Анна Михайловна Вербовская

Опять двойка

© Вербовская А. М., 2024

© Цопанова Ф. И., ил., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Борьба за независимость

Хорошо сидеть дома, когда за окном дождь. Не дождь, а настоящая буря. Не буря, а тайфун. Цунами. Ураган. Ветер рвёт с корнями деревья. От грома трясутся стены. В окнах дребезжат стёкла. А ты сидишь дома… Сидишь и выдумываешь всё это: про ураган, про цунами, про дождь…

Нет, дождь идёт на самом деле. Только тихий и какой-то неуверенный. Он робко стучит в окно. Струится по стеклу тонкими змейками. На столе горит лампа. На кресле лежит плед. Под пледом…

– Доченька! Вынеси, будь добра, мусор!

Доченька – это, конечно, я. Я сижу в кресле, под пледом. В руках у меня книга. Интересная, между прочим, книга. Про пиратов, пиастры и одноногого Джона Сильвера. Про «йо-хо-хо» и чёрную метку. Я читаю и одновременно слушаю дождь. Слушаю и радуюсь, что вот он идёт, а я сижу. Сижу дома, в тепле. На столе горит лампа…

– Иду, мамочка!

Я откладываю книгу. Выключаю лампу. Наматываю на шею шарф. Мусоропровода у нас нет, и мне придётся тащиться с ведром на улицу. Туда, где дождь, и цунами, и ураган.

– Не задерживайся!

– Хорошо, мамочка, не волнуйся!

Первое, что я увидела, выйдя на улицу, была огромная лужа. Она разлилась от подъезда до самой помойки. А в центре лужи, в самой её глубокой середине, стояла Танька. Стояла, раскинув в стороны руки и запрокинув к небу голову. Зажмурившись, подставляла дождю лицо. Улыбалась. Вид у Таньки был блаженно-глупый. Как, впрочем, у всякого счастливого человека.

– Ты чего это, Тань?

– Простужаюсь, – не поворачивая головы, ответила Танька.

– Зачем?

– Завтра ж контрольная.

– Ну и что?

– Тебе ничего, а мне… Слушай! – Танька повернула ко мне голову и открыла глаза. – Давай вместе?!

– Чего?

– Простужаться! Вставай рядом, – Танька широким жестом указала на лужу, словно это и не лужа вовсе, а её царская вотчина.

– Не, – сказала я, – меня мама ждёт.

Осторожно, стараясь не промочить ноги, я обошла Таньку и направилась к помойке. В нос мне ударил кислый запах тухлого лука и гнилых картофельных очисток. Пока я вытряхивала мусорное ведро, Танька бубнила:

– Никакой в тебе романтики. Скучный ты человек. И жизнь у тебя скучная. Серая у тебя житуха.

В общем-то, Танька права. Жизнь у меня действительно скучная. Неинтересная. Без историй и приключений. Без сумасбродств и потрясений. Без фантазии и полёта. А всё потому, что я очень послушная девочка. Я всегда делаю, что мне говорят. Вот, пожалуйста: выношу в дождь мусор. Не грублю взрослым. В автобусе уступаю место пожилым людям и пассажирам с детьми. В школе получаю пятёрки. Дома подметаю пол и мою посуду. В мороз надеваю шапку и тёплые штаны. Не грублю… ах, да, это уже было…

– Ну что тебе стоит постоять со мной? Ну, немножко? – продолжала ныть Танька, пока я на цыпочках пробиралась по краю лужи к своему подъезду. – Постояли бы, попростужались… эх, скучный ты че…

– Танька! Ах, ты! Чтоб тебя!!!

Мы с Танькой одновременно оглянулись.

От автобусной остановки к нашему дому, волоча огромную сумку и размахивая зонтом, неслась тётя Катя – Танькина мама. «Ну, сейчас начнётся», – подумала я и на всякий случай отошла на безопасное расстояние.

– Ах, ты! Чтоб тебя!!!

Тётя Катя, как тяжелогружёная баржа, взрезала гладкую поверхность лужи и подняла целый фонтан брызг, окатив ими Таньку, себя и немножко меня. Танька принялась дико хохотать и подпрыгивать, топая и расшвыривая ногами воду.

– Чтоб тебя!!!

Тётя Катя попыталась дотянуться своим зонтом до Танькиного зада. Но Танька как безумная скакала и носилась кругами по луже, увиливая от тёти Кати и её зонта.

– Чтоб тебя, окаянная! Выйди из лу-жи! – ругалась тётя Катя.

А Танька только смеялась. Трясла головой. Дрыгала ногами. Так они и неслись до самого подъезда: все мокрые с ног до головы. Танька хохотала, вихляя задом, а тётя Катя размахивала зонтом и своей огромной сумкой.

Да, что и говорить, жизнь у Таньки весёлая. Не то что у меня…

– Плохо, – задумчиво сказала Танька.

Мы стояли на перемене у окна. Танька внимательно разглядывала в своём дневнике жирную красную двойку.

– Что плохо? – спросила я.

Хотя и так понятно, что «плохо». Простудиться в тот раз Таньке так и не удалось. За контрольную ей поставили двойку. И теперь тётя Катя заставит Таньку стоять в углу. А Танька стоять не будет. И тётя Катя будет гоняться за ней с веником по всему дому.

– Не расстраивайся, Тань, – отчего-то мне вдруг стало её очень жалко, и я положила ей на плечо руку, – как-нибудь…

– Не расстраивайся?! – Танькины брови поползли вверх от удивления. – Почему это я должна расстраиваться?

– Ну… как же, – настала моя очередь удивляться, – ты же… сама… плохо тебе…

– Не мне, – сказала Танька.

– А кому?

– Тебе!

– Мне?

– Тебе, тебе! – Танька сбросила со своего плеча мою руку. – От тоски и безысходности!

– Безысходности? – опешила я.

– Ну да! У тебя за контрольную что? Опять пятёрка?

– Ну.

– Ну вот! Тоска и безысходность. Не надоело?

Танька уставилась на меня серьёзным пристальным взглядом. Я не знала, что ответить.

– Не надоело? – переспросила Танька и зловеще сощурила глаза. – Так и будешь всю жизнь получать свои пятёрки и выносить мусор. Так и будешь…

Я растерялась. Мне было непонятно, какая связь существует между мусором и моими пятёрками.

– Тот, кто получает пятёрки, – объяснила Танька, – слушается старших. Кто слушается старших, выносит мусор. Так и пройдут твои лучшие годы… на помойке.

Танька говорила так логично и убедительно, что я испугалась.

– Что же делать-то, Тань?

– Смотри на меня!

Я посмотрела. Танька как Танька. Ничего особенного.

– Надо жить, как я. Полной жизнью, – сказала Танька. – Понимаешь?

Я кивнула, не имея представления, о чём это она.

– Независимой надо быть, – пояснила Танька. – Ясно?

Я опять кивнула.

– Только независимость тебе вот так вот – ни с того ни с сего – никто не отдаст. За неё бороться надо.

Танька согнула руку в локте, демонстрируя отсутствующие мускулы. Потом задёргала у меня перед носом кулачками, показывая, как именно надо бороться за свою независимость.

У меня в голове замельтешило – то ли от Танькиных худосочных кулачков, то ли от неизвестно откуда всплывших обрывков мыслей. Борьба за независимость… смерть бледнолицым… голодающие народы Африки… демонстрация протеста… марш несогласных… мы не рабы, рабы не мы… проклятые капиталисты… борьба за независимость.

Танька с интересом наблюдала за моим лицом.

– И вся-то наша жизнь есть борьба-а-а! – фальшиво пропела она противным тоненьким голосом.

И тут меня наконец осенило! Вот оно, оказывается, в чём дело! Оказывается, вся Танькина жизнь: дикие пляски по лужам, двойки, дрыганье ногами, замечания в дневнике – не что иное, как борьба. Самая настоящая борьба за независимость.

Увидев просветление на моём лице, Танька с облегчением вздохнула.

– Иди и борись, – напутствовала меня она.

Когда я пришла домой, мама возилась с тряпкой в прихожей – мыла пол. Щёки её раскраснелись от напряжения, ко лбу прилипла прядь волос.

– Доченька! – ласково улыбнулась мама. – Что так долго?

Не отвечая, я протопала грязными ботинками по чистому, влажному после мытья полу. Зашвырнула на диван портфель. Вслед за портфелем зашвырнула пальто.

– Что случилось? – спросила мама. В её голосе не было упрёка, только беспокойство и удивление.

Вслед за пальто я зашвырнула шарф.

– Ах, да! – спохватилась мама. – Пока ты не разулась… Доченька, вынеси, пожалуйста, мусор.

– Сама!

– Что? – не поняла мама.

– Сама выноси свой дурацкий мусор!

Внутри у меня тонко задрожало, мелко-мелко затряслось – от ужаса, и радости, и гордости, и ещё какого-то нового, непонятного ощущения. Нет! Я не проведу свои лучшие годы на помойке! И жизнь моя теперь, как у Таньки, будет борьба.

– Я вам не нанималась тут, – сказала я, – и вообще… я вам не рабыня. А ты… ты… капиталистка! Эксплуататорша!

Сердце моё сладко замерло в предвкушении предстоящей схватки. Я ощущала себя настоящим борцом. Как Че Гевара. Или Симон Боливар. Я про него в книжке читала. Он боролся за независимость. И в честь него даже назвали целую страну. То ли Симонию. То ли Боливию.

Сейчас мама схватит тряпку. Или веник. И погонится за мной, как тётя Катя за Танькой. И может быть, даже отлупит. А я буду хохотать и вихлять, как Танька, задом. А мама будет кричать на меня. И ругаться. И грозно топать ногами. И…

Мама взяла тряпку. Намочила её в вед-ре. Выжала. Потом опять намочила. Опять выжала. И стала тщательно мыть чистый пол. И мои грязные следы на нём.

Я стояла молча и ждала, когда же начнётся борьба.

Мама тоже молчала и всё мыла и мыла блестящий, скрипучий от чистоты пол.

– Мам… – растерянно сказала я.

Мама подняла голову и улыбнулась какой-то странной растерянной улыбкой. Щёки у неё были совершенно мокрые.

И мне вдруг стало ужасно стыдно. И так её жалко! Так жалко мою добрую, мою любимую маму!

Я схватила мусорное ведро и выскочила на лестницу. И бегом, бегом… скорее на улицу. Я добежала до помойки и долго-долго трясла над ней уже совершенно пустое ведро.

Ну её, эту Таньку, с её независимостью! Не нужно мне этой независимости. Пусть сама борется, если ей так надо.

В мире сказок

– В ми-ри зка-зок то-жи лю-би бу-лоч-кы. Гнум, – по складам прочитала Танька и с треском захлопнула книжку. – Белиберда какая-то. Давай лучше играть.

– Во что?

И чего это я вдруг такую глупость сморозила? Нашла, о чём Таньку спрашивать! Всем давно известно: для неё что в дочки-матери играть, что в морской бой – всё едино. Потому что вся Танькина жизнь – сплошная игра. Даже от шахмат с шашками не откажется, хоть и не смыслит в них ничего. Ферзя называет дамкой, короля – царём. И буква «Г», которой должен ходить конь, всё время меняет у неё размеры, очертания и превращается то в «П», то в «Б», то в разлапистую, на пол шахматной доски, «М».

Уж лучше бы я поинтересовалась, где она взяла книжку. Опять, небось, рылась в моих вещах: на письменном столе и книжной полке.

– Очень надо! – фыркает Танька. – Сдались мне твои книжки!

Вообще-то Танька с книгой в руках – явление редкое, невиданное и, можно сказать, уникальное. Нет, учебник или там контурные карты она иногда, под строгим надзором тёти Кати, открывает.

Но что касается книги… настоящей, со сказками и былью, историями и приключениями… такой, чтобы хохотать до колик, или плакать навзрыд, или просто погрустить, или обсудить потом с подружкой… ну, хотя бы со мной… про Белого Бима, про Алису в Стране чудес или, допустим, про Дениску…

– Вот ещё! – ворчит Танька. – Глаза портить! Кто много читает, у того очки и лысина на макушке.

Больше всего на свете Танька боится очкариков и лысых людей. Наверное, поэтому ничего и не читает…

…И вот вчера после обеда она заскочила ко мне в гости.

– Хоть бы чаю предложила, – упрекнула меня с порога и по-хозяйски протопала в мою комнату.

Пока я ковырялась на кухне с чайником, возилась с заваркой, искала спрятанные мамой конфеты, Танька что-то там у меня перебирала, роняла, шуршала, гремела и при этом бубнила недовольно.

– Что за крокодил в пелёнках? – огорошила она меня вопросом, когда я, нагруженная подносом с чашками и сухарями, с трудом протиснулась в полуоткрытую дверь.

– Конфет не нашла, вот…

– Что это?! – Танька трясла перед моим носом раскрытой книгой, возмущённо тыча в страницу пальцем.

– Где? – я опустила поднос на диван, вгляделась в прыгающую перед моими глазами картинку. – Да это же мамочка-мумия!

– Кто?!!!

– Ну, смертоносная мумия! Её Карлсон смастерил, чтобы напугать Филле и Рулле.

– Кого?!!!

– Ты что, Астрид Линдгрен не знаешь?

– Аст… Линд… кого?!!!

– Писательница! Которая Карлсона придумала!

Нет, про Карлсона Танька, конечно, слыхала. Точнее, смотрела по телевизору. Она вообще все сказки по мультфильмам знает. Ну и ещё, конечно, кино. Особенно её любимое – про овчарку по имени Мухтар.

– Книжки читать надо, – напомнила я Таньке.

Но Танька меня уже не слушала. Она увлечённо шелестела страницами, рассматривала картинки, потом буквально уткнулась в книжку носом. И – кто бы мог подумать, невиданное дело! – принялась вдруг читать, шевеля губами и водя по строчкам пальцем.

Чай давно остыл, а она всё читала, читала, читала.

Смотреть на читающую Таньку было непривычно и забавно. Она смешно морщила лоб, сводила брови, округляла глаза.

«Надо же, – подумала я, – что с человеком настоящее искусство делает!»

Правда, в Танькином случае даже настоящее искусство оказалось бессильно.

– Давай лучше играть!

Танька дошла до того места, где Карлсон, укравший все булочки, оставляет для фрекен Бок записку, и со вздохом изнеможения захлопнула книгу. Прочитать ещё хотя бы полстраницы было выше её сил.

Вот тут-то я и задала свой совершенно неуместный вопрос.

– Во что?

Вообще-то, от Таньки можно ждать чего угодно. В прошлый вторник, например, у нас в ванной было кораблекрушение.

– Бэмц! – сказала Танька и метким броском мыльницы потопила «Титаник». Точнее, бабушкину старую галошу, которая этот самый «Титаник» изображала.

