Бернар Вербер

Ход королевой

Bernard Werber

La diagonale des reines

© Editions Albin Michel et Bernard Werber – Paris 2022

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Венсану Багяну – другу, мыслителю-новатору, писателю, композитору, переводчику и моему лучшему партнеру по шахматам во множестве жизней

У каждого человека есть дубликат – Немезида.

Это не родственная, а окаянная душа. При случайной встрече они немедленно друг друга узнают и принимаются беспрестанно друг другу пакостить. Это неотъемлемая часть их жизненного пути. Ведь в подсознании у них сидит уверенность, что только в этой борьбе они поймут, кто они такие на самом деле. Так наш лучший учитель может оказаться нашим худшим врагом.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 1. Две маленькие злюки

1

– В конечном счете в жизни ты всегда одинока. Уж я-то это знаю, чувствую, понимаю. Поэтому надо бороться за то, чтобы вокруг тебя всегда были другие люди. Ты согласна со мной?

Николь О’Коннор прижимается лицом к решетке клетки с белой мышкой.

– Мне нравится представлять, что тебе тоже хочется завести друзей, возлюбленных, товарищей по играм, они придадут твоему существованию больше смысла…

Бирюзовые глазищи одиннадцатилетней девочки смотрят в красные глазенки пугливого грызуна.

– Не говоря о том, что ты, как и я, оказалась далеко от своих сородичей и не можешь с ними общаться.

Она корчит разочарованную рожицу.

– Преподаватель естественных наук запер меня в классе одну в наказание за то, что я не захотела тебя убивать.

Мышь навострила ушки, кончик ее мордочки трепещет – она нюхает завораживающую ее массу розовой плоти.

Человеческое существо подходит еще ближе и спокойно объясняет ситуацию мыши, словно та способна понять слова:

– Раскрою тебе правду: я должна была вскрыть скальпелем твое тельце и заглянуть внутрь. Это называется «опыты по вивисекции». По мне, никакая это не наука, а ужас-ужас, убийство ни в чем не повинного существа. Получается, тебя произвели на свет для того, чтобы без всякой пользы принести в жертву…

Она встряхивает светлыми волосами, у мыши это вызывает еще больше интереса.

– Я отказалась от этого варварства, и учитель не нашел ничего лучшего, чем запереть меня на переменке в пустом классе, чтобы я «поразмыслила» о своей «глупости». Кажется, я уже все обдумала.

Она тяжело вздыхает.

– Я осознала свою «глупость» и ощутила еще больше близости к вам, «глупышкам».

Девочка отодвигает щеколду, приоткрывает дверцу клетки и выпускает мышь на волю. Та шмыгает по классу, обследует все углы, потом направляется к большой клетке, в которой кишат мыши.

– Хочешь к своим подружкам?

Николь О’Коннор открывает дверцу клетки, где заперта целая стая белых пленниц.

Грызуны счастливы обрести свободу.

Этим белокурая девочка не ограничивается. При помощи тонкой линейки она отжимает язычок замка в двери класса, где должна была сидеть взаперти. Путь свободен. Мыши выбегают из класса. По зданию школы-интерната Джеймса Кука в Мельбурне разбегаются шестьсот сорок мышей.

До Николь уже доносится истошный девчачий визг, вскоре ему начинают вторить чуть менее истошные вопли мальчишек.

Николь с улыбкой размышляет: «В силу своей численности эти зверюшки могут вызывать страх у куда более крупных, тяжелых, могущественных созданий».

Она восхищена хаосом, который создала. Грызуны носятся повсюду, вкусив, наконец, свободы, которой были лишены с рождения. Они охвачены эйфорией, люди – паникой.

Одни ученики залезают с ногами на стулья, другие кричат и пытаются – без особого успеха – давить мышей каблуками.

Проще убивать животных, сидящих в клетке, чем бегающих на свободе, верно?

Шестьсот сорок освобожденных грызунов, естественно, сбиваются в плотную стаю и сеют в коридорах ужас среди гигантов, хотя видят только их обувь и ноги.

Учителя тоже удивлены и напуганы. Уборщики носятся с вениками, пытаясь сдержать расползание докучливого явления, но белые мыши слишком малы и шустры, чтобы их ранить, тем более отлавливать.

Николь О’Коннор как ни в чем не бывало покидает класс и идет по следу «своей» мышиной стаи. Ей становится ясно, что ученики и учителя вокруг нее догадываются, что это она устроила весь переполох, и теперь относятся к ней с уважением.

Зря учитель запер меня одну. Я ведь его предупреждала, что НЕ ВЫНОШУ одиночества.

2

Нет, я не могу не вмешаться.

В тот же самый день, в 1600 километрах от Мельбурна, в коридоре школы в Нью-Йорке другая девочка, тоже одиннадцати лет, по имени Моника Макинтайр, пристально наблюдает за сценкой, от которой ей делается нехорошо.

Ватага из пяти ребят, трех девчонок и двух мальчишек, пинает ногами лежащую на полу заплаканную, стонущую от боли девочку и как будто наслаждается своим занятием.

– Мерзкая лесбиянка! Все видели, как ты целовалась с девчонкой! Вот тебе, получай!

Моника Макинтайр незнакома с жертвой, но ей невыносимо наблюдать это истязание. Недолго думая, она хватает огнетушитель и обдает пятерых школьников пеной, метя им в глаза. Те от неожиданности отскакивают от своей жертвы и, покрытые с головы до ног углекислым снегом, наступают на Монику, как зомби, но та выпускает новую струю пены, чтобы держать их на удалении. Один из мальчишек стирает с лица белый снег и кидается на нее, выставив перед собой руки. Моника вынуждена нанести ему огнетушителем удар в пах. Он с воплем падает на пол и корчится от боли, схватившись за низ живота.

Отовсюду сбегаются школьники. Их взорам предстает удивительная картина: четверо в углекислом снегу, пятый валяется на полу, растрепанная девочка утирает слезы.

Тут как тут учитель физкультуры, он наклоняется к пострадавшему пареньку, издающему глухие стоны, и помогает ему восстановить дыхание.

Моника Макинтайр, стоящая в двух шагах от них, не испытывает ни малейшего сострадания к мучениям пострадавшего.

– Ты что, с ума сошла? – кричит учитель.

Длинноволосая брюнетка с большими глазами, в зрачках которых учитель отражается, как в двух зеркалах, спокойно выдерживает его взгляд.

Не надо никаких объяснений, этот взрослый мнит себя всезнайкой, я для него безмозглая малолетка – думает она.

Толпа любопытных разрастается, и Моника удаляется, не вынеся криков и жестикуляции сверстников.

Возбуждение моих соплеменников, как всегда, смехотворно и невыносимо.

Моника запирается в туалетной кабинке, садится на крышку унитаза и мысленно расставляет точки над i.

Пусть беснуются без меня. Лучше я спокойно побуду в одиночестве. НЕ ВЫНОШУ всех этих болванов.

3

– Что на тебя нашло?

После эпизода с освобождением шестисот сорока мышей Николь О’Коннор отчислили из мельбурнской школы-интерната Джеймса Кука. Она вернулась к отцу, в Новый Южный Уэльс, в прибрежное ранчо близ Питерборо. Ранчо носит название ROC, по инициалам владельца, Руперта О’Коннора.

Отец и дочь сидят во внутреннем дворике. Николь нравится ранчо. Справа от нее раскинулась бескрайная равнина, слева высится холм, впереди утес, за ним океан.

– Учитель запер меня одну в классе… – объясняет девочка.

Отец читает письмо директора школы-интерната.

– Верно, в наказание за твой отказ проводить опыты по биологии.

– От меня требовали замучить мышь, – говорит Николь. – В любом случае я не выношу одиночества.

– Надо же! Почему это?

– Когда мной никто не интересуется, у меня возникает впечатление, что я… что меня вообще не существует.

Отец приподнимает бровь.

– Как это «не существует»?

Громко, отчетливо произнося каждый звук, девочка чеканит:

– Я НЕ ВЫНОШУ ОДИНОЧЕСТВА.

Она содрогается от одного воспоминания о том, что испытала в то короткое мгновение, когда осталась одна.

– Никогда-никогда не хочу снова пережить этот кошмар – остаться одной в комнате, где на меня некому смотреть. Мне нужны чужие взгляды, нужен запах других людей, нужно все время находиться среди них.

– Где тут связь с мышами?

– У той зверюшки был такой вид, словно она переживала то же самое, что и я. Я ее освободила, устранила неудобство и для нее, и для себя. Мы обе возобновили нормальное существование, воссоединившись со своими сородичами.

Руперт качает головой – дает понять, что не прочь выслушать аргументы.

– Желание быть с другими – это нехорошо, да, папа?

Он постукивает согнутым пальцем по подбородку в знак напряженного размышления.

– Общительность – дело, конечно, хорошее, но у меня впечатление, что желание находиться среди людей подтолкнуло тебя к несколько несоразмерному поступку.

Николь О’Коннор пожимает плечами, огорченная тем, что ей так трудно добиться понимания.

– По-твоему, папа, у меня агорафобия?

– Нет, агорафобия – это страх открытого пространства. Со временем смысл этого понятия забылся. Для твоей проблемы есть другой термин – аутофобия.

– Это еще что такое?

– Аллергия на одиночество. Само слово происходит от греческих корней «ауто», что значит «сам», и «фобия», страх.

– Аутофобия? А что, это словечко мне нравится. Я с ним согласна. Это болезнь? Она лечится?

– Возможно. Но вряд ли лекарствами от нее служат наказания и внушение чувства вины.

Отец долго смотрит на Николь, а потом громко хохочет.

– Прочь сомнения, ты же моя родная дочь! – он крепко ее обнимает. – Я точь-в-точь как ты, Никки, мне тоже хочется находиться среди людей, мне подавай постоянное движение вокруг, я тоже не люблю оставаться один. Хочу кое в чем тебе сознаться: всем, чего я до сих пор добился, я обязан своему желанию верить в силу коллектива и презрению к индивидуализму.

Николь в полном восторге. В своем белом платьице с кружевами она выглядит малюткой по сравнению с гигантом-отцом – толстошеим, пузатым, с двойным подбородком.

Руперту жарко, он утирает платком потный лоб. Налив дочери лимонаду, он принимается раскачиваться в кресле-качалке.

– Лучше делать ставку на количество людей, работающих вместе, а не на достоинства отдельных индивидуумов.

Он достает из коробки из слоновой кости с перламутровой инкрустацией сигару, нюхает ее, вертит толстыми пальцами. На крышке коробки надпись Cigares Romeo y Julieta. La Havane. Николь обращает внимание на этикетку с ценой: 217 долларов/штука.

Он подносит люксовую сигару к мини-гильотине, обрезает кончик и закуривает при помощи крохотного огнемета.

– У тебя добротные корни, Никки. Жаль, что мы редко видимся. Но теперь, когда тебя отчислили из школы, ты сможешь жить здесь и учиться удаленно. Так мы сможем лучше друг друга узнать.

Он выпускает облачко синеватого дыма.

– Из чего-то, выглядящего совсем неважно, может проклюнуться что-то хорошее. Так или иначе, мне жаль, что я мало тобой занимался. После смерти твоей матери мы с тобой отдалились друг от друга, теперь я намерен наверстать упущенное. Предлагаю тебе остаться здесь, будешь готовиться заменить меня на ранчо и заодно продолжишь учебу.

Николь пьет маленькими глотками лимонад. Издали до нее доносится собачий лай, потом слышится блеяние. На ранчо возвращается одна из овечьих отар, ее гонит конный пастух. Он важно восседает в седле, одетый на манер ковбоев американского Дальнего Запада, единственная разница – сухая кожа австралийской змеи в виде тесемки на его шляпе. Рядом с пастухом бежит собака. Николь узнает ее, это бордер-колли Мао, подаренный ей на четвертый день рождения.

Мой Мао переквалифицировался в сторожа овечьих отар.

По свистку пастуха умный пес собирает овец в плотное стадо, замирающее перед воротами просторного загона с электрической оградой.

– Полюбуйся на этих овечек! – обращается к Николь отец. – Вот твои лучшие учителя! Все вместе они обладают коллективным интеллектом, превышающим простую сумму умственных способностей отдельных особей. Их сила коренится в группе. Для этого явления есть название – «эгрегор». Слово происходит от латинского egregius, от этого термина в языке французов произошло обозначение стадного инстинкта, instinct grégaire. Эгрегор делает овец сильнее. Как группа они умеют решать любые проблемы, ничего и никого не боятся. Вместе они сильнее всех, это то, что зовется «непобедимой толпой».

Шерстяные спины овец отражают лучи пурпурного предзакатного солнца.

– Как я погляжу, этим стадом управляют человек и собака, – возражает Николь между двумя глотками лимонада. – Без них оно бы не знало, куда идти.

Отец наклоняется вперед и подмигивает дочери.

– Видимость обманчива. Вдруг коллективный ум самого стада исподволь управляет человеком и собакой?

Руперт доволен тем, что поставил дочь в тупик.

– К тому же сила стада и в том, чтобы создавать у нас обманчивое впечатление.

Он опять громко хохочет.

– Какой им от этого толк? – интересуется Николь.

– Овцы пользуются нами, чтобы избавляться от избытков шерсти и не париться от жары. Поставь себя на их место: столько слоев волосяного покрова влекут сильный дискомфорт. Это как если бы тебе даже в сильный зной приходилось носить теплую куртку. А так их постоянно стригут, причем даром. Да еще регулярная кормежка и спокойный сон под крышей. Наконец, мы охраняем их от хищников.

Николь, похоже, сильно заинтересовалась оригинальной теорией «овечьего могущества», развиваемой ее отцом.

– Им предоставляются медицинские услуги, к которым у них никогда не было бы «естественного доступа». Эти овцы нащупали, можно сказать, идеальную формулу беззаботной жизни: приспособились, чтобы на них ишачили мы, люди.

Новый взрыв отцовского смеха.

– Никогда не размышляла об этом под таким углом, – признается девочка.

Он опять зажигает свою сигару и гордо продолжает:

– Словом, теперь ты знаешь овечий секрет. Они манипулируют нами, да так, что большинство из нас понятия об этом не имеет. А источник их силы – тот самый «коллективный разум».

4

– Ты соображаешь, что натворила?

В Нью-Йорке, в четырнадцати часовых поясах от ранчо ROC, начинается день юной Моники Макинтайр. С ней ее мать Джессика; вокруг них совершенно другая обстановка: подземелье, метро американского города-спрута.

– Я не выношу самосуд. И вообще, меня выворачивает, когда нападают на манер волчьих стай на слабых и беспомощных.

– Иначе говоря, ты не выносишь людей. Так бы и сказала.

– По мне, сборище двуногих в количестве больше двух – уже шайка болванов. Чем больше вокруг меня людей, тем сильнее меня угнетает их совместная тупость.

– Чтоб ты знала, отвращение такого рода имеет название.

– Мизантропия?

– Нет, мизантропия – это всего лишь неприятие себе подобных. Твой случай – это, скорее, антропофобия, почти болезненная боязнь оказаться в обществе других людей. Само это слово происходит от греческих понятий «антропос», человек, и «фобия», страх.

– Спасибо за информацию. Согласна, я – антропофобка.

– Тому парню, которому ты врезала, и впрямь было очень больно. По словам директора школы, он принял во внимание, что ты заступилась за девочку, подвергшуюся нападению, и что это была в некотором смысле законная самооборона, но учти, если такое повторится, директор будет вынужден принять меры.

Моника трет глаза, их щиплет от яркого неонового света. Состав с грохотом мчится по тоннелю, потом резко, с визгом тормозит. Открываются автоматические двери.

Войдя в вагон, Моника и ее мать садятся на откидные кресла, но на каждой остановке пассажиров становится все больше, так что им приходится встать.

Все новые и новые пассажиры заполняют все свободное пространство, вагон, железное чудовище, заглатывает все больше людей. Сначала на одном квадратном метре стоит один, потом уже двое. Снова визг тормозов, тряска перед остановкой, открывание дверей, уплотнение толпы в вагоне. Теснота вобрала столько людей, что Моника вынуждена соприкасаться сразу с несколькими.

Ее передергивает от отвращения. Ее слух улавливает звук чужого дыхания.

– Сдвинься чуть правее, – советует дочери мать, понимающая ее проблему.

Состав виляет на ходу, пассажиров швыряет друг на друга, как тряпичных кукол.

Опять остановка, теснота превращается в давку. От скученности становится трудно дышать, не спасает даже вентиляция, автоматически увеличившая мощность и, соответственно, шум.

Новая остановка, в вагон втискивается дополнительная порция людей.

Теперь на одном квадратном метре помещается уже целых трое. Девочка в страхе стискивает челюсти.

Но это только начало ее мучений. В один их вагон набилось уже не меньше полусотни людей. Кто-то наступает ей на ногу и просит прощения.

Она сжимает кулаки.

Кто-то гладит ее по попке. Моника испепеляет нахала взглядом и набирает в легкие больше воздуха, чтобы совладать с собой.

Спокойствие.

Еще остановка, входят еще люди.

Людская плотность достигает четырех человек на квадратный метр. В довершение зол великовозрастный дылда чавкает жвачкой в считаных сантиметрах от ее уха.

Как люди умудряются выносить этот кошмар? Что, если бы машина времени забросила сюда доисторического человека? Он бы точно сказал: «Если это прогресс, то я предпочитаю обходиться без него».

Остановка. Двери открываются. Пассажиры в вагоне сбиваются в еще более плотную кучу, те, что снаружи, напирают, чтобы войти. Некоторые сопротивляются, некоторые лезут внутрь вопреки всему.

– Вы же видите, что и так уже перебор! – не выдерживает пожилая леди.

– Очень жаль, но меня ждут на работе.

– Потерпите до следующего поезда.

– Как будто там будет по-другому! – отзывается пытающийся втиснуться человек.

Пронзительный звонок оповещает о закрывании дверей. Этому препятствует чья-то нога, чей-то локоть, чья-то торчащая наружу сумочка. Все с ворчанием уплотняются еще, чтобы дать дверям закрыться.

Было бы куда проще, если бы по краям дверей были предусмотрены политые кислотой бритвы, отсекающие все лишнее – фантазирует Моника.

Второй звонок, требующий не мешать закрыванию дверей. Все с облегчением выдыхают: поезд может трогаться.

В замкнутое пространство набилась уже целая сотня людей.

Здесь недолго задохнуться. В идеале всем этим людям следовало бы перестать дышать. Пусть бы у них после входа в вагон останавливалось дыхание, тогда не создавалась бы настолько тошнотворная атмосфера.

Кто-то, явно прочтя ее мысли, выпускает скопившийся в кишечнике газ, и все друг на друга смотрят, чтобы понять, кто посмел такое учудить. Какой-то мальчуган хохочет, взрослые гримасничают и зажимают носы.

В этот раз от тряски в метро есть польза – она позволяет отвлечься.

Остановка, и снова входящих больше, чем вышедших.

Плотность дополнительно возрастает, теперь на одном квадратном метре умещаются сразу пятеро.

Моника читала в Энциклопедии относительного и абсолютного знания профессора Эдмонда Уэллса, что, начиная с семи человек на один квадратный метр, возникает риск задохнуться. В статье уточнялось, что максимальная зафиксированная плотность составляет девять человек на квадратный метр, это примерно равно девятерым лбам в одной ванне.

– Мне надо выйти! – не выдерживает Моника и, пользуясь очередной остановкой, выскакивает из вагона. Мать следует ее примеру. Скорее наверх, глотнуть свежего воздуху!

– Извини, это все, наверное, моя антропофобия, – бормочет девочка.

– Мою работу никто не отменял, – напоминает ей Джессика. Открыв сумочку, она шарит в ней и достает таблетку валиума. Дочь глотает ее без воды. Успокоительное действует почти мгновенно, дыхание нормализуется.

– Я больше не поеду на метро, – предупреждает Моника.

– У меня нет ни машины, ни водительских прав. Такси и то в этот час бесполезно, в Нью-Йорке жуткие пробки, все замерло.

– Я готова вставать еще раньше, мама, хоть в пять часов утра, если нужно.

– У меня все равно нет денег на то, чтобы ты ежедневно разъезжала на такси.

– Я могла бы ездить в школу на велосипеде.

– Слишком опасно.

– Тогда пешком. Что угодно, лишь бы не повторение этого кошмара.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: скученность в метро

Токийский метровокзал Синдзюку считается самым загруженным в мире. Десятью его станциями ежедневно пользуется более 3 миллионов пассажиров, он почти всегда наполнен до отказа. За год через него проходит более 3 миллиардов человек. Вагоны настолько набиты, что специальные служащие в белых перчатках заталкивают пассажиров внутрь, чтобы двери смогли закрыться.

В Японии даже существует особое искусство «ошия» – максимальное использование объема вагонов путем утрамбовывания толпы.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

5

Николь О’Коннор глубоко дышит. Близость моря наполняет воздух свежестью с привкусом йода. Солнце расцвечивает всеми красками радуги клочки облаков, от этого многоцветия рябит в глазах. Долина розовеет, над утесом справа радостно носятся несчетные чайки.

Отец Николь выпускает новое облачко сигарного дыма и смотрит на часы.

– Идем, Никки. Если тебе предстоит распоряжаться на ранчо, то будет полезно показать тебе наши новые приспособления.

Они заходят под большой навес, где трудятся стригали. Над гербом ранчо – тремя баранами – красуется его девиз: СИЛА В ЕДИНСТВЕ.

В нос бьет сильный, едкий запах животных.

Николь удивленно следит за ритуалом: овцы идут одна за другой по коридору из железных заборчиков, мужчины в джинсовых комбинезонах хватают их, валят на бок и методично состригают с них шерсть.

Николь убеждается, что овцы и вправду испытывают облегчение, избавляясь от тяжелой оболочки. Остриженные, они радостно скачут, присоединяясь к остриженным раньше соплеменницам.

– Ни дать ни взять, довольные клиенты после парикмахерской, верно? – говорит Руперт. – Шерсть – основа нашего благосостояния. Это сырье пользуется повышенным спросом, а наши овечки дают красивейшую в мире шерсть. Между прочим, у меня есть даже бараны мериносовой породы ценой более десяти тысяч австралийских долларов за голову.

Николь кивает в знак того, что впечатлена.

– А что потом? – спрашивает она.

– В каком смысле?

– Что происходит с нашими овечками потом?

– Их дальнейшая жизнь – тоже наша забота. Но это тебя уже не заинтересует.

– Хочу увидеть и это.

Он щурится, долго смотрит на дочь и, отбросив колебания, ведет ее в другую, отдаленную постройку, загороженную густой зеленой изгородью. Там занимаются первой группой овец: вешают каждой на ухо пластмассовую серьгу с номером и штрихкодом.

– Эти для лучших наших клиентов, саудитов. Там любят жареных барашков. А как хорошо они платят! На Курбан-байрам надо поставлять продукцию в живом виде, чтобы они сами резали ее на месте, такова их древняя традиция.

Николь изумленно озирается. Указывая на еще одно сооружение, она спрашивает:

– Что там?

– Там не предназначенный для саудовского рынка скот. С ним поступают обычным способом.

Она видит, как конвейер везет куда-то овец, подвешенных на крюки головами вниз, и слышит ни на что не похожие звуки: это широкие стальные лезвия перерезают овечьи горла.

Руперт достает сигару, чтобы дым перекрыл невыносимый запах свежей крови.

– Прости, что уделял тебе недостаточно времени, Никки. Ничего, теперь я наверстаю упущенное. Недаром я сказал, что тот небольшой инцидент с освобождением мышей – сигнал мне поменять поведение в отношении тебя. Твое место здесь, на ROC. Теперь я в полном твоем распоряжении, обещаю.

В этот момент звонит телефон. Руперт отходит, чтобы ответить на звонок, слушает, потом говорит дочери, прикрыв ладонью микрофон:

– Извини, важный разговор. Оставляю тебя с Джошуа, лучшим нашим пастухом. Ну ты его помнишь: ковбой в большой шляпе со змеиной кожей.

6

– Вот и настал решающий день. Вы будете выбирать представителя класса. Предлагаю двоим ученикам, выдвинувшим свои кандидатуры, изложить причины, по которым остальным следует за них проголосовать. Хочешь начать, Моника?

К доске выходит темноволосая девочка с блестящими глазами. Глядя на всех учеников по очереди, она говорит:

– Вы меня знаете: у меня лучшие в классе оценки.

Ее голос сразу внушает уважение. Она говорит спокойно, очень отчетливо.

– Если вы выберете меня, я гарантирую, что пущу в ход весь свой ум, чтобы отстаивать интересы класса. Я все сделаю, чтобы представлять вас наилучшим образом, не пожалею сил, чтобы все происходило в интересах каждого из вас. Я выслушаю вас одного за другим, чтобы выяснить ваши пожелания и претензии. Если придется состязаться со школьной администрацией, то вы можете рассчитывать на меня в этой борьбе. Остается сказать одно: голосуйте за меня, я – самый серьезный кандидат.

Она ждет аплодисментов, но никто не хлопает, и она возвращается на свое место.

Чтобы загладить неудобство, учительница кашляет в кулак и торопливо говорит:

– Спасибо, Моника, а теперь послушаем другую кандидатку, Присциллу.

У этой девочки волосы собраны на затылке в длинный хвост, стянутый красной лентой. Она начинает говорить со своего места, не выходя к доске:

– Меня вы тоже знаете. Я сильно отличаюсь от моей соперницы. Я не могу похвастаться отличными оценками. Не могу назвать себя особо умной, да и серьезной тоже. Я, конечно, стараюсь, но не слишком. Предлагаю проголосовать за меня именно потому, что я… в точности такая как вы.

Этот довод вызывает у класса смех.

Ободренная успехом Присцилла продолжает:

– Я, по крайней мере, буду защищать наши интересы, не хватая огнетушитель, чтобы бить им моих товарищей промеж ног.

Моника хмурится, от этого все еще пуще веселятся.

Учительница требует тишины, после этого ученики голосуют под ее руководством: каждый пишет на бумажке имя и кидает бумажку в шапку.

Когда все ученики снова рассаживаются, учительница подсчитывает результаты и объявляет:

– Из тридцати пяти голосовавших двадцать четыре выбрали Присциллу, трое – Монику. Восемь не выбрали никого. Таким образом, наш новый представитель класса – Присцилла.

Победительница встает и благодарно делает одноклассникам книксен, те хлопают в ладоши.

7

Николь раскачивается в кресле-качалке посреди внутреннего дворика, лицом к морю. Пастух Джошуа спрыгивает с седла и направляется к ней. Сдернув с головы ковбойскую шляпу, он вытирает шейным платком лоб. Она предлагает ему лимонад, но он предпочитает баночку холодного пива. Усевшись рядом с ней, он говорит:

– Что ж, мисс Николь, думаю, все здесь рады вашему возвращению, я первый. Ваш отец только о вас и говорит, не жалея похвал. В его глазах вы – само совершенство. Наверное, это родительское ослепление, но я должен был вам это сказать.

Бордер-колли, закончивший свою работу с овцами, подбегает к девочке с высунутым языком, радостно виляя хвостом. Она гладит пса, он в полном восторге.

– Вы с ним добрые знакомые, мисс Николь?

– Я играла с Мао в детстве, мне подарили его, когда мне исполнилось четыре года. Я долго отсутствовала, приятно, что он меня не забыл.

Пес лижет ей руку длинным влажным языком, не переставая вилять хвостом.

– Он узнает вас по запаху. У собак хорошая память. Особенно этим отличаются бордер-колли. Вы в курсе, что это самая умная порода собак?

Услышав это, Николь О’Коннор приносит из дома розового плюшевого кролика, изрядно потрепанного. При виде игрушки Мао радостно тявкает. Николь бросает зайца, Мао бежит за ним, хватает зубами и приносит ей. Он часто дышит, выражая надежду на повторение этого чуда.

– Вижу, он не забыл свою любимую игрушку, – говорит Джошуа.

Николь продолжает бросать розового кролика, пес приносит его с неослабным воодушевлением.

– Это для него наивысшее удовольствие! – смеется Джошуа.

Пес требует лаем продолжения игры. Джошуа морщится и встает.

– Пожалуй, я вас оставлю. Надо заняться лошадью.

Николь не хочется оставаться одной, но у нее нет доводов, чтобы задержать пастуха.

Она ждет. Как же она не любит ждать!

На глаза ей попадается черный скорпион, с которым расправляется стая красных муравьев. Это наводит ее на размышления. На память приходят слова отца: «Группа всегда победит одиночку, как бы он ни был силен».

Она разглядывает девиз ранчо «Сила в единстве», переводит взгляд на овечье стадо. У нее возникают вопросы:

Насколько умны эти овцы?

Насколько сознательными делает их группа?

Насколько они – наши хозяева, а мы – их слуги?

Она подбирает розового кролика и бросает его как можно дальше, Мао несется за ним и приносит ей свою добычу.

Овцы, наблюдающие краем глаза эту сцену, перестают щипать траву. Их удивляет то, что теперь их загонщиком управляет не мужчина в шляпе, а кто-то другой. Поведение пса поражает их все сильнее, они поворачивают головы вправо-влево, влево-вправо. Некоторые уже переступают ногами, как будто собираются следовать за Мао.

В памяти Николь О’Коннор всплывают сцены на бойне. Она вспоминает слова отца: «Их зарежут на свой традиционный праздник наши клиенты в Саудовской Аравии».

Что, если избавить их от этого страшного конца – думает она.

Недавно прочитанный роман Рабле, вернее, эпизод с панурговым стадом, наводит ее на интересную мысль.

Сначала она отключает ток в электрическом заборе, потом обрушивает сам забор, сбив три доски, которые его подпирали.

После этого она подходит к краю утеса, оценивает взглядом высоту обрыва – головокружительную, видит внизу острые скалы. Мао провожает ее влюбленным взглядом, вывалив язык и вертя хвостом, как пропеллером.

Размахнувшись, она изо всех сил бросает игрушку в сторону моря.

Собака мчится за плюшевым кроликом и прыгает с утеса вниз.

Овцы следуют за ней и насмерть разбиваются на страшных скалах внизу.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: овцы

Овца – одно из первых одомашненных человеком животных.

Шесть тысяч лет назад люди уже пили овечье молоко, ели баранину, пользовались овечьей шерстью и шкурами. В ход шли даже овечьи позвонки: они служили монетами, ими играли в кости.

Употребление всего того, что люди получали от овец, неуклонно росло. Сейчас на земле насчитывается два миллиарда овец. Каждый год семьсот миллионов голов отправляются на убой и съедаются.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

8

Моника Макинтайр сжимает зубы, ей трудно скрыть огорчение. Они предпочли выбрать своим вожаком такую же посредственность, как они сами, – думает она. – Вот и получат в представители класса бездельницу. Это никого не тревожит, главное, чтобы она оставила их в естественном убогом состоянии. В политике всегда так…

Следующий урок проходит как обычно. Звучит пронзительный звонок, объявляющий перемену.

Моника идет в туалет, там она встречает Присциллу, плещущую себе в лицо воду перед зеркалом.

– Надеюсь, ты на меня не сердишься? – спрашивает девочка с собранными в длинный хвост волосами.

– Vox populi vox dei, – отвечает фаталистка Моника.

– То есть?

Она вдобавок невежда.

– Это латынь. «Глас народа – глас Божий».

– Извини, я латынью не владею. Ты правда не слишком огорчилась, что проиграла?

– Всего-навсего выборы представителя класса, подумаешь!

Присцилла заканчивает умывание.

– Ты считаешь, что голосовать следовало за тебя, потому что лучше меня успеваешь по предметам, правильно? Ты первая в классе, а я тащусь в хвосте.

– Я умею проигрывать. Ты лучше меня сумела подобрать убедительные для них доводы.

Присцилла внимательно на нее смотрит и огорченно вздыхает.

– Ты не только умнее меня, но и гораздо красивее.

По крайней мере, она наблюдательная.

– Ты тоже очень красивая, Присцилла, – говорит Моника, а сама думает: «В своем роде…»

– Честно тебе скажу, я боялась, как бы ты на меня не взъелась.

Ишь, какая настойчивость!

– И не подумаю. Все в порядке.

– Знаешь, по-моему, ты необыкновенная. Взять хотя бы твою стойкость перед лицом неудачи.

Настает черед Моники умыться. Прежде чем наклониться к крану, она примирительно кивает. Несколько секунд они друг на друга косятся.

– Раз так, будем считать, что мы подруги? – спрашивает Присцилла.

– А как же!

Проходит еще несколько секунд. Внезапно Моника нападает на Присциллу сзади, сжимает ей шею и валит на пол. Достав и открыв щелчком острый перочинный нож, она сгребает Присциллу за волосы и одним махом отхватывает весь хвост ниже завязанной узлом красной бархатной ленты.

9

Пахнет свежесостриженной шерстью.

Руперт О’Коннор и его дочь находятся в зоне стрижки. Он закуривает очередную сигару и нервно выпускает дым.

– Можно узнать, что на тебя нашло?

Молчание дочери заставляет его сдерживать гнев, но это слишком трудно, проще огласить итог.

– В этом «инциденте» мы потеряли двести пятнадцать голов и нашего чудесного Мао.

Он сдерживается из последних сил, но его рот кривится сам по себе. Они возвращаются на крытый дворик, там Руперт падает в кресло и начинает раскачиваться, чтобы успокоиться. Кресло скрипит под его тяжестью.

– У всего этого будут последствия. Джошуа придется уволить. Он проявил безответственность, оставив тебя одну с овцами.

Николь садится в соседнее кресло. Руперт О’Коннор отворачивается – не может смотреть ей в глаза.

– Объясни все-таки, зачем ты это сделала?

Она не осмеливается сознаться, что хотела спасти овец от бойни или от отправки на гибель в Саудовскую Аравию.

– Меня очень заинтересовали твои слова о коллективном уме, – отвечает она. – Захотелось проверить, возобладает ли у них в последний момент инстинкт выживания.

Он сердито гасит в пепельнице сигару.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, что натворила?

Она опускает голову.

– Двести пятнадцать голов! Не говоря о Мао! Мы души в нем не чаяли.

Он встает и смотрит вдаль, как будто для него невыносимо встретиться глазами с дочерью.

– Заруби себе на носу: каждый поступок влечет последствия. У любой мелочи может быть серьезное продолжение, особенно когда это касается множества людей.

Он трясет головой, как будто отряхивается.

– Думай, прежде чем действовать. Ты должна предвидеть, к чему приведет твой малейший поступок. Как довести это до твоего сознания?

Он продолжает смотреть вдаль. Внезапно его посещает мысль.

– Ступай за мной.

Они идут по дому в сторону гостиной. В библиотеке он снимает с полки книгу.

– Знаешь, почему я назвал нашу собаку Мао?

– В честь главы китайского государства?

– Мао Цзэдун был предводителем не нескольких тысяч и даже не миллионов: под конец ему подчинялось более миллиарда людей! Все они благодаря ему зажили лучше.

– Наверное, он был очень сильным…

– Мао всего лишь использовал силу группы. Ты знаешь наш девиз: СИЛА В ЕДИНСТВЕ. Мао поспособствовал объединению слабосильных для свержения могущественных. Благодаря ему простой народ прогнал императоров и мандаринов, эксплуатировавших его как рабскую силу. Китайцы покончили со средневековьем и с голодом, стали образованным народом, получили доступ к современной медицине. Мао развивал промышленность, сельское хозяйство, строил дороги и гидроэлектростанции. Сама видишь, какой рывок совершает Китай сейчас. Я считаю, что через пятьдесят лет Китай будет первой мировой державой, обогнавшей американцев и европейцев. Китайцы станут диктовать свои законы всем остальным народам.

– И все это благодаря Мао?

– Благодаря человеку, сумевшему уловить мысли своего «человеческого стада» и научившемуся его поощрять, обслуживать, вести в верном направлении. Он велел называть его «великим кормчим», но с тем же успехом имел право именоваться «великим пастырем». Так или иначе, вот тебе доказательство, что объединенные массы превосходят при хорошем руководстве сумму талантов отдельных людей. Я еще тебе не рассказывал, что в молодости сам участвовал в коммунистическом движении?

– У нас в Австралии?

– Нет, во Франции. В пятидесятые годы, когда был студентом в Париже. Нас была от силы сотня, но у нас было чувство, что мы способны перевернуть мир, совсем как Мао в 1949 году. Вернувшись сюда, я попытался создать австралийскую коммунистическую партию. Но было очень трудно собрать людей. Протестантизм и капитализм развратили умы.

– Расскажи поподробнее! – просит Николь, довольная возможностью отвлечься от «инцидента» на утесе.

– Протестанты считают, что Бог любит преуспевающих, капиталисты верят, что требуется конкуренция, при которой сильные обгоняют слабых. Два этих эгоистических представления породили бедность и чрезмерную эксплуатацию рабочего класса. На мой взгляд, это – причина бедствий и желание реванша, обуревающего всех тех, кто считается «обойденным» божественной любовью и проигравшим в экономическом соревновании.

– В Париже ты был активным коммунистом?

– Мы дрались с шайками фашистов, но это был просто выпуск пара, не приносивший конкретных результатов. Я стал думать о том, как перестать толочь воду в ступе. В итоге я бросил светиться, то есть ходить на собрания, где только и делали, что болтали о «линии партии».

– Как ты сейчас способствуешь победе своего дела, папа?

– Деньги, которые мне приносят овцы, я пускаю на финансирование коммунистических движений и народных выступлений по всему миру. Я делаю это для очистки совести. Знаешь, в наших кругах меня прозвали «красным миллиардером». Я утопист, я верен учению Карла Маркса, верю в классовую борьбу, которая в конце концов приведет к победе народа над разложившейся буржуазией и над эгоистичным капиталом.

Николь не сводит глаз со знакомого герба с буквами ROC и с тремя барашками.

– Но ведь ты сам капиталист, папа…

– Я богач, заступающийся за бедных.

– Не понимаю…

– Наш мир полон парадоксов, доченька. Успеха в революциях ради тех, кто обделен судьбой, добиваются одни любимчики судьбы. Великие революционные вожди Робеспьер и Ленин, наши современники Мао Цзэдун и Фидель Кастро – все они выходцы из состоятельных семей. Это не помешало им повести толпы эксплуатируемых на штурм эксплуататоров.

Девочка все еще полна сомнений.

– То, что ты дочь богатого человека, не мешает тебе защищать интересы бедноты. Наоборот, это только укрепляет твое желание за нее сражаться. За это они ответят тебе любовью, а учитывая их количество, можешь быть уверена, что ничто не остановит их на пути к окончательной победе. Поверь, дочь моя, будущее за стадами баранов.

Он принимает в кресле позу мечтателя и уже серьезнее обращается к дочери:

– Важно, чтобы ты все это поняла, Николь. Знаешь, я не просто так выбрал тебе имя. Оно происходит от Ники, древнегреческой богини победы.

– А я думала, ты назвал меня в честь кроссовок «Найк».

– Скажешь тоже! «Ника» – это победа, «лаос» – народ. Греческое «Никелаос», или Николь, переводится как «народ-победитель».

– Ты назвал меня этим именем, чтобы я заинтересовалась… человеческими стадами?

– Скорее, стратегиями управления этими стадами.

Он взволнованно раскуривает погасшую сигару, потом вскакивает и приносит коробку с шахматами. Высыпав фигуры, он расставляет их на доске.

– Буду учить тебя играть в шахматы. Я был чемпионом лицея по шахматам. Кое-что еще помню.

Николь немедленно проявляет острый интерес к отцовской науке. Она быстро усваивает основные правила, проходит совсем немного времени, и она уже умеет ходить всеми фигурами. Через считаные минуты она начинает наслаждаться перемещением того, что сперва сочла деревянными игрушками. Шахматные фигуры превращаются для нее в персонажей театральной пьесы.

Руперт и Николь увлекаются и разыгрывают несколько партий подряд. Чем больше они играют, тем опаснее она рискует, как будто пробует разные сценарии. Руперт приятно удивлен тем, как быстро его дочь полюбила игру, считающуюся главным образом мужской.

Убедившись, что дочь овладела азами шахмат, отец берется учить ее дебютным вариантам.

– Это способ начать, как бы приветствие, – объясняет он. – В дебюте есть всего десять ходов: восемью пешками и двумя конями. А дальше набираются уже миллионы комбинаций.

Он учит ее развертывать маленькую армию из фигур в попытках занять центр доски. Дальше он переходит к вариантам завершения партии.

– В конце ты как бы прощаешься.

Николь О’Коннор крайне сосредоточена.

– Сейчас я покажу тебе ход дебютанта, который часто приносит успех, если соперник с ним не знаком.

Руперт О’Коннор показывает дочери комбинацию из четырех ходов. Николь очарована простотой и эффективностью этой тактики.

– Как называется эта комбинация?

– Одни называют это «детским матом», другие – «пастушьим матом».

Николь пугается, что разговор снова зайдет о падении отары с утеса, и решает прикусить язык и сосредоточиться на следующих партиях.

Руперт не нарадуется на свою дочь, захваченную игрой.

– В шахматах выделяются два стиля. Наступательную войну с неожиданными молниеносными ударами называют «романтический стиль». Можно воевать и по-другому, не спеша, постепенно душить противника, не давая ему обороняться; как ни странно, такой стиль игры называется «современный». Определи, какая манера игры подходит лично тебе.

Они сидят за шахматной доской долгие часы, отец объясняет дочери различные комбинации. Они посвящают игре весь вечер и всю ночь. Одна партия следует за другой, шахматисты не проявляют ни малейших признаков усталости. Николь все быстрее схватывает шахматную премудрость и играет все лучше. Наконец, уже под утро, отец сдается и предлагает сделать перерыв на сон.

– Вижу, у тебя естественная склонность окружать противника, действуя пешками. Прекрасно, я тоже любитель этой стратегии. Сама видишь, пешки способны своими совместными действиями одолеть все фигуры, даже самые сильные. В конце концов перед ними не устоит ни ферзь, ни король. Поверь, народ в конце всегда побеждает.

Он указывает на эмблему ранчо ROC с тремя барашками и девизом.

– Победа всегда остается за ними – за низами, бедняками, рабочими, солдатами. По той простой причине, что их гораздо больше.

10

– Откуда у тебя такая тяга к насилию?

Моника и ее мать едут в такси, за рулем которого сидит женщина семидесяти с лишним лет с розовыми волосами, в больших миндалевидных очках. Все другие способы возвращения домой девочка отвергла. Джессике пришлось согласиться на дополнительный расход, сочтя это необходимым для ее здоровья. Теперь они застряли в пробке; идти пешком и то вышло бы быстрее.

– Говорю тебе, мама, я больше не могу выносить глупость моих сверстников!

– Ты обрезала ей волосы, Моника! Это не шутки.

– Присцилла меня спровоцировала.

– Так нельзя, Моника! Разве я тебя такому учила? – возмущается Джессика.

– В этой школе вокруг меня кишат одни амебы. Такое впечатление, что их тупость заразна. Ты не представляешь, какую энергию приходится развивать день за днем, чтобы не реагировать на неграмотных учителей-лентяев и на полудебильных учеников, одуревших от телека и от рекламы. А видела бы ты, как они жрут! Ни малейшего представления о питательной ценности продуктов, обожают гамбургеры с кетчупом и майонезом и жареную курицу, а потом хлещут газировку, чтобы растворить в кислоте весь этот жир. На десерт у них мороженое. Не знают и не желают знать, что уничтожают всем этим свои сосуды. И это не говоря о зашкаливающем содержании сахара во всем их корме.

Женщина-водитель, слышащая их разговор, одобряет слова Моники кивками.

– Не лезь не в свое дело, Моника. Не тебе устанавливать правила.

– Будь моя воля, я бы засудила всех родителей, не учащих уму-разуму своих отпрысков. И вообще, родительские права должны быть только у тех, кто этого достоин. Это как водительские права: их же выдают только тем, кто умеет управлять автомобилем. Вот и размножаться надо разрешать только тем парам, которые способны дать своему потомству минимум образования.

Женщина с розовыми волосами встречает одобрительным кивком идею, которую находит обоснованной. От этого девочке хочется разглагольствовать дальше.

– Между прочим, я уверена, что такие родители не любят детей, которые у них родятся. Они заводят их по разным посторонним причинам: чтобы платить меньше налогов, получать социальные пособия, пускать пыль в глаза соседям, успокоить собственных родителей… а то и чтобы вырастить солдат для будущей войны с соседним народом, с такими же кретинами, живущими по ту сторону границы и тоже приученными к ненависти.

Женщина за рулем встречает эту тираду одобрительным пыхтением. Моника продолжает, все сильнее распаляясь:

– Они избавляются от своего потомства, отправляя его в школу, в летние лагеря, в интернаты, потому что не в состоянии выносить его дольше нескольких часов. Поэтому «разрешение на продолжение рода» позволило бы поставить во главу угла качество вместо количества.

Джессика пожимает плечами и говорит дочери:

– У меня был разговор с директором. Ясное дело, после «нападения с побоями и ранениями» – так он это назвал, – добавившегося к «инциденту с огнетушителем» – как это называю я, – я не смогла его уговорить не отчислять тебя, как бы он ни хотел тебя оставить, учитывая твою отличную успеваемость по всем предметам. По его словам, есть опасность, что родители Присциллы подадут жалобу.

– То есть меня выгнали?

Джессика удрученно кивает.

– Завтра ты придешь за своими вещами. Мне надо будет искать место, куда тебя примут, невзирая на подпорченное личное дело, которое теперь везде будет тебя сопровождать.

– Не беспокойся, мама, все в порядке. Лучше я буду учиться заочно, из дома.

Мать удивлена безразличием дочери.

– По-твоему, это так просто?

– Все лучше, чем вернуться в нормальную систему образования. Боюсь, там такие инциденты повторились бы.

– Как, интересно, ты сдашь экзамены в конце учебного года?

– Исполню формальность – явлюсь в школу в день экзаменов. Я узнавала, так можно. Ты будешь мне помогать. Ты же знаешь, я сильно опередила учебную программу. Ты сама этого хотела, разве нет?

– С чего ты это взяла?

– Ты назвала меня Моникой, это имя происходит от греческого слова «монос», «одна». От этого же корня происходят такие слова, как «монополия» (единоличное правление), «монолог» (с этим ясно), «монотеизм» (вера в единого бога), монолыжи (тоже ясно) и «монокини» (короткие купальные трусики).

Джессика решает, что дочь хочет произвести на нее впечатление своими познаниями, это всегда вызывает у нее неприятное чувство.

– Не нужна мне школа, – резюмирует Моника. – Сама до всего дойду.

Мать убеждается, что имеет дело с очень решительным подростком, хорошо изучившим всю ситуацию. Она ищет аргументы, но не находит ни одного.

– Хуже всего то, что я хорошо тебя понимаю, – вздыхает Джессика.

Они улыбаются друг другу как сообщницы. Женщина за рулем такси, кажется, согласна со всем сказанным девочкой.

– Все равно ты не сможешь жить в изоляции от внешнего мира, Моника.

– Понимаешь, мама, у меня есть еще одно свойство. Боюсь, моя проблема гораздо серьезнее. У меня настоящая антропофобия. Я не люблю людей. Они мне отвратительны, все до одного. Мне бывает хорошо, только когда я остаюсь одна.

– Жить совсем одной невозможно. Недаром говорят: «человек – не остров».

Моника качает головой.

– Вдруг я исключение? Я чувствую себя именно островом, у меня нет желания строить мост на большую землю. Я вполне могла бы прожить одна на острове или спрятаться в пещере, как отшельница. Спокойствие, безмолвие, природа, одиночество – это все, о чем я мечтаю. Лучшие мгновения моего дня – это когда я одна в туалете, в кабинке, запирающейся на задвижку: там я чувствую себя защищенной, никто не сможет ко мне прицепиться.

Джессика пожимает плечами.

– Ты не соображаешь, что несешь.

– Не люблю метро из-за пассажиров, не люблю улицу из-за пешеходов, не люблю школу из-за одноклассников. Такое ощущение, что глупость моих современников – это для меня тормоз. Сейчас демографический рост идет по экспоненте. Перенаселенность убьет планету. Объективно это – первейшая причина загрязнения среды.

Мать озадачена и не знает, что ответить.

– Ну что, я тебя, наконец, убедила? – вкрадчиво спрашивает Моника. – Согласись, в интересах всех лучше будет, если я спокойно останусь дома. Правда, мама?

Женщина-таксист позволяет себе, наконец, высказаться. Перед этим она поправляет зеркальце заднего вида, чтобы лучше видеть своих пассажирок.

– Думаю, лучше вам будет прислушаться к дочери, мэм, как по мне, она у вас голова!

Джессика не обращает внимания на ее вмешательство. Взяв дочь за руку, она говорит:

– Мне бы хотелось, чтобы ты научилась самоконтролю. Учись хотя бы сдерживать свои вспышки. У меня впечатление, что тебя захлестывают эмоции, поэтому ты поступаешь необдуманно.

– Я готова постараться, но каким образом ты собираешься помогать мне себя обуздывать?

– Шахматы! Научу-ка я тебя играть в шахматы. Меня учила шахматам моя мать.

– Бабушка?

– Да. Я усвоила у нее, что все дело в стратегии. Ты ведь знаешь, что твою бабушку звали звали Рен. В переводе с французского это значит «королева». Наверное, из-за своего имени она заинтересовалась шахматными ферзями.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: демографический рост

Население Земли увеличивается по экспоненте. В первом году нашей эры людей насчитывалось 300 миллионов. Первый миллиард насчитали в 1800 году. В 1920 г. население составило уже 2 миллиарда (второго миллиарда пришлось ждать 120 лет).

Уже в 1960 г. оно достигло 3 миллиардов (очередного миллиарда пришлось ждать всего сорок лет).

В 1970 г., всего лишь спустя десять лет, был преодолен рубеж в 4 миллиарда.

И скорость прироста не перестает разгоняться. На планете становится все больше людей, причем все быстрее.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

11

8 утра.

Руперт О’Коннор наконец-то отправился на боковую.

Николь слишком взбудоражена всем случившимся, ей не до сна. Она выходит на воздух и встречает первые лучи зари, освещающие долину.

Она добредает до края утеса, нависшего над пляжем. Глядя вниз, она видит среди скал трупы овец, свалившихся с обрыва следом за Мао. Их уже убирает специальная бригада.

Что, если человечество – такое же слепое стадо, не замечающее обрыва впереди? Что, если кто-то (почему не я?) в силах увести его и избежать худшего?

Она набирает в легкие побольше прохладного утреннего воздуха.

В конечном счете все они – всего лишь… пешки в большой шахматной игре, превосходящей их понимание.

Ее охватывает небывалое желание применить новую силу, которую она в себе открыла, власть над «эгрегором», стадным инстинктом, поддающимся управлению.

С головой, полной самых разных мыслей, она возвращается в дом и включает телевизор. В нем подводят итоги 1971 года. Это позволяет ей увидеть всю мировую «шахматную доску», на которой барахтается человеческое стадо.

Она берет карту и, слушая, следит по ней за ходом событий:

Январь: гибель 66 человек при обрушении трибуны стадиона в Глазго, Шотландия.

Май: президент Египта Анвар ас-Садат разоблачает попытку государственного переворота, затевавшегося его просоветским вице-президентом Али Сабри.

Август: убийство в Северной Ирландии британского солдата, ответственность за которое берет на себя Ирландская республиканская армия, что влечет операцию «Деметриус» – задержание английской полицией в Белфасте 342 человек и их интернирование в лагерь, расположение которого пока что неизвестно.

Октябрь: Китайская Народная Республика принята в ООН, где она заменяет Тайвань.

Ноябрь: начало мирных переговоров Северной и Южной Кореи в деревне Пханмунджом.

Советская космическая станция разбивается на поверхности Марса, однако становится первым космическим кораблем, достигшим этой планеты.

Декабрь: третья индо-пакистанская война, которая затянется на девять месяцев, будет стоить жизни 3 миллионам гражданских лиц в Бенгалии и спровоцирует бегство в Индию 10 миллионов человек, что приведет к созданию независимого государства Бангладеш.

Николь перечитывает свои записи.

В масштабе одного дня, одной недели, одного месяца ничего не разглядишь из-за отсутствия перспективы, но, имея оптику целого года, уже можно разобраться в происходящем.

Итак, вот мировая шахматная доска, как она выглядит в расчудесном 1971 году. Вот направление, по которому следует стадо человеков. И вот о чем мне стоит поразмыслить, чтобы в один прекрасный день так на него повлиять, чтобы это стадо тронулось в желательную для меня сторону.

12

Моника доделывает уроки и снова берется за книги по шахматной теории. Больше всего ее интересуют те из них, где говорится о философии игры в шахматы. Она не сомневается, что бывает определенный склад ума, позволяющий полностью овладеть этой игрой.

Конечно, надо удерживать центр и как можно быстрее разворачивать свои фигуры, чтобы они могли действовать, но это не все. Нужен особенный взгляд на этот мирок из 64 клеток. В нем есть открывающиеся и закрывающиеся коридоры, есть энергетические линии, есть диагонали, по которым наносятся внезапные удары. Шахматная партия сродни шекспировской трагедии. Первые сцены – это экспозиция: раскрываются действующие лица, завязываются конфликты; дальше происходят столкновения точек зрения, влекущие дуэли и всеобщий хаос. Последняя сцена – момент разоблачений и неожиданной развязки.

Завершение – кульминация трагедии, когда эмоции достигают крайней степени. Конец всегда один и тот же – смерть короля.

Чем больше она об этом думает, тем тверже ее вывод, что можно придумать более масштабную игру с гораздо большим количеством фигур.

Скажем, игра на тысяче клеток с пятью сотнями фигур! Такой не помешал бы усложняющий всю ситуацию рельеф: холмы, реки, озера, болота.

Или даже миллион клеток и полмиллиона фигур! Полноводные реки, моря, леса.

Целая планета, простершаяся на пятьсот десять миллионов квадратных километров (примерно такова площадь поверхности Земли), по которой разгуливают, к примеру, четыре миллиарда пешек и слонов… А между ними – океаны, горные хребты, джунгли и пустыни.

Вот что такое по-настоящему универсальная игра!

Она опять включает телевизор, чтобы досмотреть ретроспективу новостей истекающего года.

Но если на другом конце планеты Николь интересуется глобальным движением народов, то Монику увлекают сильные личности, отметившие год своими свершениями. Войны, демонстрации, футбольные матчи, концерты, привлекавшие огромные толпы, оставляют ее совершенно равнодушной.

Она записывает:

Июль: смерть в возрасте 27 лет американского певца и поэта Джима Моррисона, основателя группы The Doors.

В Чили Сальвадор Альенде[1] бросает вызов Соединенным Штатам, национализируя медные шахты.

Ноябрь: Роберт Нойс, создавший компанию Intel, объявляет о выпуске в продажу первого микропроцессора 4004, открывающего дорогу микроинформатике персональных компьютеров.

Декабрь: руководитель НАСА сообщает, что зонд Маринер-9 достиг планеты Марс, став первым искусственным спутником не Земли, а другой планеты.

Джессика Макинтайр подходит к дочери и с любопытством читает записи через ее плечо.

– У меня впечатление, что каждый лагерь соблюдает определенные интервалы при нанесении своих ударов, – объясняет матери Моника. – На мировой шахматной доске разыгрывается противостояние Восток/Запад, левые/правые, Инь/Ян.

Она разворачивает карту и начинает закрашивать разными цветами зоны американского и советского влияния.

– Никто не знает, где и когда будет нанесен следующий удар, но удары соревнующихся лагерей чередуются. За ударом синих следует удар красных, коммунисты отвечают своим ударом на удар капиталистов. Американский удар – советский удар. Советы первыми отправили в космос живых существ: в 1957 году собаку Лайку, в 1961 году Юрия Гагарина. Американцы первыми ступили на Луну: в 1969 году это сделал Нил Армстронг. Сейчас в их партии момент равновесия, напряженное ожидание, когда победитель неизвестен.

В конце телевизионной ретроспективы показывают документальный сюжет. Ученый утверждает, что даже при стабильном среднем уровне IQ появляется все больше гениев, чей коэффициент интеллекта переваливает за 150.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: самый умный человек

Официально обладателем самого высокого в истории IQ признан Уильям Джеймс Сайдис. IQ этого американца составлял 300, тогда как среднемировой IQ равен 100, а у Эйнштейна он был равен 160.

Уильям Джеймс Сайдис родился в 1898 г. в семье украинских евреев, эмигрировавшей в США. Образование ему дал по собственному оригинальному методу отец, решивший сделать из сына гения.

В 8 месяцев Уильям стал ходить.

В полтора года он уже читал и понимал новости, читая газеты.

В 2 года он прочитал «Одиссею» Гомера.

В школе Уильям не проявлял общительности. В разговорах с соучениками он рассказывал им о характеристиках планет и Солнечной системы.

В 8 лет Уильям Джеймс говорил на восьми языках, не считая английского: французском, русском, немецком, греческом, латыни, иврите, армянском и турецком. Кроме того, он изобрел свой собственный чрезвычайно гибкий язык «Вендергуд», который представил в своей книге Book of Vendergood.

В 8 лет он успешно сдал вступительные экзамены в Гарвард, но начать учиться там ему разрешили только с 11 лет. В 15 лет он экстерном заканчивает учебу в университете и с отличием защищает диплом. Студенты считают его эксцентричным за то, что он совершенно не занимается спортом.

В 24 года он публикует трактат об антиматерии, в 27 лет – еще один, о космологии, где предсказывает существование в космосе черных дыр задолго до того, как об этом начинают писать другие астрономы. Его считают вундеркиндом, «Нью-Йоркер» сожалеет, что такой ранний гений недостаточно активно пользуется своим интеллектом. Эта статья вызывает у него гнев.

Уильям Джеймс затевает против журнала судебный процесс, обвиняя его в диффамации, и проигрывает. Это усиливает его желание отгородиться от мира и больше не иметь дела с людьми.

Известно об его отношениях со всего одной женщиной, и то, скорее всего, платонических.

Он умирает в 1944 г. в возрасте 46 лет от кровоизлияния в мозг.

Уильям Джеймс Сайдис был, вероятно, умнейшим из людей, но счастья это ему, кажется, не принесло.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 2. Два несносных подростка

1

Проходит полгода. В июне 1972 года Николь О’Коннор 12 лет. Отец везет ее в красном «Роллс-Ройсе». Она смотрит в окно, ее внимание привлекает большая стая скворцов.

Птиц сотни, это целая туча из черных точек, то растягивающаяся, то сжимающаяся, то образующая в небе причудливые узоры.

– Папа, ты можешь объяснить, почему эти птицы летают вместе?

– Чтобы защищаться от хищников. При появлении ястреба они образуют плотный ком на большой высоте. При виде сокола они, наоборот, разделяются и разом опускаются на землю.

Николь обожает объяснения отца.

– Как они умудряются летать вместе, но никогда не сталкиваться?

– Они летают группами, где расстояние – сантиметров двадцать между особями. Господствует социальная мимикрия, все подражают соседям. В результате вся стая представляет собой единый живой организм. Защита от всех опасностей – большая численность. В некотором смысле это – зримый летучий эгрегор.

– Кто же решает, в каком направлении лететь?

– Думаю, на группу может повлиять любая птица. Повернет одна – повернут и все остальные. Ну вот, я ответил на твой вопрос, теперь ты ответь на мой: ты чувствуешь себя готовой?

Она кивает.

Открыв для себя шахматы, Николь записалась в клуб шахматистов и регулярно там играет. Она достигла немалого прогресса и обыграла всех соперниц в любительских клубах на юго-востоке Австралии, в Мельбурне, Канберре и Аделаиде; теперь она отобрана для общенационального женского чемпионата, где будет участвовать в розыгрыше титула чемпионки Австралии среди юниоров. Тренировать ее отец пригласил настоящего гроссмейстера, заставляющего ее трудиться, как подобает спортсменке высокого уровня.

И вот они едут на соревнование.

Руперт О’Коннор решил проводить ее во Дворец спорта Сиднея, где будет проведен чемпионат. Но уже на въезде в этот австралийский мегаполис они застревают в пробке. Руперт вылезает из машины и идет выяснять, что произошло. Возвращается он озабоченным.

– Там манифестация, участников десятки тысяч, все трясут плакатами и скандируют лозунги. Требуют признать права аборигенов на земли предков, с которых их изгнали английские поселенцы. В основном это студенты, представители левых политических групп и экологи. Парадокс в том, что среди них нет ни одного аборигена.

Он, щурясь, смотрит на часы.

– Представь, мы уже почти приехали, осталось только проехать по этому проспекту – и мы на месте… Не повезло!

– Если опоздаем, меня не внесут в список… – переживает девочка.

– Было бы глупо так опростоволоситься из-за какой-то манифестации, – вторит ей отец.

– Поставь машину, папа, мы дойдем пешком.

Он колеблется, но, глянув еще раз на часы, понимает, что других вариантов нет. Он заезжает в первый попавшийся подземный паркинг и оставляет свой красный «Роллс-Ройс» там. Выйдя на поверхность, отец и дочь оказываются в гуще толпы.

Руперт и Николь готовы перейти на бег, лишь бы не опоздать.

С каждым шагом Николь все больше убеждается, что манифестанты хорошо подготовились к столкновению. На головах у них мотоциклетные каски, в руках железные прутья, носы защищены шейными платками, глаза – лыжными очками, в рюкзаках бутылки с горючим.

– Обычно все происходит более мирно. Но в этот раз, как я погляжу, они полны решимости дать бой, – говорит Руперт.

Николь лавирует в плотной людской массе, отцу трудно за ней поспевать. Толстый живот и смола, осевшая в легких от неумеренного курения сигар, заставляют его задыхаться, он хрипит на бегу.

Несмотря на препятствия, Руперт и Николь приближаются к цели, крики манифестантов, скандирующих свои лозунги, им не помеха.

ПРАВИТЕЛЬСТВО В ОТСТАВКУ!

АБОРИГЕНЫ У СЕБЯ ДОМА!

ЗЕМЛЯ ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕМ, КТО ПЕРВЫМ НА НЕЙ ПОСЕЛИЛСЯ!

Николь принимается машинально повторять эти фразы, чтобы вибрировать вместе с толпой.

Какая заразительная обстановка!

О’Конноры добираются до первой шеренги манифестантов, замершей перед полицейскими во всем черном, со щитами, с дубинками, с винтовками для метания слезоточивых гранат. За их спинами видны грузовики, оборудованные водометами для разгона толпы.

Белые пешки против черных пешек – думает Николь.

Манифестанты провоцируют полицию издевательскими жестами и выкрикивают оскорбления, в ответ из громкоговорителей полиции звучат приказы разойтись и угрозы силового разгона.

На правом фланге появляется группа людей в черной форме с крупными немецкими овчарками на поводках, собаки яростно лают, взбешенные поведением разношерстной толпы. На левый фланг выезжает конная полиция, тоже вся в черном.

– Подожди, не беги, я больше не могу! – умоляет запыхавшийся отец.

– Нет, нам надо торопиться.

– Назревает столкновение, Никки, не хватало нам очутиться между двух огней. Нам здесь не место.

Он нервно вытирает платком пот на лбу. Девочке совершенно не страшно, наоборот, вся эта ситуация вызывает у нее прилив энтузиазма. Она даже скандирует вместе с толпой кричалку: «Отдать землю тем, кто первый на ней поселился!»

– Помедленнее, Никки!

– Все равно здесь не пройти…

Они вынуждены остановиться. Первая шеренга манифестантов до того плотная, что сквозь нее не прорваться.

Противостоящие стороны меряют друг друга взглядами, стоя неподвижно и готовясь к драке, но никто не готов начать первым.

– Лучше уйдем отсюда, – тянет дочь за руку Руперт.

Кажется, я знаю, как рассеять всю эту публику.

Недолго думая, Николь подбирает с земли булыжник, вывороченный из мостовой в качестве метательного снаряда. Ей не успевают помешать: она со всей силы кидает камень в полицию. Полицейский, которому камень попадает по каске, падает. Поступок девчонки встречают криками и аплодисментами.

Вот как разблокируют ситуации!

Ее бросок служит долгожданным сигналом. Протестующие начинают метать свои снаряды, полиция защищается щитами. Офицер отдает приказ, и овчарки, с которых сдернули намордники, дружно кидаются на толпу, оскалив клыки.

В ответ манифестанты прибегают к подожженным коктейлям Молотова, бесполезно разбивающимся о щиты. Улицу затягивает густой дым, сильно пахнет бензином и горелой пластмассой.

Метателей бутылок атакует конный эскадрон.

Воцаряется суматоха, те, кто пришел мирно скандировать требования, помимо воли втягиваются в бой. Невооруженные и неподготовленные, они готовы и к отступлению, и к бегству; остальные, пришедшие ради драки, удерживают позиции.

Новый дождь коктейлей Молотова, ответный залп слезоточивыми гранатами, после разрыва которых толпа тонет в сером, раздражающем слизистые оболочки дыму.

Не хватает только музыки для полного впечатления, что это кино — говорит себе Николь.

– Все, уносим ноги! – прикрикивает на нее отец.

Николь и Руперт О’Коннор оказываются в центре хаоса, в густом дыму. От слезоточивого газа у них щиплет глаза и нос, их мучает кашель.

Девочке, впрочем, хоть бы что, более того, она наслаждается неразберихой, которую создала. Другое дело ее отец, ему очень несладко. Приходится дернуть дочь за руку, чтобы вразумить. Теперь он благодаря своему весу действует как ледокол – прокладывает себе и ей дорогу в густой толпе.

Вокруг них раздаются вопли, валит дым, люди мутузят друг дружку, горят лужи бензина, на лицах страх и ненависть.

Николь испытывает от всего этого восторг.

В конце концов Руперту удается утащить ее туда, где почти нет людей, но там их настигает стук копыт. Их нагоняет конный полицейский. Они бегут со всех ног, но всадник все ближе. Отец уже задыхается. Николь останавливается, хватает крышку от мусорного бака, оборачивается и изо всех сил бьет этим оружием по лошадиной морде. Лошадь от боли встает на дыбы и сбрасывает всадника.

О’Конноры пользуются моментом, чтобы юркнуть в проулок и спрятаться в подъезде. Руперт разражается бранью, ему трудно восстановить нормальное дыхание.

В этом проулке им уже ничего не угрожает. До них доносится шум столкновения, но рядом нет ни манифестантов, ни полицейских. Они направляются в сторону Дворца спорта, где пройдут соревнования по шахматам.

Руперт сильно вспотел и все время вытирает платком мокрое лицо.

Вот и Дворец спорта. Они из последних сил поднимаются по лестнице и обращаются к юному сотруднику у дверей:

– Можно записаться на соревнование?

– Мне очень жаль, запись велась до одиннадцати часов, а сейчас 11.10. Участники уже готовятся, списки составлены, места за досками распределены.

– Нас задержала манифестация…

– Те, у кого получается, находят способы, те, у кого нет, находят оправдания, – иронизирует юнец.

По этим его словам Руперт О’Коннор догадывается, как надо поступить: он достает из кармана купюру в 100 австралийских долларов. Она оказывается тем самым волшебным способом убедить юного стража обойти официальные препоны. Он провожает отца и дочь к столу, где записывают участников.

После недолгих препирательств Николь попадает в число участников турнира.

Она никак не отойдет от напряжения манифестации, вся дрожит от волнения, от выброса эндорфинов.

В первой партии она так выстраивает свои пешки, что они прорывают оборонительные линии ее противницы. Переходя в наступление, она воспроизводит в памяти эпизоды манифестации.

И выигрывает.

Побежденная соперница протягивает ей руку, Николь крепко ее пожимает.

Лиха беда начало.

Руперт одобрительно кивает дочери, не переставая вытирать потный лоб большим платком с вышитыми инициалами.

Белокурая шахматистка находит в списке следующую жертву. За доской она по-прежнему сосредоточена, решительна, улыбчива. И снова победа за ней.

Два-ноль.

Она выходит в четвертьфинал, в полуфинал. Впереди финальная игра.

Последняя ее соперница – высокая худая девочка с мальчишескими манерами.

Николь достались белые фигуры, первый ход за ней. Она нажимает на кнопку часов, звучит сигнал, оповещающий о первом ходе.

Завязывается дуэль. Обе шахматистки развертывают свои маленькие войска. Каждый ход сопровождается быстрым нажатием на кнопку часов.

Сначала партия протекает быстро, потом замедляется. В критический момент, когда Николь должна навязать противнице свою динамику игры и перехватить инициативу, она как будто колеблется между двумя вариантами.

Отец издали произносит одними губами: «Никакой жалости!»

Николь впивается взглядом в шахматную доску и завершает партию ходами трех пешек, запирающими в угол короля. Ее растерянная соперница не успевает отбиваться.

– Шах и мат.

Зрители аплодируют Николь.

Президент женской федерации шахмат Австралии гордо вручает ей приз – позолоченную статуэтку коалы, играющей в шахматы.

– Поздравляю, мисс О’Коннор! Вы не только победили в турнире, но и завоевали пропуск на мировой шахматный чемпионат. В этом году он пройдет в Исландии, в Рейкьявике. Разумеется, все расходы на перелет и проживание мы берем на себя. Параллельно с чемпионатом пройдет женское юниорское соревнование, вы сможете в нем участвовать. Оно признается FIDE, Международной шахматной федерацией. Будете представлять на нем нашу страну. Проявите там такую же решительность, как сегодня, это все, чего мы от вас просим.

Новый взрыв аплодисментов. Отец шепчет ей на ухо:

– Я полечу с тобой. Будет прекрасная возможность побыть вместе.

Николь О’Коннор нелегко понять принцип взрослого чемпионата мира в Рейкьявике, за которым последует женский юношеский чемпионат. Она даже не знает, где находится Исландия. Впрочем, судя по лицам всех вокруг, путевка туда – большая привилегия.

Доставить другим удовольствие, снискать еще большую их любовь – верх ее желаний.

2

Моника Макинтайр и ее мать долго идут пешком, но вовремя добираются до спортзала в Вестфилде.

