мать посмотрела на мою заляпанную футболку со снисхождением, достойным разве что цыган-попрошаек. На секунду я пожалела, что у меня с собой нет винтовки – держи я такую в руках, она бы на меня смотреть не стала, – но тут же устыдилась этих мыслей. Надо было двигаться дальше. Я пошла домой к Луке.

Когда я позвонила в дверь, открыл мне сам Лука, и лицо у него осветилось редкой необузданной улыбкой. Одним махом перепрыгнув ступеньки крыльца, он затараторил, завалив меня вопросами в духе «где ты пропадала» и «сколько можно», а я ощутила, как горло у меня сжалось и закрылось. Я боялась, как бы голос не выдал или вообще, как раньше, не покинул меня.

Лука все щебетал, взбираясь обратно к двери, но мои ноги будто бы отказывались мне подчиняться. Он обернулся и хотел было меня поторопить, но тут я увидела, как он переменился в лице, очевидно, разглядев наконец, как я выгляжу. Я наблюдала, как его глаза опять посерьезнели, пока он осматривал пятна у меня на футболке.

– Ана, – начал он. – Где твои родители?

– Дома, – дрожащим голосом соврала я, но тут он глянул на меня так пронзительно, что я разрыдалась. Я ощутила, как колени у меня подгибаются; Лука положил мою руку себе на плечо и отвел меня по лестнице в свою комнату, где усадил на край кровати.

– Снимай, – сказал он, кивнув на футболку.

– Нет.

– Снимай!

Я сдернула футболку через голову, а он, отведя взгляд, протянул ко мне руку. Я отдала футболку, и Лука швырнул ее на пол, а затем стал копаться в комоде, пока не нашел другую подходящую на замену.

– Посиди тут, – сказал он, и я услышала, как он зовет мать.

Лука вернулся с матерью, шедшей вслед за ним, и, подняв с пола мою кровавую футболку, передал ей. В деревне я совсем не плакала, но тут, стоило только начать, прекратить было уже не так-то просто. От рыданий у меня кровь пошла носом, и Лука с матерью сидели рядом, а я лежала, распластавшись на полу лицом в ковер и вцепившись пальцами в его волокна, пока в ладонях не стало покалывать. Каждый раз, как кто-то пытался ко мне прикоснуться, я отбрыкивалась, но в конце концов устала и, когда мама Луки протянула мне руку, я не стала уворачиваться. Под весом ее ладони на моей пояснице я успокоилась и, выплакав все слезы, уснула.

Я проснулась на полу и стала разглядывать утренний свет в окне на потолке комнаты Луки. Мать его уснула в кресле-качалке, а Лука спал на кровати у стены напротив. Глаза и горло у меня опухли и откликнулись не сразу. Я встала, и мама Луки зашевелилась, а потом, как по щелчку, проснулась, оцарапавшись лбом об стену. Она взглянула на меня с недоумением, хотя и узнала, просто не могла припомнить, что я, перемазанная кровью и опухшая, делаю у нее дома в шесть утра. Она потерла виски. Я спустилась за ней следом на кухню.

Сев за стойкой на табуретку, я смотрела, как мать Луки носится от холодильника к плите и обратно.

– Необязательно рассказывать мне все в подробностях, – осмотрительно заговорила она. – Но мне нужно будет кое о чем тебя спросить, чтобы я смогла помочь. Можем начать с вопросов с односложным ответом?

Я кивнула.

– Хорошо. Значит, вы ехали в Сараево?

Я снова кивнула.

– Вы туда добрались?

Кивок.

– С Рахелой все хорошо?

Я кивнула, понадеявшись, что это правда.

– Значит, на обратном пути? – отважилась она.

Я не шелохнулась.

– Там были солдаты?

Кивок.

– Тебя ранили?

– Нет, – ответила я.

– А родителей ранили?

Я молча уставилась перед собой.

– С ними все хорошо?

Еще упорней молчала.

– Они в ближайшее время вернутся?

– Нет.

– Они… вообще вернутся?

Я помотала головой. Мать Луки села и издала странный звук, как будто прочищала горло.

– Что же делать? – прошептала она. Вопрос она задавала себе, и я не стала пытаться ответить. Буквально в эту же секунду с лестницы в спешке спустился отец Луки, выправляя запонки на униформе. Его кустистые брови при виде меня так и взлетели.

– Давно не виделись, малыш, – сказал он, оглядев мой окровавленный нос, и обернулся к жене. – У вас все в порядке?

– Нет, – ответила она. – Не в порядке.

– Хочешь, я позвоню ее родителям?

Он потянулся было к телефонной книге, но мать Луки кинула на него такой колкий взгляд, что он остановился на полпути. Вздохнув, он намочил салфетку и вытер у меня под носом запекшуюся корочку крови.

– Звони Петару, – скомандовал он. И, нащупав ключи, отправился тренировать последних новобранцев.

Мать Луки согрела на плите воды, и, принеся кастрюлю в ванну, я вылила ее себе на голову. Вода была достаточно теплая, и я до красноты растирала тело, пока вода в ногах не стала серого цвета.

В школу Лука не пошел, и мы на кухонном полу играли в карты. Мать Луки весь день висела на телефоне, говорила с кем-то тихим голосом и накручивала на палец вьющийся спиралью провод в еще более тугой узелок.

– Утром за тобой заедет Петар, – заключила она, окончательно повесив трубку перед ужином.

– А нельзя просто остаться у вас?

– Милая, мы тебе всегда рады. Но Петар же твой крестный, поэтому по закону…

– Я знаю, – ответила я, устыдившись, что вообще спросила.

Той ночью мы с Лукой спали у него в кровати. Я была рада, что он со мной, рядом, но матрас, которому я так завидовала раньше, казался неприветливо-стерильным, и я скучала по дивану. Лука накрыл меня своей рукой и спросил: «Ну так что?» – и я раскрыла ему самую полную версию, рассказала все, как не смогла бы рассказать его матери, как никому другому не рассказывала. Рассказала про заставу и лес, про отца и про то, как я обхитрила солдат, про обитателей «убежища», про пучеглазого капитана и про то, как он прозвал меня Индианой. Я рассказала ему про Дамира и про забитый трупами автобус, вплоть до того момента, как объявилась у него на пороге. Рассказала ему про мою винтовку.

– Передняя рукоять, газовая камера, шомпол, затвор, ствольная коробка, магазин, контрольный, – проговорил следом за мной Лука, повторяя мои движения рук.

– Ничего себе скорость.

– Ты кого-нибудь убивала?

Единственное, что я утаила, это про солдата с поля.

– Не знаю, – ответила я и формально не соврала.

Мы снова умолкли, но я ощущала, что он не спит, и, распахнув в темноте невидящие глаза, мы лежали, слушая, как завывал холодный порывистый ветер.

Петар звонил предупредить, что он уже в пути. Мать Луки носилась по комнатам, выбивая пыль и складывая белье, а я ходила за ней по пятам.

– Что такое? – спросила она.

– Мне нужна моя футболка.

– Не думаю, что это…

– Пожалуйста.

Она достала футболку со дна ящика комода, будто так и знала, что я попрошу ее назад.

– Правда, надевать ее лучше не стоит, – сказала она и отдала мне футболку. Я кивнула и засунула ее в пакет к толстовке Дамира. К тому моменту футболку отмывало уже несколько рук, но пятна вывести так и не удалось.

Петар после пребывания в армии стал подтянутым, остриженные ежиком волосы уже слегка отросли, а рука была затянута в толстенный пластиковый гипс, почему, как я поняла, он и вернулся раньше срока. Он встал на колено и обнял меня, но, видимо, этого ему не хватило, потому что Петар тут же сгреб меня здоровой рукой и так и нес, пока мы не вышли к машине.

Мать Луки осталась стоять в дверях, скрестив от холода руки.

– Спасибо, – сказал ей Петар.

– Спасибо, – присоединилась я.

Петар усадил меня на заднее сиденье рядом с кучкой одежды, учебников и запасных ключей от нашей квартиры. Велосипед, сказал он, в багажнике, и я смогу на нем ездить от них в школу. Мой прошлый замок ему пришлось обрезать, но он купил мне новый, с кодом, и повозился с ним пару секунд, покрутив в толстых пальцах шестеренки с числами, после чего отдал его мне.

– Знаешь, как с этим обращаться?

– Не то чтобы.

Он отвернулся.

– Я тоже.

Марина, дожидаясь нас, сидела на обочине у многоэтажки. Она подозвала меня, и, когда мы обнялись, я ощутила у себя на шее слезы.

– Не плачь, – сказала я, но она только сильней разрыдалась.

– Пойдемте в дом, – сказал Петар.

Он отдал мои вещи Марине и понес меня внутрь.

4

У Петара с Мариной квартиру переполнило горе, настолько явное, что с нами будто жил четвертый человек. Целую неделю Петар каждый вечер мягко со мной заговаривал, спрашивал, что случилось, но мне еще было непривычно говорить об этом вслух, и в конце концов он так отчаялся, что схватил меня за плечи и начал трясти. Больно не было, но он так тряхнул меня, что я испугалась, и потом попятился, извиняясь и придерживая больную руку.

– Прости. Мне просто надо знать. Я не могу не знать.

Мне не приходило в голову, что Петар с Мариной оплакивают смерть двух лучших друзей и испытывают ту же боль, что и я, и с этим осознанием я набралась немного смелости. Я рассказала про офис «Медимиссии», про заставу, про то, как оказалась в той деревушке, в долине. Про «Тайное убежище» я говорить не стала, но Петару моего ответа хватило, и он не стал расспрашивать меня о пропущенном времени.

Я вернулась в школу и, кроме Луки, ни с кем больше не общалась. Со мной он всегда оставался серьезным, иногда только нечаянно выдавая радость жизни, которая в мое отсутствие никуда не исчезла. Но Петар в итоге рассказал учителям о случившемся, а мои одноклассники подслушали все в коридорах. И все всё узнали. Так что теперь я тоже получила неоспоримое первенство в очереди к велогенератору.