Вместе с океанским лайнером на дно ванны отправилась папина коллекция старинных солдатиков, служивших на «Титанике» матросами. И мои пупсики, купившие билеты в каюты первого класса. В общем, не спасся никто.

А две недели назад мы выращивали сад из вишнёвых косточек. Вишня была из компота. Сад не вырос. Но Танька успела расковырять всю землю в наших цветочных горшках и погубила любимую мамину бегонию.

– Так во что же? – уточнила я, на всякий случай заслоняя собой герань на подоконнике.

– Вот в этого, – Танька ткнула пальцем в картинку на обложке, где Карлсон по локоть запустил пухлую руку в банку с вареньем, – толстого обжору.

– И кто у нас будет толстый обжора? – осторожно поинтересовалась я.

Знаю я эти Танькины замашки. Вечно я у неё то жаба из сказки про Дюймовочку (роль Дюймовочки достаётся, конечно, Таньке), то Баба-яга на костяной ноге. Костяную ногу у нас обычно изображает лыжная палка, крепко примотанная бинтом к моему боку. А избушку на курьих ножках – колченогий журнальный стол, накрытый цветастой маминой шалью.

– Обжора буду я! – неожиданно объявила Танька и похлопала себя по тощему, впалому животу.

Из этого я сделала вывод, что мне придётся быть Малышом, и с облегчением вздохнула. Тогда я ещё не подозревала, насколько далеко простираются Танькины коварные планы.

– Так! – сразу же принялась командовать Танька. – Надо сделать мне костюм!

И засуетилась, забегала по комнате, засовывая нос то в мой комод, то в тумбочку. Потом выскочила в коридор, обследовала все вешалки, собирая по дороге урожай вязаных шарфов и меховых шапок. В спальне она заглянула во все шкафы, вытряхнула содержимое папиной полки и принялась рыться в добытом богатстве, как заправский старьёвщик.

– Так! – алчно сверкнула глазами Танька. – Вот это подойдёт!

Папины старые треники доходили ей почти до макушки, их пришлось закатать в десять раз. И ещё три раза обвязать её поперёк папиным галстуком, чтобы штаны хоть как-то держались и не сваливались на пол с тощего Танькиного зада.

Для пропеллера разломали вентилятор. Ломали долго – крепкая оказалась конструкция. Потом ещё дольше пытались пришпандорить его к Танькиной костлявой спине.

– Что делать? – волновалась Танька. – Отвалится же!

Мы перепробовали всё: скотч, бельевые прищепки, канцелярский клей. В конце концов, просто примотали пропеллер к Таньке мохеровым шарфом – всё равно без мотора он крутиться не мог.

На кнопку пришлось извести весь красный пластилин – мы жирно размазали его по Танькиному животу поверх шарфа. Ноги она сунула в папины лыжные ботинки. На голову нахлобучила мамину лисью шапку.

– Карлсон был без шапки! – я всегда дорожила правдой жизни, да и за мамину шапку, оказавшуюся в Танькиных хищных руках, было немного страшновато.

– Это не шапка! – отрезала Танька. – Это парик!

И принялась вертеться перед зеркалом, гордо выпячивая вперёд живот с пластилиновой кнопкой.

– Я мужчина в полном расцвете сил!

По правде сказать, она больше походила на пугало, сооружённое выжившим из ума огородником.

– Теперь ты! – скомандовала Танька.

Я приготовилась было к такой же долгой и сложной метаморфозе. Но Танька лишь слегка взъерошила мне волосы. Даже разрешила остаться в своём платье.

– У нас Малыш будет девочка. Малышка, – хихикнула Танька и велела мне сделать глупое лицо, добавив, что такой балбеске, как я, это будет нетрудно.

Потом она прижала руку ко лбу, закатила глаза и со стоном: «Я самый больной человек в мире!» – рухнула на диван.

На диване стоял забытый поднос.

Чашки подпрыгнули, расплёскивая чай на покрывало. Сухари взлетели к потолку и рассыпались по полу ковром из хрустящих крошек.

– Пустяки! Дело житейское! – успокоил меня Карлсон голосом Таньки. – Сейчас мы немного пошалим!

С этими словами Карлсон-Танька развалился на подушках. Вентилятор под спиной ему явно мешал. Карлсон вертелся и ёрзал, рискуя остаться совсем без пропеллера.

– Ну, чего стоишь? – рявкнул он на меня.

– А чего делать-то, Тань?

– Карлсон, – деловито поправила меня Танька, – не забывай! Видишь, перед тобой самый тяжелобольной человек в мире!

Издав душераздирающий стон, она перекатилась со спины на бок и попыталась содрать со спины вентилятор.

– Все рёбра продавил! – возмутился Карлсон. – Лечи меня давай!

– Чем, Тань?

– Как?! – ахнула Танька. – Книжки читать надо! Там же написано: варенье, печенье всякое там… конфеты…

Варенье! Я выскочила из комнаты, лихорадочно вспоминая, где мама обычно хранит заготовки. Буфет… холодильник… балкон!

Я рванула балконную дверь (хотя мама вообще-то не разрешает), схватила первую попавшуюся банку…

– Это ж помидоры! – отчитал меня Карлсон, скрутив с банки крышку и сунув туда нос. – А я просила… просил…

– Ой! Извини, Тань, я сейчас…

Я кинулась за следующей банкой, но Карлсон остановил меня ленивым снисходительным жестом – ладно уж, мол, чего с вас, растяп, возьмёшь.

– Помидоры я тоже люблю. У твоей мамы хорошо получаются. Я бы и от огурцов не отказалась… отказался… не…

Карлсон запустил в банку руку, выудил бордовый, чуть треснутый с одного боку помидор и впился в него зубами. Сок брызнул на подушки, на стену, потёк по Танькиным пальцам, закапал на покрывало.

– Спокойствие, только спокойствие! – поспешно забормотал Карлсон, косясь на моё возмущённое лицо. – Тебе что, какие-то обои дороже лучшего друга?!

Обои были мои любимые. С маленькими цирковыми собачками и обезьянами. И ещё с клоунами и воздушными гимнастками, взлетающими к потолку на своих невесомых качелях. Мы клеили их вместе с папой.

– Будет у тебя своя детская, – радовался за меня папа. – Как дворец у настоящей принцессы.

А покрывало мама привезла из командировки. Я его очень любила. Особенно свисающую по краям бахрому. Её можно было заплетать в длинные тонкие косички.

– Ну? – печально и преданно заглядывала мне в глаза Танька, дожёвывая последний помидор. – Я же лучше, чем какая-то ерунда?!

Чем ерунда, конечно, лучше. Но в том-то и дело, что я не считала всё это ерундой – и покрывало, и обои с гимнастками, и подушки с вышитыми бабушкой васильками и незабудками.

– Отстирается! – беспечно махнула рукой Танька, отставила пустую банку и сыто икнула. – Что там у тебя ещё есть?

– А что надо?

– В мире сказок, – напомнила она, – тоже люби булочки.

И уставилась на меня многозначительно и нагло.

Булочки! Ну, конечно!

Я бросилась на кухню. Булочек не было. В плетёной корзинке на столе лежали полбатона, ватрушка и полтора бублика.

– Эх, попадёшь к вам в дом, научишься есть всякую гадость! – вновь процитировала Танька Карлсона (не такая уж плохая у неё оказалась память) и впилась зубами в ватрушку.

За ватрушкой последовал бублик. Потом ещё полбублика. Потом Танька отщипнула здоровенный кусок от батона, сунула его за щёку и недовольно сморщилась:

– Температура не спадает.

– И что? – не поняла я Танькин многозначительный намёк.

– Значит, так! Меня спасёт, – она принялась с энтузиазмом загибать пальцы, – шоколадный батончик, маринованные огурцы, полкило ирисок, бутерброд с колбасой, ещё один бутерброд с сыром, леденцы…

Тут меня осенило: неспроста она всё это затеяла. Тоже мне, прожорливый Карлсон! Развалилась себе в подушках, барыня. А я, дурочка, бегаю туда-сюда, таскаю ей хозяйские запасы. Нашла себе Малышку на побегушках!

Танька зорко следила за моей реакцией и, видно, поняла, что перегнула палку. Она бодро спрыгнула с дивана и радостно заголосила:

– Ура! Друг спас друга! Я выздоровел!

– Поздравляю!

– Настало время немного пошалить!

– Как?

– Ты теперь будешь не Малышка!

Час от часу не легче.

– Ты будешь мамочка-мумия!

Танька схватила себя двумя руками за шею, закатила к потолку глаза и вывалила язык. Изобразила мумию, которой мне предстояло стать через считанные минуты.

У меня похолодела спина и тоскливо заныло внутри живота. А Танька рванула в ванную, посрывала с крючков все полотенца и принялась плотно обматывать ими моё туловище.

– Хи-хи, Танька! Щекотно!

– Я не Танька! Стой смирно! Сейчас такую мумию сделаем, точно испугаются!

– Кто?

– Ну, эти… дядюшка… как его… Юлиус. И эта… как её… фрекен…

Меня охватило нехорошее предчувствие. Кажется, я начинала догадываться, кому в Танькином спектакле предстояло стать дядюшкой Юлиусом и фрекен Бок.

– Ты что?! – возмутилась я. – Карлсон хотел напугать своей мумией грабителей!

– Ну! И я про них!

– Так грабителей звали Филле и Рулле!

– Разве?

– Здрасте! Как ты книжки-то читаешь, голова садовая?!

– Сама садовая! – обиделась Танька. – Сейчас мы твою голову до ума доведём!

И накинула на меня сверху полотенце. А сама навалилась сверху, начала накручивать его, бинтовать им моё лицо и уши. Я вырывалась из последних сил, вовсе не желая окончить свои дни в образе мамочки-мумии.

Дз-з-з-з-з-з-з-зынь!!!

Звонок в дверь спас меня от мумификации и последующей неминуемой смерти.

– О! – обрадовалась Танька и ослабила хватку. – Вот и фрекен Бок заявилась!

– Ничего и не Бок! – я отпихнула Таньку, сдёрнула с головы полотенце и побежала открывать. – Это мама с работы пришла!

Мама долго не могла прийти в себя от изумления. Она стояла посреди прихожей, растерянно оглядывалась вокруг и повторяла, как заведённая:

– Ч-ч-что эт-т-то? Ч-ч-что эт-т-то? Ч-ч-что эт-т-то?

Не знаю, что её потрясло больше: разбросанные по полу пальто и шапки, ботинки на полке для шляп или я, вся увешанная и обмотанная полотенцами.

– Понимаешь, мамочка, – вкрадчиво начала объяснять я, – в мире сказок…

Мама потом долго хохотала и утирала платком слёзы. Особенно когда из комнаты выглянула Танька, в лисьей шапке и с пропеллером за спиной.

– …тоже люби булочки, – пробасила она голосом мужчины в полном расцвете сил.

Танька никак не могла понять, отчего так веселится моя мама и что вообще тут может быть смешного. А мама тем временем сняла пальто. Надела тапочки. Бросила в стирку промокший от слёз платок. И посмотрела на нас очень строго:

– Теперь у нас будет совсем другая сказка. Называется «Золушка», – с этими словами мама вручила нам веник и ведро с тряпкой. – За дело, сказочницы!

Я долго скребла, мыла и оттирала свою комнату – обои, покрывало, пол. Выметала из-под дивана крошки, отковыривала пластилин и собирала осколки от разбитых чашек. Жалела Золушку. Тяжёлая была у неё жизнь. А у меня ещё хуже – потому что она в итоге получила принца и хрустальную туфельку. Мне на такие подарки судьбы рассчитывать не приходилось.

Закончив, я выглянула в коридор: как там справляется Танька.

– Эй, – тихонько позвала я.

Мне никто не ответил.

На полу в тёмной прихожей лежала кучка того, что осталось от Карлсона: папины треники, лыжные ботинки, мамина лисья шапка. Сверху всё это было придавлено разломанным на части пропеллером. Вокруг щедро накрошено остатками недоеденного Танькой батона.

– В мире сказок, – вздохнула я. – Тоже люби булочкы.

Карлсон так и остался Карлсоном. И Золушкой становиться не захотел.

Танька исчезла, испарилась, растворилась, как в тумане. Она улетела от нас, не пообещав даже вернуться.

У лукоморья дуб…

– Не надоело вам? – спросила мама.

Не отрываясь от телевизора, мы с папой дружно кивнули. Не надоело, дескать, о чём разговор.

– Лучше бы духовно развивались, а не пялились в ящик.

Мы опять кивнули. Конечно, лучше, кто спорит.

У мамы лопнуло терпение, и она встала между нами и телевизором.

– Ну, ты-то взрослый человек, – сказала она папе.

– Безусловно, – с некоторым сомнением в голосе ответил он и вытянул шею, чтобы немножко видеть экран.

– Вот и занялся бы её культурным совершенствованием, – мама кивнула головой в мою сторону. – Развил бы в ней тягу к прекрасному.

Мамина фраза повисла в воздухе. Не потому, что папа был совсем против. Просто он не знал как.

Понимая, что толку от нас не добьёшься, мама завернула в фольгу бутерброды и жареную курицу, собрала чемодан и большую спортивную сумку и купила на всех билеты в плацкартный вагон.

– Поехали, – сказала мама.

– Куда? – не поняли мы.

– К Пушкину, – ответила она и выключила телевизор.

Ехать к Пушкину пришлось долго. Сначала целую ночь на поезде. Потом ещё километров сто в большом туристическом автобусе.

– Александр Сергеевич, – заметила мама, – весь этот путь проделал в кибитке. На конной, между прочим, тяге.

– Вот времена были, – почесал в затылке папа. – Жил человек в собственном доме, под боком у няни. А все думали, что он в ссылке.

– Ничего удивительного, – сказала мама, – я у себя дома тоже как на каторге. И никакой няни. А Пушкин много чего в своей ссылке написал. И «у лукоморья дуб», и про Царевну-Лебедь.

– Помню-помню, – согласился папа. – Школьная программа. Болдинская осень в Михайловском. Или в Тригорском? Как его там?

И папа зачем-то стал нам рассказывать – причём в рифму – про своего дальнего родственника, какого-то дядю, у которого были какие-то правила – то ли честные, то ли, наоборот, нечестные. И вот, этот странный дядя очень серьёзно заболел и за это заставил себя уважать, поправлять ему подушки. Не мог, видите ли, ничего лучше выдумать. Белиберда какая-то.

Я спросила папу, зачем он пошёл на поводу у этого капризного старика, ещё лекарства ему подносил. Не мог, что ли, просто вызвать «скорую»?

Папа засмеялся, а мама посмотрела на него с укоризной и стала меня духовно развивать и культурно усовершенствовать, прививать мне тягу… в общем, цитировать мне Пушкина. И папа тоже стал цитировать. И так они цитировали наперегонки. И всё время друг другу подмигивали. Как заговорщики какие-то. Только одна я не понимала, о чём это они. А папа почему-то обращался по очереди то к маме, то ко мне «голубка дряхлая моя».