Там сотня девочек-подростков, одетых по-праздничному, как для воскресной службы, ждут, пока их усадят за шахматные доски.

Моника находит на настенной доске имя своей первой соперницы и подходит к ней. На той разноцветное платье в цветочек.

Джессика дает дочери совет:

– Не отвлекайся от цели. Веди себя как снайпер: прицелься, выбери момент – и стреляй…

Она не успевает договорить: организаторы наводят в зале порядок и отводят на положенное расстояние всех родителей, подошедших слишком близко к своим чадам.

Моника не отрывает взгляд от доски. Она начинает с хода королевской пешкой, занимающей центр. Ее соперница делает то же самое. К ее удивлению, уже вторым ходом девочка с блестящими глазами отправляет своего ферзя на правый край доски. Соперница пытается остановить Монику пешкой, но где там! На третьем ходу белый ферзь берет центровую пешку и при этом угрожает королю и ладье.

Соперница не ожидала, что ее король так быстро окажется под угрозой мата. Все происходит настолько стремительно и зрелищно, что черным приходится обороняться, из-за чего белые еще решительнее развивают свое наступление.

Партия завершается победой Моники Макинтайр. Она встает, прощается с побежденной и записывается на следующую партию.

Она наносит поражение нескольким предсказуемым и слабосильным соперницам подряд и выходит в финал соревнования.

Ее последняя противница малорослая и вообще похожа на Присциллу, одноклассницу Моники, выбранную в прошлом году представителем класса и подвергшуюся за это ее нападению.

Моника прибегает к своей излюбленной стратегии. В этот раз битва получается более упорной, но устрашающий ферзь Моники все равно с изяществом фигуристки скользит через всю доску то перпендикулярно, то по диагонали.

Дальше ее атаки следуют одна за другой и кончаются неизбежным умерщвлением короля соперницы.

– Шах и мат.

Аплодисменты.

Как же я люблю это мгновение!

Вручая Монике приз, президент Американской шахматной федерации признается:

– Мне редко приходилось видеть таких… разрушителей. Мы сочтем за честь, если вы согласитесь представлять нашу страну на юношеском женском турнире в Рейкьявике на чемпионате мира по шахматам. Это будет прекрасная возможность помериться силами с лучшими шахматистками мира из числа ваших сверстниц. Кроме того, вы сможете понаблюдать за схваткой между нынешним чемпионом мира, русским Борисом Спасским, и претендентом, американцем Бобби Фишером. Это станет историческим событием!

3

Руперт и Николь О’Коннор только что занесли чемоданы в свой гостиничный номер. Уже июль, но в Исландии еще очень прохладно.

– Несмотря на молодость, дочь моя, тебе, думаю, доступны азы геополитики. Происходящее здесь, в Рейкьявике, далеко не только шахматный чемпионат. В этой якобы нейтральной стране разворачивается ключевая конфронтация. Сейчас в разгаре холодная война между двумя блоками, капиталистическим и коммунистическим. Она началась в конце Второй мировой войны. Точнее, с Ялтинской конференции в феврале 1945 года. На ней американцы и Советы поделили планету. С тех пор два эти лагеря не перестают перетягивать политический канат.

Девочка больше всего любит рассуждения своего отца на тему мировой стратегии.

– Сейчас идет война во Вьетнаме, Соединенные Штаты в ней увязли. До этого была Корейская война и революция на Кубе. Ты, наверное, слышала по телевизору, что Азия, Африка, Южная и Центральная Америка охвачены конфликтами. Два лагеря воюют друг с другом руками своих союзников. Эта конфронтация распространилась на космическое пространство, где соревнование ведется при помощи ракет, спутников, зондов. Соревнование по шахматам в Рейкьявике имеет огромный символический смысл. Русские уже двадцать лет первые по части шахмат, они превратили эту игру в национальный вид спорта, шахматам учат у них в школах всех детей. По всей логике новым чемпионом мира должен стать их соотечественник. Сейчас этот почетный титул тоже принадлежит русскому, Борису Спасскому. Для русских это – доказательство их интеллектуального превосходства над американцами. Но у тех с недавних пор появился не совсем обычный претендент, Бобби Фишер.

– В каком смысле не совсем обычный?

– Я наблюдал его странный шахматный дебют, в котором он напал на противника одним королем.

– Напал – и выиграл?

– Представь себе!

Девочку поражает сам этот подход: самая уязвимая, самая драгоценная, самая ограниченная в ходах фигура таранит вражеские порядки и добивается победы!

– Как ты догадываешься, – продолжает Руперт, – лично я на стороне Советов. Надеюсь, Спасский без труда победит американца. Но не исключены сюрпризы.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Бобби Фишер

Бобби Фишер родился в 1943 г. Его семья спасалась от преследований евреев в Германии и от коммунистических репрессий в России и в конце концов нашла убежище в США.

Его мать Регина воспитывала Бобби и его сестру в Бруклине.

В 6 лет Бобби Фишер купил в магазине книгу о шахматах и сам разобрался в правилах игры. Он стал разыгрывать партии, не имея ни наставника, ни партнера по игре.

В 8 лет он записался в шахматный клуб.

С 10 лет участвовал в турнирах наравне со взрослыми.

С 12 лет систематически выигрывал шахматные партии.

«Даже за едой он не отрывает глаз от доски, продумывая новые варианты», – объясняла его мать, тоже впечатленная успехами сына.

К 14 годам он уже разгромил всех американских гроссмейстеров и добился звания чемпиона США по шахматам.

В 15 лет он стал международным гроссмейстером и решил бросить школу, чтобы посвятить сто процентов времени своей страсти к шахматам.

Фишер проводил сеансы одновременной игры с сорока шахматистами, получая по 5 долларов за каждую выигранную партию. Так он стал одним из первых профессионалов шахмат.

За пределами шахмат Бобби Фишер вел монашескую, одинокую жизнь.

В своих интервью он рассказывал, что прибегает к динамометру, чтобы добиться рекордной силы рукопожатия (105 кг): «Я пожму сопернику руку, и он поймет, что уже проиграл». Еще он пытался научиться надолго останавливать дыхание.

Он учился говорить по-русски, чтобы лучше понимать мысли советских чемпионов, с которыми, как он знал, ему придется соревноваться.

Он был упрямым, презрительным, непредсказуемым, требовал экстравагантных условий проведения матчей. Если ему отказывали, он закатывал скандал и отказывался играть.

11 июля 1972 г., когда в Рейкьявике начался чемпионат мира, Фишеру было 29 лет.

Он уже одержал двадцать побед подряд над величайшими международными гроссмейстерами. Теперь, в финале чемпионата мира, уже названного «турниром века», он состязался с русским гроссмейстером Борисом Спасским.

Соперникам предстояло сыграть 24 партии продолжительностью не более пяти часов каждая. Все соревнование должно было продлиться два месяца. Впервые в соревновании такого уровня участвовал американец. Событие освещали все телеканалы. Главы обеих стран, Леонид Брежнев и Ричард Никсон, сообщили, что будут следить за матчем.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

4

Первые ряды большого зала в Рейкьявике заняты президентом и министрами Исландии, советским и американским послами, журналистами, чемпионами по шахматам разных стран.

Моника и ее мать приютились в дальнем углу справа.

Входит Борис Спасский, его встречают аплодисментами. Это низкорослый человек в костюме, с падающей на лоб челкой. Он поднимается на сцену и садится в кресло перед шахматной доской.

– Где Фишер? – спрашивает шепотом Моника.

– Сейчас придет, – отвечает Джессика.

Видно, что девочка-подросток – не единственная, кто задает этот вопрос. Претендента с нетерпением ждет вся публика, но Бобби Фишер все не появляется.

Моника может разглядеть со своего места беседующих между собой организаторов матча. У них взволнованный вид: куда подевался второй игрок?

Наконец в 17 часов арбитр показывает, что матч начнется даже в отсутствие Фишера.

Спасский делает первый ход, ферзевой пешкой в центр, через клетку, и нажимает на кнопку часов, запуская для своего противника обратный отсчет времени.

Идут секунды, Фишер все не появляется. Все знают, что по правилам при неявке в течение часа Фишеру будет автоматически засчитано поражение.

Но вот американский чемпион появляется из-за кулис. Это рослый мужчина с гибкой походкой. Он извиняется за опоздание, объясняя его дорожным затором.

Все облегченно переводят дух. Дуэль не перенесена, она состоится.

Бобби Фишер садится к доске и делает ход конем, тоже в центр доски.

Так начинается первая партия.

Монику удивляет внешность Бобби Фишера. У него длинное, острое, как нож, лицо. Ей очень хочется поймать его взгляд, но американский чемпион не обращает никакого внимания на зрителей.

Моника и Джессика сидят слишком далеко, но, к счастью, ходы игроков воспроизводятся на большом табло, чтобы зрители могли следить за партией.

5

Николь и Руперт сидят в том же зале, в левой его части.

Девочка-подросток находится под сильным впечатлением от происходящего, для нее оно сродни остросюжетному кино.

Дуэлянты даже не смотрят друг на друга.

Сделав несколько ходов, Фишер встает и жалуется арбитру на шум, издаваемый камерами. Тот пытается его успокоить и нарывается на оскорбление. Спасского происходящее немного забавляет, но он не позволяет отвлекать его от партии.

К 28-му ходу партия достигает равновесного состояния, игроки в одинаковом положении, они потеряли равное количество фигур. Назревает ничья.

Но на 29-м ходу Фишер совершает ошибку, простительную разве что для новичка, стоящую ему слона. На этом этапе он еще может свести партию к ничьей, но на 37-м и на 40-м ходах допускает еще две оплошности и на 56-м признает поражение. После этого он бесится, кричит, что во всем виноваты камеры, действовавшие ему на нервы, и требует их убрать. Его требование не удовлетворяют, и он отказывается прийти на вторую партию.

Таким образом, противнику Фишера автоматически засчитывается выигрыш. Счет становится 2:0 в пользу Спасского.

Руперт О’Коннор шепчет дочери на ухо:

– Гляди, этот американец не только неважный игрок, но и чудак. В матче сошлись человек будущего и человек прошлого. Человек будущего – само спокойствие, умеет держать себя в руках. Человек прошлого нервничает и капризничает. По всей логике Спасский должен победить и лишний раз доказать, что коллективистская модель превосходит индивидуалистическую.

Николь в восторге от того, что присутствует на этом соревновании и наблюдает за посрамлением американца. Ее отец продолжает:

– Фишеру невдомек, что ему противостоит не один человек, а целая команда. Видишь тех людей в серых костюмах в углу? Это тоже русские чемпионы. Они будут анализировать партии и прикидывать, как улучшить игру Спасского и приспособить ее к игре Фишера так, чтобы завтра она стала еще лучше. Поверь мне, у заносчивого американца нет никаких шансов на победу.

6

Из-за проблем с шумом камер Спасский согласился играть третью партию в закрытом зале, предназначенном для настольного тенниса. Американец готов играть, но только с тем условием, что не будет зрителей, а камера останется всего одна и только бесшумная.

Журналисты собрались в соседней комнате, чтобы следить за матчем по телевизору.

Моника с мамой и остальные зрители устраиваются в большом зале, там все ходы воспроизводят на доске на стене.

– Что с ним такое? – удивляется сероглазая девочка.

– Наверное, у него сверхчувствительность, преувеличенная восприимчивость. Сама знаешь, когда котелок варит слишком быстро, недолго и психануть. Ума палата – это хорошо, но когда ум зашкаливает, могут возникать помехи.

Часы запущены, начинается третья партия.

Бобби Фишер сильно рискует: он сдал противнику центр доски, пожертвовав в самом начале конем. Спасский удивлен, эта стратегия ему непонятна. Фишер делает несколько ярких ходов и одерживает в этой партии победу.

– Как я погляжу, он, наконец, разыгрался, – говорит Джессика дочери.

Эта победа сотрясает весь мир, а не только Рейкьявик: большинству шахматы навевают скуку, но внезапно очень многие, совершенно ими не интересовавшиеся и не разбиравшиеся в правилах игры, начинают внимательно следить за матчем. Их завораживает эксцентрик Фишер. По всему миру делаются ставки на результат чемпионата мира.

Партии следуют одна за другой, соперники вернулись в большой зал, но у Фишера повторяются вспышки гнева, он капризничает, изрыгает проклятия, требует освободить задние ряды зала. Идут переговоры, результат – три пустующих ряда кресел. Советские чиновники тоже не лыком шиты, по их мнению, американские секретные службы прибегают к электронным приборам, генерирующим магнитные волны, которые сбивают их чемпиона с толку. И действительно, Борис Спасский жалуется на радиацию, якобы излучаемую люстрами и даже креслами. Приходится потрошить мебель и разбирать аппаратуру, зал обыскивает исландская полиция, ищущая приборы, от которых исходят помехи.

Это сочетание паранойи и технологий секретных служб интригует и прессу, и зрителей.

Идут дни, играются партии.

Моника и ее мама и не думают уставать, наоборот, с каждым днем им становится все интереснее, они гадают, чем кончится соревнование.

Дуэлянты нервничают, их силы ни исходе. Кажется, скоро их расплющит огромная тяжесть ставок, которые делает на них весь мир.

Наступает 1 сентября 1972 года, день 21-й, последней партии матча.

Пока что счет в нем 11,5:8,5 в пользу Фишера, американец опережает русского на 3 очка.

Последняя партия начинается неудачно для Бориса Спасского; ее доигрывание переносится при преимуществе Фишера. Русский чемпион заявляет о проблемах со здоровьем и о желании отдохнуть и прийти в себя в гостинице. Весь мир замирает, одни с опаской, другие с радостным предвкушением ждут решения Спасского. Наконец, он звонит из своего номера и сообщает, что сдается.

Так 29-летний Фишер официально становится одиннадцатым чемпионом мира по шахматам. Эта победа делает его звездой всех новостных выпусков. Некоторые уже объявляют эту неудачу русских признаком заката советской империи.

Джессика Макинтайр в полном восторге.

– Видишь, Моника, победу одерживает оригинальный творческий ум, он оказывает влияние даже на мировые геополитические шахматы.

Бобби Фишер, едва добившись титула чемпиона, сбегает из отеля и несколько дней проводит на природе в одиночестве, вдали от соплеменников.

7

Николь и Руперт О’Коннор, едва успев оправиться от разочарования – поражения их фаворита, едут в маленькую исландскую школу, где пройдет более скромное соревнование – устроенный FIDE женский юношеский турнир по шахматам.

На нем не будет ни телевидения, ни журналистов, ни глав государств, только немногочисленные родители с детьми в натопленном зале.

В одном углу будут соревноваться юноши, в другом – девушки.

Николь О’Коннор изучает своих будущих соперниц. Среди них много русских и китаянок.

Наконец звучит ее имя, и она занимает указанное ей место за шахматной доской, напротив первой своей соперницы, русской сверстницы.

Партия складывается нелегко, но в конце концов Николь вырывает победу благодаря своей обычной стратегии – строя пешек.

Четырех следующих соперниц она побеждает без особого труда и попадает в полуфинал, где ее противницей будет брюнетка-американка, сразу производящая на нее сильное впечатление: у нее серо-серебристые глаза, весь облик привлекательный.

В жизни не видела таких прелестных девочек, – говорит она себе.

– Ждите сигнала к началу, – говорит судья, закопавшийся в бумажках. Перелистнув несколько страниц, он взволнованно сообщает: – Прошу меня извинить, тут путаница с регистрацией.

Возне не видно конца. Николь пользуется промедлением, чтобы оценить свое отражением в окне напротив.

Не то что я, самая обыкновенная…

Мне предстоит превратиться в молодую женщину, которая не будет привлекать мужского внимания. Красота – величайшая из несправедливостей.

Богатство, даже наследственное, требует способностей: надо суметь сохранить или преумножить состояние родителей. А красота…

Неимущая красавица будет иметь преимущество перед остальными только в силу своей внешности.

Две юные шахматистки продолжают переглядываться.

Эта девочка похожа на киноактрису. Какая у нее уверенная манера держаться! Она не просто красивая, ей присущ «класс».

Судья завершает, наконец, изучение списков и с облегчением подбрасывает монетку, чтобы определить, кому играть белыми, кто сделает первый ход.

«Орел» выпадает Николь, она делает ход через клетку своей ферзевой пешкой, занимая центр доски.

8

Она меня пугает.

Противница Моники – блондинка с сине-голубыми глазами.

Такой стоит опасаться.

Моника размышляет, как предотвратить назревающий с самого начала ферзевый гамбит, как застать противницу врасплох; та тем временем выстраивает свои пешки в линию, создавая неприступный заслон. Предотвратив всякую возможность контратаки, белые пешки накатываются неотразимой волной.

У Моники нарастает паника. Все ее попытки избежать разгрома ни чему не приводят, ни одна ее фигура не может преодолеть страшную стену.

Вокруг Моники образуют круг уже побежденные шахматистки и их родители, не спускающиеся глаз с доски.

Они потешаются надо мной.

По мере приближения поражения у Моники крепнет впечатление, что на нее надвигается публика. Она уже улавливает ее запах. Кто-то подобрался уже так близко, что сопит прямо ей в правое ухо. Она оглядывается и испепеляет нахала взглядом, заставляя его хотя бы немного отодвинуться.

Все они – мои враги. Я одна против всех.

Моника делает очередной ход и нажимает на кнопку часов. Кольцо зрителей сжимается еще плотнее.

Я уже задыхаюсь.

Ей приходится расстегнуть верхние пуговки блузки. Она закрывает глаза.

– Не могли бы вы немого расступиться? – просит зрителей ее мать, понявшая, в чем дело.

Несколько человек, ворча, соглашаются сделать шаг назад.

Голубоглазой блондинке нет никакого дела до обступившей их толпы.

Ходы Моники не могут сокрушить пешечный заслон, хуже того, белые пешки продолжают надвигаться, это похоже на цунами.

Кто эта девчонка?

Моника приглядывается к ней, но она хранит невозмутимость. Похоже даже, что она не очень сосредоточена на шахматной доске.

Моника обращает внимание на толстяка, который наверняка приходится ее противнице отцом. Он шумно жует жвачку. Когда его дочь делает ход, движение его челюстей ускоряется, его чавканье хочется сравнить с бульканьем автоматической скороварки.

Папаша ликует, видя, что дочке светит победа.

У Моники учащается дыхание, ее бросает в жар.

Я должна взломать ее заслон. Наверняка это осуществимо. Остается найти способ.

Да осенит меня дух Бобби Фишера!

Но батареи в зале жарят вовсю, зрители ее отвлекают. Думать все труднее, от духа Бобби Фишера ей мало толку, не хватало заразиться паранойей чудака-чемпиона! Любой звук действует ей на нервы.

Она встает и направляется к арбитру, чтобы попросить его расставить зрителей пошире. Он идет ей навстречу, зрители расступаются – но ненадолго. Им плохо видно издали, и они опять начинают понемногу приближаться.

– Будьте так добры! Вы же видите, что отвлекаете ее!

Подумаешь – строй пешек! Я должна найти в нем слабое место. Его не может не быть.

Бегут минуты, у нее крепнет чувство, что противница ее душит, хотя сохраняет на лице непроницаемое выражение.

Моника предпринимает атаку слонами, но результат плачевен: одного из них она теряет.

Одна из наступающих пешек добирается до заднего ряда – и превращается во второго ферзя!

Это уже катастрофа. У черного короля не остается ходов. Ситуация отчаянная.

– Шах, – говорит блондинка с сине-бирюзовыми глазами.

Она не подает виду, что довольна, изображает напряженное ожидание, как будто ее смертельный удар можно как-то парировать.

И тем же беспечным тоном добавляет:

– Шах и мат.

Моника встает, чтобы пожать ей руку. При рукопожатии ее окатывает волна противоречивых чувств. Девочки-подростки сверлят друг дружку глазами.

Внезапно Моника Макинтайр дергает победительницу на себя, та не удерживается на ногах и падает. Моника прижимает ее руки к полу коленями, впивается пальцами в ее шелковое горло и давит что есть силы.

9

Николь О’Коннор чувствует, что у нее пережата трахея. Но, даже лишенная кислорода, она не паникует, даже не злится.

Она не сводит взгляд со своей мучительницы.

Что за прекрасные серебристо-серые глаза! Настоящие зеркала!

Раз уж выпало погибнуть от рук убийцы, пусть уж это будет эстетически безупречная особа.

Николь даже выдавливает подобие улыбки, хотя в ее легкие больше не поступает кислород, в груди нарастает нестерпимое жжение.

Ну вот, всем моим партиям настал конец. Мне всего двенадцать лет, а жизнь уже подошла к концу, потому что я выиграла в шахматы у девочки, страдающей, вероятно, психическими отклонениями.

Происходящее похоже на замедленное кино. Николь больше ничего не слышит, люди вокруг беззвучно открывают и закрывают рты.

Какой-то человек тащит девочку с серебристыми глазами назад, та разжимает пальцы на горле Николь. Она видит над собой отца, он вне себя, что-то выкрикивает, но она не слышит ни звука.

Контраст между выражением лица надрывающегося отца и глубокой тишиной так велик, что она против воли улыбается.

Наверное, он спрашивает, как я себя чувствую. Так волнуется, бедняга. Наверное, он действительно меня любит.

Уголком глаза она видит напавшую на нее девчонку, которую держат сразу несколько человек, как дикого зверя, с которым в одиночку не справиться.

Она не любит проигрывать. Видать, она очень несчастна, раз так рисковала ради какой-то шахматной партии.

Над Николь склоняются какие-то люди, каждый что-то советует, другая группа крепко держит дикарку, чтобы не сбежала.

Бедняжка! Думаю, при похожих обстоятельствах я могла бы поступить, как она.

Наблюдать за неозвученной замедленной сценой очень забавно.

Все на взводе, кроме меня. Наверное, это потому, что я зависла между жизнью и смертью. Не скажу, что это неприятно, просто… непривычно.

Появляется бригада медиков, всех оттесняет и приступает к оживлению пострадавшей. Ей делают искусственное дыхание.

Она еще не начала моргать, лицо врача, одной рукой зажимающего ей нос, то удаляется, то, когда он припадает ртом к ее губам, приближается вплотную. Она чувствует его дыхание, его усики щекочут ей нос.

Потом, если я выживу, мне бы хотелось быть с мужчиной, похожим на него. Главное, предупредить его, чтобы не ел лук, прежде чем меня целовать.

Второй врач давит ей обеими ладонями на грудную клетку.

Этот не так красив, но мне нравится, когда он касается мой груди. Мне вообще нравится такой неглубокий контакт.

Сцена повторяется без конца. Ей зажимают нос, дуют в рот, сдавливают грудную клетку. Люди вокруг склоняются над ней и шевелят губами, произнося слова, которых она не слышит.

Дыханию изо рта в рот свойственен свой ритм, примерно как в песне Be Gees – Stayin’ Alive. Знают ли об этом спасатели? Они что, давят мне на грудину, мысленно напевая эту всемирно известную мелодию?

Наконец воздух врывается ей в легкие, вырывается, врывается опять, сердцебиение возобновляется. Все присутствующие дружно переводят дух.

Выходит, я не умерла.

Звуки тоже возвращаются, пока что немного искаженные. До нее доносятся восклицания: «Она дышит?», «Сделайте что-нибудь, не дайте ей умереть!», «Что за бес вселился в другую девчонку?»

От всех этих фраз нет никакого проку.

Сильные руки поднимают ее, кладут на носилки, носилки задвигают в фургон «Скорой помощи», которая увозит ее под вой сирены.

Зачем весь этот бесполезный шум?

Медсестра присоединяет к ней датчики, чтобы наблюдать за ее сердцебиением.

Глупости, это лишнее, я осталась жива.

Рядом отец, он сжимает ей руку и кипятится:

– Я обращусь к свои лучшим адвокатам, родителям этой чертовки придется дорого заплатить. Поверь, сидеть ей за решеткой!

Николь пытается ответить, но голосовые связки еще не слушаются.

Нет, мне бы этого не хотелось – думает она.

Папа ошибается. Я отомщу, но не сейчас, адвокаты ни при чем, и моя цель будет, конечно, не в том, чтобы сшибить денег.

Я найду способ гораздо, несравненно лучше.

Как только ко мне вернется дар речи, я скажу папе, что не хочу суда, не хочу, чтобы он что-либо против нее затевал. Теперь моя очередь действовать.

И произойдет это тогда, когда я захочу, и так, как я захочу.

Успокойся, папа… Эта бешеная дорого мне заплатит. Она не уйдет безнаказанной.

10

«Происшествие на чемпионате мира по шахматам в Рейкьявике. После матча Фишер – Спасский проводились соревнования на звание чемпионки мира в женской молодежной категории. В полуфинале одна из его участниц в группе не старше 12 лет схватила за горло свою соперницу, сверстницу, и попыталась задушить. Похоже, она попросту не смогла смириться со своим поражением. Жизни потерпевшей ничего не угрожает».

Женщина-психолог опускает газету. На носу у нее тонкие очки, на подбородке большая бородавка, из которой торчат три волоска. Моника Макинтайр, сидящая напротив нее вместе с матерью, не может оторвать от бородавки взгляд.

– Моя дочь не впервые применяет насилие к своим сверстникам и сверстницам, – признается Джессика.

Психолог понимающе кивает.

– Хочу услышать твою версию, Моника. Что произошло?

– Эта девчонка душила меня своей манерой игры, вот я и заставила ее пережить то же самое.

Это сказано как нечто само собой разумеющееся.

– Мне очень жаль, Моника, сама я в шахматы не играю, но… Скажи, душить кого-то в игре и по-настоящему – это не одно и то же, ты согласна?

Она хочет принудить меня к согласию с ее представлениями.

– Когда вы научитесь играть, мэм, то сами убедитесь, что шахматисты испытывают очень сильные чувства, даром что перед ними всего лишь деревянные фигурки на клетчатой доске. За игрой я теряю вес. Чем не доказательство, что происходящее в шахматной партии – естественный процесс, сродни тому, что происходит у нас внутри?

Психолог остается при своем мнении.

– На этих чемпионатах Моника не единственная, кто страдает физически, – вступается за дочь мать. – Доказано, что за день соревнования шахматист может потерять до килограмма веса, склонные сильно переживать худеют еще больше.

– И тем не менее, юная мисс, вы отдаете себе отчет в вашем поступке? Вы напали на соперницу. Если бы не вмешательство зрителей, вы бы, похоже, не остановились.

Моника вздыхает.

Смехотворно, когда о тебе судит кто-то глупее тебя самого.

Психолог поворачивается к Джессике.

– Так вы говорите, что у нее случаются приступы агрессивности даже не за шахматами?

– Она, бывает, откалывает удивительные номера.

– Граничащие с убийством?

– Ей тяжело находиться в коллективе, а тем более в толпе. А там вокруг нее была куча людей, из-за этого все и произошло…

– Это правда, Моника?

Девочка-подросток утвердительно кивает и добавляет:

– Я вообще не выношу людей.

Психолог вопросительно приподнимает бровь.

– Как это?

– Мне бывает хорошо только одной. В присутствии других у меня угнетенное состояние. Недаром говорят: «Уж лучше быть одной, чем вместе с кем попало».

– Может быть, ты уточнишь свою мысль?

Эта женщина ничего не понимает.

– Мне бывает хорошо только тогда, когда никто не лезет в мои мысли. Как вы это объясните? У меня чувство, что мои мысли – как чистая музыка. Остальное, все, что вокруг меня происходит, – это всего лишь шум, портящий мою личную музыку.

– Твою личную музыку? Если можно, давай поподробнее!

– Другие мешают мне ясно мыслить. Во время матча произошло то же самое: все эти люди дышали, шептались, глазели на меня и мешали думать со всей духовной ясностью.

– Со всей духовной ясностью, говоришь?

Ее техника психотерапии сводится к повторению хвостов моих фраз и к превращению их в вопросы. Делать нечего, придется принять ее игру, надо успокоить маму.

– Да, я говорю о той чистой музыке, которой становится моя мысль, когда на ней не паразитируют окружающие…

Психолог кивает, как будто в ее голове уже вырисовывается диагноз. Она что-то быстро записывает.

– Скажите, что вы думаете о моей дочери? – спрашивает у нее Джессика.

– Думаю, это может быть гормональная проблема. Бывает, что при воспалении щитовидки происходят эмоциональные срывы, развивается маниакально-депрессивный психоз, при котором всплески неуемного восторга чередуются с приступами неконтролируемой агрессии.

Джессика часто кивает, довольная этикеткой с учеными словами, приклеенной к абстрактной проблеме.

Маниакально-депрессивный психоз? Разве он не связан с вилочковой железой? Эти железы расположены в разных местах: вилочковая между легкими, щитовидная – в шее. Даже если обе железы влияют на гормональный фон, у меня крепнет впечатление, что эта женщина в белом халате несет невесть что. Неужели так трудно понять, что та девчонка достала меня своей агрессивной манерой игры?

– Предлагаю сделать ей эхографию щитовидной железы. Если подтвердится мой диагноз, то показана операция. Это обычное, совсем не страшное хирургическое вмешательство.

– Оно сможет ее… успокоить?

– Конечно. Такую операцию делают многим моим пациенткам, благодаря ей они начинают лучше владеть своими эмоциями. В любом случае у Моники пропадет желание хватать за горло и душить ближних, это уже будет явным улучшением.

На обратном пути Моника и ее мать сначала помалкивают.

– Ты отправишь меня на операцию щитовидной железы, мама? – не выдержав, спрашивает Моника.

Джессика пожимает плечами.

– Не думаю, что хирургическим путем можно изменить характер. Главное, мне совсем не хочется, чтобы ты стала другим человеком. Но все равно, лучше тебе продолжить домашнее образование, без контакта с девочками твоего возраста. По-моему, ты сама к этому склоняешься.

Моника облегченно переводит дух, видя, что мать готова видеть вещи под этим углом.

Мама все поняла. Не надо меня обуздывать, лучше изолировать.

– Меня другое беспокоит: нет никаких известий о девочке, на которую ты набросилась. Ее родители даже мне не звонили.

Действительно, странно.

– Я боялась, что они вчинят иск, но нет, ничего такого не произошло. Даже не знаю, что подумать.

– Эта девочка удивительно умна. Наверное, она поняла, что мой поступок был всего лишь короткой вспышкой, – говорит Моника.

– Как я выяснила, она – дочь австралийского миллиардера, разбогатевшего на разведении овец. Обычно такие люди не шарахаются от проблем, тем более что ты прямо у него на глазах хотела ее… ну ты понимаешь.

Убить?

Мать и дочь идут по широкой улице, запруженной спешащими пешеходами.

– А ты, мама, что думаешь об этой девочке?

– Что она очень сильная. Ей удалось выиграть у тебя. По-моему, тебе досталась соперница, которая тебе не уступает. Тебя это удивило и сбило с толку.

– Впервые я увидела человека, вселяющего в меня страх.

– При игре в шахматы?

– Не только. Все в ней меня волнует: ее спокойствие, манера игры, холодность, отстраненность. Ну и то, что в игре она делает ставку на пешки, – это… как бы сказать… попросту раздражает.

Люди вокруг них все время убыстряют шаги, как-то умудряясь не сталкиваться.

Пора мне успокоить маму. Она тоже потрясена.

– Думаю, меня немного вывел из равновесия этот матч Бобби Фишера, – признается Моника. – И вся обстановка: холодный климат – и жара в домах, так странно…

– Действительно, – соглашается Джессика. – Ты повела себя в манере Бобби Фишера. Он, правда, не вцепился Спасскому в горло, а просто взял и выиграл.

Они тоже ускоряются, чтобы синхронизировать свой ритм с ритмом других пешеходов, торопящихся в одну с ними сторону.

– Не знаю, стоит ли тебе и дальше участвовать в шахматных соревнованиях, раз они приводят тебя в эмоциональное состояние, с которым ты не можешь совладать. Особенно когда проигрываешь.

Моника замирает на месте, заставляя идущих за ней тоже останавливаться или ее обходить. Она нарушила динамику живого потока.

– Только не запрещай мне играть, мама.

– Это для твоего же блага. Я пытаюсь не допустить повторения таких по меньшей мере нежелательных, если не сказать хуже, ситуаций…

– Обещаю, это не повторится, но я тебя умоляю, мама, разреши мне и дальше играть в шахматы! Мне необходима разрядка… я хочу сказать, возможность выражать мои эмоции через эту… стратегическую игру. В ней я учусь понимать саму себя и именно что сдерживать свои порывы.

11

31 декабря 1972 года. После чемпионата мира в Рейкьявике прошло пять месяцев.

Руперт О’Коннор поглядывает на дочь. У него впечатление, что нападение соперницы по шахматам, как ни странно, придало ей динамизма. После него у девочки-подростка окрепло желание превзойти саму себя.

Она проводит все больше времени в шахматном клубе ближайшего к ранчо города и одновременно с этим увлекается геополитикой. Сейчас Николь сидит перед телевизором с блокнотом и карандашом и делает записи.

Руперт подходит к ней.

– Чем занимаешься?

– А то ты не знаешь! Силюсь постигнуть законы движения человеческого поголовья. Вспоминая главные события года, я наблюдаю, как оно пасется и как приближается к обрыву…

Руперт с довольной улыбкой подсаживается к дочери, закуривает сигару и тоже уделяет внимание обзору событий года. Глядя через плечо дочери, он читает:

– Январь: Белфаст. Мирная демонстрация за гражданские права католиков кончилась плохо. Британская полиция стреляла в демонстрантов боевыми патронами. Итог: 14 погибших, в том числе двое раздавленных военными машинами, 28 раненых. Расследование сняло обвинения с армии. В отместку ИРА, подпольная Ирландская республиканская армия, нанесла удары на территории Англии. Некоторые уже называют этот день «кровавым воскресеньем».

Февраль: русские сумели отправить к Марсу зонд «Марс-3», оставшийся на орбите планеты. С зонда стартовал посадочный модуль, достигший поверхности Марса и ставший таким образом первым земным аппаратом, в целости опустившимся на эту планету. Но продлилось это недолго. Модуль успел передать с поверхности Марса всего одно изображение, после чего был уничтожен песчаной бурей.

Сентябрь: захват в заложники 11 израильских спортсменов отрядом из 8 палестинских террористов на Олимпийских играх в Мюнхене. Немецкая полиция предприняла попытку освободить заложников, приведшую к их гибели.

Декабрь: Западная и Восточная Германия договариваются о дипломатическом признании друг друга; возобновление в Париже переговоров о выводе американских войск из Вьетнама.

Руперт О’Коннор наливает себе бренди и медленно его смакует.

– Что ты собираешься делать со всей этой информацией, дочка?

– Буду готовить свой собственный проект.

Глядя на отца своими бирюзовыми глазищами, она думает: Это будет мировая революция пешек против королей и ферзей.

12

Моника тоже смотрит новости 1972 года.

Как и Николь, она стремится понять мир, но не как макрокосм, а как микрокосмос. Ей интересно не стадо, а отдельные люди, как раз те, кто покинул стадо, чтобы совершить необычайные поступки.

Она записывает:

Февраль: исторический визит в Китай президента Ричарда Никсона для встречи с председателем Мао Цзэдуном.

Март: запуск станции «Пионер-10» к Юпитеру.

Май: Генри Киссинджер добивается на встрече на высшем уровне в Москве всеобъемлющего соглашения о выводе израильских войск с Синайского полуострова и о реализации в регионе проекта мирного плана.

Октябрь: Донелла и Деннис Медоуз публикуют «Пределы роста» – доклад об опасностях бесконечного экономического и демографического роста в конечном мире. Этот доклад, заказанный Римским клубом, – предостережение миру об опасности разрушения планеты человечеством, не способным контролировать численность населения и его потребление.

Декабрь: исчезновение чемпиона мира по шахматам Бобби Фишера.

Моника выключает телевизор.

Вот, значит, как изменяется мир. Бобби Фишер не хочет, чтобы его считали королем. А я еще не королева, но знаю, что когда-нибудь смогу действовать и влиять на происходящее на моей планете. Просто потому, что осознала, что отдельный человек способен изменять то, что его окружает.

Ему достаточно осознать, что это возможно.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: «белая смерть»

Один против всех.

23 августа 1939 г. Иосиф Сталин и Адольф Гитлер, которых французы и англичане считали непримиримыми врагами, подписали в Москве германо-советский пакт. Он развязал обоим диктаторам руки, и они не замедлили этим воспользоваться.

Гитлер 1 сентября 1939 г. вторгся в Польшу.

Сталин, недолго думая, уже 30 ноября вторгся в Финляндию. Началась «зимняя война». Соотношение сил равнялось 1 к 4 по количеству солдат и 1 к 100 по танкам и по авиации. Но Красная армия терпела поражение за поражением от маленькой, зато хорошо подготовленной и мотивированной финской армии, защищавшей свою землю.

В этой войне особенно отличился снайпер Симо Хяюхя. Он в одиночку переходил линию фронта и благодаря своему маленькому росту (1,52 м) действовал чрезвычайно скрытно.

Ради того, чтобы поразить свои цели, Симо Хяюхя был способен часами лежать под 10-сантиметровым слоем снега при 40-градусном морозе. Он не прибегал к оптическому прицелу, чтобы не выдавать себя отражением солнца от оптики. Он набивал в рот снег, чтобы не выдыхать пар и не выдавать этим свое расположение. Русские прозвали финского снайпера «белой смертью».

За три месяца Симо Хяюхя поразил 542 вражеских солдата меткими выстрелами с большого расстояния из винтовки Мосина М-28. К этому списку надо добавить еще 198 человек, которых он застрелил из пистолета-пулемета Суоми КР31.

Офицеры Красной армии делали все, чтобы его поймать. Они использовали против него своих снайперов, обстреливали, не жалея снарядов, места, где он, как они подозревали, находился, но этого сверхспособного меткого стрелка ничто не брало.

В 1940 г. его наконец догнала пуля; раненного в челюсть снайпера подобрали солдаты, решившие, что ему «отстрелили полголовы». Тем не менее его спасли и выходили. Правда, у финнов не хватило солдат, чтобы сдержать наступление России, после 105 дней боев им пришлось уступить и сдаться.

Симо Хяюхя много лет лечился после страшного ранения. Он выжил и впоследствии выступал с докладами, в которых объяснял свой талант тем простым фактом, что всегда старался «достигать максимума.

Он стал вдохновителем олимпийской дисциплины «биатлон» – сочетания бега на лыжах и стрельбы из карабина.

Симо Хяюхя считается лучшим снайпером всех времен.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 3. Две студентки-бунтарки

1

– Вначале была одна-единственная клетка, как же ей должно было быть одиноко!

Январь 1978 года. Николь О’Коннор теперь 18 лет, она студентка факультета социологии, слушает лекции в большой аудитории университета Сиднея.

Профессор нарочито отчетливо произносит каждое слово, чтобы быть уверенным в том, что за его мыслью следят все четыреста слушателей. За его спиной большой экран, на него выведен диапозитив с чем-то зеленоватым, прозрачным, видна темная сердцевина.

– Затем клетки стали группироваться и образовывать организмы, которые мы называем «многоклеточными». Тогда же наметилась специализация. На этой стадии эволюции формировались такие, например, системы, как дыхательная, нервная, пищеварительная. В дальнейшем стали развиваться новые, еще более эффективные приспособления: приемники света – глаза, приемники питательных веществ – рот с зубами, плавники для ускоренного перемещения, позволяющего находить пищу и не превращаться в таковую для других.

Следующий диапозитив.

– Клетки, функционирующие сообща, открывают новые жизненные перспективы. Начинают появляться существа со все более многочисленными специализированными клетками. Так формируются все более и более совершенные, но при этом все более крупные организмы.

На экране диапозитивы с рыбами, потом с рептилиями, с динозаврами.

– Но взаимодействие множества клеток, создающее существо с новыми возможностями, – это всего лишь один этап из многих. В дальнейшем стало происходить соединение множества организмов, образование сообществ с удесятеренными перспективами.

Теперь на экране стая приматов.

– Первоначально наши далекие предки жили в страхе: им угрожали хищники, стихия, голод, холод, всевозможные враги. Спасением служила семья, коллективная оборона, коллективное бегство, коллективная охота. То было совместное выживание.

Появляется рисунок на стене доисторической пещеры, изображение группы из двух десятков человек, охотящихся на газелей с луками и копьями.

– Со временем каким-то двум семьям пришла мысль объединиться. Так появилось небольшое племя. За ними последовали другие. Племена эти, все более многочисленные, накапливали силы и преодолевали свой страх. Это чувство безопасности привлекало все больше людей и позволяло увеличивать рождаемость. Люди дольше жили, потому что лучше ели. Ели они лучше, потому что вместе легче охотиться на крупную дичь и успешно защищаться от хищников. Болезни, связанные с близкородственным скрещиванием, отступали благодаря одному тому, что все больше людей жили вместе, так формировалась благоприятная закономерность. И так создалось… общество.

На экране диапозитив с сотней доисторических людей, теперь уже сгрудившихся вокруг костра.

– Тогда как одиночкам приходилось довольствоваться падалью, люди, жившие группами, питались свежим мясом, отчего их дети становились больше, сильнее, здоровее. Логика требовала, чтобы племена росли, так и происходило. Внутри племен нарастала специализация. В маленькой семье каждый должен уметь делать более-менее все, тем временем в большом племени (совсем как в многоклеточном организме) появлялись особо одаренные лучники, метатели копья, охотники. И это еще не все. В племени возникали возможности уделять больше времени разным второстепенным, необязательным видам деятельности. Выдвигались способные наставники детей, лучшие дубильщики шкур, лучшие прядильщики, лучшие повара. Начиная с определенной численности общества, вырисовывались еще менее насущные для непосредственного выживания занятия, такие как религия, медицина, искусство. Так родились живопись, музыка, ремесла, изготовление более эстетичной одежды, ткачество, сбор лекарственных трав, шаманство, храмы, священнослужители.

На экране некая церемония с тотемами.

– У человека появлялось все больше времени для отдыха и раздумий, и в один прекрасный день возникла идея: перестать беспрерывно кочевать.

Новый диапозитив – деревня, бревенчатые хижины.

– Кочевые племена становились оседлыми. Развивались скотоводство и земледелие. Поймите, групповое житье служило нашим предкам неисчерпаемым источником возможностей. Выбиравший одиночество обрекал себя на гибель. Последние охотники-собиратели, не желавшие переселяться в деревню, испытывали лишения, их недокормленные дети были слабее и не доживали до зрелого возраста.

Профессор делает паузу, разглядывая свою аудиторию.

– В дальнейшем это явление только набирало силу: крупных сообществ становилось все больше, у них было все больше пищи, все больше безопасности, росла продолжительность жизни, одновременно в них набирала влияние религия, развивались науки и искусства.

– И было все больше войн! – подает голос какой-то студент.

– Совершенно верно. А войны побуждали людей образовывать все более разветвленные сообщества. Они способствовали дальнейшему прогрессу науки и влиянию религий. Те, кто был хуже вооружен, подвергались нападениям тех, кто мог вывести на поле боя больше воинов.

Профессор улыбается студентам.

– Своей нынешней жизнью вы обязаны выбору ваших далеких предков: они предпочли одиночеству жизнь в группе. В одиночку человек слаб. В толпе он стал непобедимым, стал творцом, не ведающим преград. И так дозрел до наивысшего занятия, вроде бы лишнего с точки зрения питания, обороны, здоровья, – изучения социологии в университете!

Студенты дружно смеются. Некоторые вскакивают и хлопают в ладоши. Один из студентов придвигается к Николь и шепчет ей на ухо:

– Привет, Николь. Ты все еще хочешь побывать на празднике аборигенов?

Она узнает этого студента, его зовут Тжампитжинпа, он сам абориген из племени Янмаджерис, они уже обменивались распечатками лекций.

– Конечно!

– Сегодня вечером будет Янда.

– Что это такое?

– Традиционный праздник поминовения душ наших предков. Обычно на него не допускаются те, кто не принадлежит к нашему племени, но я попросил отца сделать для тебя исключение, и он согласился.

– Твой отец – влиятельный человек?

– Мой отец – Владыка Снов, – гордо отвечает он.

– В каком смысле? Он колдун?

– Скорее шаман. Начало в девять вечера, это в нескольких километрах отсюда. Я дам тебе точный адрес, но ты должна обещать хранить тайну.

2

Прошло шесть лет после попытки Моники Макинтайр задушить в Рейкьявике свою соперницу по шахматам. Этот случай не оставил у нее ни малейшего чувства вины, просто убедил, что ей лучше сторониться других.

Более того, она приняла решение жить отдельно от матери и поселилась в комнатке под самой крышей в студенческом квартале Нью-Йорка. Там нет ни лифта, ни соседей.

Она называет это своей «отшельнической пещерой».

Там она накапливает, совсем как белка орехи, учебники, энциклопедии, словари. Стопки книг служат ей столом, стулом, даже лежанкой.

Моника Макинтайр учится самостоятельно и быстро усваивает знания.

Она читает газету. Ее внимание привлекает жирно набранная фраза в начале короткого объявления: «Все человеческие несчастья имеют один корень: неумение спокойно оставаться у себя в комнате». Это один из афоризмов французского философа Блеза Паскаля. Моника знает, что у Паскаля были все основания провозгласить эту истину, ибо он был, как и она… антропофобом.

Удивлена она тем, что эта цитата использована в объявлении. Приходится прочесть продолжение: «Почему бы вам не отдохнуть в центре медитации «Внутренний свет»?

То, что это объявление привлекло мое внимание, – знак, которым нельзя пренебречь.

Она переписывает адрес, это где-то к западу от Центрального парка, она говорит себе, что сможет прийти туда пешком. Преимущество свободы и одиночества – возможность поступать по наитию, ни перед кем не отчитываясь. Ни родни, ни связей, ни ответственности, ни обязательств!

Придя по адресу, она видит типичное старое здание Нью-Йорка, сохранившееся с начала века. Судя по надписи на почтовом ящике, она попала туда, куда хотела.

Моника нажимает на кнопку звонка и слышит удар гонга. Дверь открывает молодая черноволосая женщина с бронзовой кожей, с красным кружком посредине лба, в желто-охряном сари.

– Я хотела узнать, занимаются ли у вас медитацией, – начинает разговор Моника.

Женщина меряет ее взглядом.

– Почему это вас интересует?

– Я бываю рассеянной, что-нибудь вечно меня отвлекает, хочется научиться сосредоточенности. Я готова провести у вас несколько дней.

Женщина в сари приводит ее в странный отель в индийском стиле. У входа высится гигантский, выше двух метров роста, Будда. Он сидит в бесстрастной позе лотоса и, кажется, насмехается над новичками. Зажженные палочки благовоний распространяют сильный запах сандалового дерева, на разноцветных фресках изображены танцующие или медитирующие индуистские божества. Моника узнает Ганешу со слоновьей головой и многорукого Шиву.

– Должна вас предупредить, здесь нет ни телефона, ни радио, ни телевизора. Увидите, к этому легко привыкнуть. Гораздо труднее поститься. Ресторана здесь, конечно, нет, но мы помогаем преодолеть эту трудность при помощи бульонов. Мы берем пятьдесят долларов в сутки. Обычно у нас проводят два дня, выходные.

– А если я захочу пробыть дольше?

– Я бы посоветовала сначала попробовать, прежде чем подписываться на более длительный срок. Даже два дня занятий йогой на пустой желудок не всякому по плечу.

– Сколько у вас сейчас постояльцев?

– Вместе с вами – семь. Я удивлюсь, если все протянут больше одних суток.

Она ждет, что эти предостережения меня охладят. Она принимает меня за обычную западную девушку.

– Когда можно начать?

– Сейчас как раз утро субботы, можно прямо сейчас, если захотите.

– Прекрасно.

– У вас есть вещи?

Предвидя этот вопрос, Моника собрала маленький рюкзак: туалетные принадлежности, две пары трусиков, две футболки.

Индианка открывает тетрадь и просит новенькую записать свое имя, фамилию, номер кредитной карты.

– Вы уверены, что выдержите изоляцию, полное отсутствие развлечений и привычного питания?

Индианка в желто-охряном сари выходит из-за стойки и манит Монику за собой.

– Меня зовут Шанти. Пойдем.

Они поднимаются по лестнице, перед ними коридор с двадцатью одинаковыми пронумерованными дверями. Индианка открывает одну, Моника видит комнатушку площадью пять квадратных метров с натертым паркетным полом. Прямо на полу лежит тонкий матрас, под окном стоит толстая свеча. Ни стола, ни стула, ни дивана. Единственное украшение – мандала, большой красочный круг, похожий на лабиринт, полный демонов и цветов.

– Я предупреждала, у нас все попросту, – напоминает Шанти.

– Вот и славно, – откликается Моника.

– Можешь привести себя в порядок. Ближайшее занятие раджа-йогой через час.

Моника приходит раньше времени и занимается вместе с шестью другими постояльцами. Чтобы принимать требуемые позы, приходится изгибаться, испытывая боль, но парадокс в том, что чем это больнее, тем больше ей нравится занятие. У нее ощущение, что она испробует пределы, которых способна достичь.

Потом сама Шанти проводит занятие по медитации; кажется, она здесь единственная сотрудница. Она предлагает учащимся сесть по-турецки, подложив под бедра подушки, закрыть глаза, замедлить дыхание и перестать шевелиться.

Поза неудобная, но Монике нравится преодолевать себя.

Вечером она засыпает на своем жестком ложе с чувством, что попала в правильное место.

Должно быть, в прошлой жизни я была монахиней. Я еще больше ценю покой, когда знаю, что за стеной Нью-Йорк, где кишат взвинченные, торопящиеся люди.

То, как я соотношусь с временем и со своим телом, претерпевает перемену.

3

Гудят диджериду – длинные деревянные духовые инструменты аборигенов. Участники празднества танцуют под низкие звуки этих труб, от которых у всех вибрирует грудная клетка.

Праздник проходит при свете большого костра посредине поляны.

Николь в восторге, ей нравится находиться среди столь непохожих на нее людей.

Тжампитжинпа объясняет ей происхождение этой традиции:

– Как я говорил, священная церемония Янда – это праздник Времени Сна. В песнях рассказывается история мира от самых истоков.

– Какова же ваша версия сотворения мира?

– Сначала не было ничего, ни растений, ни воды, ни жары. Но под землей спал огромный радужный змей. И вот он просыпается, видит, что он совсем один посреди этого пустого мира, и сильно огорчается. Он прибегает к волшебству и вызывает дождь. Дождевая вода наполняет борозды в земле, проделанные радужным змеем, так возникают речушки, реки и моря. Время от времени радужный змей зарывался мордой в землю и вздымал ее, создавая холмы и горы. Там начинали расти леса. Потом радужный змей вернулся под землю и выгнал оттуда зверей: динго, кенгуру, лягушек. На втором этапе появились насекомые, муравьи, жуки, скорпионы. Наконец, настала очередь людей. Радужный змей привел их к берегу моря и научил уважению ко всем живым существам и заботе о земле. Прежде чем снова уползти под землю и уснуть, радужный змей напомнил людям, что они не хозяева, а всего лишь хранители природы. В конце он предостерег людей, что если они злоупотребят своей властью во вред земле из эгоизма или жадности, то он снова вылезет наружу, все уничтожит и создаст новый мир, где людям не будет места.

Николь очень нравится этот рассказ. Теперь она смотрит на Тжампитжинпу с более глубокой симпатией.

Аборигены пляшут вокруг большого костра под дробь множества барабанов и прочих ударных инструментов.

Тжампитжинпа показывает жестами, что ей следует раздеться. Она снимает блузку, но не бюстгальтер. Он показывает, что надо снять и его. Она колеблется, но потом соглашается оголиться до пояса.

Молодой человек наносит на ее тело липкие полосы и клеит на них сотни белых перышек, после чего предлагает ей присоединиться к танцующим женщинам. Они, как и она, до пояса голые, с полосками из белых перышек на теле.

Ритм, отбиваемый ладонями по натянутой коже барабанов, ускоряется. Пожилые женщины колотят деревянными палочками, издавая сухие звуки.

Николь все сильнее возбуждается от этого представления. Кто-то запевает, она не понимает ни слова, но вместе с остальными повторяет слова, чувствуя сильный душевный подъем.

Я чувствую, что у всех этих людей сильная связь друг с другом, с животными, с деревьями вокруг нас.

Мне подходит эта духовность. Это то, чего мне недоставало.

Ритм тамтамов продолжает ускоряться. Николь пускается в пляс так же самозабвенно, как другие женщины.

Неподалеку отбивают ногами ритм мужчины в высоких красно-белых головных уборах и в черных набедренных повязках.

Тжампитжинпа подходит к Николь и протягивает ей сосуд с коричневатой массой. Он показывает жестом, что надо это съесть, она сначала отшатывается, но потом берет себя в руки и пробует незнакомое кушанье.

Ее восприятие музыки и пения тут же делается гораздо острее.

– Что это? – спрашивает она.

– Грибы с кореньями и с медом. Мед входит в состав большинства наших отваров, потому что для понимания мира необходимо познать дух улья.

Он указывает на улей на шесте, из улья вылетают пчелы, они тоже танцуют, выписывая «восьмерки».

Снадобье действует на Николь постепенно, через какое-то время его действие становится невозможно отрицать. Николь жарко, она чувствует небывалый прилив жизненных сил. Ей кажется, что ее кровь превратилась в кипящую лаву, все звуки приобретают невероятную красочность.

Она испытывает удивительные, волнующие ощущения, улыбающееся лицо Тжампитжинпы внушает ей доверие. От всех людей вокруг нее, счастливо пляшущих в ритме барабанной дроби, исходит благотворная энергия.

Она, не раздумывая, принимается горланить вместе с ними песни, вместе с ними отплясывать.

В конце концов она перестает осознавать происходящее, слившись с коллективным бессознательным всех веселящихся, которые улыбаются ей и отбивают ладонями ритм.

Как называл это папа? Ах, да: эгрегор. Духовное облако коллектива.

Она, не отдавая себе отчета, ест и пьет вместе с остальными нечто солоноватое, с привкусом трав, яиц, земли. В ее душе расцветает чувство сопряжения с чем-то древним, священным.

Из поля ее зрения не исчезает улыбающаяся физиономия Тжампитжинпы, без устали кивающего головой.

Я чувствую, как расширяюсь.

Как увеличиваюсь.

Чувствую связь со всеми этими людьми.

Я – это они, они – это я.

Я чувствую связь с радужным змеем.

Чувствую слияние с моей планетой.

Я – это она, она – это я.

Закрывая глаза, Николь чувствует, как оказывается в чьих-то объятиях.

Тжампитжинпа.

Абориген разворачивает ее лицом к себе и целует. Она колеблется, но недолго. Ему почти не приходится ждать ее согласия ответить на его поцелуй.

Потом они танцуют вдвоем, прижимаются друг к другу, склеиваются из-за пота. Он уводит ее на поляну на некотором удалении от места, где грохочет праздник, и там, при свете одной луны, под доносящийся издали стук тамтамов и под гудение диджериду, она впервые в жизни занимается любовью.

Она чувствует через Тжампитжинпу связь со всеми пчелами, снующими вокруг своего улья.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: мифология австралийских аборигенов

Когда радужный змей сотворил Землю, сердце планеты забилось. Биение ее сердца обеспечивал улей в ее сердцевине. Ритм сердцебиения задавали пчелы, стукавшиеся о стенки своего улья.

Однажды кожура сердцевины планеты треснула, и рои пчел устремились на завоевание Вселенной. Так зародились звезды. С тех пор пчелы могли улетать и возвращаться через трещину в сердцевине Земли. Но сама Земля из-за этого слабела и наполнялась печалью…

Теперь человек, желая собрать разлетевшихся пчел, должен ежедневно петь и плясать, чтобы у насекомых, превратившихся в звезды, появилось желание вернуться в свой улей в центре Земли.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

4

Моника Макинтайр живет в индийском духовном центре уже пять дней. Фазы медитации сменяются у нее фазами отдыха и фазами йоги.

Она ничего не ест.

Как и в предыдущие дни, ровно в 6 утра Шанти будит ее ударами в гонг. Моника быстро одевается и спускается в общий зал.

– Где остальные? – спрашивает она.

Шанти преспокойно отвечает:

– Ты осталась одна.

Меня устраивает остаться в этом большом доме вдвоем с Шанти.

– Они не так упорны, как ты, – объясняет индианка. – Не есть, мало говорить, не двигаться – все это непросто для американцев с их образом жизни. Они чувствуют, что их стиль жизни лишает их сил, но не готовы от него отказаться, потому что привыкли.

Вредные привычки указывают на духовное нездоровье.

Шанти и Моника принимают позы медитации на специальных подушках. У Моники получается безупречная поза лотоса – сложенные кренделем ноги.

Обе ровно час не шевелятся, потом вместе идут в зал для асаны, где медленно чередуют различные позы.

– Браво! – хвалит Монику Шанти. – Я впечатлена. Ты уже занималась йогой раньше?

– Нет, никогда.

Тогда индианка делает неожиданное: кладет ладонь между грудями Моники, на чакру 4, чакру сердца.

Девушке, избегающей чужих прикосновений, странно, что в этот раз она терпит вторжение в свое жизненное пространство.

Шанти долго не убирает руку, потом улыбается Монике.

– Я установила связь с твоей душой.

– И?..

– И получила подтверждение того, что думала. Мы были знакомы раньше. В прошлой жизни мы состояли в браке.

Моника вздергивает бровь.

– У нас было трое детей, два мальчика и девочка. Мы жили недалеко от Гоа и принадлежали к касте брахманов.

Моника не знает, что ответить.

– Мы часто занимались любовью, нам было очень хорошо, потому что мы обе отлично знали «Камасутру». Мы практиковали тантризм.

– Гм… Кем была в нашей «паре» я, мужчиной или женщиной?

– Насколько я понимаю, ты была женщиной, и я целовала тебя вот так…

Продолжая слово делом, Шанти целует Монику в губы. Молодая американка смущена и готова отпрянуть, но что-то ее останавливает. Она боится шелохнуться.

Поцелуй затягивается.

Шанти принимается ее раздевать, потом берет крем с запахом пачули и втирает его в тело Моники. При этом индианка чувствует, что ее молодая ученица еще не вполне расслаблена.

– Не волнуйся, – говорит она ей, – я заперла дверь внизу, нас никто не побеспокоит. Это то, чего я хотела, – остаться с тобой наедине. Мое имя означает «процветание». Хочешь, поделюсь с тобой своей энергией?

Шанти не ждет от Моники ответа, она раздевает ее догола и сама полностью раздевается, оставив только «третий глаз» – кружок на лбу, между бровями. Неуловимое движение – и она распускает свои длинные черные волосы.

Что за роскошная фигура пряталась под просторным сари! И как упоительно она благоухает!

– Не зажимайся, – шепчет индианка.

Она терпеливо массирует все тело Моники, уделяя особенное внимание самым отзывчивым местечкам. Моника открывает новые для себя ощущения. После ладоней Шанти за Монику принимаются ее губы, исследующие все ее тело и кое-где задерживающиеся, вызывая бурную реакцию.

Монике кажется, что у Шанти выросло множество рук, как у Шивы, а еще у нее множество ртов.

От умелых действий Шанти ее бьет током, сначала она издает стоны, потом следует долгий экстатический крик.

У нее такое чувство, что пробудилось все ее тело.

Так в индийском ашраме посреди Нью-Йорка Моника тоже познала любовь.

5

Март 1978 года.

Николь О’Коннор смотрит на тест на беременность и не верит своим глазам.

Результат положительный: это же надо умудриться забеременеть при первом же сексуальном контакте!

Она ни с кем не делится своей новостью и ждет.

Восемь, девять, десять недель задержки…

Николь вся на нервах.

На одиннадцатой неделе она делает УЗИ и с изумлением узнает, что ее тяга к коллективу получила отклик: она ждет двойню.

В конце концов она решается сообщить об этом отцу. Тот сначала не верит своим ушам, а потом заявляет:

– Ты не могла бы доставить мне большей радости: я стану дедушкой, причем сразу дважды!

– Послушай, папа, мне всего восемнадцать лет, я студентка, еще не начала сама зарабатывать на жизнь и не представляю себя матерью, тем более матерью двух детей.

– Не волнуйся, переедешь сюда, я найму нянек, детьми займутся они. Я уже придумал для них имена – и для мальчиков, и для девочек.

– Тебе неважно, кто отец?

Руперт берет свою излюбленную сигару, откусывает от нее кончик, выплевывает и с наслаждением закуривает.

– Ну и кто он?

– Тоже студент.

– Прекрасно!

– Он по происхождению абориген.

– Тем лучше. Родятся два красавчика-метиса. Похоже, чем люди разнообразнее, тем крепче здоровье их детей.

Николь поражена невозмутимостью своего отца.

– А ничего, что у нас обоих еще нет работы?

– Когда вы захотите поработать на ранчо, я вас найму.

Беззаботность отца уже начинает ее раздражать.

– Ты, возможно, видишь себя дедушкой, а вот я, увы, не вижу себя матерью.

– Кстати, раз у нас зашла речь об отце, то не считаешь ли ты, что следовало бы узнать и его мнение?

Назавтра Тжампитжинпу приглашают на фамильное ранчо.

– Та это вы – жених моей дочери? – как ни в чем не бывало обращается к нему Руперт О’Коннор.

– Мы познакомились в университете. Я, как и она, изучаю социологию.

Руперт протягивает ему пиво и чокается с ним.

– Социология – это наверняка захватывающе! А скажите, каковы ваши намерения в отношении моей дочери?

– Я люблю ее.

– Вы готовы на ней жениться?

– Это было бы для меня честью! – восклицает, не задумываясь, молодой человек.

Николь не разделяет их воодушевления.

Кухарка приносит огромную индейку, Руперт режет ее на части и кладет на тарелки молодых людей крупные куски. Потом поворачивается к Тжампитжинпе:

– Вы в курсе счастливого известия?

– Нет, я провел несколько дней в дороге, навещал своих дядек, они живут на севере.

– Значит, это мне выпало вас осчастливить: она беременна от вас, причем двойней!

Тжампитжинпа давится и долго не может откашляться.

– Вот-вот, у меня была такая же реакция, – шутит Руперт.

– Вы… вы уверены?

Абориген не решается встретиться взглядом с Николь.

– Она на одиннадцатой неделе, уже сделала УЗИ, на нем видны два зародыша. Думаю, скоро получится разобрать их пол: может, это два мальчика, может, две девочки, а может, мальчик и девочка – то, что французы называют «королевским выбором».

Тжампитжинпа смотрит на Николь. Руперт разражается своим фирменным оглушительным хохотом, молодой человек ему вторит, но без восторга.

– Ну, как, довольны?

– Да, да… – выдавливает Тжампитжинпа немного испуганно.

Они чокаются второй раз. Николь не тянет к ним присоединиться.

Нахохотавшись и утолив жажду, Руперт поворачивается к дочери.

– Все в порядке?

– А вот и нет! Как я погляжу, вы решаете вдвоем, что произойдет с моим телом, не заботясь о моем собственном мнении.

– А какое оно, твое мнение?

– Я хочу сделать аборт. Я еще слишком юная для материнства. Сперва надо позаботиться о карьере. Я образую пару и стану матерью, когда найду работу. Пока что я хочу стать преподавателем социологии, а для этого надо учиться еще не менее пяти лет.

Потом она обращается к Тжампитжинпе:

– Прости, но наши отношения не смогут продолжаться. С нами все. Я снова буду считать, что у меня никого нет, ты тоже.

И она выходит, оставив обоих мужчин с недоуменно разинутыми ртами. Сигара, прилипшая к нижней губе Руперта, падает на пол.

Через несколько дней Николь возвращается в Сидней, чтобы сделать в подпольной клинике аборт. Несколько дней она лежит в своей комнате в общежитии, пропуская занятия. Тжампитжинпа рвется с ней увидеться, но она отказывается. Чем больше он настаивает, тем она непреклоннее.

В университете он не спускает с нее глаз и при каждом удобном случае умоляет ее о встрече. Но она даже не желает с ним разговаривать. От огорчения он худеет, чахнет, перестает посещать занятия.

Она считает, что он, наконец, все понял, а потом узнает из газет, что он покончил с собой – повесился у себя в общежитии.

Николь топит свое горе в спиртном.

Как-то вечером отец находит ее в баре неподалеку от университета.

– Я не собираюсь тебя винить, Никки. Знаю, что ты переживаешь. Не стану тебе говорить, что пить – это не решение, а просто ирландский атавизм. Со спиртным празднуют победу, оно помогает пережить поражение. Беда в том, что многие от него в конце концов умирают.

Николь, цедя виски, иронизирует:

– Предпочитаю умереть от цирроза, а не от рака.

Руперт О’Коннор качает головой.

– Я нанял следить за тобой детектива и знаю, что ты стала много пить после того, как сделала свой «выбор». Что ты будешь делать дальше? Превратишься в никчемность после первого же тяжелого испытания? Обычно О’Конноры не торопятся признавать поражение.

– Я загубила свою жизнь, – говорит она.

– Не годится так говорить в восемнадцать лет. Твоя жизнь еще даже не началась.

– Я уже посеяла вокруг себя много беды. Вижу единственный выход: потихоньку себя уничтожать при помощи этой прекрасной жидкости. Поверь, папа, я не пью ничего, кроме ирландского виски.

И она громко хохочет в манере своего отца.

– Ты действительно приготовила себе такой жалкий конец?

– Я сама решаю, как поступить со своим организмом. В том числе с печенью.

И она залпом допивает стакан.

– Нет, решение принимать не тебе одной, – возражает отец. – Вспомни мои слова: все мы принадлежим к стаду человеков. Ты ответственна перед другими людьми.

– Извини, папа, но я больше в это не верю. Я проклята, все, что я могу, – это губить заодно и других.

Она невесело смеется и с вызовом смотрит на отца.

Он меня презирает, ну и пусть. Я совершеннолетняя. Что хочу, то и делаю.

Руперт смахивает слезу. Эта маленькая деталь все меняет. Этот человек, которого она всегда видела смеющимся и сильным, вдруг предстает перед ней слабым. По ее вине. Это для нее невыносимо.

Она обнимает отца и тоже плачет. В этом взаимном излиянии чувств, в крепких объятиях друг друга, оба испытывают мощный прилив энергии. Они долго плачут в этом баре, под оглушительную композицию группы AC/DC Ride On, благо что никто вокруг не обращает на них внимания.

Назавтра Николь соглашается записаться в местное отделение организации «Анонимные алкоголики», и там, окруженная главным образом мужчинами с морщинистыми лицами, впервые произносит ритуальную фразу:

– Здравствуйте. Меня зовут Николь.

Ей хором отвечают:

– Здравствуй, Николь!

– Мне восемнадцать лет, я студентка факультета социологии, я начала пить после аборта и самоубийства моего жениха. Теперь я хочу бросить пить и надеюсь, что вы мне в этом поможете.

Произнося эти слова, она чувствует, что действительно нуждается в других людях, чтобы покончить с этим мучительным этапом своего существования.

6

– Я хочу домой.

Шанти смотрит на Монику с удивлением.

– Ты здесь всего две недели. Тебе со мной плохо?

Моника качает головой.

Черт, этого я и боялась: она ко мне привязалась. Это осложнит разрыв. Надо было сделать это раньше, но я тянула, потому что опасалась ее реакции.

Индианка тянется к ней и медленно гладит ее по голове.

– Я ведь тебя люблю, – шепчет она.

Фраза, предназначенная для того, чтоб все узаконить. Когда она говорит «я тебя люблю», то хочет сказать: «люби меня». Да, надо было раньше поставить точку.

– Любишь – отпусти на свободу.

– Здесь ты не на свободе?

– Я признательна тебе за всю эту науку: медитация, пост, индуизм, йога, буддизм, тантризм, чакры, под конец – индуистская вегетарианская гастрономия, но… мне пора уходить.

– Ты хоть меня любила?

– То, что мы какое-то время любили друг друга, не означает, что мы обязательно должны провести вместе всю жизнь. Иначе это не любовь, а обладание. Разве не в этом один из уроков буддизма – в умении отпускать?

Шанти пристально на нее смотрит.

– Ты эгоистка. Никогда не видела людей, для которых другие значили бы так же мало. Ты же видишь, что я страдаю. Неужели ты совсем лишена эмпатии?

– По-моему, понятие, которое ты употребляешь, принадлежит больше к иудео-христианской культуре. Наверное, общение с тобой разлучило меня с этой культурой и ее ценностями и сблизило с твоими. Не ты ли учила меня: «Мы не несем ответственности за чужую карму»?

Лицо Шанти еще больше суровеет.

– Ты бессердечная.

– Что есть, то есть. Или ты предпочла бы, чтобы я соврала и сделала тебе приятно?

– Я бы предпочла, чтобы ты любила меня и осталась здесь со мной, заниматься вдвоем ашрамом.

Она начинает меня раздражать.

Шанти прижимается к Монике и трется грудью о ее грудь. Моника чувствует, как у нее самой твердеют соски.

– Нет, после всего, что между нами было, ты не можешь меня бросить. Не я ли по твоему собственному желанию открыла для тебя сексуальность?

– Я признательна тебе за это, но это ни к чему меня не обязывает.

– Ты должна остаться.

Тем хуже для тебя. Это как с омаром: лучше сразу бросить его в кипяток, чем медленно варить на маленьком огне.

Моника поднимается в свою комнату, собирает вещи и, подойдя к двери, лаконично произносит:

– Намасте. Благодарю. До свидания.

Она выходит за порог и быстро удаляется. Оглянувшись, она видит, что Шанти смотрит на нее в окно.

Черт, она правда меня любит… даже слишком. Пусть немного погорюет. Незаменимых людей не бывает. Появится новая гостья, которая не устоит перед ее чарами.

Она ускоряет шаг и, свернув на первую перпендикулярную улице авеню, с облегчением переводит дух.

Неужели так трудно это понять? Я создана для одиночества.