Пошел снег. Но радость, переполнявшую город в снегопад, притупили дымок после налета и новый набор продовольственных ограничений. Зима всегда была моим любимым временем года, я обожала гулять по Трг и пить глинтвейн, есть копченые колбаски и болтать с торговцами в киосках, продающими вырезанные из дерева кораблики и распятия. Я обожала канун Рождества, когда люди выходили на площадь с хлопушками и распевали песни, а я могла сидеть у отца на плечах. Но в деревне праздники пролетали никем не замеченными, а если в Загребе в этом году их и справляли, то к моему возвращению следы празднования уже успели подчистить. В памяти у меня не сохранилось никаких воспоминаний о тех январских деньках, кроме странного меланхоличного напева из рождественского псалма, исполненного на органе из былых времен.

Петар с Мариной начали ругаться, как будто развлечения ради. Раньше я между ними не замечала, чтобы они так бросались обвинениями и срывались друг на друга. Петар перестал ходить на мессу, а Марина, наоборот, зачастила. Петар мог часами курить, просиживая на телефоне за тайными переговорами, а Марина направляла всю свою психическую энергию на уборку, а точнее, драила поверхности, уделяя особое внимание швам на плитке. Она призывала Петара заняться чему-нибудь полезным, а он показывал на телефонную трубку и отворачивался, прикрывая свободное ухо, чтобы заглушить голос Марины.

Петар начал расспрашивать меня в подробностях о приеме в «Медимиссии». Но мне было известно немного – только то, что Рахела находится в специальной детской клинике в Филадельфии и что о ней заботится назначенная по программе семья. Родители ни разу с ними не общались, поэтому имен я не знала.

– Я больше ничего не знаю, – отвечала я, утомленная этими разговорами.

– Просто повспоминай. Вдруг в голову придет какая-то полезная зацепка.

– Полезная для чего?

По ночам они грустили, что было еще хуже ссор. Марина говорила мягко и неразличимо, но скрипучий голос Петара с легкостью преодолевал стену между комнатами.

– Сволочи. Не понимаю просто, как тут быть.

Марина быстро что-то ответила, и в кровати заскрипели пружины.

– Черт бы его подрал, – сказал Петар, когда кто-то из них выключил лампу. – Зачем я вообще молюсь?

Как-то раз в субботу Марина настояла на своем, и Петар согласился сходить в церковь «по делам исключительно похоронным». Не считая поминовения усопших и праздников, моя семья нечасто посещала церковь, особенно после того, как заболела Рахела. Я заучивала молитвы и, как буквально все мои знакомые, принимала первое причастие, но эмоциональная привязанность к церкви всегда оказывалась выше моего понимания. Религия, решила я, становится понятнее с возрастом.

Мы с Мариной и Петаром сходили в Загребский кафедральный собор и простояли целый час у поминальных свечей, преклонив колени и позвякивая четками до тех пор, пока я не стерла кончики больших пальцев о дешевые спички, а на коленях от холодной плитки проступили синяки.

Потом мы прогулялись до Трг, где было заложено начало самодельного памятника. Стену сложили из красного кирпича, и на каждом значилось имя убитого или пропавшего без вести. В длину она уже растянулась на пару сотен штук. Я взяла из кучи свободный кирпич, нацарапала на нем имена сразу обоих родителей, не желая их разлучать, и приложила его к начатому ряду. Марина купила еще одну свечку, церковную, которая могла гореть и на улице, и оставила ее мерцать в вечерних сумерках.

Петар начал вести себя еще более странно. Он приходил и уходил без предупреждений, а когда бывал дома, прямо не мог на месте усидеть и расхаживал туда-сюда по кухне, ероша волосы здоровой рукой. Глядя на его нервозность, я вспомнила тот год, когда отец купил матери на Рождество дорогое колье. Он тоже целую неделю ходил взад-вперед по квартире, весь из себя довольный, и в итоге не вынес и подарил его на три дня раньше срока. Мама была в восторге, и когда они поцеловались, он так и зарделся, увидев счастье на ее лице.

Лицо Петара не светилось тем же счастьем, и я все больше настораживалась, с тех пор как поняла, что я и есть предмет его тревог. В итоге как-то вечером за ужином, когда Петар, не сводя с меня глаз, все откашливался, Марина бухнула кружкой о стол и резко выдвинула стул из-за стола.

– Петар, да расскажи ей уже, ради бога!

– Что рассказать? – спросила я.

– Я не хочу рассказывать, пока не владею всей информацией.

– Что рассказывать?!

– Мы нашли Рахелу и ее приемных родителей, – сказала Марина. – Они собираются ее удочерить.

– Что?!

– В «Медимиссии» мне не хотели сообщать, где ее разместили, это против правил, но я ее разыскал.

– Ее должны были вернуть, когда она поправится. Она моя сестра.

– Ну, – вмешалась Марина. – Есть и другие варианты.

– В каком смысле?

– Приемные родители сказали, что готовы взять и тебя, если мы тебя к ним доставим.

– Взять меня?

– Удочерить тебя, Ана. Ты сможешь жить у них, вместе с Рахелой. В Америке.

Я ощутила, как в груди поднимается гнев. Мне захотелось врезать по чему-нибудь, и я пнула нижнюю перекладину стула. Почему они стараются избавиться от меня? Кинуть меня с какими-то чужими людьми на другом континенте?

– Но почему мы не можем просто остаться с вами? Мы вам не нужны?

Петар помотал головой.

– Ты правда думаешь, что это хорошая мысль? Перевезти Рахелу, больную, из Америки обратно в эту сраную зону боевых действий?

– Петар! – воскликнула Марина.

Я затрясла головой. Я и не думала об этом с такой стороны. Марина подозвала меня жестом, и я подошла и села к ней на колени. Она погладила меня по волосам и глянула на Петара.

– Я думаю, это все к лучшему, – сказала она. – Для Рахелы, да и для тебя.

– Прости, что накричал, – извинился Петар, уже ласковей. – Но я же знаю, ты девочка умная и все понимаешь. Понимаешь ведь, правда?

Я кивнула.

– Придется попотеть, чтобы тебя отсюда вывезти. Но с этим, думаю, я справлюсь.

Петар связался с «Медимиссией», и от них пришел краткий ответ, что воссоединение семей вне их компетенции, но что он может подать повторное заявление, если я вдруг заболею. Тогда он вспомнил про статус беженца, вот только американского посольства в Хорватии еще не было. А консульство в Белграде переводило звонки на автоответчик с извинениями за ожидание и объяснением, что в связи с участившимися обращениями рассматриваются пока что только заявления, поданные ранее.

– Ну и неважно, – говорил Петар. – Знаю я одного человека.

На следующее утро мы с Петаром позвонили в дверь, ведущую в подвальную квартиру под лавкой мясника в южной части города, где я ни разу не бывала. Мы ждали, слушая лязг цепочек и засовов по ту сторону двери. И тут она приоткрылась на щелочку, ровно под размер чьего-то бледного глаза, а затем закрылась, чтобы можно было отпереть остальные задвижки.

– Все ради безопасности, – сказал мужчина. – Сам знаешь, такие порядки.

Наконец дверь открылась достаточно, чтобы пройти, и мы с Петаром юркнули внутрь. В квартире было сыро и попахивало плесенью. Сначала трудно было что-то разобрать, но когда глаза привыкли, стало ясно, что эта однокомнатная студия – не просто жилище грузного холостяка; вся столешница была сплошь заставлена оборудованием – от печатных машинок и станков вплоть до, насколько я могла понять, паяльной лампы.

– Что с тобой стряслось? – спросил мужчина, показав на руку Петара.

– Плечевую кость расщепило. Шрапнель так и не вытащили.

Мне стало обидно, что я об этом так и не спросила, хотя мне все время казалось, что он не хочет это обсуждать, и я его понимала.

Мужчина сменил тему.

– Тогда чем я могу тебе сегодня помочь? – Он сел на корточки, когда заговорил со мной. – Хочешь водительское удостоверение?

– Ха-ха, – отозвался Петар, и мужчины обменялись рукопожатиями с объятиями. Мужчина расцеловал Петара трижды, на ортодоксальный манер, и меня передернуло.

– Ана, – сказал Петар, – это Срджан.

Имя бесспорно было сербское. Сердце у меня учащенно забилось.

– Давний друг из старшей школы. Срджан знал твоих родителей.

Срджан протянул мне руку.

– Да, – подтвердил он. – Мне очень жаль.

– Ну же. Пожми ему руку.

– Я могу помочь, – сказал Срджан. Я вложила свою руку в его. – Слышал, тебе нужна американская виза.

Я посмотрела снизу вверх на Петара, и он кивнул в ответ. Я тоже кивнула.

– Ну что ж, к счастью, я делаю самые что ни на есть надежные визы, – сказал Срджан, обведя рукой мастерскую. – У меня даже есть та самая бумага, которую используют в США. Он стал обшаривать набитые бумагой шкафы. – Вы как лететь собираетесь?

– Наверное, через Германию, – ответил Петар. – Нюансы я пока еще дорабатываю.

– Германию, – задумался он. – Главное – не выходить из международного терминала аэропорта, и все обойдется.

Он понажимал какие-то рычажки на печатных машинах, и те загудели.

– С этой бумагой я могу сделать точную реплику с американского образца! Достал ее у одной стажерки из посольства…

– Гй незачем знать, откуда ты ее достал, – перебил его Петар, предвидя, куда тот клонит.

– Сиськи, – Срджан развел руками далеко от груди, – прямо дыньки, как пить дать.

Петар тревожно посмеялся, и Срджан с удивлением отметил беспокойство у него на лице.

– А с сиськами-то что не так? Она же девчонка. У самой когда-нибудь вырастут.

– Ладно, ладно! Хватит про сиськи.

– Как скажешь. – Он глянул на меня сверху вниз. – Не знал, что он у нас такой впечатлительный.

– А что насчет паспорта?

– В смысле? Просто прикрепим визу на внутренний паспорт.

– Он… потерялся, – отозвался Петар.

– Ну, всегда можно подать на новый.

– Времени в обрез. А ты не можешь сам ей сделать? Сделай ей немецкий!