Потом наш автобус затормозил у какой-то деревни. В овраге за околицей ребята катались с горки. Мы успели рассмотреть, что один мальчишка потерял варежку и всё время дул на свою красную, озябшую руку.

– Шалун уж отморозил пальчик, – засмеялась мама и погрозила мальчишке в окно.

– Гляжу, поднимается медленно в го-ру, – показал папа на маленького мальчика, карабкающегося вверх с санками, – мужичок какой-то… сам с ноготок.

– Это Некрасов, – строго сказала мама.

– Неважно. Вся великая русская литература вышла из Пушкина, – обиделся на маму папа и надолго замолчал.

Я представила, как великая русская литература выходит из Пушкина, и мне стало не по себе…

…Господский дом в Михайловском оказался приземистым и достаточно скромным. Перед домом, цепляясь ветками за небо, росло могучее, кряжистое дерево.

– Анчар, – произнёс папа непонятное слово, радостно тыча пальцем в ствол.

– Анчар ядовитый, – засомневалась мама. – По-моему, это дуб.

– Который у лукоморья?

– Почему бы и нет?

– А где златая цепь?

– В ломбарде! – рассердилась мама.

– И кот учёный тоже там? – ехидно поинтересовался папа. – Вместе с русалкой?

Мне нравилось слушать, как они спорят. Но в это время экскурсовод увлекла всех за собой «осматривать экспозицию».

Про меня забыли…

– А ну, подставь ладонь.

Я не сразу сообразила, что говорилось это мне.

– Ну, подставь же. Только рукавицу сними.

Я послушно стянула зубами варежку. Мне в руку потекла струйка крупных, глянцевых, налитых семечек.

– А теперь смотри.

Я посмотрела. Передо мной, в пуховом платке, залатанном тулупе и валенках, стояла незнакомая бабушка. Сразу видно, что очень добрая. Потому что только у очень добрых бабушек бывают такие смешливые глаза и круглые, румяные щёки.

– Да не на меня смотри, наверх.

– На дуб?

– Это вяз, – поправила меня бабушка. – Его сын Пушкина посадил.

– А вы откуда знаете?

– Работаю я тут, – уклончиво ответила она. – Да ты смотри, смотри.

В этот момент мне на палец опустилось что-то невесомое, но очень цепкое. Боясь ненароком спугнуть это что-то, я осторожно скосила левый глаз. И увидела птичку – нежную, как пух, и трепетную, как дыхание ветра. Грудка у птички была ярко-жёлтая, а голову её плотно облегала синяя шапочка.

– Синичка, – прошептала я.

Несколько мгновений синичка разглядывала семечки на моей ладони. Потом схватила одно зёрнышко и, резко оттолкнувшись, улетела прочь.

А на её место уже подлетала другая. Тоже синица, только поменьше. Шапочка на ней была надета неровно, как будто впопыхах. И не ярко-синяя, а нежно-голубая. Синичкины лапки доверчиво обхватили мой указательный палец. А сама она была такая крошечная, такая беззащитная, что у меня защемило сердце. Я могла бы сжать ладонь. Раздавить её в своём кулаке. Но она так легкомысленно крутила головой и переступала тонкими пальцами, что я лучше бы умерла, чем дала её в обиду.

С каждой минутой их становилось всё больше и больше. Они бесстрашно пикировали прямо в руку. Или нерешительно кружили вокруг, прежде чем боязливо опуститься на кончики моих пальцев. Некоторые, подлетев к самой ладони, вдруг резко разворачивались и улетали прочь, неожиданно вспомнив о более важных делах.

Мне казалось, что их уже сотни. Тысячи. Миллионы. В основном синицы. Иногда попадались странные экземпляры с белой грудкой и в чёрной, а не синей, шапочке. Словно они вспорхнули со старых выцветших фотографий.

– Это московки, – подсказала добрая бабушка и насыпала мне в ладонь ещё семечек.

А они всё летели и летели. И деревья слепили глаза своими белыми шубами, как в сказке. И меня всю распирало и разрывало от восторга. Мне хотелось кричать, и визжать, и прыгать. Но я стояла безмолвно, как речной карась. Только звала их тихонько:

– Ешьте, ешьте. У нас много…

Рука у меня совершенно застыла, и отчего-то нестерпимо зачесались пятка и правый бок – где-то далеко, под шубой и шерстяным свитером. Но я не могла ни почесаться, ни пошевелиться. И руку спрятать я не могла тоже. Как будто дала кому-то честное слово, поклялась стоять здесь целую вечность, пока не кончатся семечки или не отвалится с тихим звоном моя превратившаяся в льдину ладонь.

– Скоро господин поползень пожалует. Дождись его, – сказала бабушка. – А мне пора.

Я хотела спросить, долго ли его ждать, этого господина. И как я его узнаю. И как зовут саму бабушку. И… но рядом никого уже не было. Только странная птица с чёрными, будто подведёнными тушью, глазами всё бегала и бегала прямо по стволу, упираясь в него коротким хвостом…

– Сколько тебе можно втолковывать! – отругала меня мама. – Никогда не разговаривай с неизвестными.

– А если неизвестные сами со мной разговаривают?

– Не дерзи!

– Мам, а как выглядит поползень?

– При чём здесь поползень?! Почему тебя не было в музее? Ты не видела трость, с которой Пушкин ходил по Одессе.

– И дуэльные пистолеты, – вставил папа.

– И портрет Сергея Львовича.

– И штоф, из которого няня по вечерам отпивала наливку.

– Необязательно об этом при ребёнке, – одёрнула папу мама. – Всё-таки с кем ты разговаривала?

– С птичками, – ответила я. – И с бабушкой.

– С какой бабушкой?

– Я видел, – опять вмешался папа, – на Арину Родионовну похожа.

– С чего ты взял?

– Фотография в музее висела.

– Какая фотография?! – схватилась за голову мама. – О чём ты говоришь?!

И они опять начали спорить. И спорили всю обратную дорогу. И наперегонки цитировали Пушкина.

– У лукомо-о-орья ду-у-уб зелёный, злата-а-ая цепь… – с подвываниями тянула мама.

– Это вяз, – пыталась объяснить я.

– Ты что-то путаешь, – смеялась мама. – У Пушкина был дуб. Зелёный. У лукоморья.

Я решила не углубляться. Тем более что папа снова завёл свою пластинку про дядю. Только выяснилось, что дядя этот вовсе и не папин, а вроде бы самого Пушкина. Или кого-то там ещё.

– Его пример другим наука; но, боже мой, какая скука…

Вот это точно! Мне стало ужасно неинтересно.

Я уже не слушала, как мама с выражением читает «Руслана и Людмилу». И про Балду. И про чудные мгновенья.

Я думала про ту синичку, в голубой шапочке набекрень. И про московок. И про деревья в шубах. И про бабушку в пуховом платке. А вдруг, это и вправду Арина Родионовна? Не мог же папа ошибиться…

А ещё мне было немножко стыдно перед мамой. И ещё чуть-чуть – перед папой. За то, что мне неинтересно слушать, как они цитируют. И про трость неинтересно. И про Сергея Львовича – тоже, наверное, чьего-то дядю. Зря они вообще столько сил на меня потратили. На моё духовное развитие и тягу к прекрасному. Не способная я ко всему этому оказалась.

Вот приедем домой, сразу усядусь перед телевизором и назло всем буду целый день его смотреть. И завтра буду смотреть. И послезавтра тоже. А если маме опять захочется отвезти меня для культурного усовершенствования – к какому-нибудь там Мамину-Сибиряку – запасусь заранее семечками. Целый мешок наберу. А то вдруг окажется, что у этого Сибиряка не было няни? Кто мне тогда поможет накормить поползня?

Женская солидарность

– Эй, ты!

Шкодливая физиономия с растянутым в кривой улыбке ртом появилась перед моим лицом так внезапно, что я испугалась.

– Я?!

– Ты! Ты кто?

– А-а-а… а ты?

– Я-то? Дед Пихто!

Острый, с прищуром, взгляд. Обветренные тонкие губы. И ещё эта неприятная ухмылочка – как будто он знает про меня что-то такое, чего я и сама про себя не знаю.

Так состоялось моё первое знакомство с Витькой Беловым.

– Первый «А-а-а-а-а-а»! Стро-о-оимся!

Витька (тогда я ещё, правда, не знала, что его зовут именно так) засуетился, закрутил стриженой головой на тощей, цыплячьей шее и резко рванул на трубный голос. И успел-таки напоследок схватиться своей чумазой рукой за мой белоснежный накрахмаленный фартук.

Несколько мгновений я видела узкие плечи, сутулую спину в великоватом форменном пиджаке, колючий затылок… потом всё это поглотило колышущееся море гладиолусов, разноцветных мохнатых астр и пышных бантов.

– Ну что же ты? Иди, – мама поправила на мне фартук и подтолкнула в сторону неровного, гомонящего строя.

Мне было страшно.

Вокруг смеялись, толкались, перекрикивали друг друга. Гремела музыка. Кто-то пытался настроить микрофон. Микрофон кашлял, шипел, захлёбывался свистом.

На ступеньках крыльца колыхалась могучая фигура Анастасии Фёдоровны – директорши. Фигура яростно размахивала руками, отдавала в рупор приказы и напоминала одновременно полководца во время решающего сражения и дирижёра симфонического оркестра.

Старшеклассники возвышались телеграфными столбами и хлопали друг друга по спине.

Папа бегал вокруг меня и непрерывно щёлкал фотоаппаратом.

Потом меня взяли за руку, поволокли, пристроили поближе к Елизавете Георгиевне.

Елизавета Георгиевна (имечко-то! язык сломаешь) сверкнула круглыми очками, улыбнулась доброй улыбкой крокодила и поставила меня в пару.

– Эй, ты! Давно не виделись!

Шкодливая физиономия. Обветренные тонкие губы. Жалкий букетик чахлых астр.

Нас с Беловым сразу посадили за одну парту. Парта оказалась последняя в ряду у окна.

И началась моя весёлая школьная жизнь.

– Приложи ухо к парте, – приказывал мне Витька Белов посреди урока.

– Зачем? – не понимала я, но ухо послушно прикладывала.

Витька колотил по парте кулаком, и мою голову разрывало от страшного, трескучего перезвона.

– Бело-о-ов!!! – стучала указкой Елизавета Георгиевна и наливалась злым, пунцовым румянцем.

Не обращая на неё ни малейшего внимания, Витька прижимал пальцем к парте тетрадный листок, низко склонял голову и дул на него сбоку что есть мочи. Звук получался – будьте любезны – почище самой громкой трещотки.

Елизавета Георгиевна визгливо кричала на всю школу, таскала Белова к директору и требовала, чтобы он привёл в школу мать.

– У матери гипертония. Ей нельзя волноваться, – с неизменным спокойствием в голосе и наглостью во взгляде отвечал Витька.

Постепенно личность Белова, у которого камнем на шее висела больная мать, начала приобретать в моих глазах героические масштабы. Это был уже не просто Витька, а настоящий богатырь. Илья Муромец. Добрыня Никитич, несущий на своих плечах неподъёмную тяжесть невзгод и жизни с матерью-инвалидкой. Я представляла, как эта самая Витькина мать еле поднимает над подушкой свою слабую, больную голову, а он не даёт ей упасть обратно, кормит с ложечки, поит. Подтирает, убирает, надевает огромный, не по росту, фартук и кашеварит, забравшись на шаткую табуретку. Бегает по магазинам, стоит в очередях за молоком и картошкой… Потом я как-то увидела Витьку с матерью в гастрономе. На вид – вполне здоровая женщина. Сумки тащила – пуд каждая. А вот отца у него, по-моему, на самом деле не было.

Нельзя сказать, чтобы он совсем не любил учиться или был закоренелым хулиганом. Отметки у него были самые разные: и тройки, и четвёрки. Двойки, конечно, не переводились. Случались даже редкие пятёрки. Он мог неплохо учиться, когда хотел. Только почему-то не хотел. Неинтересно ему было.

По-видимому, Витька просто-напросто был диссидентом (думаю, знай мы тогда это слово, прозвали бы его именно так).

Он оказался какой-то другой, не такой как все. Совершенно не вписывался в узкие рамки школьной дисциплины и вёл себя так, как считал нужным. Мог опоздать на первый урок минут на двадцать или прийти сразу ко второму, а то и к третьему. При этом никогда не утруждал себя россказнями на тему «Как я переводил через дорогу слепую старушку и спасал утопающего в проруби бездомного котёнка» или про похищенный ворами дневник… Он вообще не унижал себя оправданиями. Мог встать посреди урока и уйти, не дожидаясь звонка. Просто потому, что ему надоело.

Он и меня тянул за собой в бесшабашный омут веселья, вседозволенности и непослушания. На уроках мы играли в щелбаны и крестики-нолики. Рисовали карикатуры на тощую, как сухарь, Елизавету Георгиевну. Подкладывали на стул толстяку Круглову выковырянный из цветочного горшка кактус.

Мой дневник за первый класс стыдливо краснеет от замечаний, выведенных беспощадной рукой Елизаветы Георгиевны.

«Весь урок писала записки соседу по парте, а он делал из них самолётики и пускал по классу, срывая учебный процесс».

«Мешала получать знания товарищу с предыдущей парты, тыкая ему в спину карандашом».

«На математике болтала и хихикала, воображала себя умнее учителя».

Рядом с замечанием Елизавета Георгиевна неизменно ставила смачную жирную двойку за поведение. Когда свободное место на полях дневника заканчивалось, она записывала свои замечания и ставила двойки прямо в графе «чтение», или «математика», или «физкультура».

Моя мама только пожимала плечами. Чудовищный образ, который вырисовывался после чтения словесных нагромождений Елизаветы Георгиевны, совершенно не вязался в её сознании со мной настоящей. И мама считала, что Елизавета Георгиевна в силу преклонного возраста с кем-то меня путает.

Вскоре Елизавета Георгиевна отсадила меня от Белова, справедливо полагая, что он мешает мне учиться. Но наша с ним тонкая, незримая связь не прервалась. Из всех девчонок в классе ко мне единственной он относился дружески-снисходительно. Даже, можно сказать, опекал.

Как-то знакомые родительских знакомых привезли мне из-за границы новый пенал. Красивый, мягкий, с магнитной защёлкой. На голубой крышке взбрыкивал копытами забавный фиолетовый пони. Внутри – иностранные ручки и разноцветные ароматные ластики. Неслыханная по тем временам роскошь. Все девчонки в классе мне дико завидовали. Впрочем, оказалось, не только они.

– Ну-ка! Дай посмотрю.

Толстые пальцы с обгрызенными ногтями по-хозяйски пошурудили в моём пенале. Раз! И мой самый любимый ластик – розовый, в форме клубнички и с таким запахом, что хотелось откусить сразу половину, – исчез в бездонном кармане штанов Борьки Нефёдова.