Через час она доходит до своего дома. Длительная ходьба позволяет ей оторваться душой от ашрама Шанти.

Она выходит из лифта, входит в свою квартиру, включает свет, раздвигает шторы.

Вдвоем хорошо, а одной еще лучше.

Она заваривает себе жасминовый чай.

До чего же здорово быть одной у себя дома!

Она поудобнее устраивается с горячей чашкой, включает телевизор и опять с удовольствием подключается к внешнему миру, от которого слишком долго была отрезана.

Одной у себя дома, перед телевизором попивать жасминовый чай – это мне тоже подходит.

Но не успевает она расслабиться перед экраном, как раздается звонок в дверь. Она смотрит в глазок и видит Шанти.

О нет!

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, не отпирая дверь.

– Я не могу без тебя жить, – отвечает индианка.

В конце концов Моника открывает дверь, и Шанти сразу набрасывается на нее с поцелуями. Моника еле-еле отстраняется.

– Как ты меня нашла?

– Твой адрес есть в телефонном справочнике.

Мне не приходило в голову прятаться, потому что я не могла себе представить подобную ситуацию.

Шанти опять пытается стиснуть ее в объятиях, и теперь уже Монике приходится ее оттолкнуть.

– Я благодарна тебе за путь, который мы проделали вместе, но теперь нам надо расстаться, – говорит она.

– У нас кармическая связь. Мы были вместе много жизней. Ты – моя близкородственная душа. И единственный человек, с которым я должна жить.

– Ты в этом уверена, а я нет. Сожалею.

Моника жестко выставляет ее за дверь и запирается.

Тут же принимается звонить звонок.

Моника отключает электрический звонок от сети, тогда Шанти начинает колотить в дверь и кричать:

– Учти, я никуда отсюда не уйду!

Если это любовь, то меня она, кажется, ничуть не интересует.

Моника включает на всю мощь классическую музыку, Седьмую симфонию Бетховена, чтобы заглушить удары в дверь. Но, посмотрев еще раз в глазок, чтобы проверить, ушла ли Шанти, она видит соседей сверху: они сжалились над женщиной, сидящей на половике, и вступили с ней в разговор, чтобы утешить.

Этак она поссорит меня с соседями… Я недооценила проблему. Ничего, рано или поздно она утомится и уйдет домой.

Но проходит день за днем, а Шанти все никак не покинет свой бивак[2] за дверью Моники.

Недаром Наполеон говорил: «В любви единственная победа – это бегство».

Моника достает из шкафа рюкзак, поспешно набивает его одеждой, кидает туда туалетный набор, гасит весь свет, выворачивает пробки и осторожно открывает дверь.

Шанти открывает один глаз.

– Любовь моя!

Она вскакивает и пытается обнять Монику, но та ее отталкивает, быстро сбегает вниз по лестнице и выскакивает на улицу. Там она останавливает такси, юркает внутрь и захлопывает дверцу.

– Куда ехать? – спрашивает водитель.

– В магазин альпинистских принадлежностей. Мне надо совершить восхождение.

7

Николь О’Коннор садится в свою машину и долго едет, пока вдали не появляется отблеск костра. Чем дальше, чем громче становится стук тамтамов.

Она подъезжает к большому костру. Вокруг него собралось человек сто.

Она приехала на Янду, праздник Времени сна.

Так это начиналось, так и должно завершиться.

Она оголяется до пояса, раскрашивает лицо, как другие женщины, ест и пьет галлюциногенное, самозабвенно пляшет, переходя из рук в руки.

Она знает, что, впитывая силу от огня, от земли, от грибов, наполняясь мужской энергией, обретает новую жизнь.

8

После полутора часов в автобусе Моника Макинтайр выходит на остановке у горы Кэмелбэк, в 150 км западнее Нью-Йорка, в Пенсильвании, в горах Поконо.

В это время года, когда нет школьных каникул, здесь довольно пусто. Несмотря на холод, снега нет, на лыжах не покатаешься.

Моника разворачивает карту, чтобы проложить маршрут до высокогорного пристанища для туристов.

Одна среди дикой природы, вдали от соплеменников, она наконец-то чувствует себя в ладу с собой.

В нью-йоркском ашраме было немого народу, но я все равно чувствовала, что вокруг здания кишат люди, ездят шумные машины. А здесь только деревья, трава, ветер и белки.

Она вспоминает Шанти.

Казалось бы, ей полагается быть мудрой, пропитанной индуистской философией, учением об отстраненности, а кем она оказалась на самом деле? Ребенком-собственником, зацикленным на своей игрушке!

Она вспоминает, чему учила Рен, ее бабушка, свою дочь.

Как она говорила? «Если твое счастье зависит от выбора, который делает другой человек, то приготовься быть несчастной». Все верно, Шанти несчастна, потому что решила, что ее жизнь зависит от другого человека. От меня.

Как можно настолько плотно пребывать в плену своих иллюзий?

Другие – это зависимость.

Шанти смахивает на наркоманку. Можно подумать, что у нее галлюцинация, что ей необходима доза.

Она вспоминает свою первую ночь с индианкой, о ласках, которые получала и отдавала.

Ее любовь постепенно удушила бы нас, я правильно сделала, что сбежала.

Согласна, я груба, но зато не занимаюсь самообманом.

Мне есть за что себя уважать.

По-моему, все те, кто упивается словом «любовь», всего лишь скрывают свой страх одиночества.

Они сознательно изображают любовь, чтобы управлять другими, подобно тому, как управляют машиной или собакой.

Она смотрит на небо, там собираются облака.

Я буду подниматься без остановок, чтобы добраться до вершины этой горы.

Небо все больше хмурится. Внезапно разносится раскат грома, потом сверкает молния, озаряющая крутую тропу, по которой карабкается Моника.

Природа напоминает мне, что я всего лишь маленький зверек, затерявшийся на поверхности Земли.

Начинается мелкий дождик. Карта, которую она с трудом развернула, чтобы найти ближайшее пристанище для туристов, быстро намокает.

Дождь усиливается, грозя превратиться в ливень.

Моника не останавливается, невзирая на грозу, путь ей освещает маленький электрический фонарик на лбу, прикрепленный к бандане.

Надо как можно быстрее добраться до места.

Тропа становится все круче, вода хлещет по ней вниз. Моника скользит, падает на колени, продвигается дальше на четвереньках, но не помышляет о том, чтобы сдаться.

Справа от тропы, ставшей из-за дождя почти непроходимой, вздымается скала, слева – глубокая, кажущаяся бездонной пропасть, впереди не видно ни зги.

От порыва ветра и от сильного дождя она теряет равновесие, пытается выпрямиться, но ветер не дает. Она шатается, скользит влево, к краю пропасти, падает, но в последний момент успевает схватиться за выступ.

Моника висит на руках, вцепившись в мокрый камень и болтая в воздухе ногами. От ледяного дождя у нее сводит пальцы.

Не хочу погибнуть сейчас, вот так.

Она пытается подтянуться, но от каждого движения ее пальцы все больше разжимаются, края камня режут ей руки. Но она не оставляет попыток, извивается, силится снова заползти на тропу. Ей удается чуть-чуть приподняться, но не переместить центр тяжести.

Одна попытка следует за другой, и все безрезультатно.

И тогда от отчаяния она решается на то, что ни за что не пришло бы ей в голову, если бы не страх смерти.

– На помощь! – кричит она.

Она сознает, что из-за шума дождя, из-за грома и ветра шанс быть услышанной в таком гиблом месте, специально выбранном ею для того, чтобы быть подальше от людей, практически равен нулю.

Она уже охрипла от крика и обессилела от попыток подтянуться и залезть на скалу. Она тяжело дышит, но еще не полностью потеряла надежду.

– На помощь!

Тянутся секунды, кажущиеся часами, пальцы немеют и вот-вот разожмутся.

Вот, значит, как кончается моя жизнь протяженностью всего-то в восемнадцать лет.

Она представляет, как летит вниз, в пропасть, как разбивается о камни. Пройдет, наверное, не один день, прежде чем обнаружат мой труп.

Хотя…

Если я провалюсь в какую-нибудь расселину, то меня могут вообще не найти. Наступит зима, мое тело занесет снегом. Никто не знает, куда я отправилась, мама так и останется в неведении, что со мной стряслось. Решит, наверное, что я предприняла в одиночку кругосветное путешествие.

Внезапно перед ее глазами появляется розовый паук с толстыми розовыми лапами. Его появление сопровождает крик:

– Цепляйтесь!

Она без колебаний хватает неведомое существо, оказывающееся человеческой пятерней.

Ее центр тяжести наконец перемещается, ее выдергивают из бездны, и она встает обеими ногами на тропу.

Подняв голову, она видит перед собой человеческую фигуру с горящим на голове фонарем.

Дальнейшее похоже на сон. Фигура берет ее за руку и ведет за собой, стараясь, чтобы она не поскользнулась опять. Так, вместе, рука в руке, они движутся по опасному склону вопреки дождю, темноте и ветру. Против них ополчились все силы природы, но человеческое упорство все равно сильнее.

Вот и прибежище для туристов. Издали оно похоже на сложенную частью из камней, частью из бревен хижину, вроде овчарни.

Дверь не заперта и хлопает на ветру. Моника и ее спаситель перешагивают через порог и торопятся плотно закрыть дверь.

Моника облегченно переводит дух: в хижине сухо и тепло, отсюда нестрашно слушать, как воет ветер и барабанит по крыше дождь.

Спасший Монику человек щелкает выключателем, в хижине становится светло. Здесь все просто, но вполне симпатично: потолок подперт бревнами, в углу печка, есть стол и лавки вокруг него. Человек снимает шапку, и она видит загорелое лицо, длинные волосы, бороду.

– Вы в порядке, не поранились? – спрашивает он.

Моника стягивает насквозь промокшую верхнюю одежду. Он достает из рюкзака маленькую плитку и консервы и принимается готовить еду.

– Вам надо подкрепиться, после такой передряги вы, должно быть, страшно голодны.

– Я вся окоченела… – бормочет она, лязгая зубами.

Он достает из рюкзака и протягивает ей фляжку с коньяком.

– Универсальная микстура от холода!

Она жадно пьет и чувствует, как по телу растекается тепло. От блаженства она закрывает глаза.

– Спасибо.

Он тоже пьет из горлышка маленькими глотками.

– Как вас зовут?

– Моника, «одна» по-гречески.

Мужчина добродушно ее разглядывает.

– Что ж, в этот раз вам повезло, вы оказались не совсем одна! Я Корентен. – Он протягивает ей руку.

Немного поколебавшись, она пожимает ему руку, улыбается, с любопытством его рассматривает. Он смотрит в ее серебристо-серые глаза.

– На кельтском языке мое имя означает нечто вроде «сильного ветра». Созвучно сегодняшней погоде! Признаться, я еле вас вытащил, никак не мог удержать вашу мокрую ладонь.

– Хотите сказать, что я перед вами в долгу?

Он ошарашен ее резкостью.

– Нет, даже в голову не пришло. А что?

– Timeo Danaos et dona ferentes. Знаете, что это значит?

– «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Так троянцы ответили на предложение греков внести в Трою огромного деревянного коня.

Гляди-ка, культурный человек!

– Это в том смысле, что у дарителя на уме одурачить вас. Внутри того коня прятался Улисс, чтобы напасть. Как у вас вообще с латинскими поговорками?

– Asinus asinum fricat! – выпаливает он.

Она прыскает.

– «Осел об осла трется». Иными словами, дурак дурака видит издалека. Я, по-вашему, дурочка?

– Нет, просто мы кое в чем похожи. Например, оба увлекаемся латинскими поговорками и одинокими восхождениями в горы.

А он с юмором!

Она набирает в легкие побольше воздуха и говорит:

– Теперь мы не одиночки.

– С этим не поспоришь.

– Мы вдвоем в хижине, вокруг враждебная стихия. Это непременно кончится плохо, – предрекает она.

– В каком смысле «плохо»?

Я быстро и решительно атакую ферзем, посмотрим, что это даст.

– Вы попытаетесь меня соблазнить.

Он ищет, что ответить, и не находит.

– Не будем лицемерить. Ближайшее будущее не составляет тайны: вы станете корчить из себя неотразимого мужчину, чтобы заняться со мной любовью.

Ей самой забавно, что она так быстро захватила инициативу и заставила его обороняться. Она чувствует, что он сбит с толку ее смелостью, и хладнокровно продолжает:

– Но в игре соблазна положено демонстрировать свои достоинства. Даже животные в таких ситуациях показывают себя с наилучшей стороны, блещут красотой и умом, даже если ими не обладают. Достаточно взглянуть на павлинов, распускающих свои хвосты, или на оленей, издающих брачный рев. Приходится врать, изображать себя лучше, чем ты есть на самом деле.

Он силится что-то промямлить, но она не дает:

– Допустим, я не против вашей попытки меня соблазнить, но у меня есть предложение: давайте поступим наоборот. Выставите напоказ не ваши достоинства, а ваши недостатки. Итак, какие у вас недостатки, Корентен?

В дымовой трубе завывает ветер.

– Начнем с того, что я француз.

– Уже неплохо. Только это необязательно недостаток. Французы хорошо готовят и, кажется, разбираются в винах.

– Я эгоист.

– Для мужчины это в порядке вещей. Пока что ничего серьезного.

– Я самодовольный мегаломан[3] и поборник мужского превосходства.

– То же самое можно сказать о большинстве мужчин.

– Я вероломный. Для меня женщины – экспонаты для коллекции.

– А вот это плохо. Но в данный момент я и сама отчасти такая же, так что не брошу в вас камень.

– А что до моего имени, то оно означает не только «ветер» или «бурю». В нем отражен один из моих худших недостатков: я пускаю «ветры», особенно во сне.

Она хохочет. Корентен снова протягивает ей свою фляжку.

– Теперь перейдем к вашим недостаткам, Моника.

– К моим? Я принцесса, а значит, безупречна. Когда я «пускаю ветры», как вы выражаетесь, то получаются радуги с золотистыми блестками.

– Я думал, что мы говорим друг другу правду.

– А вот вам и правда: я плохо переношу присутствие поблизости от меня других людей. Например, я не терплю, когда люди произносят ртом разные звуки, особенно у меня над ухом.

– Это у вас мизофония.

– Именно, болезненная нетерпимость к звукам. В целом я ненавижу глупость и вульгарность.

Он наливает ей коньяк, она залпом выпивает налитое.

– Я легко впадаю в гнев, не приемлю противоречие. В гневе я хуже одержимой девчонки из «Экзорциста». В такие моменты в меня как будто вселяется дьявол. Я бываю очень жестокой.

– Впечатляющее, надо думать, зрелище! – пробует пошутить он.

– Лучше не недооценивать мои приступы злости. Однажды я засветила огнетушителем в пах мальчишке, чье поведение сочла дурным, в другой раз обрезала волосы девчонке, обошедшей меня на выборах представителя класса. А одну и подавно чуть не задушила: она, видите ли, обыграла меня в шахматном турнире!

– А по виду не скажешь, что вы не владеете собой.

– Умею затаиться. И это еще не все: я не выношу, когда меня любят. Полюбивших меня я считаю наивными: угораздило же их посчитать меня достойной любви!

– Понимаю.

– Нет, где вам понять всю глубину проблемы! Когда я злюсь, то начинаю кусаться и царапаться, а если под рукой окажется нож или тяжелый предмет, то мне трудно справиться с побуждением пустить его в ход.

– Наверное, таков ваш стиль…

– И вообще, единственное, что мне мешает по-настоящему быть собой, – это Уголовный кодекс.

– Вы меня пугаете, – произносит он все тем же беспечным тоном.

– Правильно, бойтесь. Бегите от меня и, главное, не вздумайте меня полюбить, иначе я вас погублю, как уже погубила… Шанти.

– Кого?

– Одну женщину. Забыла вас предупредить: у вас нет ни малейшего шанса присоединить меня к вашей коллекции бабочек, потому что у меня физическое отвращение к мужчинам. Меня выворачивает даже от запаха мужской кожи.

Они внимательно смотрят друг на друга и вместе смеются.

– Выпьем за наши недостатки, которые мы не намерены скрывать, – предлагает он.

– Да, а еще за те, в которых мы еще не признались, – подхватывает она.

– Вы еще не перечислили все свои? – изумляется он.

– Если бы! Еще я непрерывно передумываю…

Помедлив совсем недолго, он привлекает ее к себе и начинает целовать. Она не сопротивляется. Более того, она обнаруживает в нем все больше похвальных свойств – до такой степени, что позволяет себе первый в жизни опыт гетеросексуальной любви. Судя по ее блаженным стонам, а потом воплям, этот вариант тоже способен доставить ей удовольствие. Вопить можно, сколько влезет, соседей не потревожишь, потому что все их соседи сейчас – это каменные бараны, орлы да сурки.

Моника чувствует, что это приключение – не только способ приобрести новый опыт, но и восхождение по ступеням власти над другими и над самой собой.

Выходит, в моих силах телесно управлять мужчинами.

Через несколько минут она снова издает крик. Ответом ей служит только вой ветра да стук дождя за стенами хижины.

9

– Мне полегчало, – признает Николь О’Коннор.

Руперт встретил дочь на выходе из сиднейского Центра анонимных алкоголиков и приглашает ее в свой красный «Роллс-Ройс». Она наслаждается роскошью и комфортом отцовского лимузина.

– Ты снова не ошибся, папа, мне нельзя было замыкаться в своей скорлупе. Когда тебе плохо, нужны другие люди, чтобы поправиться. Анонимные алкоголики помогли мне справиться с выпавшими испытаниями. Теперь я вынырну из омута и воспряну. Я вернулась в свою старую футбольную команду и записалась в университетский шахматный клуб.

– Ты уже добиваешься позитивных результатов?

– В футболе я еще тяжеловата, дает о себе знать прежнее злоупотребление алкоголем. Знаешь, я набрала вес, теперь надо сбрасывать. Другое дело шахматы: там я полностью восстановилась, уже выиграла в нескольких отборочных матчах, мой клуб даже предложил мне выступать за Австралию в будущем большом международном турнире.

– Что за турнир?

– Чемпионат англоговорящих стран в Лондоне. На нем будут представлены все страны Содружества: Южная Африка, Канада, Австралия, к ним добавились и бывшие колонии – США, Индия.

– Когда турнир?

– Через месяц. Хочешь поехать со мной, папа?

– Жаль, но у меня много работы здесь. Ничего, я буду тебе звонить, чтобы ты рассказывала мне о ходе соревнования.

Ведя машину, Руперт гордо поглядывает на дочь.

– Не сомневайся, душой я всегда буду с тобой. То, чего ты достигла, избавившись от влияния алкоголя, – это, наверное, величайшая твоя победа.

Она стискивает отцу руку.

– Я тебя люблю, Николь.

– И я тебя, папа.

– Еще одно: если полетишь в Лондон, то помни, что там сердце территории наших заклятых врагов.

– Англичан?

– Да. Думаю, настало время поведать тебе о твоем происхождении, о крови, текущей в твоих жилах.

Они выехали из города и теперь едут среди полей.

– Самый далекий из присутствующих на моем генеалогическом древе О’Конноров жил в Ирландии, в городе Корк. В 1845 году в стране разразился страшный голод, вызванный размножением паразита, фитофторы, поразившего поля картофеля. В то время картофель был нашим главным продуктом питания. Из-за его нехватки населению приходилось есть крыс, древесную стружку, землю. Голод сопровождался эпидемиями холеры, тифа, туберкулеза. Англичане, владевшие всей землей, забирали урожай себе, обрекая нас на гибель. Бывало, что на одной улице соседствовали английские дома, где всего было вдоволь, и ирландские, где мерли с голоду. Отмечались даже случаи людоедства.

Николь передергивает.

– Наш предок Донован О’Коннор не стерпел этого положения. Чтобы не умереть от голода, он рискнул убить англичанина и похитить его запасы еды. Его поймали и сослали на каторгу, в Австралию, как многих осужденных в те времена. Очутившись среди худших воров и убийц Соединенного Королевства, он, понятное дело, очерствел душой. Трудясь на строительстве дорог нового континента, он все лучше узнавал страну и так хорошо ее изучил, что в один прекрасный день совершил побег. Группа таких же, как он, беглых каторжников сколотила банду. Сначала они довольствовались кражей овец, но фермеры в конце концов сформировали вооруженное ополчение для защиты своих отар и выслеживания бандитов. Кого перебили, кого поймали и вздернули, кто попросту помер от малярии – в тех местах кишели комары. В итоге из всей банды выжил один Донован, у которого осталось стадо краденых овец. Поняв, что долго пробыть вне закона не удастся, он додумался подкупить кого-то в австралийской администрации, приобрел землю и получил разрешение построить ферму и честь по чести пасти своих овец, помеченных клеймами их законных владельцев. То было только начало длительного процесса. Донован О’Коннор помогал бежать другим каторжникам ирландского происхождения. Для увеличения своего поголовья они продолжали воровать скот и заодно отправлять на тот свет его владельцев. Так их овечье поголовье выросло в крупнейшее в тех местах. Нелегальное, ну и что с того? Чтобы спокойно заниматься своими делами, они платили взятки судьям, тоже часто имевшим ирландское происхождение. Надо сказать, что в то время Австралия была в некотором смысле как Дикий Запад. Для тех, кто умел организоваться и не ведал страха, не было ничего невозможного. Краденые овцы приносили ягнят, и тех уже метили клеймом ранчо О’Коннора. Вот ты и узнала, откуда взялось наше состояние. Сейчас, озираясь на прошлое, я понимаю, что именно ненависть к свиньям-англичанам позволила Доновану создать собственную империю.

– Как занимательно! – говорит Николь.

– Когда будешь в Лондоне, не забывай, что англичане – высокомерные циники. Они преследуют только свои собственные интересы. Им неведомо ни сочувствие, ни великодушие, ни жалость. Они эксплуатировали все страны, которые колонизировали, будь то в Америке, в Азии, в Африке, в Океании. Лично я за то, чтобы Австралия вышла из Содружества.

Она кивает, обдумывая все услышанное.

– Так что не забывай, что находишься на вражеской земле, – продолжает Руперт. – Тем более ты обязана там победить и показать силу твоей ирландской крови. На тебя глядят призраки всех мучеников нашего народа. Если говорить о стратегии самой игры, то придерживайся своего стиля: души противников строем пешек, лишай их всякой возможности перемещаться по доске. Каждая партия должна быть как восстание ирландского народа против английских угнетателей. В конце ты прикончишь их королеву, как я в своих мечтах убиваю Елизавету Вторую. Стань королевой отверженных, сокрушающей королеву богачей на ее земле.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: королева Елизавета

Среди деятелей, сильнее всего повлиявших на судьбы мира, необходимо назвать Елизавету I Английскую. Сначала ее жизнь складывалась непросто, ведь она была дочерью короля-харизматика Генриха VIII и Анны Болейн, его второй жены, обезглавленной по его повелению; так Елизавета лишилась не только матери, но и титула принцессы. Ее сестра Мария, дочь Генриха от первого брака, стала после смерти отца королевой Англии. Она решила вернуть в Англии католичество, вышла замуж за испанского короля Филиппа II и заточила в тюрьму Елизавету, поддерживавшую протестантов. Эта своенравная королева казнила столько протестантов, что была прозвана «Кровавой Мэри». Она заболела и умерла, так королевой стала враждовавшая с ней сестра. Девизом Елизаветы I при коронации стали слова Video et taceo, что значит «вижу и молчу».

При ее правлении страна быстро модернизировалась. Она благоволила английскому театру и Вильяму Шекспиру, новому стилю в архитектуре, созданию английских колоний в Новом Свете.

На все предложения замужества она отвечала, что уже замужем за английским народом и что ей неинтересно исполнять приказы мужчины, которого этот брак превратил бы в короля. По этой причине ее называли Virgin Queen, «королевой-девственницей».

После своей кровной сестры Марии ей пришлось столкнуться с другой Марией, по фамилии Стюарт, королевой Шотландии, тоже сторонницей католичества, пользовавшейся поддержкой Франции и Испании. Раскрыв несколько инспирированных Марией Стюарт заговоров, Елизавета I велела ее схватить. В феврале 1857 г. ее обезглавили. Этот привело к войне с Испанией и к отправке к английским берегам Непобедимой армады. То было столкновение старого католического и нового протестантского миров. 6 августа 1588 г. 130 огромных испанских кораблей с 30-тысячной армией, отправленные на завоевание Англии, вступили в Ла-Манше в бой со 150 английскими корабликами и с 20-тысячной армией на их борту; командовал англичанами корсар Фрэнсис Дрейк.

Шторм благоприятствовал более маневренному английскому флоту. Дрейк вышел победителем из этой великой морской битвы, ставшей началом заката Испанской империи, богатевшей на золоте, вывозимом из захваченных ею в Америке земель. С XVI века англичане хозяйничали на океанах благодаря своему военному флоту, обеспечивавшему развитие торговли и создание колоний по всему миру.

По иронии судьбы королева-девственница Елизавета I, не оставившая наследника, назначила своим преемником на троне Англии Якова I, сына своей соперницы и заклятой антагонистки Марии Стюарт…

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

10

– С пробуждением, принцесса, – говорит Корентен.

Моника Макинтайр нехотя продирает глаза и видит, что альпинист-француз стряпает на своей плитке завтрак.

– Мммм… – бормочет она, еще не освободившись от власти грез.

Встав, она умывается ледяной водой, зевает, потягивается, отлучается в туалет, переодевается и, вернувшись, занимает место за накрытым столом.

– Теперь, когда мы как следует познакомились и исчерпали тему наших недостатков, можешь сказать мне, какого ты мнения о моих достоинствах? – спрашивает он, ставя перед ней чашку дымящегося чая.

– Ты меня смешишь, – следует ответ.

– Это все?

– Это уже немало. Раз ты любишь сложные слова, то знай, что я сапиосексуалка, то есть меня возбуждает ум. И мне неважно…

Она чуть было не сказала «мужчина со мной или женщина», но спохватывается и заканчивает фразу по-другому:

– Неважно, что со мной человек старше меня. Кстати, сколько тебе лет?

– Тридцать.

На двенадцать лет старше меня, я подцепила «старичка». Но для своего возраста он отлично выглядит.

– Надеюсь, ты не собираешься в меня влюбиться, Корентен.

– Нет-нет, не беспокойся, я же сказал: я просто порхаю. Сейчас ты для меня бабочка, я добавил тебя к своей коллекции.

Это сказано шутливым тоном, но она вполне серьезна.

Врет, он вот-вот ко мне привяжется. От него будет так же трудно отделаться, как от Шанти. Очередная пиявка.

– Все хорошо, принцесса?

– Нет, не все. Мне не нравится, как ты на меня смотришь. И перестань называть меня «принцессой».

Про себя она добавляет: «Потому что я королева».

Он отхлебывает чай, закусывает шоколадным батончиком и говорит с полным ртом:

– Я тоже сапиосексуал, мне очень по душе твой нрав и твое чувство юмора, ты сильно обгоняешь девушек твоего возраста.

Корчит из себя Дон Жуана, а сам – сентиментальный романтик. Вот-вот в меня втюрится! Надо любой ценой положить конец этим отношениям.

– Завтра надо будет дойти до вершины, – продолжает он. – Ты же этого хотела?

– Уже не знаю.

Он вдруг вдохновенно декламирует:

– В одиночку идешь быстрее, вдвоем уходишь дальше.

– Что за дурацкая фраза! – сердится она. – И к тому же неправильная: в одиночку идешь быстрее и дальше.

Ее тон становится недовольным, Корентен обескуражен.

– Невинная африканская поговорка, я привел ее без всякой задней мысли.

– Тем не менее ты выдал свое настроение, которое мне не нравится.

При всем своем удивлении он старается сохранить легкомысленный тон.

– Огорчен, что расстроил принцессу… то есть тебя.

Чтобы не показывать свою растерянность, Корентен подливает ей горячего чаю, мажет вареньем тартинки с маслом. Она даже не смотрит на эту еду, содержащую жир и сахар, то и другое повергает ее в ужас. Взгляд ее серебристо-серых глаз устремлен на него.

– Всему конец, – заявляет она.

– Извини?

– Я сказала: между нами все кончено.

– Что не так?

– Та твоя фраза.

– Прости меня за нее. Но это не более чем фраза.

– Фраза, выдающая твой настрой, который совершенно мне не нравится.

Ему невдомек, почему я переключила свой эмоциональный регистр. Обожаю эти моменты, обожаю заставать людей врасплох, смотреть, как они извиваются, совсем как креветки на раскаленной решетке.

– Извини. Это важная подробность.

Забавно, что такая безделица – подумаешь, отставка! – повергает его в панику, в полную растерянность. Наверное, возвращаются его детские страхи, боязнь, что его отвергнут, бросят. Тридцать лет мужику, а позволяет так собой вертеть! Ну же, Корентен, выгребай! Но мое решение твердое. Я никогда не отступаю.

– Опомнись, Моника, наши отношения едва начались. Ты шутишь?

– Нет, я серьезно. Чем больше думаю, тем меньше меня интересует твоя привязанность.

Он смотрит на нее во все глаза, совершенно раздавленный.

– Можно узнать почему?

– Потому что ты веришь в парность. Так тебя запрограммировали: ты веришь, что вдвоем лучше, чем одному. Все, точка. Брысь с моих глаз.

Он щурится.

– Да что с тобой?!

Черт, этот тоже собирается усложнять мне жизнь.

– Ты меня больше не смешишь, твое присутствие мне теперь невыносимо.

Он не шевелится, ему непонятно, как реагировать на ее все более неожиданное поведение.

Моника собирает свои вещи. Он пытается ее задержать, хватает за руку.

– МОНИКА!

Она презрительно его отталкивает и уходит.

Благодарю, Корентен, теперь я знаю, что могу одинаково хорошо заниматься любовью и с женщинами, и с мужчинами, но желания образовать пару у меня не возникло.

Она бежит по тропинке, уходящей вниз, потом останавливается и проверяет, не тащится ли он за ней.

Через несколько дней он забудет эту историю.

Добравшись до ближайшей деревни, она садится в автобус, едущий в Нью-Йорк. Когда на горизонте исчезают горы, она облегченно вздыхает.

Большую часть пути она дремлет.

Оказавшись под конец дня в Нью-Йорке, она навещает мать. Та удивлена ее появлением.

– Моника! Надо было меня предупредить, я бы приготовила тебе ужин. Где ты была?

Девушка с серебристыми глазами указывает на свой рюкзак.

– Побыла в ашраме, потом съездила в горы, хотела проветрить мозги.

– Ну и как, получилось?

– Еще как, завела подружку и друга… – отвечает она, ничего не уточняя.

– В смысле, дружка?

– У этой истории не будет продолжения.

Чувствуя, что дочь не намерена распространяться на эту тему, Джессика заговаривает о другом.

– Мне пришло письмо, адресованное тебе. Твой шахматный клуб предлагает тебе принять участие в международном соревновании в Лондоне. Тоже неплохой способ проветрить мозги. Если согласишься туда полететь, я готова тебя сопровождать.

Видя, что Моника в сомнении, Джессика продолжает:

– Я увидела в списке отобранных участниц ту австралийку, что обыграла тебя в Рейкьявике. Прекрасный случай снова повидаться! Только если проиграешь, чур, больше не душить…

– Знаешь, мама, с тех пор я научилась сдерживаться.

Мать приносит письмо с приглашением.

– А еще для нас с тобой, Моника, это шикарный повод побыть вместе. А то у меня иногда создается впечатление, что мы меня избегаешь.

Мать и дочь обнимаются.

– Англия, Старый Свет… – тянет с легким презрением Моника.

Джессика опускает глаза, она взволнована, у нее свои воспоминания.

– Между прочим, мы, Макинтайры, происходим оттуда.

– Мы из Шотландии, а не из Англии.

– Вот-вот. Кажется, пришло время рассказать тебе о твоих корнях, – говорит Джессика и предлагает дочери сесть. – Когда-то клан Макинтайров принадлежал к самым могущественным и уважаемым в Шотландии. «Интайр» значит «плотник». Нашим девизом было Per ardua, что значит «Мы преодолеваем трудности, чтобы добиться наших целей». Наши родовые земли простираются на западе Шотландии, те края зовутся Арджил. Среди наших предков были герои, особенно прославившиеся в борьбе с заклятыми врагами, англичанами. В моей семье англичан всегда презирали. Знаешь почему? Потому что в 1337 году одна из твоих прародительниц, графиня Агнес Рэндольф, успешно обороняла свой замок, осажденный захватчиками-англичанами, в отсутствие своего мужа, отправившегося на далекую войну. Она стала первой шотландской героиней. Я даже хотела назвать тебя Агнес в честь этой женщины невиданной храбрости.

Джессика с восхищением смотрит на дочь. Пусть та бросила школу, пусть с ней случаются приступы «боббифишеризма», как она сама это называет, но мать не может не признать, что произведенное ею на свет создание становится с годами все красивее и умнее.

Джессика говорит себе, что родила свою улучшенную копию, совершенную и эстетически, и интеллектуально. Неспровоцированные приступы бешенства – не такая уж высокая плата за совершенство.

– Ты тоже воительница, мама?

Светло-серые глаза Моники сияют.

– Я веду войну не с английскими рыцарями, а с невежеством. Вернее, я даю дорогу уму, в особенности детскому. По мне, куда интереснее тратить свою энергию на то, чтобы помогать восхождению других, чем сбивать с ног тех, кто нас раздражает.

Джессика показывает Монике приглашение.

– Одним словом, ты – шотландка, а раз тебе предстоит сражаться в Англии, то, полагаю, мой долг – тебя сопровождать.

Мать и дочь заговорщически переглядываются и снова крепко обнимаются.

11

В Лондоне дождь.

При виде старых зданий английской столицы у Николь О’Коннор возникает чувство, что она открыла для себя отживший мир, заслуживающий забвения. Она ощущает боль и гнев, ей памятны интриги и войны, отличающие нервный центр Британской империи. Все в этом городе кажется ей отмеченным заносчивостью, высокомерием, презрением.

Даже красные двухэтажные автобусы для нее – тяжелый и неуклюжий металлолом.

Проезжая мимо Букингемского дворца, она буквально дрожит от омерзения.

Здесь гнездо монаршего семейства, оплота дерзости и высокомерия, погрязшего в возмутительной роскоши и плюющего на свой и на все прочие народы. Сколько преступлений совершено во имя этого усыпанного драгоценностями класса аристократов…

На память ей приходят рассказы отца о бедствиях ирландцев и о враждебности к ним англичан.

В Дублине на одной и той же улице соседствовали обжирающиеся англичане и голодающие ирландцы, обреченные на бегство, гибель, людоедство…

Она знает, что наилучшей местью за предков будет посрамление одной ее противницы за другой, в особенности англичанок.

Под турнир отдан зал приемов отеля «Саутгемптон», старинного дворца в центре Лондона с фасадом, густо покрытым замысловатыми барельефами.

Николь О’Коннор уже не начинающая 12-летняя шахматистка, игравшая в Рейкьявике; теперь она – молодая женщина, осознающая свою силу. После 1972 года она не участвовала в крупных соревнованиях, но все это время повышала свое шахматное мастерство в играх с друзьями.

Она входит в отель и шагает через вестибюль, полный позолоты, мраморных скульптур, картин. Пол зала покрыт толстым кроваво-красным ковром. Указатели приводят ее в зал, где пройдет турнир.

Остальные шахматистки уже там.

Николь узнает среди них ту, что пыталась задушить ее в Рейкьявике.

Не может этого быть!

Она невольно вспоминает, как задыхалась, когда эта девчонка вцепилась ей в горло с явным намерением ее убить. Но она гонит это воспоминание и быстро приходит в себя благодаря медленному глубокому дыханию.

Настало время отомстить. Не знаю еще, как я это сделаю, но точно знаю, что отомщу.

Все шахматистки уже в зале. Президент английской федерации, женоподобный господин в рубашке и шейном платке, обращается к ним писклявым голосом:

– Добро пожаловать, дамы и господа! Рад, что вы съехались со всех концов света ради этого небывалого события. Хочу представить всем нашу почетную гостью.

Он учтиво поворачивается к красивой блондинке лет тридцати. На ней шикарный светло-голубой костюм с большим розовым цветком в петлице.

– Встречайте Маргарет Джей Каллагэн, дочь нашего премьер-министра Джеймса Каллагэна.

Все хлопают, женщина делает реверанс.

Организатор отодвигает занавес с доски, на которой написаны имена участниц соревнования. Николь находит Монику Макинтайр. Еще не увидев номер ее стола, она убеждается, что уже сидит напротив нее.

Как она изменилась! Как похорошела!

Николь смотрит на собственное отражение в зеркале на стене.

Не то что я… Маленькая, коротко стриженная, волосы светлые, кожа белая – не на что смотреть.

Это умозаключение только укрепляет ее волю к победе.

Моника Макинтайр – не первая ее противница. Первой становится канадка из Ванкувера.

Николь прибегает к своей испытанной стратегии: к надвигающейся, душащей шеренге пешек. Начав когда-то играть в такой манере, она испытала на крепость массу оборонительных стратегий.

Канадка не находит способа ей противостоять, как ни старается: пехота Николь обездвиживает все ее фигуры и съедает обоих ее слонов.

Николь, пожимая ей руку, думает: Я – как ресторан, готовящий всего одно блюдо, зато уж его доводит до совершенства.

Следующая ее противница – новозеландка, с ней она тоже расправляется играючи. Потом громит представительниц Южной Африки и Индии. Все они, уроженки далеких англоговорящих стран, не могут остановить наступление ее пешечной шеренги.

Так я сокрушаю остатки колониальной империи XVIII века…

Настает черед игры с англичанкой, девушкой старше Николь, но та сразу определяет, что возобладает и над ней. Это она и делает при помощи своей привычной стратегии. Девушка встречает гримасой ловушку за ловушкой, в которые попадают ее фигуры.

Вот и первая брешь в гордыне вероломного Альбиона!

Делая ход за ходом, Николь поглядывает издали на Монику Макинтайр. Та тоже выигрывает партию за партией.

Скоро мы встретимся.

Так и происходит. Николь побеждает англичанку, Моника – свою противницу. Обе прошли в четвертьфинал и теперь сидят за одним столом.

Еще две партии – и схватка за кубок!

Партии четвертьфинала играются на сцене, под прожекторами, молодых шахматисток фотографируют во всех ракурсах, после чего они усаживаются друг напротив друга.

Она знает, что я ее узнала.

Арбитр подбрасывает монетку, Николь выпадает «орел», игра белыми. Ей начинать партию.

Соперницы обмениваются рукопожатием. Как будто желая показать этой американке, что она не боится ее физической силы, Николь так стискивает ей ладонь, что заставляет ее вскрикнуть.

Перед началом партии Николь замечает, что Моника ставит свои фигуры строго по центру клеток. Маньячка, прямо как Бобби Фишер.

Организатор подает знак, что можно начинать. Николь делает ход белой королевской пешкой через клетку, чтобы занять центр доски.

Американка ходит таким же образом черной ферзевой пешкой.

Николь выдвигает все белые пешки. Она верна своей привычной технике – строит шеренгу из пешек, которая понемногу наступает.

В какой-то момент противница надолго задумывается. Часы громким «тик-так» отсчитывают секунды.

Тик-так, тик-так.

Николь кажется, что она чувствует, как мозг американки ищет способ выскочить из неотвратимой, медленно захлопывающейся ловушки.

Главное – не улыбаться, сохранять невозмутимое выражение лица.

Тик-так, тик-так.

Николь знает, что в следующие несколько минут решится вопрос о том, кто из них двоих выйдет в полуфинал, а может, даже одержит победу в этом международном турнире.

Я ее опрокину, как опрокинула в Рейкьявике. Если после этого она на меня набросится, то я уже не дам ей спуску. Получит от меня кулаком в подбородок!

12

Моника Макинтайр пристально смотрит на бывшую свою соперницу по Рейкьявику.

Как сильно она пожала мне руку!

Не иначе, все еще зла на меня за ту дурацкую стычку.

Моника переводит взгляд на шахматную доску.

Та же самая стратегия. В тот раз она победила меня, выстроив шеренгу из пешек. Нет уж, в этот раз я не поддамся.

Я отыщу ее слабое место. Не может не существовать способа самой перейти в наступление.

Моника смотрит на часы.

Тик-так, тик-так.

Не переживай за время, страх мешает думать.

Самое главное, не входить в роль жертвы.

Я должна нащупать оригинальную комбинацию ходов, которая позволит переломить ход игры.

Она вздыхает.

Похоже, она отлично знает эту стратегию и навязывает мне подчинение. Должен существовать способ вырваться из поля ее компетенции.

Выход существует всегда.

Кроме шахмат, Моника много чем увлекается, в том числе историей.

Она роется в памяти, ища аналогии.

Великая Китайская стена.

Построена китайскими императорами, чтобы помешать вторжению монголов. Продержалась долго, пока Чингисхан не нащупал в ней слабое место. Он подкупил китайского солдата, тот открыл ворота и впустил монгольскую конницу.

Все было кончено. Стена, сооружение которой началось в 200 г. до н. э., стена, за тысячу лет погубившая не менее трех миллионов работников-рабов и считавшаяся непреодолимой, оказалась бесполезной из-за простого человеческого фактора.

Один-единственный продажный китайский страж предал своих и отворил ворота тысячам всадников Чингисхана. После этого ничто не смогло их остановить, они завоевали весь Китай.

У любой самой крепкой цепи непременно есть слабое звено.

Тогда решением стали всадники…

Моника продолжает ломать голову, несмотря на назойливое тиканье.

Почему бы не пустить в ход коня, почему не ударить им в самое слабое место… Ведь только эта фигура умеет перепрыгивать через преграды, в том числе через стены из пешек.

Молодая шахматистка с серебристо-серыми глазами поднимает кончиками тонких пальцев своего черного коня и медленно берет им белую пешку, элемент неприятельской стены. Она знает, что жертвует важной фигурой, но готова дорого заплатить за разрушение пешечной шеренги.

Удивленная австралийка заполняет возникшую брешь.

Одной жертвы, коня, недостаточно, Монике приходится пожертвовать и вторым конем, чтобы проделать в стене постоянный проход.

Белокурая австралийка чуть заметно моргает. Она понимает, что, даже лишив противницу двух важных фигур, теряет не только центр доски, но и неуязвимость своих атакующих порядков.

Зрители вокруг не понимают, зачем черные сделали два этих самоубийственных хода.

Партия продолжается. Белые силятся заполнить зияющую дыру, но поздно. В порядки белых, ставшие оборонительными, врывается черный ферзь.

Некоторые из зрителей не могут сдержать восхищенных восклицаний.

Пользуясь своей способностью ходить на большие расстояния, ферзь угрожает белым фигурам, которым теперь трудно передвигаться по доске, ведь они заперты за шеренгой своих пешек, раньше служившей им защитой, но теперь ставшей помехой. Численное преимущество белых утрачивает былое влияние, их фигуры уже мешают друг другу.

Австралийка уже не просто озабоченно моргает, сильное волнение проявляется в том, как она щиплет себе подбородок.

Дальнейшие события – последствия этого перелома.

Черный ферзь беспрепятственно съедает белые фигуры одну за другой. Всего одна фигура хозяйничает на доске, не прибегая к помощи других. То, что вытворяет на доске черный ферзь, похоже на танец. Он раз за разом занимает выгодную позицию и, пользуясь своей способностью бить издалека, наносит удары наотмашь. Белые фигуры падают одна за другой.

В конце концов на доске остается только изолированный белый король да несколько пешек, выдвинутых слишком далеко, чтобы прийти к нему на выручку.

– Шах, – спокойно произносит Моника.

Белый король пятится мелкими шажками, преследуемый черным ферзем.

Моника не спешит со смертельным ударом. В конце концов происходит неизбежное: белый король оказывается в тупике, из которого нет выхода.

Австралийка напряженно размышляет, время уходит.

Тик-так.

ТИК-ТАК, ТИК-ТАК.

Моника наклоняется вперед и шепотом произносит:

– Vulnerant omnes ultima necat[4].

Николь услышала ее слова, но изображает непонимание, совсем как когда-то Присцилла при произнесении Моникой цитаты на латыни.

Австралийка застыла и не шевелится, секунды бегут все быстрее.

ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, ТИК-ТАК…

Тиканье кажется оглушительным, потому что все вокруг затаили дыхание.

Моника медленно опускает веки, ее охватывает невыразимо приятное чувство.

Месть.

Видишь, я не позволила одолеть меня твоей проклятой шеренге пешек.

Австралийка вздыхает и, не дав Монике произнести роковые слова «шах и мат», кладет на доску своего короля.

Моя взяла!

Побежденная протягивает победительнице руку. В этот раз сильнее пожатие американки.

– То, что вы сейчас сказали… omnes necat. Это на испанском? – спрашивает Николь.

– На латыни.

– Что это значит?

Вопрос задан веселым тоном, как будто во время партии ничего не произошло, как будто вокруг них не толпятся любопытные, как будто их обеих не сжигает вражда.

После долгой паузы Моника отвечает, чеканя каждое слово:

– «Все ранят, последняя убивает». Такие слова писали на своих солнечных часах древние римляне, считавшие, что время все разрушает. Каждая секунда ранит нас, потому что мы стареем, а последняя приканчивает, потому что мы умираем.

Австралийка кивает, можно подумать, что она услышала нечто очень поучительное. Потом она забирает свою куртку и уходит.

Моника выясняет имя своей соперницы в полуфинале.

Джессика поздравляет дочь:

– Браво! Ты нащупала ее слабое место. Нужно было пустить в ход коней, пожертвовать ими, а потом улучшать свои позиции и использовать время. В тебе взыграл дух твоих шотландских предков. Ты одержала победу, как когда-то Агнес Рэндольф[5]. Я так тобой горжусь, доченька!

13

Николь О’Коннор бредет по Вестминстеру. Небо серое, начинается дождь.

Я, дочь солнца, угодила в край тоски и сырости.

В голове у нее все еще тикают шахматные часы, заглушая стук дождевых капель по асфальту.

Все эти англичане с пренебрежением смотрели на меня, маленькую австралийку, проигравшую американке.

Ненавижу их. Ненавижу эту страну. Ненавижу то, что сегодня произошло.

Она возвращается в отель, где отец заказал для нее шикарные апартаменты.

Не могу допустить такой удручающий конец.

Она входит в свой номер, подходит к окну, смотрит на мрачный город, поливаемый холодным дождем. Сжимает кулаки, стискивает челюсти.

Им придется за это заплатить – всем, кто там был и насмехался надо мной.

В особенности она. Она должна страдать.

В голове у нее уже зреет план.

Vulnerant omnes ultima necat? – твердит она про себя с вопросительной интонацией.

Она достает из сумки розового плюшевого кролика, которого подобрала после того, как заставила своего верного пса и овечье стадо спрыгнуть со скалы в море.

Составив план, она решительно спускается вниз, выходит на улицу и находит уродливую телефонную будку – красную, с гербом в виде короны.

14

Моника сидит за шахматной доской. Следующая ее соперница – русская с невозмутимым выражением лица. Все происходит быстро, даже слишком. Моника проигрывает, не успев даже взволновать молодую шахматистку, значительно превосходящую ее мастерством.

Что ж, финала мне не видать.

Мать и дочь вместе следят за финальной партией, в которой побеждает та же самая русская.

Соревнование завершилось, теперь состоится церемония вручения призов.

В зале отеля «Саутгемптон» приподнятая атмосфера. Президент английской шахматной федерации поднимается на сцену и объявляет, что вручать призы будет сама Маргарет Джей Каллаган.

Дочь премьер-министра говорит со сцены в микрофон:

– Если позволите, я бы хотела выступить с короткой речью. Дело в том, что после долгих лет в журналистике я подумываю пойти в политику. Знаю, вы думаете: «Она хочет подражать отцу». Что ж… вы правы.

Некоторые вежливо улыбаются.

– Но все равно я с удовольствием следила за этими партиями, доказывающими, что шахматы – не сугубо мужская игра. Я с гордостью наблюдала за этими женщинами, проявившими, невзирая на свою молодость, столько упорства. И я спрашиваю себя, что будет дальше. Думаю, они зададут жару… своим будущим мужьям.

Слушатели добродушно смеются.

– Шахматы! Что сказать об этой необыкновенной игре? Лично я люблю ее потому, что вижу в ней сходство с политикой. Между прочим, прежде чем стать премьером, мой отец служил канцлером казначейства, а это, как вы знаете, глава главнейшего английского министерства – финансов. Вряд ли это случайность.

Опять раздается смех.

– Политическая жизнь – как шахматная партия. Полагаю, из хорошего шахматиста получится хороший политик; обратное еще не доказано.

Публика одобряет юмор дочери премьер-министра. Та выдерживает паузу, чтобы закрепить произведенный эффект.

– Мой отец принадлежит к партии лейбористов, но я всегда считала это этикеткой без реального смысла. Противопоставления «консерваторы – лейбористы» не существует, просто одни играют белыми, другие черными. Часто они меняются местами. Не надо быть наивными. Все политики кончали одни и те же престижные факультеты, все они – выходцы из семей крупной буржуазии, никогда ни в чем не испытывали недостатка, просто в какой-то момент сказали себе: «Я скорее взойду на вершину по северному – или по южному – склону». Кто-то принадлежит к партии консерваторов, кто-то – к партии лейбористов. Но это одни и те же альпинисты, стремящиеся к власти, и одна и та же вершина. Еще одна аналогия с шахматами: всегда есть два политических направления. Одни ставят на рабочих, то есть на пешки, другие – на хозяев, то есть на ладьи[6].

Снова смех в зале.

– Даже в партии моего отца есть разделение между теми, кто считает, что надо вкладывать больше денег в народ, и теми, кто склонен отдавать предпочтение промышленникам, создающим рабочие места.

В зале оживление.

– И все же я считаю, что самая сильная фигура – ферзь. И последнее, что я бы хотела здесь сказать, это… – И она выкрикивает: – GOD SAVE THE QUEEN. Боже, храни королеву!

Некоторые затягивают британский гимн, но таких немного. В зале разброд, поэтому приходится вмешаться президенту британской федерации.

– Благодарю за речь, дорогая Маргарет, – пискляво говорит он. – Не сомневайтесь, когда вы решите заняться политикой, мы вас поддержим. А теперь – вручение призов трем победительницам.

Принимая из рук организатора турнира бронзовый кубок, Моника уже думает о том, где водрузит его в своей квартирке.

Джессика не скрывает гордости за дочь, не вырвавшую победу, но все равно добравшуюся до пьедестала победителей.

– Ты гений! – говорит она ей. – Ни секунды не жалею, что приехала и нахожусь здесь.

– Спасибо, мама. Я бы предпочла, конечно, золотой кубок, но эта русская слишком сильна.

– Мне понравилась твоя победа над австралийкой, ты играла очень оригинально.

– Часто решение состоит в том, чтобы пожертвовать фигуры, это открывает дорогу.

– Я была уверена, что она у тебя выиграет, как тогда в Рейкьявике, – сознается Джессика.

– Сила ума в том, чтобы не совершать дважды одну и ту же ошибку. Или найти решение, не найденное в первый раз.

– Очень надеюсь, что эта победа побудит тебя вернуться за шахматную доску. Вижу, у тебя настоящий талант.

Еще не стихли аплодисменты, когда к организатору подходит человек в форме полицейского и что-то шепчет ему на ухо. Тот с недоуменным видом направляется к дочери премьера и что-то ей говорит. Выражение лица Маргарет Джей Каллаган резко меняется. Бросив последний раз взгляд в зал, она хватает сумочку и торопится к двери.

– В чем дело? – удивляется Моника.

– Какие-то семейные проблемы, – предполагает ее мать.

У организатора чрезвычайно встревоженный вид. Посовещавшись со своим окружением он, сбиваясь, говорит в микрофон:

– Леди и джентльмены, прошу вас сохранять спокойствие.

Этим он внушает всем беспокойство. Нет лучше способа породить тревогу, чем попросить спокойствия.

– Мы думаем… – лепечет он. – Наверное, это розыгрыш, но лучше поберечься, рисковать ни к чему…

Волнение в зале возрастает в разы.

Президенту шахматной федерации становится все труднее говорить связно.

– Мы получили предупреждение о подложенной бомбе.

Поднимается оглушительный крик.

– Сообщение якобы исходит от ИРА. Поскольку среди нас находится – вернее, находилась – дочь премьер-министра, мы вынуждены принять эту угрозу всерьез. Прошу всех организованно покинуть зал.

Появляются полицейские, чтобы помочь эвакуации, но это не предотвращает всеобщей паники. Люди толкаются, чтобы побыстрее добраться до единственного выхода из зала.

Монику и ее мать увлекает за собой толпа. Все одновременно бросаются в одном направлении, что вскоре приводит к образованию затора, когда никто уже не может сдвинуться с места. Сзади напирают, но впереди пробка. Люди стиснуты, как сельди в бочке.

В голове у Моники против ее воли включается счетчик плотности.

Нас уже пятеро на один квадратный метр.

Молодая жительница Нью-Йорка и ее мать не могут сделать ни шагу, они полностью зависят от людей вокруг.

Президент шахматной федерации, оставшийся на сцене, продолжает говорить в микрофон:

– Прошу вас, леди и джентльмены, не бегите все сразу к выходу, он здесь один…

Но никто его не слушает, каждый озабочен только спасением собственной шкуры.

Моника и ее мать чувствуют, что напор нарастает. Общее напряжение усугубляется из-за испуганных криков:

– ПРОПУСТИТЕ!

– ПОДВИНЬТЕСЬ!

Шестеро на квадратный метр, фиксирует счетчик в голове у Моники.

Ее стискивают все сильнее. Вскоре она перестает чувствовать под собой пол. Ее куда-то относит.

Направление мне больше не подвластно.

Рядом уже нет матери: Монику несет в одну сторону, Джессику в другую.

– Мама!

Монике уже трудно дышать, напор все усиливается. Вокруг все громче кричат, общая паника нарастает.

Семеро на квадратный метр.

Напор уже невозможно вытерпеть.

Настоящий кошмар!

Моника ничего не слышит, почти ничего не видит. Ее тело зажато над полом и болтается, как марионетка.

Мама…

Серебристые глаза девушки заволакивает пелена, она лишается последних сил и теряет сознание.

15

В номере гостиницы звонит телефон. Николь О’Коннор аккуратно снимает трубку.

– Наконец-то! Я услышал по радио сообщение и испугался, что ты могла оказаться среди жертв давки, – говорит с облегчением Руперт О’Коннор. – Похоже, там произошло что-то страшное! Как тебе удалось вырваться?

– Не волнуйся, папа, все хорошо. Я сумела выйти и вернулась в отель.

Отец радостно переводит дух.

– Я не знал, что подумать. Говорят, там был один-единственный выход, причем слишком узкий, потому что это зал для приемов, а не для спортивных соревнований, привлекающих много публики. Организаторы не предусмотрели такого наплыва. А тут еще дочь премьер-министра, вручающая кубки! Для террористов она – лакомая мишень. Ответственность за бомбу взяла на себя ИРА, отсюда приступ паники. Представь, что было бы, если бы в давке опрокинули и затоптали дочь главы правительства!

Николь ждет несколько секунд и спрашивает отца:

– Не знаешь, кто-нибудь погиб?

– Я слышал о множестве раненых. Некоторые сильно пострадали.

– Полагаю, это, в основном, англичане. Ты сам говорил мне, папа, что все эти люди – потомки тех свиней, которые преследовали наших предков. Они получили по заслугам, разве нет?

Руперт О’Коннор удивлен ее замечанием и легкомысленным тоном.

– Если бы дочь премьер-министра оказалась среди пострадавших, то это было бы справедливым возмездием, ты так не считаешь? – не успокаивается Николь, рассеянно теребящая свою плюшевую игрушку.

Отец молчит, не зная, что ответить.

– В общем, я рад, что ты цела и невредима, Никки, – произносит он наконец. – Подробности узнаю из выпуска новостей.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: драма в Отфай

Это произошло в 1870 году.

Франция воевала с Пруссией.

Вдали от района боев, в деревне Отфай в Дордони, Камиль де Майар, сын мэра, зачитывал вслух новости односельчанам, интересовавшимся последними событиями.

16 августа 1870 г. в деревне было многолюдно по случаю ежегодной ярмарки скота. Когда Камиль сообщил о поражении при Рейхсхофене, вынудившем французскую армию отступить, присутствующие обвинили его в намеренном разглашении дурных новостей с целью деморализации французов.

Некоторые предположили, что сын мэра делает это специально, находясь на содержании у врагов. Камиль пытался оправдываться, но толпа только сильнее распалялась. При помощи нескольких своих арендаторов он сумел сбежать.

Его кузен Ален де Моней, аристократ, уважаемый и очень щедрый человек, как раз собиравшийся отправиться добровольцем на войну с пруссаками, прослышал об инциденте и поспешил на место спора. Ему хотелось покончить с глупым недоразумением и успокоить толпу, беспричинно набросившуюся на его двоюродного брата.

Но не тут-то было. Какой-то крестьянин закричал: «Этот тоже прусский шпион!» Напряжение тотчас усилилось, Ален получил первую затрещину, дальше последовал самосуд. Попробовал вмешаться кюре Отфая: угрожая толпе пистолетом, он сумел увести Монея и спрятался вместе с ним у себя дома. Толпа осадила дом, священник попробовал отвлечь ее, предложив выпивку.

Но вино еще сильнее распалило нападавших. Крестьяне, вдохновленные своей численностью, нашли, схватили и повесили Монея на суку вишневого дерева. «Виселица» обломилась, тогда крестьяне решили забить до смерти своего кюре. Но один из их вожаков крикнул: «Мало просто убить этого пруссака, пусть сперва помучается!» Кюре поволокли мучить в кузницу. Некий Паскаль, один из слуг Монея, сумел освободить кюре и помог ему сбежать. Последовала недолгая охота, крестьяне поймали беглеца, осыпали его ударами и потащили на костер, чтобы сжечь живьем. После этого некоторые из палачей стали… пожирать обгоревшие останки.

Эта история с самосудом и людоедством наделала в тогдашней Франции большого шуму. Четверых виновных опознали и арестовали. Их быстро отдали под суд и приговорили к казни.

После тех событий утекло много воды, но деревня Отфай хранит память о трагедии, когда глупое недоразумение подтолкнуло толпу к смертоубийству.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

16

Придя в себя, Моника Макинтайр чувствует мерзкий вкус во рту. Она открывает глаза. Первое, что она видит, – огромный нос, два глаза, рот. Лицо тяжело дышащего мужчины. Она содрогается от его сопения и слишком пристального взгляда.

Потом она понимает, что лежит в постели, замотанная в простыни.

Мужчина говорит, обращаясь к кому-то другому:

– Готово, к ней вернулось сознание.

На ее лоб ложится чужая ладонь.

– Жар прошел, – сообщает мужской голос.

Мужчина немолод, на нем белый халат. Стоящая рядом с ним молоденькая медсестра с тревогой смотрит на Монику.

Белый потолок, белые стены. Я в больничной палате.

Она тут же вспоминает, кто она такая и что произошло за несколько секунд до того, как она лишилась чувств.

Предупреждение о заложенной бомбе.

Всеобщее смятение.

Все в едином порыве бросаются к выходу.

Все дружно меня стискивают.

Сжимают.

Толкают.

Мои ноги уже не касаются пола.

Меня тащит куда-то влево.

Мамин испуг.

Паника.

Вопли.

И… больше ничего.

– Вы меня слышите, мисс Макинтайр?

Она утвердительно моргает, кивает.

– Вы легко отделались: всего несколько кровоподтеков и царапин.

Моника пытается приподняться на локтях, но это усилие пока что не для нее, у нее ощущение, что все ее мышцы превратились в папье-маше.

– Мужайтесь, – почему-то говорит ей врач.

Зачем он меня подбадривает? Какая в этом необходимость?

– Все идет хорошо. Обошлось ушибами, потеря сознания – это результат панической атаки от сдавливания в толпе.

Врач выдерживает паузу и жестом велит медсестре приподнять Монику на подушках.

– Как ваше самочувствие сейчас?

Зачем весь этот церемониал?

Врач ерзает на стуле, его взгляд бегает, он вздыхает и бормочет:

– Мне очень жаль…

Это еще с какой стати?

– Очень-очень жаль. Я ничего не смог сделать.

О чем это он?

– Ваша матушка…

Что с моей мамой?..

– …она упала, ее затоптали.

Мама?!

– Множественные ранения, несовместимые с жизнью.

Нет, не может этого быть! Это какая-то ошибка. Это ложь.

– Мы ничего не смогли сделать.

НЕЕЕЕЕЕЕЕТ.

Моника сбрасывает простыни, спрыгивает на пол, выбегает из палаты, все опрокидывает на бегу, кричит не своим голосом. Санитары ловят ее и колют успокоительное.

17

Ведущий телевизионных новостей сообщает о последствиях давки в отеле «Саутгемптон» во время женского турнира по шахматам англоговорящих стран, на котором присутствовала дочь премьер-министра Великобритании: 27 раненых, трое погибших.

На экране фотографии жертв.

Уточняется, что одна из погибших – Джессика Макинтайр, мать чемпионки США по шахматам среди женщин и бронзового призера этого турнира Моники Макинтайр.

Николь О’Коннор медленно встает, открывает чемодан, достает шахматы, расставляет на доске все фигуры.

Сделав несколько ходов, соответствующих, по ее мнению, недавнему развитию событий, она создает ситуацию, в которой несколько пешек окружают, а потом съедают конкретную фигуру.

Черную пешку.

18

Моника крепко прикручена к койке, извиваться бесполезно.

Подходит врач. Он обращается к ней с тактом, но твердо:

– Мисс Макинтайр, мы хорошо понимаем, какую вы испытываете боль, и сочувствуем вашей утрате. На вашу долю выпало тяжелейшее испытание. Однако мы удивлены вашей буйной реакцией на сообщение о кончине вашей матери. Мы обратились за разъяснениями к шахматной федерации и выяснили, что эта выходка… не первая. Диагноз, поставленный моими коллегами и мной, заключается в том, что вы страдаете маниакально-депрессивным психозом. От него есть эффективное лечение. Какое-то время вы проведете у нас, чтобы мы смогли вам помочь.

Что еще за бредни?

Монику везут в палату, набитую медицинскими приборами и электроникой. Она понимает, что ее собираются лечить электрошоком. После укола она засыпает. Пробудившись, Моника чувствует боль, но при этом она очень спокойна. Над ней висит капельница, в сгиб руки вставлена игла катетера.

Мне снится страшный сон. Ничего этого не было. Надо только проснуться…

К ней обращается врач:

– Учтите, сейчас вы опасны для самой себя и для других. Вам требуется лечение. У вас нет выбора. Если не лечиться, приступы повторятся и усилятся.

Этого человека не существует, он – всего лишь плод моего воображения. И всей этой ситуации не существует. Вот открою глаза – и окажусь в своей постели, услышу мамин голос, она скажет мне, что поставила на камин завоеванный мной бронзовый кубок.

– На счастье, существует очень полезная молекула – литий. Она дает превосходные результаты, но есть и неудобства, связанные, в частности, с вашим юным возрастом. Если долго принимать литий большими дозами, то вам грозит бесплодие. Вы не сможете иметь детей.

Моника внимательно смотрит на врача, ее разбирает смех.

Им меня не провести! Я поверила было, что и впрямь нахожусь в больнице и что ко мне применяли электрошок. Скорее бы увидеть маму, мы вместе посмеемся над этой дурной шуткой. Но что-то у меня мутится в голове, перед глазами все плывет, трудно думать… Почему мне отказывает мозг? В памяти провал. Произошло что-то важное, но никак не вспомню что…

Она опять вертится. Медсестра подливает в ее капельницу какую-то прозрачную жидкость.

– Не волнуйтесь, мисс, вы не одна, к вашим услугам все специалисты нашей службы, и я могу вас заверить, что они готовы вам помочь.

Все эти слова кажутся Монике хаосом из звуков, она не улавливает их смысла. Ей понятно одно: Какие-то люди хотят причинить мне зло. Я должна остаться одна, только тогда я смогу самостоятельно мыслить и понимать происходящее.

19

В сиднейском аэропорту приземляется рейс из Лондона.

Руперт О’Коннор приехал встречать Николь в красном «Роллс-Ройсе». Он забирает ее багаж, она удобно устраивается в роскошной машине.

По пути на ранчо он говорит со вздохом:

– Я ужасно за тебя беспокоился из-за этой кошмарной толкучки.

– Теперь я здесь, все хорошо.

– Все-таки я должен кое в чем признаться. Я рассказывал тебе о наших ирландских корнях, о голоде, угробившем стольких наших соотечественников, о нашем предке, убивавшем англичан и основавшем нашу династию здесь, в Австралии. Рассказывал о своей потребности защищать угнетенных во всем мире, признавался, что поддерживаю некоторые группировки. А теперь сознаюсь, что поддерживаю и финансирую главным образом ИРА. Узнав про «Саутгемптон», я испугался, что тревогу посеяли мои друзья.

– Интересно! Может быть, объяснишь, как ты это делаешь?

По пути на ранчо Руперт рассказывает о системе финансирования, о подставных компаниях, о тайном снабжении деньгами людей, считающихся в большинстве стран террористами.

Получается, что своим современным оружием члены ИРА обязаны отцу Николь. Это благодаря ему у них получается так эффективно действовать против англичан.

– Я говорю тебе все это потому, что рано или поздно меня не станет, и тогда ранчо перейдет к тебе. А еще мне хотелось бы, чтобы ты продолжила эти мои параллельные занятия. В память о страданиях наших предков!

Николь кивает в знак согласия, и Руперт развивает свою мысль:

– Истинная сила человека проявляется тогда, когда он борется для блага других. Комфорта, богатства, личной безопасности для счастья недостаточно. Необходимо стремление чего-то достичь в интересах многих людей. Смотри, вот пример: от приверженности пьянству тебя спасли члены Ассоциации анонимных алкоголиков. Ты должна продолжить нашу борьбу за освобождение народов, начиная с угнетенных ирландцев.

20

Благодаря лечению литием Моника за несколько дней избавляется от депрессии. Она снова может нормально думать, вот только теперь ее мысли оторваны от эмоций. Ничто ее больше не трогает. Она способна понимать и рассуждать, но больше ничего не чувствует, как будто ее мозг подвергся анестезии.

Едва выйдя из больницы, она на несколько дней запирается у себя и смотрит телевизор. Потом ей звонят и просят распорядиться о похоронах матери.

В морге ей отказываются показать тело, объясняя, что, выражаясь специфическим языком этого учреждения, оно «слишком повреждено».

Что это означает?

Она скрывает недоумение и согласно кивает.

Подписав несколько бумаг, она оказывается в крематории. Ее никто не сопровождает. Перед ней гроб, в нем лежит ее мать. Гроб едет по ленте в печь, где его охватывают языки пламени.

Не припомню, что я здесь делаю.

При всей герметичности печи ее обоняния достигает запах горящего деревянного гроба и горящей одежды.

Моника утомлена медикаментами.

Вспомнила. Мама. Ее затоптала толпа.

В ней опять нарастает гнев. Сердцебиение ускоряется.

Мама погибла из-за ложной тревоги с подложенной бомбой.

Моника сжимает челюсти и кулаки. Ей требуется усилие воли, чтобы справиться с собой.

Не проходит и часа, как ей выдают урну с прахом матери. Из уважения к ее шотландским корням бюро похоронных услуг по своей инициативе подобрало урну с шотландской символикой: флагом – синим, с белым косым крестом и гербом страны – зеленым чертополохом с сиреневым цветком с девизом «Шотландия навсегда».

Моника выходит из крематория сама не своя.

В Лондоне неизменный дождь.

Проклятый город. Проклятые англичане. Мамина смерть на их совести.

Она затоптана английской толпой.

Переходя через улицу, она едва не попадает под машину. Водитель рассерженно гудит.

Убийца – толпа… Или тот, кто сообщил о бомбе.

Она замирает как вкопанная.

Кто мог это сделать?

Она входит в английский паб и заказывает чай.

Кто убил мою мать?

Она тяжело дышит, глядя на урну с прахом.

Я не стану сидеть сложа руки.

Она рассматривает урну. Ее взгляд задерживается на слове «Шотландия».

Решено: она обратится в Скотленд-Ярд, здание на берегу Темзы, севернее Вестминстерского моста, на набережной Виктории.

Это большое белое сооружение, похожее на современный отель.

Она долго ждет, потом переходит от кабинета к кабинету, пока не оказывается перед дверью с табличкой «лейтенант Максвелл». Она садится напротив лейтенанта, не выпуская из рук урну, которую подпирает коленями.

– Мне сообщили о вашем визите. Сначала позвольте выразить вам мои соболезнования, – начинает полицейский почтительным тоном.

– Чья это работа? – задает она вопрос, ставя урну с прахом на его стол. – Кто поднял ложную тревогу?

Полицейский берет папку с делом и быстро ее листает.

– Звонок поступил из телефона-автомата. Значит, звонивший остался неизвестным.

– У вас есть запись звонка?

– Да, имеется.

– Можете ее мне включить?

– Сожалею, учитывая политический контекст, а именно присутствие в зале отеля дочери премьер-министра и тот факт, что попытку теракта взяла на себя Ирландская республиканская армия, данная улика недоступна для общественности.

Она сжимает зубы и сопит.

– Мужчина или женщина?

Лейтенант опять сверяется с делом.

– На это я могу ответить: звонила женщина.

– Молодая, старая?

Он заглядывает в папку.

– Скорее молодая.

Моника тяжело дышит и долго смотрит через плечо полицейского, на стену.

– Выпьете кофе? Может быть, чаю? – предлагает он.

– Вы ее найдете? – отвечает она вопросом на вопрос.

– Мы не имеем средств для опознания звонившей.

– То есть она может оказаться кем угодно?