– Ага, сейчас подделаю немецкий паспорт, а потом отправим с ним девчонку, которая ни слова не говорит по-немецки, в Германию! – Срджан замахнулся тыльной стороной ладони и шлепнул Петара по лбу, а мне подмигнул. – Берегись, у нас тут настоящий гений завелся!

– Ладно, ладно, – отмахнулся Петар. – Наш тогда ей сделай. Для него случайно не надо сфотографироваться?

– Несомненно.

Срджан установил студийный свет, напоминавший зонтики, и я стоически позировала возле белой простыни, пока он фотографировал.

– Вернусь тогда за документами в среду? – Петар вручил Срджану конверт, и тот, откинув пальцами клапан, глянул внутрь. – Тогда и принесу оставшуюся часть.

– Прекрасно, – ответил Срджан и отвесил низкий поклон, а затем препроводил нас к двери и выставил обратно на свет. – Ана!

Я обернулась.

– Твои родители… Хорошие были люди.

– Спасибо.

Я подумала, как бы лучше ответить, но Срджан уже захлопнул дверь, и за нами загремели засовы.

Пока мы взбирались по ступенькам к моей квартире, на лестнице звучали эхом голоса соседей – стены тут всегда были тонкие. Как меня когда-то взбудоражила мысль, что друзья в мое отсутствие все так же ходят в школу, так и сейчас я с ужасом обнаружила, что люди в нашем доме живут своей привычной жизнью и в отличие от моей их жизнь не приостановилась. Петар повернул в замке запасной ключ, но вместо того, чтобы впечататься в стену, дверь застряла в раме, и Петар толкнул ее здоровым плечом.

– Можешь снаружи подождать? – спросила я. Видимо, моя просьба Петара задела, но он все равно отошел.

В комнате стояла полутьма, воздух был затхлый. В просветы между шторами пробивались лучи солнца, обнажая кружащие столбы пыли. Дверь в родительскую спальню оказалась закрыта, и я ее так и оставила, а сама пошла на кухню. Из холодильника донесся кислый запах, и что-то маленькое, словно тень, пронеслось вдоль плинтуса и пропало под дверью в кладовку.

В гостиной я провела рукой по подлокотнику кресла, на котором обычно сидел отец. Потом достала с книжной полки свои вещи и засунула их в наВолочку из-под подушки. С нижней полки я сгребла коллекцию наших с отцом пиратских радиозаписей. Над пианино висели фотографии: на одной мы все вчетвером, и еще одна моя, детская, сделанная в Тиске. Они висели бок о бок, и я сняла обе разом. Фотография со свадьбы родителей висела чуть выше, и до нее я достать не смогла.

Тут меня окрикнул Петар, спрашивая, как там дела, и я так и подскочила на месте. Ударив рукой по нижней октаве, я выскочила из комнаты, волоча за собой вздувшуюся наволочку. Я хотела было попросить Петара сходить за свадебной фотографией, но когда он обернулся в дверях, я разглядела на свету его покрасневшие глаза и промолчала.

В ночь перед отъездом под мое окно на велике примчался Лука. Петар наказал мне никому не рассказывать, когда я отправляюсь и куда, но Луке я все равно рассказала, взяв с него клятву сохранить все в тайне.

– Как ты…

– Выбрался тайком. Спускайся.

– Лучше ты поднимайся.

Я встретила его у дверей, и мы на цыпочках прошли через кухню на пожарную лестницу. Марина с одной семьей из дома напротив натянули через переулок бельевую веревку, и теперь чье-то постельное белье развевалось на ветру.

– Там вообще безопасно?

– Я думаю, да. Рахела же в безопасности.

– Но ты же знаешь, как в фильмах. Со всеми этими ковбоями и гангстерами.

– Наверное, везде по-своему опасно.

– Наверное.

Он накрыл мою руку своей, но тут же убрал ее.

– Ты же будешь мне писать? – спросила я.

Он ответил, что будет, и какое-то время мы просто сидели, размышляя о Диком Западе и Нью-Йорке с Филадельфией, где я могла встретиться с Рокки. Когда Лука вдруг чаще заморгал, я пихнула его в руку и сказала, что он может переночевать у нас, но Луке надо было вернуться домой, пока его не хватились. Пожарная лестница была сломана, поэтому он забрался обратно в квартиру и вышел через парадную.

– Не знаю, что еще сказать, – шепнула я, когда он перекинул ногу через раму велосипеда.

– Так и не надо ничего говорить. А вот вернешься – и как будто никуда не уезжала.

Он поднялся на педалях и спрыгнул на велосипеде на гравийную дорожку, а потом завернул за угол и скрылся из виду.

Я проснулась в темноте и увидела рядом Петара.

– Извини, – сказал он. – Нам пора.

– Я уже не сплю.

Я взяла единственные не запакованные вещи и оделась. Потом сходила в спальню и, поцеловав Марину в щеку, попрощалась.

– Береги себя, – пробормотала она. – И позаботься там о Рахеле.

– Пошли. Вторым пилотом будешь, – сказал Петар и указал на пассажирское сиденье. На Петаре была военная униформа, с которой срезали левый рукав, чтобы туда пролез гипс. Он положил мне на колени желтый конверт и сдал задом с подъездной дорожки на улицу. – Вот тут все самое важное. А именно: твои документы – билет, паспорт, контактная информация приемных родителей, письмо с приглашением и, – он нырнул рукой в карман и сунул в конверт пачку динаров, – немного денег на случай, если у кого-то разыграется аппетит.

– Аппетит?

– Не на еду, – объяснил он и постучал по конверту. – Сама увидишь, что влиятельных людей частенько можно убедить. По крайней мере тут. Не знаю, как там в Америке. Не беспокойся. Если понадобится, ты сразу поймешь. Тонкости военным не свойственны. В общем. Когда доберешься до Германии…

– Не выходить из международного терминала, – отозвалась я, вспомнив указания Срджана.

– Хорошо. А когда доберешься до Нью-Йорка?

Я кинула на него пустой взгляд. Никаких советов относительно Америки я не помнила.

– Просто держись молодцом! – сказал он. – В аэропорту тебя встретят, так что пройдешь таможню – и самое сложное позади.

Я перелистала бумажки. Потом вернулась к началу и еще раз прошлась по всей стопке. Билет там был всего один.

– Тут написано «Франкфурт – Нью-Йорк». А где еще половина?

Я-то думала, что сложнее всего будет добыть американскую визу, и даже не предполагала, что с выездом из страны возникнут какие-то трудности. Но чем больше я об этом думала, тем больший меня охватывал ужас. Конечно, какая компания в здравом уме решит пустить коммерческие рейсы в зоне боевых действий?

– Я обо всем договорился, – отозвался Петар.

– Как ты вообще нашел людей, которые согласились помочь?

– У меня всегда были связи. Ты просто не замечала. Маленькая была.

Аэропорт оцепили белые автомобили: снабженческие грузовики с гладкими капотами и перетянутыми брезентом кузовами, цистерны для перевозки горючего, сияюще-белые внедорожники, даже вереница белых танков, на которых жирным черным шрифтом значилось «ООН». По обе стороны забора кишмя кишели миротворцы, их шлемы с бронежилетами чуть ли не светились под рассеянными лучами рассвета. Но Петар у въезда не остановился. Я ждала, что он вот-вот свернет к боковым воротам или служебному проезду. Но вместо этого Петар вырулил на шоссе, тянувшееся на юг.

– Петар, а как же аэропорт?

– Нам не туда, – ответил он.

– В каком смысле?

– Тут слишком строго с охраной. Они досматривают самолеты.

– Так куда мы едем?

– В Оточац.

– Оточац! У них разве есть аэропорт? Там же вроде орудуют четники?

– Мы на это и рассчитываем, – сказал он. – Хаос нам сейчас только на руку. Никто тебя и не заметит.

– Но…

– Никаких но, – отрезал Петар.

Утреннее солнце залилось багрянцем, и я уткнулась взглядом в пол, чтобы мне не слепило глаза. Мы ехали в полной тишине, пока не выбрались за пределы знакомых мне окрестностей.

– Мы обязательно тебя отсюда вытащим. Как доедем в Оточац, нас встретит миротворец по фамилии Стэнфелд.

– Мне страшно, – сказала я.

– А как же!

– Что?

– Иначе было бы странно.

– А миротворец ООН, почему он нам помогает?

– Это женщина, – сказал Петар. – Я как-то спас ей жизнь.

– Это тогда ты руку поранил?

– Не. Ее я спас в свой выходной.

Гордый собой, Петар открыто улыбнулся, на что я не сдержалась и улыбнулась в ответ. Петар положил руку мне на колено.

– Она уж о тебе позаботится.

Примерно через час мы въехали в Лику и выбрались на окраины Оточаца. Пахотные поля сменились скопищами выстроенных вдоль дороги бежевых домов с красными черепичными крышами. Большинство из них бывали под обстрелом и находились на разных стадиях запущенности.

– Черт, – выругался Петар, и, заглянув вперед, я увидела бородатых мужчин на дороге. – Да черт его дери.

– Что нам делать?

– Полезай назад, ложись на пол и не шевелись, пока я не скажу, – ответил Петар.

Я сунула конверт за пояс штанов, перелезла через сиденье и вжалась лицом в грязный коврик. Петар накинул на меня одеяло и подъехал на КПП.

Я услышала, как он опустил окошко, а потом какой-то незнакомый голос поблизости:

– Могу вам чем-то помочь?

– У меня посылка, – ответил Петар, и я, услышав шорох расправляемой бумаги, подумала, может, он достает какой-то документ с директивами или динары для утоления упомянутых им «аппетитов».

– Эта дорога перекрыта. Вам придется развернуться.

– Вы что, не знаете о прекращении огня? – спросил Петар.

– Знаю, что ЮНА на это согласились. Но я, к счастью, не из них.

– Слушайте, у меня тут посылка. Для командира Стэнфелд.

– Стэнфелдов у нас не числится, – ответил солдат, с натяжкой выговорив иностранное имя.

– Она из ООН.

– Она? – повеселев, переспросил солдат. – Нет тут у нас никаких ООН.

– А вы получше депеши проверьте, – отозвался Петар. – Они сейчас в аэропорту – если заставите их ждать, потом пеняйте на себя.