Всю перемену я проревела в женском туалете. Вернуть потерю не представлялось возможным: с Нефёдовым не связывались даже самые отъявленные смельчаки и отчаянные герои.

Витька Белов, узнав причину моего безутешного горя, ничего не сказал. Только криво усмехнулся. Глубоко засунул руки в карманы и не спеша побрёл по коридору, равнодушно насвистывая себе под нос.

На уроке Витька так и не появился.

На следующей перемене он подошёл ко мне, как ни в чём не бывало. Протянул в мою сторону тощий кулачок, весь покрытый красными незаживающими цыпками.

– Ты что? – не поняла я.

– На! – сказал Витька и перевернул кулак.

На Витькиной ладони, целый и невредимый, лежал мой розово-клубничный ластик. И такой был восхитительный запах! И такие чёртики прыгали в Витькиных болотно-зелёных глазах!

Потом Витька ещё не раз заступался за меня. Отнимал у Нефёдова мои линейки и ручки. Сдерживал толпу в дверях класса, чтобы я могла спокойно пройти. Как-то расквасил нос Круглову за то, что он испачкал мелом моё школьное платье.

Я недоумевала, почему именно меня Витька взял под своё покровительство. Девчонки говорили, что я ему нравлюсь…

…Я рассматриваю большую фотографию нашего первого «А». В одинаковых овалах – смешные физиономии. Радостные, серьёзные, лохматые, прилизанные, улыбчивые, угрюмые. Я ищу себя. Моя тонкая цыплячья шея беззащитно торчит из белого стоячего воротничка. Светлые волосы зачёсаны назад, за слегка оттопыренные уши. На лице смущённая, неуверенная улыбка.

Мне кажется, ему просто было меня жалко.

Остальным девчонкам Витька спуску не давал.

Синицыной как-то намазал стул клеем. Елизавета Георгиевна вызвала её к доске, а она прилипла и сидела как пень. Даже говорить не могла – как будто клеем ей намазали не стул, а рот. И получила, конечно, двойку.

Машке Портновой Витька подбросил в портфель дохлого мышонка. Визжал весь класс – кроме Елизаветы Георгиевны и Круглова. Они валялись в обмороке и визжать не могли.

С особой изощрённостью Витька измывался над моей лучшей подругой Белкой Фридман. Ему не давали покоя Белкины волосы. Густые, жёсткие, как проволока, они ниспадали ей на плечи, завиваясь тугими крупными кольцами. Чего только Витька не придумывал! Запихивал в Белкины кудри скрученные в виде папирос бумажки, колпачки от авторучек и прочий школьный мусор. Склеивал их жвачкой и пластилином. Втихаря отрезал ножницами клочья и подсовывал их Круглову в карман…

Доказательств причастности Белова ко всем этим безобразиям не было никаких. Тем не менее никто не сомневался, чьих это рук дело.

– Скажи этому дураку Белову! – уговаривали меня подруги. – Сколько уже можно!

Наивные! Они всерьёз полагали, что я имею над Витькой какую-то власть. Повлиять на Белова было невозможно. Я не могла этого сделать, даже если бы очень сильно захотела.

И тогда они сговорились без меня.

Уроки закончились, школа пустела стремительно, как будто объявили эвакуацию. Я шла в сторону раздевалки.

– Вот тебе! Вот!

– Получай!

– Будешь знать!

– Допрыгался?!

Я сделала ещё несколько шагов… и оторопела. Витька стоял в плотном кольце окруживших его девчонок. Они наседали на него, как курицы на случайно залетевшего в их курятник чужого петуха. Галдели. Размахивали перед его носом кулаками и портфелями. Щипали за уши. Пихали в бока и спину.

– Поганец! Поганец!

– Вот тебе!

– Сейчас я ему!

– Дай я!

Витька, похоже, терпел поражение, но сдаваться не собирался. Он скалил свои неровные, выщербленные зубы и молотил по воздуху тощими красными кулачками, пытаясь защититься от распалённых злостью и обидой девчонок. Наверное, один из его ударов достиг цели, потому что Белка вдруг охнула и отскочила к стене.

– Ах, ты так? Так? – хором завизжали девчонки, готовые растерзать Витьку в клочки.

Тумаки посыпались со всех сторон сразу. Витька оборонялся уже руками и ногами. Затравленно, словно попавший в ловушку зверёныш, сверкал глазами и пятился от нападавших в сторону гардероба.

Витьке уже почти удалось прорвать кольцо оцепления. Опасаясь его твёрдых острых кулачков, девчонки понемногу начали расступаться. Вдруг Витька оказался спиной ко мне…

Не знаю, как это произошло.

Я занесла свой красный дерматиновый ранец над Витькой. И опустила ему на спину. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. Я колотила его исступлённо и самозабвенно, пытаясь отомстить за все обиды, которые он нанёс моим школьным подругам.

Витька даже не сопротивлялся. Один раз бросил взгляд в мою сторону. А потом стоял, не шелохнувшись, только голову втянул в плечи. И вздрагивал от каждого моего удара.

С тех пор прошло много лет. Витька Белов ушёл от нас после восьмого класса. Где-то учился. Кажется, в ПТУ. Потом я случайно увидела его за рулём пассажирского автобуса. Он тоже меня заметил и помахал рукой из водительской кабины.

Как-то я столкнулась с ним на улице. Витька был с женой и маленькой дочкой. Кажется, он мне обрадовался. И немного смутился. Мы даже толком не поговорили.

– Привет!

– Как живёшь?

– А ты?

– Всё нормально. Только вот мама так и болеет гипертонией.

Больше я его не видела. Мы не вспоминали тот случай. Мне хочется верить, что Витька меня всё-таки простил.

Про левшей и правшей

– Ты, собственно говоря, какой рукой пишешь?

Танька любит задавать такие глупые вопросы: сколько ног у осьминога, почему у лиственницы нет листьев, какому богу молится богомол, куда скатывается скат, где слоняется слон, курит ли курица и много ещё всякой подобной чепухи и дребедени…

– Вот этой, – я вытянула перед Танькиным лицом правую руку и ткнула ей указательным пальцем в лоб. – А что?

Танька отбросила мою руку и брезгливо скривила губы

– А ешь какой? Тоже… вот этой?

– Ем я вообще-то не рукой, а ложкой. И вилкой. А мясо – сразу вилкой и ножом. И салфеткой рот вытираю. А не рукавом, как некоторые…

Пора уже поставить эту выскочку на место. Показать ей, кто тут знаток приличных манер и этикета.

Только Таньку просто так, за здорово живёшь, на место не поставишь. Она сама кого угодно куда угодно поставит и пришпилит. Вот и теперь маячит передо мной, как больной зуб, как мозоль, как гвоздь в подошве старого драного башмака.

– А ложку-то, ложку – в какой руке держишь?

– В правой, конечно, в какой ещё?

Вот привязалась, репейник.

– Ха-ха! – сказал репейник. – Значит, ты правша!

Здрасте-мордасти, открыла Америку!

– А я… я… я… – Танька вся раздулась от распиравших её чувств, вот-вот лопнет, – я… я…

– Что «ты-ты»?

– Я левша! – выпалила Танька. – Вот кто я такая! Не знала?!

И чтобы окончательно развеять мои сомнения, она показала мне язык, а из пальцев левой руки с трудом соорудила корявый кукиш. Только меня Танькины кукиши с языками не убедили совершенно.

– И с каких это пор ты левша?

– С тех самых! Вот смотри!

Танька вытащила из кармана смятый, замызганный листок. Тщательно разгладила его на собственной коленке. Неловко пристроила в левую руку карандаш. Склонила на бок голову. И принялась царапать какие-то неразборчивые каракули, скосив к носу глаза и вывалив от усердия язык.

– Видала?! Я ещё не то умею! – заверила меня Танька. – Вот когда пойдём на обед…

На обед Танька рванула первая – ещё звонок не успел прозвенеть. Она влетела в столовую, воткнула ложку в левый кулак, погрузила её в суп, зачерпнула… подцепила… уронила… зачерпнула… уронила… подцепила… Понесла нетвёрдой рукой к распахнутому рту, высунутому языку, вытянутым трубочкой губам…

Ложка ехала до Танькиного рта целую вечность. Вся дрожала, плясала и норовила попасть Таньке в ухо, глаз и подбородок одновременно.

– Ам! – сказала Танька.

Она специально наклонилась и перехватила ложку на полпути. В ложке, правда, почти ничего не осталось. Так, жалкие три капли. Всё остальное вылилось и расплескалось по дороге: что обратно в тарелку, что на стол, а в основном, конечно, на саму Таньку.

– Видишь, какая я суперлевша?

Танька гордо утёрла левым рукавом измазанные щёки, стряхнула с подола ошмётки варёной капусты – само собой, левой рукой, как же иначе.

С этого самого дня она вообще всё стала делать одной левой: есть, рисовать, умываться, кидать мяч, шнуровать ботинки, играть в крестики-нолики, крошить голубям хлеб, грозить кулаком мальчишкам, застёгивать своё куцее зимнее пальтишко и чертить мелом на школьной доске корявую гипотенузу вместе с её кургузыми катетами.

Елена Павловна возмущалась и хлопала тетрадками об стол:

– Что за курица лапой писала? Ничего не разобрать!

Но Танька сдаваться не собиралась.

– Ничего и не курица, – объясняла она, – а левша.

– Что левша?

– Я левша.

Елена Павловна закатывала глаза и ставила Таньке жирную двойку.

– За что? – дулась весь день Тань-ка. – За талант?

Какой талант? При чём тут талант?

…Вчера после уроков Танька долго копалась в раздевалке. Натягивала левой рукой рейтузы. Этой же рукой накручивала на шею шарф и нахлобучивала на голову вязаную шапку. Как будто бы её правая рука, которая так верно служила ей раньше, то ли отсохла, то ли где-то затерялась, то ли её вообще никогда не существовало.

Через полчаса мы выкатились из опустевшей школы.

– Гав! Гав-гав!!!

Единственный, кто встретил нас в безлюдном школьном дворе, был разноцветный пёс Барбос: одно ухо белое, другое – светло-коричневое, голова жёлтая, хвост чёрный, а пуза вообще не видно из-под свисающей с боков дымчато-серой густой шерсти. Он прибился к нашей школе прошлой осенью. Его тётя Зина-сторожиха подкармливала, вот он и помогал ей сторожить – из меркантильных соображений и благодарности.

Барбос уселся перед нами и с превеликим удивлением воззрился на Таньку: шапка, надетая набекрень, закрывает правый глаз; шарф одним концом волочится по земле, другим свисает с Танькиного оттопыренного уха; пальто застёгнуто вкривь и вкось не на те пуговицы; шнурки у ботинок не завязаны, а просто обмотаны вокруг ног… Я бы на месте Барбоса не то что удивилась… я бы на его месте от ужаса в обморок упала, честное слово.

– Гав?!!! – не в силах побороть любопытство, переспросил Барбос и приподнял цветные уши.

– Отстань, собака! – Танька вообще всех собак называет просто собаками, а кличек и имён не запоминает принципиально. – Отстань, кому говорят!

Танька замахнулась на пса портфелем. Стоит ли уточнять, что портфель она держала в левой руке? Барбос отставать не захотел. Он продолжал сидеть посреди дороги и с изумлением рассматривал Таньку.

– Как ты думаешь, у него блохи есть?

Я про Барбосовых блох ничего не думала. Что мне, больше думать не о чем? И вообще мне было всё равно – не обниматься же нам с ним, честное слово.

– Вряд ли. За ним тётя Зина, знаешь, как смотрит?

– Жалко, – вздохнула Танька. – А может, всё-таки есть?

Шлёп! Танькин портфель полетел в суг-роб.

Ха! Танька рухнула всем телом на Барбоса.

Ау-у-у!!! Барбос взвыл, заюлил всем телом, пытаясь выкарабкаться из-под Таньки.

Точно! Спятила Танька! Сбесилась! Ест левой рукой… на собак кидается… того и гляди кусаться начнёт…

– Ничего у него нет! А ещё дворняга называется!

Разочарованная Танька слезла с Барбоса, поправляя съехавшую на нос шапку. Барбос, скуля и поджав хвост, ринулся к тёте Зине, в подсобку.

– О! Может, у этой поискать… проходимки…

На школьном заборе, ничего не подозревая и намывая морду мягкой лапой, мирно устроилась незнакомая лохматая кошка…

Весь оставшийся день, до темноты, мы носились по району за кошками, котами и собаками всех мастей и пород. Мы подкарауливали их в переулках и подворотнях. Сгоняли с деревьев, карнизов и крыш сараев. Бросались на них с дикими воплями. Потом с такими же воплями убегали прочь. Прохожие ругались и грозились вызвать милицию. Мы не обращали на прохожих внимания. Мы их в упор не видели, этих прохожих. Потому что перед глазами у нас были только морды, лапы, хвосты и шерсть, шерсть, шерсть… очень много патлатой, лохматой, облезлой, кудрявой, гладкой, длинной, стриженой и сбившейся в огромные нечёсаные колтуны шерсти…

Я бегала по подворотням вслед за Танькой и совершенно не понимала, что происходит, куда мы всё время бежим и зачем нам нужны чужие блохи.

– Где же они? Где же блохи? – причитала Танька, копаясь в шкурах добытых нами животных. Шкуры вырывались и норовили вцепиться Таньке в нос.

Она и у меня в голове пыталась поискать:

– Может, хоть у тебя блохи завелись? Или клопики какие?

– Совсем спятила? У себя ищи!

– У меня дома только таракан, – тяжело вздохнула Танька. – Васей зовут. Придётся сшить ему пальтишко.

– Таракану – пальтишко?!

– И шарфик связать. Крючком. Как бабушка учила.

– Ты, Тань… – я как-то за неё совсем испугалась, за её и без того некрепкое здоровье. – Может, тебе отдохнуть… поспать… врача, может…

– Какого врача?! – вконец разозлилась Танька. – Блох-то нет! Да и ковать я, если честно, совсем не умею…

– Ковать?!!!

– Как же я кого-нибудь подкую, если у меня нет молотка?

Ха! Ха! Ха! Только теперь я поняла, в чём тут, собственно, дело. Танька, видите ли, вознамерилась подковать блоху! Она и левшой только потому и заделалась…

Две недели назад Елена Павловна принесла в класс книжку. Хорошую книжку, хоть и очень старую и зачитанную почти что до дыр. И написано в ней было про древнюю старину – когда на Руси всем цари заправляли. И ещё про то, как наш русский мастер Левша английскую блоху подковал, и тем самым англичанам нос-то и утёр!

– Вот так книжка! Вот так Левша! – целый день причитала после этого Тань-ка. – Это ж надо! Блоху! Одной левой!

Танька так этим Левшой восторгалась и восхищалась, будто он не простой тульский оружейник был, а принц на белом коне.