– В этом вся проблема с анонимными предостережениями о бомбе. Звонившая может даже принадлежать к молодым шутникам, поспорившим: «Слабо тебе позвонить в полицию и сказать, что подложена бомба?» Кто-то мог добавить: «Будешь звонить – назовись членом ИРА, придай угрозе серьезности!»

Сопение Моники переходит в хрип. Она представляет себе надпись на надгробии Джессики, если оно появится: «Насмерть затоптана толпой после шуточного предупреждения о подложенной бомбе».

Она неподвижно смотрит на фотографии разыскиваемых подозреваемых на стене позади полицейского.

– Почему вы называетесь «Скотленд-Ярд»? Это как-то связано с Шотландией?

Он удивлен тем, что она меняет тему.

– Нет, просто первоначально наша служба размещалась на улице с этим названием в квартале Сент-Джеймс.

Моника кивает и возвращается к главному.

– Если бы вы сами потеряли мать при таких обстоятельствах, то что бы вы предприняли, чтобы найти ответственного за покушение?

– Как понимать ваш вопрос?

– Предположим, вы бы захотели любой ценой найти виновного. Вы профессиональный следователь. Как бы решали эту задачу?

– Очень боюсь, что и тогда был бы бессилен. Повторяю, анонимный звонок из телефонной будки не позволяет опознать звонившего. Как я сказал, у нас нет технических средств решить эту проблему. Одного голоса для опознания недостаточно. Подозреваемых могут набраться миллионы.

Дыхание Моники становится все нервознее.

– Но вы согласны, что убийство таким способом, при таких условиях – это подлость из подлостей? Напоминаю вам, ее затоптали до смерти!

– Да, конечно…

– И вы согласны, что подобное преступление не может остаться безнаказанным? Что виновной нельзя позволить жить припеваючи?

– С этим нельзя не…

Моника вскакивает и с искаженным судорогой лицом кричит:

– ТАК ЧЕГО ЖЕ ВЫ ЖДЕТЕ, ПОЧЕМУ НЕ НАЙДЕТЕ И НЕ СХВАТИТЕ ВИНОВНУЮ?

Она вцепляется лейтенанту Максвеллу в глотку, ему трудно разжать ей пальцы. Она вопит, плюясь ему в лицо:

– В ТОМ-ТО И ДЕЛО, ЧТО ВЫ, ПОЛИЦЕЙСКИЕ – БЕСТОЛОЧИ! ВЫ БЬЕТЕ БАКЛУШИ! У ВАС УБИЙЦЫ БРОДЯТ НА СВОБОДЕ! ИЗ-ЗА ТАКИХ, КАК ВЫ, МОЯ МАТЬ НИКОГДА НЕ БУДЕТ ОТОМЩЕНА! В ЭТОЙ СТРАНЕ ОТСУТСТВУЕТ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!

Вбегают полицейские в форме и хватают Монику. Им не сразу удается оторвать ее от лейтенанта Максвелла.

21

31 декабря 1978 года.

После возвращения Николь О’Коннор из Лондона прошло полгода.

На ранчо все весело танцуют, празднуя Новый год.

Николь вся потная после рок-н-ролла с друзьями, по большей части – тоже студентами-социологами из Сиднея.

Быстрый танец сменяется медленным. Звучит Hotel California, свежая композиция группы Eagles, занимающая первые строчки чартов. Николь не может не вспоминать другой отель, «Саутгемптон», и это воспоминание вызывает у нее улыбку.

Многие приглашают ее танцевать под эту песню, но она всем отказывает, отходит от веселых гостей, поднимается на второй этаж и садится перед телевизором. Ее интересует обзор заметных событий 1978 года. Достав блокнот, она записывает:

Февраль: запуск на геостационарную орбиту спутника «Навстар», первого, позволяющего найти на Земле любого человека, любой предмет.

Март: загрязнение океана из-за крушения у берегов Бретани танкера «Амоко Кадис». Это происшествие названо «экологической катастрофой века».

Май: в Италии члены «Красных бригад» похищают Альдо Моро, лидера христианских демократов. Его удерживают несколько дней, а потом казнят.

Июль: рождение первого «ребенка из пробирки», девочки по имени Луиза Браун.

Сентябрь: Кэмп-Дэвидские соглашения между Египтом и Израилем. Главы двух государств, Анвар ас-Садат и Менахем Бегин, подписывают мирный договор под патронажем президента США Джимми Картера. Египет признает существование Израиля, Израиль уходит с Синайского полуострова.

Сентябрь: в маленькой Республике Гайана 914 членов секты «Храм народов» совершают самоубийство, приняв цианистый калий по приказу своего гуру Джима Джонса, мнящего себя Иисусом Христом.

Ноябрь: кризис с «людьми в лодках» в результате бегства вьетнамцев от коммунистического режима. Большинство пытается добраться до соседних стран в лодках, на плотах и на самодельных суденышках, тонущих в открытом море. Уцелевших поднимают на борт своих судов члены западных гуманитарных ассоциаций.

Соединенные Штаты отказываются от разработки нейтронной бомбы, уничтожающей все живое, но оставляющей невредимыми материальные ценности.

Николь удовлетворена: в ее 18 лет на ее счету есть убитые, овцы и люди. Она чувствует себя пастушкой, умеющей направлять в нужную сторону целые стада.

22

Уже полгода Моника живет в состоянии прострации, одна, в нью-йоркской квартире матери. После возвращения из Лондона она чувствует себя отрезанной от мира.

У нее больше нет даже желания смотреть по телевизору обзор главных событий года.

Гибель матери затмила для нее все остальное.

Она берет фотоальбом, листает страницы и рассматривает фотографии, вспоминая время, когда они еще были вместе, как две подруги.

Потом она переводит взгляд на урну с прахом матери.

– Я найду ту, кто это сделал. Сколько бы времени это ни заняло, я отомщу за тебя, мама. Совершившая это преступление провалится в ад, там она подвергнется заслуженной каре.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: метафора с длинными ложками

Юному ангелу захотелось узнать, в чем разница между раем и адом. Он нашел архангела и задал ему свой вопрос.

Архангел подвел его к двум дверям и открыл одну. Юный ангел увидел комнату с большим круглым столом. Посредине стола стоял котелок, источавший упоительный аромат. Сидящие за столом обливались голодными слюнями, но у их ложек были слишком длинные ручки. Дотянуться до кушанья и зачерпнуть его мог каждый, но из-за длины ложки никто не мог поднести рагу ко рту. Поэтому все едва не умирали от голода.

– Вот что такое ад, – объяснил архангел.

Потом он открыл другую дверь. За ней была точно такая же комната, с таким же столом, с таким же кушаньем, с таким же количеством едоков за столом, вооруженных такими же длинными ложками, только не исхудавших и не оголодавших, а весело беседующих и смеющихся.

– Здесь у нас рай, – сказал архангел.

Юный ангел разинул от изумления рот.

– Не понимаю!

– В первой комнате ад, потому что там каждый пытается насытиться сам и не думает о других. А во второй рай, потому что там додумались пользоваться длинными ложками, чтобы кормить друг друга.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 4. Две буйные девушки

1

– Как объяснить силу толпы?

На календаре март 1985 года. Минуло семь лет.

Николь О’Коннор уже двадцать пять.

Она уехала из Австралии и продолжила учебу на земле своих предков, в Ирландии, а конкретно – в Северной Ирландии, в Белфасте. Несмотря на ее молодость, качество ее научных исследований быстро обеспечило ей место преподавателя социологии. Ее специализация – изучение толпы.

Молодая голубоглазая блондинка обращается к аудитории из 450 студентов, внемлющих ей с разинутыми ртами. Она выводит на экран изображение старинной картины, на ней мужчина в тоге.

– Концепция мудрости толп высказывалась еще Аристотелем в 335 году до нашей эры в труде «Политика». Там сказано, что несколько человек умнее одного. Но это для Аристотеля всего лишь довод в пользу концепции демократии. Он не приводит никаких конкретных свидетельств правоты этого авангардного для того времени утверждения, не подтверждает его опытным путем.

На экране следующий диапозитив – портрет французского революционера.

– В 1790 году во время Французской революции в своем «Очерке о применении анализа к вероятности решений, принимаемых большинством голосов» Николя де Кондорсе показывает, что если у каждого голосующего есть один шанс из двух принять хорошее решение, то чем многочисленнее собрание, в котором он находится, тем больше вероятность, что он примет именно хорошее решение.

Николь О’Коннор продолжает свои рассуждения, показывая студентам фотографию некоего мужчины.

– Знакомьтесь, это один из пионеров в нашей области, тоже француз, Гюстав Лебон. В своей книге «Психология масс», изданной в 1880 году, он первым выдвинул положение, что отдельного человека можно исследовать не только как такового, но и как часть сообщества нескольких сотен, даже тысяч людей.

Следующий диапозитив – лысый господин с бакенбардами.

– Это тот, кому я отдаю предпочтение: Фрэнсис Гальтон, британский антрополог и статистик. Он был убежден, что толпы глупы. Чтобы это доказать, он попросил посетителей сельскохозяйственной ярмарки 1906 года прикинуть вес быка. Разбирая ответы, он вывел среднее по всем ответам – 1197 фунтов, тогда как истинный вес животного равнялся… 1198 фунтам. Иными словами, ошибка оказалась ничтожной. Желая доказать глупость группы людей, он пришел к парадоксальному выводу, что она… умна!

Николь чувствует, что сумела заинтриговать аудиторию.

– Как вы это объясните?

Один из студентов поднимает руку.

– Крайние цифры на обоих концах шкалы компенсируют друг друга, отсюда медианная коллективная мудрость толпы, обеспечившая правильный результат.

– Совершенно верно. Но проще всего дать вам самим поэкспериментировать с коллективным разумом при помощи песни. Спойте общеизвестную детскую песенку «Колыбельная Коннемара» – и вы убедитесь, что благодаря своей численности в конце концов споете ее правильно.

На экране появляются слова колыбельной:

На крыльях ветра,

В темных тревожных глубинах

Твой сон стерегут ангелы,

Ангелы стерегут тебя.

Послушай, какой ветер дует с моря.

О ночные ветры, да будет преодолена ваша ярость,

Да выживут все, кто дорог нашему острову.

Она подает взмахом руки сигнал, и все запевают. Четыреста пятьдесят студентов тянут одну мелодию. Сначала некоторые фальшивят, но чем дальше, тем гармоничнее становится общее пение, фальши уже не слышно, и в финале все поют в унисон.

Когда пение прекращается, все обнаруживают, что создали нечто вроде коллективного произведения искусства.

Чувствуя, что аудитория завоевана, Николь в завершение лекции показывает фотографию отцовского овечьего стада.

– Это принцип григорианского хорала, лучший способ продемонстрировать, что чем вас больше, тем лучше результат!

Аудитория воодушевлена.

Николь О’Коннор благодарит студентов за их аплодисменты, тоже звучащие очень гармонично, как недавнее пение. Ей аплодируют стоя, она этого заслужила.

Лекционный день позади. Она покидает университет и отправляется домой, в свою квартиру на севере Белфаста. На улице у нее возникает впечатление, что за ней следят. Она как бы невзначай озирается, и впечатление сменяется уверенностью: за ней следует по пятам какой-то человек.

Поклонник? Извращенец? Грабитель? Убийца?

Она силится вспомнить, кем может быть тот, чье отражение она видит в витрине. Это низкорослый мужчина с рыжей бородой. Она оборачивается и оказывается с ним лицом к лицу.

– Зачем вы за мной увязались? – твердо спрашивает она.

Вблизи она убеждается, что у преследователя большие зеленые глаза, резко контрастирующие с его рыжей, почти оранжевой бородой.

– Меня зовут Райан Мерфи. Я член ИРА, я знаю, кто вы, чья вы дочь. Хочу с вами потолковать.

Так и сказал: «Член ИРА»? Так он – боевик Ирландской республиканской армии!

Николь О’Коннор заставляет себя побороть дрожь. Они молча разглядывают друг друга. У нее нет сил ни на крик, ни на бегство. Внезапно раздается раскат грома.

– Будет дождь. Не возражаете, если я приглашу вас в паб на пинту гиннесса?

Она не возражает. Рыжий коротышка ведет ее в паб «Гном». Там полно посетителей, все пьют пиво, громко болтают, курят сигареты и трубки, в пабе дым коромыслом, пахнет карамелью и морковью.

– Здесь собираются католики, – объясняет Райан. Мы называем себя «защитники». На другой стороне улицы гнездо протестантов, их называют «оранжистами», прозвище пошло от короля-протестанта Вильгельма Третьего Оранского, вероломным путем одолевшего в сражении при Бойне короля-католика Якова Второго.

– Когда это было?

– 10 июля 1690 года.

– Давненько…

– Да, но никто ничего не забыл. Время от времени, когда все как следует наберутся, люди из одного из пабов переходят улицу, и повторяется бой при Бойне. Поверьте моему слову, победа редко остается за протестантами.

– Это элемент вашего фольклора?

– Точно. Красное пиво, католическая вера и ненависть к англичанам и к их союзникам-оранжистам… Такой вот атавизм.

Райан приносит две кружки гиннесса с белыми пенными шапками.

Николь пригубливает пиво, отпивает глоток, борется с отрыжкой.

– Рыгайте сколько влезет, мы не держимся приличий.

Она озирается.

В глубине зала рядом с пианино стоит фигура остроухого рыжебородого гнома в зеленом костюме и цилиндре.

Райан объясняет:

– Знаю, вы родились в Австралии, для вас все это немного экзотика. Гномы – персонажи ирландского фольклора, лесные лепреконы, которые тачают башмаки, дурачатся и ищут золото, которое потом прячут в котелке у подножия радуги. Если вам повезет поймать такого гнома, он предложит в обмен на свое освобождение исполнить три ваших желания.

– Вы сами, наверное, лепрекон в человечьем обличье?

Он улыбается.

– Во всяком случае, один из поводов к вам обратиться близок к тому, чем занимаются лепреконы.

– Предложите мне подурачиться?

– Нет, наполнить золотом мой котелок.

Он достает длинную трубку. Дым, который он из нее выпускает, имеет тот же карамельно-морковный аромат, которым пропах зал.

– Как вы, наверное, знаете, Руперт, ваш батюшка, – один из главных наших финансистов.

Ей нравится холодное темное пиво. Крепости не заметно, вкусом оно похоже на немного горчащий солодовый сок.

Кто-то садится за пианино, несколько человек начинают горланить народные песни.

– Вы молодец, что заставили петь целую университетскую аудиторию. В Ирландии все обожают пение. Еще один атавизм.

– Чего именно вы от меня ждете? – спрашивает Николь.

– Я уже сказал. Мы бы хотели, чтобы вы попросили отца подбросить в наш котелок золотишка. Недавно был полицейский рейд, арестовано несколько наших, в том числе наш казначей, так что… Короче, англичане нашли наш котелок.

– Полиция конфисковала ваши деньги?

– Не полиция, а МИ-5, их секретная служба. Мы остались без гроша, это мешает планировать акции. Словом, мы разорены, помочь нам можете только вы.

– Почему бы вам не обратиться к моему отцу напрямую?

– Он уже ответил, что дал нам максимум и что давать больше бесполезно, раз мы оказались бессильны сберечь то, что было.

– Он прав.

– Теперь у нас новая система защиты наших средств, но связаться с вашим отцом больше не получается… Сдается мне, мы лишились его доверия.

Вот, значит, в чем дело: они надеются, что дочь сможет повлиять на отца.

– То есть вам нужно золото для котелка гнома? – задумчиво говорит Николь, глядя на зеленого гнома с рыжей бородой. – Но вы же сами говорите, что для достижения своей цели лепрекон готов исполнить три желания?

В пабе поют все громче. Бармен умаялся выставлять на стойку пиво, веселые официантки снуют с кружками между столиками. Этому месту присуща редкостная, завораживающая атмосфера.

– Верно, три желания, не больше и не меньше.

– Тогда вот мое первое желание: побывать на вашем собрании. О двух других я сообщу позже.

2

Теплым мартовским днем 1985 г. Моника Макинтайр бредет в одиночку по выжженной пустыне.

После депрессии, вызванной гибелью матери, она долго приходила в себя, принимала много медикаментов, обращалась к психиатрам и психологам. Постепенному восстановлению помогало чтение книг и посещение университетских курсов по истории, геостратегии и психологии.

Она даже сдала экзамены и получила диплом преподавателя, подтверждающий, что по всем трем дисциплинам она достигла оптимального уровня. Помимо этого она активно осваивала боевые искусства и развивала мускулатуру.

Она полностью исключила из своего меню жиры, сахара, молочные продукты, алкоголь и кофе.

С физической нагрузкой она чередовала психологическую, практикуя медитацию для безупречного владения своей психикой.

Монике хотелось быть первой во всем. Она получила черный пояс, была крайне требовательна и сурова к себе, достигла высокого культурного уровня. Когда она не читала, то писала, чтобы организовать свои мысли и прийти к важным для себя умозаключениям.

Как-то раз один из психотерапевтов, к которым она регулярно обращалась, похвалив ее за логику и красноречие, посоветовал собрать все ее записи в книгу. Она отнеслась к этому предложению как к новому вызову и засела за эссе, стремясь, как всегда, к совершенству и желая как можно четче изложить все свои мысли.

Результатом стал длинный текст, который она назвала «Одна против всех». Это была похвала индивидуализму, автономности, смелости в утверждении своих собственных представлений вопреки тому, что она назвала «рыхлым коллективным консенсусом». В этой книге она разоблачала демагогию политиканов, которые, желая всем нравиться и переизбираться, на самом деле были всего лишь «беспозвоночными моллюсками, колеблющимися в ритме опросов всех тех, к кому стремятся подольститься». Она призывала к появлению новых руководителей с бесстрашным и связным представлением о будущем.

Она писала: «Принцип демократии, некогда полезный для свержения тиранов, ныне способствует новой форме тоталитаризма – всепроникающей глупости. На так называемые демократические выборы идут, как всегда, демагоги. Она делают вид, что выступают от имени народа, чтобы успешнее его обмануть. Всюду побеждает нивелирование по низшему стандарту. Президентов избирают, наслушавшись их обещаний, которые они не намерены сдерживать, и польстившись на их искусственные улыбки. Реклама и специалисты по коммуникации выдают все это за основы современной эпохи. Но так никогда не достичь ни совершенства, ни мира. Наоборот, это только ускоряет процесс всеобщего отупения, примером чего служит мода на дебильные телепрограммы, льстящие самым низменным инстинктам черни».

Моника писала все это с ощущением, что излагает прописные истины, замалчиваемые из страха отпугнуть широкую публику, не любящую, когда ей суют под нос зеркало, где отражаются ее слабости.

Ее психотерапевт расхвалил рукопись и дал ей координаты своего друга-издателя. Тот согласился издать книгу, хотя не очень верил в успех. Но когда ведущий одной из литературных программ назвал «Одну против всех» «спасительным и необходимым произведением», книга вызвала любопытство, а потом ее вообще смели с книжных полок. Остальное сделало «сарафанное радио». Люди преподносили эту книгу в подарок, показывая тем самым, что получатель подарка, по их мнению, способен понять и поддержать эту апологию индивидуализма и разоблачение демагогии.

Первый тираж был распродан в считаные дни. Не прошло и двух недель, как книга Моники Макинтайр вошла в список бестселлеров.

После этого ее закрутила спираль, забросившая ее, не успевшую подготовиться, на самый верх. При всем том она соблюдала скромность и, даже зная, что ее книга красуется в витринах всех книжных магазинов, систематически отказывалась от интервью и от приглашений в телепередачи, чем приобрела ауру «загадочного автора», еще больше способствовавшую ее известности.

Для Моники возможность зарабатывать на жизнь, не выходя из дома, стала даром свыше. Она понимала, что приобрела замечательную профессию, буквально созданную для нее с ее склонностью к одиночеству.

Тем не менее свой широкий успех вызывал у нее тревогу. Вот почему, пережив первый прилив энтузиазма, она решила совершить самостоятельный переход через пустыню, чтобы обрести себя.

Пустыню она выбрала самую безлюдную, но расположенную как можно ближе: Мохаве на западе США, между Невадой и Аризоной.

Здесь, где не за что зацепиться взгляду, не считая чахлых кустиков, она, подобно многим пророкам до нее, испытывает чувство единения с невидимой силой, порождением бескрайности вселенной, выходящим за пределы банального существования ничтожных паразитов – зазнавшихся людишек, копошащихся на земной поверхности.

Пожив в нью-йоркском ашраме, познакомившем ее с индийской философией и с телесной любовью, попытавшись взойти на гору Кемелбек, где ей пришлось проявить максимум смекалки, чтобы преодолеть враждебность стихии, и где она познала разнополую любовь, она перешла к новому этапу в своем духовном и телесном развитии.

В пустыне Мохаве, при испепеляющем зное, до крови стерев ноги, она проверяет свою стойкость.

Она идет не останавливаясь.

Идет, чтобы принять смерть своей матери.

Идет, чтобы без медикаментов победить остатки своего маниакально-депрессивного психоза.

Чем больше она истязает свою плоть, тем сильнее у нее ощущение возрождения.

Вечером с наступлением темноты она достает из рюкзака и разворачивает палатку, ставит ее, наскоро готовит ужин из сушеных овощей, потом принимает позу лотоса. Так, задрав голову к небу, она долго сидит, ведя беседу с матерью, вернее, с ее духом.

– Мама, я всего добьюсь, чтобы ты мной гордилась. Я сделаю все, думая только о тебе, ибо ты – свет моей жизни, подобно этой звезде наверху, направляющей мои шаги.

Потом она ложится и старается перестать думать.

Картины произошедшего в Лондоне надолго запечатлелись в ее памяти, но одно из достоинств пустыни – то, что она все умаляет. Даже бывшее совсем недавно кровоточащей раной в пустыне постепенно зарубцовывается.

Каждый день, подчиняясь одному и тому же ритуалу, она просыпается, встает, аккуратно собирает вещи и продолжает движение на запад.

Дневная жара, сушь, ночной холод, бескрайние пески, звезды, даже скорпионы и змеи – лучшие снадобья для умиротворения души. Даже исчерпав весь свой запас провианта, она продолжает идти. Выпила всю воду – но все равно идет. Ждет, пока ее организм полностью очистится, прежде чем приблизиться к местам, где живут люди.

И вот перед ней отель под названием «Последний шанс».

Это маленькая и почти пустая гостиница с жалким казино на первом этаже и с заплеванным рестораном на втором. Дежурная принимает ее за бездомную, но при виде кредитной карты соглашается проводить ее в номер.

Там Моника наливает себе пенную ванну с лавандой, погружается в воду и нежится, наслаждаясь каждым мгновением.

За ванной следует настоящий пир. Она в большом зале одна, это ее устраивает.

Молоденькая официантка приносит ее заказ: помидорный салат, авокадо, зеленый салат, огурец с оливками.

Она долго смотрит на еду, прежде чем поднести ко рту вилку. Жуя, она жмурится. Еда доставляет ей небывалое удовольствие.

Тщательное пережевывание, кулинарный фестиваль для вкусовых рецепторов. Она заново открывает для себя вкус каждого овоща. Авокадо кажется ей пищей богов.

Она отпивает газированную воду, и ей кажется, что эта влага живая, настолько много острых ощущений она приносит.

Наконец, она засыпает в постели, на матрасе, пахнущем сосной.

Назавтра она садится в автобус, сходит в аэропорту и вдруг теряет всякое желание возвращаться в Нью-Йорк. Принято решение лететь в Эдинбург, вернуться к своим шотландским корням. Все проблемы устраняются способом бегства — думает она. Но порой наступает момент, когда нужно вернуться к истокам.

3

– Идемте, – зовет за собой Николь Райан Мерфи.

Человек-гном приводит ее в домик посреди вересковой пустоши. Стоя у двери, он произносит пароль:

– За свободу, до смерти!

Дверь открывается. Какой-то мужчина здоровается с Райаном, он удивлен, что с ним женщина, но впускает их обоих.

Райан нажимает на кнопку, в коридоре отъезжает стенная панель, за ней лестница. Спустившись по ней, они попадают в просторное помещение под сводчатым кирпичным потолком.

Там за столом перед географическими картами и россыпью фотографий сидят семеро. На стене оранжево-бело-зеленый ирландский флаг с черным автоматом посредине и надписью по-гэльски Tiocfaidh ár lá. Николь знает, что это значит «Настанет наш день».

Вокруг много другой ирландской символики: клевер, арфа, зеленая шляпа, изображения святого Патрика. На других столах разложено оружие.

Логово зеленых лепреконов, думает Николь.

– Знакомьтесь, господа: дочь О’Коннора.

Одни рады появлению женщины, другие настораживаются.

– Зачем ты ее сюда привел?

– Она сама захотела.

– Она видела наши лица. Ты уверен, что ей можно доверять?

– Я ни в чем не уверен, просто думаю, что бывают моменты, когда надо действовать. Она же О’Коннор, ее отец – наш давний спонсор.

И, ударив кулаком по столу, он добавляет:

– У нас все равно не осталось выбора.

Все тут же умолкают. Она обводит всех глазами.

Как я погляжу, Райан здесь главный.

– Николь О’Коннор примет участие в нашем совещании в качестве гостьи. Мы будем говорить так, будто она – одна из нас, – продолжает Райан не терпящим возражений тоном.

Кто-то отводит взгляд, кто-то корчит гримасу.

– Итак, я вас слушаю. Какова повестка дня?

– Будем обсуждать это при ней? – удивляется тот, перед кем навалено больше всего папок.

– Да. И не будем медлить.

Все колеблются. Наконец человек с папками берет листок и пробегает его глазами.

– Что ж… После неудачи последней нашей вылазки было схвачено много наших братьев по оружию. Это сами участники акции и два десятка членов их семей. Все теперь сидят в Лонг Кеш[7].

В комнате тяжелое молчание. Райан Мерфи поворачивается к гостье.

– Она вправе знать. Лонг Кеш рядом с деревней Мейз – это бывшая воздушная база, превращенная в 1971 году в огромную тюрьму для ирландских оппозиционеров. Там есть особо охраняемая зона сверхстрогого режима, блоки Н. На этой зоне умер после шестидесяти шести дней голодовки Бобби Сэндс[8].

Присутствующие переговариваются: звучат проклятия в адрес североирландских протестантов и англичан, то и дело слышно слово «свинья».

– Мрачное местечко, там, похоже, применяются новые способы психологических пыток с целью расколоть заключенных, – уточняет кто-то.

– Как они узнали, кого сцапать? – с угрозой спрашивает Райан.

– Очень просто, – звучит ответ. – В число участников акции затесался предатель. Мы выяснили, кто это. Есть подтверждения из других источников. Это внедренный к нам агент МИ-5.

Говорящий показывает фотографию предателя, она идет по рукам, все, узнавая его, кивают.

Человек с узким лицом говорит с возмущением:

– Нельзя, чтобы этот кусок дерьма, из-за которого схватили наших ребят и их близких, разгуливал на свободе!

С ним все согласны.

– Он должен умереть! Смерть предателю! – звучит хор голосов.

– Надо преподать им урок, чтобы другие агенты МИ-5 боялись предпринимать что-то похожее, зная, какая их ждет расплата.

Решение о скорой мести всех сплачивает и успокаивает.

– Конечно, – снова берет слово Райан. – Тут и спорить не о чем. Отправим диверсионную группу с заданием убить этого подонка. Остается определиться со способом его устранения. Какие будут предложения?

– Взрывчатка в машине, – предлагает один.

– Автоматная очередь, – говорит другой.

Третий, до сих пор молчавший, вдруг произносит:

– Нет.

– Что «нет»? – спрашивает его Райан.

– Я хорошо его знаю, участвовал вместе с ним в вылазках. Гарантирую, его не проведешь. Он не просто агент МИ-5, он дьявольски хитер. Не зря же он был членом нашей армии: он знает все наши методы. Он сумеет остаться в живых.

Николь О’Коннор поднимает руку.

– Если я правильно понимаю, у вас тут бесконечный пинг-понг. Вы совершаете вылазку, английская полиция вас задерживает, вы предпринимаете новую вылазку, чтобы наказать тех, кто виновен в арестах, полиция проводит еще более массовые задержания, следует очередная ваша вылазка… С каждым разом количество ваших ребят в тюрьме Лонг Кеш растет, численность вашей армии тает.

– Но ведь так… так было всегда, – оправдывается Райан.

– Не надо путать традиции и дурные привычки. Цель – победить в войне, а не без конца воспроизводить прошлые ошибки.

Все переглядываются, их самолюбие оскорблено, но они понимают, что она права.

Тот, что при папках, ударяет по столу кулаком.

– Вы не из наших. Вам не понять! Такова наша стратегия тайной войны.

Молодая женщина сохраняет невозмутимость.

– Мне одно понятно: вы предсказуемы. Агенты МИ-5 наверняка над вами потешаются, глядя на ваши бомбочки и автоматики. Для них весь этот фольклор – не более чем предлог для строительства новых тюрем с повышенными мерами безопасности и для применения против вас все новых сил полиции. В конечном счете вы потерпите поражение, Северной Ирландии не видать свободы. Время не на вашей стороне.

– Она нас оскорбляет! – кричит человек при папках.

– Пусть договорит, – вмешивается Райан. – У вас есть предложения, как нам усовершенствовать нашу борьбу, мисс О’Коннор?

– Есть, по крайней мере, одна мысль, как поступать иначе.

Она выдерживает паузу и пользуется передышкой, чтобы рассмотреть своих собеседников.

– Ну и что это за мысль? – спрашивает один из них.

– Я предлагаю полностью оригинальный способ действий, имеющий одно преимущество: возможность устранить этого агента МИ-5, причинившего вам столько зла, так, чтобы никто не узнал, что это ваших рук дело. Не будет ни расследования, ни арестов, ни даже подозрения, тем более предлога для наращивания полицейских сил и для строительства новых тюремных блоков. Наши враги будут в недоумении, а правда о случившемся будет известна только нам.

Наконец-то она добилась почтительной тишины. Все смотрят на нее, всем любопытно, что она предложит.

– Райан разрешил мне загадать три желания. Первым было присутствовать на вашем совещании. Оно исполнено. Второе мое желание – чтобы вы прибегли к этому оригинальному способу.

И Николь обстоятельно излагает свою стратегию.

4

Моника Макинтайр лежит на большом валуне посреди шотландской пустоши. Так она налаживает связь с этим диким краем. Замки, фауна, флора, музыка, еда – все здесь пропитано кельтской магией.

Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и думает о легендах своей страны.

О «шелках» с Оркнейских островов – тюленях, умевших превращаться в женщин.

О водовороте Корриврекан – водяном духе, злодействовавшем у западных берегов Шотландии, затягивавшем под воду корабли и дробившем их в щепки.

О «келпи» – лошадях-призраках, обитавших в реках и ручьях. Об одержимом бесами священнике из пещеры в Форви, занимавшемся в XV веке колдовством. О привидении, безголовой женщине, выныривавшей в полночь из воды у моста в Бакленде.

И, конечно, о чудовище из озера Лох-Несс, подобии динозавра, скрывающемся под водой.

Моника слышит знакомый звук. Это волынка. Она открывает глаза. Пастух играет на этом мощном инструменте для своей отары овец.

В сердцах людей все еще живы шотландские кланы.

Она встает и возвращается в одинокий дом в пригороде Эдинбурга, где неожиданно для себя решила поселиться на несколько месяцев. Это, скорее, маленький замок со стенами толщиной более двух метров.

Начинается сильный дождь. Моника устраивается у камина, в котором гудит огонь. У нее из головы не выходит мать. В памяти всплывает одна из ее излюбленных фраз:

Если твое счастье зависит от выбора, который делает другой человек, то приготовься быть несчастной.

В дверь дома звонят.

Какого черта? Посетители мне ни к чему. Кто бы это мог быть?

Она открывает дверь и видит на пороге промокшего мужчину в кепке, в килте, в высоких чулках, с огромными, как велосипедный руль, усами.

Она приглашает его в дом, он сдергивает с головы кепку и церемонно представляется:

– Здравствуйте, мисс Макинтайр. Тимоти Макинтайр. Мы носим одну фамилию.

– Вы пожаловали ко мне в качестве… дальнего родственника?

– Нет-нет! – усач улыбается. – Макинтайров на свете не меньше, чем Макферсонов, Маккормаков, Маклеодов и Макгрегоров. Я пришел к вам как книготорговец. У меня крупнейший в Эдинбурге книжный магазин, и я хотел бы устроить в нашем небольшом муниципальном театре вашу читательскую конференцию с автографами.

Немного подумав, Моника спрашивает:

– Сколько будет народу?

– Театр рассчитан на пару сотен человек.

Она жестом приглашает его сесть и приносит чай с бергамотом.

– У меня есть небольшая проблема – антропофобия, то есть я не люблю, когда вокруг меня собирается много людей.

– Вот как? В таком случае мы поставим ваше кресло далеко от передних рядов, а для подписывания экземпляров установим очередность, чтобы люди не втолпились.

– В таком случае я согласна.

Так всего через неделю Моника попадает в маленький провинциальный театр. Там ее встречает Тимоти Макинтайр. Видимо, он успел разрекламировать ее по местному радио и телевидению, потому что зал забит до отказа. Для некоторых не хватило мест в зале, и они ждут снаружи, пока она начнет подписывать свою книгу.

Ведя Монику на сцену, Тимоти Макинтайр объясняет:

– Слух о вашем приезде разнесся в считаные дни. В марте у нас мало что происходит…

Когда писательница поднимается на сцену, зал вскакивает и радостно аплодирует.

Моника разглядывает пришедших. Ей лестно, что шотландцы, принадлежность к которым она теперь ощущает, собрались ее послушать, но одновременно слегка не по себе от внимания к ней стольких людей.

– Спасибо за интерес к моей работе, – начинает она неуверенным голосом. – Меня восхищают люди, которых иногда называют гениями и которые в конечном счете способны самостоятельно менять мир.

Сотни впившихся в нее глаз сбивают ее с толку.

Тимоти Макинтайр подбадривает ее жестами из-за кулис. На счастье, он сдержал свое обещание: сцену отделяет от первых рядов широкое пустое пространство.

– Все мы разные, все друг друга дополняем. Ни к чему учить белку плавать, рыбу – лазить по деревьям. У каждого своя специализация, характеризующая его и делающая уникальным, необходимым, чудесным. Культура своей неповторимости – вот та ценность, которую я провозглашаю в своей книге «Одна против всех». Я настаиваю, что те, кто двигает мир вперед, плывут в одиночку против течения, сильны своей оригинальностью и уникальным подходом. Можно привести в пример хоть Архимеда, хоть Христофора Колумба, хоть Джордано Бруно… Им приходилось в одиночку бороться с глупостью своих современников, отстаивая то, что теперь кажется нам очевидностью. Большинство плохо кончили. Архимеда убил римский воин. Христофор Колумб умер в тюрьме Изабеллы Католички, Джордано Бруно сгорел на костре после пыток инквизиции. Приходится констатировать страшное: люди не умеют благодарить бесстрашных первооткрывателей. Наоборот, множество тиранов, опиравшихся на народ и навязывавших ему свои догмы, вроде Сталина или Мао Цзэдуна, спокойно умирали стариками, в своих постелях, обожаемые толпами, по сей день твердящими их имя и льющими слезы у их мавзолеев.

Она делает паузу, чтобы все прониклись услышанным.

– До чего же приятно быть безмозглыми и как утомителен ум! Недаром в Библии сказано: Beati pauperes spiritu, quoniam ipsorum est regnum caelorum, «блаженны нищие духом, ибо их Царство Небесное». В этом заключена философская ирония, и этим многое объясняется. Не думать удобно: создается впечатление, что все просто. А быть умным трудно, у умного, наоборот, впечатление, что все сложно. Умные сомневаются, дураки полны уверенности. Закончу эту свою мысль так: люди делятся всего на две категории – творческие новаторы и пассивные ведомые.

Моника делает глубокий вдох и продолжает:

– Общество, состоящее из одних ведомых, не работает. Оно только и делает, что воспроизводит старые сценарии и не способно на новизну. Творцы, напротив, идут на риск и тревожат свое окружение. Казалось бы, одни они всегда правы, но и здесь не все так просто. Не все эти творцы обязательно исполнены вдохновения, некоторые создают концепции, оказывающиеся в конечном счете неинтересными. А главное, нельзя забывать, что общество из одних творцов тоже неработоспособно. Они вечно ставят под сомнение установленный порядок, что рано или поздно дестабилизирует общество. Правильная дозировка – это, по-моему, десять процентов творцов и девяносто процентов ведомых. Но только надо иметь эти десять процентов, что бывает редко. Я рассказала вам о том, как я представляю идеальное общество. Спасибо.

Зал испытывает смешанные чувства и хлопает без воодушевления.

На сцену поднимается Тимоти Макинтайр, чтобы спросить, есть ли вопросы, но Моника безапелляционна:

– Прошу меня извинить, у меня нет желания отвечать на вопросы публики.

Сначала книготорговец удивлен, но потом решает, что этот отказ вытекает из снобизма писательницы.

– Предлагаю еще раз похлопать и тепло поблагодарить нашу гостью, ведь до сих пор она еще ни разу не давала интервью и не подписывала своих книг. Я не ошибаюсь?

– Нисколько. Это исключительный случай, только вам, Тимоти, удалось уговорить меня пренебречь принципами и встретиться с моими читателями. Я сказала себе, что сделаю это один-единственный раз и именно здесь, в Шотландии, на земле моих предков.

При помощи двух ассистентов Тимоти устанавливает на сцене стол и кресло, приносит стопку книг и говорит в микрофон:

– Прошу встать в очередь, Моника Макинтайр подпишет ваши экземпляры своей книги «Одна против всех». Только не пытайтесь к ней приблизиться, тем более прикоснуться. И никаких фотографий! Благодарю за понимание.

Моника принимается за непростое дело – подписывание книг – и занимается этим до последнего желающего.

Последней оказывается женщина в тонких очках, со светло-каштановыми волосами, собранными на затылке в пучок. На ней костюм цвета морской волны, делающий ее похожей на стюардессу, но то, как горделиво она держит голову и вообще держится, выдает властную особу.

– Чем вы занимаетесь? – спрашивает ее Моника, чтобы подписать книгу с учетом ее ответа.

– Мне подчинена секретная служба.

Моника застывает с ручкой в руке и смотрит на женщину.

– Это шутка?

– Конкретно, я руковожу отделом борьбы с терроризмом секретной службы МИ-5.

Она в очереди последняя, их разговор никто не слышит. Писательница кашляет в кулак, чтобы прийти в себя и придумать ответ.

– Я думала… Разве при такой работе не полагается держать язык за зубами?

– Я догадалась, что вы одобрите мое нежелание ходить вокруг да около, и решила с ходу все выложить.

– Ну-ну… Может, так и надписать: «Начальнице МИ-5»?

– «Для Софи», этого достаточно. Мое полное имя – Софи Веллингтон.

– Это псевдоним, или вас действительно так зовут?

– Это мое настоящее имя.

Моника удивленно ее рассматривает.

– Вы настолько мне доверяете? С чего вы взяли, что я способна хранить тайну?

– В общем-то, я человек известный. Ничего конфиденциального вы обо мне не разгласите, даже если пожелаете. Меня знают, как знают начальников американских или французских секретных служб. Не представляя, правда, чем именно они занимаются.

– Веллингтон, Веллингтон… Вы что же, происходите от герцога Веллингтона, победившего Наполеона при Ватерлоо?

– Верно, это мой предок. Если хотите узнать больше, то сам герцог Веллингтон умер в 1852 году. У него был сын Чарльз, у Чарльза был сын Артур, у Артура – дочь Эвелин, у Эвелин сын, тоже Артур, а вот его сын Ричард – это мой отец.

Она помешана на точности.

– В порядке анекдота: я из семьи долгожителей. Мой дед Артур дожил до 118 лет.

От меня-то ей что надо?

Кажется, Софи Веллингтон каким-то образом угадала ее вопрос и спешит на него ответить:

– Вы правы, я здесь не только ради удовольствия вас послушать и получить вашу подпись на экземпляре вашей книги. Мы можем побеседовать в более укромном месте?

Моника Макинтайр справляется об этом у организатора, и тот предлагает им уединиться у него в кабинете, благо что его магазин соседствует с театром.

Находятся опоздавшие, чьи книги остались не подписанными, но Тимоти показывает жестом, что писательница устала.

Две женщины запираются в большом кабинете владельца книжного магазина, заваленном книгами.

– Постараюсь, чтобы вас не побеспокоили, – обещает хозяин кабинета, выходя.

Софи находит взглядом чайник на плитке и, не спрашивая, наливает две чашки, Монике и себе.

– Итак, дорогая мисс Веллингтон, зачем, собственно, я вам понадобилась?

– Вы говорили об уникальных людях, способных проворачивать кое-какие дела, и о том, что нечего учить белку плавать, а рыбу – лазить по деревьям, каждому свое, у каждого своя специфика, я правильно вас поняла? Так вот, ваша уникальная специализация интересует нас, работающих в тени ради безопасности сограждан.

Говоря, Софи предлагает Монике печенье, та вежливо отказывается: столь высокое содержание сахара и глютена не для нее.

– Служба, которую я возглавляю, специализируется на борьбе с террористами ИРА. Мы внедрили в ИРА своего агента и благодаря ему арестовали многих членов этой организации. Это была длительная, опасная, методичная, но в конечном счете эффективная работа. ИРА сильно пострадала и теперь задалась целью отомстить. Оказалось, что наш агент установил микрофон в помещении, где они совещаются, благодаря этому мы узнали о появлении у них новенькой, иностранки.

– Не пойму, какое это имеет отношение ко мне…

– Эта женщина предложила оригинальный способ устранения человека. По ее утверждению, такого никто не ждет, поэтому подозрения, что готовится нападение, не должно возникнуть.

– Благодаря микрофону вы теперь в курсе дела. Что ж, рада за вас.

– Пока что радоваться рано. Из-за технической неполадки с микрофоном звук записался не полностью. Короче, мы не знаем, что за особенный, не похожий на обычную тактику ИРА способ предложила эта женщина.

– Арестуйте ее и допросите.

– Я бы с радостью, но вы же знаете недостатки демократии: людей нельзя арестовывать, пока они не совершили преступления. При этом нам совершенно необходимо узнать, что это за новая техника террора.

– Я по-прежнему не понимаю, при чем тут я.

Софи Веллингтон достает из сумки фотографию безобидной с виду блондинки.

– Полагаю, вы с ней знакомы. Она австралийка.

Моника бросает взгляд на фотографию и не узнает женщину на ней. Впрочем, приглядевшись, она понимает, что пересекалась с ней.

– Это Николь О’Коннор, дочь Руперта О’Коннора, прозванного «красным миллиардером». Он мнит себя новым Робин Гудом мирового масштаба. Одни считают его опорой всех угнетенных, другие – спонсором всех террористов.

Моника не отрывает взгляд от молодой блондинки на фото.

– Впервые вы встретились в Рейкьявике в 1972 году, когда Фишер и Спасский боролись за титул чемпиона мира по шахматам, на турнире юниоров. Вам обеим было тогда двенадцать лет. Николь О’Коннор обыграла вас, и вы ее чуть не задушили. В следующий раз вы столкнулись в 1978 году, на чемпионате англоговорящих стран в Лондоне. В этот раз верх взяли уже вы. Это нас и интересует. Вы смогли превзойти ее умом. Помогите нам снова ее обезвредить.

Для лучшего понимания Софи Веллингтон уточняет:

– Представьте, что это новая шахматная партия. Хотя теперь это далеко не игра, на кону человеческие жизни.

Моника продолжает изучать фотографию.

– Мне очень жаль. Тогда мы были еще девчонками, это было соперничество сильных характеров. Она меня одолела, я не сдержалась и пожалела об этом. При следующей встрече я нашла способ обыграть ее по всем правилам. Так я показала, что не нуждаюсь в физической силе, чтобы ее разгромить.

Моника видит, что снимок сделан при помощи телеобъектива в момент беседы блондинки с маленьким рыжим бородачом.

– А это кто такой?

– Райан Мерфи, нынешний главарь ИРА. Итак, каково ваше решение?

– Прошу меня извинить, я вне политики. Не хочу встревать в вашу войну. Даже если бы хотела, не имею времени на чуждое мне занятие. Я не Джеймс Бонд в юбке.

Софи Веллингтон достает из своей сумки лист бумаги с печатью МИ-5.

– Возможно, это заставит вас передумать. Это свежий рапорт нашей службы обработки звукозаписей. Изучая информацию о вас, я кое-что обнаружила. Это – анализ записи, сделанной перед той давкой в 1978 году, которая стоила жизни вашей матери. Полагаю, тогда вам сказали в Скотленд-Ярде, что ничего не могут сделать с этой записью. Они не солгали, в то время они были бессильны. Но времена изменились, теперь, в 1985 году, у нас есть новые технологии, более совершенные компьютеры, которым эта задача по силам. Наши специалисты проанализировали запись и точно опознали говорившую. Ее зовут… Николь О’Коннор.

Моника Макинтайр широко распахивает глаза и чуть заметно вздрагивает.

– Где она? Где мне ее найти?

– Хотите с ней расправиться? Понимаю. Но у меня есть предложение гораздо лучше…

Моника учащенно дышит.

– Вы выясняете, как собирается действовать Николь. Мы спасаем своего агента. Эту женщину арестовывают и сажают в одну из наших новых тюрем с усиленной охраной.

Софи говорит это, спокойно попивая чай.

– Где она? – снова спрашивает Моника.

– Поверьте, быть заключенной такой тюрьмы – это хуже, чем умереть. Заключенные гниют там заживо в белых камерах. Это называется «сенсорное голодание». Между прочим, у Николь, как мы выяснили, психологическое нарушение, обнаруженное еще в ее ученические годы, – аутофобия. Для нее невыносимо оставаться одной. Если мы ее схватим, то сбудется самый ужасный ее страх.

Монике все больше не хватает воздуха. Каждое слово Софи Веллингтон отдается у нее в голове, как эхо в пещере.

– Где она?!

– Другой наш внедренный агент получил доступ к ряду сведений, касающихся в том числе места и времени запланированного ими покушения на нашего сотрудника.

Софи достает другое фото – футбольного стадиона.

– Все произойдет в Бельгии, на стадионе «Эйзель» под Брюсселем, на финале футбольного чемпионата Европы. Тот, кому грозит опасность, уже предупрежден, но он чувствует себя достаточно уверенно и готов сам за себя постоять. Он, кстати, футбольный болельщик.

Моника никак не может оторвать взгляд от фотографии Николь О’Коннор.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: зрачки хищников и их добычи

У овец горизонтальные зрачки. Такое расположение зрачков позволяет озирать как можно более широкую панораму на случай приближения хищников.

У кошачьих, крокодилов и змей зрачки вертикальные. Это позволяет точно определять расстояние до добычи и фокусировать на ней взгляд.

Таким образом, форма зрачка позволяет определить, кто перед нами – хищник или добыча.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

5

Стадион «Эйзель», 29 мая 1985 г. В этот день все ждут финального матча на Кубок клубов-чемпионов Европы по футболу. Встретятся «Ливерпуль» и туринский «Ювентус».

Зрители достигли крайней степени возбуждения.

Софи Веллингтон и Моника Макинтайр сидят в ложе для VIP-персон и наблюдают в бинокли, как на трибунах напротив рассаживаются первые болельщики.

Рядом с ними работает журналист франкоязычного телевидения Швейцарии, он стоит перед камерой и кричит в микрофон:

– Здесь, в Бельгии, половина седьмого вечера, прекрасная погода. Обстановка, правда, немного напряженная. Английские и итальянские болельщики прибыли раньше времени и уже выпили огромное количество пива. Это, а также жара заставляют всех здесь нервничать. Напомним, в прошлом году итальянцы-болельщики клуба «Рома» напали на Олимпийском стадионе Рима на болельщиков «Ливерпуля» и вынудили их забаррикадироваться в отеле. Английские болельщики обещали отомстить. Вне стадиона стороны обменивались угрозами. Но префект бельгийской столицы позаботился о безопасности. Итальянцев разместят на правой трибуне стадиона, в секторах O, N и M, англичан – напротив, в секторах X и Y. В секторе Z и на боковых трибунах будут места для так называемых нейтральных, то есть по большей части для зрителей-бельгийцев, а также для французов, приехавших болеть за свою «звезду» Мишеля Платини, играющего за «Ювентус». Кроме того, во избежание инцидентов бельгийская полиция сурово разоружала перед стадионом болельщиков, которым пришлось сдать даже древки флагов своих команд. Благодаря усиленному присутствию сил правопорядка не должно возникнуть никаких проблем…

Разглядывая болельщиков, Моника думает о древних игрищах в римском Колизее. Разгоряченная толпа на стадионе мало отличается для нее от тех, кто буйствовал в императорском Риме.

Panem et circenses, «хлеба и зрелищ!». Уже римляне сообразили, куда направить разрушительную энергию черни, чтобы она не принялась громить господ. Кормить и развлекать зрелищами, служащими отдушиной, – вот рецепт на все времена.

Начальница из МИ-5 видит, что американка погрузилась в раздумья, и не удерживается от комментария:

– Перед нами шахматная доска, на которой будет разыгрываться партия.

– Сколько всего фигур на доске? – интересуется Моника.

– Шестьдесят тысяч. Такова вместимость стадиона, но есть сведения, что неофициально билетов продано гораздо больше. Есть риск, что вместимость будет сильно превзойдена.

– Как сильно?

– На четыре тысячи человек.

– Значит, зрителей шестьдесят четыре тысячи. Любопытно, шестьдесят четыре – это количество клеток на доске. Где эти лишние места?

– В основном в секторе Z, отведенном для «нейтральных», то есть для бельгийцев. Правда, по моим сведениям, эти места скупили, в основном, итальянцы.

Со своего места Моника видит, как в секторе Z, соседствующем с секторами X и Y, где сгрудились англичане в красных футболках, разворачиваются черно-белые флаги «Ювентуса». Англичане размахивают флагами «красных» с крылатым символом клуба – то ли бакланом, то ли орлом.

Моника продолжает разглядывать в бинокль трибуны.

Две группы болельщиков разделены решеткой высотой 3 метра, «ничейной землей» шириной в пятнадцать метров и еще одной трехметровой решеткой.

Софи с кем-то переговаривается по рации и сообщает Монике:

– Мишень, подлежащая защите, находится в секторе Х, вместе с болельщиками «Ливерпуля».

В лагере хищников.

Моника впечатлена этой толпой, от которой пышет воинственной энергией. Стадион пахнет алкоголем и тестостероновым потом, все заволакивает дым от петард.

– Все эти люди на сильном взводе, – предупреждает Моника.

Не успевает она договорить, как болельщики «красных» принимаются запускать ракеты с фейерверками в сектор Z, обстреливая болельщиков «Ювентуса». Раздражение итальянцев усиливается. Противники вовсю оскорбляют друг друга, оскорбления сопровождаются метанием чего попало: бутылок, банок, кусков цемента, оторванных от скамей деревянных спинок. Металлические решетки, предназначенные для разделения враждующих толп, не могут служить преградой для этих метательных снарядов.

Напряжение растет.

– Вы уверены, что бельгийские полицейские конфисковали все оружие? – спрашивает Моника, видящая в бинокль, что англичане уже размахивают саблями, мачете и даже топорами.

Софи, в наушниках у которой звучат донесения, отвечает:

– Действительно, возникла проблема. В заборе вокруг стадиона проделана брешь, снаружи передано оружие.

Моника видит, как англичане набрасывают флаги и шарфы на пики первой решетки, чтобы безболезненно преодолеть преграду, потом принимаются ее раскачивать, опрокидывают и врываются в «зону безопасности». «Тифози», мечтающие о мести, дразнят их, показывая ножи. Некоторые из итальянцев виснут на «своей» решетке, отделяющей их от пустого пространства, чтобы поскорее вступить в бой с англичанами.

В 19.20 падает вторая решетка. Преград больше нет. Сталкиваются две волны, англичане и итальянцы.

– Где она, ваша мишень? – спрашивает Моника, ошеломленная зловещим поворотом событий этого вечера еще до начала матча.

– Я потеряла его из виду. Наши люди на месте тоже не знают, где он.

– Не вижу, чем могу быть полезной вам на этой стадии…

– То, что вы видите, – это, вероятно, козни Николь О’Коннор. Не знаю, как у нее это получается, но чувствую, что это она, – откликается Софи Веллингтон.

В данный момент передовая линия итальянцев и несколько бельгийцев из зоны Z с трудом сдерживают натиск английских хулиганов. Те так распоясались, что итальянцы из второго эшелона кидаются наутек и толкают на бегу тех, кто толпится позади них. Задним некуда бежать, их теснят в нижние ряды трибун. От поля их отделяет крепкая железная сетка с двумя решетчатыми калитками, но они замотаны толстой цепью.

– Надо разблокировать эти выходы, чтобы ослабить напор, – советует Моника, глядя в бинокль и показывая на противоположную трибуну пальцем.

Софи делится с ней информацией, которую слышит в наушниках:

– Бельгийская полиция сосредоточена снаружи. Итальянцы пытаются прорваться на стадион и помочь своим, полиция их не пропускает.

– Это не то, что нужно делать! Надо спасать тех, кто внизу трибун, кто прижат к сетке вдоль поля!

Информация в наушниках вынуждает Софи все сильнее хмуриться.

– Начальник бельгийской полиции опасается, что если открыть калитки, то толпа ринется на поле и воспрепятствует нормальному проведению матча.

– Он готов дать людям погибнуть, чтобы спасти матч?!

– Организаторы игры боятся, что драка болельщиков попадет на телевизионные камеры мировых каналов, направленные на поле, а не на трибуны.

– Если они не откроют эту сетку, то всему сектору Z несдобровать, их раздавят об нее, превратят в мясной фарш!

Предчувствие Моники оправдывается: отступающие напирают на скопившихся позади них, давка неизбежно усиливается, зрители толкают друг друга со все большим ожесточением. Кое-где итальянцы оказывают сопротивление и отбиваются ножами от англичан, размахивающих гораздо более длинным оружием.

Напор на сетку непрерывно усиливается. Тем временем конные бельгийские полицейские флегматично стерегут ее с противоположной стороны, верные приказу – никого не пускать на образцово постриженное футбольное поле, готовое для проведения матча.

Все дальнейшее походит на сцену ада в манере Иеронима Босха.

В зоне сектора Z кипит бой, люди давятся и топчут друг друга.

Софи по-прежнему переговаривается по рации со своими информаторами. Насколько может понять Моника, она дает указания по поиску исчезнувшей из виду мишени террористов.

Глядя на полицейских лошадей, Моника не может не сравнивать разворачивающуюся у нее на глазах трагедию с шахматной партией, где тоже действуют кони, слоны-«офицеры» и, главное, пешки.

– Да, за всем этим стоит Николь О’Коннор, – соглашается она.

– Как, по-вашему, она поступит?

– Она сумела подбить людей в лагере англичан на атаку. Она может воздействовать на связь бельгийской полиции, чтобы та не действовала рационально. Она может… даже не знаю… вдруг она там, в гуще дерущихся? У меня впечатление, что повторяется происшедшее в отеле «Саутгемптон»: там тоже было манипулирование толпой.

Неужели она может быть настолько искусным стратегом?

– Постарайтесь уточнить вашу мысль.

– Николь О’Коннор запускает волны атак, шлет одну за другой мелкие группы и с их помощью будет воздействовать на избранные цели.

Софи не нужно объяснять дважды: она скороговоркой отдает приказы по рации.

Напряжение продолжает нарастать. Работающий рядом с двумя женщинами швейцарский журналист переходит на крик, едва не плюясь в камеру:

– Здесь разворачивается настоящая бойня! Война, но по старинке, как в Средневековье. Камеры показывают взрыв коллективного безумия, в которое выродилось вполне мирное мероприятие. И это спорт? Все еще ожидается решение УЕФА о проведении или отмене матча. Тем временем я вижу самодельные носилки, их мастерят из обломков баррикад, чтобы начать выносить тела…

И тут Моника, не выдержав, пользуется удобным расположением VIP-ложи, чтобы выбежать на поле и очутиться перед сеткой, на которую напирает толпа беглецов с трибун.

– Надо отпереть калитки, это уменьшит напор! – обращается она к конному полицейскому, обильнее остальных обшитому галунами.

– Немедленно вернитесь на свое место, мадемуазель! – сухо приказывает тот.

– Вы что, не видите, тут будет гора трупов!

Полицейский молчит, сжимая зубы.

В него вдолбили подчинение командирам, их приказам. Он не умеет мыслить самостоятельно. Это как будто моя шахматная фигура, мой «слон», но если он и дальше будет упираться, то от него не будет проку.

Звучат все более душераздирающие крики, но полицейский в седле хранит невозмутимость.

– Не хотите сами – дайте ключ мне.

– Вернитесь на место, мадемуазель, находиться на поле запрещено.

Главное – не медлить.

Видя, что события приобретают все более трагический оборот, Моника дергает жандарма за руку. От неожиданности он сползает из седла на землю. Она выхватывает из его кобуры револьвер и направляет на него.

– Ключ!

– У меня его нет! – выдавливает он, пытаясь встать.

– У кого он?

– Не знаю…

Она понимает, что проигрывает партию чиновникам, не желающим брать на себя ответственность из страха за свою карьеру, за продвижение вверх по административной лестнице.

За сеткой в секторе Z нарастает свалка, из ее гущи несутся истошные вопли, но уже не такие громкие, потому что в легких вопящих больше нет воздуха. Глаза распятых на сетке стекленеют.

Монику душит гнев, ей невыносимо собственное бессилие перед этим апокалипсисом, когда коллективные озверение и глупость сеют смерть.

6

На Николь красная футболка «Ливерпуля». Она продвигается вперед, не отходя от Райана Мерфи. Тот вооружен мачете.

В начале операции Райан хотел, чтобы Николь держалась сзади, но молодой австралийке приспичило затесаться в толпу хулиганов, и она примкнула к отряду ИРА в секторе X, получившему задание атаковать сектор Z. Райан предупредил ее, что их мишень находится там.

Теперь, когда защитная решетка опрокинута, немногочисленные бельгийские жандармы получили приказ действовать на других участках. Путь свободен.

Мало создать хаос, надо им управлять.

Пока все развивается по плану Николь.

Их мишень, предатель, находится там, где предполагалось.

Николь продвигается в его сторону.

Сейчас он вместе с другими болельщиками «Ливерпуля» дерется с итальянцами. Николь, зайдя ему за спину, прижимает к его носу смоченный хлороформом платок. Он шатается.

Дальше все происходит очень быстро.

Райан подает сигнал детине-сообщнику, держащемуся в нескольких метрах от кучи малы, и тот вступает в дело: хватает потерявшего сознание предателя, обеими руками сдавливает ему грудную клетку и ждет, пока он испустит дух.

Николь закрывает глаза и глубоко дышит, как будто впитывает жизненную энергию казненного.

Нельзя не признать, что лишение человека жизни доставляет странное удовольствие.

Райан удостоверяется, что у предателя пропал пульс, после этого Николь распоряжается, чтобы тело положили там, куда, по ее расчетам, откатятся болельщики и, как и следует обезумевшей толпе, слепо его затопчут.

На трупе будут следы сдавливания, как и на телах множества других жертв. Никто не заподозрит, что произошло умышленное убийство.

7

Моника задержана.

Вместе с другими зрителями, заподозренными в участии в массовом насилии, она доставлена в ближайшее отделение полиции. Ее соседи – даже не английские хулиганы из сектора Z, а, в основном, итальянские «тиффози»[9], которых сгребли за пределами стадиона.

Дверь открывается, входят новые задержанные. В большой камере становится еще теснее.

Моника мучается от запаха пота и пива.

Какая-то троица встает и направляется к ней.

– Бонжур, мадемуазель.

Только этого не хватало!

– Она тебе не отвечает. Наверное, стесняется.

– Не бойтесь, мы не страшные, – говорит третий с сильным итальянским акцентом. – Мы умеем вести себя с дамой.

Они приближаются. Она сжимает кулаки, готовая пустить их в ход.

Но тут дверь камеры опять открывается, сотрудник бельгийской полиции находит глазами Монику и делает ей знак следовать за ним.

Ее приводят в кабинет начальника комиссариата. Тот смотрит по телевизору прямой репортаж о развитии событий на стадионе «Эйзель». Рядом с ним стоит Софи Веллингтон.

– Мадам Веллингтон все мне объяснила. Прошу извинить нас за недоразумение.

– Что сейчас происходит… там? – спрашивает Моника у Софи.

– Можете остаться здесь и следить за событиями, – любезно предлагает полицейский.

Моника садится, начальник отвечает ей вместо Софи:

– Итальянцы жаждут мести. Мы пытаемся помешать прямому столкновению болельщиков двух команд.

В 21.30 УЕФА прерывает затянувшееся молчание и объявляет свое решение: «Несмотря на небольшой прискорбный инцидент, матч состоится».

Футбольный чемпионат Европы продолжается, как будто ничего не случилось. Полиция изолирует сектор Z, чтобы скрыть драму от телекамер и от фоторепортеров.

Добравшиеся до места побоища санитары «неотложек» стараются как можно незаметнее унести трупы. Судья дает свисток начала матча.

Игра выглядит странно. Футболисты, знающие о случившемся, ведут себя рассеяннее обычного. Голов нет. Наконец назначается пенальти из-за нарушения, допущенного игроком «Ливерпуля» в метре от штрафной площадки.

К мячу выходит Мишель Платини. Мяч надолго зависает в воздухе, вратарь «Ливерпуля» совершает красивый прыжок, но поймать мяч не может. Гол!

Свисток арбитра: матч завершен.

Со счетом 1:0 победил «Ювентус», ставший благодаря единственному голу на последних секундах игры чемпионом Европы.

Платини горд своим ударом, его качают товарищи по команде. Итальянские футболисты бегут принимать приветствия своих болельщиков, вскочивших с мест в секторах O, N и M, но те свистят и улюлюкают: зная об участи своих злополучных соотечественников в секторе Z, они считают неприличным радоваться победе.

Как отмечают комментаторы, атмосфера изменилась за считаные минуты. Журналисты всех каналов уже в курсе событий и разрываются между желанием высказаться об исходе матча и своим долгом рассказать о катастрофе, стоившей жизни простым зрителям, собравшимся на стадионе, чтобы поболеть.

Кубок, считающийся теперь позорным, вручается украдкой, в проходе гардероба.

Через полчаса после матча становится известен предварительный итог: не менее 400 раненых, в том числе тяжело, и 39 погибших. Среди последних 32 итальянца, 4 бельгийца, 2 француза и один… британец из Северной Ирландии.

8

После матча бойцы диверсионной группы ИРА собираются в одном из трех ирландских пабов Брюсселя, «Сельтика», на улице Марше-о-Пуле.

Там, в типичной ирландской обстановке – широкая стойка, телеэкран над площадкой для танцев – ошеломленные посетители пересматривают кадры драмы на стадионе.

– Среди погибших, ясное дело, оказался ирландец! – горюет женщина, не знающая, кем был погибший.

Но некоторые все же желают веселиться. Черный гиннесс с солодовым вкусом льется рекой, посетители все больше расслабляются. Николь, одна из веселящихся, чувствует приятную вялость, а также сочетание гордости за доверие, оказанное ей ИРА, и радости за успех своей нестандартной миссии.

Музыканты готовят в углу свои инструменты. Их трое: пианист, скрипач и ударник. Райан окликает их от стойки:

– Можете сыграть Amhrán na bhFiann[10]?

Музыкантов не приходится упрашивать. Посетители затягивают под музыку «Песнь солдата». Николь присоединяется к ним, и вскоре все вместе распевают эту песню на гэльском языке, слова которой ей теперь понятны:

Мы солдаты

На службе Ирландии,

Некоторые явились

Из земель за морем,

Они поклялись быть свободными

Нашей древней Родине,

Избавить ее от деспота и от рабства.

Этим вечером нам нипочем потери,

Во имя Ирландии, презрев боль и раны,

Под грохот пушек

Мы поем песню солдата Ирландии.

Николь почти чувствует эгрегор, исходящий от этих людей, поющих счастливую песню своего единства. Их питает первобытная энергия, берущая начало с незапамятных времен.

Паб оглашается ликующим звоном стукающихся пивных кружек, к кельтской музыке примешиваются голоса и смех. Пары пускаются в пляс, вокруг них образуется круг. Кто-то тянет Николь за руку. Ее захватывает стремительная джига, вместе с ее товарищами по оружию отплясывают другие посетители паба. Здесь, в считаных метрах от нее, танцует Райан Мерфи. Все кружатся, лихо стучат каблуками, все сердца бьются в унисон.

Она чувствует себя такой же одурманенной, как во время церемонии австралийских аборигенов.

Я чувствую присутствие духов предков, это все ударные, их ритм подобен биению сердца, у этой музыки есть душа.

Одна народная мелодия следует за другой. Потом звучит трогательная песня «Поля Аферни». Николь знает, что ее сочинил в 1979 год певец Пит Сент-Джон в память о голоде 1845 года, сгубившем миллион человек и погнавшем еще миллион ирландцев на чужбину. В ней рассказывается история человека, приговоренного к высылке в Австралию за кражу у англичан кукурузы с целью накормить свою голодающую семью.

Совсем как мой предок Донован О’Коннор.

Музыка ускоряется, джига тоже, барабанщик и скрипач стараются вовсю. Райан выбегает в центр круга и начинает крутиться. Такой он кажется молодой женщине неотразимым.

Хоровод не останавливается, Николь меняет в танце партнера за партнером, пока не оказывается лицом к лицу с Райаном. Они долго и внимательно смотрят друг на друга. А потом, застыв среди танцоров и держа его за руки, она позволяет себе необдуманный поступок: выпустив его руки, кладет ладони ему на затылок, привлекает его к себе и целует в губы.

Дальше происходит волшебство. Все звуки доходят до ее слуха приглушенными, все происходящее вокруг нее как будто замедляется. В водовороте ощущений, усугубленных алкоголем и танцем, Николь кажется, что луч света некоей звезды освещает их обоих, только их.

За первым поцелуем следует второй, куда более долгий и глубокий.

Николь О’Коннор закрывает глаза.

Нынче победный день.

И я целуюсь в честь победы с ирландским лепреконом.

Все ее тело вибрирует, сердце готово лопнуть. Она чувствует, как пол под ногами у танцующих ходит ходуном.

Вся она – сгусток энергии, подсоединенный к другому сгустку, и из этого сочленения рождается отдельное существо, полумужчина-полуженщина, наполовину Райан, наполовину Николь.

«Райан» значит по-ирландски «король».

Думаю, я нашла своего Белого Короля.

9

В ресторане брюссельского отеля «Эксельсиор» Моника Макинтайр достает маленькую шахматную доску, расставляет фигуры, делает несколько ходов, опрокидывает черную пешку и морщится.

Одной фигурой меньше.

Сидящая рядом Софи Веллингтон понимает ее настроение.

В углу работает телевизор. Ведущий бельгийского выпуска новостей комментирует телерепортаж о драме на стадионе. Неподвижные тела и синие лица создают впечатление начавшейся эпидемии чумы.

Эта эпидемия называется человеческой глупостью. Чем больше людей – тем выше волна глупости…

Моника в сердцах опрокидывает взмахом руки все фигуры на доске.

– На что вы надеялись? – спрашивает она.

– На то, что вы с вашими сверхспособностями найдете способ помешать этой женщине, тоже наделенной невероятными способностями.

– Откуда мне было знать, как она нападет? Николь О’Коннор владеет искусством удивлять. В первой нашей игре я проиграла, – напоминает молодая женщина с серебристо-серыми глазами.

– Я запамятовала эту подробность.

– А во второй раз выиграла. Я могу разработать стратегию, когда знаю, как играет соперница. Но что делать, когда не видишь всех ее ходов? А тут еще такая орда пешек! Как предвидеть в таких условиях? Что до того человека, которого вы предполагали защитить, то вы даже не сумели за ним уследить. Я бы смогла вам помочь, если бы вы мне сказали, где он находится.

Официант подходит принять у них заказ. Софи выбирает рыбный суп. Моника, глядя в меню, говорит:

– Мне салат «Цезарь», только без сухариков, без соуса, без курицы, без жареного лука.

– Тогда возьмете, может быть, салат из свежих овощей? – предлагает официант.

– Нет. Добавьте туда еще клубнику из десерта – без сахара, разумеется, – и немного сладкого батата из блюда дня. Главное, не перемешивать, чтобы все было по отдельности. Принесите еще масло из виноградных косточек в отдельной вазочке. И будет отлично.

– Я узнаю на кухне… – отвечает растерянный официант и торопится прочь.

Софи Веллингтон не сводит глаз с телеэкрана.

– На мой взгляд, раз операцию разрабатывала Николь О’Коннор, то среди английских хулиганов обязательно должны были быть боевики ИРА. Так они сумели дотянуться до своей мишени. Кстати, наш человек – единственный погибший болельщик «Ливерпуля», – сообщает Софи Веллингтон.

– В любом случае, если все это провернула Николь, то приходится признать ее умение, нет, искусство использовать толпы в целях убийства.

– Тут вся штука в отвлекающих действиях, – подхватывает Софи. – В суматохе убивай сколько хочешь, никто глазом не поведет.

– Вот-вот, медсестры тоже щипают пациентов, чтобы те не замечали уколы.

Софи Веллингтон развивает ее мысль:

– Об этом редко пишут, но во время войны растет число серийных убийств.

– Можно подумать, что массовая гибель побуждает некоторых добавить еще мертвецов!

– Эти убийцы используют взрыв эмоций, вызванный ненавистью к врагу, и боль жертв, чтобы действовать незаметно. Все ведь сосредоточены на сражениях и на казнях.

– И никто не замечает, как среди толп снует невзрачный субъект…

– Никто и никогда.

На телеэкране по-прежнему демонстрируют кадры со стадиона «Эйзель».