– Мне миротворцы не указ. – Опять зашелестела бумага. – Обождите.

Раздался писк рации, и солдат спросил о посылке, но ответ я сквозь помехи не расслышала.

– Ну что ж, товарищ. Командир мой о посылке ничего не знает. Так что попрошу вас выйти из машины.

– Разумеется, – сказал Петар, но я уже видела, как он потянулся рукой в узкий промежуток между сиденьями, за водительским ремнем безопасности, где я заметила металлический проблеск.

– Вылазь давай! Быстро!

– Ана, считай до трех и беги к центральному почтовому отделению, – шепнул Петар.

– Чего? – переспросил солдат.

– Извините, – отозвался Петар, и я услышала, как он открыл дверь. – Я просто…

Я услышала хлопок выстрела и, не спуская одеяла с плеч, выскочила из машины. Четник валялся на земле, сжав руками лицо, а Петар бежал в придорожный кустарник, отвлекая на себя других солдат, пока я неслась по полям к городу.

– Прощай! – крикнула я Петару, хотя и понимала, что он не услышит.

Удастся ли ему с больной рукой отбиться или сбежать? Может, если я ускорюсь и найду Стэнфелд, ООН пошлет ему на помощь голубые каски. От минометного огня улицы были в рытвинах и щебенке, и я шла осторожно, чтобы не споткнуться.

По сравнению с Загребом Оточац был городком приземистым. Дома все выглядели одинаково – знакомые песочно-белые фасады и черепичные крыши, – но высоких зданий тут не было, только в пару этажей, не больше, так что центр отыскать оказалось непросто. Люди на улицах встречались редко, и на меня никто не обращал внимания.

– А где почта? – спросила я мужчину, скорчившегося в углу и попивавшего из бутылки ракию.

– Там закрыто, – ответил он.

– Я знаю, но где она?

– Какой с нее толк, если там все закрыто?

– Ладно, не важно.

– Отсюда в двух улицах. Рядом с закрытой булочной, закрытым банком и закрытой…

– Спасибо.

Я пробежала два квартала, но у отделения почты никого не увидела, а свет внутри вроде как не горел. Завыла сирена воздушной тревоги.

Обойдя здание почты по боковому проулку, я обнаружила женщину в миротворческой форме. Она поправила под каской хвостик и глянула на часы. Я тронула ее за руку.

– Ого, а кто это тут у нас? – сказала она по-английски. И кивнула на мое одеяло. – Супервумен?

Меня страшил ее язык и ее униформа, но надо было попросить ее помочь Петару, так что я сосредоточилась на словах, которые учила в школе и с мамой.

– Стэнфелд, – заговорила я.

– Да, но как ты… Ана?

– Петар в опасность.

– Где он?

– Четники, – ответила я. – Большая дорога.

– Он ранен?

– Не знаю.

– Черт. – Она что-то передала по закрепленной у плеча рации, набор чисел и что-то еще, чего я не разобрала. Потом обратилась ко мне: – Не беспокойся, я о нем позабочусь. А теперь пойдем тебя посадим на самолет.

В аэропорту все входы охраняли миротворцы. Я вручила ей конверт, который дал мне Петар.

– Тут деньги, – объяснила я.

– Надеюсь, это нам не пригодится. – Прищурившись, она взглянула на охранника у парадного входа. – Нет, не тот. – Я пошла за ней к следующим воротам. – И тут нет. – Вдруг она остановилась у последних ворот: – Вот тут сработает.

Она распустила свой хвостик, и белокурые волосы волнами заструились по плечам.

– Хэй, привет, – сказала она, и охранник, вздрогнув, оглянулся.

– О, Шэрон, привет.

– Не пропустишь меня? А то мы тут на транспорт опоздаем.

– А что за девчушка с тобой?

– Она мой СФФ… АФ-6. Я о ней рассказывала, помнишь?

– СФФ… – растерянно произнес он. – А пропуск у нее есть?

– Конечно, есть, – ответила Стэнфелд. – Я просто, как последняя блондинка, забыла его в багаже. Если пропустишь нас, могу потом сбегать, принести.

– Ну…

– Ты лучший, – отозвалась она.

Она подошла к нему, чересчур близко. Он поднес свой пропуск к сканеру и пропустил нас.

– Дурачина, – сказала она, когда мы достаточно отошли.

Мы сели на корточки за генератором, и она опять завязала волосы. До войны аэропорт Оточаца использовали для загородных перелетов, и я увидела, что к взлетной полосе добавили целый кусок, чтобы разместить самолет покрупнее. Я рассмотрела самолет, зеленый пузатый грузоперевозчик. На самолетах я еще ни разу не летала, но этот был как будто толстоват для полетов. Какой-то солдат в голубой каске открыл в кабину дверь со встроенной лестницей, а сам отошел покурить. Мисс Стэнфелд сжала мою руку, и мы кинулись бежать по взлетной полосе.

Внутри самолет выглядел совсем не так, как я себе представляла: сидений там не было – только скамьи, зеленая сетка на стенах, чтобы за нее держаться, и стопки коробок.

– Садись сюда.

Мисс Стэнфелд завела меня за груду деревянных контейнеров.

– А с Петаром все будет в порядке?

– Я послала за ним пару людей. А теперь ни звука, пока не приземлимся.

– А потом что?

Но тут у лестницы раздались голоса, и другие голубые каски подошли на посадку, так что мисс Стэнфелд резко встала, чтобы никто не увидел, как она болтает со снаряжением.

На взлете у меня аж подвело живот и заложило уши, но я все равно неподвижно сидела в укрытии, уставившись сквозь щели в ящиках на винтовочные обоймы. В конечном счете турбулентность утихла, и я от скуки, приободрившись от звуков урчания двигателя, просунула руку в отверстие и нащупала один из магазинов. Я перехватывала его пальцами, пока мне не удалось вытащить обойму из отверстия, после чего стала бездумно разряжать и заряжать ее. Однообразные движения успокаивали мой желудок и нервы.

– Что это за шум? – услышала я чей-то голос и замерла.

– Какой шум? – слишком быстро отозвалась Стэнфелд.

– Звучит, как будто… – Голос приблизился. – Какого черта?

Я в ужасе взглянула снизу вверх на миротворца, и он ответил в равной степени обеспокоенным взглядом.

– Ничего страшного. Все согласовано, – сказала Стэнфелд. – Ана, иди сюда. Садись тут, рядом. – Она достала из конверта мой паспорт. – Видите? Американская виза.

Остальные миротворцы вытаращились на нее. Я села рядом и опять взялась заряжать и разряжать магазин.

– И все же, полагаю, вам хватит здравого смысла… Ана! Какого черта ты творишь?

– А быстро работает, – сказал один из миротворцев.

– Где ты этому научилась?

– Просто умею и все, – ответила я.

Стэнфелд поправила каску и расслабила под шеей ремешок.

– Полагаю, всем присутствующим хватит здравого смысла не распространяться об этом. Приличия ради. Мы же не хотим, чтобы несчастный Дженсен попал в передрягу из-за вопиющего несоблюдения протокола досмотра.

Все оглянулись на миротворца, сидевшего с краю скамьи.

– Получается, ты воевала в той деревне? – спросила Стэнфелд.

– Немного.

Она выхватила у меня из рук обойму и сунула ее в карман штанов. Все молчали до самой посадки, когда у нас под ногами с глухим грохотом выдвинулись шасси.

IV. Лесное эхо

1

– Уверена, что это то самое место? – спросил меня Лука.

Повозившись с ремнем безопасности, я вылезла из машины.

– Вот тут были мешки с песком. А с другой стороны дороги повалили дерево.

Лука тоже вышел из машины и встал рядом.

– Папа был за рулем, и какой-то мужик с гнилыми зубами просунул голову в окошко и приставил пистолет… – Я тронула себя за шею в том месте, куда солдат приставил отцу пистолет.

– Все в порядке.

– Знаешь, это же из-за меня случилось. Это я их попросила где-нибудь остановиться на обед. Если бы мы не останавливались, может, проскочили бы заставу.

– Тебе было десять. Ты никого и ни к чему не принуждала. Да и никто не мог этого предугадать.

Я вглядывалась в лес, но там было слишком тенисто, толком ничего не разглядишь.

– Все кончилось, – сказал Лука.

– А по ощущениям совсем иначе.

Мы продирались сквозь придорожные кусты – низкорослая амброзия, подмаренник и что-то похожее на остролист, царапавший мне лодыжки. Потом кустарник сменился деревьями покрупней – вверх вздымались сосны с дубами. Вскоре кроны перекрыли свет летнего солнца, и среди веток пониже сгустился прохладный туман. Пахло тут землей и разложением.

Издалека я ненавидела это место, но сейчас даже эта грань начала размываться. Ненависть-то никуда не делась, но появились и другие чувства: радостное предвкушение, чуть ли не до головокружения, и странное умиротворение от близости к родителям.

Темнота в лесу сгустилась, а потом поредела, но когда мы добрались до опушки, все оказалось иначе, чем в моих воспоминаниях. Деревья стали совсем другие, и лесная подстилка отличалась от того, что я себе воображала. Меня смутила по-летнему буйная зелень листвы. Кругом все было живо, почти что красиво.

По ту сторону поляны я заметила пень, чистый ровный срез которого был единственным свидетельством пребывания здесь человека. Я осмотрелась в поисках следов бойни, какого-нибудь углубления в земле или выступа, хоть намека на захоронение. Но ничего такого не нашла. Только темную глинистую почву, влажную из-за тенистого леса.

– Я никогда их не найду.

Я погладила рукой ствол ближайшего дерева, с корой, изрезанной бороздками и трещинками, явно повествующими о минувших бурях. По желобку в стволе скользнул жучок и скрылся в земле.

Я села в позу лотоса и загребла руками землю, так что она забилась мне под ногти. Несколько еще зеленых желудей упали раньше времени, и я взяла один из них и захоронила в выкопанной ямке.

– Где вы? – крикнула я. Звук моего голоса спугнул стаю скворцов, и они вспорхнули с ветки и устремились вон из леса.

– Ана?