– Как думаешь, в библиотеке есть эта книжка?

До этого она и дорогу-то туда не знала. Что дорогу, она само слово «библиотека» произнесла, по-моему, первый раз…

Ну а потом, видно, начиталась, выучила наизусть и вон чего о себе возомнила! Мол, ничем она этого Левши не хуже. И если надо будет, и блоху подкуёт, и коня на скаку остановит, и в горящую избу…

Горящей избы, слава богу, не было. Зато в голове у Таньки после этой книжки заполыхал настоящий пожар. Взбрендило ей, видите ли, что стоит только начать всё делать левой рукой, как прибавится у неё всяких умений и способностей, доселе невиданных. И решила она переделаться из правши в левшу всем на зависть.

– Мы, левши… – повторяла она теперь по сто раз на дню. – Мы такие… не то что вы, правши… Нам и учиться-то совсем не надо. Потому что у нас ума и так хоть ложкой черпай, хоть половником! В нас больше уже и не помещается, уже из ушей ум лезет. А уж всяких талантов и гениальных способностей…

Что-то я этого за Танькой никогда не замечала, в смысле ума и способностей. Хотя совсем бесталанной её тоже назвать нельзя. Только талант у неё какой-то… своеобразный, что ли. Во всяком случае, на уроках в школе он неприменим и совершенно бесполезен.

– А хочешь, тоже будь левшой, мне не жалко, – всё-таки добрая у Таньки душа, ничего для друзей не жалеет. – Давай я тебя научу.

Я левшой быть совсем не хотела. Как-то привыкла обходиться правой рукой. Я вообще не люблю перемены.

– Ха! Правой рукой каждый дурак может… А ты попробуй левой… Что, слабо?!

Так и получилось, что взяла она меня на «слабо» и в это дело втянула. Даже и не знаю, как я поддалась. Сколько раз зарекалась не связываться с Танькой, не идти на поводу её сумасшедших фантазий…

– Ты правую руку в карман засунь и держи там, не высовывай, – давала мне ценные советы Танька. – А если высунется, ты её хлоп!!!

– Ай!!!

Танька больно шлёпала меня по правой руке, которая так и тянулась взять ручку, или карандаш, или ложку во время обеда.

– Не позволяй ей распускаться! – воспитывала меня Танька, зорко следя за моими руками. – Или, хочешь, мы её к твоему боку примотаем? Привяжем чем-нибудь. Какой-нибудь проволочкой колючей.

– Себе язык примотай!

– Не хочешь быть левшой, не надо! – надувала губы Танька. – Для тебя же стараюсь… Ты что, не мечтаешь прославиться, стать знаменитой и ужасно талантливой?

Я мечтала. Так мечтала, что теперь, вслед за Танькой, принялась всё делать левой рукой: есть, решать задачи, подметать пол, рисовать, даже вышивать – гладью и крестиком. Все пальцы себе иголкой исколола. Но это было совершенно неважно. Главное – с каждым уколотым пальцем, и оторванной пуговицей, и разлитым по всему столу компотом во мне прибавлялось таланту. Талант рос во мне прямо как на дрожжах, ширился, распирал, заполнял меня всю – до самой макушки…

– Всё ясно, – сказала Елена Павловна, изучив мою тетрадку по русскому языку. – Ещё одна левша объявилась.

– Не просто левша! Талант! – Танька, настоящий друг, сразу встала на мою защиту. – Скоро блоху подкуёт. «Мону Лизу» нарисует. «Войну и мир» сочинит.

– Ну, «Войну и мир» уже до неё сочинили, – попыталась умерить Танькин пыл Елена Павловна.

– Надо же! – удивилась Танька. – Кто?

– Стыдно ничего не знать про Льва Толстого! – строго сказала Елена Павловна. – И про Леонардо да Винчи тоже. Он с «Моной Лизой» опередил вас лет этак на пятьсот.

– Странно, – пожала плечами Танька и кивнула в мою сторону. – Ну, пусть она оперу напишет. Хотя бы «Щелкунчик».

Танька преданно заглянула Елене Павловне в глаза – мол, это-то она мне разрешит сделать? Или опять будет гнуть своё и привередничать?

– Во-первых, – строго сказала Елена Павловна, – «Щелкунчик» не опера, а балет.

Танька закатила глаза: всё ясно, будет привередничать.

– А во-вторых, у этого балета есть автор!

Танька подняла скептически бровь.

– Чайковский! – объяснила Елена Павловна.

– Левша! – парировала Танька.

– Что? – растерялась Елена Павловна.

– Чайковский был левша, – терпеливо объяснила Танька. – Потому и оперу… в смысле, балет сочинил.

– А что, только левши всё сочиняют? – удивилась Елена Павловна. – А если человек правша, у него никаких талантов быть не может?

– Ха! – сказала Танька. – Откуда?!

И прочитала нам – то есть мне и Елене Павловне – свою знаменитую лекцию о влиянии левой руки на ум, интеллект и прочую гениальность. И ещё о превосходстве этой выдающейся левой руки над бездарной правой ручонкой. Выходило, что, будь Левша не левшой, а правшой, никакую блоху он бы не подковал и вообще бы ничего не подковал – дай бог, чтоб не попал себе молотком по пальцу. К тому же все великие люди: и Чайковский, и Лев Толстой, и даже сапожник дядя Коля, что вечно чинил худые башмаки в тесной будке на углу колхозного рынка, – все они стали талантами и знаменитостями только благодаря своей левой руке, которой они и ели, и пили, и в голове чесали, и в носу ковыряли, и даже дирижировали оркестром, правда, не все.

Я от этой Танькиной лекции дар речи потеряла и рот раскрыла от восхищения: это ж надо, как всё у неё выходило ровно и складно – будто пела по нотам или шарфик Васе вывязывала стареньким бабушкиным крючком.

– Журналы читать надо! – снисходительно объяснила мне Танька. – Толстые такие, с красивой тётей на обложке. Там всё написано!

Она ещё много чего наговорила про удивительные способности левой руки, и что сама Танька уже почти научилась чистить ею зубы, и какое её ждёт великое будущее, и меня, конечно, ждёт, если я буду всегда её слушаться и не перечить ей ни в коем разе…

Елена Павловна внимательно выслушала Таньку, вздохнула и поправила на носу очки.

– Левая рука – это, конечно, хорошо, – сказала Елена Павловна. – Но мне всё-таки кажется, главное не в этом.

– Ха! – Танька скрестила на груди руки. – Ха! Ха!

– Главное, – не обращая внимания на Таньку, продолжила Елена Павловна, – к какой голове эта рука прилагается.

И поставила нам с Танькой по единице. Чтоб неповадно было из себя воображать.

Мне как-то сразу становиться левшой расхотелось. Тем более что у меня и получалось-то не очень. Поэтому я плюнула на Танькины неуёмные фантазии и стала опять правшой, как и раньше.

А Танька до сих пор продолжает всё делать левой рукой. Ждёт, когда же у неё прибавится ума и таланту.

Опять двойка

– Опять?

– Чего тебе?

– Опять двойка, да? За контрольную?

– Тебе-то что?! Иди куда шла, пятёрочница несчастная! Целуйся со своими пятёрками! Ешь их на завтрак вместе с манной кашей!

Зарёванная Танька сидит на корточках у батареи и со злостью скоблит ластиком красный от стыда дневник.

– Не оттирается, собака! – причитает Танька, утирая грязным рукавом мокрые от слёз щёки. – Чтоб ты сдохла, проклятая двойка! Чтоб ты испарилась! Провалилась! Коростой покрылась!

Тётя Катя, Танькина мама, всегда её за плохие оценки ругает, ставит в угол и иногда даже в сердцах лупит старым драным веником.

– Опять гулять не пустит. И денег на кино не даст. Пульт от телевизора спрячет, – на секунду Танька задумывается, скосив к носу глаза, и тут же расплывается в широченной хитрющей улыбке. – Но я всё равно найду! Пусть не думает…

Мне почему-то становится её жалко.

– Ты бы, Тань, как-то, что ли, подтянулась… за ум бы взялась, что ли…

– Что ли, то ли… – дразнит меня Танька. – Тили-тили, трали-вали… Бу-бу-бу, бе-бе-бе…

– Ну, не дурочка же ты, в конце концов! Выучила бы эту математику хотя бы на тройку. А лучше – на четвёрку. Хочешь, я тебе помогу?

– Себе помогай, помощница несчастная! – неожиданно зло выкрикивает Танька и швыряет в меня протёртым до дыр дневником. – И кому они только нужны, эти пятёрки? И эта дурацкая математика?! Лично мне она никогда в жизни не пригодится! У меня будет такая профессия… лучшая в мире… без вашей науки обойдусь!

Что-что, а Танькина будущая профессия всем известна. Она с ней давно определилась, ещё в первом классе.

– Дворничихой стану, – гордо объявляла она каждому встречному. – Как тётя Рахиль.

Дворничиху Рахиль Ибрагимовну у нас любят все. Она красивая, носит звонкие бусы, голову обматывает яркими цветными шалями. И ещё она очень добрая. Всегда угощает ребят конфетами и маленькими сладкими пирожками.

– …ну, или хотя бы балериной!

Танька кривляется перед зеркалом, растопыривает руки в стороны, ногу отводит назад и задирает её до самого потолка.

– Это арабеск, – поясняет она для бестолковых, то есть для меня. – По-вашему, простонародному, ласточка.

По мне, так Танькина ласточка больше напоминает мокрую ощипанную курицу. Или хромоногую неповоротливую черепаху.

– А теперь фуэте! – кричит Танька, подскакивает на одной ноге, как коза, а другой загребает вокруг себя, крутится волчком, несётся по комнате, натыкаясь на шкаф и комод, сшибая по дороге стулья и тумбочки.

Когда её возьмут в Большой театр… а в том, что рано или поздно это обязательно случится, Танька ни на миг не сомневается… так вот, в Большом театре она будет исполнять только первые партии.

– Прима называется, – снисходительно посвящает меня в балетные хитросплетения Танька, – то есть наиглавнейшая балерина. Главнее всех. Даже директора.

– Угу, – киваю я, – тебя там, в Большом театре ждут не дождутся.

– Дожду-у-утся, – с угрозой в голосе тянет Танька.

И мне становится немного боязно – за Большой театр, балет, зрителей, которые заплатят бешеные деньги за билеты и придут на Танькины арабески с фуэте смотреть.

– Вряд ли, – сомневаюсь я.

– Чегой-то? – хмурит брови Танька.

– Без образования никуда не берут. Даже в Большой театр. А у тебя сплошные двойки по математике.

– Балеринам математика вообще не нужна, – стоит на своём Танька. – Что им там, в своём театре, считать?

– А фуэте?

– Что фуэте? – хлопает глазами Танька.

Наконец-то! Наконец-то я её срежу! Поставлю на место! Покажу, кто тут знаток и ценитель высокого балетного искусства.

– Ты что, не знаешь, что настоящая балерина должна тридцать два фуэте подряд крутить? Ни больше ни меньше. А кто хоть полфуэте не докрутит или перекрутит, тот уже не настоящая, а так… ерунда на постном масле.

Сама не знаю, откуда эти тридцать два фуэте вдруг всплыли в моей памяти и где я могла про это слышать… но на Таньку эта информация эффект произвела неизгладимый.

– Тридцать два, – шепчет себе под нос Танька и смотрит куда-то вдаль остекленевшим, задумчивым взглядом. – Тридцать два…

– Ты ж после третьего такта со счёта собьёшься! Ты даже квадратные уравнения решать не умеешь!

Что, Танька, съела? Подавилась своим балетом? Будешь знать, как дразниться и мне моими пятёрками в нос тыкать! Учиться надо лучше, вот что!

– Ну, тогда… тогда-а-а…

Танька чешет нос… дёргает себя за ухо… смотрит на потолок… потом в окно… потом на меня… В глазах её пляшут хит-рые огоньки.

– Тогда я пойду в Малый!

Всё-таки удивительный человек Танька! Как птица Феникс – возрождается из любого пепла. Вот и теперь она решила, что Малый театр ничем не хуже Большого, а, можно даже сказать, гораздо лучше. Потому что в Малом театре никого тридцать два фуэте крутить не заставляют, и считать там вообще ничего не надо, а можно просто спокойно шагать туда-сюда по сцене, размахивать в разные стороны руками и нести всякую околесицу и чушь.

– Мы в прошлом году с мамой ходили, – доверительно сообщает мне Тань-ка. – Так я вообще ничего не поняла. Мама меня в антракте еле разбудила.

Что-что, а поспать Танька любит. И ещё – поесть. По её мнению, лучшая роль в спектакле – это выходить на сцену с большим мельхиоровым подносом и громко сообщать: «Кушать подано!»

– И всё! – веселится и радостно потирает руки Танька. – Все дела! А потом весь спектакль дрыхнешь за кулисами, как королева. Не жизнь у артистов, а клубничный компот!

– А роль учить? – я возвращаю Таньку с небес на землю.

– Какую роль?

– Ну, текст. Слова там всякие. Предложения.

– А разве…

Ну, конечно! Танька, наивная дурочка, думала, что артисты на сцене просто так болтают друг с другом. Выясняют там свои отношения, говорят, что придёт в голову, несут всякую отсебятину. А когда узнала, что все слова у них заранее на бумажке написаны… и они, эти артисты, должны это всё выучивать наизусть и, как попугаи, повторять…

– Это что, как в школе, что ли?! – возмущается Танька. – Стишки-поэмы зубрить… басни всякие…

– Басни – это у тебя в голове, Танька, – мстительно говорю я. – А у артистов текст. Иногда по десять страниц. А иногда…

Тут я делаю знаменитую театральную паузу. Говорят, что настоящие артисты всегда такую паузу во время спектакля делают. Глаза вытаращат, щёки надуют, грудь колесом выпятят и ждут, пока все зрители в зале от избытка чувств в обморок не грохнутся.

Танька, конечно, никуда не грохнулась, но и на неё моя пауза подействовала будь здоров как.

– Что иногда? – спрашивает она тоненьким дребезжащим голоском.

– Иногда вообще… иногда они того… по сто страниц за раз учат.

– О-о-о-о-о! – только и смогла вымолвить Танька.

– А один артист, очень известный, однажды выучил сразу тысячу страниц! И…

– И-и-и? – сгорая от любопытства и ужаса, лепечет Танька.

– С ума сошёл. Спятил. Сбрендил. Съехал с катушек. Так перенапряг свою память, что до сих пор в психушке сидит.

На Таньку страшно смотреть. Такая она вся стала бледная. Даже зелёная слегка. Глаза у неё пожелтели от страха. Щёки покрылись оранжевыми пятнами. А уши сначала слегка поголубели, а потом стали красные, как варёные раки. Вмиг стала она вся разноцветная, как палитра живописца.