– Слишком много погибших, убийц тоже хватает. Все вместе называется «идеальное убийство», – подытоживает со вздохом Моника. – Нет лучше оружия, чтобы убить, не рискуя быть схваченным, чем людская толпа.

Ведущий переходит к новостям культуры, завершающим тележурнал, и сообщает о грандиозном рок-концерте, предстоящем через месяц в Ирландии.

– У меня появилась мысль, как отплатить ей той же монетой, – говорит Моника. – Требуется подготовка, но оно того стоит. Вы правы, остановить Николь О’Коннор могу только я. Только я понимаю, как обыграть такой ум, как у Николь.

Напоследок она бросает взгляд на экран.

– Я правильно понимаю, что позволены все способы и что в случае неприятностей вы меня прикроете?

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: два друга, ставшие врагами

Бывает, что лучшие друзья становятся худшими врагами. Аэций был сыном знатной римлянки и римского офицера, скифа по происхождению. Воспитанный при дворе римского императора Гонория, он в совсем молодом возрасте стал причастен к решению судеб империи. В рамках неких дипломатических договоренностей его в возрасте 13 лет отправили на три года заложником к царю гуннов Руге.

Там он познакомился с юным Аттилой, приходившимся Руге племянником. Аэций и Аттила быстро стали закадычными друзьями. Они вместе осваивали воинские премудрости, а потом бились бок о бок с германскими племенами. Двоих молодых аристократов связывало взаимопонимание и взаимное уважение.

В 423 г. после смерти императора Гонория Аэций вернулся на родину и получил назначение префектом в преторианскую гвардию Галлии. Его обязанностью было в основном отражать набеги германских племен с востока.

Аттила стал после смерти Руги царем гуннов.

Весной 451 г. царь Аттила решил вторгнуться в Галлию с огромной армией гуннов и германцев. В апреле он осадил Мец, захватил город и перебил его жителей. Двигаясь оттуда к Реймсу, он все разрушал и сжигал на своем пути. Обойдя Париж, он двинулся к Труа, но его остановила армия под командованием Аэция.

Место, где развернулось сражение, называлось «Каталунские поля».

20 сентября 451 г. бывшие друзья столкнулись. От исхода их столкновения зависела судьба западного мира.

Римское войско представляло собой разношерстное объединение римлян, галло-римлян, салических франков, бургундцев, аланов, армориканцев и вестготов. За гуннов тоже воевала коалиция: в ней состояли сами гунны, аламаны, сарматы, тюринги, герулы и остготы.

В первый день Аэцию удалось захватить инициативу благодаря смелой атаке конницы.

Развернулась битва невиданной свирепости. По утверждению некоторых историков, она стоила жизни 300 тысячам воинов – громадная цифра для тех времен.

В конце концов Аттила попал в окружение. Он повелел сложить огромный костер из седел своих коней, чтобы на нем сожгли его тело. Но бывший друг оставил для него лазейку, и он смог сбежать.

Годом позже Аттила собрал огромную армию и атаковал с ней север Италии.

Блестящая победа Аэция над гуннами вызвала ревность к нему при дворе императора. 21 сентября 454 г. его собственноручно зарезал император Валентиниан III. Двое из его собственной охраны отомстили за смерть славного полководца – убили самого Валентиниана.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

10

28 июня 1985 г. Дублинский стадион Кроук Парк полон до отказа. Здесь пройдет концерт ирландской рок-группы U2 под названием «Незабываемый огонь».

На огромном стадионе собралось 82 тысячи человек. Среди них Николь О’Коннор и Райан Мерфи.

Молодая женщина ни за что не пропустила бы выступление своей любимой группы. На ее футболке изображение с конверта последнего альбома легендарной группы – лица всех четырех ее музыкантов.

После успеха организованного ею покушения на стадионе «Эйзель» в прошлом месяце Николь стала важным человеком в ИРА. Она прослыла страстной поборницей дела ирландских патриотов. Тем не менее многие из них смотрели на нее косо, не одобряя ее нестандартные методы. Некоторые жалели, что ИРА не признала свою ответственность за случившееся на «Эйзеле». Они считали, что СМИ следовало узнать правду, тогда организация пожала бы плоды своей победы. Кое-кто заявлял даже: «Зачем уничтожать наших врагов, раз журналисты считают это случайностью?»

Но Райан Мерфи напомнил своим боевикам, что Николь О’Коннор добилась успеха в ситуации, когда прежние методы наверняка привели бы к аресту десятков членов организации. Мало-помалу критики признали ее несомненную эффективность. Близкие отношения между Николь и Райаном, их вожаком, работают на легитимность ее пребывания в числе лидеров ИРА.

Самой Николь нравится их общество, она уже называет их своей «новой семьей» и говорит, что все вместе они образуют «волчью стаю». Ей нравится эта метафора.

На концерте U2 Николь сидит вместе с десятком «волков». Их места высоко, на боковой трибуне, справа от сцены. Она наблюдает сверху за морем зрителей, нетерпеливо ждущих появления певцов. Достав маленький фотоаппарат, она начинает снимать.

– Что ты фотографируешь? – интересуется Райан.

– Толпу. Обожаю ее разглядывать. Потом, изучая снимки, я понимаю некоторые вещи, имеющие отношение к моему курсу социологии, который я читаю в университете Белфаста.

– Например?

– Посмотри сам: толпа зрителей – все равно что океан в ветреную погоду, по ней так же пробегают волны.

Райан тоже замечает, что море голов порой треплет сквозняком, поднимается волнение, разбегаются, а потом исчезают волны.

– Вот увидишь, что будет, когда появятся музыканты, – загадочно говорит Николь.

Первым на сцену выходит басист Адам Клейтон, на нем серая гимнастерка, кончики вихров на голове обесцвечены. Он небрежно машет публике и отходит вглубь сцены за гитарой.

Волнообразные колебания на трибунах мигом стихают, раздаются аплодисменты.

Вторым выходит ударник Ларри Маллен, он в кожаной куртке. Его место за барабанами.

Гитарист Дэвид Эванс по прозвищу «Эдж» появляется сразу после ударника. Наконец на сцену выбегает вокалист Боно в пиджаке и в штанах из черной блестящей кожи. На голове у него широкополая шляпа, тоже черная.

При появлении своего идола стадион ликует. Боно произносит несколько слов, но из-за воплей и аплодисментов нельзя ничего разобрать.

Ударник принимается постукивать по натянутой коже барабанов. На трибунах вздымается и начинает ритмично двигаться лес рук. Люди уже прыгают на месте.

– Всегда одно и то же: при появлении музыкантов плавные горизонтальные движения сменяются ритмичным подпрыгиванием.

Бас-гитара издает долгий низкий звук, электрогитара повторяет тот же аккорд. Боно отбрасывает свою шляпу, обнажая длинную гриву обесцвеченных волос. Схватив обеими руками микрофон, он исполняет первый номер программы, композицию I Will Follow. Расторопный звукоинженер так настраивает гигантские колонки, чтобы их рев перекрывал все крики. Стадиону приходится угомониться и просто вздымать руки синхронно с работой ударной установки. Боно беснуется на сцене, доставляя наслаждение фанатам в первых рядах.

Николь продолжает снимать.

– Невероятно! Даже на концерте своей любимой группы ты сохраняешь рефлексы социолога! – смеется Райан.

Едва начинается следующая песня, при первых же нотах, когда Боно еще даже не открыл рот, публика узнает ее и начинает подпевать. Обрадованный певец не мешает ей, а просто слушает. Публика не ошибается ни в одном слове.

– Слышишь, как дружно поют? – говорит Николь.

– Просто все знают слова.

– Не только в этом дело. Прислушайся! У всех прорезался идеальный слух, никто не фальшивит.

Райан слушает.

– Да, совсем как то, что ты продемонстрировала на той своей лекции в университете. Как ты это объясняешь?

– Слишком высокие голоса уравновешиваются слишком низкими. Тех, кто торопится, уравновешивают те, кто отстает. В результате получается полная гармония по тональности и по ритму.

– А как насчет слов?

– Все то же самое: те, кто хочет присоединиться к большинству, следует за ним, и все получается. Это как течение, естественно влекущее всех по правильному пути.

– Впечатляет!

– Удивительнее всего то, что если слушать каждого по отдельности в этом хоре, то становится ясно, что он отчаянно фальшивит!

Райан впервые понимает, как сильно он недооценивал познания своей подруги.

Композиции группы следуют одна за другой, воодушевление стадиона растет, его реакции становятся все более слаженными.

– А теперь – самая главная наша вещь! – очень серьезно объявляет Боно. – Она о нашей борьбе за Ирландию.

Толпа волнуется.

– «Кровавое воскресенье»!

Толпа издает дружный вопль.

Под первые звуки ударных, похожие на пулеметные очереди, Николь закрывает глаза. Звучат арпеджио электрогитары Эджа, потом – голос Боно, полный тоски и отчаяния. Весь стадион подхватывает припев:

Sunday, Bloody Sunday

Sunday, Bloody Sunday

Все до одного знают, что песня посвящена недоброй памяти «кровавому воскресенью» 30 января 1972 года, когда в североирландском городе Дерри проходила мирная демонстрация за гражданские права. Для «контроля» за ситуацией был развернут 1-й парашютный полк британской армии. Он стал стрелять в толпу боевыми зарядами и застрелил 28 безоружных демонстрантов, в том числе семерых подростков. Пять человек получили пули в спину, двоих раздавили машины военных.

В конце песни толпа вздымает кулаки и скандирует «Смерть свиньям» – так ирландцы прозвали англичан.

– Чувствуешь? – обращается Николь к Райану.

– Что?

– Эгрегор. Это как облако – духовное единство ирландцев, не прощающих англичанам вековое унижение. Плотное облако, рождающееся на стадионе Кроук Парк.

– Облако? Ты права, я тоже это чувствую, и очень сильно, почти осязаю.

– У Боно талант пастушьей собаки, умение собирать стадо. Полюбуйся, они уже в трансе.

Те же таланты у колдунов и шаманов – думает она.

Концерт завершается, музыканты под аплодисменты покидают сцену.

После секунды-другой растерянности все восемьдесят две тысячи зрителей начинают медленно двигаться к главному выходу. Николь и ее друзья выходят в числе первых и направляются на парковку. Вдруг из громкоговорителей раздается голос:

– Леди и джентльмены, мы искренне огорчены. Произошло неожиданное событие. По телефону сообщили о заложенной где-то на стадионе бомбе. Сюда уже едет полицейская команда по разминированию, она все осмотрит, но мы предпочитаем как можно быстрее вывести всех со стадиона. Просим вас спокойно следовать к выходу.

– Вот болваны! – злится Николь. – Быстро дай мне ключи от нашей машины.

Райан не успевает прореагировать, а она уже прыгает в машину, заводит двигатель и мчится к воротам.

– Прошу сохранять спокойствие! Следуйте без толкотни к выходу! – призывает тот же голос, что сообщал о бомбе.

Этот призыв приводит к всплеску паники среди зрителей, еще не покинувших стадион. Море голов, мерно колебавшееся во время концерта, теперь чудовищной волной, как при цунами, приливает к единственному выходу.

Люди кричат и отчаянно толкаются.

– Прошу сохранять спокойствие! – умоляет голос из громкоговорителей.

Толкучка усиливается.

И тут происходит нечто неожиданное. Снаружи к выходу медленно подъезжает, гудя и мигая фарами, машина. Она движется в противоток толпе, въезжает внутрь стадиона и даже там не останавливается. Заставляя людей шарахаться, она тормозит в десяти метрах от выхода, подает назад и перегораживает его.

Людям приходится огибать новое препятствие, что дополнительно замедляет поток. Давка могла бы стать смертельной, но нет, обходится отдавленными ногами, никто не падает, нет ни тяжелораненых, ни, тем более, убитых.

11

– Неудача…

Софи Веллингтон и Моника Макинтайр сидят в кабине строительного крана неподалеку от стадиона Кроук Парк и следят за развитием событий в бинокль.

– За рулем этой машины сидит Николь? – спрашивает Моника.

– Она самая.

– Тогда я вынуждена признать, что она разбирается в массовом поведении лучше меня. Она умеет доводить людей до самоубийства, умеет и спасать.

Со своего наблюдательного пункта две женщины видят прибытие полиции и команды разминирования.

– Я ошиблась, – признается Моника. – Я думала, что мы сможем одним ударом обезглавить их террористическую ячейку. Я попыталась сыграть пешками, но в этом я не очень сильна. Лучше укреплять свои сильные места, а не отвлекаться на слабые. Нужен другой подход.

– Как вы хотите действовать теперь? – спрашивает ее Софи.

– Покажите мне досье на Николь. Я должна понимать врага, знать, что она делает сейчас, в мельчайших подробностях. Я хочу все знать о ее семье, здоровье, личной и профессиональной жизни, ее знаке Зодиака. Что она ест, что любит, чего боится – все! Так я найду ее слабое место. Буду действовать, как вы просите, – по-своему. Пойду не пешками, а ферзем.

12

Во все стороны, насколько хватает взгляда, простирается изумрудная равнина. Воздух пропитан запахами травы и торфа.

Райан Мерфи и Николь О’Коннор отдыхают в доме двоюродного брата Райана недалеко от Дублина. На следующий день после концерта U2 с его вихрем эмоций два члена ИРА решили перевести дух. Они перекусывают на кухне, сидя на высоких табуретах. Николь видит в окно пасущихся овец и конюшню с лошадьми.

– Объясни мне, Николь, я хочу понять. Как ты узнала, что в этой ситуации надо поступить именно так?

– Я видела, как действовал в похожей ситуации мой отец. Он спасал овец, ломанувшихся в узкий проход: тоже поставил машину поперек прохода. Потом он объяснил, что нужен «замедлитель», он обеспечивает спокойную эвакуацию.

Видя, что Райан не вполне ее понимает, Николь говорит:

– Лучше один раз показать, чем десять раз объяснять.

С этими словами она берет воронку, кладет ее на стакан, идет за рисом, сыплет рис в воронку.

Вскоре рис слипается, отверстие засоряется, рис перестает сыпаться в стакан.

– Вот что происходит, когда все кидаются к маленькому выходу.

Новый стакан, воронка, рис. Только в этот раз она подносит к отверстию воронки палец. Потоку зернышек приходится огибать палец, он замедляется, и воронка не забивается. Рис начинает течь равномерно и в конце концов заполняет стакан.

– Удивительно! – соглашается Райан. – Поставленная поперек выхода машина подействовала, как твой палец: благодаря ей в единственном выходе не образовалась пробка, и люди, даже паникуя, не затоптали друг друга…

Он делает паузу и заканчивает:

– …не то, что на стадионе «Эйзель».

Николь высыпает рис в пакет.

– Пользуешься оружием – изволь разбираться, как от него защищаются. Между прочим, в некоторых театрах и концертных залах перед дверями специально ставят колонны, чтобы создавался тот же самый эффект замедления на случай эвакуации при пожаре.

Она убирает пакет с рисом на полку.

– Остается узнать, кто хотел подстроить нам ловушку…

– Мне удалось выяснить, что ответственность взяла на себя UDA, Ассоциация обороны Ольстера[11]. Это ячейка радикальных протестантских террористов. Они худшие наши враги.

– Мне в это как-то не верится. Это похоже на прикрытие. По-моему, у нас другой противник.

– Английские секретные службы? МИ-5?

Николь достает из сумки маленькую складную шахматную доску, кладет ее на кухонный стол, расставляет фигуры.

– Думаю, у нас с ними шахматная партия…

– Поразительно, что ты так любишь шахматы, обычно эту игру считают мужской.

– Это отрыжка старомодного мачизма. Сейчас развелось много шахматисток. Для меня шахматы – способ понять мир. Мой отец говорил, что все на свете – стратегия. Шахматы позволяют проверить это правило на практике. Когда я играю, у меня чувство, что на доске с шестьюдесятью четырьмя клетками можно воспроизводить любые события.

– Вариантов-то не счесть…

– Так и есть, причем по мере развития игры все усложняется.

– Игра… Я всегда считал, что игры – детское баловство. Если честно, сам я не люблю играть.

– Ни в одну игру? – удивляется Николь.

– Ни в одну. Даже в детстве не был любителем «классиков».

Николь двигает фигуры, в ее исполнении это напоминает изысканный танец.

– А по мне, человек позволяет себе быть собой только во время игры, – говорит она. – В игре он реализует все то, чего не смеет делать в реальной жизни, развивает свой потенциал. В игре душа освобождается от страха не понравиться, нарваться на чужое осуждение, забываются детские обиды, все заботы из-за здоровья, работы. Все, что остается, – это конкретный расклад в партии.

Райан приглядывается к фигурам на доске. Николь продолжает:

– Игра – последнее место, где взрослому еще позволено вести себя по-детски. Это очень полезно. В игре можно проявлять жесткость, несправедливость, злость – без малейших последствий. Вместе с концом партии всему этому приходит конец.

– Ты меня не убедила.

– Кстати, слово jeu[12] происходит от латинского jocus, что значит «радость». В мире сплошных запретов игра не дает впасть в отчаяние.

– Хочешь прочесть мне свой курс социологии? – с иронией спрашивает ее партнер.

– Нет, всего лишь пытаюсь растолковать тебе нечто очень важное. В Китае коммунистическая партия запретила все наркотики, но не посягнула на игру маджонг, потому что знает, что это черта, которую нельзя переступать. Народу требуется пространство, где можно расслабиться, освободиться от давления. Лото, казино, покер – это стабилизаторы эмоций.

– Это может превратиться в зависимость.

– В целом от пристрастия к играм больше пользы, чем вреда. Потому и существуют целые города игр – Лас-Вегас, Макао, где вся экономика построена на игре. Что до шахмат, то это не просто детская игра, доказательством чему служит то, что в шахматы играют все крупные политики.

Райан чувствует, что для Николь это очень серьезная тема. Он не хочет с ней спорить и мирно пожимает плечами.

– У всех свои пристрастия. Я обожаю верховую езду. Между прочим, обещают хорошую погоду, поезжу-ка я верхом по лесу. Не каждый день к нашим услугам бывает целая конюшня плюс благоприятная погода. В прошлый раз я разведал здесь чудесные тропинки. Хочешь поехать со мной?

Он – сама конкретность. Меня злит, что он не пытается вникать в более абстрактные понятия. Такое впечатление, что весь смысл жизни для него – это война, Ирландия, пиво и его чертовы лошади.

Жаль, что он такой примитивный.

Впрочем, когда ведешь партизанскую войну, не надо задавать себе лишние вопросы. Больше простоты и решимости, тогда будешь действовать без колебаний.

– Прости, но это не для меня, – сознается она.

– Не хочешь попробовать поездить на одном из наших чистокровных жеребцов? – не отстает он.

Не беда, мне полезнее общаться с дополняющим меня человеком, чем с моей копией.

Она берет черного коня и гладит его гриву.

– Если честно, я не выношу лошадей. Они, кажется, отвечают мне тем же. В тех редких случаях, когда я пыталась сесть в седло на отцовском ранчо, лошадь чувствовала, кажется, мою неприязнь и сбрасывала меня. Предпочитаю спокойно готовиться к следующей лекции. В этот раз речь пойдет как раз о разнице между коллективными и индивидуальными играми.

Она ставит коня на доску напротив ферзя.

– Хочешь, насмешу? Даже в шахматах я не выношу коней! Конь – коварная фигура, перепрыгивающая через другие фигуры и ставящая вилки.

– Как это?

– Конь может нападать на две фигуры одновременно, заставляя противника терять одну или другую. – Она берет белую пешку. – Пешки – вот кого я люблю! Еще слонов. А ферзя и коней – ни капельки.

Для Райна Мерфи все это – китайская грамота, но он кивает, чтобы сделать ей приятное. Он обнимает ее и прижимает к себе, они долго целуются, потом он ее отпускает.

Она наблюдает, как ее низкорослый рыжий партнер натягивает сапоги, надевает шлем. В конюшне он подтягивает на лошади подпругу. Сев в седло, он подъезжает к окну кухни и машет напоследок Николь. Но та не отрывает взгляд от шахматной доски. Он удаляется рысью по обсаженной деревьями грунтовой дороге.

Николь отвлекается от доски и провожает его взглядом.

Придется приучить его к играм. Начать придется, наверное, с шашек.

Николь не хочется оставаться одной в большом каменном доме. На счастье, неподалеку есть паб. Несмотря на прохладную погоду, она направляется туда. В пабе пахнет скисшим пивом, но этот запах не может перебить запах воска, которым натерты деревянные панели на стенах. Николь садится за столик у окна и достает свои бумаги. Ей нравится работать, когда вокруг люди, наблюдать за посетителями – жителями типичной ирландской деревни. Это, в основном, пожилые люди, общающиеся по большей части на непонятном Николь местном наречии.

Местные, не привыкшие к чужакам, удивляются, что она получает удовольствие от их общества. Впрочем, ее присутствие для них – редкое развлечение, к тому же им льстит интерес такой молодой особы. Поэтому они рады приветствовать ее улыбками, на которые она отвечает дружелюбными жестами.

В конце концов Николь с головой уходит в подготовку своей следующей лекции по социологии.

Райан тем временем скачет по все более густому лесу. Он наслаждается редкой возможностью расслабиться и ощущением единства со своим чистокровным скакуном.

При виде перегородившего тропу упавшего дерева он пришпоривает коня и перепрыгивает препятствие, потом пускает коня манежным галопом, чтобы вскоре снова перейти на рысь. Галоп, рысь, галоп, и так раз за разом.

Его внимание привлекает чей-то крик. Он устремляется туда, откуда кричали, и находит молодую женщину, лежащую на земле рядом с лошадью и держащуюся за колено. Он подъезжает к ней и спешивается.

– Упали? Вы в порядке?

Она морщится.

– Кажется, вывихнула щиколотку.

– Дайте взгляну. – Он осторожно стягивает с ее ноги сапог.

Она стонет от боли. Он стягивает с ее ноги еще и носок.

– Ни кровоподтека, ни даже синяка. Наверняка простой ушиб.

Он старается не причинять ей боли, но она все равно ойкает.

– Ушибли сустав, растянули связку или мышцу. Вам повезло, ничего страшного.

Он закатывает на ней штанину и щупает лодыжку, чтобы найти поврежденное место.

– Кажется, это здесь.

Он массирует чувствительное место, она стискивает зубы, чтобы не стонать.

Прикасаясь к ней, Райан испытывает все более сильное волнение. Он поднимает голову и видит, что их лошади трутся мордами.

Женщина снимает шлем и встряхивает длинными черными волосами. У нее прекрасные светло-серые глаза, похожие на два зеркала. Его завораживает ее красота. Она похожа на его любимую киноактрису, американку ирландского происхождения, которую он видел в прошлом году в фильме «Однажды в Америке», – Дженнифер Коннелли.

Его ладони скользят по ее нежной коже. Лошади уже переплелись шеями и ржут от удовольствия. Волнение командира ИРА растет.

Он жмурится и вдыхает аромат ее духов. Поколебавшись, он задает важный для него вопрос:

– У вас кто-нибудь есть?

– В прошлой жизни я наверняка была чулком. Парная жизнь не для меня.

Ее ответ вызывает у него смех.

– Значит, в этой жизни вы тоже «чулок» без пары?

13

Куда он подевался?

Райан никак не вернется. Уже стемнело. Николь испуганно вскакивает.

Только бы с ним ничего не случилось!

Если бы она была сейчас не в этой стране и не ждала именно его, то наверняка позвонила бы в полицию. Но она уверена, что Райан отличный наездник и знает местность как свои пять пальцев. Что до полиции, то лучше ей поменьше знать о человеке, которого многие считают главарем террористов.

Скорее всего, после прогулки верхом он заглянул в паб одной из многочисленных окрестных деревень, выпил там лишнего и уснул.

Такое уже случалось: партнер Николь несколько раз засыпал в пабах, злоупотребив пивом или виски, и она давала ему проспаться, считая, что это – неотъемлемая часть жизни настоящего ирландского лепрекона. На следующий день он жаловался на несильную головную боль, только и всего.

Мы, ирландцы, хорошо переносим алкоголь. Это у нас генетическое. Другим народам до нас по этой части далеко. Но по самой логике вещей после определенной дозы мозг отключается, тело расслабляется, организм погружается в целительный сон.

Она заставляет себя лечь спать с мыслью, что назавтра партнер даст о себе знать.

И тогда я научу его играть в шашки.

Несколько минут она смотрит в потолок, потом веки опускаются, и она засыпает.

Разбуженная поутру кукареканьем петуха, она обнаруживает, что ночь уже миновала, а место в постели рядом с ней по-прежнему пустует.

Райан не ночевал дома.

Не иначе, выпил столько, что утратил способность перемещаться. Впрочем, у меня тоже был период, когда я перебирала, не мне его осуждать.

Еще раннее утро. Она встает, варит себе крепкий кофе, чтобы окончательно проснуться, и кладет в чашку семь кусков сахара, чтобы наполниться силами.

Потом она одевается, садится на велосипед и устраивает в поисках Райана заезд по соседним пабам. Но сколько она ни колесит в это зябкое утро, Райана нигде нет.

Следовало бы обратиться в полицию, но она отметает эту идею, возвращается домой и ждет, прихлебывая приторно-сладкий кофе и не отрывая взгляд от окна.

Я не должна беспокоиться. Ни к чему гадать и строить предположения.

Внезапно ее внимание привлекает угол конверта, торчащий из ящика для почты у калитки.

Когда я уезжала ни свет ни заря, этого конверта там еще не было.

Она выбегает из дома, хватает конверт и вздрагивает: на нем только ее имя. Ни адреса, ни штемпеля.

Кто-то доставил его в мое отсутствие.

Она разрывает конверт. В нем нет письма, только фотографии, пять штук. На первой, снятой телеобъективом, запечатлена сцена в лесу: рыжебородый мужчина в обнимку с брюнеткой, за ними две лошади, тоже проявляющие друг к другу сильную симпатию.

У Николь ускоренно бьется сердце.

Не может этого быть!

Второе фото: та же пара перед отелем в деревне Кингсберри, что неподалеку.

Третье: парочка весело ужинает в том же самом отеле.

Четвертое: парочка целуется.

Нет, нет, нет!

Пятое фото: гостиница в Кингсберри, ночь, свет горит всего в одном окне на втором этаже.

У Николь расширяются зрачки.

Только не это. Не он. И не… не с ней.

Николь О’Коннор привыкла гордиться своим умением держать себя в руках и не поддаваться эмоциям, но сейчас ее обуревает животная ярость, поднимающаяся из самых глубин ее естества. Можно подумать, что в ее крови пробудились все обманутые женщины, сколько их было среди ее предков.

ТОЛЬКО НЕ ЭТО, ТОЛЬКО НЕ ОНА!

Она идет в спальню, открывает чемодан Райана и достает предмет, которым он только недавно учил ее пользоваться: револьвер Webley, модель Mark 6 с шестью патронами в барабане. Он весит около килограмма.

Она находит в телефонном справочнике адрес отеля в Кингсберри. Расстояние до него легко преодолеть на велосипеде.

На часах 10 утра, Николь одна в ирландском лесу, с отчаянно бьющимся сердцем, с револьвером в кармане.

Вот он, фасад гостиницы с фотографии. У двери привязаны две лошади. Она не обращает внимания на маленький пикап с тонированными окнами, стоящий на обочине. Гнев сделал ее недостаточно бдительной.

Ее не настораживает ни то, что в гостинице пусто, ни отсутствие дежурного за стойкой. В ней кипят эмоции, она больше не рассуждает. Дыша все прерывистей, она бежит вверх по лестнице.

На втором этаже только из-под одной из дверей пробивается свет. Она нажимает на дверную ручку и не испытывает удивления от того, что дверь не заперта.

Того, что она видит, достаточно, чтобы лишить ее всякой способности к анализу.

Голый Райан Мерфи спит, укрытый до пояса простыней, рядом с той самой молодой женщиной с длинными черными волосами, что чуть не задушила ее в Рейкьявике, а потом обыграла ее в шахматы в Лондоне. Это Моника Макинтайр.

Николь, не колеблясь, направляет на нее свой Webley.

Но прицельному выстрелу мешает появляющаяся справа сильная рука, бьющая ее в плечо. Пуля летит не туда. Выстрел очень громкий, эхо долго не стихает.

Все происходит, как в замедленном кино.

У рыжебородого мужчины в постели зияет посреди лба красная дыра.

У Николь нет времени, чтобы понять, что происходит, рука, помешавшая меткому выстрелу, крепко держит ее за запястье. В следующую секунду двое мужчин заламывают ей руки за спину.

Я ЗАСТРЕЛИЛА РАЙАНА!!!

Она замечает третий силуэт, женщину с шиньоном, снимающую происходящее.

ЧТО Я НАДЕЛАЛА? Я УБИЛА РАЙАНА!

Женщина в постели открывает глаза, видит, что творится, но никак не реагирует.

Это ловушка.

Странно, но люди вокруг Николь тоже непробиваемо спокойны, они действуют методично, словно по заготовленному плану.

Я стала игрушкой в чужой игре.

Николь видит бездыханного Райана, видит Монику, не сводящую с нее взгляд. Все ее попытки вырваться только побуждают держащих ее мужчин усилить хватку.

Потом незнакомая женщина кладет фотоаппарат, берет черный холщовый мешок и надевает его Николь на голову, полностью ее ослепляя. На ее заломленных за спину руках защелкивают наручники.

Она чувствует, как ее отрывают от пола, куда-то несут, сажают в автомобиль. Автомобиль трогается с места.

Все это – постановка. Фотографии, пустая гостиница, незапертая дверь. Банальная ловушка.

Все запечатлено на пленку.

Работа МИ-5, не иначе.

Я проявила непростительную наивность.

Меня принудили застрелить Райана и схватили.

Кто сочинил и провернул этот коварный сценарий?

14

Моника Макинтайр смотрит на бампер пикапа, в котором сидит ее антагонистка. Наконец-то ее скрутили! Больше она не сможет никому вредить.

Сидящая за рулем Софи Веллингтон включает радио. Звучит симфония Густава Холста «Планеты», часть под названием «Марс, или тот, кто приносит войну».

– Вы были правы, что посоветовали заманить Николь в чужое для нее место. Ее специальность – социология масс, но в психологии конкретных людей она несильна.

– Она умеет ходить пешками, длинные ходы ферзем – не ее стихия, – резюмирует Моника.

– Поразительно, какой быстрой и решительной была ее реакция. Она ни на мгновение не заподозрила возможность инсценировки.

– Эмоции – наркотик, вызывающий химическую реакцию. Рано или поздно достигается точка опрокидывания схемы, будь то при ярости, восторге, оргазме, когда пропадает способность мыслить. Человека несет волна, в ней он захлебывается и слепнет. Рассудок молчит, остается лишь одно – потребность в рывке.

Софи переключает передачу.

– Мы убили одним ударом двух зайцев, – говорит она. – Ликвидировали главаря ИРА и сцапали дочку «красного миллиардера», главного спонсора этих террористов.

– Честно говоря, – вздыхает Моника, – когда я изложила вам свою схему, а вы мне – ваш план, я была в сомнении… Риск был слишком велик. Все висело на волоске. Вдруг Николь продырявила бы меня? В конце концов, синхронность между движением, изменяющим траекторию пули, и спуском курка – это дело случая.

– Нет.

– То есть?

– Ее выстрел был холостым. Мы успели побывать в их доме и подменить пули в барабане ее револьвера. Смертельный выстрел произвел наш человек, стоявший у нее за спиной. У него было точно такое же оружие, Webley Mark 6, только с глушителем. В молодости я освоила мастерство фокусницы. То, что мы устроили там, в номере, сродни фокусу. Знаете, когда кто-то стреляет, а его «жертва» вынимает изо рта пулю – мол, зубами поймал. На самом деле все подстроено, выстрел холостой, «жертва» держит пулю под языком. Этот трюк изобрел французский иллюзионист Робер-Уден еще в 1860 году.

Моника уважительно качает головой.

– Фокус, говорите?

– Думаете, как я стала начальницей отдела в МИ-5? Все благодаря фокусам. Они лежат в основе всех занятий, основанных на тайне. Мой отец был фокусником. Однажды к нему обратились английские секретные службы с просьбой делать для них оружие и разные закамуфлированные предметы. Он показывал мне свои штучки, я была от них в восторге. Потом я сама освоила это ремесло и поступила в секретную службу. Наверное, наслушалась всякого от отца и посчитала это занятие героическим. Получается, мое будущее было предопределено.

– Недаром ваша контора зовется Intelligence Service[13]. Вы молодчина, Софи.

– Николь убеждена, что совершила преступление. Она думает, что убила своего возлюбленного, и терзается чувством вины. Это сделает ее податливее.

Две женщины не отрывают глаз от едущего впереди пикапа.

– Я всегда знала, что только вы, Моника, способны потягаться с этой Николь О’Коннор. Кто лучше доброго гения справится со злым гением?

Но молодая сероглазая женщина не спешит проявлять удовлетворение.

– Вас что-то не устраивает, мисс Макинтайр?

– Что будет дальше?

– Мы переедем в Северную Ирландию, там у нас будут развязаны руки. Мы поместим ее в один из наших специальных центров задержания. Николь О’Коннор располагает недостающей нам информацией – например, о том, как австралийское овцеводство финансирует ирландский терроризм. Ей известны имена многих членов ИРА.

Моника смотрит в окно машины на мирно пасущихся на ирландской равнине овечек.

– Собираетесь ее пытать, чтобы развязать язык? – спрашивает она.

– Вы шутите? Мы не дикари. О физическом насилии не может быть речи, тем более применительно к женщине.

– Как же вы будете вытягивать из нее эти сведения?

15

Николь О’Коннор чувствует себя той лабораторной мышью, за которой она наблюдала в школе в 11 лет. Как та мышь, она не может сама открыть дверь.

Она сидит в белой комнате без окон, где единственный источник света – неоновый светильник. Стены обиты матрасами. Вся обстановка – койка, унитаз и раковина. Койка железная, с привинченными к полу ножками.

В одном углу потолка динамик, в другом камера, о работе которой свидетельствует красный диод.

Николь поворачивается к камере.

– Вы не вправе меня здесь держать. Я требую адвоката.

Динамик отвечает женским голосом:

– Вы больше не в Республике Ирландия. Вы помещены в усиленно охраняемый блок тюрьмы на территории Северной Ирландии.

Вот почему меня увезли в пикапе.

Я хочу позвонить адвокату.

– Вы убили политического активиста, поэтому вы – политическая заключенная и как таковая не обладаете теми же правами, что уголовники.

– Я хочу поговорить с адвокатом.

– Назовите имена ваших сообщников, и вам разрешат позвонить тому, кому захотите.

– Я хочу поговорить с адвокатом.

Она колотит в дверь, но удары почти не слышны, потому что дверь тоже обита матрасом.

– Я ХОЧУ ВЫЙТИ!

Раздается щелчок, и она понимает, что женщина выключила свой микрофон. Николь лупит кулаками в стену, пока не падает обессиленная.

Где-то через полчаса она встает и прокручивает в голове сцену, предшествовавшую ее аресту.

Моника Макинтайр переспала с Райаном.

Она сделала это специально.

Потом мне подбросили фотографии.

Я повелась на разводку, как бык, бросающийся на красную тряпку.

Я не заметила ловушку, ослепленная яростью и жаждой мести.

Повелась – и попалась.

Меня поджидали в гостиничном номере.

Подстава была блестящей.

Я выстрелила.

Мне ударили по руке.

Подумать только: я была в каких-то долях секунды от того, чтобы застрелить ее, Монику, а не Райана.

Как они достигли такой точности и скорости?

Почему она пошла на такой риск?

Теперь все пропало.

Я убила свою любовь. И собственноручно обезглавила ИРА.

Да еще эта женщина с шиньоном, которая все снимала.

Не иначе, все было подстроено агентами МИ-5.

А довела ловушку до совершенства Моника. Однажды она уже обвела меня вокруг пальца, не пожалев своих коней на доске. И снова я потерпела поражение из-за всадников.

Она сворачивается в клубок, упорно прокручивая в памяти последовательность событий, и не слышит скрип в нижней части двери.

– Я хочу выйти, мне нужен адвокат… – бормочет она.

Вместо ответа в нижней половине двери открывается дверца, на полу комнаты появляется поднос со стаканом воды и с белой пластмассовой тарелкой, на тарелке белое пюре и кусок бескоркового хлеба, тоже белый, с белым сыром.

Пластмассовые вилка и нож – того же цвета. Есть и десерт – белая баночка йогурта.

Она пробует пюре и не различает вкуса. Остается надеяться, что это картошка. Хлеб и сыр такие же безвкусные. Йогурт не сладкий и не кислый. Все четыре продукта различаются только консистенцией – разной степенью мягкости.

Она выпивает воду – безвкусную жижу.

Не иначе, дистиллированная.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! У ВАС НЕТ ПРАВА ДЕРЖАТЬ МЕНЯ В ТЮРЬМЕ БЕЗ СУДА!

Судя по горящему красному диоду, камера все время включена.

Я под постоянным наблюдением.

Она швыряет в камеру йогурт, но камера слишком высоко, не добросишь.

Она еще раз ударяет кулаком в стену и оседает на пол. В голове всплывает страшный вопрос:

Какое сегодня число?

Проклятье, по дороге я уснула и потеряла ориентацию во времени.

Который сейчас час? Не исключено, что ночь.

Почему здесь не гаснет свет? Вот бы они погасили эту чертову лампу!

Она описывает круги по камере, понимая, что за ней следит объектив с красным диодом.

Сенсорная изоляция, изощренная психологическая пытка. Органы чувств лишены любой информации: ни красок, ни звуков, ни каких-либо предметов.

Оказывается, это правда: англичане прибегают к сенсорной изоляции, особенно по отношению к нам, членам ИРА, попадающим к ним в лапы.

Она стискивает зубы.

Возможна ли более болезненная пытка, чем та, при которой мозг лишен малейшей информации? Всякого контакта с другими людьми? Под запретом запахи, вкус.

Она со всей силы бьет кулаком в дверь.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!

Она колотит кулаками по стенам, надрывает глотку в крике, лишь бы слышать какой-то звук – хотя бы собственный голос. Вдыхает собственный запах.

В динамике под потолком снова раздается треск.

– Сотрудничайте, и все прекратится.

– МНЕ НУЖЕН АДВОКАТ.

– Сотрудничайте, и вас выпустят.

– У вас нет права задерживать меня без суда. Я хочу адвоката. Я – гражданка Австралии. Я хочу поговорить с кем-нибудь из моего посольства.

– Сотрудничайте, и ваши просьбы будут удовлетворены.

У нее подкашиваются ноги.

– МЕРЗКИЕ АНГЛИЙСКИЕ СВИНЬИ! ЧЕРТОВЫ УБЛЮДКИ! ЧТОБ ВЫ СДОХЛИ!

Новый удар в дверь.

И снова тишина.

Она растягивается на полу и рыдает.

Все это из-за мерзавки Моники. Выйду – от души над ней поиздеваюсь. Это уже не просто шахматная партия, я заставлю тебя мучиться, грязная потаскуха. Клянусь, я заставлю тебя заплатить.

16

Моника Макинтайр поселилась в гостинице в ближайшей деревне к тюрьме Мейз, называемой ирландцами «Лонг Кеш», где уже четыре дня держат ее смертельного врага.

Чтобы не скучать, она пишет следующую свою книгу «Ярость победы». Тема книги – малоизвестные сверходаренные люди, бившиеся за торжество своих взглядов, противоречивших глупым коллективным заблуждениям.

У книги будет подзаголовок: «Поторопившиеся с правдой».

В первой главе она рассказывает о Гипатии Александрийской, преподававшей в IV веке астрономию, геометрию, химию и биологию в Александрийской библиотеке. В конце концов Гипатия насторожила епископа Александрии Кирилла, который в ответ на ее отказ принять крещение велел своим монахам похитить ее и изрубить на куски.

Во второй главе книги речь идет об Артемизии Ломи Джентилески, проявившей в 1650-е гг. художественное дарование, превзошедшее талант ее современника Караваджо, но по причине своего пола не имевшей возможности профессионально заниматься живописью. Отец приставил к ней наставника, Агостино Тасси, но тот, завидуя ее таланту, изнасиловал ее, похитил ее полотна и выдал их за свои. На суде над Тасси мучениям подвергли саму Артемизию: к ней применили пытку sibili – дробление пальцев с целью проверки справедливости ее обвинений…

Третью главу Моника посвящает шевалье де Ламарку, первым догадавшемуся о том, что среда может модифицировать генетический код, и приведшему в пример жирафа, вытягивающего шею, чтобы добраться до верхних листочков на дереве. Жан-Батист де Ламарк умер слепым, в нищете, его тело под хохот современников было сброшено в общую могилу.

В четвертой главе Моника намечает рассказать об Игнаце Земмельвейсе, австрийском медике, требовавшем, чтобы его коллеги мыли руки перед хирургическими операциями и перед родовспоможением. Ему запретили заниматься медициной, потому что все это, по мнению его коллег, было суеверием. За настойчивость его заперли в сумасшедший дом, где санитары подвергали его побоям. Из-за их грязных рук у него началась гангрена, и он скончался в страшных мучениях.

Отдавая в своем труде долг памяти страдальцам интеллекта, Моника как будто мстит за всех этих одиночек, выходивших на бой с коллективной глупостью своих современников.

Не забывает она и о понятии полиматии, универсальности. Это слово греческого происхождения: «поли» значит «много», «матес» – «знания». Универсалами называют тех, кто интересуется всеми областями знаний: искусствами, науками, историей, политикой. Это всесторонняя гениальность. О ней говорится не во всех словарях. Моника составляет список всех известных универсалов. За сотни лет до нашей эры: Пифагор, Демокрит; в Средние века: Исидор Севильский, Авиценна, Аверроэс; в эпоху Возрождения: Пико делла Мирандола, Рабле, Микеланджело, Фрэнсис Бэкон, Рене Декарт, Бенджамин Франклин, Жан-Анри Фабр; в XX веке: Уильям Джеймс Сайдис, Рабиндранат Тагор, Джон фон Нейман, Борис Виан…

Она прерывается. Ей не дает покоя одна мысль.

Николь…

Я не испытываю ни малейшей жалости к убийце моей матери.

Никакой жалости к той, кто без всяких угрызений совести устроил давку на стадионе «Эйзель», приведшую к десяткам смертей, чтобы замаскировать смерть одного-единственного человека.

Моника грызет яблоко, чтобы напитаться энергией.

Никакого сострадания палачам.

Я поступила по справедливости. Моим долгом было отомстить за маму.

Лишая этого свирепого зверя способности причинять вред другим, я не даю продолжать убивать.

Она смотрит на телефон и решает позвонить Софи Веллингтон. Она обходится без «алло».

– Николь заговорила?

– Она крепкий орешек. Ничего, расколется. Рано или поздно все раскалываются.

– Я бы хотела, чтобы вы разрешили мне с ней поговорить.

Софи удивлена этой просьбе, но не видит причины отказать.

Уже через час Моника и Софи подъезжают к тюрьме Мейз. Они минуют высокую решетку с колючей проволокой над воротами, потом вторую решетку, за которой сереют прямоугольные бараки. Их проверяют на нескольких сторожевых постах, потом ведут в центр контроля – просторное помещение, увешанное экранами.

На экране номер 113 Моника узнает в лежащей на полу женщине свою соперницу. Софи дает ей микрофон и показывает жестом, что можно говорить.

– Мисс O’Коннор, вы узнаете мой голос?

Женщина со стоном приподнимает голову.

– Я Моника Макинтайр, та, что играла против вас в шахматы в Рейкьявике и в Лондоне, а недавно обыграла в гостинице в Кингсберри.

Австралийка начинает шевелиться. Медленно приняв сидячее положение, она смотрит в камеру на потолке. На ее лице странная, почти безумная улыбка. Потом она показывает камере средний палец.

– Похоже, мы друг дружку недолюбливаем. Это нормально после такого неудачного начала. Хорошо вас понимаю.

Заключенная плюет в сторону объектива.

– Ведь это вы устроили давку в Лондоне, не так ли, мисс О’Коннор?

Николь ничего не отвечает.

– В той давке погибла моя мать. Вы причинили мне страдание. Теперь ваша очередь пострадать.

Николь с вызовом смотрит в камеру.

– Проблема в том, – продолжает Моника, – что отныне ты у меня в руках. Я тебя переиграла и заставлю заплатить за смерть моей матери. Ты как муха в паутине, медленно расчленяемая после анестезирующего укуса. В конце концов тебя не станет, о тебе все забудут, как будто тебя вовсе не бывало.

Из глотки Николь вырывается крик. Софи Веллингтон выключает звук.

– Я понимаю ваше желание отомстить, Моника, – говорит она.

– Это далеко не только месть: у нас противоположные взгляды на жизнь. Она верит, что будущее за коллективом, а я – что оно за индивидуумом.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Виктор Корчной

После финала чемпионата мира по шахматам Фишер – Спасский в Рейкьявике в 1972 г. на Филиппинах, в Багио, началось 18 октября 1978 г. второе крупное столкновение великих гроссмейстеров, Виктора Корчного и Анатолия Карпова, сыгравшее определяющую роль в холодной войне.

Виктор Корчной, чьи родители, украинские евреи, едва не погибли во Вторую мировую войну, научился играть в шахматы в 6 лет у своего отца. В этом раннем возрасте он записался в шахматную школу в Ленинграде, где проявил себя сверходаренным игроком. В 25 лет он удостоился титула международного гроссмейстера. Затем он превзошел всех шахматистов в истории, одержав победы в 220 турнирах.

Начиная с 1960 г. он четыре раза становился чемпионом СССР. Тем не менее его критика в адрес советской Федерации шахмат и симпатия к американцу Бобби Фишеру насторожили власти, посчитавшие его излишне независимым. Против Виктора Корчного, лучшего советского игрока, ополчилась вся советская система. Власти открыто предпочитали ему Анатолия Карпова, сына рабочего, служившего в Советской армии, члена КПСС.

Притеснения и угрозы советских властей в адрес его семьи принудили Корчного уехать в 1976 г. на Запад и получить швейцарское гражданство.

В июле 1978 г. в филиппинском городе Багио начался финал чемпионата мира – Анатолий Карпов против Виктора Корчного.

Победил первый, одержавший 6 побед. Матч продолжался три месяца и вылился в психологическое и даже метафизическое противостояние. КГБ привлек парапсихолога-гипнотизера, доктора Владимира Зухаря, сидевшего в первом ряду и не сводившего глаз с Корчного. Когда тот пожаловался, Зухаря не стали удалять из зала. Тогда на следующую партию Корчной привел собственного парапсихолога-гипнотизера, доктора Бергинера. Русские добились его удаления из зала, после чего Корчной прибег к услугам пары медитирующих йогов, Диди и Дада, в оранжевых одеяниях и в тюрбанах. Йогов сменил иезуитский священник. Но всякий раз присутствовавший на матче сотрудник КГБ добивался удаления этих посторонних лиц, хотя доктор Зухарь всегда оставался на своем месте в первом ряду.

К последней партии соперники подошли в равном положении, с пятью победами у каждого. Психологическое напряжение достигло предела. Корчной, потерявший время на очередные требования удалить из зала доктора Зухаря, допустил непростительную стратегическую ошибку, оказавшуюся решающей. Карпов выиграл партию и завоевал титул чемпиона мира.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

17

Проходят дни.

Дни сменяются неделями.

Недели оборачиваются месяцами. Николь то гневается, то переживет упадок сил. От чувства бессилия она заливается слезами.

Я теряю опору.

Она не знает, день на дворе или ночь. Обращенные к ней призывы сотрудничать звучат без всякого графика, не позволяя ей приходить в себя. Еду приносят без всякого расписания: маленькие подносы с завтраком, обедом и ужином просовывают в окошко внизу двери в разное время и в любом порядке. Бывает, дают два завтрака или два ужина подряд. Завтрак она узнает по присутствию на подносе хлеба на молоке в дополнение к простому хлебу, ужин – по супу.

Я обязана найти выход.

Его не может не быть.

До нее доходит, что переносить происходящее ей так трудно потому, что нечего сказать себе самой. Всегда живя в окружении людей, она не испытывала необходимости в собственном внутреннем мире.

Идеально было бы вступить в диалог с воображаемым другом, но даже это мне недоступно.

Я все время живу реальной жизнью, жизнью Николь О’Коннор.

Я остаюсь человеком, чьим чувствам нужна внешняя стимуляция, притом что сейчас происходит обрушение моей души.

Я дроблюсь, растворяюсь, постепенно исчезаю.

Она снова и снова вспоминает слова своего заклятого врага.

Подставив голову под кран, она гадает, какой сегодня день.

Сколько еще времени я продержусь?

Она тяжело дышит.

Что я могу сделать в таком месте, где нет никого и ничего?

Она ищет – и находит.

Голодовка.

Она вспоминает голодовку Бобби Сэндса.

Его голодовка кончилась смертью. Но он, по крайней мере, знал, что существует. Он стал мучеником и вдохновил других на борьбу за независимость Ирландии.

Я же рискую просто умереть, и никто об этом не узнает, никто даже не заметит. Для мира вне этой тюрьмы я, скорее всего, пропала без вести. Даже мой отец думает, наверное, что я отправилась в далекое путешествие, откуда никак не прислать весточку.

Она смотрит на поднос с опостылевшей белой едой. Хлеба на молоке нет, супа тоже, значит, это обед. Третий подряд.

В конце концов, отказавшись есть эту дрянь с пластмассовым вкусом, я не лишусь ничего ценного.

Она встает и, глядя в камеру, кричит:

– Я объявляю голодовку! Слышите? Голодовка!

Она ждет реакции, но ничего не происходит. Красный диод по-прежнему горит, но динамик не издает даже треска.

Через час рука, совавшая в дверцу ужин, забирает нетронутый поднос.

На что я надеялась? На пресс-конференцию?

Из принципа она четыре дня подряд продолжает то, что считает голодовкой.

Подносы забирают из ее камеры нетронутыми.

В конце концов – кажется, на пятый день – она сдается и набрасывается на пресный хлеб, пресное пюре, пресный йогурт, запивая все это никакой водой. Хуже всего то, что это доставляет ей удовольствие.

Растягиваясь на полу, она думает: Шах и мат. Я проиграла. Теперь у меня осталось три варианта: безумие, измена, смерть.

Думая об этом, она не знает, какой из трех вариантов хуже.

18

Перед Моникой Макинтайр вагон метро, водруженный посреди просторного, ярко освещенного помещения. У вагона нет колес, он стоит прямо на полу. Двое в форме заталкивают ее в вагон и сажают на откидное сиденье.

Из громкоговорителей в потолке вагона доносится:

– Я Николь О’Коннор, я хочу, чтобы вы назвали имена сотрудников МИ-5, на которых работаете.

Моника не отвечает. Двери открываются, в железный вагон вваливается добрая сотня людей. Звучит пронзительный звонок, вроде тех, что предшествуют закрыванию дверей в метро Нью-Йорка. Толпа действует на Монику угнетающе. А тут еще голос Николь:

– Плотность – семь человек на квадратный метр. Ну выкладывай: на кого ты работаешь в МИ-5? Назови имя своего связного – и катись отсюда.

Моника пытается пробиться к дверям вагона, но ее блокируют люди вокруг.

– Не хочешь говорить? Ничего, заговоришь. Переходим к повышенной плотности.

В вагон влезает еще человек двадцать, сильно увеличивая давление на нее и уменьшая количество пригодного для дыхания воздуха. Снова звонок.

– Помалкиваешь? Переходим к плотности девять человек на квадратный метр.

Новые два десятка человек в железной коробке, новый пронзительный звонок.

Моника уже задыхается, ее стискивают со всех сторон.

– На кого работаешь?

Поскольку она все еще держит язык за зубами, перед очередным звонком в вагон врываются новые двадцать человек.

– Плотность – десяток на квадратный метр, – сообщает голос.

Люди валятся на пол, их топчут. К плексигласовым окнам прижаты раздавленные лица. Те, кто повыше, задевают головами потолочные светильники, остальные тянут шеи, чтобы глотнуть воздуху. Стиснутая Моника чувствует выдыхаемое чужими ртами зловоние. Люди расположены плотными слоями, образуя живую лазанью.

Новые пассажиры, давление растет. Новый звонок.

– Говори! На кого ты работаешь? Или хочешь испытать давление при плотности одиннадцать человек на квадратный метр? Эдак мы побьем рекорд и войдем в книгу Гиннесса, если ты продолжишь упрямиться.

От всех вокруг нее нестерпимо смердит потом, все выдыхают тошнотворный запах полупереваренной еды. Она еще готова барахтаться, но уже не в силах даже шелохнуться. Это больше невозможно вынести.

– ВСЕ ВОН! – вопит она.

И рывком пробуждается, трет глаза. Что за облегчение – осознать, что это был просто дурной сон. Еще несколько секунд она дрожит от омерзения, а потом успокаивается.

Она подходит к окну, распахивает створки, жадно вдыхает живительный прохладный воздух.

Скорее под ледяной душ.

Она одевается, сытно завтракает и устраивается перед окном своей спальни, чтобы продолжить работу над «Яростью победы».

Она трудится весь день, потом приводит себя в порядок и отправляется ужинать.

На празднование 31 декабря 1985 года Софи Веллингтон пригласила ее в шотландский ресторан Белфаста. Там их встречают пышное убранство и символы Шотландии: Saltire – голубой флаг с косым белым крестом, цветок чертополоха, красный рыкающий лев, волынка, килт, портрет короля Роберта Брюса, картина – битва при Бэннокберне в 1314 г., когда шотландцы разгромили англичан Эдуарда III, фотография команды регбистов. Звуковое сопровождение – гимн «Цветок Шотландии», в котором упоминается победа при Бэннокберне.

Подходит официант.

– Какое ваше фирменное блюдо? – спрашивает его Софи Веллингтон.

– «Хаггис».

– Что это такое?

– Фаршированный овечий рубец.

– Фаршированный чем?

– Бараньими потрохами, легкими, печенью, сердцем, все мелко рубленное. Название блюда происходит от французского hachis (запеканка с мясом. – Прим. пер.). Еще там лук, овес, бараний почечный жир, пряности и соль, – терпеливо перечисляет официант.

– Я готова попробовать. А вы, Моника, что закажете?

Моника пробегает глазами меню.

– Я вегетарианка. Мне пюре из овощей, только без масла, соли и перца. Хорошо бы добавить туда каперсы из вашей рыбной тарелки и чечевицу из закусок. У вас есть тофу?

– Нет, мэм, у нас готовят только шотландские блюда, – следует оскорбленный ответ.

– Тогда без тофу. Спасибо.

– Знаете, мой пращур, герцог Веллингтон, был по происхождению ирландец, – сообщает Софи Монике после ухода официанта.

– Ирландцы ничем не отличаются от других национальностей, они бывают и хорошими, и плохими, – шутливо откликается Моника. – Какое ваше традиционное блюдо?

– Ирландское рагу. Кусочки ягненка с картошкой, морковью и луком. В отличие от «хаггиса», без бараньих потрохов, сердца, легких, печени, селезенки, глаз, языка.

Уже через несколько минут официант приносит заказ. Софи сначала с недоверием косится на свой «хаггис», принюхивается, но, попробовав, признает, что блюдо очень вкусное. Моника не отвлекается от своего овощного пюре с каперсами. Очистив свои тарелки, женщины смотрят друг на друга, думая об одном и том же.

Как там голодовка Николь?

– Она продержалась пять дней, а потом сломалась и стала есть. Я обещала вам месть, которая хуже смерти. Видите, я сдержала обещание.

Внимание Моники привлекает телеэкран. На нем ретроспектива событий 1985 года.

– Простите, я должна кое-что записать, – говорит она и достает из кармана жакета блокнот и ручку.

Софи удивлена. Ведь ужин еще не закончен, впереди десерт.

– Мне это важно. Результаты истекшего года позволяют мне все подытожить. Я записываю то, что считаю важным.

Не спрашивая мнение других посетителей, Моника берет пульт и усиливает звук. Она фиксирует события каждого месяца, которые считает определяющими.

Январь: война Ирана и Ирака. Правящие в Иране муллы прибегают к тактике людских волн. Они отправляют на минные поля детей, ставя на количественный фактор как на способ одолеть иракцев и одновременно избавляясь от детей враждебных национальностей и от семей неверующих.

Март: Михаил Горбачев сменяет Черненко во главе СССР. Он объявляет о прекращении гонки вооружений между своей страной и США.

Июнь: появление на рынке первых компакт-дисков.

Июль: вытесненный акционерами из его компании Apple Стив Джобс создает фирму по производству компьютеров нового поколения NeXT.

Август: в докладе Уитакера для комитета ООН по правам человека массовые убийства армян турками впервые названы геноцидом.

Сентябрь: франко-американская экспедиция Роберта Балларда обнаруживает обломки «Титаника».

Октябрь: возвращение горы Улуру, священного для австралийских аборигенов места, двум жившим там племенам, которые решают превратить ее в охраняемый природный парк.

Далее ведущий упоминает волнения в Северной Ирландии, где сторонники ИРА проводят демонстрации с требованием освобождения объявивших голодовку заключенных тюрьмы Лонг Кеш, к которым не допускают сотрудников Amnesty International[14].

– Не пойму, чем вам так важна эта ретроспектива, – не выдерживает Софи.

– При каждодневном наблюдении ничего не разглядишь, при помесячном разглядишь немного. Озираясь на целый год, имеешь глобальную перспективу.

Моника закрывает свою записную книжку и пристально смотрит на важную сотрудницу МИ-5.

– Сколько еще она, по-вашему, протянет?

– Некоторые заключенные сидят в секторе усиленной безопасности тюрьмы Мейз уже шесть лет. Они молчат, у них пустой взгляд, но они живы. Вы сами назвали таких мухами под анестезией, запутавшимися в паутине.

Моника кивает, но, похоже, не вполне удовлетворена.

Странно чувствовать, что твоя месть удалась. Кажется, я была готова к длительной борьбе, поэтому от такого исхода у меня какое-то непонятное чувство. Отсюда и мой сон прошлой ночью.

– Все в порядке? Можно подумать, что вы встревожены участью вашей конкурентки, – говорит ей Софи.

– Порой победа оставляет горькое чувство.

– Вы получили то, чего хотели, но почему-то недовольны…

Моника качает головой и выдавливает улыбку.

– Все в порядке, спасибо. Благодаря вам я отомстила за гибель моей матери.

Софи Веллингтон наклоняется над столом.

– Сколько еще ты будешь меня благодарить? – переходя с Моникой на «ты», она берет ее руку.

Она ко мне пристает?

– Я сапио-сексуалка, – сообщает решительным тоном Моника.

– Это еще что такое?

– Меня привлекают умные люди. Неважно, кто человек – мужчина или женщина, молодой или старый. Имеет значение только блеск его мысли.

Софи Веллингтон принимает это объяснение за поощрение, пересаживается так, чтобы оказаться прямо напротив Моники, и целует ее. Та не сопротивляется.

Звучат двенадцать ударов часов, оповещающие о конце 1985 года.

19

Николь будит какой-то звук, непохожий на другие звуки, проникавшие в ее камеру. Пока что все звуки исчерпывались скрипом дверцы, в которую просовывали поднос с едой. Она даже его полюбила.

Какой-никакой, а звук.

Но сейчас слышен не скрип, а нечто посложнее. Она прислушивается и понимает, что кто-то отпирает замок ее камеры.

Дальше происходит нечто неожиданное: дверь распахивается.

Сначала она чувствует волшебный запах – свежего воздуха. От жизни в непроветриваемой камере ее обоняние десятикратно обострилось. В воздухе, хлынувшем в камеру из коридора, она улавливает сосновую нотку – это запах моющего средства, совершенно волшебный.

После обоняния включается зрение: она видит в двери мужчину. На нем красочная одежда, ее яркость бьет в глаза в сравнении с белизной камеры. Она отдает должное цвету морской волны – такова его форма – и начищенным медным бляхам. Лицо у него приятного розового цвета, усы каштановые, в тон карим глазам.

Наконец-то кто-то, отличный от меня.

Она принюхивается и улавливает волнующий запах мужского пота.

– Живо за мной! – командует он.

Николь показывает на камеру на потолке.

– Не волнуйтесь, я ее отключил.

Вдруг это ловушка? Вдруг он обманывает меня обещанием свободы, чтобы сделать заключение еще невыносимее?

– Вы кто?

– Тот, кто вас отсюда выведет.

– Вы надзиратель. Зачем вам это?

– Позже объясню, пока надо делать ноги. – И он протягивает ей руку.

– Почему я должна вам доверять?

– Потому что у вас нет выбора.

Наслаждаясь пестротой и запахами коридора, надеясь на встречу с другими людьми и понимая, что при всей странности ситуация может сулить лучшее, она решается на риск, хватает надзирателя за руку и доверяется ему.

От прикосновения к чужой коже ее бьет током, и она блаженно жмурится.

Они торопятся по безлюдным коридорам. Внезапно провожатый замирает и толкает ее в угол.

Он смотрит на часы. Проходят минуты, Николь таращится на разноцветные былинки в лучах света, вдыхает молекулы волшебных тюремных ароматов, наслаждается тем, что прижимается спиной к кирпичной стене. Даже волосатая рука надзирателя – настоящий дар свыше.

Усач не отрывает взгляд от своих часов. Оба не двигаются. Гремит один взрыв, другой, третий, начинает завывать сирена.

Даже этот душераздирающий звук кажется Николь божественной музыкой после долгих дней, проведенных в полном безмолвии.

Ее спаситель делает знак: мол, теперь уже недолго ждать. До ее слуха доносятся новые звуки: радостные крики, удары, треск.

– Я подорвал систему, управляющую дверями пяти корпусов строгой изоляции, – шепотом сообщает надзиратель. – Теперь все заключенные свободны.

Какое счастье слышать эти слова!

К восторженным крикам заключенных примешиваются топот и свистки. Прибыли полицейские из особого отряда для подавления беспорядков.

Слышен шум боя полицейских с заключенными, крики озлобления и боли.

– Путь свободен. – С этими словами надзиратель тянет Николь за руку.

Они подбегают к решетке, он отпирает ее своим ключом. Перед ними коридор, новая запертая дверь, но и от нее у него есть ключ.

Они бегут дальше.

Сменяются коридоры, он отпирает одну за другой все двери.

Теперь звуки несутся отовсюду. Взбунтовавшиеся заключенные поджигают свои бараки. Ноздри Николь щекочет приятный запах горящей пластмассы.

Она не сопротивляется охраннику, хорошо ориентирующемуся в тюремных лабиринтах.

Вокруг них нарастает хаос. Она видит издали сцены боя. Обе стороны полны неистовства. Свирепость схватки значительно превышает то, что она наблюдала на демонстрации аборигенов, которую видела когда-то в Сиднее. Дерущиеся вооружены дубинками, палками, железной арматурой.

Восхитительное мгновение.

Она с наслаждением дышит пожаром, к пьянящему запаху гари примешиваются дразнящие запахи пота и крови.

Надзиратель показывает жестом, что здесь нельзя оставаться ни одной лишней секунды. Еще одним ключом он отпирает окно.

Они уже под открытым небом, бегут по бетонным коридорам, между решетками трехметровой высоты.

Тем временем тюрьма Лонг Кеш превратилась в поле боя. Всюду, куда ни глянь, вырвавшиеся на волю узники нападают на охрану.

Мой спаситель устроил бунт, чтобы отвлечь охрану, но полицейские смогут расправиться с заключенными.

Главное не медлить.

Надзиратель забирает из тайника здоровенный рюкзак и подводит Николь к сторожевой вышке внешней стены. Отдав ей рюкзак, он первым лезет на вышку, оглушает дежурящего там охранника и манит наверх Николь.

Сверху вся тюрьма видна как на ладони. Это большой прямоугольник, внутри которого расположены буквой Н большие постройки.

Наверное, это блоки усиленного режима.

Почти всюду пылает пожар, устроенный, без сомнения, бунтовщиками.

Надзиратель достает из рюкзака длинную веревку, привязывает ее к дверной ручке, разбивает стекло и выбрасывает другой конец веревки наружу с внешней стороны.

– Слезайте!

Николь смотрит вниз и испытывает головокружение, но быстро приходит в себя и хватается за веревку. У нее дрожат руки, держаться за веревку трудно.

– А вы?

– Не волнуйтесь, я смешаюсь с охранниками, дерущимися с заключенными.

– Спасибо… – бормочет она.

– Когда спуститесь, бегите к стоянке для охраны. Вас будут ждать в одной из машин.

– Как я узнаю, в которой?

– Разберетесь, – успокаивает он ее и делает знак слезать.

Она взбирается на подоконник, держась за веревку. В теле нет никакой энергии, она чудом не выпадает из разбитого окна.

Скорее прочь из этого ада.

Она делает глубокий вдох и, вся дрожа, начинает медленный спуск.

Веревка коротковата, внизу ей приходится спрыгнуть, при прыжке она подворачивает щиколотку, но все равно, даже хромая, бежит к стоянке.

Она боялась не зря: на стоянке сотня машин. Она ковыляет вдоль них, ища глазами того, кто ей поможет. Внезапно крайняя машина начинает мигать фарами. Она торопится на свет, надеясь, что сигналы адресованы ей, и узнает красный отцовский «Роллс-Ройс».

Опускается заднее стекло, из него ползет дымок, она немедленно узнает запах гаванской сигары.

Дверца распахивается, огромный мужчина раскрывает ей объятия. Николь хочется визжать от радости, но она способна лишь пролепетать слово, кажущееся сейчас красивейшим из всех слов:

– Папа!

Она крепко обнимает отца и не может сдержать слез.

Они без промедления трогаются с места.

Николь смотрит на отца, еще не веря всему случившемуся, и говорит дрожащим голосом:

– Хочу есть.

– Как я и подозревал.

Руперт открывает чемоданчик и достает бутерброды с черной икрой, блины с копченым лососем, маслом и лимоном.

Она жадно ест, блаженно жмурясь при каждом глотке.

Умяв все до последней крошки, она хрипит:

– Пить!

Он достает бокал и наполняет его розовым шампанским. Она нюхает пузырящуюся влагу, чувствует, как на языке лопаются пузырьки, шампанское щекочет ей горло.

Она улыбается хмельной улыбкой, ей хочется смеяться, обнимать и целовать толстяка-отца. Она так и делает. Осыпая его поцелуями, она твердит волшебное слово:

– Папа, папа, папа… Как тебе это удалось?

– Я подкупил надзирателя. Это влетело мне в копеечку. – Он подмигивает. – Что ж, победа стоит недешево. Теперь сиди и не рыпайся. Обещай, что послушаешься, Николь.

20

Звонит телефон.

Два потных тела медленно разлепляются. Рука шарит по столику и нащупывает телефонную трубку.

– Кто это? – спрашивает Софи Веллингтон, еле ворочая языком.

На том конце звучит торопливая тирада. Высокий чин МИ-5 высвобождается из объятий Моники Макинтайр и рывком садится.

– Вы уверены?!

Выслушав скороговорку, ошарашенная Софи роняет трубку.

– В чем дело, что за поздний звонок? – недоумевает Моника Макинтайр.

– Николь.

– Умерла?

– Сбежала.

Две женщины застывают, шокированные этим известием. Наконец Софи смотрит на часы и говорит:

– Еще не все потеряно. Едем.

Обе торопливо одеваются и садятся в черный «Остин Мини» Софи. Та настраивает радио на полицейскую частоту, чтобы узнать подробности невероятного побега. Она мчится, нарушая правила, чтобы выиграть время.

– Куда мы едем? – спрашивает Моника.

– В аэропорт Белфаста. Перехвачены переговоры О’Коннора с пилотом частного самолета. Он сказал, что скоро приедет, и велел готовиться к немедленному взлету.

– Это далеко?

– Двадцать шесть километров. Поблизости нет наших людей, готовых к решительным действиям, придется нам с тобой самим попытаться задержать Николь и ее папашу, пока они не погрузились в этот самолет. Двадцать минут – и мы там.

Софи проскакивает на красный свет, чудом не сталкивается с другими машинами и не сбивает пешеходов, к счастью, немногочисленных в этот поздний час. Вылетев из города, Софи прибавляет газу на дороге, ведущей из деревушки Мейз в аэропорт. Обе молчат, сосредоточенные на ситуации.

Полнолуние, дорогу освещает яркий белый диск.

Странно, но меня порадовала эта новость. Игра возобновляется.

Впереди уже вырисовывается диспетчерская башня маленького аэропорта.

Софи не теряет времени, вместо того, чтобы предъявить на контрольном пункте удостоверение, она сбивает бампером шлагбаум и выезжает прямо на летное поле.

На взлетной полосе стоит самолетик с включенными прожекторами, частный «Фалкон-50». К нему уже приближается красный «Роллс-Ройс». Машина Софи и Моники мчится ему наперерез. «Роллс-Ройс» замедляет ход и останавливается в нескольких метрах от хвоста самолета.

Дверца «Фалкона» открывается, из нее выкидывают посадочный трап. Но ни из машины, ни из самолета никто не выходит.

Софи тоже тормозит и достает из бардачка автоматический пистолет.

– Полиция! – кричит она. – Сдавайтесь, не то буду стрелять!

Никакой реакции. Три двигателя «Фалкона» мерно гудят.

Софи, колеблясь, держит палец на спусковом крючке.

Что-то здесь не так, – говорит себе Моника.

Словно подтверждая ее догадку, из машины вылезает толстяк с зажатой в зубах сигарой. В руках у него автомат большого калибра, он выпускает из него очередь в «Остин Мини» и дырявит его кузов.

В салон сыплются осколки стекла. Софи получает несколько пуль в грудь и заваливается на бок. Моника не успевает открыть дверцу и сползает на пол.

Обстрел продолжается, свистят пули, с мерзким звуком пробивающие металл. Ветровое стекло разбито вдребезги.

Расстреляв весь магазин, мужчина с сигарой торопливо подсоединяет новый.