Я чуть не забыла, что Лука тоже тут, и, когда обернулась, подспудно поняла, что просидела тут гораздо дольше, чем думала.

– Все хорошо?

Коленки щелкнули, когда я встала и отерла руки о шорты.

– Ага, – сказала я. – Я в порядке.

Мы вернулись к машине и, сделав разворот на шоссе, снова оказались у съезда на ту узенькую дорожку, а потом по каменистой тропе поехали вниз, в долину.

От деревни почти ничего не осталось, одно название – все остальное, включая жителей, исчезло. Большинство зданий лежало в руинах, развалившись на бетонные плиты. Немногие уцелевшие дома на их фоне смотрелись еще мрачнее: стекла были выбиты, но дыры ничем не закрыты, и вместо окон зияли пустые глазницы.

Мы оставили машину посреди дороги и пошли дальше по улице пешком. Я искала глазами дом Дренки с Дамиром, но разобрать, где кончалось одно здание и начиналось другое, было трудно.

– Осторожней, – сказал Лука. – Как думаешь, есть тут бубенцы?

Я вспомнила, как подорвались курицы у Дренки, и застыла на месте.

– Точно были.

– Говорят, пройдет еще лет двадцать, пока тут все разминируют.

Дальше по улице виднелось громадное каменное строение, выкрашенное в черный. Если с местом я не ошиблась, то это, видимо, школа, но я не помнила, чтобы здание было таким темным.

– Ходи вот так, – сказала я Луке и, высоко поднимая ноги, двинулась к школе. – Так хоть успеваешь посмотреть, куда наступаешь.

Когда мы подошли поближе, я поняла, что здание вовсе не красили в черный; почернело оно от сажи, а окна были выбиты, и занавески сожжены.

– Штаб-квартира четников, – пояснила я. – Столько женщин тут изнасиловали.

Лука с брезгливым видом сунул руки в карманы.

– Я была еще совсем маленькой, – сказала я. – А уже носила винтовку.

Наша собственная штаб-квартира должна была быть сразу за кольцевой развязкой. Но то, что от нее осталось, больше походило на поверхность Луны, чем на «Тайное убежище» – с изрытой кратерами землей и кусками цемента. Изначально мне хотелось думать, что, возможно, обитатели «убежища» подожгли здание школы и солдаты получили по заслугам. Может, жители деревни победили или хотя бы спаслись. Но теперь, глядя на осевший котлован, я понимала, что это неправда. Я обернулась на обугленное здание. На дальней стене сквозь заросли виднелась деревянная табличка, и она обуглена не была.

– Что это там? – спросила я. Лука потянулся и смахнул вьюнки, под которыми оказалась дощечка с надписью вкривь и вкось:

В память о наших соседях, заживо сожженных сербскими вооруженными формированиями во время войны за независимость Хорватии, март 1992 г. Число погибших: 79.

– Господи, – сказал Лука.

Я раздвинула остальную траву и взялась стирать с таблички золу, пока все руки не почернели от сажи. Гравировка выглядела неаккуратно, будто была сделана вручную.

– Семьдесят девять человек.

– Уверена, что городок тот самый? – спросил он.

– Да, – ответила я. Насколько я вообще могла быть уверена. Могилу не найти, деревня разрушена до основания; это и есть их главная победа. Я посмотрела в сторону, где, по идее, расстилались поля пшеницы. – А если так, то где-то в этом поле я убила человека.

Я, сама того не сознавая, направилась прямо туда.

– Мать твою, Ана, тут мины! – крикнул Лука, но меня это не остановило.

Если деревня изменилась до неузнаваемости, то поля уж тем более – ни следа пшеницы или других зерновых, один бескрайний бурьян. Недостаток соответствующих доказательств любого бы уверил в собственном безумии, мол, тебе это просто привиделось или, по крайней мере, все было иначе, чем выходит по твоим словам.

Я оказалась в середине поля, а скоро подтянулся и Лука.

– Осторожней. Подорваться, что ли, хочешь?

– Здесь я его и убила. То есть насколько я знаю.

Я рассказала ему про парня на поле, как мы вылупились друг на друга, а потом я его подстрелила.

– Может, он и не умер.

– Лука, я человека убила. Может, и не одного – как знать, я ведь стреляла из окна направо и налево. Могла еще кого-нибудь задеть.

– Но ты же защищалась.

– Я ничем не лучше их.

– Ты была еще совсем ребенком. Ты ведь даже не понимала, что делаешь.

– Нет, в том-то и дело. Когда я стреляла – и парня этого подстрелила, – мне нравилось. Я знала, что нельзя, но мне нравилось. И я не чувствовала себя виноватой.

Лука дал мне просто постоять в поле, пока не начало смеркаться.

– Солнце скоро зайдет, – сказал он.

– Знаю.

– Мины, все такое.

– Знаю.

– Пошли.

Вглядываясь под ноги, мы добрались до машины. Я кинула Луке ключи, двигатель закашлялся, потом завелся, и Лука подправил заслонку.

– Как думаешь, кто сделал эту табличку? – спросила я.

– Какая-нибудь церковь из городка по соседству или некоммерческая организация. Сейчас все силы брошены на подсчет. Этот проект зовут «Книгой мертвых». Хотят всех перечислить поименно.

– А как же родители…

– Отец о них уже сообщил.

– Спасибо, – ответила я.

– Если это правда то место, где твоих родителей… нам стоит сообщить и об этом тоже. У них же есть собаки и рентген-аппаратура всякая для поиска могил.

Я достала карту и сделала пометку.

– Ты не убийца, – сказал Лука, и мне хотелось в это верить.

По дороге на юг с нарастающей частотой стали мелькать рекламные щиты со смутно знакомым мне лицом; не сразу, но в итоге я узнала в нем генерала Готовину Только вместо популярных националистских лозунгов времен моего детства плакаты теперь обрамлял другой текст: Heroj, a ne zločinac. Герой, а не преступник.

– А это что такое? – спросила я, когда мы проезжали очередной плакат.

– Это в связи с переговорами о вступлении в ЕС. Чтобы получить членство, приходится всячески доказывать, что мы проводим «мирную политику». Полицейским даже пистолеты сдать пришлось. А еще им придется сдать всех военных преступников.

– А у нас такие есть?

– По их словам, есть.

– Чьим это? Четников?

– Представителей ЕС, – ответил Лука. – И четников теперь нельзя так называть. Это оскорбительно.

– Они же сами назывались четниками. И пели свои мерзкие песни.

– А «Zа dom, spremni» раньше было лозунгом фашистов, – парировал Лука. – Наши солдаты убивали сербов в Краине, боснийцы убивали сербов в Баня-Луке – даже боснийская с хорватской армией сперва воевали и только позже стали действовать сообща…

– Но ООН, – возразила я. – Они-то почему молчат? Сами столько женщин изнасиловали, больше, чем другие. Резню в Сребренице так вообще засняли на видео. Восемь тысяч человек в могиле, в этой сраной зоне безопасности. Даже в Америке сюжет крутили в новостях.

Вырезку той статьи из газеты я сохранила у себя в комнате в Гарденвилле.

– Я знаю, – отозвался Лука.

Мне хотелось, чтобы он тоже негодовал, но я все-таки понимала, что виновность одной стороны не означает неповинность другой.

Я ехала в темноте, продираясь сквозь солоноватую влажность к берегу моря. Лука заснул, а я уже давно не замечала городов вокруг. С другой стороны дороги мелькнула хибара с надписью флуоресцентно-розовой аэрозольной краской «Секси-бар».

– Лука, проснись. Где нам тут остановиться?

– Скоро. – Он зевнул и выпрямился на сиденье. Через какое-то время он указал на съезд, больше напоминавший тупик. – Вот тут. Погоди.

Он переключил коробку передач на паркинг.

– Господи, мы же сейчас совсем встанем.

– У нас трансмиссия и так вот-вот откинется после того, что ты с ней вытворяла.

Лука нажал переключатель и полез через приборную панель. В хитросплетении рук и ног я нырнула под него и перелезла на пассажирское сиденье.

Лука резко повернул налево на прибрежную грунтовую дорожку. В Хорватии немного частных пляжей, но тут вдоль пирса показался забор, забранный сверху колючей проволокой. На воде подпрыгивали и гудели яхты с винтовыми лесенками.

– Мы вроде яхту не планировали взламывать, – сказала я.

– Мы ничего и не взламываем. Нас сюда пригласили. Ну типа.

Мы подъехали к будке; мутное окошечко из оргстекла приотворил мужчина в фальшивой полицейской форме.

– Добро пожаловать на марину Солярис. Имя и пароль? – спросил он, заранее открыв свой список.

– Здравствуйте, сэр, – уважительно сказал Лука. – Мы друзья Даниелы Бабич, договаривались пересечься с ней на яхте.

Охранник осветил фонариком машину, потом еще раз провел пальцем по списку.

– Она еще не приехала. Не могу впустить вас без формального разрешения от владельца.

«Ничего не выйдет», – подумала я, но Лука не терял самообладания.

– Она сказала, что, возможно, задержится. Я знаю пароль.

– А именно?

– Абсолют, – сказал Лука и добавил, обращаясь больше ко мне, чем к охраннику: – Ее собаку так зовут.

– Она собаку водкой назвала? – спросила я, но Лука на меня только шикнул.

– Ключ у меня есть, – сказал он, и потряс перед охранником в свете фонарика ключами от дома.

Охранник, скорее в замешательстве, чем властным жестом, стал проверять графы в своем списке.

– Подпишите здесь, – он передал Луке планшет с реестром. Лука нацарапал какую-то нечленораздельную подпись – почерк у него всегда был отвратительный – и передал планшет обратно в окошко.

– Желаем вам приятно провести время в Солярисе, – буркнул охранник почти пораженческим тоном. Он нажал на кнопку, створки ворот открылись, и мы проехали дальше.

– Потрясно, скажи? – сказал Лука. – Летом ее родня всегда уезжает в Италию.

– Поверить не могу, собаку водкой назвать.

– Ой, да ладно. Чего ты на нее так взъелась?

– Просто я… – Но мне не приходили в голову другие причины для раздражения, за исключением противной привычки бывшей девушки Луки во время разговора трогать его за руку, так что заканчивать мысль я не стала.