– Художником буду! – вдруг объявила Танька. – Портретистом. Хочешь, тебя нарисую?

Вот ведь, выкрутилась! Всё-таки хорошо у Таньки мозги работают, хоть и двоечница!

– Художнику память не нужна. И напрягать её не надо. И вообще ничего учить не надо, – объясняла мне Танька, между делом выгребая из ящика заскорузлые кисточки, сломанные карандаши, банки с засохшей гуашью. – И читать он может совсем не уметь. А считать только до одного. Раз, и всё. Сиди смирно, не вертись.

Я и рта открыть не успела, а она уже скребла по бумаге огрызком карандаша, поплёвывала в несвежие банки с краской, размахивала в воздухе облезлыми кисточками.

– Красота, а не профессия! Сиди себе малюй, сколько влезет. Никакого… не верти головой!.. образования не нужно.

Танька выдрала из альбома свою мазню и торжественно вручила мне мой портрет.

– Готово!

Никогда не думала, что я такая уродина. Мои уши на Танькином портрете были фиолетовые, и каждое размером с арбуз. Глазки – красные, крошечные, как булавочные головки. Ярко-синий рот съехал набок. Оранжевый нос свисал вниз и доставал до шеи. Волос на голове почти не было. Так, три жалкие болотного цвета волосинки с какими-то бусинками на концах.

– А почему это у меня оранжевый нос?

– Ничего в искусстве не понимаешь, – тяжело вздохнула Танька. – Главное в искусстве что? Чтобы ярко было. Как у этого… Пи… пи… ка…

Валентин Иванович, наш учитель рисования, тоже, видимо, в искусстве ничего не понимал.

– Какой Пикассо? При чём тут Пикассо? – возмутился Валентин Иванович, повертев в руках Танькин шедевр. – Я задавал нарисовать осенний натюрморт, а у тебя что? Ваза кривая. Цветы косые. Сливы почему-то в воздухе летают вместе с арбузами.

Напрасно Танька доказывала, что это вовсе никакая не ваза и не сливы, а портрет её лучшей подруги, то есть меня. Валентин Иванович сказал, что это вообще не по теме. И ещё добавил, что у Таньки нет чувства цвета и твёрдости в руке. И влепил ей двойку. Правда, потом подумал и пририсовал рядом плюс. За старание.

Всю перемену Танька провела у батареи, глотая слёзы и скребя ластиком дневник.

– Ну их, художников этих вместе с их дурацкими балеринами, – всхлипнула она в ответ на мои робкие утешения. – Дворничихой буду. Как тётя Рахиль.

Дворничиху Рахиль Ибрагимовну у нас все любят. Она красивая, носит звонкие бусы, голову обматывает яркими цветными шалями.

– У меня лучшая в мире профессия! – говорит тётя Рахиль. – Целый день на свежем воздухе. С людьми общаюсь. Ребята вокруг бегают.

И раздаёт персики с родины, конфеты, маленькие сладкие пирожки – всем, независимо от оценок.

Такая уж она у нас добрая – дворничиха тётя Рахиль.

Мой забывчивый папа

Мой папа очень забывчивый. Очень-преочень. Он забывает всё, всегда и везде. По сравнению с моим папой человек рассеянный с улицы Бассейной – это первоклашка рядом с доктором наук.

Когда папа собирается на рыбалку, он всегда забывает удочки. Если идёт в магазин – оставляет дома кошелёк. С Восьмым марта папа поздравляет маму двадцать третьего февраля. А ещё он старается каждый день дарить маме цветы, потому что никогда не помнит, когда у неё на самом деле день рождения.

Однажды мы всей семьёй пошли в лес кататься на лыжах. Так мой папа только на лыжне обнаружил, что взял из дома одни лыжные палки – без лыж.

Мы дома так папу и зовём: «папа-забывапа». Это прозвище папа сам себе придумал. Потому что, кроме забывчивости, у папы ещё развита способность к самокритике. Ну и чувство юмора немножко.

Из-за папиной забывчивости мы всегда попадаем в разные истории. Как-то поехали мы с ним навестить приболевшую бабушку. Мама сварила для бабушки курицу, налила в термос морсу, намыла яблок и огурцов. Упаковав всё это в большую хозяйственную сумку, мама с сомнением поглядела на папу и пожелала нам счастливого пути.

Ехать к бабушке надо было на электричке. Недалеко – всего-то остановок пять-шесть. Как только мы сели в вагон, папа стянул с себя нарядный свитер, который мама подарила ему на Новый год, и запихнул его в сумку. А сумку затолкал наверх – на полку, куда пассажиры обычно кладут свой багаж.

– Подальше положишь – поближе возьмёшь, – со знанием дела объявил он.

Положить-то мы положили. А вот взять…

…Мы вышли на бабушкиной станции и, взявшись за руки, бодро зашагали в сторону ближайших пятиэтажек. И всего-то шагов пятнадцать отошли от платформы, как вдруг папа замер, широко раскрыв рот и выпучив глаза. Он всегда так замирает, когда вспоминает, что где-то что-то забыл. Вид у него при этом становится глупый-преглупый.

– У-у-у-а-а-а-х-х-х, – папа с шумом втянул в себя, будто в воронку, воздух.

Мы разом повернули назад и бросились на платформу. Но электричка только ехидно помахала нам хвостом.

Бабушка потом долго успокаивала папу, и суетилась вокруг него, и отпаивала горячим чаем с клубничным вареньем. Но папа был безутешен. Он очень переживал из-за того, что мы не угостили бабушку нашей вареной курицей. И из-за свитера. В основном, конечно, не из-за самого свитера, а из-за того, что это был мамин подарок.

В другой раз мы с папой собрались в цирк на утреннее представление. А мама осталась дома варить нам на обед борщ.

К цирку мы с папой подъехали как раз вовремя. До начала представления оставалось пятнадцать минут, и дети вместе с родителями, бабушками и дедушками толпами тянулись ко входу. Пока мы пробирались сквозь ряды желающих купить лишний билетик, папа весело ощупывал свои карманы. Сначала в пальто, потом в пиджаке. Потом он вывернул карманы брюк. С каждым карманом папино лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Когда мы, наконец, достигли билетёрши, стало окончательно ясно – билетов у нас нет.

– Не мешайте, – строго сказала билетёрша, грудью загородив нам дорогу в цирк. – Нет билетов – отойдите в сторону.

– У нас есть, – неуверенно промямлил папа.

– Предъявите!

– Они… понимаете, я забыл их дома.

Билетёрша только хмыкнула и решительным жестом отодвинула нас с папой подальше от прохода.

– Ничего-ничего, – вытирая своим скомканным носовым платком мои мокрые от слёз щёки, виновато бормотал папа, – сейчас мы позвоним маме, она примчится, привезёт нам билеты.

Мама примчалась, когда до конца представления оставалось минут десять. Из-под её короткого осеннего пальто выглядывал домашний фартук в розовый цветочек. Сквозь шёлковую косынку выпирали не снятые впопыхах бигуди. По всему было видно, что мама очень торопилась. Просто мы живём далеко от цирка, на самой что ни на есть окраине.

Возможно, это мамин вид так разжалобил билетёршу, потому что она милостиво разрешила пройти в цирк нам всем вместе, хотя на маму билета не было. И мы ещё успели увидеть, как под куполом цирка пролетели воздушные гимнасты. И как на манеж вышли прощаться со зрителями все участники представления: и клоуны, и жонглёры, и даже дрессированные медведи. Радостно гремела музыка. И все вокруг смеялись и хлопали. И мы тоже хлопали и смеялись. Нам было очень весело, что мы всё-таки попали в цирк.

А потом мы пошли обедать в кафе. Потому что из-за этой вечной папиной забывчивости мама не успела сварить борщ.

А ещё был случай, когда мой папа забыл про меня. Ну, не то чтобы совсем забыл. Просто у него вылетело из головы, что он должен вечером забрать меня из детского сада. В тот день мама работала в вечернюю смену, поэтому идти за мной в сад была папина очередь.

Папа пришёл с работы домой. Переоделся в свои любимые тренировочные штаны с пузырями на коленках. Поставил разогревать макароны с котлетами, которые мама приготовила нам на ужин. Включил телевизор, чтобы не прозевать хоккейный матч. Мы с папой всегда болеем за наших хоккеистов. А тогда как раз наши играли с чехами.

И вот наши идут в атаку… ответственный момент… передача… бросок по воротам…

– Го-о-ол! – орёт папа на весь дом и хлопает меня по плечу, он всегда так делает, когда наши забивают.

Только тут до папы дошло, что никакого моего плеча рядом нет. Как, собственно, и меня самой. Потому что прошёл уже целый час с тех пор, как папа должен был забрать меня из детского сада. И папина рука замирает в воздухе. И он делает круглые глаза и втягивает в себя воздух:

– У-у-у-а-а-а-х-х-х!

…В детском саду было тихо-тихо. Всех детей давно разобрали. Я смотрела в тёмное окно, за которым отвесно падал густой белый снег, и прижимала к себе плешивую куклу Зину. Стараясь не плакать, я шептала ей в самое ухо, что папа просто задержался на работе и что сейчас он мчится ко мне, что есть духу.

А нянечка тётя Дуся гремела ведром, возила тряпкой по полу и, шаркая тапками, ворчала себе под нос, что у всех родители как родители, только у меня…

И тут дверь с грохотом распахнулась, будто её хотели сорвать с петель. Тётя Дуся выронила швабру. Я вздрогнула и обернулась. На пороге стоял мой папа. В тапочках на босу ногу. В вывернутой наизнанку дублёнке. Папин шарф еле держался у него на шее, одним концом свисая до самой земли. На коленках пузырились старые треники…

…Мы шли с папой по глубокому, сверкающему под фонарями снегу. И я держала его за руку. А он всё время терял в сугробах свои растоптанные тапочки. И наступал на конец длинного, связанного мамой шарфа…

…Потом мы с папой открыли дома все окна, чтобы выветрить дым от сгоревших котлет с макаронами – папа, конечно, забыл выключить газ, когда побежал за мной в детский сад. Я поила папу горячим чаем. И гладила по голове, чтобы он не очень расстраивался из-за своей забывчивости. И мы с ним болели за наших. И кричали «го-о-ол!». И хлопали друг друга по плечу. Наши тогда выиграли с небывалым счётом – 9:1.

С тех пор прошло много лет. Папа никогда больше про меня не забывал. А так, по мелочам, – сколько угодно. Правда, подробностей я уже толком и не помню. Забывчивость – это у нас семейное.

Следы на песке

Топ. Топ. Топ.

Больше всего на свете я люблю идти по берегу у самой кромки воды – там, где море облизывает песок тёплым гладким языком. Я иду по твёрдому, утрамбованному краю, где песок не жёлтый и сыпучий, а тяжёлый и тёмный от воды. Я впечатываю в этот песок свои следы. Наступаю изо всей силы, вдавливаю в него голые пятки.

Море наплывает на отпечатки моих ступней. Оставляет в них маленькие лужицы.

Я наклоняю голову и разглядываю свои загорелые ноги. Они уходят далеко вниз из-под короткого цветастого платья. Я смотрю, как они идут. Разбрызгивают пену. По очереди делают большие шаги. Слушаю, как глухо стучат они пятками по влажному песку. Сейчас мои ноги существуют как бы отдельно от меня. Как будто сами по себе. Вон – ссадина на коленке, уже заживает. Вон – пальцы. Они у меня немножко врастопырку. И ещё я всё время задираю вверх большой палец на правой ноге. Привычка у меня такая. Мама над этой моей привычкой всё время посмеивается.

Сейчас мама идёт со мною рядом. Только не по кромке, а по сухому песку, куда не достаёт море. Потому что она не босиком, как я, а в босоножках. В одной руке мама держит за ремешки мои сандалии, а в другой – сумку. В сумке большое полотенце, и надувной круг, и ещё одно полотенце, маленькое. А ещё две булки, четыре помидора, много слив и одно большое яблоко.

Мы с мамой живём в пансионате. Каж-дое утро мы спускаемся вниз, в столовую. Едим на завтрак кашу или сосиски. Потом мама пьёт кофе с молоком. Или какао. Я эти кофе и какао с самого детства терпеть не могу. Меня от них просто тошнит и выворачивает. Поэтому мама договорилась с поварихой, и она специально для меня готовит к завтраку чай. Светлый-светлый. Жидкий-жидкий. Как раз, как я люблю.

Я пью свой чай медленно. Дую в стакан. Шумно отхлёбываю. Посматриваю по сторонам: все ли видят, что мне по спецзаказу принесли мой собственный чай.

– Допивай быстрее свою бурду, – говорит мама, – пора на пляж.

На «бурду» я не обижаюсь. Это она от зависти. Ей такой чай не готовят.

Потом мы быстро собираем вещи и идём на море. Оно от нас недалеко. Чуть-чуть отойдёшь от пансионата – и уже слышно, как оно шумит там, волнуется, ждёт нас. Мы спускаемся по широкой каменной лестнице и видим его – синее-синее, блестящее на солнце.

На пляже полно людей. Целая куча. Они лежат, стоят, смеются, ругаются, визгливо лезут в воду и, фыркая, вылезают обратно. Это городской пляж, и тут всегда шумно и грязно. Здесь мы не задерживаемся, а поворачиваем от лестницы направо и шагаем дальше: туда, где дикий пляж, и простор, и дюны.

Я разуваюсь и иду по самой кромке воды. Стучу пятками, оставляю отпечатки на гладком тёмном песке. Разглядываю свои ноги. Оборачиваюсь. Смотрю на следы. Большой палец правой ноги отпечатывается нечётко. Потому что я его всё время задираю.

Минут через пятнадцать мы дойдём до нашего любимого места. Мама расстелет большое полотенце. Надует круг. Достанет синие сливы и большие тёмно-розовые помидоры. Я стащу с себя платье и останусь в белых трусах. Схвачу круг и…

…и откуда он на нашу голову взялся?

Мы с мамой шли рядом. Я разглядывала свои ноги. Мама несла мои сандалии и сумку. Совсем скоро мы должны были прийти на наше место. И вдруг – он.

– Мою маму не видели?

На вид ему было года три-четыре. Он был в шортах с лямками, в голубой панамке, из-под которой торчали светлые, почти белые, волосы, и без рубашки. Он бежал в сторону дикого пляжа, размазывая по лицу сопливые слёзы. Каждой встречной женщине он задавал один и тот же вопрос:

– Мою маму не видели?

– Нет, не видели, – отвечали одни, лениво приподнимая край панамы.

Другие молча качали головой.

– Мою маму не видели? – бросил он в нашу сторону и, не дожидаясь ответа, потрусил дальше.

– Стой!

Мама схватила его за руку, развернула лицом к себе и присела на корточки.

– Где твоя мама?

Он скособочил рот и протяжно, рывками, всхлипнул.

– М-м-мою м-м-маму не в-в-видели? – как заведённый, повторил он.