Моника пользуется секундной передышкой, чтобы прильнуть к продырявленному пулями телу Софи, вынуть из ее неподвижных скрюченных пальцев пистолет, вывалиться на бетон и закатиться под машину. Лежачее положение позволяет тщательно прицелиться. Она выпускает всего одну пулю, метя толстяку в сердце.

Он разевает рот, сигара вываливается изо рта, и он, пошатнувшись, падает ничком.

Из другой двери «Роллс-Ройса» выскакивает светловолосая женщина и тоже выпускает пулю, пролетающую в миллиметре от щеки Моники. Та остается лежать под машиной, так безопаснее.

Три двигателя «Фалкона-50» продолжают работать, как и мотор «Роллс-Ройса».

Нельзя забывать о пилоте самолета. Или их там двое? Вооружены ли они? Рискнут ли вмешаться?

Приглядевшись, Моника различает в кабине самолета профиль пилота.

Новый выстрел, пуля свистит у ее уха.

Николь целится в меня, прячась за дверцей лимузина.

Моника готова выскочить и выстрелить в нее, но знает, что ей не хватит меткости, поэтому она предпочитает ждать, что будет дальше.

Дверцы у «Роллс-Ройса» толще, чем у «Остина». При таком угле стрельбы меня защищает сам корпус маленького автомобиля.

Мимо ее уха свистит новая пуля.

Следующие две пули пробивают ее пустой рукав, который она нарочно выставила наружу.

После месяцев тюрьмы и головокружительного побега у Николь еще остались силы. Нельзя ее недооценивать.

Моника ищет в разбитом зеркале заднего вида отражение противницы.

Мимо нее пролетает пуля, выпущенная откуда-то из другого места. Это пилот принял решение вмешаться, он покинул самолет и палит в нее из пистолета.

Моника находит новый угол стрельбы и нажимает на курок. Первая пуля уходит в «молоко», но вторая попадает пилоту в шею, и он падает. Тут же появляется второй, тоже стреляет в Монику, она отвечает своим выстрелом – и поражает цель.

Недаром Софи тренировала ее перед операцией на стадионе «Эйзель».

Теперь Николь, по крайней мере, не сбежит.

Молодая блондинка отвечает на ее мысль сразу четырьмя выстрелами, но ее пули летят мимо.

Ярость лишает ее меткости.

Глядя на тело Софи, Моника запрещает себе что-либо чувствовать.

Сейчас не до сантиментов. Николь убила Софи, я убила ее отца. Мы лишили друг друга ключевых фигур.

Игра начинается с нуля.

Моника смотрит на магазин своего автоматического пистолета и видит, что в нем осталась одна-единственная пуля.

Если я хорошо считала и если Николь не перезаряжала свою «пушку», то у нее должно оставаться два патрона. Это как в шахматной партии, когда у одного из соперников осталась одна пешка, у другого – две. Разница в пешку может полностью изменить ход игры. Я не должна выпустить свою единственную пулю на авось.

И тут происходит нечто неожиданное. Моника видит в зеркале заднего вида, что Николь выходит из укрытия. На ней все еще белая униформа заключенной тюрьмы Лонг Кеш.

Она не прячется, но ее пистолет направлен в сторону Моники.

Надумала устроить дуэль, как в ковбойском фильме?

Как мне поступить? Высунуться и выпустить мою единственную пулю, рискуя тем, что она ответит двумя?

Бегут секунды, Монике кажется, что она слышит тиканье шахматных часов.

Я должна одолеть ее психологически. Дестабилизировать ее. Надо, чтобы она меня испугалась.

Она выкрикивает, как проклятие:

– Vulnerant omnes ultima necat.

Она должна помнить, как это переводится: все ранят, последняя убивает.

Тик-так.

Секунды продолжают утекать. Моника знает, что обязана молниеносно проанализировать ситуацию, иначе проигрыш и смерть.

Приемлем ли риск?

Все решится за долю секунды.

Моника все глубже дышит, чтобы успокоиться, набраться уверенности, что ее рука не дрогнет, если придется выстрелить.

Тик-так, тик-так.

Одна пуля против двух – роковая разница.

У врага вдвое больше шансов на выигрыш.

В голове жительницы Нью-Йорка хаос взаимоисключающих мыслей. Желание отомстить за мать и за Софи, победить страшного врага, и здесь же страх смерти.

И это последнее чувство сильнее всех остальных.

Моника слишком долго колеблется, а когда она наконец решается высунуться, чтобы выпустить последнюю пулю, оказывается, что время вышло: Николь успела воспользоваться ее промедлением, чтобы нырнуть в самолет, убрать трап и запереть дверцу…

Наверняка она не умеет управлять самолетом…

Моника выпускает свою последнюю пулю в направлении самолета и слышит, как она без пользы отскакивает от фюзеляжа.

Двигатели ревут с утроенной силой, самолет начинает разбег.

В этот момент прибывает с ревом сирен запоздавшее полицейское подкрепление. Самолет набирает скорость на взлетной полосе, отрывается от бетона и птицей взмывает в небо.

Вокруг Моники суетятся полицейские, а она бессильно смотрит на белую точку – «Фалкон-50», – скользнувшую по диску Луны и уже теряющуюся среди бесчисленных звезд.

Она не сможет вечно от меня уворачиваться. Рано или поздно я ее сцапаю. Мне торопиться некуда.

Пока я ее не прикончу, мое жизненное задание останется невыполненным.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Брунгильда и Фредегонда

Редко когда встречалась на свете такая лютая взаимная ненависть двух женщин.

Ее история началась в 561 г. Тогда Франция была разделена между двумя внуками короля Кловиса (первого франкского короля, принявшего христианство). Один, Хильперик, был королем Нейстрии со столицей в Суассоне. Второй, Зигеберт, был королем Австразии со столицей в Реймсе.

Оба молодых франкских короля женились на дочерях короля вестготов, правившего на территории, где ныне раскинулась Испания. Зигеберт взял в жены Брунгильду, его брат Хильперик – ее сестру Галосвинту.

Все бы ничего, но Хильперик вступил в связь с красоткой-служанкой, бывшей блудницей по имени Фредегонда, полной решимости взобраться по социальной лестнице. Она задушила королеву Галосвинту во сне и с ходу сменила свое положение наложницы на статус официальной супруги короля Хильперика.

Проведав о жутких обстоятельствах гибели своей сестры, королева Брунгильда уговорила мужа, короля Зигеберта, действовать. В качестве репараций за убийство невестки тот отсудил города Бордо, Лимож и Каор.

Фредегонда оказывала давление на своего мужа Хильперика, чтобы тот не отдавал Зигеберту города. Так по наущению своих жен два короля стали друг с другом воевать.

После пятилетней войны Зигеберт завладел городом Турнэ, где укрывался Хильперик, и принудил его к капитуляции. Реакция Фредегонды не заставила себя ждать: она подослала к Зигеберту двух убийц, которые застали его врасплох и закололи.

Хильперик завладел троном, взял Париж, куда бежала Брунгильда, и сослал ее в Руан.

В Руане Брунгильда повстречала одного из сыновей Хильперика от первого брака, юного красавца Меровея. Между двумя голубками вспыхнула любовь, и они сыграли свадьбу.

Тогда Фредегонда уговорила мужа арестовать его родного сына Меровея. Как только это произошло, Фредегонда приказала запытать его до смерти. Не остановившись на этом, она ликвидировала своего мужа, короля Хильперика, подстроив ему засаду на охоте.

Первые два сына Фредегонды умерли от дизентерии. Наследником Хильперика оставался его младший сын от первого брака Кловис (названный в честь прадеда). Фредегонда и его велела схватить и убить. С целью опозорить дочь Хильперика от первого брака Базину она подослала к ней насильников, а потом еще и велела зарезать мать Базины.

Теперь путь к трону стал свободен. Фредегонда стала регентшей при своем последнем живом сыне Хлотаре и ждала его восхождения на престол.

Но в 595 г. бароны провозгласили королем несовершеннолетнего сына Брунгильды Хильдеберта II, и Брунгильда уселась на трон в качестве королевы-регентши.

Годом позже Фредегонде удалось отравить Хильдеберта II, и война между армиями двух женщин вспыхнула с новой силой. За вражду двух фурий платили жизнями тысячи людей. Фредегонда одержала военную победу, но умерла в 597 г. в возрасте 52 лет от простого гриппа.

Брунгильда снова стала королевой-регентшей, теперь уже при своем 12-летнем внуке Зигеберте II.

В 613 г. сын Фредегонды Хлотарь собрал армию и нанес поражение войску Брунгильды. Захватив соперницу своей матери, он отдал ее солдатам, которые три дня насиловали и пытали ее, а затем велел усадить голой на верблюда (худшее унижение в те времена). В конце концов ее привязали за волосы к хвосту дикой лошади, которую пустили галопом, в результате чего в теле женщины не осталось ни одной целой косточки.

Став королем франков, Хлотарь основал династию. Так прародительницей последующих королей франков оказалась Фредегонда, чудовище и властолюбивая блудница, без колебаний убивавшая, пытавшая и травившая всех, кто вставал на ее пути.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 5. Две неустрашимые воительницы

1

Сентябрь 1986 года, долина Панджшер на северо-востоке Афганистана. Николь О’Коннор стоит на деревенской площади с горсткой друзей, в окружении многочисленных окрестных жителей, ожидающих скорого начала представления.

– Увидите, вам понравится! – обещает ей афганский переводчик.

Николь О’Коннор рассматривает бородачей в традиционных афганских одеяниях до колен. Здесь нет ни стульев, ни лавок, мужчины передают друг другу деньги, сидя прямо на земле. Они выкрикивают цифры – заключают пари. Женщины к этому сугубо мужскому занятию не допущены.

Наконец представление начинается. Мужчина в сером выводит на цепи медведя в наморднике, который, встав на задние лапы, достигает двух с половиной метров роста. Мужчина присоединяет цепь к врытому в землю кольцу и снимает со зверя намордник. Медведь издает раскатистый злобный рык, зрители отвечают ему радостными криками. Появляется еще один человек с пятью коричневыми собаками, рвущимися с поводков.

Все происходящее приводит переводчика в нескрываемый восторг, он подбадривает молодую австралийку:

– Не волнуйтесь, цепь крепкая. Собаки специально обучены для такого боя. Этому спорту мы научились у англичан, стремившихся «образовывать» местное население. Так они демонстрировали, что несколько напавших могут, действуя слаженно, одолеть более крупного и более тяжелого врага, как бы силен он ни был.

Я не против самого принципа, но то, что медведь сидит на цепи, уравнивает шансы. То ли дело, если бы медведь был на свободе…

– Вам нравится? – пристает к ней переводчик.

Николь не отвечает.

Он огорчен, но все же продолжает:

– В Пакистане устраивают гораздо больше таких боев, чем здесь. Только там жульничают: выдирают медведям клыки и когти, поэтому там силы неравны. Мы здесь уважаем истинную природу зверей, у нас соперники в равном положении.

Мне предлагают похвалить афганские традиции, выигрывающие перед пакистанскими?

– Если медведь победит, его отпустят?

– Нет, тогда он будет участвовать в новом бою.

Толпа кричит все громче. Некто, видимо, судья, ударяет в гонг, и все разом умолкают. Собак спускают с поводков. Они кидаются на медведя, он ранит двух первых ударом лапы с острыми, как бритвы, когтями, потом впивается в одну клыками и отшвыривает ее в сторону зрителей, как кусок мяса.

Зрители вскакивают и приветствуют начало представления громкими воплями и хлопаньем в ладоши.

Три других пса атакуют косолапого и втроем виснут у него на спине. Медведь ревет от боли, пытается их стряхнуть, валится на спину, чтобы их раздавить. Но собаки не собираются разжимать челюсти.

Медведь катается по земле, собаки вынуждены от него отскочить.

Толпа все сильнее возбуждается. Деньги переходят из рук в руки, разгораются перебранки.

Здесь не ловится телевидение, нужны же им хоть какие-то зрелища, чтобы развлечься.

Тем временем медведь встает на задние лапы, готовый дать бой выжившим собакам. Он скалит клыки и громко рычит, это одновременно вызов и проявление гнева. Псы возобновляют атаку, медведь ловит одного, площадь оглашается хрустом собачьих костей, сопровождаемым жалобным тявканьем. Как в прошлый раз, медведь отшвыривает загрызенного врага в людскую толпу.

Собак осталось только две, они видели судьбу своих соплеменников и теперь проявляют осторожность, даже обнаруживают способность к стратегическому мышлению. Они лают и смотрят друг на друга, как будто сговариваются. Наконец одна атакует медведя спереди, тем временем вторая, пользуясь тем, что враг отвлекся, нападает на него со спины, добирается до горла и впивается в него клыками. Брызжет кровь.

Инстинкт подсказывает искать сонную артерию.

Новый всплеск криков, купюры стремительно меняют владельцев. Но бой еще не кончен. Теперь собаки знают, с кем имеют дело, косолапый тоже, значит, сейчас начнется настоящая схватка.

Бой продолжается с переменным успехом.

На вкус Николь, представление затягивается. Она закрывает глаза и старается отключить слух, думая о том, что привело ее сюда в этот январский день.

После ее побега из тюрьмы Лонг Кеш прошел год.

Она вспоминает отца.

После рискованного бегства на самолете Николь О’Коннор вернулась в Австралию. На ее счастье, заключение в тюрьму было незаконным, ни североирландцы, ни англичане не смогли выдать международный ордер на ее арест. К тому же они опасались, что она даст показания о секретной тюрьме строгого режима в Северной Ирландии. Поэтому ей не пришлось менять документы, и она путешествует со своим прежним паспортом. Другое дело, что ей пришлось поставить крест на преподавании в университете. Впрочем, это ее не слишком удручает. Она сказала себе: не хочу пассивно следить за новостями, хочу сама изменять судьбы мира.

У нее слишком плохие воспоминания о Британии, острове, где ее слишком часто поливал дождь, а ведь все ее детство прошло на солнце.

Поэтому она вверила управление ранчо ROC и всеми предприятиями своего отца Джошуа, ковбою с тесемкой из змеиной кожи на широкополой шляпе, некогда уволенного из-за ее проказы. То было откровенной издевкой над его прошлым. Но Джошуа, справившись с удивлением, доказал, что достоин доверия, безропотно приняв бразды правления империей Руперта. Он разбирался как в скотоводстве, так и в управлении персоналом и в бухгалтерии, проявил качества умелого руководителя. Они условились, что Джошуа поспособствует процветанию всех бизнесов О’Коннора и будет регулярно переводить Николь средства на личные расходы.

Теперь она хотела полностью посвятить себя мировой политике. Одно время она проявляла интерес к другим революционным группировкам в разных частях мира, но быстро убедилась, что сердцем всех народных выступлений является Москва.

Советы помогли китайской революции, обеспечили победу революций на Кубе, во Вьетнаме, в Камбодже. Они снабжали оружием большинство антиамериканских, то есть антикапиталистических, антиэксплуататорских движений.

Поэтому она отправилась в Москву, явилась там в ЦК КПСС, представилась дочерью «красного миллиардера» Руперта О’Коннора, поддерживавшего народные выступления по всему миру, и дала понять, что желает участвовать на планетарном уровне в поступательном развитии человечества в русле теорий коллективизма Маркса и Ленина.

Ее первый собеседник был поначалу недоверчив. Объясняя ему свое решение, она поведала о своей борьбе и действиях во имя освобождения народа Северной Ирландии. Ей удалось заинтересовать чиновника, и тот согласился позвонить кому-то еще, кто, по его словам, лучше мог бы ей помочь.

Так она попала ко второму партийному начальнику, тот долго ее расспрашивал, а потом отправил к третьему. Дальше были четвертый и пятый. Последний казался наиболее влиятельным из всех.

Это был пузатый лысый весельчак, не щеголявший своими наградами, а, в отличие от остальных, одетый просто, в костюм с галстуком. Николь сразу сказала себе: Истинную силу не выставляют напоказ. Этот даже в семейных трусах в цветочек излучал бы харизму и немедленно вызвал бы уважение. Не иначе, он крупная шишка в компартии, а то и в КГБ.

Не говоря о том, что этот человек курил те же сигары, что ее отец…

– Чего вы от нас хотите, мисс О’Коннор?

– Я хочу участвовать в мировой революции. Хочу активно работать в ваших службах.

– Чем бы вы у нас занимались?

– Я была бы вашим агентом на земле.

Человек с сигарой изобразил задумчивость, открыл картонную папку и стал перебирать в ней бумаги.

– Я прочел наше досье на вас и должен признать, что оно безупречное.

Это же надо: они уже со мной знакомы…

– Проблема в том, что оно «слишком» совершенное. Вы на все вопросы даете правильные ответы. Такое впечатление, что вы заучили их наизусть. По мне, вы запросто можете оказаться вражеским агентом, выдающим себя за нашу сторонницу, чтобы к нам внедриться. Так уже бывало. Мы дорого платили за то, что пускали червя в яблоко.

Он выпустил длинную струю сигарного дыма.

– После этого нам приходилось обильно прыскать инсектицидом на обнаруженных червей. От этого вкус яблока становится немного неестественным.

Он встал, повернулся к окну и продолжил, не глядя на нее:

– Мы тоже внедряем во вражеский лагерь своих агентов, выдающих себя за антикоммунистических активистов. Признаюсь, мы в этом здорово преуспели.

Интуиция меня не обманула: передо мной не крупный деятель КПСС, а высокий чин КГБ.

– Вы имеет в виду историю с Кимом Филби[15]?

Он оглянулся.

– О, вы в курсе дела? Это одна из историй, которыми мы гордимся.

И он, посмеиваясь, продолжил, как будто захотел поделиться воспоминаниями:

– Филби – гений, да и только! Какая карьера! Шеф английских тайных служб – наш «крот»! Он втерся в доверие к американскому ЦРУ и к французскому Управлению внешней безопасности. Благодаря ему мы узнали имена тех, кто готовил удары нам в спину. Всех их мы задерживали. Им было невдомек, почему их миссии регулярно проваливаются, почему попадаются все их агенты. Ким Филби был настоящим британцем, произносил самые убедительные антикоммунистические речи. Прирожденный актер. Славное было времечко. Мы с Кимом были друзьями. Западники спохватились слишком поздно. Даже когда один из наших его выдал, вражеские секретные службы не могли в это поверить. В итоге Филби сумел вернуться сюда, в Россию. У нас он ходил в героях. Он умер в прошлом году богатым и счастливым, у себя на даче, попивая водку, окруженный женой Руфиной, всеми своими любовницами и детьми, законными и нет… Истинный ориентир в мире шпионажа, пример для подражания! Я иногда бываю на его могиле на Кунцевском кладбище.

Русский чиновник долго ее разглядывал, а потом засмеялся, совсем как ее отец. И ту же посерьезнел.

Ты делаешь это специально, чтобы сбить меня с толку – подумала она. Резко переходишь от смеха к серьезности.

Вернувшись за стол, он продолжил изучать досье Николь.

– Судя по касающейся вас информации, переданной мне подчиненными, вы, мисс О’Коннор, чемпионка по шахматам. Я сам шахматист-любитель. Шахматы для меня – лучший способ разобраться, как мыслит мой визави.

Он больше не улыбался.

– Если не возражаете, я бы сыграл с вами партию. В порядке попытки понять, кто вы такая на самом деле.

Он достал шахматы с крашеными фигурами, две из которых изображали Наполеона и полководца Кутузова.

– Прошу прощения, у меня только такие, немного курьезные.

Он сыграл странный дебют: пошел пешкой от ладьи.

– Ах да, я не представился: Сергей Левкович.

Как ни странно, Сергей не пытался занять центр доски и не развивал свои фигуры. Она решила, что это у него от самоуверенности: он предоставляет ей свободу действий. Она по своей привычке двинула вперед пешки и завладела центром доски.

До Николь быстро дошло, что Сергей играет не ради выигрыша, а с целью понять ее. Она прибегла к своей стратегии, столько раз приносившей ей победу.

Сергей играл все хуже. Он не только не развертывал свои фигуры, они даже мешали одна другой на доске.

При этом Николь не пыталась сильно его беспокоить. В конце концов Сергей все-таки умудрился переломить ситуацию. После этого он беспрерывно атаковал и в завершение поставил ей мат.

Она была ошеломлена его победой, как и тем, что как до игры, так и в разгар партии он подмечал все ее движения, вплоть до мельчайших.

Он сканирует меня снаружи и внутри, чтобы понять, чем я дышу.

– Мне нравится ваш стиль, – заключил он. – Вы – любительница пешек?

Сказав это, он рассмеялся, потом, не спрашивая, налил рюмку водки и приказал ей выпить.

Вкус, несмотря на крепость, оказался приятнее, чем у водок, которые она пробовала раньше. Она сказала себе, что, как и в случае с ирландским пивом, местные напитки следует употреблять по месту их изготовления.

– Следующая проверка после шахмат – водка, – объяснил он. – В отличие от американцев, мы обходимся без детекторов лжи, потому что алкоголь прекрасно развязывает языки. Пейте! Это мой первый приказ.

Кажется, он остался доволен тем, как на нее подействовала водка.

– Отлично. Выпейте всю бутылку.

Для нее стало неожиданностью, что проверка на право участвовать во всемирном восстании состоит в… пьянстве. Она поблагодарила свои ирландские гены, благодаря которым ее печень была в состоянии переработать столько алкоголя.

Пока она расправлялась с бутылкой, он засыпал ее вопросами. Потом протянул ей руку.

– Я доверяю своей интуиции. Хочу открыть вам глаза, мисс О’Коннор. Проверка никогда не завершится. Вы постоянно будете под наблюдением, вам никогда не начнут полностью доверять, иногда вам будут лгать, иногда вас будут предавать, иногда обманывать, но все это – условия приема в нашу маленькую семью действующих лиц мировой революции. Вы по-прежнему заинтересованы в этом?

– Я… Да, конечно.

– Раз так, то добро пожаловать.

Все-таки надо заранее понять, на что я подписываюсь.

– Один вопрос: где я нахожусь? В парткоме или в КГБ?

– В данный момент это совершенно неважно.

Она не скрыла удивления.

– Бывает так, что истинная власть не нуждается ни в имени, ни в звании, ни в мундире. Истинная власть неприметна. Истинная власть хранит тайну. Взять меня: мой авторитет проистекает из одного моего взгляда, внушающего уважение, и этого вполне достаточно. Настоящая сила не нуждается ни в том, чтобы ее видели, ни в том, чтобы ее проявляли. Исходя из ваших трудов для ИРА, я полагаю, что вы уже уяснили эту очевидность.

Этот персонаж и впрямь оказывал на нее гипнотизирующее действие.

Чтобы стать агентом, она прошла специальную подготовку. Из-за своей любви к коллективным действиям она охотно тренировалась. Тренировки проходили на секретной базе на Камчатке, где она постигала в обществе мужчин премудрости боя без оружия, использования ножа, оружия всех калибров и взрывчатки, вскрытия замков, устройства дистанционных ловушек. Ее научили манипулировать людьми при помощи психологии и секса. Больше всего времени она посвятила своей специализации – военной тактике и стратегии. Вечерний отдых состоял в хоровом пении русских песен и в бесконечных шахматных партиях с коллегами – до тех пор, пока глаза у нее сами не закрывались от усталости или от выпитого.

После приключений в ИРА зачисление в отряд (относившийся, как она все же выяснила, к КГБ) открыло ей глаза. Действия ирландских террористов в сравнении с профессионализмом русских выглядели любительщиной.

Она многому научилась и стремилась как можно лучше интегрироваться в отряд. Она уже говорила по-русски, думала по-русски, анализировала мир с точки зрения Москвы.

Верхом ее мечтаний было участвовать в тайной мировой войне, в которой русские, по ее убеждению, не могли не победить, – уж очень хорошо она знала о склонности американцев, европейцев, даже австралийцев к бесконечным проволочкам, об их эгоизме и трусости. Советский лагерь, наоборот, проявлял эффективность и прагматизм, подобающие будущим победителям.

Но при этом она не могла забыть о женщине, превратившей ее жизнь в кошмар. Одно упоминание о ней вызывало у нее бурный прилив адреналина, ускорение дыхания и сердцебиения.

Моника Макинтайр.

После обучения Николь посчитали годной для оперативной работы.

В апреле 1986 года ее отправили в Чернобыль с заданием как можно дольше сохранять произошедшее там в тайне. Николь О’Коннор была координатором и командиром пяти тысяч военных, окруживших город Припять и лишивших его жителей возможности бегства и связи с внешним миром.

Как объяснил ей Сергей, этот «небольшой инцидент» не должен был бросить тень на советские технологии в тот момент, когда СССР старался наладить экспорт своих ноу-хау в области строительства атомных электростанций нового поколения, флагманом которых служила станция в Чернобыле.

В итоге, оценив проявленные Николь организационные таланты и стратегическое дарование, в сентябре 1986 года ее отправили сюда, в Афганистан.

Она быстро проанализировала ситуацию на месте и убедилась, что так называемые афганские союзники ненадежны.

Но Николь О’Коннор смело принимала вызов. Победа вопреки всем трудностям была для нее сродни выигрышу в трудной шахматной партии. Даже будучи женщиной, тем более иностранкой, она легко утерла бы нос большинству советских офицеров, выпускников лучших военных училищ.

Неудивительно, что она быстро растет по службе. В свои 26 лет она уже дослужилась до звания капитана. На плечах ее зеленого мундира красуются погоны с красной полосой и с четырьмя золотыми звездочками.

Сейчас вокруг нее все громче вопят болельщики, перекрикивающие рев медведя и даже злобный собачий лай. В конце концов ее покидает терпение. Ее уже бесит толпа людей, до предела возбужденных зрелищем рвущих друг друга в клочья зверей.

Вряд ли, натравливая собак на медведя, можно защитить угнетенное человечество.

К ней подбегает человек в военной форме.

– Скорее, товарищ капитан!

– В чем дело?

– На наблюдательном пункте А75 происходит что-то странное. Вам срочно надо туда.

Николь проверяет, полон ли магазин ее автоматического пистолета «Макаров-9», и спускается по склону к своему мотоциклу-внедорожнику «Тула-ТМ3-5». Мотор мотоцикла издает рев, и она мчится на пункт А75.

Извилистые тропинки проложены через расселины, над крутыми обрывами. Через полчаса она прибывает, вся в пыли, на наблюдательный пункт, где дежурит солдат.

– Там! – он показывает пальцем.

Она приглядывается и видит вдали крохотные фигурки.

Моджахеды.

Она старается разобрать, что происходит в неприятельском лагере.

Это таджики, скорее всего, люди Ахмада Шах Масуда[16].

– Вызвать вертолеты? Они живо их покрошат!

Солдат держит наготове рацию, чтобы привести в исполнение свою угрозу.

– Не надо.

Солдат явно разочарован.

Она разглядывает его камуфляж, такой же, как у нее, но только с двумя звездочками на погонах. Он, оказывается, офицер, но всего лишь лейтенант.

– Ваше имя?

– Виктор Куприенко, 4-й парашютный полк, товарищ капитан.

Какой молодой! Наверное, мы с ним ровесники.

– Новенький? Ни разу вас здесь не видела.

– Уже три недели в стране, но в Панджшерском ущелье раньше не бывал.

Она удивлена тем, что такой молодой офицер очутился на передовой, да еще в таком опасном месте.

– Так как насчет вертолетов, товарищ капитан?

– Сначала понаблюдаем, потом подумаем и только потом начнем действовать.

Николь приказывает лейтенанту оставаться рядом с ней и внимательно следить за противником. Она чувствует, что он весь дрожит.

Как ему не терпится! Спешит проявить свой героизм. Такие гибнут молодыми. Пусть лучше живет, зачем такому красавчику умирать?

Они замирают, следя за лагерем таджикских моджахедов.

– Пора? – спрашивает Виктор Куприенко.

Заключение в тюрьме Лонг Кеш изменило мое восприятие времени. Мне все равно, сколько ждать: минуту, час, да хоть целый день.

Она не отвечает, пристально глядя в бинокль на склон горы. Внезапно в окулярах возникает столб пыли на тропе. Она подстраивает бинокль и различает десяток всадников в традиционных для моджахедов шерстяных беретах – «паколях». Они слезают с лошадей и здороваются с другими таджиками. Один из них снимает с седла большой ящик, сдергивает с головы «паколь», встряхивает длинными иссиня-черными волосами. Женщина!

У Николь О’Коннор ускоренно бьется сердце. Она крутит на бинокле колесико, добиваясь от изображения большей четкости, хотя уже не испытывает сомнений – это лицо слишком хорошо ей знакомо.

Она морщится, а потом расплывается в улыбке.

Ангел-хранитель преподнес мне подарок.

Став сотрудницей советской секретной службы, Николь начала искать след Моники Макинтайр, но та как сквозь землю провалилась. Она больше не публиковала книг, ее издатель отвечал журналистам, что ничего о ней не знает, ее имя не появлялось ни в каких официальных списках.

По заключению КГБ, она «самоустранилась». К этому маневру прибегают мафиози, предатели всех мастей, тайные агенты, почуявшие опасность, военные преступники. Он состоит не только в переезде в другую страну, но и в превращении в совершенно другого человека. Русские тоже пользовались этим способом защиты своих разоблаченных агентов. Порой доходило до уродования кончиков их пальцев, чтобы не оставалось отпечатков.

Раз Моника здесь, значит, она, как и я, работает стратегом в интересах армии. И, безусловно, она принадлежит к лагерю врага. Она ведь уже служила в МИ-5, у англичан, а теперь сотрудничает, должно быть, с ЦРУ или с американским Агентством национальной безопасности.

– Кто это? – интересуется Виктор Куприенко.

– Слишком близкая подруга… – отвечает шепотом Николь.

Русский лейтенант вцепился в рацию, готовый запросить атаку с воздуха.

– Ждите! – приказывает она, ударяя его по руке.

Они видят в бинокли, как женщина, одетая как моджахед, достает из железного ящика какую-то трубу.

«Стингер», зенитно-ракетный комплекс, с помощью которого афганские повстанцы смогут сбивать наши вертолеты. Вот и доказательство американской помощи нашим противникам.

– Пора? – опять не терпится Виктору.

Попадется же такой торопыга! Дай ему волю, он погонится с молотком за мухой.

– У них там «Стингер», – думает Николь вслух. – Он перезаряжается меньше чем за минуту. Если они смогут его развернуть, то посбивают все наши «вертушки», как мишени в тире.

– Как же быть?

– Нам кровь из носу нужно захватить такую штучку. Наши инженеры изучат ракеты и разберутся, как они действуют. Мы месяцами охотились за этими «Стингерами». Специальные группы из сил выбиваются, чтобы раздобыть пусковую установку и ракету. Пока что мы довольствуемся фрагментами. Того, кто предоставит командованию целый «Стингер», ждет звезда Героя Советского Союза. Не переживайте, лейтенант, мы будем действовать, но только так, как я скажу.

– Это как?

Она быстро соображает.

Как? Какая стратегия будет наилучшей?

– Нужна мощная атака пехоты. Окружить их – лучший способ обеспечить захват пусковой установки, пока моджахеды не пустят ее в ход или не уничтожат, – говорит она.

– Чья будет пехота?

– Пуштунская.

– Почему они?

– Потому что они люто ненавидят таджиков, – объясняет Николь. – Только вражда местных племен, насчитывающая уже десятки поколений, служит гарантией хоть какой-то лояльности к нам.

Молодой офицер не разбирается, похоже, в этих местных тонкостях. Она раздраженно растолковывает:

– Другие народности – хазарейцы, узбеки, туркмены – не так сильно враждуют с таджиками, поэтому на них меньше надежды.

Я здесь не для того, чтобы разжевывать этому молокососу азы геополитики.

– Мне нужно не меньше семисот пуштунов, вооруженных «калашниковыми» и гранатометами. Пусть оцепят всю зону. Атаковать только по моему сигналу!

Виктор скороговоркой передает по рации ее приказания. Николь вцепляется в его руку.

– Еще одно. Видели женщину, последней слезшую с лошади? У нее ящик. Она должна остаться живой. Слышали? Это очень важно. Схватить, но не убивать.

Она закрывает глаза и вздыхает.

Пешки выдвигаются. Ферзю не выпутаться. Партия начата.

2

К Монике Макинтайр приближается какой-то человек.

Она щурится и узнает его: это глава Северного Альянса, прозванный «Панджшерским львом», – Ахмад Шах Масуд, властелин этой долины среди горных пиков Гиндукуша.

Она поражена властностью его взора и исходящей от него энергией. На нем простая военная куртка, на голове серый «паколь» набекрень.

– Вы опоздали, – говорит он вместо приветствия и жестом приказывает своим подчиненным напоить и накормить лошадей.

26-летняя жительница Нью-Йорка знает, что этот военачальник всего тридцати с небольшим лет от роду учился в престижном французском лицее Кабула, преподаватели которого обращали внимание на его одаренность. Потом там же, в афганской столице, он приобрел профессию инженера. В 22 года, после избрания президентом Мохаммеда Дауд Хана, пользовавшегося поддержкой коммунистической партии Афганистана и Советского Союза, Масуд принял участие в создании антиправительственного движения мусульманской молодежи. Но после неудачной попытки восстания произошел раскол между умеренными и радикальными мусульманами, вследствие чего студенты-радикалы во главе с непокорным Гульбеддином Хекматияром совершили на него покушение.

После входа на территорию Афганистана частей Советской армии в декабре 1979 г. Масуд организовал партизанскую войну с ними в Панджшерской долине. В то время моджахеды не имели никакой поддержки и воевали оружием, отбитым у неприятеля.

С тех пор все изменилось, им на помощь пришла Америка.

Моника показывает Масуду пусковую установку.

– Вам прославленный FIM-92 «Стингер»! Легкий и удобный в обращении. Полминуты на подготовку – и можно стрелять. Когда цель обнаружена, ракету уже не сбить с траектории пуском сигнальных ракет. Из «Стингера» вы сможете сбивать не только советские вертолеты Ми-24, но и истребители-бомбардировщики Ту-16 и Ту-22.

– Когда мы сможем получить их в большом количестве? – спрашивает таджикский командир, поглаживая бородку.

– Вы говорили с генералом Хатчинсоном?

– Он много говорит, но мало делает. Он не сдержал обещания, которые нам давал.

– Какие обещания?

Масуд неопределенно машет рукой.

– Он говорил о двадцати таких пусковых установках и о сотне ракет «земля-воздух», и что? Вы привозите один «Стингер» и три ракеты. Что это, если не обман?

– Это очень дорогое оружие, а конгресс урезал бюджет. Политика есть политика, сейчас мы не можем на нее повлиять, но скоро все изменится.

– С какой целью вы здесь?

– Мне поручили научить вас пользоваться этим оружием. Я покажу, как оно…

Ей мешает договорить взрыв. Новые взрывы гремят вдалеке один за другим.

К Масуду подбегают несколько человек и наперебой шепчут что-то ему на ухо. Взрывы и стрельба не прекращаются.

– На нас напали, – сообщает Масуд так спокойно, словно речь о грозе. Он прислушивается к разрывам и уточняет: – Это «калашниковы» пуштунов. Узнаю их, у пуштунов более современная модель автомата с характерным звуком выстрела. Пуштуны – не воины, а гниль, позор Афганистана, предатели, подчиняющиеся советским захватчикам.

Масуд презрительно сплевывает и протягивает Монике бинокль. Она видит тучу приближающихся точек.

Таджики прячутся за валунами, выбирая удобные для обороны места, палят из автоматов, пулеметов, минометов, базук, чтобы остановить атаку. Но тоже обстреливают со всех сторон.

– Их много, они попытаются взять нас в кольцо, – объясняет Масуд.

Командир таджиков отдает своим подчиненным несколько коротких команд, и те укладывают пусковую установку вместе со снарядом в ящик.

– Надо спрятать это добро в укрытии, подальше отсюда, – говорит он.

– Не хочу вас огорчать, но нет, это оружие – моя ответственность, – возражает Моника.

– Я полжизни не слезаю с коня и знаю все здешние тропы как свои пять пальцев.

– Я тоже отличная всадница, я должна ехать туда сама.

– Вы не знаете дорогу.

Она подтягивает подпругу своего седла.

– Вот и расскажите, как туда добраться.

Он раздумывает.

– Если пуштуны нас окружат, то будет единственный способ вырваться – через горы.

– Карабкаться наверх?

– Нет, насквозь, по тоннелям. – Масуд достает из кармана карту и находит на ней нужное место.

– Вход здесь.

– Тоннели сквозь гору? Там, наверное, совсем темно?

– Нет, туда проведен свет, сами увидите.

Она смотрит на карту и запоминает место.

– Вы уверены, что хотите туда? – спрашивает у нее Масуд.

– Вы должны остаться с вашими людьми и оборонять лагерь. Если вы их сейчас бросите, они недолго продержатся.

Моджахеды уже навьючили тяжелый ящик на лошадь. Моника садится в седло.

– Моя конница дружно ударит по ним, – обещает ей Масуд. – Это их отвлечет, а вы тем временем успеете скрыться.

Она без лишних слов пускает свою лошадь галопом по тропе, ведущей к входу в тоннель.

В горах разносится громкое эхо пулеметной и автоматной стрельбы. Моника погоняет лошадь. Озираясь, она видит, как конные таджики перестреливаются с пешими пуштунами.

Кони против пешек.

У нее нет времени ждать исхода боя, она знает, что должна спасти пусковую установку.

На ровной площадке ее поджидает неожиданность – мотоцикл. Мотоциклист открывает по ней огонь. Одной рукой он держит револьвер, другой руль мотоцикла.

Моника Макинтайр выхватывает свой револьвер и отстреливается от преследователя.

Нельзя, чтобы меня захватили со «Стингером».

Она старается стрелять прицельно. Увидев на долю секунды лицо мотоциклиста, она узнает его голубые глаза.

ОНА?!

Удивление так велико, что у нее не получается спустить курок. Это секундное промедление оказывается роковым: пуля преследовательницы попадает ей в левую ногу. У Моники глаза лезут на лоб от боли.

3

Попала!

Николь О’Коннор крутит рукоятку газа своей «Тулы». Это очень легкий сверхпроходимый мотоцикл советского производства, ничуть не хуже последних японских и американских моделей. Николь прибавляет скорость и без труда вылетает на тропу, по которой скачет Моника Макинтайр.

Она ранена в ногу. Ее лошади тяжело скакать из-за ящика со «Стингером». Казалось бы, победа близка. Но чтобы взять ее в плен, придется нанести ей еще пару ранений, начав, к примеру, с плеча.

Для этого надо хорошенько прицелиться. О том, чтобы поразить ее насмерть, речи не идет.

Николь вспоминает то, чему ее учили советские военные инструкторы.

При стрельбе ключевую роль играет дыхание. Прицелившись, перестань дышать, добейся, чтобы рука была неподвижна, тогда и стреляй.

Она нажимает на курок. Выстрел.

Мотоцикл подпрыгивает, мишень подвижна, стрелок старается не разить наповал, – все вместе усложняет задачу.

Следующие пули свистят у самых ушей всадницы. Моника озирается на скаку и отвечает стрельбой почти что наугад.

Только не отставать! Она ранена, ей очень больно, это мешает ей сосредоточиться для меткой стрельбы.

Вокруг них высятся захватывающие дух горы Панджшера: пронзающие небо вершины, хребты в ожерельях заснеженных троп, прорезанные ущельями извилистых рек. Издали все еще доносятся звуки боя между таджикской конницей и пуштунской пехотой.

Николь старается сохранять сосредоточенность.

Было бы куда проще, если бы моей целью было убийство: прицелилась бы ей промеж лопаток, и дело с концом.

Она колеблется.

Нет, надо взять ее живой и заставить заплатить за все причиненные мне страдания.

Я сгною ее в одной из наших тюрем, сохранившихся со сталинских времен. Сталин был мастером применять тотальную изоляцию узников. Они у него не только ничего не видели, не слышали и не нюхали, их еще и сна лишали, чтобы сделать податливее.

Она понемногу настигает беглянку.

Скоро я ее догоню, возьму в плен, запру в камере и заставлю мучиться. Но условия заключения будут учитывать ее особенности. Кажется, она не выносит присутствие других людей. Это наводит на интересную мысль… Я запихну ее в тесную камеру, набитую заключенными. Десяток душ в камере площадью десять квадратных метров, койки одна над другой. Теснота, от которой некуда деться. Для красоты картины я подсажу ее к мужчинам, уголовникам, чеченцам. Эти сумеют ее обломать, по этой части они большие умельцы.

Расстояние между ними неуклонно сокращается.

Никуда не денешься, моя беглая королева! Готовься к знакомству с нашей тюрьмой строгого режима.

Она тщательно целится, в этот раз с мыслью попасть американке в другую ногу. Но целиться приходится слишком долго. Моника оглядывается и стреляет. Пуля задевает щеку мотоциклистки и оставляет кровавую царапину на ее скуле.

Николь трогает пострадавшее место.

Повезло, это даже не рана, кость цела, кожа не в счет, останется шрам, велика важность!

Погоня по крутым тропам Панджшерских гор продолжается. Мотоцикл гонится за лошадью. Техника против животного.

Николь посещает новая мысль. Она целится уже не в саму Монику, а в ее лошадь, более крупную мишень. Она уже готова нажать на курок, но всадница внезапно сворачивает в сторону и исчезает в пещере.

Вот ты и попалась.

Николь не сомневается, что загонит Монику в тупик, но, к ее огромному удивлению, пещера оказывается воротами тоннеля, освещенного гирляндами электрических лампочек.

Тоннель, прорытый моджахедами.

Коридор достаточно широк, чтобы скакать по нему верхом, и длинен, чтобы лошадь не приходилось придерживать.

Николь включает фару своего мотоцикла и прибавляет газу.

Всадница резко поворачивает влево. Достигнув развилки, Николь уже не видит лошадь, осталось только облачко пыли, оно и указывает, куда ей повернуть. Следующая развилка – полноценный перекресток, вариантов дальнейшего движения целых четыре. Под колесами мотоцикла теперь камень вместо песка, возможности ориентироваться по облаку пыли или по следам конских копыт больше нет.

Куда ехать?

Николь О’Коннор тормозит, глушит мотор и прислушивается. Ей кажется, что слабый стук копыт доносится справа, туда она и сворачивает. Стук копыт впереди становится все отчетливее.

Туда!

Внезапно воцаряется полная тишина.

Не иначе, забилась в какую-то щель.

Николь опять глушит двигатель, слезает с мотоцикла, перезаряжает свой «макаров» и крадется по тоннелю на своих двоих.

Вот и лошадь, навьюченная ящиком со «Стингером». Но всадницы след простыл. Николь переступает через пятна крови.

Она где-то рядом, приготовилась наброситься на меня из темноты.

Николь продолжает красться, ориентируясь по каплям крови на камнях. Потом останавливается и прислушивается. До ее слуха доносится прерывистое дыхание.

Она идет на этот звук. Капель крови на камнях все больше. Под ногами опять песок, на нем свежие отпечатки подошв.

Попалась, моя овечка! Подкрался волк, чтобы тебя задрать.

Моника поджидает ее в каменном «кармане», стоит там с перекошенным от боли лицом, зажимая ладонью рану на правом бедре. В другой ее руке ходит ходуном револьвер.

Если бы у нее остались патроны, она бы уже в меня выстрелила.

Женщины смотрят друг на друга. Две пары глаз, цвета морской волны и серебристо-серая.

Внезапно Моника скашивает глаза куда-то за спину Николь, как будто там кто-то появился. Николь невольно оглядывается, чтобы предупредить атаку потенциального моджахеда, американка использует подаренную секунду, чтобы зачерпнуть горсть песка. Николь, никого не найдя у себя за спиной, опять поворачивается к ней – и получает заряд песка в лицо.

Она слепо выпускает в «молоко» всю обойму. Моника огибает ее и бежит, сильно хромая, к своей лошади, чтобы залезть, превозмогая боль, в седло. Лошадь что есть силы ударяет копытом по переднему колесу мотоцикла.

Николь бежит во весь дух, но поздно: Моника уже уносится галопом по лабиринту тоннелей. На колесе «Тулы» «восьмерка», мотоцикл стал негоден.

Николь со злостью швыряет на камни револьвер.

В следующий раз я уже не стану колебаться. Простите, чеченцы в тесной камере, вам ее не видать: впредь я буду целиться так, чтобы ее прикончить.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: соперничество Дюпона и Фурнье

Самая протяженная дуэль в истории Франции происходила при Консульстве и при Империи: она длилась 19 лет.

Дуэлянтами были гусарский капитан Франсуа Фурнье-Сарловез (прозванный в Испанскую кампанию El Demonio) и капитан Пьер Дюпон де л’Этан, адъютант генерала Моро.

Началось все в 1794 г. в Страсбурге.

Забияка Фурнье под ничтожным предлогом вызвал на дуэль сильно уступавшего ему силой молодого человека, единственного кормильца многочисленной семьи. Он без труда его одолел и убил, сильно взбудоражив этим город. Тогда Моро приказал своему адъютанту не пускать Фурнье на местный бал. Последний, оскорбленный выдворением, следующим утром вызвал Дюпона де л’Этана на дуэль на шпагах. То был их первый поединок.

Дюпон де л’Этан одержал победу, он ранил Фурнье-Сарловеза. Но тот не признал поражение и объявил кончившийся поединок «первым раундом».

Через месяц они сошлись опять, в этот раз ранение получил Дюпон де л’Этан. Соперники заключили соглашение: каждый раз, оказываясь менее чем в 120 км друг от друга, они будут проделывать по половине этого пути и проводить новую дуэль. Никакая отговорка, кроме военной надобности, не принималась.

Так они сходились два десятка раз за 19 лет. Поначалу они были заклятыми врагами, но постепенно прониклись друг к другу уважением, сообщали друг другу о своих боевых успехах и о продвижении по службе.

В 1813 г. Дюпон, собравшийся жениться, предложил Фурнье поединок на пистолетах с преследованием по лесу. Прибегнув к ловушкам, Дюпон заставил Фурнье расстрелять все пули, после чего вырос перед соперником с заряженным пистолетом и заявил: «Я выиграл. Твоя жизнь принадлежит мне, но я ее не заберу. Я решил, что на этом наша война завершится».

Это соперничество вдохновило Ридли Скотта снять в 1977 г. кинокартину «Дуэлянты».

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

4

Прошло три месяца.

Моника Макинтайр вылезает из джипа и ковыляет, опираясь о палочку, в пещеру, где обитает Масуд.

Он живет среди гор оружия и стопок книг на разных языках. Комната вполне комфортабельна.

– Что с вами случилось? – спрашивает он, видя ее хромоту.

Она безнадежно машет рукой.

– Во время атаки пуштунов, когда я ускакала от вас в горы, за мной была погоня. Попавшая в меня пуля раздробила мне бедренную кость. Я добралась до Кабула, там меня лечили в больнице, но неудачно. Когда за меня взялись, наконец, французские врачи, уже началась гангрена. Пришлось прибегнуть к ампутации. Теперь у меня титановый протез до бедра.

Она задирает левую штанину и демонстрирует искусственную ногу.

– Сначала мне не хотелось жить, но коллеги обратили мое боевое ранение в позитив, объяснили, что теперь я вылитый пират. В конце концов я смирилась. Мне уже никогда не бегать, но спасибо и на том, что осталась жива.

– Соболезную, – говорит Масуд.

– Вы ни при чем. Так я заплатила за свою активность. Не мне вас учить.

Она чувствует, что он еще больше уважает ее за то, что она потеряла ногу на чужой войне.

– Зато после того, как вам передали «Стингеры», ситуация сильно изменилась, не так ли? Это я настояла, чтобы вам дали их больше, чем собирались. Если моя информация верна, вы уже получили двести пятьдесят установок.

Он кивает, но, как видно, все равно не удовлетворен. Моника продолжает:

– Теперь, когда русские утратили господство в небе, даже их специальные силы стали нести тяжелые потери. Вместо Бабрака Кармаля главой Республики Афганистан назначен Мохаммад Наджибулла, стремящийся договориться с вами о национальном примирении. Даже советский руководитель Михаил Горбачев поговаривает о полном одностороннем выводе войск.

Масуд хранит невозмутимость.

Какая неблагодарность! Мог бы, по крайней мере, сказать мне спасибо, это же я повлияла на свое начальство, чтобы положение настолько улучшилось.

– Чаю? – предлагает Масуд.

Он убирает книги, ящики с гранатами, «калашниковы» и гранатометы, освобождая место на просиженном диване. Потом отходит в угол, к раковине, и возвращается с горячим чайником, двумя чашками и тарелкой с мелким печеньем.

В этот момент звонит спутниковый телефон – большая пластмассовая коробка, которую Моника возит в чемодане. Она берет трубку, слушает, несколько раз повторяет «спасибо» и разъединяется.

– Хорошие новости?

– Повышение. За оказанные Афганистану услуги я получу медаль и новое звание.

– Поздравляю, – произносит Масуд, медленно прихлебывая чай.

– Я ждала чуть больше энтузиазма. Что не так, Масуд?

– Будущее принадлежит тем, кто заранее просчитывает несколько ходов. Я уже думаю о том, какой будет наша страна после ухода русских.

– Ну и каким вы видите будущее?

Он поглаживает правой рукой бороду.

– Я вижу реальную опасность, исходящую от исламистов.

– Можно подумать, что вы не мусульманин.

– Проповедники-фундаменталисты из-за рубежа искажают нашу веру, неся послание нетерпимости и ненависти. Они лишат женщин доступа к образованию, вернут побивание камнями неверных жен, заставят женщин носить чадру, разрешат продавать девочек богатым старикам, будут вешать гомосексуалистов, закроют университеты, заменив их кораническими школами, где ученики только и делают, что зубрят одни и те же фразы, превращаясь в безмозглых попугаев, вернут торговлю людьми на невольничьих рынках. Они – враги свободы и разума. Все, чего они хотят, – убивать и обращать в ислам всех немусульман.

– Вы намекаете на Гульбеддина Хекматияра[17]?

При этом имени Масуд с ненавистью сплевывает.

– Он исламский радикал, финансируемый как Пакистаном, так и вами, ЦРУ. По-моему, это большая ошибка. Но я имею в виду не только его.

– Талибан[18]?

– Здесь есть и другие фундаменталистские движения, набивающие себе цену и выступающие за джихад. Они откровенно внедряют шариат. Это фанатики, силой навязывающие свое ограниченное представление о мире. Даже для меня они – мракобесы.

– На кого именно вы намекаете?

– Недавно я слушал речи группы, финансируемой салафитами из Саудовской Аравии. Ее члены называют себя «Аль-Каида»[19]. Среди них есть такой Усама бен Ладен[20]. Он клеймит вас, американцев.

– Вы уверены, что он говорил не о русских?

– Нет, о христианах, евреях, буддистах, индуистах. Он уже потребовал взорвать динамитом гигантские статуи Будды в Бамиане.

– Думаю, вы преувеличиваете. Хекматияр, талибы[21], Аль-Каида[22] – все это сейчас наши союзники в вашем регионе. Мы им помогли, снабдили их, как и вас, современным оружием. Что до религии, то для нас это не проблема. В порядке борьбы с советской агрессией мы даже отпечатали и раздали сотни тысяч экземпляров Корана.

Масуд удивленно приподнимает бровь.

– Это называется плести веревку для того, кто вас повесит. По-моему, вам следует тщательнее подбирать союзников. Не все, кто борется «против» коммунизма, – обязательно ваши друзья. Точно так же не все, кто борется «за» коммунизм, – обязательно ваши враги.

– Не понимаю.

– Эти исламисты, которых вы принимаете за своих политических союзников, – двурушники. Они делают вид, что улыбаются вам, а на самом деле готовы при удобном случае всадить кинжал вам в спину.

– Генерал Масуд, вы таджик и вы хотите возглавить Афганистан. Неудивительно, что вы очерняете ваших соперников – что пуштунов, что талибов[23], что саудовских салафитов.

Он с сомнением усмехается и подливает ей чаю.

– Работа еще не закончена, – продолжает Моника. – Все силы сопротивления советской оккупации должны сохранять единство. Русские еще здесь. Сейчас не время обсуждать мелкие расхождения в интерпретации вашей религии.

Афганский командир с сомнением поглаживает себе бороду.

– Признайтесь, у вас зуб на этого Усаму бен Ладена? – спрашивает Моника.

– Я понимаю, как опасно смешивать религию и политику, – отвечает Масуд. – Тем более, когда можно поддерживать за счет нефтяных денег фанатиков, мечтающих завладеть миром. Напоминаю, слово «ислам» значит «подчинение».

Он все быстрее гладит свою бороду – признак растущего волнения.

– Вы, американцы, рано или поздно сговоритесь с русскими, но вам никогда не будет по плечу обуздать натиск джихада.

Моника внимательно смотрит на Панджшерского льва и видит в его глазах огоньки гнева.

– Не говорите потом, что я вас не предупреждал, – заключает он.

Он мудр, но в этот раз он заблуждается. Религия, родившаяся в VII веке, не может иметь столько влияния в современном мире.

5

Николь О’Коннор возвращается в Москву вместе с 5-м полком, к которому формально приписана.

Едва оказавшись в Москве, она торопится встретиться с Сергеем Левковичем. Она пытается ему дозвониться, но его телефон не отвечает. Тогда она едет к нему домой, благо раньше бывала у него в гостях, но на подъезде висит объявление, что его квартира продается.

Удивительное дело, даже его семья вроде как испарилась. Можно подумать, что Сергей вообще не существовал.

Она едет в КГБ на площади Дзержинского. В центре площади высится памятник Феликсу Дзержинскому, первому главе советских тайных служб. Сзади него «Лубянка», где держат в заключении политических узников. Войдя в здание, она просит охрану доложить о ней полковнику Левковичу. Дежурный военный отвечает как автомат:

– Левкович? Такой фамилии не слыхал. Не знаю такого.

Что здесь происходит?

Она предъявляет свое удостоверение и просит о встрече с сотрудником из кабинета 113. У нее забирают удостоверение и просят подождать. Дежурный идет звонить. После часового ожидания ей предлагают подняться на третий этаж.

Это этаж начальства.

Вот и дверь № 113. Номер кабинета Сергея.

Она с опаской стучит в дверь.

В кабинете многое изменилось. Остались портреты военных, государственный флаг, гербы; добавились карты и спутниковые фотографии стратегических пунктов.

Посредине комнаты стоит письменный стол, за столом сидит в кресле человек, беседующий по телефону. Он сидит лицом к окну, Моника видит только его спину.

Потом он оборачивается, и она с удивлением узнает Виктора Куприенко. На нем мундир и погоны полковника: три большие звездочки на двух красных полосках.

Как простой лейтенант умудрился за такой короткий срок заделаться целым полковником и занять этот кабинет?

Молодой человек как будто услышал ее вопрос.

– Сергей больше у нас не служит, – говорит он.

– Подал в отставку?

– Ушел в отпуск по болезни. Я его заменяю, пока не выздоровеет.

– Быстро вы выросли! Браво, полковник Куприенко.

– Садитесь. Вы недоумеваете, почему я?

– Признаться, да, товарищ полковник. Почему вы?

– Ответ прост: папаша. – Он улыбается и частит, словно опережая собственные мысли: – Непотизм, бич всех обществ, стремящихся к стабильности: «сынков» ставят на ответственные посты, как будто способности передаются по наследству. Мой отец дружен с Владимиром Крючковым[24].

Сам Крючков, шеф КГБ.

– Место Левковича временно оказалось вакантным, вот папаша и подумал, что в этом кабинете мне будет безопаснее, чем в Афганистане.

Николь уже другими глазами смотрит на человека, которого сначала приняла за необстрелянного новобранца.

– Ваш шрам – работа американской шпионки? – интересуется Виктор Куприенко. Он открывает холодильник и наливает ей большую рюмку водки. – Напомните, как ее зовут? – Он опускается в свое кресло, открывает одну из папок и сам отвечает: – Моника Макинтайр.

– Я лишила ее левой ноги, – хвастается Николь. – Будем считать это ничьей.

– У вас к ней личная ненависть. Вы просили оставить ее в живых, чтобы она больше мучилась.

– Так и есть. В детстве я обрывала крылышки бабочкам, которых считала слишком красивыми существами, – говорит она с иронией.

Он косится на нее и берет другую папку.

– Хватит изображать себя хуже, чем вы есть. Я читал подробный рапорт о вас. Там написано, что школьницей вы устроили в школе суматоху, чтобы спасти жизнь… лабораторным мышам.

– Во мне рано проклюнулась коммунистка, мне милы рядовые персонажи, начиная с белых мышей. Не выношу тех, кто кичится своей красотой, начиная с бабочек.

Он благосклонно на нее поглядывает.

– Надеетесь впечатлить меня своей приверженностью партии?

– Просто предупреждаю, чтобы вы поняли, с кем имеете дело. У меня чередуются садистические и сострадательные периоды. Именно поэтому я чувствую себя в вашей системе как дома.

– Необходимое уточнение: я очутился на столь ответственном посту по той причине, что в данный исторический момент не оказалось других желающих его занять. Не завидуйте: занимая кабинет Левковича, я рискую кончить, как он.

Так я и думала: Сергей впал в немилость.

– Где он? Что с ним произошло?

Виктор беспомощно машет рукой.

– Афганистан – наша большая неудача. Кто-то должен был заплатить на этот провал.

Если так, то как раз сейчас Сергея, наверное, пытают, заставляя сознаться, что он – «крот» ЦРУ и сознательно предал свое государство.

Сергей – косвенная жертва действий Моники. Предоставив моджахедам «Стрингеры», она поспособствовала неудаче советской армии и аресту этого крупного чина КГБ.

Это как в домино: выбивание одной фишки приводит к цепной реакции, даже если следующие фишки гораздо важнее.

Необходимо выяснить, не подозревают ли в измене меня саму.

– А я? Что со мной?

Молодой полковник встает и подходит к карте мира.

– Чернобыль, потом Афганистан – это уже перебор. Предлагаю вам отпраздновать крушение советской империи, не выдержавшей радиацию и моджахедов.

Отпраздновать?

Он смотрит на свои часы.

– Переоденьтесь, наведите красоту. Встретимся после работы, в одиннадцать вечера, в секретном баре «Березина» на Басманной. Будем отмечать Новый год.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

Николь долго готовится и вечером в шикарном виде – красное платье, черные туфли на высоких каблуках, дорогие украшения – спускается в затянутое дымом, шумное, людное помещение.

«Березина» украшена картинами и фотографиями громких катастроф: вторжение монгольских орд, Черная смерть[25], разгром армии Наполеона, землетрясение в Сан-Франциско в 1906 году, гибель «Титаника», пожар на дирижабле «Гинденбург» в 1937 году, цунами 1960 года в Японии, дымящиеся развалины Чернобыльской АЭС. Последнее по времени фото – сбитый советский вертолет и залезающие на него моджахеды с автоматами, радостно показывающие пальцами знак V.

Здесь не отстают от событий.

Виктор тоже элегантен, с «бабочкой», но не забыл о военных наградах.

Геройский иконостас – национальный атавизм.

Подвыпившие люди в глубине бара затягивают советский гимн, им подпевают все остальные.

Вот он, мой любимый русский дух: они поют и танцуют, даже когда все плохо. Обожаю их!

– Когда тонул «Титаник», – обращается к Николь Виктор, – пассажиры, оказавшиеся в ледяной воде, взялись за руки, образовали круг и запели. Умерший выпадал из круга, но пение продолжалось.

– Наверное, этот хоровод помог им дольше продержаться. Такова сила коллектива. Он повышает сопротивляемость при худших испытаниях.

Телевизор в углу зала показывает музыкальные видеоклипы. Николь просит у официанта пульт и находит канал, транслирующий ретроспективу главных событий года.

– Что вы делаете? – удивляется Виктор.

– Такой у меня пунктик: 31 декабря я люблю слушать обзор мировых событий за год.

И она достает блокнот.

Январь: взрыв космического шаттла «Челленджер» после взлета, гибель семи астронавтов.

Февраль: убийство премьер-министра Швеции Улофа Пальме.

Март: первая трансплантация искусственного сердца французским профессором Аленом Карпентье.

Апрель: взрыв на Чернобыльской атомной электростанции. По официальным данным властей, погиб 31 человек, по данным западных источников, жертв от 700 тысяч до 1 миллиона.

Сентябрь: теракт на парижской улице Ренн, совершенный боевиком ливанской исламистской группировки Хезболла. Взорвалось устройство, подложенное в урну, погибли семеро прохожих, ранено 55.

Октябрь: встреча Рейгана и Горбачева в Рейкьявике для обсуждения подписания договора о разоружении и уничтожении всех межконтинентальных ядерных ракет.

Последняя позиция обзора вызывает у Виктора разочарованный вздох.

– Это называется «позорный мир». Ненавижу Горбачева, худшего руководителя у нас еще не бывало.

Николь не знает, установлены ли в «Березине» микрофоны, не исключает, что это проверка, не ляпнет ли она чего-то, что повлекло бы для нее смертный приговор, и предпочитает отмолчаться.

Но Виктор не отстает, он поднимается с места с полным бокалом.

– Выпьем за наше поражение!

– Может, вы и опустили руки, а я нет. Так или иначе я продолжу борьбу. Для меня это не только политика, но и личное, – возражает Николь и тянется к бутылке с водкой. – Сначала я помяну всех погибших.

Они выпивают, а потом танцуют до полуночи.

Кто-то ведет обратный отсчет перед наступлением нового года:

– 5… 4… 3… 2… 1… Вот и 1987 год!

Радостные крики, аплодисменты, объятия. Виктор и Николь целуются – сначала в щеки, потом, гораздо дольше – в губы.

Я напилась допьяна, мне все равно.

Следующий поцелуй получается еще более долгим и глубоким, в это время музыка меняется с бравурной на проникновенную. Николь узнает песню: это «Нам нужна одна победа» певца и композитора Булата Окуджавы:

Горит и кружится планета,

Над нашей родиною дым,

А значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех, мы за ценой не постоим.

Все подхватывают припев. Виктор пользуется общим всплеском радости, чтобы взять Николь за руку и прижать ее к себе в танце.

Он снова целует ее. От него пахнет водкой, но Николь не противно. У него горят щеки.

– Я люблю тебя, – признается он.

– И зря. Мне не написано на роду ни любить, ни быть любимой.

– Почему ты так говоришь?

– Все, кто меня любил, плохо кончили. Мой первый возлюбленный покончил с собой, моему отцу прострелили сердце в полуметре от меня.

– Мы, русские, не боимся смерти. Просто живем на всю катушку.

Они все теснее прижимаются друг к другу в танце. Николь выпивает еще один глоток водки.

– У меня жизнь воительницы. Я не создана ни для любви, ни для материнства. Это запрограммировано уже в моем имени: «Николь» по-гречески означает «победа народа». Я должна бороться за всеобщее будущее.

– Ты слишком много выпила, вот и несешь невесть что.

– Ничего подобного, никогда еще у меня не бывало такой ясной головы. Давай танцевать, пока не кончился этот мир, а потом будем готовить следующий, в котором народ одержит победу, а Америка, прибежище богатеев и циников, стремящихся попирать всех остальных ради своего обогащения, понесет наказание.

Она снова включает телевизор, где продолжается ретроспектива событий года. На экране русские солдаты, возвращающиеся из Афганистана, встречаются с родными. Потом показывают портреты вожаков афганского сопротивления.

– Между прочим, у меня есть соображения, как развернуть события в нашу пользу. Но если мы хотим максимального результата, то потребуется кое-какое время.

– Что ты задумала?

– Доверься мне.

– Знаешь, Николь, для меня ты – добрый гений нашего общего дела. Даже если наш генсек Горбачев опустил руки, я знаю, что ты одна способна свернуть горы.

Песня «Нам нужна одна победа» кончается, и они возвращаются за свой столик. С Николь в момент слетает хмель.

– Мне понадобится много людей.

– Можно поподробнее?

– Пока могу сказать одно: это будет нечто грандиозное, что надолго останется в памяти и затмит наше унижение в Афганистане. Американцы поймут, что не одни они могут помыкать террористами.

Если все получится, думает она, то бонусом мне достанется голова моего заклятого врага.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: корейский флотоводец Ли Сунсин

Ли Сунсин командовал в XVI в. корейским военным флотом. Чтобы предотвратить нападение японцев, он придумал новые корабли-черепахи (по-корейски «кобуксоны»). На каждом таком паруснике-броненосце было 12 пушек и 22 бойницы для стрельбы из мушкетов. Перед боем мачты складывались, чтобы в корабль было труднее попасть, и он плыл на веслах. Дракон на носу извергал селитренно-серный дым, скрывавший корабль из виду.

В 1592 г. японские захватчики высадили на Корейском полуострове 250-тысячную армию, подавившую сопротивление и занявшую столицу. Но адмирал Ли Сунсин не помышлял о капитуляции. У него было всего 104 корабля против 1200 тяжелых военных кораблей японцев, но он все равно решил перейти в атаку.

Морской бой грянул в Сачхонской бухте. Корейский адмирал прибег к ловушке: несколько его кораблей заманили японцев туда, где прятались корабли-черепахи. Воспользовавшись приливом, корейцы потопили в одном бою 400 вражеских кораблей. Наконец-то корейцы одержали крупную победу над японцами. В бою у Пусана Ли Сунсин повторил свой подвиг, отправив на дно 130 японских кораблей. В Танхло он атаковал самый крупный военный корабль японцев, надстройка которого возвышалась на 10 метров над водой. В этом бою его кораблики-черепахи тоже творили чудеса. Ли Сунсин захватил и обезглавил японского адмирала, чья голова украсила его мачту. Последующая череда его побед окончательно ослабила агрессора. Но корейцы вместо того, чтобы использовать полученное преимущество, подписали с японцами мирный договор. По нему к ним перешел север Кореи, а к японцам юг.

Но благодаря упорству Ли Сунсина в корейцах возродилась надежда. Оказывая организованное сопротивление, они постепенно освободили свою территорию и возвели на трон короля Сончжо из династии Чосон.

Царедворцы при содействии японских шпионов организовали заговор: вопреки беспримерному послужному списку Ли Сунсина они представили его изменником на содержании Японии. Флотоводца разжаловали, схватили, подвергли пыткам, но после суда освободили, разжаловав в рядовые.

В 1597 г. японцы опять напали на Корею силами огромного флота. Адмирал, сменивший Ли Сунсина, терпел одно поражение за другим. Король Сончжо срочно вернул Ли Сунсину адмиральский ранг и подчинил ему остатки корейского флота.

Командуя всего 13 кораблями, Ли Сунсин не ударил в грязь лицом: он опять заманил неприятеля в ловушку, еще раз использовав силу прилива и течений в проливе Мённян. Так он потопил со своим малочисленным флотом 333 японских корабля.

Этот морской бой стоил японцам 18 тысяч убитых, тогда как корейцы потеряли только двоих. После этой блестящей победы боевой дух корейцев чрезвычайно укрепился. В проливе Норян Ли Сунсин разделался с остатками японского флота. Но этот бой стоил ему жизни. После похорон он был не только провозглашен национальным героем Кореи, но и официально возведен в статус божества… японского императорского флота, что стало признанием его отваги и военного гения.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 6. Две бессовестные начальницы

1

9 сентября 2001 г. Прошло 15 лет. Монике Макинтайр 41 год.

После успешной миссии в горах Афганистана она продолжила сотрудничество с американской армией. Несмотря на титановый протез, она участвовала во многих операциях, надеясь выйти на след своей антагонистки Николь. Она мечтала продолжить их суперпартию на мировой шахматной доске, делая ходы людьми вместо пешек.

Но нигде в мире она не улавливала ни малейшего сигнала о присутствии этой странной женщины. Даже ее друзья в ЦРУ не располагали сведениями о дочери «красного миллиардера», ставшей агентом КГБ. Моника уже не исключала, что Николь погибла в Афганистане.

Или постаралась, как и я, замести следы. А то и впала в немилость после того, как потерпела неудачу в Панджшере; в этом случае она вполне может томиться в тюрьме в Сибири.

По прошествии нескольких лет она перестала о ней думать. Все ее усилия были теперь посвящены подъему по служебной лестнице в Пентагоне. После успеха миссии по передаче моджахедам «Стингеров» ей стали поручать ответственные задания в разных горячих уголках мира.

В 1988 г. Моника помогала силам УНИТА (Национального союза за полное освобождение Анголы) бороться с силами МПЛА (Народного движения за освобождение Анголы), получавшего поддержку от русских и кубинцев.

После того как в январе 1989 г. Джордж Буш-старший сменил Рейгана, она стала свидетельницей падения Берлинской стены и 2 декабря того же года участвовала в объединении Германии.

В 1990 г. Моника находилась в Никарагуа, участвуя в борьбе с сандинистами, тоже поддерживаемыми кубинцами.

В августе 1991 г. она даже помогла сторонникам Горбачева сорвать государственный переворот, затеянный консервативными коммунистами при помощи КГБ.

После всех этих разнообразных командировок ей предложили звание полковника, что было в то время редкостью, особенно для женщины. Однако она предпочла остаться майором в статусе «советницы по вопросам стратегии».

Начальство признавало ее мастерство в организации переворотов и в распознавании чувствительных мест сотрудников спецслужб. Она терпеть не могла совещания, коллективные подведения итогов, голосования, длительные обмены аргументами, предшествовавшие важным решениям.

Она считала, что сильна редкой интуицией, не выдерживающей оспаривания. Либо ее выслушивают, либо она хлопает дверью.

– При коллективной работе меня нервирует потеря времени. Для меня в действиях важна скорость и неожиданность. Чем больше болтовни, тем больше риска напороться на агента, внедренного вражескими тайными службами, из-за которого все рухнет. Я умею формулировать оригинальные предложения, но командовать другими – это не мое, – охотно признавала она.

Ее предложения обычно приводили к успеху, поэтому начальство в конце концов согласилось на сотрудничество с этой необычной советницей по стратегическим вопросам, чья эффективность ни разу не вызывала сомнений. Ее участие в миссиях по всему миру не прекращалось. Она была той незаметной подручной, благодаря которой происходило одно чудо за другим.