Уже на территории курорта мы припарковались и достали из багажника одеяла. По дорожке из кирпичной брусчатки мы миновали ресторан с хрустальной люстрой и выстроенными вдоль зеркальной барной стойки дорогими ликерами и обшитую деревом хижину с надписью «Сауна». На другой стороне возле пирса, подпрыгивая на воде, стояли яхты и лодки. Где-то в окнах горели огни, но большинство, как тени, колыхались над черной водой.

– Откуда у семейства Даниелы такие деньги? – спросила я.

– У них было немало собственности на побережье, и они ее частично продали какому-то инвестору-банкиру из Германии, который тут построил отель.

– А какая яхта тут ее?

– Не знаю.

– Ну и где мы будем ночевать?

– Вот тут.

Мы подошли к кованой черной ограде, окружавшей бассейн и россыпь пластиковых лежаков; ворота были заперты на замок. Лука поставил ногу на нижнюю перекладину и запросто перепрыгнул ограду. Я отдала ему свое одеяло и, неуклюже повторив за ним, перелезла следом.

Мы расположились на лежаках. Я легла на спину и взглянула на черное лощеное небо – столько звезд я не видела уже много лет, даже больше, чем на заднем дворе в Гарденвилле.

– Bay, – выдохнула я.

– Вот оно, преимущество захолустья.

– В Нью-Йорке-то на звезды не посмотришь.

– Да и в Загребе тоже.

– И правда.

Я вспомнила, как мы с Лукой по вечерам лежали на балконе у меня дома, упорно высматривая Орион, наше любимое созвездие – ведь у него был меч. А теперь мы скорее высматривали самолеты или русские спутники.

Лука замолчал, и я подумала, что он уснул. Я закрыла глаза и тоже попыталась поспать, но слишком переволновалась, и в голове крутились то образы леса, то взлом, то Даниела.

– Спокойной ночи, – сказала я.

– Я бы тебя поцеловал, – выпалил Лука.

– Что? – Я повернулась к нему, но разглядела только силуэт в темноте.

– Но я не стану, – отозвался он. – Плохая идея.

Просто хотел, чтобы ты знала. Что я бы тебя поцеловал.

– Почему?

– Ну, ты девушка привлекательная, а мы тут под открытым небом спим, при звездах…

– В смысле, – перебила я, порадовавшись, что темнота скрывает мой румянец, – почему это плохая идея?

– Потому что я все время порчу отношения. И потому что ты в конце лета уедешь домой.

Я вспомнила о Брайане и подумала, ответил он мне или нет.

– Это я отношения порчу, – ответила я. – Я недавно с парнем рассталась буквально потому, что он был слишком заботливый.

Я подумала, а каково это, встречаться с Лукой, хочу я этого сама или нет. И эта зависть при любом упоминании Даниелы – что это, знак моих чувств к нему или мне просто хочется, чтобы все стало по-прежнему, как в детстве, когда мы друг для друга были важнее всего?

Мы особенно не обсуждали, что я планировала по окончании лета, и мне иногда приходила в голову взбалмошная идея остаться – перевестись в Загребский университет, а потом преподавать тут английский. Вот только в глубине души я знала, что вернусь в США доучиваться и домой, к семье. Я отпустила этот вопрос в свободное плавание, и мы лежали в тишине, нам и без лишних слов вдвоем всегда было спокойно.

– К тому же, – добавил Лука, как будто до сих пор в уме взвешивал все за и против перспективы наших отношений, – ты слишком много знаешь.

Но я невольно продолжала думать в полудреме, что, может, не такая уж это и плохая идея.

Очнулась я через пару часов, было еще темно, и ноги у меня занемели. В Нью-Йорке мне в ботинки как-то попала вода и застыла прямо между пальцами, но даже тогда мне не было так отчаянно холодно. Вся в мурашках и дрожа всем телом, я достала свернутые джинсы, служившие мне подушкой, и надела их поверх шортов.

– Лука, – шепнула я. – Тут капец как холодно.

Лука зашевелился, и я уже надеялась, что он проснулся, но вместо этого он только что-то пробормотал – «носки», насколько я могла разобрать, – и перевернулся. Мысли у меня замедлились, конечности отяжелели. Я подвинула лежак поближе к нему.

2

Пару часов спустя я ощутила на лице лучи солнца, поначалу приятные, а потом жаркие и палящие. «Мы умерли», – подумала я. Но тут мою ногу прорезала острая боль. Я села и, прикрыв глаза от солнца рукой, разглядела силуэт фальшивого полицейского, который, размахивая дубинкой, с руганью перекинулся на Луку.

– Оборванцы! – крикнул он, приправив это оскорблениями в адрес наших матерей, якобы сношавшихся со скотом. – Вы мне наврали! Вон отсюда, живо!

– Как мы уйдем, когда вы бьете нас по ногам! – крикнула я. Он на секунду замер, будто принял во внимание мое замечание, и мы с Лукой перемахнули забор, таща за собой оранжевые одеяла.

Сквозь бурьян мы продрались на общественный пляж. Воздух был солоновато-сладкий, смесь морской соды и сосен, служившая мне в детстве знаком к началу летних каникул. Стояло раннее утро, и людей на пляже было немного. Я стянула сандалии и сошлась один на один с колющей болью от остреньких камушков.

– Господи, – вскрикнула я и прыгнула обратно в сандалии. – Такие острые.

Я уже привыкла к менее живописному, зато песчаному побережью Нью-Джерси.

– Да, мозоли тебе еще наращивать и наращивать.

Лука скинул покрывало и штаны у кромки воды и запрыгнул в море.

– Тут тепло! – крикнул он и нырнул.

Я разделась до белья, и мне тут же стало неловко. Я и сама, еще в Загребе, разглядывала Луку без футболки; неудивительно, если бы он тоже захотел меня рассмотреть во взрослом виде, с грудью и бедрами. Мне хотелось показаться ему с лучшей стороны. Я осмотрела свои бедра, поправила лямку лифа. Как же не хватало полотенца! Но тут уж ничего не поделаешь, подумала я, и неуклюже побежала в море, а когда оказалась на достаточной глубине, поплыла – наконец-то можно было скрыться в воде и убрать саднящие ноги с камней.

Море было спокойнее, чем я его помнила, даже близко не стояло с неустанной борьбой против прилива и глубинных течений, привычной для океана. Я посмотрела вниз и с удивлением увидела свои ноги, незамутненные водоворотом ила Средней Атлантики. Откинув голову, я отдалась во власть качающего ритма недоволн. Только я подумала, можно ли вот так и уснуть, как что-то скользкое с силой ухватило меня за лодыжку и потянуло вниз. Я завизжала и стала брыкаться, пока оно меня не отпустило, и рядом, истерично хохоча, вынырнул Лука.

– Ну ты даешь, конечно, – буркнула я.

Мы плыли на месте, касаясь друг друга ногами. Лука сгреб рукой волосы.

– Пошли. Надо поспешить, а то не успеем в Тиску до темноты.

Мы перепрыгнули ограду обратно в Солярис, чтобы забрать машину. Сели на капот и слопали полпачки мюсли, запив пакетом ультрапастеризованного молока, а потом я на заднем сиденье переоделась. Охранник показал нам средний палец, когда мы пронеслись на выход, а затем вырулили обратно на шоссе.

Лука был за рулем, а я лежала сзади поперек сиденья, листая последнюю главу путешествия Ребекки Уэст и глядя в окно. Пейзаж сменился на гористую местность, растительность приобрела песочно-рыжий оттенок, и склоны от этого словно бы позолотились.

Лука пытался вычислить, сколько времени займет забыть войну.

– Может, мы уже как раз на подступах, – сказала я. – Дети, родившиеся за последние лет пять или шесть, уже не знают войны. Дети послевоенного времени.

– Все до сих пор об этом говорят, – возразил Лука.

– Разве что здесь. Но обсуждать не значит самому все это пережить.

– Необязательно что-то переживать, чтобы хранить это в памяти. Когда-нибудь у тебя появятся дети, и в конечном счете им захочется узнать, где их вторые бабушка с дедушкой.

– А я отвечу, что они умерли.

– Надо рассказать им правду.

– Так это правда и есть. Они умерли.

– Ничего не скрывая. И Рахеле тоже надо все рассказать. Она имеет право знать.

– Я знаю, – ответила я. Выпустив книгу из рук, я уронила ее на колени. И, выглянув на позолоченные горы, стала размышлять о сотнях лет войн и ошибок, схлестнувшихся здесь, в одном месте. Историю тут не похоронили. А все еще раскапывают.

– Что за махину ты там читаешь?

Я рассказала ему про Уэст и про ее путешествие по Югославии.

– Та же хрень, другая война.

– Кто-то говорит, что на Балканах насилие – это наследственность. Что нам тут каждые полвека воевать.

– Надеюсь, они ошибаются.

3

Через несколько часов мы въехали на окраины Тиски. Даже по югославским стандартам Тиска считалась захолустной глушью: электричество сбоило, телефонные и телевизионные кабели были редкостью, в большинстве домов не установлено даже колонок для нагрева воды, а до ближайшего настоящего города – двадцать пять минут езды. Но недостатки в удобствах восполняли свежий воздух, солнце и скалы с видом на Адриатику.

В детстве я воспринимала лето как должное – месячный отпуск был обычным делом по стране, и практически все наши знакомые отдыхали летом на побережье. А теперь я понимала, как дико это прозвучало бы для американца – целый месяц отпуска. Джек едва выгадывал неделю в своей ИТ-консалтинговой компании, но требовательные клиенты даже тогда постоянно дергали его своими сообщениями на пейджер и звонками.

До этого мы с Лукой рассуждали, был ли какой-нибудь экономический смысл в монетарной унификации, но от вида уходящей в горизонт бескрайней аквамариновой глади я затихла, и разговор сошел на нет сам собой. Во мне пробилось что-то новое – чувство, отличное от тревоги, сопровождавшей меня большую часть путешествия: такая незапятнанная горем ностальгия по детству. В этом море я и плавать научилась, и управлять грузной соседской моторкой, узнала, как нырять с обрыва, не поранив ноги, как ловить рыбу, потрошить ее и жарить. По ночам я тайком пробиралась на пляж и на ломаном английском в сочетании с пантомимой болтала с детьми итальянцев и чехов, чьи семьи приезжали сюда в поисках недорогого отдыха.