– Где ты её потерял? Где вы живёте? Куда ты идёшь? – спрашивала моя мама, доставая из сумки маленькое полотенце и вытирая им (моим любимым, в мелкую голубую розочку) его сопливые щёки.

Он всхлипывал и молчал.

Во мне начала подниматься тихая злость: «Не могла сказать, что не видели! Ведь не видели же мы её! Сейчас бы уже на нашем месте были, я бы…»

Мама поднялась и крепко взяла его за руку.

– Пошли, – сказала она и повернула обратно, к городскому пляжу.

На меня даже не посмотрела. Знала, что я злюсь.

Пока мы шли в сторону города, мама расспрашивала про его фамилию, и как зовут его маму, и где они остановились: на частном секторе или, как мы, в пансионате.

Про сектор он ничего не знал. И свою фамилию тоже. Удалось выяснить только, что зовут его Лёсик, а его маму – Света. Что на обед они варят картошку и сверху посыпают зелёным укропом. А по вечерам едят в беседке оранжевые абрикосы.

– Значит, на частном, – сказала мама, – адреса ты, конечно, не знаешь.

– Не знаю, – радостно закивал головой Лёсик.

Он уже совсем освоился и, по-хозяйски вцепившись в мамину руку, пританцовывал и подпрыгивал рядом с ней. Я тоскливо плелась следом. Тащила пыльные сандалии. За ушами тёк пот. «Если бы не этот… давно бы уже были… я бы сняла платье… мама достала бы сливы…» – стучало в моей раздувшейся от жары голове.

– Хочешь сливу? – мама вынула из сумки и протянула Лёсику пакет с мытыми фруктами.

Лёсик жадно схватил сразу две сливы, запихнул их себе в рот и принялся жевать, выпучив глаза. Мама посмотрела на меня, улыбнулась и достала ещё одну.

– Не дуйся, – сказала мама, – сейчас мы его отведём и… ты хоть какие-то приметы помнишь?

– При… меты? – Лёсик одну за другой выплюнул в песок косточки. – Помню.

– Какие?

– Не знаю.

Мне захотелось ему врезать. Дать увесистый подзатыльник. Столько времени из-за него потеряли…

Мама посмотрела на меня очень строго, будто что-то почувствовала.

– Ну, какой там дом? Что рядом? Какой дорогой вы ходите к морю? – терпеливо допытывалась она.

– Дом большой, – пропыхтел Лёсик и старательно втоптал косточки в песок, – белый. Ещё калитка железная.

– Ну, а ещё что? Ещё?

– Ещё? – Лёсик закатил в небо глаза и надолго задумался. – Ещё бабушка в чёрных чулках.

– Какая бабушка?

– На стуле сидит. В чёрных чулках.

– Всё время сидит? – удивилась мама.

– Всё время. Сидит на стуле в чёрных чулках.

– Ну, это меняет дело! – засмеялась мама. – Теперь мы быстро найдём. В такую жару мало кто сидит на стуле в чёрных чулках…

– Мы что, будем…? – возмутилась я.

– Будем, – отрезала мама, – надо же человеку помочь.

– Надо… человеку… – поддакнул Лёсик.

– В крайнем случае, обратимся к милиционеру, – сказала мама.

Мне захотелось, чтобы крайний случай наступил как можно скорее. И мы сдали бы милиционеру противного Лёсика. И зачем он вообще нам сдался?

Мы уже почти дошли до городского пляжа. Мне хотелось купаться, пить, снять платье и есть помидоры с мягкой белой булкой. Я злилась на Лёсика – что он потерялся, на маму – что потащилась его провожать, на солнце – что так печёт в затылок, на себя – за свою злость.

– Лёсик! Лёси-и-ик!!! – раздалось со стороны парапета.

Наперерез нам бежала женщина. Совсем молодая, чуть постарше самого Лёсика. По плечам её шлёпали две тощие белые косички. Лицо заливали такие же сопливые, как у Лёсика, слёзы.

– Лёси-и-ик!!!

Лёсик вырвал из маминой руки свою чумазую ладонь и понёсся навстречу белобрысой женщине.

– Ма-а-а-ма-а-а!!!

Мама Лёсика упала перед ним в песок на колени. Прижала его к себе. Обцеловала его грязные мокрые щёки. Надавала ему по заду. Потом опять расцеловала.

– Где ты был?!!! Где ты был?!!!

– Ма-а-а-ма-а-а!!!

Они плакали и кричали друг на друга. Так и ушли. Крича и плача. Даже не оглянулись. Нас мама Лёсика не заметила.

Я выразительно посмотрела на маму: «Вот, видишь!!!»

Мама засмеялась довольным, радостным смехом. Обняла меня за плечи. Поцеловала в макушку. И в нос. И куда-то в висок. И мы повернули обратно: туда, где дикий пляж, простор и дюны.

Мама скинула с себя босоножки, и мы пошли с ней рядом – по гладкому, утрамбованному песку, оставляя на нём свои отпечатки: мамины узкие, красивые и мои – разлапистые, с нечётким оттиском большого пальца правой ноги. Мы стучали пятками по песку, разбрызгивали во все стороны пену и даже не оглядывались, как там море слизывает с берега наши с мамой глубокие следы.

Лёсика мы больше не видели. Ни его, ни маму Свету, ни бабушку в чёрных чулках. Они исчезли из нашей жизни так же, как появились. Внезапно и навсегда.

Бред сивой кобылы, объевшейся белены

У меня очень богатое воображение. Иногда даже слишком. Я воображаю себе то, чего нет на самом деле. И сама потом от этого страдаю. Хотите пример? Пожалуйста! Вот, совсем недавно был случай.

Вызывает меня наша училка по истории отвечать заданный урок. А мы тогда как раз эпоху Петра Первого проходили. Ну, я эту тему хорошо знаю. Эту тему стыдно не знать. Как-никак это ж царь наш, наш первый российский император. Он ещё окно в Европу прорубил. Эх, зря я тогда про окно вспомнила. Совсем не к месту.

Выхожу, значит, я к доске. Выхожу уверенная такая. Я ж за пятёркой иду. Потому что тему очень хорошо знаю. И начинаю рассказывать. И про царевну Софью, и про немецкую слободу, и про потешные войска. И про то, как Пётр прорубил окно в Европу. Зря всё-таки я про окно… Как только упомянула я про окно это, разыгралось моё воображение не на шутку, и я говорю:

– В те времена Россию отделял от Европы высокий-превысокий деревянный забор. Тянулся этот забор от самого севера до самого юга. И нельзя было этот забор ни перепрыгнуть, ни обойти, ни объехать. Потому что упирался он с двух сторон в моря: на севере в Северное море, а на юге – в Южное. И даже по морю шёл этот проклятый забор. Никто не знал, кто его построил. И сам Пётр тоже не знал, потому что построили забор задолго до его рождения. Но всё-таки надо было что-то с этим делать, потому что очень хотели русские люди попасть в Европу, и сам Пётр очень хотел.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Все ребята смотрят на меня как-то странно, но молчат, слушают. И историчка тоже молчит. Ждёт, чем всё это кончится, куда меня, наконец, кривая вывезет. А у меня так: если воображение разыграется, остановить его уже ничем нельзя. Сама понимаю, что говорю глупости, но ничего поделать с этим не могу, это помимо моей воли происходит. Так вот, перевела я дух и продолжаю:

– И решил Пётр прорубить в Европу окно. Лучше бы, конечно, дверь. Через дверь ходить удобнее, чем всё время в окно лазить. Но с другой стороны, если разобраться, дверь ведь больше, чем окно, поэтому прорубать её гораздо тяжелее. Так что по-своему Пётр был прав. Взял Пётр Первый в руки топор и давай рубить! Рубит-рубит, рубит-рубит, только щепки в разные стороны летят. В конце концов затупился его топор, и бросил его Пётр. Тогда взял Пётр в руки пилу и давай пилить! Пилит-пилит, пилит-пилит. А потом вдруг вспомнил: нет, я же должен прорубить окно, а не пропилить. Тогда Пётр и пилу тоже бросил. Сел и стал думать: что же делать? И придумал Пётр позвать на помощь своих птенцов. Есть даже такое выражение: «Птенцы гнезда Петрова». Так говорят, потому что жил на самом деле Пётр в гнезде, и был он орёл. Это потому у нас на гербе орёл изображён, что так с доисторических времён повелось: все цари на Руси орлами были. И Иван Грозный был орёл, и Борис Годунов, и даже Лжедмитрий. И вот позвал Пётр свой выводок, и прилетели они все. И Меншиков, и Ягужинский, и Малюта Скуратов… хотя нет, Малюта, кажется, не Петра птенцом был, а Ивана Грозного. В общем, не в этом дело. Главное, слетелись они все на зов Петра, крыльями машут, а в лапах топоры держат. И давай рубить! Рубят-рубят, рубят-рубят. Ох, и трудно им было! Топоры тяжёлые, из лап выскальзывают…

– Ну, хватит, – хлопает ладонью по столу историчка и поднимается со своего места. – С меня довольно! Ты что, издеваешься? Что ты несёшь? Это же бред сивой кобылы! Ты что, белены объелась?

Я печально качаю головой и смотрю на свои руки. В них ничего нет. И почему это она решила, что я что-то несу? И белены я никакой не объедалась. Я её в глаза не видела, эту белену. На завтрак бабушка приготовила мне манную кашу, но я её терпеть не могу – кашу, конечно, а не бабушку, – поэтому объесться я уж никак не могла. Ничем. Я вообще малоежка.

– Садись на место. И подумай, наконец, о своём поведении. Пока не поздно, – говорит историчка и продолжает вести урок.

А я сажусь на место и начинаю думать. Но думаю я вовсе не о своём поведении. Я думаю о той сивой кобыле, про которую говорила учительница. Я представляю её такой красивой, сиреневато-серебристой, такой переливчатой. В её гриву и хвост вплетены разноцветные атласные ленты, на голове у неё роскошная соломенная шляпа. И вот эта сивая кобыла идёт на утреннюю прогулку в окружении фрейлин и камеристок. Все они тоже кобылы, только не сивые, а потому не такие красивые, как их госпожа. И вот гуляют они, гуляют, и видит сивая кобыла прекрасные, огромные, благоухающие цветы. Это белена, но сивая кобыла этого не знает, она вообще очень плохо разбирается в цветах. И велит сивая кобыла своим фрейлинам и камеристкам нарвать побольше этих цветов на завтрак. И возвращается сивая кобыла к себе домой, и подают ей на завтрак белену. И ест она эту белену, ест и никак не может наесться. В конце концов объелась сивая кобыла белены, и стало ей плохо.

В этом месте мои раздумья прерывает резкий звонок с урока, и все подскакивают с мест и начинают собираться. Только я продолжаю сидеть и думать. Я думаю про несчастную сивую кобылу, объевшуюся белены, и мне становится её очень жалко.

Я представляю, как она, свернувшись клубочком, лежит на кровати, на белых пуховых подушках, и страдает. У неё поднимается высокая температура. Градусов пятьдесят-шестьдесят. Она сучит копытами и стонет. Она, конечно, сама виновата – не надо было есть столько белены. Но её же никто не предупредил. Она вообще то-гда белену первый раз в жизни увидела. И вот начинается у сивой кобылы бред. Это ужасно – бред сивой кобылы. Не дай вам Бог услышать. Она лежит и бредит, и никто не может ей помочь.

Я представляю себе всё это, и сердце моё разрывается от жалости к сивой кобыле, и по щекам моим катятся слёзы. В это время к моей парте подходит учительница. Она наклоняется ко мне и участливо говорит:

– Ну, не стоит так расстраиваться. Я понимаю, ты раскаиваешься в своём поведении на уроке. Конечно, твой ответ – это вообще за гранью… Но ты же разумная девочка, ты исправишься. Не надо так убиваться.

И тут я начинаю плакать ещё сильнее. Потому что я вовсе не разумная девочка, и никогда я не исправлюсь. И ещё потому, что мне очень жалко сивую кобылу, которая объелась белены.

Здравствуйте, я ваш дядя!

Костик сидел дома один. До прихода мамы оставалось часа два. Все уроки давно были сделаны, но идти гулять нельзя – дождь лил, как из прохудившегося корыта.

Костик задумчиво смотрел в окно, не зная, чем заняться. Дождинки с силой ударяли в стекло, словно хотели продолбить его насквозь и попасть прямо в Костика. Им это никак не удавалось, и обессиленные капли сердито стекали вниз, оставляя на окне размытые потёки.

Внезапно унылая тишина пустой квартиры разорвалась резким звонком. Дз-з-зынь! Дз-з-зынь! Дз-з-зынь! Звонили в дверь. Кто бы это мог быть? Неужели мама пришла раньше времени? Костик радостно бросился в прихожую.

– Кто там? – на всякий случай закричал он на бегу.

– Свои, – ответили из-за двери.

Рука Костика, потянувшаяся было к замку, замерла в воздухе. Голос был мужской, незнакомый.

– Какие ещё свои? – дрожащим голосом спросил человека за дверью Кос-тик. Мама всегда говорила, что открывать дверь чужим нельзя ни при каких обстоятельствах.

– Да это ж дядя Толя! Китёныш, ты что? Я ж телеграмму посылал, что приеду.

Костик заколебался. Китёнышем его называли только самые близкие люди – мама, папа и ещё иногда бабушка, которая приезжала в гости раз в два месяца из очень отдалённого района. Вот только про телеграмму он ничего не знал. Может, мама забыла ему сказать? И кто такой этот дядя Толя?

Костик поднялся на цыпочки и, зажмурив один глаз, другим крепко прижался к стеклянному глазку в двери. Человек снаружи будто почувствовал, что его рассматривают, и наклонился вперёд, приблизив лицо к Костиному глазу. При этом нос человека разбух и вытянулся навстречу Костику, как в комнате смеха, а глаза сузились и уехали куда-то назад. Рот незнакомца был растянут в лошадиной белозубой улыбке.

– Ну, открывай, Китёныш! Я тут весь мокрый! Тебе что, мама Ляля не говорила, что я сегодня буду у вас?

Китёныш… Мама Ляля… Всё сходится. Значит, этот незнакомый дядя Толя действительно свой. Сомнения Костика таяли, словно мороженое в жаркий летний полдень.

– Китёныш! У меня тут варенье. Твоё любимое. Клюквенное, – с мольбой в голосе протянул дядя Толя.

Варенье было последней каплей. Оно и решило всё дело. О том, что Костик любит клюквенное варенье, мог знать только очень-очень свой человек. Пусть даже и незнакомый.

Костик загремел замками и цепочками, и через минуту весь пол в прихожей был залит лужами, натёкшими с дяди-Толиных сапог, шляпы и брезентового плаща.