В декабре 1991 г. перестал действовать Варшавский договор. Это стало концом советской империи, а вместе с ней и холодной войны. Ушло в прошлое американо-советское противостояние, зародившееся в феврале 1945 г., когда Сталин и Рузвельт, заключив Ялтинские соглашения, поделили мир, продолжившееся Берлинским кризисом 1948 г., корейской войной в июне 1950 г., войной во Вьетнаме в 1955 г., кубинским кризисом в 1962 г., арабо-израильской войной Судного дня в 1973 г., войной в Афганистане в 1979 г. Ярким символом его завершения стало падение Берлинской стены.

Тогда Моника сказала себе: я принесла победу своим фигурам на мировой шахматной доске.

Она отпраздновала свой успех в Пентагоне, причем пренебрегла своими принципами: до часу ночи пила и танцевала с коллегами.

После этого ее работа стала другой: она уже не моталась по горячим точкам, довольствуясь участием в совещаниях по глобальной стратегии, проводимых военным командованием. В ней видели подобие Сверчка Джимини, дающего оригинальные советы и генерирующего идеи, до которых больше никто не додумывался.

Ее красота и свобода – она была незамужней и одинокой – усугубляли ее загадочность. Много мужчин пытались ее соблазнить. Бывало, она уступала, но долговременных серьезных отношений не заводила. Она говорила: «Любовь для меня не имеет ничего общего с обладанием. Я хочу брать лучшее от секса и от парности. Только удовольствие, никаких обязательств».

Если это не помогало, то она напоминала непонятливым, что «лучшим политическим руководителем всех времен была королева Елизавета Английская, выигрывавшая все битвы и сделавшая свою страну первой в мире, так что в Северной Америке до сих пор говорят по-английски. Она не выходила замуж и не имела детей. Ее называли ‟королевой-девственницей”», что не мешало ей заводить любовников. Выйдя замуж, она стала бы всего-навсего женой короля и не смогла бы выражать свой политический гений».

Тем не менее о Монике ходило множество слухов: болтали, будто она спала с большинством высших командиров.

Сейчас она сидит в кресле в своем кабинете в Пентагоне. В дверь стучат. Это ее помощник, рыжий лейтенант Гэри Салливан, высокий и худой, с манерами вечного подростка. Он торопливо отдает честь. Судя по виду, его что-то сильно беспокоит.

– Масуд! – выпаливает он без принятых у военных вступлений.

– Объясните толком, лейтенант.

– Его убили.

Моника невольно ежится.

– Что вы несете?!

Гэри Салливан зачитывает только что полученное донесение:

– Это произошло на базе Хваджа Бахауддин, двое так называемых журналистов делали вид, что снимают там документальный фильм для британского Исламского культурного центра. Они пользовались украденными бельгийскими паспортами. Они прождали там десять дней, прежде чем Масуд согласился принять их и дать интервью. При этом присутствовал Халили, его переводчик и правая рука. Это он доложил нашему посольству, что произошло. Журналист, задававший вопросы, был очень спокоен, а с лица оператора не сходила «злобная улыбка»…

Что за странная история?..

– Продолжайте! – приказывает она, прерывисто дыша.

– Когда вопросы закончились, и Масуд уже собирался завершить интервью, оператор взорвал спрятанную в камере бомбу.

– Каким образом выжил этот Халили, которого вы назвали «правой рукой» Масуда?

– Он находился достаточно далеко, потому и уцелел. Отделался ранениями. А Масуд погиб.

– Кто-нибудь взял на себя покушение?

– Да, Аль-Каида[26].

Это бен Ладен!

– Вы уверены, лейтенант?

– После 1996 года, когда власть в Кабуле захватил Талибан[27], исламистский режим и его союзники из Аль-Каиды шли за Масудом по пятам, – отвечает Гэри Салливан. – Он оставался последним афганским командиром, продолжавшим оказывать им сопротивление.

Монике невыносимо грустно.

Масуд…

Почему умные и благородные люди допускают, чтобы их подло лишали жизни фанатики-неудачники?

Салливан вручает ей досье, Моника читает документы и изучает фотографии с подробностями сцены убийства. Масуд весь изранен, но узнаваем.

– Принесите мне досье бен Ладена. Кажется, раньше он был агентом ЦРУ?

– Это было в те времена, когда нашим врагом был коммунизм… – напоминает Салливан.

Читая, Моника представляет, как этот выходец из богатой саудовской семьи начинает сколачивать военно-религиозную организацию, чтобы потом развернуть кампанию, которую он сам назовет «всемирным джихадом».

На память ей приходит предостережение Масуда: «Не доверяйте мусульманским фундаменталистам».

Раньше она принимала это за банальное племенное соперничество. По ее собственной рекомендации американцы снабжали «Стингерами» и Масуда, и бен Ладена, даже отдавали последнему предпочтение.

Как же я сглупила!

Она возвращается к подробностям покушения на Масуда и рассматривает каждую фотографию с лупой.

Меня предупреждали, но я была слепа и глуха.

– Что вы сами обо всем этом думаете, лейтенант?

– Теперь вся страна, не сопротивляясь, перейдет в руки Талибана[28].

Моника не выпускает из рук лупу.

– Бомба в телекамере, лже-журналисты с бельгийскими паспортами… Да, наши секретные службы многому научили бен Ладена, но все это представляется мне слишком хорошо подготовленным, чтобы поверить, что поработали одни местные.

Моника отворачивается к окну и смотрит невидящим взглядом на другие корпуса Пентагона.

Что-то от меня ускользает, потому что я еще не нашла правильный подход к анализу этого события.

2

– Ты уверена, что все получится? – спрашивает Виктор Куприенко. – Эти люди ненадежны. Мы изучили их во время войны. Они всех предавали, всем врали, всегда вели двойную игру. Мы для них просто неверные.

Николь О’Коннор разглядывает в кабинете номер 113 фотографии покушения на базе в Хваджа Бахауддин.

– Мы без труда воспользовались ими, чтобы они поступили с Масудом именно так, как было нужно нам, – напоминает Николь.

– Простое везение. Не люблю делать ставку на везение, предпочитаю полагаться на надежных людей.

– Лично я ставлю на ненависть. Они ненавидят американцев.

Виктор с сомнением качает головой, глядя на австралийку, вызывающую у него восхищение как умелый стратег. Вроде бы она уверена в себе.

– Четыре года. Четыре года им разжевывали каждый шаг. Мне интересно использовать прежних наших врагов-исламистов для борьбы с их прежними союзниками-американцами. Это как возвращение отправления отправителю. Политый поливальщик.

– Ты всегда любила операции, в которых противник не знает, откуда по нему прилетит.

– Это мое фирменное блюдо.

– Но все же Аль-Каида[29] – это…

– Да, с ними пришлось повозиться. Устранение Масуда казалось им сложной задачей, они предпочитали бить, не рассуждая. Пришлось им объяснить, что надо действовать поэтапно, так, как требую я, и проявлять терпение. Это было условием оптимального результата.

– Поговорим о следующем этапе. Как с этим?

– Бен Ладен выполнил, не споря, все мои приказания.

Виктор читает полученное от нее досье с фотографиями девятнадцати человек, отобранных для новой диверсионной операции.

– Эти люди вели классическую буржуазную жизнь.

– Разумеется, – подтверждает Николь.

– Как насчет организатора, с которым ты связана?

– Халид Шейх Мохаммед? Родился в Кувейте, учился в США, получил в университете Северной Каролины диплом инженера-механика. Потом примкнул в Афганистане к бен Ладену и воевал с силами Масуда. Возглавил покушение на Билла Клинтона, но оно сорвалось, его схватили. Также организовал в прошлом году нападение на американский эсминец «Коул» в Йемене. Он склонен действовать, без колебаний убивает. Но ему недоставало двух вещей: метода и честолюбия. Пришлось мне им заняться.

Виктор вглядывается в физиономию одного из девятнадцати.

– Им хватит смелости? – спрашивает он.

– Знаешь, мысль о том, что одна жизнь унесет с собой тысячи, как-то опьяняет.

– Опьянение массовым убийством?

– А как же! Ведь это значит, что твоя жизнь эквивалентна жизни всех твоих жертв.

Произнося эти слова, она вспоминает, как швырнула свою розовую плюшевую игрушку, чтобы ее верный пес Мао бросился с обрыва и увлек за собой сотни баранов.

В моей жизни повторяется один и тот же сценарий.

– Ясное дело, они нас предадут, но это произойдет не сразу. Сначала они пожелают пролить кровь неверных. Такова их мотивировка. Они убеждены, что, убив кучу людей, попадут в рай, в объятия к семидесяти двум девственницам.

Виктор хохочет.

– Лично меня не привлекают семьдесят две девственницы. Предпочитаю опытных женщин. – Он подходит к Николь и обнимает ее. – Откуда у тебя эта страсть влиять на массы?

– Мой отец был крупным австралийским овцеводом, сделал на этом состояние. У меня это, стало быть, атавизм. Я всегда считала, что победа достигается манипулированием большими толпами людей. Воздействие на какого-то одного ушло в прошлое, другое дело – повлиять на толпу, такое остается в коллективной памяти и входит в историю.

– Ты хочешь повлиять на историю?

– Хочу оказать влияние своими действиями на максимально большое количество людей. Надеюсь, что в этот раз вызову коллективную эмоцию планетарного масштаба, которая изменит историю. Это и есть моя мотивировка.

Она поворачивается к Виктору.

– Убийство одного – преступление. Убивающий сотни людей – военный вождь, убивающий тысячи – национальный герой.

Полковнику забавно это слышать.

– Ну ты…

– Удивительная? Ты это хотел сказать, Виктор?

– Ты – воплощенное коварство, дорогая моя Николь. Но признаюсь, я восхищен тобой. Как шахматист я вынужден снять шляпу перед той, кто так мастерски двигает пешками, заставляет их действовать сообща, пускай сами они не понимают, что делают.

Он подходит к столику, на котором расставлены шахматы.

– Твои белые пешки нацелены на две черные ладьи. Раньше их называли «туры», то есть башни…

– Да, таков замысел.

– Еще один самолет ты запрограммировала так, что он уничтожит Пентагон.

– Две башни – отвлечение внимания. Истинная моя мишень – Пентагон.

– Собралась взорвать министерство обороны?

Николь достает из кармана жакета портсигар, вынимает из него длинную гаванскую сигару, обрезает кончик, закуривает и выпускает густое облако сизого дыма.

– Ты удивишься: все это только для того, чтобы убить одного-единственного человека. У меня кое на кого зуб, и я знаю, что этот кое-кто будет там в момент нападения.

– Опять твоя ненаглядная подружка? – он ухмыляется. – Как же она тебя достала! Прямо чудо какое-то!

– Она способная, приходится это признать.

– Расскажи мне о ней поподробнее.

Николь надолго втягивает дым, потом спокойно его выпускает.

– Сначала, когда нам было всего по двенадцать лет, мы схватились на международном шахматном турнире. Я выиграла, и она кинулась меня душить, потому что плохо играла.

Виктор покатывается со смеху.

– Хорошенькое начало…

– В следующий раз мы играли восемнадцатилетними. Тут уже она меня обыграла. Чтобы поставить ее на место, я привела в волнение толпу, и ее мать погибла в давке.

– Логично.

– В двадцать пять лет мы встретились в Ирландии. Я состояла в ИРА, она – в английской разведке МИ-5. Она соблазнила моего жениха. Подозреваю, она сделала это специально, чтобы я его… убила.

– Бесспорная связь причины и следствия.

– Потом из-за нее меня бросили на много месяцев в тюрьму строжайшего режима и пытали там полнейшей изоляцией. Я сбежала, она гналась за мной до самого аэропорта, где меня ждал самолет, там у нас произошла перестрелка, в которой она хладнокровно застрелила моего отца.

Виктор берет с доски черного ферзя и вертит его пальцами.

– Велико же было мое удивление, когда мы столкнулись в Афганистане, где она работала уже не на англичан, а на американцев. Я ранила ее выстрелом в ногу и заработала вот этот шрам на лице.

– В моем ремесле действует правило: таить личную обиду непрофессионально.

– Только ей удалось меня так, как ты выразился, достать. Скажу больше, я так старательно готовила это новое покушение бен Ладена именно потому, что она сумела меня на это подбить. Как говорят у меня на родине, месть – блюдо, которое подают холодным. Я ждала много лет и здорово проголодалась. Она за все заплатит, и никто не узнает, что в ее гибели виновна я, потому что в этот раз она окажется одной из огромного множества жертв.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Эдвард Бернейс

Как влиять на массы? Одним из современных первопроходцев этой науки был племянник Зигмунда Фрейда Эдвард Бернейс.

В начале XX в. многие социологи искали способы убеждения, чтобы бороться с забастовками. Эдварду Бернейсу пришла мысль использовать рекламные коды, чтобы рабочие по собственной воле становились сторонниками капитализма.

В 1917 г. он работал в Комитете по общественной информации, созданном президентом Вильсоном для воздействия на общественное мнение в США, чтобы оно поддержало вступление страны в Первую мировую войну. (Этот комитет прославился плакатом I Want You for US Army, на котором некто в белой шляпе и с седой бородкой тычет в зрителя пальцем.)

Несколькими годами позже Бернейсу заказали рекламу сытного завтрака – яичницы с беконом – для одной агропищевой компании. Он провел научное исследование и сумел убедить потребителей в необходимости богатого белками завтрака. Это даже превратилось в стойкую американскую традицию.

В 1920 г. он рекламировал сигареты: в этой рекламе женщины курили, что объявлялось признаком женственности. Он отобрал для нее не актрис, а обыкновенных женщин, что добавило достоверности и обеспечило полный успех.

Он уговаривал американцев покупать пианино и громоздить вдоль стен своих гостиных книжные шкафы (даже если они не музицировали и не читали книг), чтобы выглядеть в глазах гостей культурными людьми.

Он положил начало президентским завтракам в Белом доме с приглашением звезд кино и эстрады, что должно было развеять представление об аскетичности глав государства.

В 1928 г. он написал книгу «Пропаганда» с подзаголовком «Как манипулировать общественным мнением при демократии», где пролил свет на свою философию. По мнению Бернейса, массами руководит не разум, а неосознанные стремления. Демократия манипулирует общественным мнением, не противореча ему, влияет, а не навязывает. У народа создается впечатление, что он делает свободный выбор, отчего у него пропадает желание бунтовать против существующей власти.

Эдвард Бернейс сочетал идеи Гюстава Лебона о психологии масс с идеями своего дяди Зигмунда Фрейда о коллективном бессознательном. Прежде всего он старался выявить подавленные желания масс и играть на их бессознательных побуждениях, вызывая желание покупать те или иные товары, восхищение тем или иным исполнителем, готовность голосовать за того или иного политика. Он писал в «Пропаганде»: «Человек, покупающий автомобиль (когда у него нет реальной потребности ездить), знает в глубине души, что не хочет осложнять себе жизнь этой дорогостоящей покупкой. Знает он и то, что для здоровья лучше ходить пешком. Но автомобиль – символ социального статуса, доказательство успеха в делах, средство соблазнения женщин. Итак, большая часть наших поступков определяется мотивами, которые мы сами от себя скрываем».

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

3

Вторник, 11 сентября, 7 часов утра.

Моника Макинтайр работает в своем маленьком кабинете в Пентагоне. Она анализирует ситуацию в Афганистане перед совещанием высоких чинов, проводимым каждый вторник в 8.30.

Стук в дверь.

– Войдите.

Входит Гэри Салливан. Он отдает честь.

– Госпожа майор!

– Что, лейтенант?

– Новости о бен Ладене. Это должно вас заинтересовать. Вы говорили, что в русских тайных службах у вас есть заклятый враг, некая Николь О’Коннор, так ее зовут?

– Да, так.

– Кажется, она встречалась с бен Ладеном.

Лейтенант Гэри Салливан кладет перед ней раскрытое досье. Моника перебирает фотографии, читает информацию, собранную внедренными агентами. Она потрясена.

Через несколько минут Моника сидит в большом совещательном зале в компании высоких армейских чинов.

– Прошу меня извинить, господин генерал, полагаю, это важно, даже срочно. Выслушайте меня, прежде чем начать обсуждение.

Мужчины в мундирах смотрят на нее, удивленные таким вступлением.

– Учтите, майор Макинтайр, у нас есть повестка дня, и я считаю, что надо следовать ей, – сухо реагирует генерал Хатчинсон.

– Прошу меня извинить. На счету каждая минута.

Старый генерал с внешностью седого бульдога позволяет ей высказаться, но жестом требует краткости, чтобы не тянуть с по-настоящему серьезными темами.

– Полагаю, господин генерал, против нас готовится масштабная акция на нашей территории. В прошлом я сталкивалась с террористкой ИРА, ставшей позже агентом КГБ, чьей специальностью было манипулирование толпами таким образом, чтобы смерть намеченной ими жертвы выглядела как случайность. Ее зовут Николь О’Коннор.

Она достает из папки фотографию светловолосой голубоглазой австралийки.

– Это старое фото, мы давно не имеем о ней сведений.

– Что это за история с толпами?

– Сейчас объясню, господин генерал. У Николь О’Коннор специфическая, «косвенная» манера нападать.

– Типа как в бильярдном карамболе? – подает реплику кто-то из офицеров.

Моника, не обращая на него внимания, продолжает:

– Она мастерица топить в коллективном действии индивидуальный удар. Работая на террористов ИРА, она использовала столпотворение на стадионе «Эйзель» для ликвидации тайного агента МИ-5. Результат: тридцать пять трупов, четыреста раненых, и все ради убийства одного человека. Разумеется, никакого уголовного расследования не было.

Она демонстрирует фотографии той трагедии.

– Она в совершенстве владеет этой техникой. При наличии множества атакующих и жертв она создает неразбериху, и ни у кого не возникает подозрения, что все подстроено. После ИРА она работала на советские тайные службы и, думаю, прибегала к стратегии, которую можно назвать шахматным термином «продвижение пешек», для незаметного устранения намеченных мишеней. Несколько лет назад я сама с ней столкнулась в Панджшерском ущелье.

– Допустим, майор Макинтайр. Так в чем же срочность? – интересуется генерал.

– Только что лейтенант Салливан доложил мне о ее контактах с бен Ладеном. Думаю, они объединили усилия и, насколько я понимаю, будут метить сюда.

– В нас, в США?

– Именно, а конкретнее – в Пентагон. На то есть веская причина.

– Не терпится ее узнать, – иронично бросает генерал.

– Потому что здесь нахожусь я.

Генерала Хатчинсона разбирает смех, ему вторят остальные вокруг стола.

– Это эгоцентризм и паранойя, майор Макинтайр. Не весь мир крутится вокруг вашего пупа. Ваш ум и бдительность сыграли с вами дурную шутку: вам всюду видятся заговоры. Бен Ладен воевал с русскими предоставленным нами оружием, он не станет с ними сговариваться.

– Я был знаком с бен Ладеном лично, – подхватывает другой офицер. – Он был нашим ценным союзником.

– Не хотелось бы вас огорчать, господин генерал, но так называемый союз с ними зиждется на интересе, возможности нас использовать. Радикальные исламисты – мастера двурушничества. Сомневаетесь – загляните в их настольную книгу, называется «Книга уловок», это классика арабской литературы, написана еще в XV веке. Это настоящий учебник обмана. Там приводится такой пример: полководец обещает пощадить всех до одного защитников осажденного города в случае его сдачи. Город сдан, он приказывает уничтожить всех, кроме… одного человека. Такой вот специфический ход мысли.

У нескольких военных этот кладбищенский юмор вызывает смех.

– Я серьезно. Я уверена, что назревает нечто важное.

– Откуда у вас эта уверенность, майор?

– Причин три: во-первых, убийство Масуда, во-вторых, только что полученная мной информация о встрече Николь О’Коннор и бен Ладена, в-третьих, моя интуиция.

– Бен Ладен в Афганистане, это далеко, – напоминает кто-то из офицеров.

– Что, если бен Ладен отправил своих людей сюда? – возражает Моника.

– Чепуха. Они – партизаны с гор. Они на самолете-то никогда не летали, – гнет свое тот же офицер.

– Давайте серьезно, майор. У меня впечатление, что вы мешаете все в одну кучу ради подкрепления ваших параноидальных бредней. Наши границы на замке, повсюду строгий контроль, – напоминает Хатчинсон.

– А по-моему, господин генерал, решительных террористов не остановят таможенники в аэропорту и забор на мексиканской границе.

Одни присутствующие посмеиваются, другие скептически кривятся, но Моника не отступает.

– Генерал Масуд предостерегал меня, что у бен Ладена сотни готовых на все фанатиков. В их промывку мозгов входит культ мученичества. Там не одни пастухи с гор, есть и образованные, богатые, современные люди. Эти самые опасные. Может казаться, что они интегрированы в американское общество, а на самом деле они убеждены, что, убивая неверных, совершат священный акт, за который им положена награда на том свете.

Всем смешно, но Моника непоколебима.

– Нельзя недооценивать силу веры, господин генерал.

– И все-таки я не понимаю, почему вы так разволновались из-за встречи бен Ладена с этой вашей Николь О’Коннор… – говорит Хатчинсон.

Моника не успевает ответить: в зал вбегает военный и что-то шепчет генералу на ухо. Тот, не скрывая волнения, сообщает присутствующим:

– Только что угнанный террористами гражданский самолет врезался в северную башню Всемирного торгового центра в Нью-Йорке…

Все офицеры тотчас переходят в помещение, служащее кризисным штабом, где несколько чинов Пентагона уже смотрят прямой репортаж CNN. На большом экране кадры событий, все глаза устремлены туда. То, что предстает взорам, поразительнее всего, что можно было вообразить.

В 9.03 второй самолет, Боинг-767 авиакомпании «Юнайтед Эйрлайнз», врезается в южную башню Всемирного торгового центра.

Моника тем временем пытается размышлять, отбросив эмоции.

Что, если я права и драма еще только разворачивается? Что, если атака на небоскребы – отвлекающий маневр, и истинные цели расположены не там?

Внезапно ее осеняет. Она вскакивает и решительным тоном заявляет:

– Если это то самое, о чем я предупреждала, то это еще не конец, обязательно будут другие атаки, возможно, по Белому дому или… или по Пентагону. Необходимо эвакуировать всех сотрудников!

– О чем вы? Вот она, атака, в центре Нью-Йорка поражены два небоскреба. Чего вам еще? Недостаточно ужасно? Вы хоть представляете, сколько людей могут погибнуть? – негодует один из офицеров.

– Говорю вам, это не все. Нам нельзя медлить!

– Почему вы уверены, что будет продолжение? – упирается кто-то.

– Потому что я узнаю манеру той, в ком я подозреваю дирижера всего этого кошмара. Она провоцирует панику, наносит множественные удары, пинает муравейник, создает хаос. В считаные секунды мир становится незрячим, всех захлестывают эмоции, мешающие думать, – и вот тут-то наносится главный удар, о котором никто не подозревал, еще более разрушительный. ОЧИСТИТЕ ВЕСЬ ПЕНТАГОН, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

– Кризисный штаб – единственное место, где можно собирать информацию и готовиться к обороне или к контратаке, вам это хорошо известно, майор Макинтайр.

Ей понятно, что мысли генерала Хатчинсона не выходят за узкие рамки.

У него перестал работать неокортекс, действует только лимбическая система. Он ослеплен яростью и страхом.

Она смотрит на часы. Стрелки показывают 9.20.

Она смотрит в окно на небо.

У меня нехорошее предчувствие.

Моника возвращается в свой кабинет и приказывает своему единственному подчиненному, лейтенанту Салливану, эвакуировать здание.

Сама она, хромая и опираясь на трость, со всей доступной ей скоростью бежит к лифту и спускается на парковку. Сев за руль своей машины, она поворачивает дрожащей рукой ключ зажигания и уезжает, надеясь как можно быстрее оказаться как можно дальше.

Отъехав от огромного здания министерства обороны на несколько сот метров, она замечает в небе летящий на очень низкой высоте самолет.

О нет.

В 9.38 этот же самый самолет таранит у нее на глазах центральную часть западного крыла Пентагона, то самое место, где она находилась меньше чем за минуту до этого. Гремит чудовищный взрыв.

4

Николь О’Коннор сидит в своем кабинете в ФСБ, это новое название КГБ после попытки свергнуть Горбачева.

Комната больше похожа на биологическую лабораторию, чем на шпионское логово. Николь, окруженная вивариями, улыбается, предвкушая подготовленный ею эксперимент. Она проводит его не впервые, но, как заигравшийся ребенок, снова и снова его воспроизводит и любуется результатом.

В кабинет входит без стука полковник Куприенко. Он хочет что-то сказать, но она перебивает его:

– Тихо, подожди, сейчас ты увидишь, что такое пешки.

Она включает видеокамеру, собирает мини-пылесосом сотню муравьев и выпускает их в прозрачную коробку с двумя выходами, помеченными буквами А и В.

Ошеломленные муравьи собираются в центре коробки.

Николь берет из соседней клетки толстую ящерицу и опускает ее прямо в скопище муравьев.

– Смотри.

Появление ящерицы вызывает у муравьев панику, для них она – чудовище, страшный тираннозавр. Все как один торопятся к выходу А, но выбраться через него могут одновременно только три-четыре муравья, возникает затор, и ящерица без труда пожирает скопившихся бедняг. Когда в живых остаются считаные счастливчики, Николь вынимает ящерицу из коробки, включает видеозапись эксперимента и объясняет:

– От центра коробки до выходов А и В одинаковое расстояние. Почему, по-твоему, все ломанулись в А? – не дав Виктору ответить, она продолжает: – Потому что первый муравей, увидевший ящерицу, выпустил запах тревоги и побежал к выходу А. Остальные не задавали себе вопросов. Феромон тревоги отшиб у них разум и способность к индивидуальному анализу, и все как один поспешили за первым беглецом. Им было не до анализа ситуации, иначе они нашли бы выход В и получили бы больше шансов на спасение. Ты, конечно, возразишь, что мы, люди, так легко не попались бы. Но ты ошибаешься, мы точно такие же. Страх отшибает нам ум. Леность ума заставляет нас следовать за теми, кто проявляет инициативу, пускай самую дурацкую.

Виктора эксперимент позабавил.

– Только что я смотрел американские новости. Кажется, в Нью-Йорке сейчас происходит то же самое. Не хочешь посмотреть на продолжение твоего эксперимента в человеческом исполнении?

– Знаю, там все получилось, – отвечает она, не спуская глаз с обезумевших муравьев, заражающих страхом своих недоверчивых соплеменников и отчаянно шевелящих усиками.

– Не пойму я тебя, Николь. Четыре года ты готовишь небывалую операцию, а когда она в самом разгаре, теряешь к ней интерес?

Она подмигивает ему и шлет воздушный поцелуй.

– Все уже совершилось, остальное – всего лишь следствие моего плана, – горделиво произносит она. – Но если тебе хочется, я могу прокомментировать тебе телевизионную картинку.

Она идет за ним к нему в кабинет. Там десяток экранов по кругу, показывающих программы иностранных каналов. Сейчас все до одного ведут прямой репортаж из Нью-Йорка.

– Честно говоря, я не верил, что все получится, – признается Виктор.

Николь О’Коннор закуривает сигару и с довольным видом выпускает колечки сизого дыма.

– Кроме всего прочего, это покушение создаст новую конфликтную зону. Мы больше не главные враги США и можем делать, что захотим, а они зациклятся на этом бен Ладене.

– Кстати, где он? – интересуется Виктор.

– В Пакистане. Это я подсказала ему, где спрятаться. Эта страна считается главным союзником США в регионе. Я ставлю на их двуличие.

– Как ты и предсказывала, Николь, американцы уподобятся быку, взбесившемуся от укуса слепня. Думаю, они будут кидаться во все стороны, только не в сторону Пакистана. Ничего не скажешь, гениально!

Виктор завороженно смотрит на экран, где повторяются одни и те же кадры.

– Есть список погибших в Пентагоне? – волнуется женщина с бирюзовыми глазами.

– Еще нет.

– Я жду списка.

Наконец вбегает офицер с бумажкой.

– Пентагон? – спрашивает Николь, хватает листок и недовольно пыхтит.

– Что не так?

– Среди сотни погибших, опознанных среди развалин, нет той, в кого я метила.

Виктор дружески похлопывает ее по плечу.

– Вспоминается анекдот про ковбоя, входящего в салун и говорящего другому ковбою: «Видишь, Билли, того типа у стойки? Ненавижу его!» Билли отвечает: «Которого? Их там семеро». Ковбой достает револьвер, убивает шестерых, остается один. «Видишь? Вон того, который остался стоять, я и ненавижу».

Он смеется над собственной шуткой, но Николь совершенно не до смеха.

– Я облажалась, – говорит она.

– Нет, – возражает Виктор, – у тебя получилось произвести на меня сильное впечатление, за это я представлю тебя к государственной награде, – не уточняя, конечно, за что именно. Даже лучше: для усиления неразберихи я подключу наши службы дезинформации к распространению слухов, будто все это дело рук американских спецслужб. Более того, я пущу в ход нашу новую службу дезинформации, пусть распустит слух, что это работа израильских секретных служб, решивших дискредитировать исламистов. Некоторый перебор, конечно, но некоторые поверят.

Николь трогает шрам у себя на щеке.

– У меня ощущение, что вы с ней связаны, – продолжает Виктор. – Может, вы – двойняшки? Она – твое отражение. Она чувствует тебя, ты – ее.

– Я не верю в сверхъестественное. Вижу одно: ей удалось унести ноги.

Николь О’Коннор зло тушит сигару в пепельнице в виде медведя. Виктора веселит ее плохое настроение.

– Прямо не верится: пожертвовать тремя тысячами людей ради попытки укокошить одну-единственную женщину! Грустная ирония в том, что она-то как раз уцелела. Это какой-то знак.

Виктор подходит к ней, массирует ей плечи, чтобы успокоить, и заодно пытается ее поцеловать, но она уклоняется от поцелуя.

– Вижу, ты злишься, Николь. Иногда надо делать перерыв.

– Никаких перерывов, пока эта сучка жива.

– Я мечтаю, чтобы ты родила мне ребенка, Николь, – выпаливает он вдруг. – Как ты насчет того, чтобы стать моей женой?

– Прости, но во мне нет никакого материнского инстинкта. Я тебе говорила, что веду жизнь воительницы, а не мамаши. Если хочешь знать, в свое время я сделала аборт. Это были близнецы. Ты толкуешь про знаки? Вот тебе и знак. Мои родные дети – все угнетенные мира, моя помощь им – борьба с угнетателями.

Она поворачивается к столику на одной ножке, на котором стоит доска с шахматами, опрокидывает две черные ладьи и оставляет в центре доски ферзя, окруженного белыми пешками.

Что до тебя, Моника, то в этот раз тебе, может, и удалось уцелеть, но партия еще далеко не сыграна.

5

После убийства Масуда и теракта против Всемирного торгового центра в 2001 году Моника Макинтайр снова впадает в депрессию.

Пытаясь из нее выкарабкаться, она злоупотребляет антидепрессантами и снотворными, чтобы перестать думать и быстрее засыпать. Но вкус к жизни никак не возвращается. Она может только лежать и смотреть в окно, борясь с побуждением наложить на себя руки. Единственное, что не позволяет ей шагнуть в окно, – это желание раз и навсегда покончить с той, кого она считает «мировой язвой».

Если я выброшусь в окно, то это будет ее полной победой.

В попытке прийти в чувство Моника обращается в психиатрический центр в пригороде Вашингтона, специализирующийся на лечении депрессии. Но и там ее кормят медикаментами, от которых она находится в вялом состоянии, не дающем причинить себе вреда.

Несколько недель подряд она спит по 18 часов в сутки. Потом, снова став, наконец, хозяйкой собственного мозга, она берется за чтение и подолгу просиживает в библиотеке клиники. Книги для нее – нечто вроде оздоровительного бега для нейронов. Благодаря им она опять становится собой.

По примеру Зигмунда Фрейда и Альфреда Адлера она всматривается в биографии людей с депрессией, как будто чувствует себя частью этого племени.

Она подробно изучает жизнь Авраама Линкольна и обнаруживает, что он был выходцем из семьи хронически депрессивных людей и сам страдал приступами паники, усилившимися после смерти жены и сестры.

Она выясняет, что Эдгар По черпал вдохновение для своих страшных текстов в собственных ночных кошмарах. Причиной последних отчасти были алкоголь и наркотики, отчасти – депрессия. От всего этого он и умер в сорок лет.

Она читает биографию Чарльза Диккенса, которого близкие считали постоянно грустящим меланхоликом. Потом проявляет интерес к Льву Толстому, который, написав «Войну и мир», впал в тоску и в конце концов ушел бродяжничать и умер от пневмонии.

Уинстон Черчилль тоже был знаком с депрессией. Свои периоды бессонницы, сопровождаемой мыслями о самоубийстве, он называл «возвращением черной собаки».

Эрнест Хемингуэй, нобелевский лауреат по литературе, тоже страдал хронической депрессией, пытался лечиться электрошоком, но потом снова запил и в возрасте 61 года покончил с собой, выстрелив себе в рот из ружья.

Наконец, Мартин Лютер Кинг после смерти бабушки мучился приступами депрессии и боролся с желанием покончить с собой.

То, что не одна она от этого мучается, подбадривает Монику. То, что эти уважаемые ею люди проходили через такие испытания, позволяет ей не так сильно переживать.

Наверное, такова цена, которую платят все, кто много думает. В конце концов думающего настигает осознание экзистенциальной трагедии. Уж не проклятие ли это – ум? Порой мне хочется быть такой же наивной, как все остальные.

Приятно, наверное, не задаваться вопросами, часами смотреть телевизор, есть невесть что, повинуясь рекламе, голосовать невесть за кого, повинуясь пропаганде.

Пьянит, наверное, возможность выть по-волчьи с волками и поступать как баран в стаде, ничем не выделяясь и не высказывая личного мнения.

Да, блаженны нищие духом, ибо их царство небесное.

От этой мысли она хохочет в голос, сидя одна в своей палате психиатрической лечебницы.

Смех раздается так долго, что санитары начинают тревожиться. Она получает успокоительные, транквилизаторы, снотворное и, наконец, засыпает с приятным чувством, что ее мыслительный аппарат перестал работать.

Иногда Моника вспоминает о Николь. Она по-прежнему убеждена, что теракт против двух башен Всемирного торгового центра служил для отвлечения внимания и для успеха атаки на Пентагон.

31 декабря она просится в телевизионную комнату. С блокнотом и ручкой в руках она, как обычно, следит за ретроспективой событий завершающегося года.

Февраль: первая публикация полной версии человеческого генома. Наконец-то известен весь состав ДНК отдельного человека.

Март: талибы взрывают динамитом статуи Будды в Бамиане.

9 сентября: убийство Масуда.

11 сентября: теракт против башен Всемирного торгового центра и Пентагона. Ответственность взял на себя Усама бен Ладен.

Начало всемирной войны США с исламским терроризмом, новой военной целью после конца холодной войны в 1989 г.

Моника размышляет:

Прав был Масуд, без противника никогда не обходится.

В 1940 году это были нацисты.

В 1960 году это были коммунисты.

В 2000 году это исламисты.

Инь и Ян. Ирландцы и англичане. Сербы и хорваты. Армяне и турки.

Во всем виновата неизбывная взаимная ненависть людей, ненавидящих друг друга поколениями, даже веками, и никогда не помышляющих о том, чтобы помириться.

И вот теперь – Николь и я.

6

31 декабря 2001 г.

Николь О’Коннор и Виктор Куприенко находятся на своей роскошной даче на Рублевке, в элитной местности в западном пригороде Москвы.

Они лежат голые под норковым покрывалом и смотрят телевизор. Виктор знает о привычке своей подруги смотреть каждое 31 декабря ретроспективу всех крупных событий года, чтобы понять, как обстоят дела в том, что она называет «мировой шахматной партией».

Он предлагает ей рюмку водки, но она хочет сохранить трезвость и сосредоточенность на словах журналиста. Она записывает то, что представляется ей характерным для «мирового движения человеческого стада»:

Февраль: в Чаде находят ископаемый череп примата, близкого к человеку, самого древнего в линии хомо – давностью в 7 миллионов лет. Череп расколот, что говорит о гибели в драке или единоборстве.

Август: израильские ученые воспроизводят клетки сердца из стволовых клеток, что открывает возможности для воспроизводства человеческих органов из культуры тех же стволовых клеток. Впоследствии это позволит лечить людей, считающихся неизлечимыми, путем замены «изношенных деталей».

Ноябрь: изгнание талибов из Кабула, столицы Афганистана, войсками бывших сторонников Масуда.

Виктор подвигается к Николь и массирует ей плечи, делая это максимально чувственно.

– Думаю, самое трудное еще впереди, – бормочет она, не обращая никакого внимания на его ласки. – Но я начинаю понимать, как за это взяться.

– Это ты должна быть начальником, а не я, – шутит он.

– Пока что ментальность слишком ретроградна, считается, что мужчины умнее женщин. Впрочем, так, может, и лучше… Это позволяет нам, женщинам, действовать так, чтобы вы не понимали, что происходит.

Он не знает, как трактовать ее слова, и, желая унять сомнение, целует ее, чтобы заставить умолкнуть.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: снижение среднемирового IQ

Средний коэффициент умственных способностей человечества рос до 1975 года, потом этот параметр стабилизировался.

С 1990 г. началось его снижение, в среднем IQ в мире понизился на 2,4 пункта.

Психологи, участвовавшие в изучении вопроса, так объясняют это явление: дипломированные специалисты, потратившие много времени на учебу, позднее создают семьи и рожают меньше детей, чем те, у кого нет диплома.

Другая возможная причина: автоматизация уменьшила наши когнитивные способности, мы больше не умеем шить, добывать огонь, мастерить. Постоянно глядя на экран, мы разучиваемся сосредоточиваться на одной конкретной задаче.

Другие эксперты винят загрязнение среды, ухудшение качества образования, исчезновение у молодежи привычки к чтению.

Наконец, последний фактор – обеднение языка.

Нарастающий отказ от глагольных времен (разных форм прошедшего и будущего времени) приводит к невозможности перспективного мышления.

В романах «1984» Джорджа Оруэлла и «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери говорится, что тоталитарные режимы всегда стремились к сокращению словаря, чтобы помешать зарождению протестных мыслей. В 220 г. до н. э. первый китайский император Цинь Шихуанди хотел, чтобы его народ перестал думать, считая, что любая мысль направлена против него. Мао Цзэдун, большой поклонник Циня Шихуанди, менял повседневную речь, изобретая упрощенный китайский под тем предлогом, что на нем проще учить народ. Но на самом деле такой обедненный язык менее пригоден для разжигания восстания.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 7. Две отпетые затейницы

1

14 июля 2015 года. Монике Макинтайр 55 лет.

После тяжелого 2001 года она старалась еще больше отдалиться от человечества, внушавшего ей тошноту. Вспоминая молодость и попытки сбежать в горы и в пустыню, она решила испробовать океан.

Был приобретен 12-метровый катамаран для одиночного кругосветного плавания. Набив его всем необходимым снаряжением и провиантом, она отплыла из порта Кейп-Код, что к югу от Бостона.

В сравнении с одиночеством, которое обеспечивали заснеженные скалы и пески пустыни, одиночество посреди бескрайнего океана оказалось гораздо более качественным, потому что позволяло ей вдоволь размышлять о своей жизненной задаче.

От восточных берегов США она доплыла до Азорских островов, оттуда до Португалии, дальше взяла курс на юг, к африканским берегам, обогнула Африку, достигла Индии, проплыла вдоль побережья Китая, дальше достигла Японии, Австралии, пересекла Тихий океан и завершила свою кругосветку в Сан-Франциско.

Весь ушедший на это год был посвящен внутреннему диалогу.

Когда на море был штиль, она писала. День за днем беседовала сама с собой, строча в блокноте. То был подробнейший разбор всей своей жизни.

Так родилось первое автобиографическое произведение с простым названием «Как слеза под дождем». В нем она разбирала разницу между отдельным человеком и окружающим его людским множеством, силилась понять, в чем состоит ее оригинальность.

К концу кругосветного плавания с запада на восток автобиография была полностью завершена, но желания вернуться к соплеменникам у нее так и не возникло. Тогда было решено пуститься во вторую кругосветку, на сей раз от Северного полюса к Южному. В этом, втором путешествии был написан второй том, «Загадка нашей сущности».

Путешествие вышло тяжелым, зато работа над книгой дарила сладостное чувство освобождения.

Два года подряд она ни с кем не разговаривала и думала исключительно о смысле собственного существования, окруженная только волнами, что выводило ее на причудливые уровни самопознания.

Только ураганы, появления китов и встречи с другими судами выводили ее из состояния философского ступора, вызванного добровольной самоизоляцией.

На третий год у нее создалось ощущение, что ей нечего больше сказать о себе, как будто, путешествуя вокруг земли слева направо, а потом сверху вниз, она обогнула себя саму. Так родилось желание писать о других.

Ища сюжет, она сказала себе, что лучше прибегнуть к вымыслу, но поведать через него о своем собственном жизненном опыте.

Она изобрела героиню, Беатрис Куэйл, BQ, Black Queen (англ. черная королева), и сделала ее агентом ЦРУ, противостоящим страшному антагонисту, некоей Войне Петровой, она же White Pawn (англ. белая пешка), работающей на КГБ.

Женщины сталкивались на шахматной доске Афганистана, где участвовали в военных операциях, имели отношение к дипломатическим сделкам, соблазняли и делили друг с другом мужчин.

Свой роман она назвала «Черная королева». В нем было все, что должно присутствовать в современном шпионском романе: острый сюжет, политика, секс, насилие, любовь, предательство. Апофеозом была трагедия Всемирного торгового центра, нечто вроде погребального фейерверка.

Посчитав роман законченным, Моника обратилась к своей нью-йоркской знакомой Фионе Голдблум, имевшей связи в издательском мире. Фиона немедленно проявила энтузиазм, пообещав роману не меньший успех, чем у книг Джона Ле Карре, потому что, как и в сочинениях этого бывшего шпиона МИ-5, в книге Моники угадывалась достоверность.

Моника придумала себе псевдоним, Кейт Феникс, и настояла, чтобы на обложке не было ее фотографии. Она отказалась от интервью теле- и радиоканалам и печатной прессе и предупредила, что не станет подписывать экземпляры и участвовать в книжных выставках.

В сущности, задачей Фионы было служить щитом, о который разбивались бы все попытки разгадать ее подлинную личность. Она была рада стараться: загадочность разжигает любопытство публики.

Сразу несколько издательств проявили интерес к первому шпионскому роману Кейт Феникс. В издательском мире набирал силу слух о скором выходе на рынок потенциального бестселлера, годного для распространения во всем мире, и о перспективе приобретения по сходной цене аудиовизуальных прав.

Прошли торги, на которых цена прав на книжное издание взлетела до трехсот тысяч долларов, что было редкостью для первой рукописи, о чем Фиона Голдблум и поспешила сообщить по телефону Монике. Но та сначала обрадовалась, а потом заявила, что намерена скрыться с радаров и сжечь все мосты. Она ни за что не соглашалась раскрыть свою личность и пресекла все попытки с ней связаться. Фиону она предупредила, что при следующем их сеансе связи прибегнет к компьютерному шифрованию, выдерживающему благодаря ее связям с Пентагоном любые попытки взлома. Благодаря этому даже Фиона не будет знать, где ее искать. Моника предполагала сделать местом своего жительства борт корабля и беспрерывно скитаться по свету.

Но оказалось, что двух лет жизни среди волн хватило ей с лихвой. Поэтому она, подобно лососю в середине жизни, решила проститься с морями и пуститься в плавание по рекам с целью возвратиться на земли своих предков.

Благодаря Гэри Салливану, прежнему своему помощнику в Пентагоне, ныне изрядно выросшему в звании, но оставшемуся единственным ее доверенным человеком, она обзавелась фальшивыми документами, фальшивым паспортом, фальшивым прошлым.

Под новой фамилией она стала обращаться в агентства недвижимости, подбирая себе новое убежище. По мере поисков она укрепилась в чувстве, что больше всего ее прельщают старые шотландские замки. В конце концов владелец книжного магазина Тимоти Макинтайр нашел для нее редкую жемчужину – небольшой средневековый замок на атлантическом побережье, в нескольких километрах от городка Инверари. Замок продавался, однако не фигурировал в предложениях агентств. Моника побывала там. Это были развалины, но ей показалось важным знаком то, что на этих землях могли когда-то жить ее предки Макинтайры. На время ремонтных работ она поселилась в более-менее сохранившемся углу замка.

«Черная королева», появившись в продаже, не снискала никакого успеха. На роман не обратил внимания ни один журналист, стратегия «автор-загадка» потерпела провал. Правда, Фиона сумела уговорить издателя сыграть в «серийность»: напомнила о Шерлоке Холмсе, Эркюле Пуаро и Джеймсе Бонде, героях, далеко не сразу вызвавших у публики любопытство, и убедила дождаться эффекта коллекционирования. Издатель уступил, он дал согласие временно умерить свои финансовые аппетиты и заказать писательнице продолжение.

Деньги позволили Монике наладить в замке отопление, починить электропроводку и канализацию, даже вставить в некоторые оконные проемы двойное остекление. Она понимала, что состояние замка плачевно и что реставрации не будет конца, тем не менее рискнула поставить рядом с камином в главной комнате большой письменный стол.

При всех неудобствах своей повседневной жизни Моника ценила уединение в шотландской глуши. У нее крепло ощущение, что она делит этот дом со стенами толщиной в два метра, а то и более, с призраками своих предков.

К соседям-невидимкам скоро добавился живой компаньон, черный кот, с кличкой для которого она мудрствовала недолго, – нарекла его Масудом.

Теперь Моника трудилась над вторым томом приключений «Черной королевы», где Беатрис Куэйл по-прежнему воевала со своей антагонисткой Войной Петровой. Ей было все интереснее описывать взаимную ненависть двух умных и коварных женщин.

Успех второго романа был таким же ограниченным, как и первого, зато парадоксальным образом разжег интерес к первому, удвоив его продажи. Это позволило Фионе подписать третий по счету контракт.

Это как в покере – решила Моника. Мой издатель сделал крупную ставку, невзирая на скромные продажи, и не понижает ее, надеясь компенсировать потери. В этом разница между шахматистами и картежниками. В шахматах мало что решают удача и психология, все дело в стратегии; в покере успех и неудача полностью зависят от психологии.

Погожим июльским утром в 2015 году Моника гладит Масуда и вспоминает своего друга Панджшерского льва.

Я сделала это также для тебя, чтобы восторжествовала правда, пусть она и считается вымыслом.

К Монике вернулся былой интерес к геополитике. Она смастерила карту мира с магнитной подкладкой и передвигает по ней разноцветные магнитики в виде шахматных фигур так, будто карта – огромная шахматная доска.

Только фигур не тридцать две, как обычно в шахматах, тут многие сотни пешек, ферзей, королей, слонов, ладей и коней.

У каждого типа фигур свое предназначение. Пешки – это пехота, ладьи – крепости, кони – танки или эсминцы, ферзи – полководцы, короли – президенты. Фигуры не только черные и белые, есть и другие цвета. Чтобы не путаться, она решила, что теплые цвета (желтый, оранжевый, красный) представляют собой западный лагерь, а холодные (синий, бирюзовый, зеленый) – восточный.

Вечное противостояние противоположных энергий Инь и Ян. Есть и нейтральные цвета – сиреневый и серый, это страны, не входящие ни в один из лагерей.

Моника знает, что, помимо открытых войн, идут и невидимые бои: соперничество секретных служб, тайная дипломатия, всевозможное манипулирование, террористические вылазки. Все это – элементы игры.

Она сидит перед телевизором, как вдруг сказанное в передаче заставляет ее вздрогнуть.

Журналист сообщает о подписании в Вене Германией, Китаем, США, Францией, Великобританией, Европейским союзом, Россией и Ираном соглашения по иранской ядерной программе, имеющего цель контроля за этой программой и постепенной отмены экономических санкций против Тегерана. После пятнадцати с лишним лет напряженности достижение соглашения приветствует генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун, усматривающий в нем «сотрудничество, которое позволит установить мир в регионе». МАГАТЭ, Международное агентство по ядерной энергии, намерено направить наблюдателей для контроля за дезактивацией на проблемных объектах. Только Израиль устами премьер-министра Биньямина Нетаньяху заявляет о своем несогласии с соглашением, которое он называет «договором простофиль».

Обращаясь к своему коту, Моника говорит:

– Иранцы все равно создадут свою бомбу, только тайно. Наблюдатели МАГАТЭ ничего не найдут, и Иран выиграет время.

Кот напрягает уши в ожидании единственных интересующих его слов «сухой корм».

Продолжение репортажа подтверждает, что Моника угадала верно.

– Это как Мюнхенский договор 1938 года. Они хотят мира, но в действительности умывают руки, давая время тем, кто готовит войну на уничтожение.

Весь мир делает вид, что поверил. Сколько нужно человек, верящих в одну и ту же ложь, чтобы она стала правдой?

Она вглядывается в изображение на экране и вскрикивает.

Николь!

Она в Вене. В качестве кого? Переговорщицы от России? Агента ФСБ? Вряд ли это совпадение.

Она сжимает кулаки.

– Раз Николь в Вене, то она непременно имеет к этому отношение.

Кот смотрит на нее с понимающим видом, но Моника не произнесла ожидаемых им слов, поэтому вид становится разочарованным, как будто он хочет сказать: «Знала бы ты, до чего мне безразличны эти твои человечьи дела!»

Моника переключается с одного международного телеканала на другой, все они ловятся в замке благодаря спутниковой антенне. Наконец ее внимание привлекает одна подробность: северокорейское телевидение приветствует Венское соглашение как важный шаг на пути к миру во всем мире.

– Раз Северная Корея одобряет, значит, они напрямую в этом заинтересованы… Дьявол, как я раньше не догадалась? Корея Ким Чен Ына – то место, где можно вытворять что угодно, даже в атомной области, без малейшего риска контроля из-за рубежа. Более того, они уже обладают необходимыми технологиями для создания ядерных бомб и ракет.

Кот Масуд одобрительно шевелит острыми ушками. Моника продолжает размышлять вслух:

– Иранцы передадут изготовление своей атомной бомбы корейцам на субподряд с благословения России и Китая. А Запад хлопает ушами и называет это победой дела мира…

От гнева у нее начинают дрожать руки. Узнав этот признак избыточного волнения, она поспешно принимает успокоительное, которое всегда при ней, делает глубокий вдох, закрывает глаза и успокаивается.

– В одиночку я ничего не могу. Но оставаться здесь бессильной зрительницей назревающей катастрофы не в моих правилах.

Она хватает телефон и звонит в Пентагон, Салливану.

– Алло, Гэри? Это Моника.

– Рад вас слышать после такого большого перерыва. Откуда вы звоните?

– У меня нет времени на пустые разговоры. Я считаю, что появилась новая угроза для всеобщего мира.

– Вы это о чем?

– О Венском соглашении по атомной программе Ирана.

– Это соглашение о мире, разве нет?

– Обама удручающе наивен. Ваши службы не слушают иранские новости, а в них сообщается, что у Ирана непременно будет бомба, и он уничтожит Израиль, Саудовскую Аравию, Дубай, освободит регион от американского, суннитского, еврейского влияния.

– Это пропаганда для внутреннего пользования, не более того, – возражает Гэри.

– Нет, это их истинные намерения, и они их даже не скрывают! Вы держите под контролем северокорейское направление?

– Это далеко от Ирана, Моника…

– Судя по корейским новостям, они приветствуют это соглашение. Известно, что северокорейская диктатура всецело поддерживает Иран, притом что сама располагает атомной бомбой. Значит, надо выяснить, что они затевают.

На том конце молчание.

– Почему вы не отвечаете, Гэри?

– Я сам участвовал в переговорах и считаю, что у нас достаточно гарантий соблюдения договоренностей.

– Вспомните 11 сентября. Тогда предчувствие меня не обмануло.

– Тогда оно опоздало.

– Кажется, оно все же успело спасти жизнь нам обоим.

На это у Салливана не находится возражений.

– Чего вы хотите от меня?

– Вы подполковник, вам и карты в руки. Для начала проследите за Николь О’Коннор и объясните мне, чего ради она очутилась среди российских дипломатов при подписании соглашения в Вене. Еще я хочу знать об ее контактах с иранцами. Мне нужны имена, должности, официальные должности и неофициальные задачи всех тех, кто работает на нее и с ней. Когда вы снабдите меня всеми этими сведениями, я продумаю план действий с целью избежать, как ни малы мои полномочия, того, что представляется мне угрозой третьей мировой войны.

2

24 сентября 2015 г. Николь О’Коннор 55 лет, она далеко не стара, ей самой кажется, что она в полном расцвете сил.

Достоинство нападения на Всемирный торговый центр заключалось в том, что оно произвело сильное впечатление на ее начальство. Достигнуть такого выразительного результата с бесчисленными последствиями и избежать даже тени подозрения на истинные причины было для ее коллег равносильно подлинному шедевру.

Ее наградили повышением до звания полковника, тремя звездочками на погонах с двумя красными полосами.

Новое звание стало для нее пропуском в гораздо более привилегированную жизнь. К ней приставили персонального водителя и двух телохранителей. Она получила кабинет в роскошной башне, где она доводила до ума свои операции, которые называла «пешечными ходами».

Ее нестандартный стиль приносил достаточно хорошие результаты, обеспечивавшие ей доверие начальства и ресурсы времени и средств для успешного проведения непростых операций. Они получили среди ее коллег наименование «пастушьих» – намек на ее прошлое в австралийском овцеводстве.

Начальство вдвойне оценило нападение в Нью-Йорке, ведь благодаря ему Джордж Буш-младший втянул США в войну с саддамовским Ираком. Это стало настоящей вишенкой на торте.

Правило Николь «Уподобиться слепню, кусающему быка в глаз, чтобы он ослеп и рассвирепел и нападал на всех и вся вокруг, в том числе на своих союзников» снискало уважение в российских секретных службах и дополнительно укрепляло уважение к ней.

И это не говоря о том, что в конце концов американцы сами ликвидировали самого заклятого врага иранцев. Они поспособствовали демократическому волеизъявлению, в результате которого Ирак, до того бывший суннитским, получил шиитское руководство.

Николь разработала еще одно правило, пользовавшееся успехом в ее учреждении: «Лучший способ победить врага – внушить ему желание самоуничтожения».

Параллельно всему этому полковник О’Коннор пыталась ликвидировать Монику Макинтайр. Но, невзирая на все ее усилия и на участие многих российских специальных служб, найти американку никак не удавалось. По данным некоторых источников, она заделалась мореплавательницей-одиночкой. По другим донесениям, она поселилась в замке в горах; сообщалось также о пластической операции и о новом имени.

Все это было слишком неопределенно, чтобы развернуть на этом основании крупную операцию. Сама Николь временно отказалась от своей главной цели. Она не сомневалась, что рано или поздно ее соперница сама даст о себе знать.

Помимо профессиональных успехов, австралийка прославилась своими занятиями под покровом темноты, в особенности увеселениями. Всюду – в Москве, Санкт-Петербурге, на Кубе, в Никарагуа, даже в Северной Корее – она проявляла невероятный организационный талант по части устройства ярких вечеринок.

Днем она производила впечатление усердной трудяги, всегда носила военную форму со всеми наградами, а по вечерам превращалась в совершенно другого человека – в королеву своих праздников, которые называла «эгрегорами».

На них она появлялась исключительно во всем белом, считая и нижнее белье. Она придумывала великолепное убранство и находила для праздников самые неожиданные места, в том числе посольства, музеи, дворцы и даже казармы.

Она проявляла неисчерпаемую выдумку и лично заражала всех желанием танцевать. У нее прорезался редкий талант – смешивать русский рок с музыкой австралийских аборигенов. Эта смесь с умело подстроенным ритмом заставляла биться в унисон множество сердец.

Добившись, пока все начнут синхронно дергаться под музыку, Николь сама пускалась в пляс в гуще толпы и здесь уже не знала удержу. Она бешено трясла головой с распущенными волосами, оголяла грудь. Начиная с полуночи становилось уже по-настоящему жарко.

По ее словам, «эгрегор тел» способствовал «эгрегору духа». Эти увеселения помогали ей сплачивать коллег, военных и разведчиков. Она отдавала себе отчет, что превращает простой отдых под музыку «техно» в настоящие шаманские церемонии.

Эгрегор достигался разными способами – от импульса, идущего от оглушительной музыки, до моря водки и разноцветных таблеток с психоделическим эффектом.

В конечном счете участники теряли всякий стыд.

Так Николь воспроизводила экстаз, который испытала в юности на Янда, церемонии австралийских аборигенов.

Я владычица грез. Я иду по стопам отца Тжампитжинпы – думала она.

Каждый раз воспоминания об аборте, о двух зародышах-близнецах и о самоубийстве Тжампитжинпы вызывали у нее дрожь. Она пила и танцевала, чтобы забыться. Когда экстаз достигал предела, она думала: Я белая королева, я пастушка, собирающая и погоняющая стадо баранов. Мне решать, закончит ли оно на бойне или бросится вниз со скалы.

От этой мысли, подпитываемой жизненными энергиями Эроса и Танатоса, она еще больше ценила свою власть над людьми. Не считая себя по-настоящему красивой, она ощущала в такие моменты ни с чем не сравнимое могущество.

Присутствовавшие при этом мужчины, даже самые высокопоставленные, были полностью в ее власти, они были ее пешками.

Она сама придумывала задания и добивалась успеха многих операций. Это неизменно были несчастные случаи в толпе или террористические атаки, приводившие к вспышкам массовой паники.

За череду удач ее произвели в генералы. Теперь на ее погонах сияло по одной большой звезде. А главное, она получила право принимать решения, влиявшие на соотношение сил на уровне государств.

Наконец-то я могу играть в шахматы на правительственном уровне.

На ее взгляд, Иран и Северная Корея были надежными партнерами. Пускай это диктатуры, зато их преимущество в том, что они не спотыкаются о политическую оппозицию, свободные выборы, прессу, независимую судебную систему. Коммунизм по-корейски и исламизм по-ирански – две тоталитарные системы, действующие на манер хороших пастушьих собак: те умеют обращаться с баранами, эти – со своим собственным населением.

Благодаря армии, полиции, секретным службам, прессе (выполняющей пропагандистские функции) и лагерям для политзаключенных эти страны добились внутренней стабильности.

Принцип Макиавелли – цель оправдывает средства. Цель Николь состояла в том, чтобы помочь эксплуатируемым восторжествовать над эксплуататорами.

Но для безопасного продвижения своих проектов ей требовался более «презентабельный» фасад. Так она стала дипломатом при ВТО, Всемирной организации торговли, со штаб-квартирой в Женеве, и в этом качестве много разъезжала, участвуя в переговорах. Имея официальный статус первого секретаря российской делегации, она участвовала в переговорах в Вене.

В этом своем качестве она входит 24 сентября 2015 г. в консульство России в саудовском городе Джедде, расположенное в районе Аль-Хамра, на улице Андалус, чтобы нанести свой новый геополитический удар.

Николь О’Коннор выбрала местом встречи консульство в Джедде, а не посольство в Эр-Рияде, считая, что американские спецслужбы следят за консульствами гораздо менее тщательно, чем за посольствами. К тому же тот, с кем она встречается, назавтра начинает паломничество в Мекку, а до нее отсюда каких-то 70 км, или час на машине, не то что расстояние более чем в 960 километров между Меккой и Эр-Риядом.

Встреча пройдет в главной гостиной консульства. Там она и сидит сейчас, глядя на приближающегося к ней представительного мужчину с аккуратной седоватой бородой, одетого по-западному, не считая черного френча с воротником а-ля Мао, выбивающегося из принятых стандартов.

Она встает и протягивает ему руку.

– Рада знакомству, – говорит она.

Он смотрит на ее ладонь так, словно это кусок протухшего мяса.

Я недооценила проблему. Он истово верующий, любой контакт с женщиной для таких отвратителен.

Он делано улыбается, его глаза бегают.

Николь – профессионал и не придает своему первому впечатлению никакого значения. Для нее он – фигура на шахматной доске, не более того, и тем, что она думает о нем как о человеке, можно легко пренебречь.

И все же она внимательно его изучает. Это знаменитый Мохсен Фахризаде, бывший офицер корпуса Стражей исламской революции и бывший профессор физики в тегеранском университете имени имама Хуссейна, а ныне – сердце проекта «Амад», предназначенного для обзаведения Ираном ядерным оружием. Сейчас он трудится над фазой 111 – разработкой баллистического наконечника для боеголовок ракет большой дальности.

Она понимает, что встреча с Мохсеном Фахризаде – большая удача. Он чрезвычайно засекреченный специалист.

Он даже не был в Вене. МАГАТЭ раз за разом пыталось привлечь его к переговорам, но он неизменно отказывался.

Николь роняет руку и предлагает его место у стола.

Она пришла на переговоры не одна. Здесь же российский консул в Джедде, инженер, старший офицер российских секретных служб. У иранца тоже двое сопровождающих, бородачей с неизвестными ей функциями.

– Нам нужны детали из этого списка, – начинает Фахризаде, глядя в глаза русскому консулу, еще не сказавшему ему ни слова. Он подает консулу листок, стараясь не смотреть на Николь.

– Мы здесь для того, чтобы их предоставить, – вежливо говорит она.

– Нам нужно также, чтобы вы избавили нас от этих людей. – Он подает консулу список фамилий, консул отдает список Николь. – Не хотите сами их ликвидировать – выдайте их нам.

Николь узнает в списке фамилии офицеров ЦРУ и Моссад.

Переговоры идут уже час, хотя согласие по основным моментам достигнуто, остается отполировать некоторые частности. Когда все детали обговорены, Николь приглашает присоединиться к разговору троих северокорейских офицеров.

По прошествии еще часа переговоров иранец встает и напоминает, что отправляется в Мекку для участия в празднике жертвоприношения Курбан-байрам.

– Я думала, что начало праздника завтра, – замечает Николь.

– Для меня начало уже сейчас, – отвечает он, по-прежнему обращаясь только к консулу. – Полагаю, вы распорядились, чтобы мне подготовили комнату. Можете проводить меня туда?

Консул тоже встает, показывает жестом, что надо проследовать на подземный этаж, и провожает троих иранцев в специально отведенное помещение. Николь следует за ними и на пороге спрашивает:

– Я могу остаться?

Ответа нет, поэтому консул повторяет ее вопрос по-персидски и добивается, чтобы один из сопровождающих Фахризаде, видимо, более уступчивый, кивнул в знак согласия.

Войдя в комнату с пластиковыми ширмами, иранцы опускаются на колени. Фахризаде монотонно молится, потом встает, достает из-под куртки огромный изогнутый кинжал и хватает барана со связанными ногами, покорно лежавшего на полу.

Мгновение – и у барана перерезано горло.

Вот что имел в виду папа, говоря о скоте, отправляемом живьем в Саудовскую Аравию. Эта сцена должна сейчас воспроизводиться во множестве мест по миру.

Троица опять опускается на колени и продолжает молиться.

Это церемония самоочищения? Лично я предпочитаю традиции австралийских аборигенов…

Но Николь слишком поглощена геополитикой мирового масштаба, чтобы поддаваться настроениям. Если нашим союзникам нравится приносить в жертву баранов, пусть себе приносят; я помогу им принести в жертву… людей.

Она наблюдает за церемонией, пока не появляются уборщики, чтобы вымыть все, не жалея воды.

А ведь они наверняка правы. Все 1,5 миллиарда людей, совершающих этот ритуал, не могут ошибаться.

3

24 сентября 2015 г. 8 часов утра.

В первый день хаджа в священный город Мекку там сошлось более двух миллионов людей со всего света.

Моника Макинтайр стоит вместе с Гэри Салливаном на балконе своего номера на верхнем этаже роскошного отеля, выходящего фасадом на Каабу, черный каменный куб высотой 18 метров. Вдали видна черная стена, воплощающая дьявола.

Она знает, что ритуал первого дня состоит в метании в три такие стены семи камней. Паломники будут возвращаться завтра и послезавтра, чтобы бросить еще двадцать один камень.

Но сейчас Монике не до черного куба и не до стен, она смотрит влево, на долину Мина, по которой верующие хлынут к Каабе.

Она долго изучала местность и в конце концов нащупала главный изъян всей этой системы.

Новый удар будет нанесен именно здесь.

Я провалилась в Кроук Парк в Дублине в 1985 году, но в этот раз тебе некуда въехать на машине, чтобы охладить горячие головы в толпе. Причина проста: сюда на машине никак не доберешься.

Она поворачивается к Салливану.

– Вы подтверждаете, что Фахризаде находится среди паломников?

– Мы сумели вставить маячок ему в каблук и можем напрямую следить за его перемещениями.

– Ваши люди в форме саудовской службы безопасности готовы действовать?

Салливан делает несколько звонков и подтверждает:

– Все так, как вы распорядились. Все, что нужно, – зеленый свет от вас.

Со своей удобной смотровой площадки Моника наблюдает за толпой, потом изучает в бинокль здания вокруг.

Знаю, ты где-то близко.

Знаю и другое: ты меня чуешь. Мы всегда чуем присутствие друг друга, правда, Николь?

Даже если бы в консульстве в Джедде не было наших микрофонов, и мы не подслушали бы твой разговор с Фахризаде, я бы почуяла, что ты где-то рядом.

Это очередная наша шахматная партия.

В прошлый раз ты обрушила два небоскреба и при помощи девятнадцати пешек причинила ущерб одной цитадели.

В этот раз я попытаюсь ликвидировать того, кто может сыграть у тебя роль шахматного слона.

Например, руководителя иранской ядерной программы…

4

– Что вы здесь делаете? Вы не мусульманка!

Мохсен Фахризаде движется вместе с толпой в направлении Каабы. Говоря, он смотрит мимо Николь. Он одет во все белое, это символ чистоты. На ней тоже ритуальное одеяние, волосы убраны под платок.

– Вы не вправе участвовать в нашем священном паломничестве. Убирайтесь, вы… вы…

Он ищет правильное оскорбительное слово.

Он назовет меня «неверной»?

– Вы с Запада.

Она глотает слюну.

Этот человек – игрушка в моих руках. Никакой персональной реакции на его слова! Он верующий, у него есть убеждения. Я должна их уважать.

Николь О’Коннор хватило ловкости, чтобы без труда миновать охрану. Она знает, что никто из паломников не станет проверять ее религиозную принадлежность. В руке у нее белый зонт, чтобы прятаться от солнца – и от соглядатаев.

– Я здесь с целью вас защитить, – отвечает она на слова Фахризаде. – Они могут совершить покушение.

– Кто, израильтяне?

Это слово он произносит с омерзением.

– Американцы, – отвечает Николь. – У нас есть «кроты» в их тайных службах. Они уверенно доносят, что на сегодня против вас намечена акция. Извините, что не предупредила вас раньше, информация поступила всего несколько минут назад.

Иранец недоверчиво качает головой.

– Я все равно пришел бы, даже если бы вы предупредили меня заранее. Быть здесь сейчас важнее всего, это одна из пяти обязанностей верующего.

– А если вы погибнете?

– Моя жизнь в руках Аллаха. Решает только Он.

– Раз так, может, это Он прислал меня, чтобы вас спасти?

Мохсен Фахризаде едко усмехается.

– Все равно никакой иностранный агент не сможет наброситься на меня здесь. Нас слишком много. Любой, кто попытается до меня дотронуться, будет побит камнями, как я сам будут через несколько минут швырять камни в стены, изображающие Сатану.

– Вы не понимаете, вашей жизни угрожает серьезная опасность.

Он выглядит удрученным, хотя по-прежнему смотрит в сторону.

– Вы женщина. Зачем вам, чтобы я, мужчина, вас слушал?

Он саркастически усмехается.

Он немного действует мне на нервы. Что ж, придется спасать его вопреки его воле.

В этот момент масса паломников, раньше шагавшая бодро, замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается. Это происходит на середине моста Джамарат, соединяющего две скалы долины Мина.

Николь помнит, что девять лет назад 362 паломника погибли – задохнулись или были затоптаны – на этом самом месте.

Она настороженно встает на цыпочки и вытягивает шею, чтобы видеть поверх голов и анализировать ситуацию.

Этот мост – критически узкое место.

Ее стискивают со всех сторон. Мужчины и несколько женщин вокруг нее уже страдают от давки.

Она косится на Фахризаде. Тот зажмурился и шепотом молится.

Люди в белом вокруг нее тоже твердят молитвы.

Сама она, как велит коммунистическая доктрина, всегда считала религию опиумом для народа, средством манипулирования массами, особенно неграмотными.

– Надо выбираться, пока не поздно, – говорит она ему.

Но Фахризаде, не обращая на нее внимания, начинает молиться громче.

Это же моя техника использования толпы! Думаю, в этот раз к ней прибегла Моника.

Она поднимает глаза, уверенная, что увидит ненавистную конкурентку, следящую за ней откуда-нибудь с высокого этажа, но на балконах ближних отелей слишком людно, чтобы узнать на расстоянии ее лицо.

Извини, Моника, но я не дам тебе поймать меня в мою же ловушку. Я не хожу ферзем и конями, а ты не умеешь ходить пешками и слонами.

Продолжая размышлять, она невольно морщится от нарастающего напора толпы. Некоторые стиснуты так сильно, что не удерживаются от крика.

Я найду выход.

Она изо всех сил вытягивает шею.

Достаточно, чтобы все перестали думать только о себе и все вместе осознали происходящее, – и все будут спасены. Но, обуреваемые эгоизмом, они хотят идти, спасать свою шкуру, напирают… отсюда риск коллективной гибели.

Она лихорадочно размышляет.