– Надеюсь, он все еще там, – сказала я полушепотом, словно заклинание. Мы приоткрыли окна и впустили в машину соленый ветер.

Внизу на заброшенном пляже набегающие волны плескались о крышу красного фургончика, лежащего на боку и ржавеющего. Видимо, водитель слишком разогнался на серпантине и не вписался в поворот. Мою нежную любовь к этому городку опять захлестнула скорбь и осмысленность цели приезда. Петар с Мариной либо осели тут, либо погибли, и я вот-вот об этом узнаю.

В определенном месте, никак не обозначенном, дорога переходила в пешеходную тропу. Даже на самых широких отрезках по ней могла проехать от силы одна машина, и ограждений тут не было, а дорога шла между безжалостным Динарским нагорьем и Адриатическим морем. Стоило на пару метров отклониться, и назад пришлось бы возвращаться задним ходом. Я припарковалась на клочке земли перед местом, где дорога совсем уж сужалась. Раньше тут было не протолкнуться, но теперь на парковке стояла всего пара машин, да еще таких стареньких, что трудно было разобрать, бросили их или нет. Мы закинули рюкзаки на плечи и пошли, обдуваемые теплым влажным ветерком, в деревушку.

Поначалу было непонятно, ее разбомбили или это все так обветшало. И хотя я раньше месяцами тут жила, теперь мне верилось с трудом, что люди всю свою жизнь проводили в извилистых кишках Динарских гор, в этом крошечном селении и в такой тесной связи с природой.

Дедушка Петара, Анте, переехал в Тиску в сороковых после выпуска из медицинского училища в Сараево. Они с соседями построили друг другу дома на одном бетоне и мулах. Много десятилетий спустя, когда я в детстве приезжала туда погостить, в деревне все вели себя так, будто Анте жив-здоров; жили мы по адресу «докторский дом, Тиска, 21318», по индексу ближайшего города. Общественные работы по замесу бетона тоже вошли в городскую традицию – в моих ранних воспоминаниях отец с Петаром таскали по деревне ведра цемента, чтобы превратить дорожки во вручную вылепленные шишковатые лесенки. Затея была в том, что лесенку преодолеть пожилым людям проще, чем ходить по грунтовым тропинкам, где в особо вытоптанных местах скользко, а в других везде торчат корни. Но бегать по тропинкам было проще, и в то время я терпеть не могла эти лесенки за то, что они меня тормозят.

Мы с Лукой подошли к ступенькам и стали прерывистым шагом спускаться к морю, повторяя горные изгибы, словно шли по кишке. Дорожка вилась мимо единственного на всю деревню магазинчика и каменного памятника работникам Великой Революции. Потом пикировала к маленькой церквушке и местной школе, спеленутой дикими виноградными лозами. Школу и прилегающую к ней территорию забросили еще во времена моего детства, не считая того места, где старики расчистили подлесок и устроили песчаное поле для игры в бочче. Ступеньки вели дальше, к воде, мимо рощиц инжира и агавы; инжир тут был мягкий и сахарный, а плоды агавы – толстокожие и обросшие шипами; их близкое соседство – свидетельство капризной почвы.

– Стоит, – крикнул Лука, убежавший вперед. Я ускорилась и подбежала к нему, остановившись на покатой ступеньке. Сквозь прогалины в инжирных деревьях я увидела дом Марины и Петара, закрытый и заросший бурьяном. Фасад был испещрен рубцами от шрапнели, а часть крыши обвалилась. Жить в таком доме никто бы не стал.

Я перепрыгнула последние ступеньки и выскочила на террасу, пробралась сквозь опалые листья ко входу и бездумно начала стучаться в дверь.

– Есть тут кто?

– Ана!

– Да подожди, – ответила я и сильней забарабанила в дверь.

– Ана, ну хватит. Не надо.

– Эй! Не ходите в чужие дома! – крикнул кто-то по-английски с сильным акцентом.

– Извините, – откликнулась я на хорватском.

– Hrvatske? – переспросила женщина.

– Да. Мы хорваты. – Я пошла туда, откуда доносился голос. – Я Томичей ищу, они еще тут живут?

Женщина вышла из дома на балкон гораздо выше по склону, чем я ожидала, учитывая четкость доносившегося голоса – совсем забыла акустические чудеса здешних скал. Это оказалась дряхлая старушка, укутанная в черное платье с длинным рукавом, от одного взгляда на которое я чуть сама не вспотела, с красным шарфиком в цветочек под подбородком.

– Простите, – сказала она, когда мы подошли поближе. – Приняла вас за туристов. Дети любят залезать в заброшки.

– Заброшки? – переспросила я.

– Тут уже много лет никто не живет.

– А куда делись хозяева?

– Петар погиб на войне. Как сказала Марина. Вы были с ними знакомы?

Когда она произнесла это вслух, я сразу поняла: это правда, как я всегда и думала, но меня все равно, словно каменной глыбой, придавило чувство утраты. Но она хотя бы общалась с Мариной.

– А Марина еще здесь?

– Уже нет. Она вернулась ненадолго после смерти Петара. Хотела выбраться из страны. В Австрию, к сестре, с ее слов.

– Не знаете, добралась или нет? И куда именно в Австрию? Как с ней можно связаться?

Женщина помотала головой.

– Прости, дорогая. Я тебя уже как будто где-то видела. Откуда, говоришь, приехала?

– Я в детстве приезжала с Петаром и Мариной сюда на каникулы. Меня зовут Ана. Юрич.

– Юрич. Точно, – произнесла она, поправив шарфик. – Так это ты та самая девчушка.

Я глянула на женщину, соображая, что она имеет в виду.

– Та самая? – сказала я наконец.

– Которая выжила.

– Я выжила.

– Ты так похожа на отца.

– Вы его знали?

– Всех их знала.

– Бака, – раздался тихий голос из дома.

– Мне пора идти в церковь. Приходи попозже, поговорим.

– Хорошо, – ответила я, но та уже ушла обратно в дом, а я так и осталась стоять на террасе, глядя на пустой балкон, куда только что выходила женщина.

Лука силой отворил окно с черного входа, и я заползла в завешанную паутиной темень. Воздух внутри был спертый, отягощенный многолетним слоем грязи. Голые стены, кухонных принадлежностей нет и в помине, я пыталась определить, насколько поспешно Марина уехала отсюда. Уродливый рыжеватый диван так и стоял у стенки, а стол с плитой отделяли ту зону, которую, хотя она формально находилась в той же комнате, Марина объявила кухней. Несмотря на запустение и кисловатый запах, внутри все было по-прежнему.

– Открой мне парадную дверь! – крикнул Лука. – Я тут не пролезу.

Я рванула было к двери, но мое присутствие в доме, как сдетонировавшая растяжка, запустило цепь разрушений – пара штор свалилась с бокового окна, и сумрак кухни озарил яркий столп света.

Я вдруг увидела родителей – по-летнему светящиеся, влажные от пота, загорелые лица. Мать стояла над кухонной раковиной, выжимая наше белье и тихонько напевая старую детскую песенку, а отец, появившись из-за угла, аккомпанировал ей свистом. Его руки поползли по складкам платья, изучая изгиб ее бедер. Вода плеснула в раковину, и тут он закружил маму и поцеловал ее в лоб. С этого ракурса я заметила, как плотно платье облегало ее торс, и до меня дошло, что в нашу последнюю поездку в Тиску она уже пару месяцев как носила Рахелу.

Я услышала, как Лука возится с дверью, и вскоре он взломал ее сам. Дом переполнил ослепительный свет. Я моргнула – и видение исчезло.

– Что ты тут делаешь? – спросил Лука.

– Ничего.

Он раздвинул остальные шторы, открыл ставни и окна, а потом исчез в спальне, и по звукам я поняла, что там он проделал все то же самое. Дом был спроектирован в виде коробки из бетона, чтобы укрывать жильцов от южного солнца – но теперь, с отворенными ставнями и дырой в крыше, солнце тут светило, как никогда. А ветерок выдул сквозь окна застоявшийся воздух.

Лука показался из ванной с двумя швабрами. Петар с Мариной всегда хранили моющие средства и принадлежности для уборки в ванной; горячей воды в доме не было, поэтому что в ванной, что на улице – душ был одинаковый.

– Ну что, пошли, – сказал Лука, тыча в меня древком швабры.

– Откуда ты узнал, где тут швабры?

– Забыла, что ли, то лето, когда Петар с твоим отцом обновляли покрытие на террасе и постоянно в дом таскали цементную пыль, а твоя мама с Мариной страшно бесились?

– А, точно, было дело.

– Мы с тобой мели полы дня три подряд. Меня потом чуть кошмары не замучали.

– Маме твоей такие доводы наверняка заходят на ура.

Лука подметал и намывал полы, драил поверхности, а я весь день расчищала дом снаружи от душивших окна виноградных лоз. Между лопаток скоро с непривычки заныло, и только тут я поняла, как мало стала двигаться, как привыкла, скорчившись, сидеть в метро или за партой в университете. Но сейчас мне это было не в тягость, наоборот, приятно ощущать плодотворную боль, и я с фасада перешла к патио, методично выкорчевывая и зачищая по квадратику за раз. Бурьян глубоко пустил корни и упрямо цеплялся за плотные комки почвы. Лозы с сорняками я скинула в бывшую компостную кучу и затем нацелилась на толстую прослойку грязи, пыли и песка на террасе, смела все в кучки и щеткой сгребла в металлический совок, вспомнив, как Петар вытряхивал его со стуком во дворе.

Под грязью у входной двери я обнаружила отпечатки рук. Тем летом, когда Петар с отцом заливали патио новым слоем бетона, мы все оставили свой след на плите перед дверью. По моей задумке.