– А ты большой стал совсем! Вырос! – гудел дядя Толя, загромождая прихожую своим чемоданом, сумками и тюками и с трудом стягивая с могучих плеч мокрый плащ. – Я последний раз у вас был лет семь назад. Тебе тогда года три было. Толстый ты был, ушастый. Куда всё девалось?

Дядя Толя весело потрепал Костика за ухо и ущипнул за тощий живот.

– Значит, сейчас тебе должно быть десять.

– Девять.

– Да? – с сомнением посмотрел на Костика дядя Толя. – Ну, пусть будет девять. Где тут у вас просушиться? На улице дождина!

– Пойдёмте, – вежливо пригласил новоявленного родственника Костик.

– Ба! Ты что это мне выкаешь? – дядя Толя хлопнул Костика по спине. – Я же твой родной дядя. Твоей мамы Ляли троюродный брат. Дядя Толя из Карпогор. Ты что, действительно ничего про меня не знаешь?

– Нет, – тихо ответил Костик.

– Ну, как же так? – огорчился дядя Толя. – Я же каждый Новый год открытки… И Ляле на день рождения… Неужели она тебе ничего про меня не рассказывала?

Костик отрицательно помотал головой. Ему стало стыдно за маму, которая столько лет скрывала от него существование своего троюродного брата из Карпогор. И вот теперь этот мамин брат здесь. И он очень расстроен оттого, что Костик ничего о нём не знает.

– Дядя Толя, а где это – Карпогоры?

– О, брат! Это далеко. На Севере, – протрубил дядя Толя, волоча в ванную свой тяжёлый плащ, от которого на паркете оставался мокрый змеиный след. – Там, знаешь, какие места? Воздух, не то, что у вас тут. Река. Пинега называется. Вода чистая… Плывёшь летом, лицо вниз опустил – всю рыбу видно. Куда повесить-то?

– Вот сюда давайте… то есть давай, – Костик забрался на край ванны, помогая дяде Толе развесить на верёвке плащ. – Дядя Толя, а почему вы… ты так долго к нам не приезжал?

– Виноват, Китёныш. Не приезжал. Сам понимаешь: работа, семья. У меня ж три дочки – Варюхе семь лет, Настёне – три, а Дарёнке – годик. Как от них вырвешься? Но я вот взял да собрался. Лялька рада будет. Мы с ней знаешь как в детстве дружили? Её на всё лето к нам в Карпогоры присылали воздухом дышать. С утра встанем пораньше, лепёшек бабушкиных поедим. У меня знаешь какие лепёшки бабушка пекла? Объеденье! Потом босиком на речку. Целый день купаемся, города на песке строим. Про обед забудем. Под вечер придём – на столе картошка варёная да лук, да огурцы. Картошка остыла уже… мамка ругается, что так долго… а нам весело!

Костику даже завидно стало. Надо же, как здорово: река, лепёшки, картошка варёная. Костик сглотнул слюну – так вкусно рассказывал дядя Толя.

– В конце июня земляника поспеет. Бабушка поставит на печку таз – варенье варить. В избе – запах! А в июле черника. Пойдёшь в лес – с одного куста кружку можно набрать… Да неужто мать ничего тебе не рассказывала?

Костик печально опустил голову.

– Ладно, Китёныш, не грусти! Следующим летом давай к нам. С девчонками моими познакомишься. На рыбалку сходим. Но почему это Ляля… А это что такое? – дядя Толя указал пальцем на дыру для слива воды в ванне, заткнутую скомканным полиэтиленовым пакетом.

– Это… – Костик слегка замялся. – Это труба сломалась, куда вода утекать должна. Вот мы дырку и затыкаем, чтобы на пол не выплёскивалось.

– Я-а-а-сно, – протянул дядя Толя. – А что ж отец твой безрукий? Починить не может? Опять в командировке?

– На гастролях, – уточнил Костик, не уверенный, что слово «безрукий» подходит к его папе. Руки у папы были – музыкальные, с тонкими длинными пальцами.

– На гастролях? – удивился дядя Толя. – Гастролёр, значит… Ладно, тащи инструменты, там, у меня в чемодане найдёшь.

Костик кинулся в прихожую.

– И кусок трубы! Чёрный такой, пластмассовый! – крикнул вдогонку дядя Толя.

Костик присел перед дяди Толиным чемоданом на корточки и с интересом заглянул внутрь. Чего там только не было! Прямо среди чистых рубашек, носков и тапочек лежали кусачки, молоток, клубок проволоки, моток бечёвки, пакля, кусок войлока, даже маленькая ножовка.

– Зачем вам… тебе всё это? – восхищённо ахнул Костик.

– На всякий случай! – крикнул из ванной дядя Толя. – Всегда с собой таскаю. Мало ли, починить что… ну, ты несёшь или нет?

Костик подхватил кусачки, гаечный ключ, трубу и чуть ли не бегом бросился обратно. Дядя Толя взял трубу и инструменты, опустился на колени и с трудом запихнул свою верхнюю часть в узкую щель между стеной и ванной.

– И что там твой гастролёр на гастролях делает? – гулко пыхтела дяди-Толина голова из-под ванны.

– Он с филармонией… на баяне…

– На баяне? – голова дяди Толи, опутанная пылью и паутиной, удивлённо вынырнула наружу. – Первый раз слышу, что Лялькин муж на баяне… И давно это он?

– Всегда.

– Странно. Я раньше считал, что он…

Голова опять скрылась под ванной, и Костик не расслышал, что там считал дядя Толя про его папу. Наверное, думал, что он пианист. Папа действительно когда-то учился на фортепиано. А потом увлёкся игрой на баяне.

– Готово! – отряхиваясь, выпрямился дядя Толя. – Можете мыться без опаски, всё будет сливаться и выливаться, куда надо.

– Спасибо, дядя Толя. Может, чаю? – Костик вдруг вспомнил, что гостей, даже нежданных, следует угощать чаем. Так всегда делала его мама.

– Чаю – это хорошо! Это даже здорово! Давай, Китёныш, ставь чайник, а я пока тут вам гостинцы…

Пока Костик наливал воду в чайник, доставал чашки и блюдца, насыпал заварку, на кухонном столе выстроились в ряд разномастные банки с вареньем, солёными помидорами, маринованными огурцами.

– Всё своё, – хвастался дядя Толя. – С огорода да из леса.

– Садитесь… садись, дядя Толя, – галантно предложил Костик, подставляя поближе к родственнику обтянутую чехлом табуретку.

Но родственник табуретку проигнорировал и с размаху плюхнулся на примостившийся в уголке стул. Костик не успел предупредить. Там под ножку всегда подкладывали сложенную во много раз газету, чтобы не качалось. Садиться на него надо было осторожно, точно примеряясь и соблюдая баланс.

Стул крякнул под мощным дяди Толиным телом, газета вылетела. Дядя Толя едва успел ухватиться за стол, чтобы не оказаться на полу, и испуганно посмотрел на Костика.

– Кит… Китёныш, что это у вас тут происходит? Весь дом по частям разваливается.

Костик почувствовал себя виноватым за плачевное состояние вверенного ему жилища и покраснел.

– Ладно, не дрейфь! Тащи из чемодана войлок и клей. Покопайся там, найдёшь.

Костик принёс всё, что сказал дядя Толя. Стул перевернули, вырезали из войлока аккуратные набойки на ножки, жирно намазали их клеем. Костик изо всех сил помогал дяде Толе.

– Вот, учись, пока я жив. А то твой гастролёр безрукий небось лишнего гвоздя в стену не вобьёт.

Костику стало немного обидно за папу. Тем более что он не понимал, зачем вообще нужен лишний гвоздь в стене.

Между тем дядя Толя поставил на место отремонтированный стул и опустился на него с некоторой осторожностью.

– Сейчас под моим весом быстро приклеится. Ну, давай, угощайся, – дядя Толя по-хозяйски принялся свинчивать крышки с банок. – Вот твоё любимое клюквенное. А вот из морошки. Ты небось и не слыхал, что есть такая ягода. По болотам в основном растёт. Жёлтенькая такая. Вкусная! Да ты попробуй! Накладывай давай, не стесняйся.

Они дружно прихлёбывали горячий чай, намазывали маслом бутерброды и щед-ро сдабривали их сверху вареньем разных сортов. У Костика с дядей Толей оказалось очень много общего. Оба любили наливать чай в блюдце и потом пить из него ложечкой. И бутерброды ели одинаково: обкусывали сначала корку по краям, оставляя напоследок середину – самый вкусный мякиш. И музыку слушали одинаковую: «Машину времени» и вальс цветов из балета «Щелкунчик». А из литературы больше всего любили Жюля Верна, Аркадия Гайдара и Драгунского про Дениску. Костик с дядей Толей, правда, немного поспорили о том, кто лучше – Чук или Гек, но потом сошлись на том, что оба хороши и что вообще Гайдар плохих книжек не писал.

Костик всё больше влюблялся в дядю Толю. С ним было интересно. Он много знал. Всё умел. Он обещал летом взять Костика к себе в Карпогоры.

– На охоту с тобой пойдём. Ты когда-нибудь был на охоте? Нет? Пойдём обязательно. А то у меня одни девчонки, с ними не поохотишься. А мне иногда помощник нужен. Взять, к примеру, вальдшнепа. Это птичка такая. Клюв длинный, глаза к затылку сдвинуты. Так вот, когда его на охоте завидишь, надо шапку вверх кинуть. Вальдшнеп думает, что это самка, и летит прямо на тебя. Тут только не зевай – целься лучше. Одному-то неудобно и шапку подкидывать, и целиться. Ты мне помогать будешь.

Костику было жалко несчастных вальдшнепов, но помочь дяде Толе очень хотелось, и он был согласен на что угодно, даже подкидывать шапку.

– Дядь Толь, а ты на кабана ходил? – с восхищением в голосе спросил Костик.

– Было дело, – ответил дядя Толя. Он уже собирался во всех подробностях поведать племяннику, какое именно дело было и чем оно закончилось, как в прихожей загремела замками и зазвенела ключами открывающаяся дверь. – Ну, наконец-то Лялька пришла.

– Мама! – выбежал в прихожую Костик. – Дядя Толя приехал!

– Какой ещё дядя Толя? – мама потирала ушибленную о чемодан ногу. – Что происходит, Китёныш? Чьи это вещи?

– Ну, дяди Толи же! – Костик удивился недогадливости мамы, ведь телеграмму получила накануне. – Дяди Толи из Карпогор!

– Каких Карпогор? – мама ошалело уставилась на Костика.

– Здрасте, приехали! Ты же каждое лето! Река, лепёшки, картошка варёная. На печке таз с земляникой.

– Какой таз с картошкой? Какая земляника варёная? – от волнения у мамы начали трястись губы. – Кто-нибудь может объяснить мне толком?

– Я могу! – послышался из коридора голос дяди Толи и его приближающиеся шаги. – Ну ты, Ляля, даёшь! Ты что, мою телеграмму не…

Дядя Толя появился в прихожей и замер на полуслове. Мама вся побелела и завизжала тоненьким голосом:

– Вы кто?! Кто?! Как вы сюда попали?!

Дядя Толя не нашёл ничего лучше, как ответить:

– Здравствуйте, я дядя Толя из Карпогор. Только ты… вы… ты не Ляля.

Костик заметался между мамой и дядей Толей.

– Мама! Ну ты что, не узнаёшь? Это же твой троюродный брат, он приехал…

– Нет у меня никакого троюродного брата! – ещё громче закричала мама и заслонила собой Костика. – Как вы сюда попали?! Я сейчас милицию… Кто вам открыл дверь?!

– Я открыл, – высунулся из-за мамы Костик.

– Он открыл, – подтвердил дядя То-ля. – Я же думал, что это Китёныш, Лялин сын.

– Да, это Китёныш, – подтвердила мама, – мы дома так Костика называем.

– Костика? – удивился дядя Толя.

– Да. А я Ляля. То есть Оля. В общем, меня так муж называет.

– Оля? – ещё больше удивился дядя Толя и почесал в затылке. – Ну, дела…

Потом всё прояснилось. Оказалось, что дядя Толя просто перепутал улицу. Попал на соседнюю. А номер дома, и этаж, и квартира совпали. А троюродную сестру его на самом деле звали Валентиной. А её сына Никитой. Но все называли его Китёнышем.

Дядя Толя, осознав свою ошибку, как-то весь съёжился и засуетился. Он молча снял с верёвки свой тяжёлый брезентовый плащ. Собрал в сумку банки с помидорами и огурцами. Только морошку с клюквой оставил – они уже были открыты, могли разлиться по дороге. Уходя, дядя Толя укоризненно посмотрел на Костика, будто тот его обманул – специально подсунул не ту улицу.

Когда за дядей Толей захлопнулась входная дверь, Костик снова занял свой наблюдательный пункт у окна. На улице почти стемнело. Дождь уже не барабанил в окно со всей силы, а тихо стекал по стеклу одинокими каплями. На сердце у Костика было почему-то очень тоскливо. Где-то там, на соседней улице живёт мальчик Никита по прозвищу Китёныш, который тоже любит клюквенное варенье. Сейчас к нему позвонит в дверь дядя Толя из Карпогор. И починит табуретку. Или вкрутит лампочку. Достанет из сумки банки с огурцами. И станет рассказывать про рыбалку и про кабана. И вспоминать про лепёшки и таз с земляникой.

Сзади к Костику подошла мама. Она нежно погладила его по голове.

– Я тебя, Китёныш, конечно, не ругаю… такое недоразумение… но всё-таки как ты мог открыть дверь чужому человеку?

– Он не чужой…

– Хорошо ещё, не бандит и не грабитель оказался. А то, знаешь, что могло бы быть?

– Не надо, мам, – попросил Костик и, выскользнув из-под маминой руки, прижался лбом к холодному стеклу.

В это время в дверь позвонили. Один раз дз-з-зынь! И всё. Мама с Костиком переглянулись и пошли открывать.

На пороге стоял дядя Толя. Он был уже без чемодана и сумок. Видимо, нашёл всё-таки своих. Дядя Толя нерешительно топтался на месте. Мама и Костик молчали. Тогда дядя Толя сказал:

– Я вот зашёл… Хотел только сказать… наш уговор остаётся в силе. Ну, я про лето. Жду вас у себя в Карпогорах, – дядя Толя протянул маме свёрнутую бумажку. – Тут адрес. Приезжайте обязательно. Все. И гастролёра своего берите. Буду ждать.

Дядя Толя широко улыбнулся, помахал на прощание рукой и зашагал вниз по лестнице. Костик вздохнул с облегчением. Какое всё-таки счастье, что где-то далеко в Карпогорах у него теперь есть дядя Толя!

Content

Анна Михайловна Вербовская
Опять двойка

Борьба за независимость

В мире сказок

У лукоморья дуб…

Женская солидарность

Про левшей и правшей

Опять двойка

Мой забывчивый папа

Следы на песке

Бред сивой кобылы, объевшейся белены

Здравствуйте, я ваш дядя!