Моника извлекла урок из своего провала в тот раз, когда я сыграла пешками. Теперь она выбрала правильный момент, правильное место, правильного человека. В точности как я на стадионе «Эйзель». Браво, моя школа! Она не повторяет старых ошибок. В этот раз мне не остановить людской вал при помощи автомобиля. Значит, будут погибшие.

Вокруг нее оглушительно вопят перепуганные люди.

Похоже, толкучка уже достигла пяти человек на квадратный метр.

Она закрывает глаза.

Спокойствие! Мне еще не поставили мат, я еще не загнана в угол. Всегда есть выход. Только не тянуть!

Но размышлять спокойно, когда на тебя налегают как минимум десять человек, в том числе твой объект охраны, становится все труднее. Вдобавок усугубляется жара: на мосту, под палящим солнцем, температура достигла 43 градусов.

Кто-то крадет у нее белый зонт, но она не в претензии, потому что надеется, что тень от зонта спасет кого-нибудь в преклонных летах, нуждающегося в нем больше, чем она.

Вокруг нее многие уже задыхаются. Всех несет вперед течение, подобное морскому. Плотность толпы неуклонно возрастает.

Она плотно прижата к иранцу, которого взялась охранять, и чувствует запах его пота – это запах страха.

Рядом кто-то дергается, и Мохсен Фахризаде падает. Его топчут, удар ногой в лицо приходится ему в переносицу, другой удар – прямо по носу. Кто-то грузный топчется по его животу, круша ребра. Николь ожесточенно толкается, чтобы его освободить, но его настигает новый удар – в ухо.

– Я ранен, мне больно, наверное, сломано ребро! – кричит он, теперь уже глядя Николь в глаза. – Доставьте меня в больницу, скорее!

Ей удается поставить его на ноги.

– Надо пробиваться в противоположную сторону, чтобы покинуть опасную зону. Представьте, что мы – каяк, плывущий против течения. Если мы разделимся, то вот три главных совета: первый – не дайте прижать вас к ограде моста, держитесь от нее как можно дальше. Второй: чувствуйте землю под ногами. Третий: загораживайтесь руками, как боксер. Берегите грудную клетку, чтобы дышать, несмотря на сломанное ребро.

Николь старается воспринимать людской поток вокруг как густую патоку.

Толпа – все равно что грязевой поток с водоворотами. Надо забыть, что это такие же люди, как я: теплая патока – вот кто они такие.

В толпе сформировались течения, несущие людей в противоположные стороны, это и создает водовороты.

Один из парапетов моста не выдерживает напора. Белая масса паломников хлещет в образовавшуюся дыру с высоты нескольких метров и разбивается о камни внизу. На белоснежной ткани расцветают, как маки, алые пятна.

5

Моника стоит на балконе своего гостиничного номера высоко над Каабой и наблюдает в бинокль за ситуацией внизу, ухудшающейся с каждой секундой.

Гэри Салливан, стоящий рядом с ней, не убирает от уха телефон: он непрерывно получает информацию от агентов на месте событий и от переодетых в саудовских полицейских сотрудников ЦРУ, расставленных неподалеку от моста.

Моника поражена этим белоснежным морем людей. По толпе бегут течения, в дыру в парапете продолжает изливаться белый людской поток. Давка приобретает невероятный размах.

В те минуты, пока это длится, у Моники крепнет опасение, что из-за страшной неразберихи сообщения агентов теряют достоверность.

Наконец Салливан поворачивается к ней.

– Мохсен Фахризаде ранен, но ему удалось спастись.

– Как это, «спастись»?

– По донесениям наших людей, он упал, его изрядно потоптали, но рядом с ним оказалась какая-то женщина, она сумела вывести его из толпы, толкая против течения.

Николь! Я могла бы разделаться с ними обоими.

Проклятье, неужели пешки – категорически не мои фигуры? Что ж, раз так, буду ходить по-королевски.

– Что там ваш маячок? Где сейчас Фахризаде? – спрашивает она.

Салливан звонит своим людям и получает на свой телефон GPS-локализацию.

– Он в паломнической больнице Мина Аль-Вади.

– У вас есть оружие с глушителем?

Гэри Салливан достает из чемоданчика маленький автомат «Узи», навинчивает глушитель, ставит лазерный прицел.

– Что вы задумали?

– Доделать начатое.

– Я с вами.

– Нет, мне сподручнее одной.

Ее как ветром сносит. С титановой ногой нельзя не прихрамывать, но после Афганистана она прошла программу интенсивного переучивания, вернувшую ей былую прыть. После завершения программы она усердно тренировалась сама. Давнее знакомство с боевыми искусствами тоже способствует гибкости и стремительности, компенсирующим хромоту.

Она мчится через город, охваченный хаосом. Все перекрестки перегорожены, повсюду заторы, «Скорая помощь» и машины полиции надрываются сиренами, обезумевшие пешеходы разбегаются в разные стороны.

Паника нарастает, саудовской полиции и экстренным службам не удается синхронизировать свои действия, они только друг другу мешают.

Бежать далеко, это бег с препятствиями, но Моника с разбегу преодолевает все преграды.

И вот перед ней дорожный указатель «Больница Мина Аль-Вади».

Она вбегает в холл. Раненых подвозят ежесекундно, бригады медиков сбиваются с ног. Пользуясь суматохой, Моника хватает в гардеробе для сотрудников медицинский халат и вешает себе на шею подвернувшийся под руку стетоскоп, чтобы никому не пришло в голову ее остановить. Потом торопится по коридору, читая таблички на дверях. Вот и палата Фахризаде. Она достает автомат, передергивает затвор, включает лазерный прицел и ударом ноги распахивает дверь.

Перед ней полсотни стоящих почти вплотную одна на другой коек, на каждой по страдальцу. Она начинает изучать лица, но через полминуты замирает: у нее на груди, там, где сердце, появляется зеленое пятнышко. В последний момент она отскакивает в сторону, и наведенная лазером пуля свистит мимо.

У кого-то здесь такое же оружие, как у меня.

Моника быстро определяет, откуда стреляли, переводит свой «Узи» на стрельбу очередями и поливает пулями то место, где засел враг.

Раненые на койках не обращают внимания на женщину в медицинском халате, ведущую перестрелку с невидимым стрелком.

Я угодила в ловушку.

Моника не хочет продолжать перестрелку среди недужных людей. Она выбегает из палаты, перепрыгивает через раненых, лежащих прямо на полу в коридоре, выбегает из больницы. Двор запружен машинами «Скорой помощи», она прячется за одной из них.

Ждать недолго.

Зеленая точка появляется у ее щеки, пуля свистит мимо ее уха, не задев голову. Теперь она, по крайней мере, знает, с какой стороны ждать следующего выстрела.

Противник будет подбираться ближе.

Выглянув из-за машины, служащей ей прикрытием, Моника замечает уверенно приближающуюся светловолосую женщину, не обращающую внимания ни на что, что могло бы ее отвлечь.

Проклятье, это она!

Моника высовывается из-за машины, стреляет… и мажет. Ответная пуля едва не попадает ей в голову, ей опять приходится прятаться.

Это похоже на финальную дуэль в вестерне, разница в том, что место действия – не американский Дикий Запад, а забитый машинами, испепеляемый солнцем двор саудовской больницы Мина Аль-Вади.

Сирены, гудки машин саудовцев, доставивших в больницу своих раненых, несущиеся со всех сторон вопли доводят напряжение до предела.

Для Моники все это – не просто испытание для органов чувств, а сущий кошмар.

Зато у меня потрясающая возможность с ней расправиться, и я ее не упущу.

Моника закидывает за спину автомат и заползает под машину, чтобы видеть ноги своей противницы. В нужный момент она бесшумно вылезает, заходит Николь за спину, незаметно подкрадывается, набрасывается на нее, левой рукой сжимает ей шею и тащит назад, блокируя ей правую руку с оружием.

Пользуясь эффектом неожиданности, она заставляет австралийку выронить оружие, но та высвобождается, нанеся ей удар локтем в печень. После этого Николь тянется за своим пистолетом, но Моника сбивает ее с ног. Женщины катаются по асфальту, вцепившись друг другу в запястья, со стороны они – вылитые взбесившиеся кошки.

Вокруг трудятся санитары, не обращая на них внимания, тащат носилки с ранеными, перешагивая через дерущихся дам. Несколько прохожих честят их за неприкрытые лица, но, видя, что это драка не на жизнь, а на смерть, благоразумно держатся в стороне.

Моника до крови кусает Николь за шею. Та в отместку рвет ей ногтями лицо. Николь оказывается сверху и придавливает Монику коленями, Моника уже задыхается, шарит рукой по асфальту, нащупывает осколок бутылки и с размаху всаживает его Николь прямо в глаз. Ощущение странное: сначала погружению осколка ничего не мешает, но потом он натыкается на кость. Брызжет кровь, Николь издает вопль боли и закрывает лицо ладонями.

Получай!

Какие-то люди хватают их обеих и разнимают. Это саудовские полицейские, получившие сигнал о буйстве двух фурий.

Сидя в машине полиции, Моника видит в зеркале заднего вида, что пострадала в схватке: на лице у нее три длинные кровоточащие царапины. Тем не менее она считает себя победительницей.

Мне недостает ноги, ей теперь – глаза.

Монику привозят в ближайший участок и запирают в вытрезвителе. На счастье, Гэри Салливан быстро ее обнаруживает, забирает из полиции и доставляет в посольство, где ей обрабатывают раны на лице. Он не медлит доложить о результатах операции:

– По первым оценкам, погибших более двух тысяч, из них пятьсот – иранцы. Иран возлагает ответственность за катастрофу на Саудовскую Аравию, отношения между Эр-Риядом и Тегераном висят на волоске.

– А Фахризаде?

– Жив, отделался ранениями.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: давка на Ходынке

18 мая 1896 г. царь Николай II пожелал отметить свою коронацию народными увеселениями, включая раздачу подарков, на так называемом Ходынском поле под Москвой.

В честь великого события каждому пришедшему полагался набор гостинцев: колбаса, орехи, изюм, инжир и, главное, эмалированная кружка с инициалами Николая II и его супруги Александры.

Весть о раздаче гостинцев разлетелась по городу, и за небывалым бесплатным угощением, пусть совсем недорогим, явилось очень много народу.

К полуночи на Ходынском поле скопилось 200 тысяч человек. К 4 часам утро это число удвоилось. Люди ночевали прямо там, чтобы не пропустить раздачу.

Начало было назначено на 10 часов утра, но нетерпеливая толпа не могла ждать. Солдаты, которым было приказано раздавать подарки, не выдержав града требований, решили успокоить толпу и стали кидать в нее металлические кружки, которые градом падали на все более взволнованных людей. Толпа шарахнулась, началась давка. Люди падали в овраг по краю поля, их давили другие, оказывавшиеся сверху.

Полиция и армия подоспели слишком поздно, им осталось только доставать из оврага трупы. Официальный итог: 1389 убитых, 10–20 тысяч раненых.

Узнав о случившемся, Николай II остался невозмутим и повелел продолжать праздник, как запланировано. Затем состоялся бал в его честь во французском посольстве.

Эта трагедия ужаснула население. Она подробно описана в рассказе писателя Льва Толстого «Ходынка» и считается одной из причин грянувшей в 1917 году революции, после которой царь Николай II был убит.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

6

31 декабря 2015 г.

Моника проводит в своем шотландском замке ежегодную генеральную уборку и при этом напевает по-французски песенку Жоржа Брассенса «Множественное число», смысл которой хорошо ей понятен благодаря ее способности к языкам:

Множественное число человеку ни к чему,

Четверо – уже банда мерзавцев.

Банда не для меня – вот мое правило,

Среди волчьего воя не слыхать моего.

Последнюю строчку она повторяет несколько раз.

Когда в замке прибрано, она смотрит на часы в гостиной и видит, что момент настал.

Она садится в кресло перед телевизором и укрывается пледом. Кот Масуд запрыгивает ей на колени. Она берет пульт и ищет новостной канал. Как всегда 31 декабря, она смотрит ретроспективу событий года.

Она тянется за блокнотом и записывает за ведущим главные темы по месяцам:

– Январь: аргентинский прокурор Альберто Нисман убит выстрелом в голову у себя дома накануне предъявления президенту Кристине Киршнер обвинения в нападении на израильское посольство в Буэнос-Айресе в 1994 году. В нападении погибло 29 человек. Смерть Нисмана официально объявлена самоубийством.

– Март: решение короля Саудовской Аравии ударить в Йемене по повстанцам-хуситам – шиитам, открыто поддерживаемым Ираном.

Сентябрь: зонд-робот «Кьюриосити» обнаруживает на Марсе следы воды. На месте бывшего океана якобы найден влажный песок.

Ноябрь: теракт в Париже. Семеро террористов, называющих себя членами группировки «Исламское государство»[30], стреляют по толпе зрителей рок-концерта и продолжают стрельбу в нескольких районах Парижа. 131 убитый, 413 раненых.

Моника выключает телевизор, подходит к окну и смотрит на вересковую пустошь. У нее появляется желание прогуляться. Проходя мимо зеркала в коридоре, ведущем к двери, она видит свое отражение, задумывается, трогает шрамы на щеке, прикасается к своему титановому протезу.

Хватит с меня этой одержимости тобой, Николь. Я кладу этому конец. Не стану больше тебя искать, пытаться тебе вредить, даже мешать твоим действиям. В конце концов, мы с тобой, наверное, похожи.

У тебя своя судьба, а я буду жить своей.

7

После трагедии в Мекке Николь О’Коннор, не доверяя саудовской медицине, нашпигованной, по ее мнению, ЦРУшниками, возвращается на лечение в Москву. Но и всем тамошним специалистам при всем старании не удается спасти ей глаз. Вариантов два: стеклянный глаз или повязка. Она выбирает второе, не желая никого обманывать. Так она присоединяется к семейству воинов, не стеснявшихся повязки на глазу: тут и пират Черная Борода, и канадский снайпер Лео Мажор, и израильский генерал Моше Даян.

Какое это счастье – иметь оба глаза – замечаешь только тогда, когда одного лишаешься, – философски рассуждает она.

Поправившись, она решила пустить по следу Моники Макинтайр свору своих лучших ищеек. Но те, поработав, развели руками: отыскать ее никак не удавалось.

Николь сказала себе, что там, где не срабатывает индивидуальный метод, успеха добьется коллектив. Поэтому она обратилась к компьютерщикам СВР, российской Службы внешней разведки, конкретно – к Центру 21, запускавшему сетевые вирусы, текстовую и визуальную дезинформацию, внедрявшуюся в информационные системы.

При помощи вируса «Уроборос» – в древнегреческой мифологии так звали змея, кусавшего себя за хвост, – она, разыскивая своего заклятого врага, сумела проникнуть во все западные информационные службы.

Выяснилось, что официально Моника Макинтайр подала в отставку и не поддерживает контакта с какими-либо службами США и всего Запада.

– Продолжайте копать, я хочу знать, где она прячется.

Но шли дни и недели, а Моника Макинтайр как сквозь землю провалилась. Даже самые современные системы поиска по голосам и по лицам оказались бессильны ее обнаружить. Ни одна камера наблюдения, ни один фильтр телефонной связи не фиксировал ее присутствия.

Единственное объяснение – что она живет одна, забилась в пещеру и носа наружу не показывает.

Николь знает, что ее саму, при ее бурной общительности, гораздо проще выследить.

Она может знать, где я, – в отличие от меня.

Компьютерщик из СВР посоветовал ей обратиться в группу Anonymous под тем предлогом, что Моника Макинтайр – преступница, интересующая американские спецслужбы. Он научил Николь, каким способом побудить киберактивистов заняться поисками. Благодаря этому на нее неделями трудились не только русские секретные агенты, но и молодые хакеры всего мира, не требовавшие вознаграждения и воображавшие, что устанавливают справедливость.

Теперь стая молодых мотивированных волков ищет Монику по всей планете. Такова мощь коллективного интеллекта. В конце концов мы прищемим ей хвост.

Однако шли дни, недели, месяцы, а след Моники все не обнаруживался. Махнув на нее рукой, Николь вернулась к своим привычным занятиям: возобновила деятельность в Женеве под прежним прикрытием дипломата ВТО.

Очередной Новый год она встречает в российском консульстве, где опять организовала многолюдное веселье в стиле «техно». Дождавшись, пока гости как следует расслабятся, она делает неожиданный шаг. Наклонившись к микрофону, она говорит:

– Отказ России от коммунистического прошлого – не повод забыть о мечте наших родителей. Коллектив обязательно одержит победу над индивидуумом. Угнетенные массы обязательно восторжествуют над разрозненными угнетателями. За это мы и ведем наш последний, наш решительный бой. Предлагаю спеть «Интернационал». Споем хором, от всей души, вспомним то, что увлекает нас вперед.

Вдохновленные ее словами, все дипломаты посольства и все гости дружно запевают революционный гимн, образуя звучный эгрегор:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов,

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был никем – тот станет всем[31].

Сама Николь поет с искренним чувством и вся вибрирует, как молоденькая, переполненная любовью к народному делу.

Вот смысл моей жизни – думает она. Вот смысл вставать утром и действовать.

В этом же смысл убивать. Решается задача мирового масштаба: те, кто страдает, те, кто не может действовать в одиночку, должны восторжествовать.

Виктор глядит на нее с восхищением.

– Ты такая сильная! – говорит он. – Иногда я не понимаю, откуда ты черпаешь энергию.

– Из уверенности в своей правоте. Этот гимн напоминает усомнившимся, что мы – сила добра, а наши противники – сила зла.

Виктору смешны эти ребяческие заклинания. Он обнимает ее и шепчет ей на ухо:

– А вдруг «зло» – это мы?

Не отвечая на его вопрос, она смотрит на часы, запускает программу русского «техно» и спускается со сцены. Взяв Виктора за руку, она увлекает его в маленькую гостиную по соседству.

– Чего ты хочешь? – недоумевает он.

– Подвести промежуточный итог, чтобы увидеть нынешнее соотношение «добра» и «зла», – отвечает она и целует его в лоб.

Не отходя от него, она достает смартфон и берет пульт, чтобы найти новостной канал с ретроспективой событий 2015 года. Она заносит в смартфон то, что считает важным с точки зрения собственного представления о мировой шахматной партии:

Февраль: Минские соглашения. Руководители Украины, России, Франции и Германии подписывают соглашения о гарантиях прекращения огня на востоке Украины.

Апрель: французский археолог Соня Арман находит на севере Кении древнейшее каменное орудие, его возраст – 3 миллиона лет.

Май: Волна жары в Индии, достигающей 46 градусов в тени, приводит к гибели примерно 2000 человек в крупных городах и к перебоям с подачей электроэнергии из-за активного пользования кондиционерами.

Июнь: Верховный суд США легализует однополые браки.

Август: «Исламское государство»[32] разрушает археологические памятники в сирийской Пальмире.

2015 год – самый жаркий за всю историю наблюдений.

Декабрь: конференция об изменении климата в Париже. Ожидается, что она завершится неудачей, так как ни одна страна не готова отказаться ради общих интересов от экономического роста. Это было предсказано проектом WebBot, использующим найденные в Интернете ключевые слова для выводов о будущем.

Николь так впечатлена, что перестает писать.

WebBot? Это то, чего я ждала: коллективный разум начинает выражать себя в виртуальном мире.

Это имеет последствия для повседневности.

Понятие глобального коллективного сознания наречено Вернадским, который его изобрел, «ноосферой». Впоследствии его развил философ Тейяр де Шарден.

Мы уже в ноосфере.

Она вспоминает свой опыт транса, пережитый в молодости у австралийских аборигенов, говоривших об окружающем планету облаке, сотканном из всех людских мыслей.

Ныне с этим облаком можно связываться через Сеть, окутавшую всю планету.

Но ход ее мыслей нарушают воспоминания о Монике Макинтайр.

Неужели я так никогда и не забуду про эту американку? У меня такое чувство, что из-за нее я не добивалась успеха, из-за нее подвергалась наибольшей опасности.

Она причинила мне достаточно вреда, а мне еще много чего предстоит совершить.

Что ж, из-за нее я осталась без глаза, но не стану действовать по принципу «око за око, зуб за зуб».

У меня слишком честолюбивые цели, охватывающие весь наш биологический вид, чтобы злобствовать на одного-единственного человека.

Всякий раз, когда я о ней думаю, – это мысли всего об одном человеке.

А когда я думаю о своих целях, то это глобальные помыслы.

Нельзя, чтобы из-за нее я сбивалась с курса.

Пусть проживает свою жизнь, а я буду жить за себя.

Постараюсь забыть о ней, чтобы обрести себя.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: ИНФОРМАЦИОННОЕ КОЛЛЕКТИВНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

Проект WebBot можно сравнить с программой дедукции будущего на основании анализа всего, что говорится в Интернете. Его создатели придумали программу, которая, систематически прочесывая всемирную сеть, составляет представление о коллективном бессознательном и тем самым строит гипотезы вероятного будущего.

Эта программа должна делать прикидки на будущее исходя из анализа действий всех людей, выходящих в Интернет.

Сбывшиеся прогнозы: землетрясение и вызванные им разрушительные волны, ударившие по Индонезии в 2004 г., ураган «Катрина», свирепствовавший в 2005 г. в Луизиане. Еще удивительнее, что в июне 2001 г. WebBot предсказал неназванное событие, которое не более через три месяца изменит жизнь американцев. 11 сентября того года произошло нападение на Всемирный торговый центр.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 8. Две оригинальные старушки

1

Декабрь 2045 г.

После давки в Мекке прошло тридцать лет.

Монике Макинтайр 85 лет. Она теперь старушка. Волосы стали у нее еще более серебряными, чем глаза, лицо покрыто морщинами, на носу толстые очки в черной оправе.

Она ведет спокойную одинокую жизнь в своем полностью отреставрированном шотландском замке.

Сильные ветры, несущие незагрязненный воздух, долгие кристально чистые дожди, выпадающие в краю ее предков, дикая флора и фауна, изоляция в своей берлоге – все это обеспечило ей столь желанное благородное одиночество.

Она больше не похожа на актрису Дженнифер Коннелли, теперь у нее больше сходства с бывшей королевой Англии Елизаветой II. Но хотя годы сказались на ее внешности, организм ее в полной сохранности. Она по-прежнему хорошо одевается, тщательно причесывается, пользуется косметикой, как перед походом в шикарный ресторан.

Несмотря на протез левой ноги, она не прекращает заниматься спортом, соблюдает режим сна и здорового питания, суставы у нее гибкие, как у молодой. Когда она ни о чем не думает, на ее губах блуждает улыбка.

Она часто совершает долгие пешие прогулки по шотландским вересковым пустошам или надолго уезжает в горы на своей старой кобыле Шанти.

В холодную погоду, бывающую в этих краях нередко, она предпочитает спокойно посиживать у камина.

Внутри старый замок стал после реставрации похож на декорации из шпионского фильма. Стены увешаны военными фотографиями, портретами глав государств и макетами ракет, здесь же старинные картины и большие гобелены со сценами средневековых побоищ. По углам прячутся манекены в ржавеющих доспехах, вооруженные алебардами, они усугубляют впечатление, это здесь готовятся снимать кино.

Повсюду разгуливают мяукающие пушистые создания, кошки. После смерти своего первого кота, Масуда, Моника заделалась заядлой кошатницей. Сейчас стая ее четвероногих соседок достигла 21 особи.

Она часто задавалась вопросом, чем ее так привлекают эти животные, и наконец нашла ответ: даже живя стаей, кошки сохраняют независимость, индивидуальность, остаются эгоистками, заняты только собственным комфортом, своими удовольствиями, личной гигиеной. В результате они красивы, чисты, имеют совершенно счастливый вид. А главное, не встревают в чужие дела. Можно подумать, что они впитали мудрость своих предков, которую так трудно перенять людям, хотя она зафиксирована в некоторых буддистских текстах и исчерпывается тремя словами: «Каждому свое дерьмо».

Монике нравится, когда вокруг нее звучит мяуканье и когда в камине потрескивают дрова.

Она все больше привержена своему одиночеству и лелеет свою удаленность от соплеменников.

Распрощавшись с Пентагоном, она продолжает сочинять романы своего шпионского цикла «Черная королева». Сейчас она пишет уже тридцать третий роман цикла. Читательская аудитория каждого из романов составляет примерно 30 тысяч человек, и все это – ее преданные поклонники.

Их преданность укрепляет ее в мысли, что писательское ремесло – не спринт, а марафон. Важно поймать ритм и не задыхаться. Быть модной совершенно не интересно, куда интереснее сохранять тесную связь со своими читателями, гарантируя им оригинальную и качественную продукцию.

Автором бестселлеров так не станешь, зато обеспечишь себе источник постоянного дохода.

К тому же тратит она мало.

В ее шотландском замке все построено на самообеспечении. В теплое время года она выращивает на небольшом участке зерновые, обрабатывает огород, возделывает садик и ни от кого не зависит по части пропитания.

Она сама выпекает себе хлеб в дровяной печи.

Молоко ей дают четыре коровки, имеется курятник с двадцатью несушками, снабжающими ее яйцами. Мяса она не ест, поэтому когда скотина и птица стареет, она оставляет ее мирно стареть рядом с замком.

Да и ест она совсем мало.

Электричеством ее снабжает мини-гидроэлектростанция – турбина в бурном ручье поблизости. Есть и большой резервный генератор, подзаряжаемый энергией протекающей через ее владения речки. Благодаря всему этому ей тепло зимой и светло круглый год, можно слушать музыку и пользоваться компьютером.

Интернет ей нужен только для отправки файлов со своими текстами и для управления средствами, которые ей переводит Фиона Голдблум.

Когда у нее возникает какая-либо потребность, например становится нужен новый электроприбор, она заказывает его под чужим именем, под которым зарегистрирована на почте в Инверари, куда она наведывается верхом.

Никто из 568 жителей деревушки не знает, что эта старушка в толстых очках, опирающаяся при ходьбе на трость, – на самом деле писательница Кейт Феникс.

Страсть Моники к геополитике никуда не делась, она продолжает следить за судьбой человечества, приверженная стратегическому анализу. Особенно ее занимают конфликты на исторической оси Восток – Запад. Для нее холодная война никогда не прекращалась, просто приобрела другие формы.

В своих романах она объясняет, что большая часть исторических событий, кажущихся непонятными или нелогичными, – это попросту видимые глазу завихрения, создаваемые тайной борьбой, которую исподтишка ведут две ее героини, руководительницы двух соперничающих секретных служб.

Сейчас Моника Макинтайр сидит, как у нее заведено, у камина, в котором пылают дрова, согревая воздух и отбрасывая пляшущие отблески на стены гостиной. Из колонок древней стереосистемы, откопанной в лавке старьевщика, звучит музыка Баха в исполнении канадского пианиста Гленна Гульда. Моника стучит по клавиатуре ноутбука, сочиняя приключения Беатрис Куэйл. На коленях у нее разлеглась одна из ее многочисленных кошек.

Она описывает сцену преследования. Она любит, когда ее персонажи не сидят на месте, а движутся: бегают, прыгают, стреляют. Чем больше она пишет, тем больше видит сходства между своим сочинительством и работой режиссера. Тот тоже решает, где ставить камеры, как чередовать крупные, средние и панорамные планы, чтобы придать действию ритмичность. Оба они приправляют происходящее разными удивительными эпизодами: она тоже считает, что вредно скупиться на экшен.

Моника никогда не забывает формулу, ставшую девизом ее героини: «без вражды нет героев».

Она умеет изнурять читателя быстро меняющимися бодрыми сценами. Ее пальцы все быстрее мечутся по клавиатуре – признак того, что она переживает вместе со своими персонажами головокружительные события. Писать для нее – все равно что заниматься спортом. Однажды она встала на весы после того, как посвятила писательству несколько часов кряду, и обнаружила, что сбросила целый килограмм. По ее мнению, причина в том, что она переживает те же эмоции, что ее герои, попросту с ними живет.

Она чувствует тесную связь с двумя главными героинями, со своими «маленькими злюками», ставшими «жестокими королевами».

Парадоксальным образом ее слияние с Войной Петровой, отрицательной героиней, куда сильнее, чем с положительной Беатрис Куэйл.

Наверное, стремясь к бесстрастному изображению вражды своих героинь, она, в конце концов, одинаково полюбила обеих, совсем как мать – своих дочерей. Но из-за того, что изначально у нее было меньше общего с Войной, ей было приятнее влезать в ее шкуру.

Да, сейчас я чаще принимаю сторону Войны…

Это до того парадоксально, что она громко смеется.

Казалось бы, смех – элемент общения с другими людьми, но она освоила его как индивидуальное упражнение и практикует его, когда вокруг только ее кошки, манекены в латах и воображаемые персонажи.

За погоней следует драка. Фразы становятся короче. Она представляет себе каждое движение героинь, не забывает про освещение каждого пятачка: что-то оказывается на свету, что-то тонет в тени.

Она все больше увлекается. Как обычно, лежащая у нее на коленях кошка улавливает ее состояние и по-своему участвует в творческом процессе – поощрительно урчит.

От этого урчания пальцы Моники на клавиатуре дополнительно ускоряются. Она вся там, со своими персонажами, улавливает все запахи – пороха, пота, горелой древесины, скошенной травы, бензинового выхлопа, духов обеих своих любимиц, чувствует вкус крови во рту, слышит их дыхание, синхронное с ее собственным, биение их сердец – бешеное, как у нее самой.

Пальцы мечутся как угорелые, она сама поражена, откуда берутся все эти невероятные зигзаги сюжета. Единственное ее опасение – выскочить из рамок правдоподобия. Она знает, что, войдя в раж, рискует заступить на территорию фантастики, а это уже не ее жанр.

Правда, реальность и правдоподобие – разные вещи. Но реальность, слишком отрывающуюся от земли, приходится придерживать, минимизировать, даже подслащать.

Разве кто-то мог ожидать нападения на Всемирный торговый центр?

Дописав главу, Моника перечитывает написанное, присваивает главе номер и делает разрыв страницы, чтобы приступить к новой главе.

В этом месте она прерывается, закрывает глаза, гладит кошку. Можно творить дальше. Но ее отвлекает звонок в дверь.

Кошка тут же перестает урчать, замирает, топорщит шерсть, напрягает свои подвижные уши, их кончики указывают на дверь.

Моника смотрит на большие часы на стене напротив. Стрелки показывают 21.21.

Бродяга? Заплутавший турист?

Она медлит, на всякий случай еще раз сохраняет свой текст, потом встает и, опираясь на трость, подходит к двери. Ее сопровождают кошки.

Из-за двери доносится шум дождя.

Она смотрит в глазок, видит чей-то силуэт, недоумевает, кто это может быть. Лица не разглядеть из-за капюшона, поливаемого дождем.

– Кто там? – спрашивает она через дверь.

Ответа нет.

– Кто там? – повторяет она – так же безрезультатно.

Тогда Моника вытягивает из своей трости клинок, осторожно отодвигает два засова и медленно приоткрывает дверь. Свет из холла падает на силуэт незнакомца, но его лицо по-прежнему скрыто капюшоном.

Монике кажется, что к ней явился карикатурный ангел смерти, хотя, скорее, это грубая подделка.

Черное небо пересекает зигзаг молнии, в холл проникают ее стробоскопические отблески. Моника зябко ежится и выдавливает три слова:

– Добрый вечер, Николь.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Исаак Ньютон, прославленный антропофоб

Начало жизни Ньютона, родившегося в 1642 г., было удручающим. Его отец умер за три месяца до его рождения, мать снова вышла замуж, когда ему было 3 года. Отчим и родная мать давали понять, что он им не ко двору. Его отдали на воспитание бабушке, которая дурно с ним обращалась. Он рос тощим и тщедушным, плохо учился, был невнимательным, всегда погруженным в себя, не имел друзей, ни с кем не общался. При этом его сильно интересовала химия. Юношей он чуть не стал по воле матери управляющим семейным поместьем, но проявил так мало способностей к практическому делу, что она позволила ему продолжить учебу. Он поступил в Тринити-колледж в Кембридже, где изучал математику, а также – в индивидуальном порядке – астрономию, астрологию и богословие. В 1665 г. в Лондоне вспыхнула чума, и ему пришлось вернуться в родные места, где он два года проводил эксперименты по физике и по оптике. Он загорелся желанием понять, что такое свет, и высказал идею, что белый цвет – сочетание всех цветов радуги.

Он проводил болезненные опыты на самом себе: пил ртуть, втыкал себе в глаз щепки, чтобы понять, как это влияет на восприятие света.

В 1672 г., всего в 29 лет, он был принят в престижное Королевское общество и сконструировал телескоп с вогнутой линзой, гораздо более мощный, чем применявшиеся до того подзорные трубы.

В 1687 г. он опубликовал свой первый труд «Математические принципы естественной философии», в котором изложил свои концепции законов инерции, действия/противодействия, тяготения. Эти законы объясняли, как планеты, вращаясь вокруг Солнца, не всасываются и не отталкиваются им.

При этом у него не было желания дискутировать с другими учеными, он публиковал свои открытия, не сообщая о них коллегам. Он писал оскорбительные письма Готфриду Лейбницу, Роберту Гуку и другим великим ученым, позволявшим себе высказывать мнение о его трудах.

В 1693 г., после смерти матери и взрывов в его кабинете алхимии, он страдал депрессией.

Под конец жизни Ньютона английская королева Мария II назначила его хранителем Монетного двора – почетная должность, заключавшаяся в изобличении фальшивомонетчиков. Он отнесся к этому назначению очень серьезно и даже маскировался, чтобы захватывать их врасплох. Он участвовал в допросах, сопровождавшихся пытками, и охотно присутствовал при казнях приговоренных.

По свидетельствам знавших его людей, Ньютон всех на свете ненавидел. Он никогда не смеялся, навсегда остался холостым и даже девственником. Он терпел только своих многочисленных кошек – спутниц всей его жизни.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

2

Вот и наступил момент, к которому я так стремилась.

Николь О’Коннор вздыхает с огромным облегчением.

Я так боялась ее не застать. Или, того хуже, что ее уже нет в живых.

Она узнает за толстыми стеклами очков серые глаза Моники, не утратившие красоты.

Не то что ее черные некогда волосы: совсем поседели.

Николь смотрит в упор своим единственным глазом на старуху, перегородившую вход в замок. Она забыла про дождь, про холод, про груз лет. Ей кажется, что она отыскала старую подругу.

– Можно войти? – спрашивает она, указывая на трость-клинок, явную угрозу.

Моника убирает свое оружие в ножны – в опорную трость. Николь принимает этот жест за разрешение и перешагивает порог.

Перед ней гостиная, вся в фотографиях без рамок, в картинах, в доспехах в человеческий рост.

Она аккуратно снимает мокрый плащ, ищет, куда его повесить, и, не найдя, кладет на подлокотник кресла. Потом подходит к камину, чтобы согреться, и трет озябшие ладони.

3

– Я уже потеряла надежду с тобой встретиться, – говорит Моника Макинтайр, подходя к Николь.

– Мне хотелось с тобой встретиться, пока я жива, – отвечает та и добавляет: – У меня рак.

Женщины долго смотрят друг на друга и молчат.

У Николь бледное, морщинистое, изнуренное лицо. Монике трудно не смотреть на ее черную повязку на глазнице.

Мне всегда было любопытно, сохранила ли она глаз. Вот и ответ.

За окном опять сверкает молния, озаряя лицо гостьи. Моника ставит в угол свою трость и дает Николь полотенце, вытереться.

– В одном время сделало нас похожими: теперь у нас одинаковый цвет волос.

Николь опускается в кресло у камина, ставит себе на колени сумку, достает оттуда портсигар, вынимает сигару, нюхает ее, любовно гладит и обрезает кончик. Взяв из камина тлеющую щепку, она прикуривает от нее. Первая затяжка приносит ей расслабление.

– Как видишь, Моника, не ты меня одолела, это сделал… проклятый недуг. Ирония судьбы: мой знак зодиака – Рак, да еще восходящий. Предначертание? А еще это самый семейственный знак. Я была запрограммирована на то, чтобы жить в окружении людей. Жаль, что я так и не родила детей. Пришлось довольствоваться друзьями, любовниками, коллегами… и одной конкуренткой.

– У тебя правда рак? – спрашивает Моника.

– Недавно я выучила два других выразительных слова. Первое – tumor[33], по-французски это значит «ты умираешь». Второе – морфин, по-французски это значит «легкая смерть» (фр. mort fine. – Прим. пер.)[34].

Николь смеется над своей шуткой, Моника молчит.

– Захотелось повидаться, прежде чем я испущу дух. Пришлось попотеть, чтобы тебя разыскать. Ох, и пришлось!

– Как тебе это удалось?

– Удивляешься? С огромным трудом. Не обошлось без подключения… уймы посредников. Знала бы ты, сколько человек во всем мире имели задание тебя выследить! Они долго возились, но в какой-то момент ты сама допустила мелкую оплошность, оставила крохотный, но все же след. Много людей выбивалось из сил, прежде чем догадались, что Кейт Феникс, автор серии романов «Черная королева», – это ты.

Николь выпускает облачко дыма, Моника продолжает всматриваться в ее лицо.

– Я все их читала. Это мое любимое чтение. Браво! Мое восхищение тем сильнее, что я тоже бралась за перо, чтобы не забывать свои приключения. Но у меня не пошло. Писать – занятие для одиночки. Нет другого такого же изолирующего от мира и от других людей занятия, как корпеть над текстом, возникающим из ничего. По-моему, ремесло романиста ближе всего к монашеству, причем не ко всякому, а к обету молчания и созерцанию монахов-картезианцев.

Ее посещает еще одна мысль.

– А еще это смахивает на мастурбацию. Когда пишешь, используя свое воображение, то не похоже ли это на самоудовлетворение? В таком случае читатели – что-то вроде вуайеристов, – заключает Николь, довольная своей метафорой.

– Ну ты не из тех, кому достаточно самой себя, тебе подавай других, – иронизирует Моника.

– Я никогда не мастурбировала, потому что для занятий сексом всегда подворачивались мужчины, то по одному, а то по двое-трое. Когда набиралось больше, я бросала считать. Это как если бы со мной было животное с множеством лап, ртов и выпуклостей. Вот она, сила коллектива!

– Ты участвовала в групповухах?

– Странное словечко. Лично я называю это «эгрегором тел», – уточняет австралийка.

– Вечный вопрос: что лучше, одиночество или неудачная компания?

– А если удачная? – Николь выпускает длинную струю сигарного дыма. – Изображая в своих романах эту свою Войну Петрову, ты имела в виду меня? Пожалуй, я затребую с тебя половину авторских гонораров…

– Ты еще не рассказала, как сюда добралась.

– Раскрыв твою личность, я усадила за твое досье бригаду хакеров. В конце концов, они нашли в Сети твой компьютер, наверное, вот этот. Знаешь, у каждого компьютера своя RFID-метка, позволяющая произвести его геолокацию – наверное, на случай кражи. Мне она очень пригодилась.

Моника машинально выключает и закрывает свой ноутбук. Николь продолжает:

– Признаю, ты превосходно схоронилась и умело замела следы, чтобы сбить со следа ищеек. Но это как в шахматах: наступил момент, когда искусственный интеллект восторжествовал над самыми изощренными биологическими умами. Столько лет анонимности – твое выдающееся достижение, своего рода рекорд подпольного проживания в мире, где все больше слежки и компьютеризации.

– Ты хотела найти меня, чтобы убить?

– А то как же! Сначала. А что было потом, ты и сама знаешь: со временем все проходит, даже самая лютая злоба. Вот и я пришла к мысли, что слишком многим тебе обязана. Не будь тебя, я бы превратилась в обыкновенного человека. Вышла бы замуж, нарожала бы детей, имела бы скучную работу: бухгалтер, адвокат, дизайнер интерьеров…

Николь замечает на полке бутылки, встает, берет два бокала с толстым дном и бутылку виски и, не спрашивая у Моники разрешения, откупоривает ее.

– Мы как два ветерана. Выпьем в память о былых деньках?

Она не ждет ответа и разливает янтарную жидкость.

– Это шотландский виски, – предупреждает Моника. – Знаешь, чем он отличается от ирландского?

– Я и забыла, что ты дока во всем на свете. Напомни, сделай милость.

– Ирландский виски делают из солодового ячменя, он проходит тройную перегонку в медных дистилляционных кубах, отсюда его особенный аромат и мягкость. Шотландский делают из пророщенного ячменя, высушенного на торфяном огне, он двойной перегонки, отсюда привкус торфа с дымком.

– Все равно у них много общего: крепость сорок градусов, выдерживание в бочках, где раньше держали другое спиртное, например шерри или портвейн, длительность созревания – не менее трех лет.

– Дискуссия с эрудированным человеком – изысканное удовольствие! – говорит с улыбкой Моника.

– Раньше у нас почти не было возможности поболтать. Приятно обнаружить сходство интересов. Мы друг дружку не выносим, потому что очень похожи, – признает Николь.

Две старых дамы чокаются и медленно пробуют виски.

– Думаю, что, помимо виски, у нас общая страсть к шахматам и к этимологии, – продолжает Николь. – Ты знала, что слово «шахматы» происходит от персидских слов «шах», это у них значит «царь», и «мат» – «смерть»? Игра в мертвого царя, вот что это такое.

– Меня всегда удивляло, что ферзь, королева – главная фигура этой по преимуществу мужской игры. Король ходит робко, по одной клеточке, как простая пешка, и, в основном, улепетывает.

– Ты права. Ферзь – самая сильная фигура. Шахматы выражают в некоторой степени ту мысль, что женщины сильнее мужчин, ограниченных трусишек.

Они дружно смеются.

– А еще мне всегда было странно, что по-французски слово «шахматы» синонимично слову «поражение». Почему игру не назвали «успех»?

Они пьют и улыбаются друг другу, с каждой секундой все больше расслабляясь.

– Знаешь, теперь можно признаться: это я все так подстроила, чтобы погибла твоя мать. Хотела отплатить тебе за свое поражение, – говорит Николь.

Моника закашливается, но быстро приходит в себя.

– А я переспала с твоим любовником Райаном Мерфи. Он был маленький и рыжий, вообще-то мне такие не по вкусу. Когда мы целовались, у него плохо пахло изо рта, но приходилось терпеть, потому что я знала, что это тебя разозлит.

– Все это было, конечно, подстроено.

– Разумеется. И убила его не ты, патроны в твоем револьвере заменили на холостые.

Николь восхищенно качает головой.

– Раз так, то я должна признать, что тогда купилась. Это был удачный ход черного ферзя. Представляешь, меня мучили угрызения совести! В тот раз у вас все получилось.

– А ты убила мою подругу Софи Веллингтон.

– Заметь, непреднамеренно. Она стреляла в меня, я в нее… После месяцев в заключении я была сама не своя. Ух, как я мучалась в той тюрьме! Что мне было делать, чтобы сбежать, как не палить из револьвера? Ты на моем месте поступила бы так же, ведь правда?

Моника согласно кивает.

– А вот я, убивая твоего отца, полностью контролировала свои нервы. Прими мои соболезнования.

Николь подливает ей шотландского виски и предлагает следующий тост:

– За наших любимых, которые больше не с нами.

Они опять чокаются.

– Дальше был «Эйзель», – вздыхает Николь.

– Столько смертей ради одного человека, которого решено ликвидировать, – разве не перебор?

– Это моя затея – замаскировать простое убийство смертельной давкой.

– Как тебе пришла такая мысль?

– Все войны открывают новые возможности для серийных убийц, действующих совершенно безнаказанно. Это стало для меня откровением. При волнах жары, ураганах, землетрясениях происходят умышленные убийства, остающиеся незамеченными из-за большого количества жертв стихии.

– Извращение, зато очень эффективное, – соглашается Моника.

– Знаю, ты противница коллективных игр.

– Я не так одарена по части пешек. Припоминаешь концерт U2?

– У каждого свой стиль, – отзывается Николь. – Я видела, что, ходя по своему обыкновению ферзем, ты добиваешься большего, чем я. Ты любишь бить издали, в лоб или по диагонали, быстро и сильно. Взять хоть «Стингеры»…

– Да, операция была хоть куда, за нее меня даже наградили медалью, – хвастается Моника.

Они прерывают беседу и молча попивают виски, потом разговор возобновляется.

– Знаешь, за организацию убийства Масуда и нападения на Всемирный торговый центр меня тоже наградили. Короче говоря, наше окружение и наше начальство высоко нас ценили.

– Мы – редкие экземпляры. Скажу честно, мне приятно общаться… с другой умной женщиной. – И Моника подливает виски в оба бокала.

– А Мекка? – спрашивает Николь.

– Мне не захотелось утереться неудачей на концерте U2 на стадионе в Кроук Парк, нужно было хотя бы еще разок удачно сыграть пешками.

– Интуиция сразу мне подсказала, что Мекка – твоих рук дело. Как ты нашла место, где устроить давку?

– Из-за ремонтных работ ослабла ограда на мосту, – объясняет Моника. – Вроде бы мелочь, но мне показалось, что этого хватит, чтобы создалась удачная возможность.

– Все вышло виртуозно. Тебе известно, что ты тогда превзошла рекорд числа жертв при простой давке? Две тысячи двести тридцать шесть душ и вдвое больше раненых!

– Это было мое фиаско. Я не гналась за количеством жертв, а мимо своей мишени промазала – в который раз. Нет, пешки – это определенно не мое.

– И все-таки – две тысячи двести тридцать шесть! Вот это было представление! Лично я ни разу не преодолела тысячный рубеж. И потом, в Мекке все фигуры были в белом, какое тонкое чувство детали! Падение тысяч белых пешек – безупречный символ шахматной партии, в которой я играла белыми, а ты черными.

Они ненадолго умолкают. Моника закатывает штанину и демонстрирует свой титановый протез.

– Стреляя в меня в Панджшере, ты оставила меня без ноги.

– Потому что не хотела просто тебя догнать и убить, – объясняет Николь. – Вышло бы мелко. По мне, партия должна завершаться величественным апофеозом. Тогда для этого не сложилось условий.

Она попыхивает потухшей сигарой, раскуривая ее.

– Извини за причиненный ущерб.

– Извинения излишни, игра есть игра. Кстати, в Мекке я заставила тебя поплатиться глазом.

Николь приподнимает повязку и показывает пустую глазницу.

– Самое неприятное – утрата объемного зрения. Мне трудно взять чашку, ручку. Об этом не думаешь, когда у тебя два глаза, но объемное восприятие – большая ценность, оно позволяет оценивать расстояние. Когда глаз один, мир становится плоским…

К немалому удивлению Моники, гостья уже кажется ей симпатичной.

– Я люто тебя ненавидела, – признается Николь.

– Насколько люто?

– Бывало, проснусь среди ночи и твержу твое имя, словно это имя самого дьявола.

Моника пожимает плечами.

– Та же чепуха со мной. Я, конечно, посылала агентов с заданием тебя убить. Причем с уточнением, что тебя надо не просто прикончить, а заставить помучиться.

– Благодарю за интерес к моей скромной персоне! Признаться, я была так одержима тобой, что тоже поручала коллегам с тобой разобраться. Если бы они достигли успеха, мы бы сегодня не встретились.

– На наше счастье, мы были окружены бестолочами…

Николь видит, что бокал Моники пуст, и наполняет его еще раз.

– Что я за хозяйка! – сетует Моника. – Забыла предложить тебе льда.

– Спасибо, я предпочитаю чистый виски.

К ним подкрадывается кот, раньше проявлявший недоверчивость, долго готовится к прыжку – и оказывается на коленях у гостьи. Еще один кот трется о ее ноги – помечает своим запахом.

– Готово, они тебя признали, страх прошел, – говорит Моника.

– Кошек не обманешь. Их трудно приручить. Поэтому я всегда предпочитала собак. Впрочем, упорствуют в своем мнении одни болваны. Признаться, у тебя прелесть, а не кошки.

– Знаешь, Николь, увидев тебя, я подумала: наконец-то человек мне под стать! Когда ты обыграла меня в шахматы при помощи неудержимого наступления пешек, я была искренне поражена. Вот это виртуозность, вот это интеллект! Я тебя недооценила, как недооценивала тогда большинство своих противников, ты сбросила меня с пьедестала. Оказалось, я не самая сильная. Меня одолела ты, моя сверстница. Тогда я поставила себе цель: преодолеть отставание, нагнать и превзойти тебя. Ты играла пешками, значит, я должна была показать, что всю эту орду может разгромить одна фигура.

– Если начистоту, Моника, то когда ты впервые на меня набросилась и стала душить, я тоже сильно удивилась. А когда ты выиграла у меня, пожертвовав конем, чтобы опрокинуть мой пешечный строй, я поняла, что твое появление в моей жизни – не случайность.

– Я тоже так думаю.

– Другая причина моей ненависти к тебе – это то, что ты была красивее меня. С возрастом ты все больше походила на Дженнифер Коннелли, тебе об этом говорили?

– Признаться, порой я намеренно копировала мимику этой актрисы в некоторых самых знаменитых ее фильмах, например в «Реквиеме по мечте» и в «Ное».

– При следующих наших столкновениях я чувствовала то же самое: ты была «выше» меня. Все в тебе меня восхищало: рост, уверенность, глаза, грудь, бедра, походка, духи…

– Это признание в любви?

Николь вместо ответа загадочно улыбается и долго молчит.

– Сначала мне хотелось тебя изуродовать, – сознается, наконец, она. – В Мекке, когда мы сошлись в рукопашной, я с наслаждением драла тебе ногтями лицо. Как же давно я об этом мечтала! Как я погляжу, шрамы так зарубцевались, что уже почти не видны.

– Спасибо пластическому хирургу. А потом за дело взялись морщины.

– Мы с тобой гораздо больше, чем просто враги, – говорит Монике Николь. – Мы – живые противоположности. Все, что ты олицетворяешь, вызывает у меня отвращение и отторжение: капитализм, мировая власть огромных состояний, продажность, скаредность, возведенный в ранг философии эгоизм. Даже западные псевдогосударства с их правами человека для меня не более чем лицемерные ширмы, скрывающие эксплуатацию рабочих, низведенных до состояния рабов. Хуже всего то, что они не только соглашаются на это: школа учит их любить свой рабский удел. Они как те собаки, которые рычат, когда трогают ошейник, сжимающий горло и ограничивающий свободу. На якобы свободных выборах они голосуют за тех, кто расточает больше всего несбыточных обещаний.

– Согласна, концепция демократии никогда не была мне мила, – отвечает Моника. – Лично я предпочитаю аристократическое устройство, этимологически восходящее к «правлению лучших». По крайней мере, когда в сословном обществе не ладятся дела, всем понятно, кого винить.

– А мне была по душе «диктатура пролетариата», наилучший компромисс между централизованной властью и легитимностью, исходящей от народа, – говорит Николь.

– Допустим, но мне невыносимо было наблюдать, как ты защищаешь террористов ИРА. Дальше больше: ты взялась помогать Усаме бен Ладену, который приказывал побивать камнями неверных жен и обезглавливать гомосексуалистов.

– Для меня он был всего лишь человеком, которым легко вертеть, – уточняет Николь. – Скажи, как ты узнала, что за ним стояла я?

– Масуд предостерегал меня, что бен Ладен ударит по тем, кто ему помогал, – объясняет Моника. – Позже я узнала, что вы встречались – вряд ли для спора о статусе женщин на Ближнем Востоке.

– Как знать…

– Так или иначе я пришла к выводу, что в этом замешана ты, слишком все это сложно для людей в джеллабах, не умеющих даже… играть в шахматы.

Николь усмехается.

– Признаюсь, надо было все им разжевать, прежде чем они добились своего. Они террористы, им бы только убивать, тонкости им чужды. Пришлось растолковывать им каждый этап. Даже те из них, кто щеголял с университетским дипломом, были… мягко говоря, не семи пядей во лбу.

– По крайней мере, они были вполне мотивированы и легко поддавались манипуляциям.

– По Пентагону они, в сущности, промазали: сто двадцать пять погибших – это ни о чем. Не скрою, я планировала гораздо больше. Сильнее всего меня огорчило то, что среди убитых не оказалось тебя. Я очень надеялась, что ты не уйдешь оттуда живой.

Николь все более энергично гладит кота.

– Зачем было убивать Масуда? – интересуется Моника.

– Он давно все понял. К нему могли прислушаться. От умных врагов всегда надо избавляться. Да и бен Ладен его на дух не переносил, так что все сложилось удачно.

– Потом ты помогала разработкам иранской атомной бомбы. Что это, как не помощь авторитарной теократии? И как это сочетается с диктатурой пролетариата?

– Мне было не до мелочей, у меня было более глобальное видение. Они были врагами американцев и их союзников в регионе. Помощь Ирану способствовала равновесию страха.

Все больше кошек нюхают Николь и трутся о ее ноги.

– Две разные философии, два восприятия мира: коллектив и индивидуум. Наши видения дополняют одно другое. Ни ты, ни я не правы и не ошибаемся сразу во всем. Нам пришлось понять это на практике.

– Мы с тобой, как Инь и Ян, – подхватывает Моника.

– Не будь нас с тобой, события в мире развивались бы, наверное, менее… динамично?

Женщины смотрят друг на друга все пристальнее. Бирюзовый глаз играет в гляделки с двумя серебристыми глазами. Николь в очередной раз раскуривает свою сигару и выдыхает дым, распугивая кошек.

– Все равно одна выигрывает, другая проигрывает. Воля к победе – вот что заставляет преодолевать себя. Поэтому я должна тебе сообщить, что посетила тебя, чтобы сделать одно предложение…

Она медленно выпускает длинную струю табачного дыма и надолго замолкает. Слышен стук часов и треск огня в камине.

– Я вся внимание, – отзывается Моника.

– Хочешь сыграть напоследок партию в шахматы?

Моника тяжело вздыхает, внимательно смотрит на гостью, потом встает и идет за коробкой с шахматами.

– Почему бы нет?

– Эта доска маловата. У тебя не найдется побольше, с фигурами потяжелее? Как-никак, нам предстоит последняя партия. Ты не забыла о своем пристрастии к качеству фигур?

Моника поднимается на второй этаж и через минуту возвращается с гораздо более широкой доской и с большой деревянной коробкой. Она аккуратно стирает с нее пыль, откидывает крышку и достает первую резную шахматную фигуру.

– Это мой набор-люкс, я пользуюсь им только по особым случаям. Основание каждой фигуры для устойчивости утяжелено свинцом.

Николь взвешивает на ладони пешку, слона, короля.

– То, что надо. Думаю, это тот самый особый случай. – Не сводя глаз с Моники, она поднимает бокал и предлагает новый тост: – За нас обеих, пока мы друг дружку не прикончили!

– Решила меня напоить, чтобы я плохо играла?

Николь подмигивает ей.

– Это добавит пикантности. Хотя я знаю, что твой шотландский атавизм уравновешивается моим, ирландским. Среди наших предков было столько пьяниц, что мы рождаемся с печенью, готовой к переработке больших доз алкоголя без малейшего вреда для наших умственных способностей.

Старухи чокаются и залпом опрокидывают янтарный виски.

Выражение лица Николь вдруг меняется.

– Хочу предложить специальную ставку, это обострит нашу партию. – Она берет и поглаживает черного ферзя. – Ставку, которая послужит нам обеим настоящей мотивацией для выигрыша.

– Я и так вполне мотивирована, – предупреждает Моника.

Николь продолжает вертеть пальцами черного ферзя.

– Не спорю, но для пущей занимательности недостает исключительной ставки.

– Хочешь сыграть на деньги?

– Нет, лучше!

– Не понимаю…

– На жизнь.

Моника хмурит брови.

– Если я правильно тебя поняла, то ты и так обречена, у тебя же рак.

– Все верно.

– А я нет. Для тебя немедленная смерть стала бы всего лишь небольшим опережением предначертанного. Мы в разном положении по отношению к дальнейшему существованию.

– Ты так думаешь?

– Уверена.

– И все же…

Моника чувствует, что что-то здесь не так.

– Я предвидела твою реакцию, – продолжает Николь, – поэтому придумала план. Когда ты ушла наверх за шахматами…

О нет.

– …я воспользовалась тем, что осталась одна, не считая кошек, и подлила в бутылку яд, изделие химиков из ФСБ.

– Яд? Разве мы обе пили не из одной бутылки?

– Зная тебя, я не оставила тебе ни малейшей возможности разрушить мой план.

– Ты тоже выпила яд?

– Вот именно.

– Ты пила из своего бокала, я видела, ты не притворялась.

– Ты даже не представляешь, какие усилия я готова предпринять ради величия этого мгновения! Я ужасно азартная!

– И ты готова умереть от своего собственного яда?

– Я старательно его выбирала. Все будет совершенно безболезненно. Для меня это будет просто самоубийство во избежание мучений терминальной стадии. Но тебе, конечно, будет труднее.

Как я могла быть настолько наивной, как умудрилась пропустить этот удар? Это же надо было так сглупить!

– То есть я уже проиграла?

– Нет, потому что существует противоядие. – Николь достает ампулу с зеленой флюоресцентной жидкостью. – Вот оно.

Моника пытается выхватить у нее ампулу, но Николь начеку, она встает и держит ампулу в вытянутой руке, вне досягаемости.

– Замри, не то я брошу ее на пол и разобью. Тогда не выжить нам обеим.

Моника быстро соображает, что к чему.

– Ты явилась с целью меня убить, да? Я должна была догадаться, что бы ты ни болтала о взаимодополняемости и различиях в точках зрения. Ты всегда мечтала со мной расправиться.

– Ошибаешься. Если бы я хотела тебя убить, то подлила бы тебе яду и ничего не сказала. Раз я этого не сделала, более того, прихватила с собой противоядие, значит, игра для меня важнее мести. Вот доказательство: если ты выиграешь, то получишь от меня противоядие и продолжишь жить в полном здравии и разменяешь вторую сотню лет. А я… Тебе останется только избавиться от моего трупа. Кажется, на твоем огороде найдется местечко. Уверена, из меня получится первоклассный компост.

У нее всегда останется невероятная способность меня удивлять.

– Ну же, Моника, где твой азарт? Не знаю, какое еще доказательство моей готовности сыграть честно тебе предъявить, – говорит австралийка, играя с ампулой с зеленой флюоресцентной жидкостью.

– Зачем тебе такие ухищрения, Николь?

– Я же говорила, для меня адреналин и загадка, сопровождающие простую шахматную партию, превосходят ненависть к тебе и даже собственную волю к жизни.

Отбежавшие было от Николь кошки возвращаются, как будто чувствуют, что у их хозяйки пропали причины испытывать враждебность к гостье, не собирающейся уходить. За окном опять гремит гром, в этот раз от него дрожат стекла замка. Несколько молний подряд создают в комнате стробоскопический эффект, быстро перекидывающийся с одного предмета обстановки на другой.

Моника силится расшифровать выражение лица Николь, чтобы оценить искренность ее слов. У той удовлетворенно поблескивает ее бирюзовый глаз.

Осторожно взяв в руки часы, Николь поворачивает колесики на задней стенке.

– Играем один час?

Сколько в ней силы! Я вынуждена поверить своему заклятому врагу, это единственная моя надежда выжить в предстоящие шестьдесят минут.

– Пожалуй…

– То, что мы переживем за этот час, станет квинтэссенцией наших жизней, ты согласна? Сначала мы боремся с врагами ради торжества наших планов, потом нашим врагом становится время… В конечном счете нас побеждает то или другое.

– Я…

Что со мной, я уже не могу закончить фразу… Это волнение. Меня уже затапливает страх смерти, мешая связно мыслить.

– Извини, что нарушила спокойное течение твоей жизни. Мне правда очень жаль, Моника.

Я должна вырваться из этой западни.

– Наверное, ломаешь голову, как вырваться из западни? – догадывается Николь.

Своими догадками она действует мне на нервы.

– Что, если я откажусь играть?

– Тогда будет, как на турнире: мне засчитается выигрыш за неявкой соперника, я приму противоядие, а ты умрешь. Но не беспокойся, я гарантирую, что ты не испытаешь боли.

Один из котов начинает мяукать, словно побуждая Монику что-то сделать или что-то понять. Она нервно гладит кота.

– Насколько я понимаю, ты останешься верна традиции и будешь играть черными? – спрашивает ее Николь и, не дожидаясь ответа, поворачивает доску, чтобы играть белыми.

– Готова?

Она запускает правой рукой часы, берет свою центральную пешку и делает первый ход через клетку. Левой рукой она незаметно жмет на кнопочку на своей глазной повязке.

4

Вся партия – череда ужасных неожиданностей. Сплошные сюрпризы, трюки, ловушки. Противницы бьются не на жизнь, а на смерть.

Николь О’Коннор упивается каждым мгновением. Она уверена, что полностью владеет положением.

Больше всего ей нравится то, о чем Моника не догадывается: в этом смертном бою у нее есть сильный скрытый козырь. Это мини-камера в повязке на глазу. Она подключена к смартфону, тот – к спутнику связи, транслирующему их партию целому сообществу юзеров – поклонников шахмат. Она предложила им решать шахматную задачу под названием «одна против всех».

Тысячи шахматистов наблюдают благодаря камере Николь за происходящим на доске и решают голосованием, как лучше ответить на очередной ход черных. Результат голосования приходит на ее часы, она считывает его на циферблате.

Иными словами, с Моникой играет не сама Николь, а 13 тысяч страстных шахматистов, совместно определяющих, каким будет ее следующий ход. Моника полностью сосредоточена на шахматной доске и не обращает внимания на то, что Николь то и дело косится на свои часы.

Вот и поглядим, что лучше для победы: одиночество или… куча народу.

5

Тиканье часов разносится по всему замку.

Тик-так, тик-так.

Моника тяжело вздыхает. Она перестала понимать свою противницу. У нее впечатление, что у той полностью поменялся стиль, она приказывает себе скорее к нему адаптироваться.

Спокойнее. Не может быть, чтобы от этой партии зависела моя жизнь. Я нечетко мыслю, столько виски выпито! И не только мной, но и ею. Сейчас поглядим, кто из нас лучше переносит спиртное.

Тиканье часов кажется ей все более оглушительным.

Тик-так! Тик-так! ТИК!.. ТАК!.. ТИК!.. ТАК!.. ТИК!..……ТААК!..………ТИИИК!

Уставившись на Монику своим единственным глазом, Николь спрашивает:

– Что ты сказала в тот, последний раз? Вспомнила: Vulnerant omnes ultima necat. Все ранят, последняя убивает…

Благодарность

На мысль написать этот роман меня навел рассказ моего друга Жиля Мейлана. У него нет рук и ног, он перемещается в электрическом кресле, управляя им культей левой руки. Он поведал, как однажды испытал приступ дикой паники, когда оказался в толпе, внезапно хлынувшей на станцию «Шатле» после демонстрации у выхода с вокзала скоростных поездов «Фонтен дез Инносан»: «Когда сидишь, то ты ниже всех, люди думают, что там, где ты находишься, осталось пространство, и устремляются к тебе, чтобы пройти». Он представил себе, что будет, если его опрокинут и начнут топтать. Он спасся только благодаря умелому управлению своим креслом и удаче.

Я содрогнулся от его рассказа, почувствовав то, что он тогда пережил. Потом мне пришли на память те моменты, когда я сам оказывался в гуще толпы и боялся любого ее колебания, – так происходило, например, на рок-концертах. Вспомнились поездки в метро в часы пик, когда пассажиры прижимали меня к стеклам вагона. Как можно день за днем выдерживать эту пытку? А ведь давка усиливается при забастовках, когда количество составов метро сокращается до минимума.

Толпа вызывает страх. А коли так, стоит понять причину этого страха.

Во всяком случае, мне захотелось поразмыслить о достоинствах и недостатках скопления в определенном месте людей, одновременно совершающих одинаковые движения.

Я вспомнил лекции по социологии на юридическом факультете в Тулузе. Профессора цитировали книгу Гюстава Лебона «Психология масс». Я стал ее перечитывать и смотреть видеоролики ютюб-блогера Мехди Муссаида, автора книги «Фулоскопия. Что говорит о нас толпа» (Ce que la foule dit de nous, издательство Flammarion). Наконец, я подолгу спорил с Эмилем Серван-Шрейбером, изучающим коллективный разум, автором книги «Суперколлектив: новая сила разума» (Super-Collectif: la nouvelle puissance des intelligences, издательство Fayard).

На сегодня нас 8 миллиардов, и у меня крепнет впечатление, что люди все чаще норовят где-нибудь сгрудиться… к лучшему это или к худшему.

Хочу поблагодарить коллективный эгрегор моего издательства Albin Michel, небольшого сообщества, поддерживающего меня вот уже тридцать лет, и куда больший эгрегор моих читателей, уже с далекого 1991 года сообщающих мне своим интересом к моим книгам непрерывно подпитывающую меня энергию.

В одиночку идешь быстрее, вместе уйдете дальше.

Или наоборот…

Решайте сами, чьи убеждения вам ближе – Николь О’Коннор или Моники Макинтайр…

Музыка, которую слушал автор, работая над этим романом:

Рок-группа AC/DC, Ride On.

Кейт Буш, альбом Running Up that Hill.

Питер Гэбриел, Don't Give Up, в альбоме So.

Густав Холст, «Марс», из симфонии «Планеты».

Шотландская музыка:

Джеймс Хорнер, B.O., в фильме «Храброе сердце».

Фолк-группа Tri Yann, Song for ye, Jacobites.

Певец Fish, альбом Vigil in the Wilderness of Mirrors.

Ирландская музыка:

Фолк-рок-группа The Corrs, альбом Unplugged.

Инструментальная группа Gwendal, альбом Irish Jig.

Группа U2, Bloody Sunday.

Народная колыбельная Connemara.

Примечания

1

Чилийский государственный и политический деятель социалистических взглядов.

2

Разновидность временного лагеря или убежища.

3

Мегаломания – психическое заболевание, характеризующееся нарушением самосознания или поведения личности и проявляющееся в переоценке своей важности, известности, популярности, богатства, власти, политического влияния и. т.д.

4

Все удары часов ранят, последний убивает (надпись на циферблате башенных часов) (лат.).

5

Агнес, графиня Данбар, или Агнес Рэндольф – шотландская аристократка, известная благодаря героической обороне замка своей семьи от английских захватчиков в период второй шотландской войны за независимость.

6

По-английски шахматная ладья – rook. Это же слово означает «обманщик», «плут», «аферист». – Прим. пер.

7

Её Величества тюрьма Мэйз (англ. Her Majesty’s Prison Maze/Maze Prison/The Maze/The H Blocks/Long Kesh) – тюрьма в Северной Ирландии, ныне не используемая, а ранее, в период Конфликта в Северной Ирландии, принимавшая полувоенных заключенных. Происходившие в ней события Ирландской голодовки 1981 года сильно повлияли на историю Ирландии.

8

Бобби Сэндс – ирландский активист, член Временной Ирландской республиканской армии и депутат Парламента Великобритании, зачинщик Ирландской голодовки 1981 года, в ходе неё умерший.

9

Тиффо́зи, тифози (итал. tifosi – увлечение, хобби), в Италии агрессивно настроенные болельщики своей команды в футболе, автогонках, мотогонках. Среди наиболее непримиримых, т. н. ультрас, тиффози футбольных клубов «Аталанта», «Рома», «Лацио», «Катания», «Наполи».

10

Песнь солдата (ирл. Amhrán na bhFiann) – ирландская песня, национальный гимн Республики Ирландия.

11

Ассоциация обороны Ольстера – запрещённая протестантская военизированная группировка Северной Ирландии. Также известна как «Борцы за свободу Ольстера». В ЕС, США и Великобритании считается террористической. В 2010 году заявила о разоружении.

12

Фр. игра.

13

Intelligence означает и «разведка», и «разум, интеллект». (Прим. пер.)

14

Amnesty International (известная также как Amnesty, AI, Международная амнистия, МА, «Эмнести») – международная неправительственная организация, основанная в Великобритании в 1961 году, которая ставит своей целью «предпринимать исследования и действия, направленные на предупреждение и прекращение нарушений прав на физическую и психологическую неприкосновенность, на свободу совести и самовыражения, на свободу от дискриминации в контексте своей работы по продвижению прав человека».

15

Ким Филби – один из руководителей британской разведки, коммунист, агент советской разведки с 1933 года.

16

Афганский полевой командир таджикского происхождения, министр обороны Афганистана (1992–1996).

17

Гульбеддин Хекматияр – афганский военный деятель, премьер-министр Афганистана. Основатель Исламской партии Афганистана. В 2003 году объявлен США террористом, внесён в чёрный список ООН, в 2017 году амнистирован.

18

Запрещенная в РФ террористическая организация.

19

Запрещенная в РФ террористическая организация.

20

Международный террорист, основатель и первый эмир международной исламистской террористической организации «Аль-Каида».

21

Запрещенная в РФ террористическая организация.

22

Запрещенная в РФ террористическая организация.

23

Запрещенная в РФ террористическая организация.

24

Советский государственный деятель. Председатель КГБ СССР.

25

Вторая в истории пандемия чумы, пик которой пришелся на 1346–1353 годы, а повторные вспышки продолжались вплоть до XIX века.

26

Запрещенная в РФ террористическая организация.

27

Запрещенная в РФ террористическая организация.

28

Запрещенная в РФ террористическая организация.

29

Запрещенная в РФ террористическая организация.

30

Запрещенная в РФ террористическая организация.

31

Версия в переводе А. Я. Коца.

32

Запрещенная в РФ террористическая организация.

33

Tumor (англ.) – опухоль; tu meurt (фр.) – ты умираешь. – Прим. пер.

34

Mort fine (фр.) – Прим. пер.

Content

Бернар Вербер
Ход королевой

Часть 1. Две маленькие злюки

Часть 2. Два несносных подростка

Часть 3. Две студентки-бунтарки

Часть 4. Две буйные девушки

Часть 5. Две неустрашимые воительницы

Часть 6. Две бессовестные начальницы

Часть 7. Две отпетые затейницы

Часть 8. Две оригинальные старушки

Благодарность

Примечания