«Будешь плохо себя вести, залью твой отпечаток бетоном и сотру следы твоего существования!» – дразнился Петар, посылая меня сбегать по очередному его поручению. А теперь я стояла над слепком, приложив руку к очертаниям его ладони, и размышляла, как же легко стереть следы существования целой семьи. Я разыскала отпечатки родителей, потом мой собственный – кончики пальцев девятилетней меня еле-еле доставали мне сейчас до костяшек. На краешке плиты в бетоне виднелся смазанный след в форме пальца ноги. Обзавидовавшись, но стесняясь оставить свой оттиск руки на якобы фамильной доске, Лука вдавил в бетон большой палец ноги. А потом, еще сильней застыдившись, забыл сразу же смыть цемент и после неделю отдирал его с кожи.

– Эй, Лука! Смотри, что я нашла!

Лука вышел из дома, весь в поту и без футболки.

– Что такое?

– Твой палец выдержал испытание временем!

– А это отпечатки твоих родителей?

– И Петара с Мариной, да.

– И твой, – добавил он.

– Ага. И мой.

– Здорово, что ты это придумала, – сказал он и пошел обратно в дом. Я подумала: вдруг он хочет вырезать камень из пола, но Лука вернулся с моим рюкзаком и выудил оттуда камеру. – Держи.

Я сделала две фотографии и положила их на стол проявляться.

– Достань еще мой кошелек, – попросила я. – Пойдем дойдем до магазина.

Мы взобрались по лесенке на верхнюю тропинку, ведущую в сторону местной лавки.

– Что думаешь, поедешь разыскивать Марину? – спросил Лука.

Я вспомнила день своего побега и задумалась, погиб ли Петар тогда или вернулся на фронт и спас еще не одну жизнь. Если его схватили в том лесу, Марина ведь наверняка решила, что я тоже погибла.

– Да, я хочу поехать. Но болтаться по всей Австрии сложнее, чем тут.

– Можем съездить вместе, если хочешь.

– Наверное, сперва попробую с ней как-нибудь связаться.

– Если она еще жива, обязательно надо наведаться.

– Давай я сама, – ответила я.

– Хорошо. Но выжидать еще десять лет я тебе не позволю.

Мы вошли, и на двери звякнул колокольчик, а из-за газеты «Далмация Ньюс» на нас равнодушно воззрился древний старичок. Основной костяк товаров лавки – хлеб, жирный белый сыр, марки и сигареты – был разложен на квадратном столике. В холодильнике рядышком лежали скумбрия и мидии, выловленные здешними рыбаками. Мы с Лукой выбрали себе пару скумбрий. Лука попросил оливкового масла, и старичок, завернув нам рыбу в газету, достал графинчик с маслом. И ко всему положил коробок со спичками.

– А телефонный автомат еще работает? – спросила я.

В моем детстве единственный на всю деревню телефон был установлен тут, сбоку лавки, и даже он барахлил.

– Иногда, – ответил старичок. – Дать вам телефонную карту?

– Да, пожалуйста. На Америку.

Он достал из-под кассового выдвижного ящичка пластиковую карту, на которой спереди жирным шрифтом значилось «Северная Америка», и добавил к нашему счету. Лука выцепил из бумажника банкноту в сто кун, и старичок завернул нашу еду в бумажный пакет.

– Заходите еще в среду, если хотите, – окликнул он нас на выходе. – Шоколадок подвезут.

– Я пойду огонь разведу, – сказал Лука и вручил мне телефонную карточку. – Увидимся дома.

Я до этого всего лишь раз звонила из Тиски, когда мама забыла свой купальник и пустила меня позвонить домой и попросить отца его захватить. Она стояла у меня за спиной, сложив особым образом провод и держа его у нас над головами, точно антенну. Я попыталась воспроизвести ее телодвижения и сгибала провод в разных местах до тех пор, пока не пошли гудки, а затем поспешно набрала ряд чисел с тыльной стороны карточки и после них уже домашний телефон.

– Ана?

– Меня слышно?

– Еле-еле! Как ты там? Я так волновалась!

– Все хорошо. Мы на побережье. Тут ни интернета, ничего. Извини, что редко выхожу на связь.

– Я получила электронное письмо. Но ты лучше звони.

– Знаю. Прости. А Ра… Рейчел дома?

– Она на тренировке по футболу.

– Можно я тогда перезвоню и оставлю ей сообщение на автоответчик?

– Хорошая мысль.

– Ладно, тогда сейчас перезвоню.

– Но у тебя-то все в порядке? – спросила Лора.

– Да, все хорошо.

– Ну, рада слышать. Спасибо, что позвонила. Ты только не…

Раздались трескучие помехи, а потом звонок оборвался. Я поправила провод, перезвонила и, услышав звуки, больше напоминавшие белый шум, чем запись голоса, понадеялась, что дозвонилась на автоответчик.

– Рейчел, привет. Я сейчас в Хорватии на пляже, тут очень красиво. Сделала для тебя парочку фотографий. Может, если мама не против, съездишь со мной на будущее лето. Тебе тут понравится… – В трубке вдруг раздался непонятный дребезжащий звук. – Люблю тебя! – добавила я, перекрикивая гудок, и повесила трубку. А затем вернулась в лавку и купила там открытку с авиапочтовой маркой, чтобы тем же вечером написать Брайану.

На обратном пути я постучалась в дом к той пожилой женщине и долго ждала у двери. Лампы уже не горели, и дети во дворе не играли.

– Ну значит, завтра, – пробормотала я в пустоту дома.

Я приняла душ под трубой у скалистого склона, где ты одновременно предельно у всех на виду и в полном уединении. Деревня оттуда как на ладони – знай суетится в предзакатных делах. Старики у пристани достают рыболовные клети. Лавочник погасил лампу. В церкви кто-то зажег свет на колокольне. Морская соль засохла у меня на коже явным узором прилива, и я стерла ее рукой. Ветер свистел в ушах, обдавая острым холодом мокрое тело, и от этого даже холодная вода из-под крана показалась теплой.

Лука развел огонь в кирпичном мангале у входа в дом, и я пошла рыскать на кухне в поисках каких-нибудь приборов. Все, что могло бы пригодиться, Марина увезла с собой, и я нашла утешение в том, что собиралась она вроде без спешки. Я протерла полку и выставила полароидные снимки бетонных слепков рук, Луки и Плитвицких озер на выступе вдоль стены. Конечно, я заберу их домой, чтобы показать Рахеле, но пока они и тут неплохо смотрятся.

Мы приготовили рыбу на масле и сосновых ветках, после чего разложили ее на столе и вручную разделали. Рыба была соленая, а местами попадался песок и чешуя, но масло и сосновый запах придали ей приятный вкус. На десерт мы взяли баночку арахисового масла и выскребли ее подчистую. Вдали перекликались последние морские чайки и моевки, устраиваясь в гнездах ко сну.

– Ты это, тоже заезжай к нам в Америку, – сказала я.

– У меня с английским не очень, – тут же выпалил Лука, и я поняла, что он и сам об этом подумывал.

– Нормально у тебя с английским. Но приезжай хоть меня навестить. Заглядывай в Нью-Йорк.

– Это я могу.

В Тиске наступила кромешная темень, а я даже не знала, сколько времени. Ни разу за день не взглянула на часы. Одно из редких удовольствий деревенской жизни – здесь не нужно жить по расписанию, и можно есть, когда проголодался, или спать, когда устал. А я как раз устала – наелась до отвала, мышцы саднили, а голова опустела и затуманилась.

Под рассуждения Луки о том, как птицы каждый год во время миграции находят путь домой, мы расстелили наши одеяла и легли на полу, на прохладную плитку, жестковатую для моей и так задубевшей спины. Сквозь пробоину в крыше виднелось небо, и мы, протянув к нему руки, угадывали контуры созвездий. Меня это успокаивало, прямо как в детстве, когда мы голодали и до ужаса боялись смерти. Заполонивший комнату бледно-голубой лунный свет залил собой щербинки от шрапнели, и стены стали как новые, словно мы вернулись домой.

Слова благодарности

Эта книга не увидела бы свет без множества людей. Особое спасибо:

Моему выдающемуся издателю, Дэвиду Эбершоффу, без которого эта история никак бы не обошлась, его помощнице Кейтлин Маккенна и всем сотрудникам издательства Random House, кто помогал сделать из этой книги настоящую книгу. Моему литературному агенту, Кристине Мур, и прекрасным людям в Wylie. Друзьям и близким в Загребе и Писаке – Дубравке, Матеа, Марину, Йошко, Шинко, Новаку и особенно Дарко – за то, что поделились своими историями. Несчетному множеству профессоров колледжа Эмерсон и Колумбийского университета, которые меня поддерживали, в особенности Джону Пэйпернику, Джонатану Аарону и Джею Ньюджборену. Моим коллегам из магистратуры по изобразительному искусству за то, что неустанно слушали мои рассуждения об этом проекте, и за вашу крепкую дружбу. Алану за его зоркий издательский взгляд и умение протянуть руку помощи. Заку за то, что он никогда не позволяет мне зазнаваться. Моей семье: матери, которая вложила мне в руки перо, и отцу за то, что научил меня рассказывать истории. Дедушке с бабушкой, которые меня превозносили, когда я еще ровным счетом ничего не добилась. А также Али, которая прочтет это первой.

Примечания

1

Пер. Н. Н. Федоровой.

2

Площадь (хорв.). (Здесь и далее прим. пер.).

3

Чужак (хорв.).

4

Папа (хорв.).

5

У нас тут хорваты! (хорв.)

6

Объединенный революционный фронт – вооруженные силы, сформированные из повстанцев и участвовавшие в гражданской войне в Сьерра-Леоне в 1990-х.

7

Как поживаете? (хорв.)

8

Бабушка (хорв.).

9

Это я (хорв.).

10

«Мартовское» (хорв.).

11

Стена боли (хорв.).

12

Очень приятно (хорв.).

13

Взаимно, рада познакомиться (хорв.).

14

Кровавая Пасха (хорв.).

Content

Сара Нович
Девочка на войне
Роман

I. Обоих сбили

1

2

3

4

5

6

7

II. Сомнамбула

1

2

3

4

5

6

7

III. «Тайное убежище»

1

2

3

4

IV. Лесное эхо

1

2

3

Слова благодарности

Примечания